/ Language: Русский / Genre:det_crime,det_action, / Series: Бестселлер от Даниловой

Выхожу Тебя Искать

Анна Данилова

Желание найти и покарать убийцу любимой сестры приводит московского бизнесмена Олега Шонина в город, где совершено преступление. Вести крайне запутанное дело он поручает следователю частного сыскного агентства Юлии Земцовой. Одна за другой отпадают версии, сменяются догадки о непонятных мотивах столь жестокого убийства. И вот, кажется, Юлии удалось напасть на след, но неожиданно она сама попадает в хитро расставленную ловушку преступников…

ru ru Black Jack FB Tools 2004-08-05 OCR Leo’s library 51C23AC7-13D6-4DD2-9130-9E4C7DFA32CB 1.0 Данилова А.В. Выхожу тебя искать: Роман Эксмо М. 2003 5-699-04099-4

Анна ДАНИЛОВА

ВЫХОЖУ ТЕБЯ ИСКАТЬ

Глава 1

– Вы хотите сказать, – обратился старший инспектор уголовного розыска Сазонов к стоявшей рядом с ним на лестничной площадке пожилой женщине, – что ничего не видели и не слышали? И что дверь была открыта?

Но явно испуганная женщина – лицо у нее побелело, а губы тряслись – его словно и не слышала. Она смотрела, как в квартире, возле распахнутой двери, за которой они стояли, прямо в прихожей, на полу, лицом вниз лежит труп мужчины с зияющей рубленой раной на затылке. Прибывший судмедэксперт медленно, словно боясь причинить ему боль, переворачивает с живота на спину тело молодого соседа, Захара Оленина. А вокруг все забрызгано кровью…

– Это его что же, топором по голове? – спросила она наконец, поворачиваясь к Сазонову, белокурому худощавому, неопределенного возраста инспектору, все пытавшемуся прикурить от предательски не срабатывающей зажигалки.

– Неужели вы ничего не слышали? Ни криков, ни стонов, ни звука падающего тела? Ведь вы живете через стенку, а убийство произошло, судя по всему, сегодня днем… Сейчас только пять часов… Может, к нему кто-то приходил? Не слышали, как кто-то звонил ему в дверь?

– Нет, я слышала только, как он сам открывал дверь, у него много замков… Но шагов не было… И я подумала еще тогда, что жара и Захар решил открыть дверь для сквозняка, чтоб не так душно было, оставив ее на цепочке, знаете, как это бывает?..

– Крымов, предупреждаю сразу, если ты пригласил меня сюда с какой-то определенной целью, то можешь сразу же поворачивать обратно… И хотя я сто лет не была в ресторане… – Она говорила сурово, а в голове уже звучал манящий джазовый мотивчик, и она видела подергивающегося пианиста, сидящего за черным роялем у самой сцены.

– Ты хочешь сказать, что в Москве тебя никто ни разу не приглашал в ресторан?.. – Крымов подтолкнул Юлю к столику, как маленькую девочку, которая застыла на пороге кафе-мороженого, ошеломленная увиденным, с робкой надеждой, что хотя бы часть его ей удастся попробовать.

– Не перебивай меня… Думаешь, я ничего не понимаю? – Юля одернула свое черное узкое платье и наконец уселась за столик, поставив локотки на скатерть и уложив, как драгоценность, на скрещенные в капризно-жеманном жесте кисти рук свое свежее и сияющее личико. Выражение ее лица менялось ежесекундно – от дурашливо-насмешливого до откровенно ироничного, даже циничного.

– Я по тебе соскучился, неужто не понятно? – Вальяжный красавец Крымов опустил голову на манер капризного щенка, который ждет, чтобы его почесали за ушком… И она погладила его, ощутив пальцами теплую шелковую волну волос, от которой электрическим зарядом пробежал по ней будоражащий трепет. Но тут же отстранилась от него и сбросила с себя пьянящее оцепенение.

Нельзя расслабляться укротительнице львов ни на минуту – в любой момент у хищника может испортиться настроение, и тогда… Это он только с виду кажется таким безобидным, ласковым и покорно-истосковавшимся, а на самом деле, пока Юля была в отпуске, он наверняка перелапал вот этими руками не одну женщину и не одна женщина чесала его за ушком в предвкушении наслаждения…

– Я тоже по тебе соскучилась, – стараясь не выдавать вдруг нахлынувшее раздражение (за будущие поступки Крымова, которые ей, очевидно, ничего, кроме боли, все равно не принесут). Юля постаралась даже улыбнуться и ласково провела рукой по его загорелой кисти. – В Москве так много народу… Мы с мамой купались в водохранилище, ели клубнику, много спали и болтали ночи напролет, как подружки…

– Рассказывай мне про маму, рассказывай… Не верю ни единому твоему слову. – Крымов, роскошный и холеный, во всем белом, отработанным, преисполненным шарма и уверенности в себе движением подозвал официанта, который, судя по его подобострастному взгляду и улыбочке, знал Женю не первый год, и сказал:

– Белого вина, немного рыбы и остальное на твое усмотрение…

И когда официант удалился, рука Крымова чуть ли не по-хозяйски легла на колено Юли, крепко сжав его.

– Крымов, возьми себя в руки… Я согласилась поужинать с тобой в этом злачном месте лишь для того, чтобы немного прийти в себя и привыкнуть к тому, что я действительно вернулась… Понимаешь, Москва – это государство в государстве. Там иной темп жизни, иные люди, там все по-другому… Москвичи не любят провинциалов…

– …и поэтому ты всю дорогу изображала из себя москвичку? – хохотнул Крымов и посмотрел на нее ярко-синими влюбленными, просто-таки кошачьими глазами.

– Приходилось. Иначе бы затоптали в метро в первый же день… Кстати, угадай, с кем я возвращалась в одном купе? В жизни не угадаешь!

– Ну не с Шубиным же… Ему возвращаться еще рано, я его отправил проверить кое-какую информацию…

– Конечно, нет. Меня угораздило ехать вместе с Олегом Шониным, помнишь такого?

– Шонин? Кто такой, не припоминаю… – Взгляд Жени сразу как-то потускнел, по всему было видно, что он хотел подчеркнуть – эта тема занимает его меньше всего.

– Тот самый Шонин, сестру которого так долго искали в прошлом году…

Женька, не придуривайся, ее вещи нашли на берегу пруда, а тело все никак не могло всплыть, вернее, все думали, что ее надо искать в пруду, ее искали с водолазами, а потом неожиданно нашли обгоревший труп… Вспомнил?

– Юлечка, скажи, ну разве можно за столом с такой хрустящей накрахмаленной скатертью и хрустальными фужерами говорить о сожженных трупах?

– Ее сожгли, предварительно привязав к кресту…

– Или ты замолкаешь, или мы отсюда уходим…

Подошедший официант, прижимая к груди бутылку вина, завернутую в белоснежную салфетку, аккуратно поставил ее на стол, откупорил профессиональным движением, и светлая прозрачная влага полилась в высокие бокалы… Следом за вином появилось блюдо с рыбным ассорти, украшенным желтыми шариками замороженного масла.

– Если я тебе не нравлюсь, нечего было меня приглашать сюда… Ты сам постоянно твердишь мне о профессионализме, о том, что я должна уметь абстрагироваться в любых обстоятельствах и не рыдать над трупами… Вы с Надей заставляли меня обедать в морге и даже получать от этого удовольствие, а теперь ты корчишь из себя «гурманистого» эстета или, наоборот, – эстетствующего гурмана? Прекращай, иначе мы сейчас, чувствую, рассоримся…

– Ладно, не кипятись… Хотя тебе это так идет… Смотри, у тебя даже щечки раскраснелись, а грудь просто-таки выпрыгивает из выреза… Хорошее у тебя платье, оно и есть, и одновременно его словно бы и нет… Тоненькое, прозрачное, в кулачке, наверно, уместится… Все, уговорила, валяй про своего Шонина… Ну ехала ты с ним в одном купе, он небось убивается по своей сестричке?

– Убивается. После смерти родителей Инна жила здесь одна, и Олег до сих пор себе простить не может, что не забрал ее в Москву, хотя звал, настаивал…

Знаешь, – Юля сделала маленький глоток вина и откинулась на спинку стула, – я лишний раз убедилась в том, что свою жизнь надо строить независимо от мужчин…

Инна была влюблена, поэтому и отказалась поехать вместе с братом… И погибла.

Сейчас была бы жива и процветала… Олег занимается диетическим питанием, у него это поставлено на широкую ногу, куча магазинов в Москве, он купил дом в Испании, где проводит шесть месяцев в году… семья…

– Если он так богат, то почему же не обратился тогда в наше агентство, а предпочел ограничиться милицией? Он что, маленький мальчик?

– Да он ничего и не знал о нашем агентстве, и вообще, представь, в каком состоянии он находился, когда нашли эти окровавленные вещи на берегу…

Когда он их увидел, как он мне вчера рассказывал, сразу же понял, что ее нет в живых… И еще… он ужасно жалеет, что так и не смог поговорить с Захаром…

– А это еще кто такой? – Крымов воздавал должное рыбе, с наслаждением запивая ее холодным вином. Казалось, он поддерживает разговор лишь ради приличия.

– Захар Оленин – тот самый парень, с которым она встречалась и у которого на момент убийства было железное алиби… Крымов, сколько можно есть?

Может, ты на самом деле кот, а не мужчина? Смотри, вон видишь, что у тебя сзади?

Крымов резко повернулся, глядя на то место позади стула, на которое показывала ему Юля, но, ничего не увидев там, вопросительно посмотрел на нее.

– Я что, испачкал костюм? – засомневался он.

– Да нет, просто у тебя вырос длинный кошачий черный хвост, которого ты почему-то не замечаешь… И повадки у тебя соответствующие… Может, ты еще и территорию метишь?

– А как же… – Женя с удовольствием похлопал себя обеими руками по животу, благо что он был стройный мужчина и все нападки Юли были просто дежурной шуткой, не имевшей под собой оснований для насмешек по поводу его склонности к чревоугодию. Он широко улыбнулся, показывая превосходные зубы. – Мечу, еще как мечу… Весь город – мой!

– Ты меня не слушаешь?

Но она знала, что он слышал и помнил все, просто дразнил ее, что всегда входило в правила их полулюбовной, полудружеской игры. Он держал в своей памяти все имена и даты, все события и факты, какие только улавливало его ухо или глаз. И по тому, как он вдруг совершенно серьезно посмотрел на нее, Юля Земцова поняла, что она сейчас услышит что-то очень важное.

– Захар Оленин? Как же, вспомнил… Его убили вчера. Зарубили топором в собственной квартире.

Юля ахнула.

– Ты бы еще в обморок хлопнулась. Ты профессионал или кто? Кисейная барышня?

– Убили?.. Да за что? Что он такое особенное из себя представлял, чтобы его убивали? Насколько я поняла, он был совершеннейшим инфантом…

– Кем-кем? – поморщился Крымов, нанизывая на вилку тонкий оранжево-розовый ломтик лосося.

– «Инфант» означает в моем лексиконе инфантильный и никчемный мужчина, усвоил?

– То, что он безработный, еще не дает тебе права так отзываться о нем.

Обыкновенный – вот это более точная характеристика. Я понимаю еще, если бы его ограбили, а так – все вроде бы на месте, даже деньги и ценные вещи лежат на своих местах… Таких, как он, у нас в городе тысячи. Ничем не примечательная личность. Разве что с Дерьмовым характером, ты уж извини меня…

– Шонин тоже приблизительно так же выразился. Ведь Оленин прятался от него, боялся встречаться с ним с глазу на глаз, хотя чего ему было бояться-то, его же на тот момент, когда произошло убийство, в городе не было…

– А может, он специально уехал? Может, знал, что его девушке что-то грозит?

– Ну, теперь-то мы уже этого никогда не узнаем… Убили… Как ты думаешь, стоит рассказать об этом Шонину?

– И как это мы можем ему об этом рассказать? – с издевкой, явно ревнуя Юлю к этому богатому москвичу, к Олегу Шонину, спросил Крымов. К теме денег Женя всегда относился почтительно, стараясь уважать чужое богатство. Но тут было другое. Тут ему претила мысль, что кто-то, куда богаче его, может иметь больше шансов завоевать расположение такой женщины, как Юля.

– Мы обменялись телефонами. Я подумала, что всякое может случиться… А вдруг он окажется нашим потенциальным клиентом?

– Ты знаешь, зачем он приехал в наш город?

– Конечно. Организовать поминки по сестре. Он сказал, что это для него святое.

– Ну да Бог с ним, с Шониным… Давай-ка лучше поедим…

Пока они говорили, на их столе появилось несколько блюд, при виде которых Юля поняла, что пришла сюда не напрасно.

– Это кусочки свинины в лимонном желе, а это пирог с клубникой и взбитыми сливками, – гордо произнес Крымов. – Ты чувствуешь, как я тебя охмуряю? Ведь мы прямо отсюда поедем к тебе? Или ко мне?

Юля сдвинула коленки, зажав трепыхавшуюся шалую руку Крымова, и расхохоталась.

– Послушай, я тебе, честное слово, благодарна за этот вечер хотя бы потому, что успела за эти десять-пятнадцать минут почувствовать тебя… Ты рядом, а это означает, что я – дома… Послушай, ты не знаешь, чья это мелодия?

Она просто разлагает на атомы мое тело… Кажется, это Петерсон?

Юля повернула голову – и залюбовалась профилем тапера, сидевшего перед оркестром. Это был тонкий и высокий юноша в черном фраке и белоснежной рубашке; на аристократическом носу с небольшой горбинкой поблескивали изящные очки в золотой оправе, длинные белые пальцы летали над клавишами, извлекая из рояля какие-то удивительные цветные, прозрачные, хрустальные звуки, слушая которые хотелось взобраться на стол и, попирая все эти соусники, блюда и рюмки, взмахнуть руками и подняться, взлететь к сияющей под самым потолком этого дорогого, сверкающего праздничными огнями ресторана люстре… Хотелось безумия, очень хотелось…

– Вот если бы у этого Оленина были состоятельные родственники, то мы бы, так уж и быть, помогли им найти убийцу этого парня… – лениво, чуть ли не по-кошачьи потягиваясь, проговорил Крымов, уставившись на утопающую в пене взбитых сливок горсть клубники на ломте пирога. – Боюсь, моя дорогая, что мы скоро станем банкротами и мне нечем будет платить вам с Надей и Шубиным жалованье. Тебе придется вернуться в адвокатуру, Надя, быть может, решится наконец завести ребенка, а Шубин вернется к Сазонову в уголовный розыск…

Он блефовал, как всегда. Юля знала, что он склонен к преувеличениям и эпатажу, но всегда подыгрывала ему, делая вид, что обеспокоена делами их сыскного агентства не меньше, чем он, их шеф. Их контора существовала уже чуть больше года и за это время успела неплохо зарекомендовать себя. Одно дело Сырцова, бывшего прокурора области, чего стоило… Хотя были и другие дела, пусть не такие громкие в городском масштабе, зато сложные и опасные, подчас камерного плана, когда необходимо было, к примеру, раздобыть важную информацию из интимной жизни, проверить платежеспособность частного лица или организации, разыскать пропавшего человека или убийцу, причем совершившего преступление довольно давно… Услуги частных детективов стоили очень дорого, поскольку Крымов оплачивал работу чуть ли не сотни агентов и работников того же самого уголовного розыска (в частности, на них работал сам Сазонов, ставший после разоблачения Сырцова старшим инспектором) и Виктора Львовича Корнилова, старшего следователя областной прокуратуры, с чьей помощью в свое время Крымов, его бывший подчиненный, и основал агентство. Более высокое руководство закрывало глаза на подобное негласное сотрудничество, поскольку оно приносило ощутимые плоды: у каждого человека, работающего в системе Крымова, внешне вальяжного и легкомысленного бонвивана, любящего комфорт во всем – начиная с одежды и квартиры и кончая необременительными любовницами, был свой интерес, и еще ни разу не было случая, чтобы кто-то из солидной цепочки штатных и внештатных сотрудников агентства был обижен гонораром или обделен уважением.

Деньги выплачивались за конкретно проведенную работу, и все знали, что за внешней бесшабашностью Крымова скрывается педантичный, считающий каждую копейку человек, поэтому рассчитывать на легкий хлеб никому не приходилось. Агенты тряслись на холоде и ветру, выслеживая объекты, оттаптывали ноги, гоняясь чуть ли не за призраками, опрашивали огромное количество людей, устраивали засады, зарабатывая себе ревматизм и воспаление легких под дождем или в крутую метель, но знали, за что они терпят все это, а потому не жаловались. Если же речь шла о штатных сотрудниках уголовного розыска и прокуратуры, то здесь, помимо денег, был важен сам результат расследования, поскольку благодаря тому, что убийца или виновный в серьезном преступлении человек оказывался пойманным, – на погонах появлялись новые звездочки.

– Ты меня не слушаешь, я смотрю… – Крымов очнулся и тронул Юлю за руку. – Проснись, очнись… Куда это ты все смотришь?

Юля провела ладонью по влажному лбу и улыбнулась:

– Женя, по-моему, я влюбилась во-он в того пианиста… Он просто чудо что за музыкант… Глядя на него, чувствуешь себя ущербной, неполноценной, честное слово… Он с такой легкостью колдует у рояля, словно инструмент – часть его тела… А как он красив!

– Послушай, Земцова, тебе не кажется, что ты ведешь себя по-хамски…

Тебя приглашают в ресторан…

– Крымов, не мешай мне слушать музыку, не то я сейчас же уйду…

Запомни, Женя, самое худшее, что только может случиться в отношениях между мужчиной и женщиной, – это чувство собственничества. Я не твоя собственность, и будешь ко мне приставать, я действительно уйду в адвокатуру, а то и вовсе выйду замуж…

– Ты ненормальная, тебя тянет то на стариков, каким был Ломов… – Юля вздохнула: он был прав, имея в виду министра экономики области Ломова, за которого она чуть было не вышла замуж. – А теперь тебя потянуло на малолеток…

– Если ты считаешь, что пианист – малолетка, то кто же в таком случае я? Мы с ним примерно одного возраста, просто он очень худ, но зато как импозантен!

– А что Шонин? – Крымов решил уйти от греха подальше и переменить тему разговора. Уж лучше говорить о деле, чем об этом пианисте. – Он не хочет, чтобы мы снова взялись за его дело?

– Не знаю… Ведь Инны-то все равно не вернешь… К тому же, согласись, в поезде у него было предостаточно времени, чтобы поговорить со мной на эту тему. Ведь не каждый же день встречаешь частных детективов?

– Но мне что-то не очень верится, что он приехал сюда, в нашу тмутаракань, только лишь для того, чтобы помянуть сестру… Деловые люди так не поступают.

– А мы можем проверить.

Она поймала себя на том, что к ней постепенно возвращается та самая страсть, которой она была охвачена целый год и благодаря которой так неутомимо вела расследования. Страсть профессионала сродни охотничьему азарту, но в чем-то и больше, выше ее. Юля не могла определить ее словами.

После фиаско, какое она потерпела, будучи адвокатом и защищая Зименкова, который, кстати, как оказалось, никого и не убивал, она пришла работать к Крымову и первое время мучилась. Мучилась оттого, что надо было во всем подчиняться Крымову. Но что больше всего ее раздражало, так это постоянные отчеты о проделанной работе и, главное, о количестве потраченного бензина, вернее, денег на бензин. Мало того, что она нещадно эксплуатировала свой старенький «Форд», постоянно ремонтируя его за свой счет и тратясь на покупку запчастей, так еще, видите ли, бензина у нее уходит много… А попробуй преследовать убийцу, который загубил не одну душу, и при этом думать об экономии бензина?

Но теперь многое изменилось в отношении Крымова к Земцовой как к работнику частного сыскного агентства: ей купили новый «Форд» (она сама настояла на своей любимой марке) и больше не ограничивали в средствах. Крымов знал, что делал: именно благодаря Юле Земцовой агентство процветало, поскольку основную работу подчас приходилось вести именно ей. Крымов подкидывал ей идеи и новые дела, Шубин работал над сбором информации, а Надя поставляла ей все данные из НИЛСЭ, то есть вся судебная экспертиза лежала на ее хрупких плечах.

Маленький штат, по горло заваленный работой, трудился до седьмого пота. Только Крымов, похоже, прохлаждался…

* * *

– Так что, ко мне поедем или к тебе? – Крымов, что называется, сдувал пылинки с Юли. Они уже вышли из ресторана и теперь стояли на залитой вечерним янтарным светом улице у одуряюще благоухающего розария, так и не решив пока, куда же им поехать.

– Я бы хотела сегодня побыть одна. – Юля решила на сегодня быть жестокой и хоть немного сбить спесь и самоуверенность с этого типа, которого буквально распирали изнутри самодовольство и уверенность в своей неотразимости.

– Хорошо, я тебя провожу… – Он сделал вид, что не обиделся, взял такси и повез ее домой. – Но поцеловать-то на прощание тебя можно?

– Конечно… – Она, закрыв глаза, поцеловала Крымова в губы и едва сдержалась, чтобы не продлить поцелуй до утра. – Спасибо тебе за вечер, все было чудесно, но сегодня мне надо побыть одной… Я немного устала…

– Нет вопросов… – Голос у него все-таки дрогнул, и она поняла, что он непременно отомстит ей за идиотское положение, в котором неожиданно оказался. – Спокойной ночи…

– Спокойной ночи…

Она вышла из машины, и через секунду такси уже исчезло, словно растворилось в воздухе. И Юлю сразу же охватило чувство, словно она сделала что-то нехорошее, совершила чуть ли не предательство. Возможно, именно в этом и заключался талант Крымова-обольстителя: заставить женщину постоянно чувствовать себя обязанной ему…

Она поднялась к себе на этаж, открыла дверь и оказалась в квартире.

Благодаря кондиционеру у нее было как-то благоуханно и свежо. Автоответчик мигал красным глазком, подзывая ее к телефону.

– Юля, добрый вечер. Это Олег Шонин. Позвоните мне, пожалуйста, – услышала она спокойный, хотя и немного грустный голос.

Она вспомнила его карие глаза, покрытые рыжим пухом, загорелые («в Испании!») руки и плечи – в купе было жарко, и Олег все время сидел в белых шортах, позволяющих соседке по купе рассматривать его длинные стройные ноги, тонкие и мускулистые, опять же переливающиеся золотой шелковой шерсткой.

Почему-то запомнились и его толстые розовые губы, за которыми скрывались хорошие ровные зубы. Этот красивый мужчина, с копной медных вьющихся волос на голове, был создан для размеренной жизни, для красивых женщин и расточительных улыбок… Но Юля встретила его в один из самых печальных моментов его жизни – Олег постоянно говорил о своей сестре – быть может, поэтому у нее и не возникло к нему и толики того чувства, которое зовется женским любопытством. Он сам своим поведением и разговорами сделал все возможное, чтобы она не заинтересовалась им как мужчиной. И хотя она еще в прошлом году решила для себя, что ограничится редкими свиданиями с Крымовым и не станет заводить новых романов, а уж тем более не станет воспринимать каждого встречного мужчину как потенциального мужа, каждую свою встречу с привлекательным мужчиной она все равно оценивала с точки зрения перспективы на брак. И ужасно злилась на себя из-за этого. А свою досаду на одиночество и невозможность, как многие молодые женщины ее возраста, жить в семье вымещала на бедняге Крымове. Просто любовник – что с него возьмешь?..

Она достала из сумочки блокнот, с которым практически никогда не расставалась, и набрала номер телефона, принадлежавшего раньше, еще только год назад, его девятнадцатилетней сестре Инне. Теперь в квартире, полной личных вещей девушки, бродит ее родной брат и тоскует, страдает от чувства вины – брат не сумел уберечь единственное родное ему существо.

Длинные гудки. Трубку никто не брал. «Ушел, должно быть, хлопочет о поминках…»

Юля подошла к окну, распахнула его и вдохнула в себя немного пахнущий пылью, но уже остывший воздух. Ну и что она теперь будет делать одна в пустой квартире? Зачем было устраивать этот спектакль Крымову? Лежали бы сейчас на кровати, нагие и счастливые. Юля тормошила бы его, не давая уснуть и придумывая всякие новые игры, в которых преуспела за последние месяцы…

Или бы отправились на Набережную – понырять с мостков в черную теплую воду…

Она вздохнула и решительно направилась к двери. В конечном счете, еще ничего не потеряно, прошло всего каких-нибудь полчаса, как они расстались.

Крымов сейчас дома и тоже, как и она, мается бездельем и одиночеством. Возможно даже, что у него в холодильнике стоит кальвадос или мартини, который он почему-то упрямо зовет вермутом…

Минута-другая, и Юля поймала возле дома летящее мимо такси. Назвала адрес. Еще несколько минут, и она уже входила в подъезд, здоровалась с консьержкой, которая знала ее в лицо и всегда приветливо улыбалась.

– Лифт не работает, – донеслось вдруг до нее, и она, свернув влево, стала подниматься по ступенькам наверх. Один лестничный пролет, другой…

Сердце готово выпрыгнуть от непонятно откуда взявшейся тревоги… Впереди нее тоже кто-то поднимался, но потом цоканье каблучков стихло, а Юля между тем продолжала подниматься наверх. Первое, что она увидела, это длинные стройные ноги, заканчивающиеся черными газовыми прозрачными оборками вокруг бедер. Затем шла открытая узкая спина, затылок и легкомысленный светлый «конский» хвост, украшенный черной бархатной лентой с блестками. Девушка стояла и припудривала носик, чуть ли не прислонясь к трубе мусоропровода. Однако, увидев приближающуюся к ней Юлю, девица, вильнув бедрами, так с пудреницей в одной руке и сумочкой, напоминающей засахаренный финик, в другой довольно энергично, но и легко поднялась еще на один пролет и замерла как раз перед дверью Крымова.

Юля, увидев, как девица жмет пальчиком на кнопку крымовского звонка, покрылась испариной.

– Женя, это пришла я, твое насекомое… – донеслось до Юли, и она, уже не в силах остановиться, продолжила свое восхождение, чтобы, очевидно, создать видимость того, что ей не на этот этаж, а выше, значительно выше…

Она не знала, сколько времени простояла возле шахты лифта, ожидая неизвестно чего, пока не решилась все-таки спуститься вниз. Она слышала, как Крымов открывал дверь, как что-то воскликнул по поводу прихода «своего насекомого», но вот видел ли он ее, поднимающуюся по лестнице с каменным лицом?..

Она вернулась домой за полночь. Бродила вокруг дома, стараясь научиться управлять своими слезами. Слова «мерзавец», «негодяй» первые минуты просто не сходили у нее с языка, но потом, решив, что она сама во всем виновата и что Крымову не привыкать вызывать к себе женщин одним-единственным звонком, немного успокоилась и вошла в подъезд. В отличие от крымовского дома у них не было консьержки, а потому ей никто не улыбнулся. Лифт тоже в столь позднее время не работал. Она поднялась к себе на этаж и вдруг вскрикнула, увидев мотнувшуюся в сторону лифта тень.

– Извините, я вас испугал?

Это был Олег Шонин. Юля почувствовала, что голос изменил ей. Она по-настоящему испугалась. За своими личными переживаниями она совершенно потеряла бдительность, столь необходимую в ее положении. Ведь у нее в городе сотни врагов, причем прямых, непосредственных, которые могут ей отомстить за брата, отца, сына… Через ее руки прошло не так уж и мало преступников, которые теперь томились в тюрьмах и колониях, недоумевая, как же могло случиться, что по прошествии стольких лет их имена стали достоянием общественности… Полузабытые убийства, которыми занималось в последнее время агентство Крымова, «кололись» как орехи… И немалая заслуга в этом принадлежала Юле.

– Конечно, испугали, – призналась она, доставая дрожащей рукой из сумочки ключи и отпирая квартиру. – И давно вы меня ждете?

– Вы так это говорите, словно и не удивились моему появлению, тому, что я поджидаю вас на лестничной клетке… – Олег был уже не в белых шортах, а в светлых хлопковых брюках и белой рубашке с короткими рукавами. Еще элегантнее и сдержаннее.

– Если бы вы только знали, сколько людей меня здесь частенько поджидает… Когда случается несчастье, то можно пробыть на лестнице хоть сутки, хоть двое, лишь бы появилась надежда… Вы понимаете, о чем я?

– Конечно. Но я пришел к вам без особых надежд. Просто так. Подумал, может, вы помогли бы мне с поминками? У меня же здесь никого нет…

– А почему же с вами не поехала ваша жена?

– Не захотела. Она не такая сентиментальная, как я. Ее интересуют живые люди. Она занята детьми, и ее, похоже, больше ничего на свете не волнует…

– Странно. Проходите… Такая жара на улице, но у меня прохладно…

Что-нибудь выпьете?

– На ночь? Нет, что вы…

– Вы меня не поняли, – Юля достала из холодильника бутылку с холодным лимонным соком и, не дожидаясь ответа, наполнила два высоких бокала. – Просто мне пить хочется, вот я и подумала…

– Юля! – вдруг произнес Олег как-то громко и резко. – Оставьте свой сок… Не будьте хотя бы вы такой же, как моя жена… Неужели вы не можете себе представить, каково мне сейчас… Я целый день маюсь в ее квартире, рассматриваю ее вещи… Да я просто схожу с ума… Вы мне можете не поверить, но Инна была для меня самым дорогим человеком, самым близким… Ведь я практически воспитал ее. Я места себе не нахожу, во мне все кипит… Вы не смотрите, что я внешне такой спокойный, вы меня просто не знаете… Поймите, я должен найти того, кто это сделал… Это мое дело, и теперь, когда у меня есть деньги, я не могу бездействовать. Назовите свою цену – и найдите убийцу моей сестры. Сколько бы это ни стоило.

– Значит, вы не успокоились… – Она все же протянула ему бокал с соком. – Выпейте, сядьте и успокойтесь. Возможно, вы приехали сюда не напрасно…

Он поднял голову, и брови его взлетели вверх.

– Вы все сетовали в поезде на то, что не успели поговорить с ее парнем, Захаром, так? Ведь он же постоянно прятался от вас, скрывался…

– Конечно… Он боится меня, потому что чувствует и свою вину… Пусть только косвенную, но все равно. Если бы его чувства к Инне были чистые, если бы он действительно ее любил, разве стал бы он избегать меня? Пусть даже у него алиби, все равно, это выглядело не по-людски… И что вы хотели сказать? Вы предлагаете все-таки с ним встретиться?

– Боюсь, что это теперь невозможно. Его убили, представьте, вчера.

Кто-то зарубил его топором в собственной квартире, – повторила она слова Крымова. – Вот я и подумала, уж не связаны ли эти два убийства? Знаете, как это бывает: убивают свидетелей… На мой взгляд, это самые чудовищные преступления, когда людей убивают только за то, что они что-то или кого-то увидели… Можно понять убийство из ревности или ненависти, месть…

– Убили? Какой кошмар… Господи… Вы только что разрушили мою последнюю надежду… Ведь я ехал сюда в основном из-за того, чтобы встретиться с этим Захаром и узнать у него о последних днях Инны…

– Долго же вы собирались… Если честно, если бы я не ехала с вами в одном купе, то вполне могла бы предположить, что это убийство вам безразлично.

– Господи! Только не это. Так вы возьметесь за дело сестры?

– И почему вы не обратились к нам сразу?.. – не смогла сдержать своих эмоций Юля. – Столько времени потеряно… А что касается конкретно моего вам ответа, то я не могу решать все сама. Давайте сделаем так: я переговорю завтра утром с Крымовым и позвоню вам. Или же сделаем проще: вы сами подходите завтра с утра в агентство, оно находится на Абрамовской улице, вам всякий покажет… К девяти сможете?

– Конечно. Но я бы хотел знать, сколько я должен принести с собой денег?

Она назвала сумму, вдвое большую, чем они обычно берут за подобные дела, рассудив, что Крымов, увидев Олега, сам удвоит или утроит ее. У Крымова нюх на богатых людей, и уж здесь-то он своего не упустит. Юля вдруг подумала, что ненавидит Крымова – этот тип только и делает, что считает деньги да придирается к ней на работе…

– Хорошо. Меня это вполне устраивает. Но все же мне не хотелось бы иметь дело с вашим Крымовым. Лучше лично с вами. Возьмитесь за это дело частным образом и все денежные дела улаживайте с Крымовым самостоятельно. Это мое условие. Я не знаю Крымова, а потому не доверяю ему. Дело-то сложное…

– Договоримся сразу: никто – ни я, ни Крымов – не может вам дать никаких гарантий…

– Я понимаю. Ну так как, беретесь?

– Берусь.

«Я передам Крымову ваши условия», – хотела добавить она, но передумала.

Сейчас появятся новые дела, и под их прикрытием можно будет собирать информацию на Шонину. От этой мысли ей стало необыкновенно легко, и она даже пожалела, что до утра еще так далеко, ей хотелось бы начать действовать прямо сейчас…

Шонин ушел, пообещав заехать к ней с деньгами в восемь утра.

Юля выпила еще один бокал соку и, полежав немного в прохладной ванне, легла спать.

17 июля Ровно в восемь, когда она собиралась уже выходить из дома, пришел Олег.

– Я подумал, что вам могут понадобиться ключи от ее квартиры. Вот, держите. А я перееду в гостиницу, не могу я больше там оставаться, меня мучают кошмары… Мне постоянно мерещится запах ее духов, слышатся ее шаги и даже голос… Так же можно и с ума сойти…

– А как же поминки?

– Поеду сегодня в кафе договариваться, обзвоню всех знакомых, подружек… А это, – он достал из кармана конверт, – деньги. Здесь ровно десять тысяч. Если понадобится еще – звоните. Может, вам нужна машина, так я договорюсь с одним человеком…

– Нет, машина у меня есть, и я Даже могу вас сейчас подвезти до вашего кафе…

Гараж находился прямо за домом. Олег, увидев новенький белый «Форд», первый раз за все время их знакомства с Юлей улыбнулся.

– Представляю, с каким удовольствием вы летаете на своей белой птице…

Мне и самому сейчас не хватает машины, привык, чего там… Для меня техника – это все…

Он так по-мальчишески это сказал, так мило и по-свойски, что Юле стало даже не по себе. Она не видела в нем коммерсанта, клиента, теперь перед ней был человек, который обратился к ней за помощью. А она возьмет с него деньги…

Нравственно ли это? Но, с другой стороны, без денег она и с места не сдвинется.

И пусть даже Инны Шойиной уже давно нет в живых, она должна приложить все силы к тому, чтобы найти убийцу, найти этого зверя, который сжег ее… Подробности она узнала от патологоанатома Леши Чайкина, с которым в последнее время плодотворно сотрудничала и без которого не обходилось ни одно криминальное дело. Девушку, судя по состоянию ее платья и сорочки, найденных на берегу пруда в районе Затона, сначала избили, а потом привели или отнесли на холм неподалеку от пруда, привязали к самодельному деревянному кресту и, облив бензином, подожгли. Была ли она изнасилована, определить было крайне сложно, поскольку тело сильно обгорело. Однако ряд анализов, которые провел Чайкин, не подтвердили наличие спермы во влагалище потерпевшей… Не исключалось также и то, что она могла быть сожжена заживо, поскольку ее лицо, вернее, та страшная обуглившаяся маска, в которую превратилось ее лицо, сохранила выражение ужаса, а рот был широко открыт, словно девушка кричала перед тем, как ее сердце остановилось…

– Меня преследует запах горелого… – проронил Олег Шонин, когда Юля притормозила возле кафе «Арлекино» и настал момент расставания.

– Звоните мне в любое время дня или ночи и домой, и в агентство.

Оставляйте сообщения на автоответчике, звоните, кстати, и по сотовому, я вам дала все номера телефонов… Но я не могу вам обещать, что мне не будут помогать мои друзья, в том числе и Крымов…

– Хорошо, спасибо… – Он одарил ее печальной улыбкой и не спеша вышел из машины.

Юля же, дождавшись, когда он скроется за стеклянными дверями кафе, поехала к себе на Абрамовскую.

Надя встретила ее немного растерянной улыбкой и сразу же, едва Юля переступила порог приемной, приложила палец к губам.

– Крымов что-то не в духах… Кроме того, у него посетительница… Ищет дочь.

– Фамилия? – Юля, разочарованная столь будничной встречей, села в кресло и внимательно посмотрела на Надю, пытаясь, с одной стороны, определить, в каком эмоциональном состоянии та находится, с другой – действительно ли ей не рады или просто накопилось много работы.

– Что «фамилия»? – не поняла Надя и тотчас закурила. – Ты, наверно, хочешь меня спросить, что со мной и почему я не улыбаюсь, не шучу и не Радуюсь твоему возвращению из… – Не договорив, Щукина разрыдалась, и ее и без того некрасивое конопатое лицо покраснело, а по щекам потекли слезы. – Я и сама не знаю, что со мной… Нервничаю по каждому пустяку, реву, а когда в приемную входит Крымов, дрожу как осиновый лист… Нервы ни к черту, расшатались… Ты извини, Юлечка, что я даже не предложила тебе кофе, у меня в голове каша такая…

– Тебя что, Чайкин бросил? – Юля знала об их романе с Лешей Чайкиным.

– Да нет, у нас все нормально, он успокаивает меня и говорит, что мне просто надо отдохнуть…

– Ну так и отдохни! Какие проблемы-то?

– Меня Крымов не отпускает. Говорит, дел много. Он Игорька совсем загнал, тот из командировок не вылезает: то в Москву, то в Питер… Вот и сейчас его нет. Штат свой Крымов расширять не хочет, чтобы лишние деньги людям не платить, все взваливает на нас, а сам… сам… Убила бы его, честное слово…

– Да, мать, что-то ты совсем расхандрилась. Надо бы тебя в люди вывести, дать тебе почувствовать себя настоящим человеком. Обещаешь мне, что проведешь сегодняшний вечер со мной?

– С тобой? А как же Чайкин?

– Объяснишь ему, что будешь со мной, а если он не поверит…

– Да поверит, поверит, куда он денется… А что ты придумала? – Слезы у Нади высыхали на глазах, а на лице появилось нечто наподобие улыбки.

– Это сюрприз. Мы с тобой сходим в одно чудное место… А теперь высморкайся и скажи мне фамилию посетительницы.

– Орешина Галина Викторовна, директор картонажной фабрики. Ее дочь пропала пару дней назад. В милиции, как это обычно и бывает, сказали, что искать еще рано… Но Орешина говорит, что ее дочь не может не прийти ночевать домой, не так воспитана…

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник мрачный Крымов.

– Пришла? Вот и отлично. Зайди ко мне…

Юля поднялась и вошла в кабинет, где увидела сидящую на самом краешке кресла маленькую женщину в строгом светлом костюме. Услышав шаги, женщина тотчас повернулась, и Юля увидела обращенное к ней заплаканное, опухшее лицо.

– Значит, так, – говорил Крымов с неменяющимся выражением лица, – Таня Орешина, восемнадцать лет, вышла из дома четырнадцатого июля и не вернулась.

Сказала, что поедет по магазинам… Никто из подружек ее не видел. Вот здесь я записал, во что она была одета, приметы, здесь же в папке фотографии и все необходимые данные… Займитесь, Юля. Если у вас есть какие-то вопросы к матери Тани, Галине Викторовне, можете пройти в ваш кабинет и поговорить…

Галина Викторовна после этих слов вскочила с кресла как ужаленная и, понимая, что разговор с Крымовым окончен, пошла, спотыкаясь на непослушных от волнения ногах, за Юлей.

– Девушка, вас, кажется, Юлей зовут? – обратилась Орешина к Юле, когда они оказались в кабинете, на двери которой поблескивала медью табличка «Земцова Ю. А.». – Умоляю вас, помогите мне найти Танечку… Она у нас единственная дочь… Она не могла, понимаете, не могла не позвонить и не сказать, что задержится или что-нибудь в этом духе… Я обежала всех ее подружек – ее никто в этот день не видел. Вы понимаете, она у нас весь год болела, запустила учебу, и поэтому мы решили, что она в этом году поступать не будет…

– Во сколько же лет она пошла в школу?

– С восьми мы ее отдали. Понимаете, у нее больные почки… – голос Орешиной дрожал, а из глаз непрестанно лились слезы, – и еще куча всяких болезней… Хотя внешне она выглядит вполне здоровой. Мы ее постоянно лечим, возим на море… Вот, посмотрите… – Галина Викторовна вытряхнула непослушными руками из синей папки несколько фотографий, с которых на Юлю взглянуло совсем юное создание, черноволосое, худенькое, с одухотворенным милым личиком и беззаботной улыбкой.

– Какая чудесная улыбка… – Юля сразу же сунула одну фотографию себе в стол, чтобы потом отдать на размножение Щукиной.

– Да, у нее хорошая улыбка… Она никогда не чувствует себя больной, все смеется, шутит… Она, конечно, наивная, чего уж там… Но знает, что мужчинам верить нельзя… Это я к тому, что если вдруг… – И она снова заплакала.

– Главное сейчас для меня – список ее подружек и возможность осмотреть ее комнату. И, если вас не затруднит, опишите мне еще раз вы, лично, во что она была одета.

– Хорошо… – Орешина шумно высморкалась и попыталась собраться с мыслями. – На ней четырнадцатого июля были светлые такие… кремового цвета шорты, красная маечка без рукавов и коричневые итальянские сандалии. На шее – цепочка… золотая, с кулоном в форме сердечка и крохотным рубином посередине.

Еще она была в очках, таких дорогих, солнцезащитных… Они очень ей шли… – Женщина вновь закрыла лицо руками, и Юля подумала, что материнское сердце подсказывает ей, что с дочерью случилась беда.

– Скажите, Таня – девочка контактная? Общительная?

– Обыкновенная. В транспорте с посторонними вряд ли заговорит, а вот с подружками может говорить часами…

– Во сколько она вышла из дома?

– Да утром! В десять часов, она хотела пройтись по магазинам и купить себе пляжную шляпу и тапочки…

Юля задавала ей вопросы довольно долго, пока не поняла: все, что только можно было спросить у несчастной матери, уже спросила. Оставалось одно – действовать: опрашивать подружек Тани, обойти все центральные магазины города, в которых Таня предпочитала делать покупки, а вечером зайти к Орешиным домой и осмотреть комнату девочки.

Когда Орешина выходила из кабинета, Юле показалось, что та стала еще меньше ростом, ну просто девочка со спины… Таня же, ее дочь, была довольно высокой, хотя и хрупкой.

Когда Юля вернулась в приемную, Надя выглядела уже более спокойной, она деловито резала ветчину для бутербродов.

– Я вижу, тебе полегчало? А меня вот загрузили работой. Угостишь бутербродиком?

– Если не боишься испортить свою шикарную фигуру – пожалуйста.

– Нет, не боюсь… Тем более что не вижу на горизонте мужчину, ради которого стоило бы лишать себя радостей жизни.

– Ну и правильно. С чего начнешь? – Надя уже имела в виду работу.

– Понимаешь, в чем дело… Я только что, можно сказать, приехала, отсутствовала целый месяц. Для начала, как мне думается, стоит встретиться с Сазоновым, угостить его холодным пивком и расспросить, какова обстановка в городе в целом… Ты меня понимаешь?

– Да ты меня спроси – я тебе много чего расскажу… Я же в отличие от некоторых газеты читаю. Кроме того, у меня любовник – судмедэксперт, который каждый день потрошит молоденьких девушек… Вот уж действительно кто Джек-Потрошитель…

– Ты ему позвони, предупреди о моем возможном приходе, а я сначала навещу все-таки Сазонова. Крымов, кстати, где?

– Не знаю, умчался куда-то на машине.

– А ты не знаешь, он деньги с Орешиной взял?

– Как не взять. Они ему сейчас по горло нужны – сегодня какое число?

– Семнадцатое, а что?

– А то, что пора платить за аренду, свет… короче, платить по счетам… Юля, у меня к тебе будет просьба…

– Слушаю тебя, Надя, – отвечала Юля с набитым ртом и улыбаясь, уже заранее зная, о чем ее попросит Щукина. – Хочешь попросить меня не спаивать твоего Чайкина? Пожалуйста, но тогда подскажи, что ему, кроме водки и «Таллинской» колбасы, принести?

– Да ничего не неси, он тебе и так все расскажет как на духу…

– Считай, что уговорила. Тем более – экономия-то какая…

И только выходя из агентства, она вспомнила, что никому не сказала о новом клиенте, об Олеге Шонине и тех деньгах, которые он ей дал. И, главное, о том условии, которое он ей поставил. «Частное расследование… Не очень-то развернешься; при Крымове и его финансовой политике…»

Глава 2

Сазонов, вытирая большим клетчатым платком свою яйцеобразную голову, покрытую слипшимися от пота светлыми редкими волосенками, встретил Земцову громким похлопыванием ладонями, что означало: входи, я тебе жутко рад.

Настроение Петра Васильевича менялось по сто раз за сутки, а потому у Юли от сердца отлегло, когда она поняла, что застала старшего инспектора уголовного розыска в хорошем расположении духа.

– Я знаю, что вы на работе не пьете, но здесь за углом продают ледяную «Балтику»… – с этими словами Юля достала из пакета две запотевшие коричневые, с позолоченными ярлыками, бутылки с пивом и поставила их прямо перед разморенным от жары Сазоновым.

– Я не пью, это верно, но в такую жару отказаться от холодненького пивка – преступление, честное слово… – И не прошло минуты, как он, достав из ящика стола ключ, открыл обе бутылки и с наслаждением опустошил их. После чего вытер пену с губ, шумно и с удовольствием выдохнул и откинулся на спинку стула.

– Ну ублажила так ублажила… Ты ко мне по делу или просто так, навестить старика?

– Не прибедняйтесь. Тоже мне – в старики записались… Что же касается моего прихода – и по делу, и не по делу. Просто давно дома не была, хотела узнать, что здесь происходит и не знаете ли вы причину плохого настроения Крымова…

Она лукавила, вспоминая Крымова, но надеялась хотя бы через Сазонова узнать имя его новой пассии. Было в этом, конечно, что-то мазохистское, но желание узнать было сильнее рассудка.

– Ой, хитришь ты, Земцова, – раскусил ее Сазонов и загоготал, похлопывая себя по уродливому небольшому, но все же выпирающему животику, – хочешь узнать у меня, с кем все это время, пока тебя не было, кружился твой начальник? Не скажу, хоть веревки из меня вей. Разве что в знак благодарности за пиво…

И Юля подумала вдруг, как же пошло складываются у нее отношения – и с Крымовым, и с Сазоновым, и с Чайкиным, просто хоть волком вой. Какие-то идиотские разговоры на вольные темы, подношения в виде холодного пива или водки с «Таллинской» колбасой, взятки, помимо оговоренных Крымовым гонораров…

Пошло, гадко и пошло… И все откуда-то знают об их отношениях с Крымовым.

Знают и злорадствуют, когда видят, как он разбавляет свою вольную жизнь новыми встречами с женщинами, как он легко меняет их и как спокойно, без угрызений совести смотрит потом ей, Юлии Земцовой, в глаза… И кто в этом виноват?

Только она. Нечего было допускать его до себя. И нечего было оправдывать свое желание провести с ним ночь нервными стрессами и ночными страхами… Она ненавидела себя в эту минуту… И думала только о Крымове, пока голос Сазонова не вернул ее в реальность, и тогда она уже с благодарностью внимала каждому произнесенному им слову…

– Обнаружено за один только месяц три утопленницы… И все три сброшены в разные водоемы уже мертвыми со следами сильных побоев, – говорил Петр Васильевич уже сухим серьезным тоном, озабоченно потирая ладонью подбородок. – И вот какая закономерность: все три чуть ли не «синюшки»… Какие-то беспризорные, одна – мелкая вокзальная шлюшка, другая – уборщица из магазина, а третья – безработная, без определенного места жительства… Первые две хотя бы в коммуналках жили, причем койки снимали у пенсионерок, правда, в разных концах города, а вот третья…

– У них что, и родственников не было?

– Лучше бы уж не было ентих родственничков… Не могли дождаться, пока они явятся в морг для опознания – вот такая родня…

– А как вообще устанавливаются личности таких вот, никому не нужных потерпевших?

– Разными способами. Даются фотографии трупов в газеты, расклеиваются объявления, находятся какие-то документы неподалеку от того места, где обнаружили тело… Знаешь, Земцова, я склонен думать, что это дело рук серийного убийцы… Он явно садист, но не сексуального плана, а другого, еще более изуверского… Девушки – а все три молодые, до двадцати лет, – буквально избиты, особенно разбиты лица…

– Изнасилованы?

– Говорю же: нет! Мои ребята сейчас работают в этом направлении и уже успели кое-что узнать… Так вот, и Лукашина, и Петрова, и Зеленцова, несмотря на свой непутевый образ жизни, еще ни разу не были замечены в драках. Больше того, ни у одной из них в последнее время не было мужчины, я имею в виду ни любовника, ни сожителя, словом, никого…

– Петр Васильевич, но ведь и в прошлом году, примерно в это же время были обнаружены две избитые девушки? Помните, у одной так вообще был выбит глаз? И тоже бездомная и безработная, молодая алкоголичка, лет восемнадцати?

– О чем и речь… Поэтому-то я и говорю тебе о серийном убийце. Видать, у него активность проявляется в жару… Вот только непонятно, почему у него склонность к таким… грязным женщинам, да и вообще, можно ли это назвать склонностью к женщине, если он не насилует их, а просто избивает?..

– А где, в каких водоемах были найдены трупы этих девушек?

– Все за городом, одну нашли в сточной канаве, другую – на Гуселке, а третью – в Затоне…

– В Затоне?

– Ну да…

– Девушки были в одежде?

– В одежде, в обычной…

Хотела она спросить у Сазонова про убитого Захара Оленина, но, посчитав, что и так много чего от него услышала, поспешила распрощаться и уйти.

А через полчаса она уже припарковывала машину к бордюру университетского дворика, в котором располагался морг, где работал Леша Чайкин. На этот раз Юля припасла для него буженину и копченую курицу. И сколько бы раз Надя ни предупреждала ее о том, что Леше неудобно принимать от нее такого рода подношения. Юля твердо знала, что Леше, этому вечному труженику и вечно голодному принципиальному холостяку, никакие супчики и котлетки, приготовленные Надей, не заменят грубой, опять же холостяцкой еды, такой, как «Таллинская», его любимая, колбаска, копченая свинина, свежий батон или кулинарный рубец с черным перцем, которые он уплетет за милую душу прямо у себя в предбаннике в обществе выпотрошенных покойников – и даже не поморщится… Знала она также и то, что так уж повелось, является она к нему не с пустыми руками, и менять эту традицию невозможно, иначе она будет чувствовать себя обязанной Чайкину, а это не входило в ее правила.

– Привет, – сказала она с порога, открывая тяжелую дверь морга и сталкиваясь лицом к лицу с патологоанатомом, от которого почему-то несло какими-то дешевыми женскими духами, сладкими, с пошло-цветочным ароматом. – Это куда ты решил смыться от своих жмуриков?

– Земцова!

Коротко подстриженный, в светлом хлопчатобумажном летнем костюме, высокий, костлявый, носатый и кадыкастый, смешной Чайкин, что называется, решил показать себя белому свету, но, увидев и солнце на дворе, и Юлю на пороге, аж зажмурился, захлебнулся в радостном крике.

– Ну Земцова! Сколько лет, сколько зим! Если бы ты только знала, как я по тебе соскучился! Проходи, я тебя познакомлю со своими новыми, свежими клиентами и клиентками…

– Ты же, кажется, уходишь…

И тут она поймала его взгляд и расхохоталась: он смотрел на прозрачный пластиковый пакет, который она держала в руках и сквозь который просвечивал розоватый свиной бок и куриная золотистая ножка…

– Вот теперь-то я уж никуда не уйду, это точно… Послушай, ты скажи Щукиной, чтобы она мне больше не варила свекольник и вермишелевый суп… Я понимаю, конечно, что она старается изо всех сил, чтобы я не заработал себе язву, но это все равно бесполезно… Я конченый человек, Земцова… Ну проходи, чего стоишь? Я уже твой навеки, разве ты этого еще не прочувствовала?

Юле и самой не очень-то хотелось покидать этот солнечно-зеленый рай, называемый летним Днем, но в бункере, именуемом леденящим и мрачным словом «морг», выложенном изнутри полуоблупившейся плиткой, на холодных, обитых жестью столах лежали те, вернее, останки тех, кто даже теперь мог дать ей важную для нее информацию.

Она легко перешагнула барьер, разделявший жизнь и смерть, и, оказавшись в ставшей за месяц непривычной для нее обстановке, с ужасом вдохнула в себя тяжелый воздух бункера…

– Знаешь, я чувствую себя прямо-таки преступницей, что помешала тебе выйти на свежий воздух… Так куда ты шел?

Но Чайкин с присущим ему проворством уже утопил кипятильник в банку и теперь с рассеянно-озабоченным видом принялся шарить на полке с книгами по судебно-медицинской экспертизе в поисках, как догадалась Юля, пачки чая или банки с кофе. Но все пачки были пустые, банки – тоже.

– Леш, не суетись, давай немного посидим-поговорим… Меня интересуют Лукашина, Зеленцова и Петрова. Они еще у тебя? . – А где ж им быть-то? Что-то их не торопятся забирать, думаю, что я похороню этих красоток за свой счет…

Так ведь и без штанов можно остаться…

«Он родился циником», – подумала Юля, поднимаясь со стула и молча следуя за шагающим в глубь коридора Чайкиным: он вел ее показывать интересующих ее «личностей».

Сначала пахнуло холодом, затем вспыхнул свет, и Юля обнаружила себя в небольшой комнатке-холодильнике. Тусклый желтый полукруг освещал стеллаж с прямоугольными большими ящиками с массивными металлическими ручками, за которые Леша брался привычным движением, чтобы выкатить что-то наподобие лежака с телом.

Юля увидела расположенных на разных уровнях стеллажа мертвых женщин, чьи разбитые лица не могли не вызвать неподдельного ужаса, и она содрогнулась, внезапно ощутив нечто напоминающее боль…

– Все, что можно было, – им отбили… Непонятно, что такого могли натворить эти несчастные, за что их можно было так отделать. Могу сказать определенно, что, когда их бросали в реку там или пруд, они были уже почти трупы… У одной отбиты полностью почки, у всех сломаны ребра, у Лукашиной так вообще свернута челюсть, а у Зеленцовой смотри что сделали с носом… Но больше всего, заметь, досталось внутренним органам, не женщины – а отбивные котлеты…

Про сотрясение мозга я уж вообще молчу, хотя открытых черепно-мозговых травм нет… Какое зверство!

Юля отметила, что Чайкин, обычно относящийся к своим «клиентам» более философски или даже абстрагированно, поскольку пропускать через свой мозг и душу все страдания, выпавшие на долю покойных, означало бы расписаться в своем непрофессионализме и заработать себе хроническое психическое заболевание, – даже циник и балагур Чайкин и то не смог остаться равнодушным к этому ужасающему проявлению садизма.

– Ты сказал, что женщины были почти труп., Это как?

– Каждая из них могла скончаться от полученных травм…

– Ты хочешь сказать, что если бы их все же в таком состоянии доставили в больницу, то их можно было бы спасти?

– Гарантировать я, понятное дело, ничего такого не могу, но и исключать тоже нельзя… В принципе, женщины-то молодые, хотя у всех троих проблемы с печенью…

– То есть с алкоголем?

– Да уж, праведницами их назвать трудно… Но все равно жаль, честное слово…

– Скажи, Леша, они были изнасилованы?

– Нет. Больше того, ни одна из них перед смертью, во всяком случае в течение суток, а то и двух, не имела контакта с мужчиной.

– И последнее: по характеру нанесенных ударов и травм можно сказать, что женщины были избиты одними и теми же приемами?

– О нет, об этом не может быть даже и речи… Их били, судя по всему, как попало и, как бы это поточнее выразиться, непрофессионально. Мне даже в голову пришла мысль, что… Хотя ладно, не буду ничего говорить. Это уже не входит в мою компетенцию…

– А может, все-таки скажешь?

– Просто я подумал, может, это дело рук подростков, мальчиков, которые избрали себе объектами для битья вот этих… падших женщин, чтобы потренироваться… Потому что взрослые мужчины бьют обычно в какие-то определенные, «больные» места, чтобы «отключить» свою жертву… А здесь налицо стихийные удары, куда ни попадя, хотя и довольно сильные… Послушай, Земцова, а может, тебе уже что-нибудь известно обо всем этом, а я здесь перед тобой распинаюсь?…

– Нет, Леша, мне абсолютно ничего не известно. Просто пропала одна девушка, причем хорошая, в отличие от этих «синюшек», вот я и подумала, что неплохо было бы узнать, чем сегодня дышит наш родной город…

– Ну и как, узнала?

– Лучше бы не знать… Да, кстати, ты не занимался еще Захаром Олениным?

– Ты и про него тоже знаешь? Надо же, и когда ты только все успеваешь?

Он у меня в зале сейчас лежит, ждет меня, поджидает… Хочешь взглянуть?

– Надо взглянуть… Тем более что им кое-кто заинтересовался…

Чайкин провел Юлю в прохладный полутемный зал – морг находился в полуподвальном помещении – и включил свет. Там на одном из столов лежало тело молодого мужчины. Юля, остановившись перед ним и стараясь не смотреть на лицо, которое сильно потемнело и деформировалось из-за совершенно чудовищной раны на черепе в области темени, идущей к затылку, оценила стройные ноги и торс, принадлежащие не так давно Захару Оленину. Да и прочие его органы говорили о немалых достоинствах…

– Красавчик, – хмыкнул Чайкин, и Юля невольно улыбнулась тону, каким это было сказано. Он явно недолюбливал красивых мужчин, считая их незаслуженно облагодетельствованными судьбой в этой жизни. Уверенные супермены, совершенно не мучаясь угрызениями совести, пользовались благосклонностью чужих жен и разрушали чужие семьи; одной из таких была в свое время и его семья. Жена Леши Чайкина бросила его, променяв некрасивого и вечно занятого на столь специфичной работе мужа на смазливого и чистенького преподавателя какого-то техникума.

– Да уж действительно, он был красив… И кому понадобилось раскраивать ему топором голову? Кстати, кто-нибудь приходил по его душу? Я имею в виду родственников или знакомых, друзей, наконец?

– Кажется, должна приехать какая-то женщина, она звонила утром, рыдала в трубку… Но что-то вот не едет…

– Можно, я позвоню от тебя?

Юля быстрым шагом вышла из зала, но, перед тем как взять трубку, вдруг спросила у Чайкина:

– У меня к тебе просьба: все, что касается Оленина, делай в двух экземплярах, хорошо? Один человек приехал, все мечтал с ним поговорить… Мало ли… Особенно меня интересует, что Оленин ел перед смертью, состояние его здоровья, не пил ли, то есть не злоупотреблял ли алкоголем…

Затем она набрала номер телефона Сазонова.

– Петр Васильевич, хотите, чтобы я поработала с вами на Оленина? Можете не отвечать… Так вот, у меня к вам просьба: дайте мне, пожалуйста, ключи от его квартиры и разрешение, пусть даже устное, на посещение… Ваши ребята там ведь уже поработали? Глядишь, я остатки подберу… И еще: я звоню от Леши Чайкина, он говорит, что ему звонила какая-то женщина насчет Оленина, плакала в трубку… Вы не знаете, кто это может быть?

– Знаю. Подружка его, Лена. Она заявилась на квартиру вечером, когда тело Оленина уже увезли, а в квартире были мои люди. Так вот эта Лена – кстати, совсем девчонка, – когда она узнала, что Захара убили, устроила настоящую истерику, рыдала, как мне потом рассказывали, навзрыд. Думаю, это она и звонила Чайкину… Но, Юля, зачем тебе Оленин?

Она поняла его вопрос. Он мог бы прозвучать приблизительно так: кто тебя нанял и кто будет оплачивать твою работу? И не ответить на этот вопрос она не имела права, поскольку Сазонов и та оперативная информация, которой он обладал, ей наверняка пригодятся. А за нее нужно будет расплачиваться Крымову, как у них заведено. Поэтому она, продумав хорошенько ответ, сказала с расстановкой, делая ударение на каждом слове:

– Есть человек, который может заинтересояаться этим делом. Я могу, конечно, ждать, пока он все же дозреет до того, чтобы обратиться официально к нам, но время будет упущено, а у меня появились кое-какие мысли…

– Ты хочешь сказать, что в нашем городе есть человек, которого волнует дело Захара Оленина? Это кто же?

– Олег Шонин. Брат Инны Шониной, убитой ровно год тому назад. Он приехал из Москвы, крупный бизнесмен, вы и сами его знаете…

– Приезжай за ключами… – услышала она и, усмехнувшись, положила трубку.

Леша, который наблюдал за ней в течение всего разговора и который был в курсе сложившейся системы отношений между агентством Крымова и государственными органами, подмигнул Юле.

– Ну что, порядок?

– Порядок будет, когда мы его с тобой наведем… Мне пора, а ты работай… Я вечером позвоню…

– Юль, ты это… не говори Наде, что кормишь меня, она обидится…

Юля пожала плечами: она бы нисколько не расстроилась, если бы ее любовника кто-нибудь подкармливал. Да вот только любовника у нее теперь нет.

* * *

В машине, вспоминая почему-то Крымова вместо всех тех кошмарных трупов, которые она только что видела, Юля с грустью призналась себе в том, что она, в сущности, никогда и не любила Крымова. Это он сам внушил ей мысль о том, что она в него влюблена. Что в поисках крепкого мужского плеча, на которое ей так хотелось опереться, она потеряла свою внутреннюю свободу и, главное, ту силу, которая позволяла ей долгие годы перед замужеством жить вполне самодостаточной жизнью, не ощущая своей уязвимости. До Крымова ее жизнь мало чем отличалась от жизни в девичестве, и это при том, что она была замужем за Земцовым. Он не стал для нее тем мужем, той крепостью, за спиной которого она ощутила бы в полной мере свою защищенность и, главное, зависимость, причем зависимость приятную, о которой она так всегда мечтала. Просто в ее жизни появился человек, с которым она вместе завтракала, обедала, ужинала, а потом ложилась в постель…

В кабинете Сазонова она очнулась от своих невеселых мыслей и пришла в себя.

– Олег Шонин… – проговорил, думая о чем-то своем, Петр Васильевич, – ну что ж, Шонин так Шонин…

Почти не глядя, он протянул Юле связку ключей, она поблагодарила его и собралась было уже выйти из кабинета, чтобы не отвлекать его, как вдруг он шумно вздохнул:

– Чую сердцем, не зря он приехал… Знаешь, Земцова, пока тебя не было, а я ждал тебя, не скрою, я постоянно думал о том, зачем к нам в город приехал Шонин… А что, если это он сам и убил любовника своей погибшей сестры?

– Да вы что, Петр Васильевич… Как же он мог убить Оленина, если в момент убийства он находился со мной в одном купе?

Сазонов кашлянул в кулак и как-то по-мальчишески улыбнулся, чем вызвал улыбку и у Юли.

– Это же надо – в одном купе! Зато теперь, когда мне стало об этом известно, я начинаю понимать, откуда у тебя уверенность в том, что он может обратиться к вам за помощью…

– Ни о какой уверенности не может быть и речи, – поспешила заверить его Юля, подстраховываясь на случай, если вдруг Шонин передумает и захочет забрать у нее свои деньги. Ведь документа подтверждающего, что она приняла от него эту сумму, у нее не было, а это снимало с Шонина всякую ответственность. Кроме того, Юля прекрасно знала: когда речь идет о крупных суммах денег, верить никому нельзя. Шонин может переиграть ситуацию еще двадцать раз. Быть может, тоска по сестре, вызванная его пребыванием в ее квартире, толкнула его на этот довольно-таки странный поступок… Ведь все-таки прошел год. Разве можно спустя столько времени найти следы, ведущие к убийце, да еще если учесть при этом, что самый близкий друг Инны Шониной – Захар Оленин убит?

– Вы говорили с ним на эту тему? – Сазонов и не заметил, как начал открыто вести допрос, чем вызвал немалое смущение с отчаянием смотрящей на него Земцовой.

– Петр Васильевич, мы, разумеется, говорили с ним о гибели его сестры, и Шонин высказал желание найти убийцу, но это еще не говорит о том, что он заявится ко мне с минуты на минуту с пачкой денег и наймет меня… Вы понимаете, что я имею в виду?

– Понимаю. Ты хочешь подготовиться к его приходу? – Сазонова так и распирало любопытство. – Хочешь выудить из меня любую информацию, которая может пролить свет на отношения Оленина с Шониной?

– Совершенно верно, – ответила ему Юля, теряя интерес к разговору и ловя себя на мысли, что она вот уже четверть часа как пытается сэкономить деньги Крымова, ведь Шонин заплатил ей, и теперь осталось только провести психологически верную беседу с Крымовым, чтобы объяснить ему, что клиент хочет иметь дело только с ней, с Юлией Земцовой. И как ни ударит это по самолюбию Крымова, он просто вынужден будет согласиться на это, поскольку на его стол ляжет не одна тысяча долларов, реальные деньги, которые можно потрогать, – что может быть важнее для Крымова. Ради денег он позволит ей вести расследование самостоятельно и даже вынужден будет помогать ей, давая советы, людей и дешевые талоны на бензин.

– Ну ладно, не буду тебя больше мучить, ты и сама знаешь, что делаешь… Только вот в следующий раз будь повнимательнее и перед тем, как уйти от меня, попроси печать… Квартира-то опечатана… Вот, держи, – Сазонов достал из ящика стола круглую печать райотдела милиции. – Как будешь уходить из квартиры Оленина, опечатаешь как положено… Все поняла?

– Поняла. Спасибо. – Она действительно забыла о существовании печати, поскольку до этого дня они с Шубиным вскрывали опечатанные квартиры, как профессиональные взломщики, при этом работая так чисто, что после их ухода никому и в голову бы не пришло, что в квартире кто-то побывал. Но так, с круглой печатью в кармане, оно как-то спокойнее.

Оказавшись на улице, она вздохнула с облегчением: ей показалось, что она пробыла в кабинете старшего инспектора уголовного розыска несколько часов.

Над головой светило солнце, воздух дрожал от зноя, было душно, чувствовалось приближение грозы. По пыльному асфальту прохаживались словно уменьшившиеся в размерах от жары сизо-розовые голуби, воробьи жадно пили воду из лужи образовавшейся перед газоном с какими-то пестренькими цветами. Не цветы, а так, чахлые постки, напоминающие вольготно растущий сорняк.

В машине Юля связалась по сотовому телефону с Шониным.

– Олег, это Юля Земцова. У меня ключи от квартиры Оленина.

Через полчаса она забрала его из гостиницы и привезла в Фонарный переулок, где находилась квартира Захара Оленина.

Старый четырехэтажный дом, подъезд, пропахший кошками и вареной капустой, массивная дверь, обитая рыжей клеенкой.

– Почему в таких старых домах пахнет старой жизнью? – Юля аккуратно поддела ногтем полоску бумаги с печатью, открыла ключами дверь, распахнула ее и некоторое время стояла молча, всматриваясь в открывшуюся перед ней перспективу коридора. Темно-коричневое, почти черное пятно с размазанными краями вызвало тошноту.

– Кровь… – услышала она голос Олега, стоящего у нее за спиной. – Хоть бы помыл кто… Мерзость какая…

– Да кто же помоет, если он один жил? Разве что милиция приведет какого-нибудь пятнадцатисуточника и заставит замыть пятно…

– А как же квартира? Кому достанется квартира?

– Практичный вопрос, ничего не скажешь… Вы бы закрыли за собой дверь, чтобы любопытные не заглядывали…

Захлопнулась дверь – и они остались каждый наедине со своими мыслями и ассоциациями. Смерть еще гуляла по квартире, укрывая своим кровавым крылом сумрачные лица людей, пытающихся проникнуть в ее тайну.

Захар Оленин жил не как обыкновенный человек, каким пытался представить его Петр Васильевич Сазонов. То, что он занимал типовую малогабаритную однокомнатную квартиру и брился по утрам (или вечерам) бритвой «Жиллетт», а в кухонном буфете у него стояла банка из-под самого распространенного и, можно сказать, ставшего дежурным кофе «Нескафе», еще ни о чем не говорило. Квартира Оленина была просто набита такими предметами, какие редко где вообще встретишь.

Так, на широкой двухспальной кровати,! занимавшей почти треть комнаты. Юля увидела шесть китайских подушечек в наволочках из гофрированного шелка, в книжном шкафу пылились дорогущие альбомы с репродукциями известных европейских художников, причем датированные последними годами и купленные наверняка в Москве, если вообще не за границей, настолько великолепно они были изданы. В секретере Олег Шонин, который так же, как и Юля, молча обследовал комнату в поисках вещей, которые могли принадлежать Инне, обнаружил шкатулку, полную золотых и серебряных вещей. В основном это были мужские перстни, массивные, с темными полудрагоценными камнями, цепочки, браслеты, часы, брелоки, запонки…

Кроме того, там же хранились деньги, преимущественно в долларах и немецких марках.

– Петр Васильевич, – позвонила Юля Сазонову, чтобы избежать дальнейших проблем и неприятностей, которые могли таиться за этими новенькими купюрами, – здесь много драгоценностей и денег… Вы не изъяли их, я вижу…

– Не переживай, мы сделали опись… Видишь ли, мои люди заняты сейчас поисками родных Оленина… Так что работай спокойно…

Она положила трубку и вернулась к Олегу, который в это время стоял на табурете и высматривал что-то на антресолях.

– Вы знаете. Юля, здесь около тридцати рулонов обоев, причем самого высшего качества, потолочные плиты, новые выключатели, дверные ручки… Это целое состояние… Сколько ручек? Около двенадцати… Я понимаю, что вы этим хотите сказать… Я тоже об этом подумал: все это куплено не для этой квартиры… Но для какой?

– Это надо снова обращаться к Сазонову и просить его узнать, не является… вернее, не являлся ли Оленин собственником какой-нибудь еще квартиры…

– А что, если он положил глаз на квартиру Инны?

– Там что, кто-то был? Вы что-нибудь увидели?

– Да нет, просто так сказал… Знаете, всякое в голову лезет… Но этот жук действительно собрался ремонтировать какую-то квартиру, это ясно как день…

В маленьком чемоданчике, найденном под обувной полкой в прихожей, они нашли пачку поздравительных открыток и записок, написанных Оленину некой Верой.

Из текстов выходило, что эта женщина любила Оленина и каждый раз, поздравляя его то с днем рождения, то с годовщиной их знакомства, то с выздоровлением, непременно что-нибудь дарила.

«Захар, как я рада, что ты наконец-то выздоровел и у тебя закончилась твоя проклятая ангина. Посылаю тебе через соседского мальчика Антона виноград и вот эту милую штуковину… Я сейчас очень занята, у меня через полтора часа самолет, но, как только прилечу в Москву, сразу же позвоню тебе, и ты расскажешь мне, понравились ли тебе мои подарки… Целую нежно, твоя Вера».

– Мне почему-то кажется, что эти письма и записки написаны рукой довольно зрелой женщины… – сказал Олег, перечитывая записку. – Она любила его, причем очень сильно… Вот только кто она, эта Вера, и как ее найти? Она могла бы много чего рассказать о нем…

– Да, мне тоже кажется, что она старше Захара… Но у меня из головы не идет Лена, которая устроила здесь истерику и потом позвонила Чайкину в морг…

Кстати, надо бы ему перезвонить… Может, Лена уже была там?

Она беседовала с Чайкиным всего пару минут. – Нет, за ним никто не приезжал и никто не справлялся по телефону, когда можно забрать тело…

Странно, правда? Где же Вера, которая так любила его, а когда он погиб, даже не появляется?… Обратите внимание, Олег, что вот эти последние записки типа «Я была у тебя в 19 ч. Позвоню в 20.30. Целую. Вера» датированы прошлым месяцем, а это говорит о том, что они встречались практически до последнего времени… Разве что эта Вера снова уехала по своим делам и просто не знает, что случилось с ее любовником…

– А может, он собирался ремонтировать ее квартиру?

– Может, и так… – Юля вошла в ванную комнату и вскоре позвала туда Олега:

– Здесь висит женский купальный халат, ночная сорочка… две расчески на полочке…

Олег вошел в ванную и тоже увидел несколько предметов женского туалета.

– Вот и разберись, кому принадлежат эти вещи: Вере или Лене? Но то, что Захар, встречаясь пусть даже и с обеими женщинами, жил один, очевидно… В квартире беспорядок, вряд ли такое было бы возможно, если бы здесь жила та же Вера… или Дена… Надо срочно их найти. Посмотрим, что даст экспертиза, ведь в квартире был убийца и мог оставить отпечатки пальцев или что-нибудь такое, над чем сейчас бьются люди Сазонова… Надо также найти топор… Кстати, почему они решили, что удар нанесен именно топором? Так, а это что такое? – Она сняла с пластмассового крючка, находящегося на стене ванной комнаты, шелковую грязную веревку с петлей на конце. – Смотрите, какая-то черная шерсть или волосы…

Юля достала из сумочки новый полиэтиленовый пакетик, несколько штук которых всегда носила с собой для подобных случаев, раскрыла его и осторожно, стараясь не смахнуть черные волоски, застрявшие в переплетениях шелковых нитей, опустила туда веревку.

На полочке ванной комнаты лежала пачка презервативов, какие-то мази, лекарства, которыми обычно пользуются мужчины, делящие свою постель со случайными женщинами… Здесь же, в ванной, под стопкой чистых полотенец Юля нашла несколько порнографических журналов… Она хотела по-быстрому запрятать их снова на полку, чтобы не травмировать Олега образом плейбоя, каким был, судя по всему, бывший жених или возлюбленный его сестры, но Олег все равно увидел и впервые за все время их знакомства выругался…

– Не понимаю, что она нашла в нем… – только и мог сказать он, когда они вернулись в комнату и Юля продолжила осматривать бельевой шкаф.

Примерно четверть часа спустя она обнаружила под ворохом белья коробку со слайдами.

– Я не думаю, что вам надо видеть это, – сказала она довольно жестко, устраивая на журнальном столике проекторный аппарат и разворачивая на стене экран, найденный ею на кухне, за дверью. – Задерните шторы и подождите меня на кухне… Мне кажется, я знаю, что это…

Но Олег не ушел. Когда в комнате стало темнее и на экране замелькали увеличенные снимки обнаженных девушек и довольно откровенные сексуальные сцены, участником многих из которых был и сам Захар Оленин, Юля услышала, как хлопнула дверь. Олег все-таки не выдержал. Вышел. Защелкали кадры, Юля попыталась понять, не было ли на снимках Инны, но так ничего и не поняла, поскольку многие девушки были либо в масках, либо на глазах их были черные повязки… И никакого насилия. Все, что происходило на экране, явно делалось с обоюдного согласия.

Вот только женщины, которая могла бы быть старше Оленина, Юля так и не увидела.

В основном демонстрировали свои стройные худенькие тела совсем юные девушки.

Коробку со слайдами Юля положила в свою сумку.

– Вы увидели там Инну? – осмелилась он спросить его уже на кухне, где Олег курил, глядя отсутствующим видом в окно.

– Нет, ее там не было. Но она могла там быть.. И кто знает, сколько у него таких слайдов?

«И таких девушек?»

– Быть может, его убили именно из-за этих снимков? Пришел разъяренный муж одной из этих девиц и по пьяной лавочке зарубил его… Ограбление исключается… Мне вообще трудно понять убийцу, который решился на такое… и при этом не счел нужным прихватить с собой столько дорогих вещей и денег…

– Значит, убийца был принципиальный, а то и вовсе совестливый. Ведь если бы я его убивал, я бы тоже не притронулся к его грязным вещам и деньгам…

А вам не приходило в голову, что эти доллары могли быть заработаны примерно таким же образом, как их зарабатывают… женщины… проститутки?

– Не знаю. Постараюсь найти этих девиц, и думаю, что сделать это будет не так уж трудно…

– Но ведь в городе больше миллиона жителей… Как же вам это удастся?

– Видите ли, женщины, способные сниматься в таком виде, вряд ли ограничивались обществом Захара… Ведь большинство женщин – нормальные, семейные… А может, они проститутки, тогда разыскать их будет еще проще… Вы мне скажите, мы не зря с вами пришли сюда?

Олег посмотрел на нее так, словно не понял вопроса.

– Вы что, хотите спросить меня, не раздумал ли я искать того, кто убил Инну?…

– Вы меня извините, но мне необходимо точно знать, работать мне в этом направлении или нет. Если да, то работа предстоит большая, с огромными затратами, мне придется поднять весь город в поисках этих девиц и всех тех женщин, которые были знакомы с Олениным… Возможно, что Инну убила женщина…

– Женщина?

– Да. Это тоже не исключается. Ревность – один из мощных эмоциональных рычагов… Кроме того, возможно, потребуется эксгумация трупа… Вы готовы к этому? Ведь мне тогда потребуется обращаться в прокуратуру и в другие органы…

И еще: вы можете вновь написать заявление о возбуждении уголовного дела, хотя это уже чистая формальность, поскольку скорее всего вам в этом будет отказано по многим причинам… Я говорю вам об этом, чтобы вы знали…

– Я готов. Мне важно знать, что произошло тогда, год назад… И еще… я очень, очень жалею, что не встретился с вами раньше…

– Вы не должны так говорить и не должны обольщаться на мой счет. Не скрою, мне многое уже удалось за то недолгое время, что я работаю у Крымова, но повторяю: никаких гарантий… Если понадобится, я отчитаюсь перед вами потом за каждый потраченный рубль. Крымов научил нас считать и экономить… В одном можете не сомневаться: если только существует что-то, за что можно уцепиться в вашем деле, я непременно буду идти до конца, сколько бы времени и сил мне для этого ни понадобилось. В конце концов, это моя работа, и она мне нравится. А теперь нам надо уходить отсюда. Вот только позвоню Сазонову и доложу, что мы уходим… Да, еще квартиру опечатать надо…

* * *

Перед тем как поехать на квартиру Орешиных, Юля заехала в летнее кафе на бульваре Мичурина. Посетителей было немного, все городские бездельники стеклись к этому часу на Набережную где через каждый метр были натыканы десятка подобных кафе, преимущество которых заключалось в их расположении на семи ветрах и крикам чаек буквально над головой. Зато здесь, в самом центре города, можно было в отличие от временных кафе на Набережной, прилично поесть и даже подремать в тени больших полотняных зонтов, не боясь, что тебя унесет ветром и бросит в теплые волны предгрозовой реки.

– Гроза будет… – донеслось над ухом Юли, едва она присела за столик с подносом, заставленным невесомыми пластмассовыми тарелочками с легкой закуской и бутылкой колы.

– Привет, Земцова! – Над ней завис огромный и толстый Серега Иноземцев, приятель ее бывшего мужа, хирург и просто веселый парень лет тридцати пяти. Он был во всем белом, и от него хорошо пахло лимоном. Все знали, что у Иноземцева дома целая коллекция дорогого парфюма. Быть может, поэтому у него, такого пухлого и тяжелого, всегда было много женщин, которые его просто обожали и не давали ему возможности жениться и обзавестись семьей. «От него всегда хорошо пахнет, а еще он умеет делать деньги…» – вспомнила Юля, как говорил Земцов о своем друге Иноземцеве. Их еще путали из-за похожего звучания фамилий.

– Привет, Иноземцев! – Юля придвинула к себе поднос, тем самым давая понять, что не возражает против соседства Сережи. – Как дела?

– Лучше всех, как всегда.

– Мне нравится твой ответ. Я уж думала, что и ты сейчас начнешь ныть по поводу… и без повода. Ты еще не женился?

– Сейчас я возьму себе немного салатика и вернусь к тебе, идет? – И Иноземцев чуть ли не вприпрыжку бросился к буфету, где на глазах посетителей в прозрачных грилях жарились цыплята, а чистенький повар в белом фартуке, обтягивающем толстый живот, готовил хрестоматийный салат из огурцов и помидоров, орудуя большим и острым ножом… Трудно было пройти мимо такой живой и дивно пахнущей кухни на свежем воздухе.

Иноземцев вернулся через минуту с подносом и подмигнул Юле.

– Хорошо выглядишь… Худенькая, стройненькая, красивенькая… Ты еще не соскучилась по своему Земцову?

– Давай лучше поговорим о твоих делах… Земцов – это для меня пройденный этап.

– А кто же не пройденный?

– Мне никто не нужен… во всяком случае, пока. Работы много…

– Это твоя машина стоит тут, за углом? Это правда, что Крымов купил тебе новенький «Форд»?

– Правда. Только я заработала, а он купил. Я ведь благодаря ему превратила в груду металлолома свой старый «Форд», пришлось его продать за гроши…

– Не прибедняйся, ты выглядишь как шикарная, нигде не работающая девица, мающаяся от скуки… Разве это не комплимент?

– Спасибо, Сережа, ты настоящий друг.

– Помнишь, мы с тобой вот так же однажды встретились в городе, и ты обещала мне дать возможность подзаработать… ну там, перевязать кого, вправить челюсть, да что угодно, вплоть до криминальных абортов…

– У меня пока для тебя работы не было, но я все помню, как и номера твоего рабочего и домашнего телефонов… Как только – так сразу. А ты все там же?

Иноземцев работал в городской больнице в гнойном отделении и постоянно жаловался всем на свою «лошадиную работу и безденежье». Чтобы пресечь разговоры о работе, Юля вновь спросила его о женитьбе.

– Нет, я еще не нагулялся. А чтобы гулять, нужны деньги. А денег нет. Я вот смотрю на тебя, ты не подумай, что я тебе завидую, но мне, мужику, стыдно, что я езжу на трамвае, а ты раскатываешь на такой шикарной машине…

– Ты неисправим. Иноземцев… Ты же хороший хирург, почему бы тебе не повысить свою квалификацию и не перейти из твоего гнойного в настоящую операционную… – Юля вздохнула и уже пожалела о том, что пригласила его за свой столик.

– Я тебя раздражаю? – Заплывшие жиром глазки Сережи Иноземцева смотрели на нее жалобно. – Хорошо, я больше не буду… Давай тогда лучше поговорим о деле… Мне вот бабушка оставила наследство, а ходить по комиссионкам что-то не хочется…

– Ты что, Сережа, решил предложить мне бабушкино старое пальто с карманами, набитыми нафталиновыми шариками? – Юля отодвинула от себя тарелку и прикинула: если сейчас он не уймется, то остатки салата полетят в круглое лицо хирурга-неудачника.

– Несовсем пальто… – С этими словами Сережа достал из недр своих необъятных шелковых белоснежных брюк кольцо, при виде которого у Юли сильно забилось сердце.

– Да это же сапфиры с бриллиантами… Ах ты, поросенок, все прибедняешься, а у самого карманы провисают под тяжестью бриллиантов… Да это же просто чудо что за колечко!.. Хорошая у тебя была бабушка, ничего не скажешь… Это колечко четверть моей машины стоит.

– А я что говорю?! А ты поди снеси его в ювелирный комиссионный, там за него и гроша ломаного не дадут…

– Это ты зря. Его хорошо оценят и, главное, быстро купят.

Но она уже знала, что купит его. Если не сегодня, то уж завтра – это точно.

– Нравится? А ты примерь, – искушал ее Иноземцев и даже привстал со своего места, чтобы самому надеть колечко на Юдин палец. – Красотища, скажи!

Возьмешь?

– Возьму, чего уж там… Сколько просишь?

– Я не изверг какой – тридцать тысяч, и он твой.

– Понятно. Тогда можешь прятать свое колечко обратно в карман.

– А сколько же ты хотела? Кто мне только что сказал, что оно стоит четверть твоей машины?

– Это я погорячилась. Три тысячи… рублей, само собой, а то еще подумаешь, что баксов… Причем ты получишь их прямо сейчас…

Кольцо по-хорошему стоило шесть тысяч, и у Юли в сумке лежали шонинские деньги, из которых она могла бы взять, с тем чтобы вложить туда свои вечером.

Искушение было велико, но не поторговаться с Иноземцевым она тоже не могла – это было еще одно искушение.

– Три? Да это же самый настоящий грабеж… Двадцать пять…

Юля ждала и молча ела, держа свою цену, а в это время Сергей, пыхтя и потея, вел классический торг, называя каждый раз новую цену и пытаясь по выражению лица Юли определить ее реакцию на очередную цифру, постепенно все же сбавляя по полтысячи и злясь на себя за свою слабость.

– Десять, – выпалил он наконец и, шумно выдохнув, чуть ли не лег щекой на столешницу. – Это моя последняя цена.

– Три – и точка.

– Давай кольцо назад… – он протянул руку, а свободной достал из кармана большой носовой платок и промокнул им лоб. – Не хочешь – не надо.

– Шесть. – Юля спокойно, не снимая кольца и не обращая внимания на протянутую руку, достала из сумочки тысячу долларов и губную помаду с пудреницей. Доллары она положила прямо перед собой на стол, а помадой принялась подкрашивать губы, смотрясь в зеркальце пудреницы.

Вид денег подействовал на Иноземцева незамедлительно.

– Здесь не хватает тысячи рублей… Юля без слов добавила.

– У тебя всегда в сумке так много денег? – полюбопытствовал уже успевший остыть от торгов, успокоившийся и, можно даже сказать, удовлетворенный сделкой Иноземцев, деловито рассовывая деньги по карманам.

– Почти. Работа такая. Надеюсь, кольцо действительно бабушкино, а не досталось тебе в результате ампутации пальца какой-нибудь состоятельной барышни?

– Ну и шуточки у тебя, Земцова… – покачал головой Сережа и тяжело поднялся со стула. – Тебе сейчас в какую сторону? Может, подвезешь?

– Мне на Беговую…

– А мне, как нарочно, в противоположную сторону…

Юля едва скрыла радость по поводу «противоположной стороны», попрощалась со словоохотливым и приставучим Иноземцевым и, так и не выяснив для себя, утолила ли она свой голод, села в машину и тут же связалась со Щукиной.

– Надя, это я. Как настроение?

– Так себе… Хандра продолжается. Крымов о тебе спрашивал…

– Значит, так. Найди человека, который прямо сейчас обошел бы все центральные магазины, где продаются шляпы от солнца, и спросил, когда и во сколько там могли видеть Таню Орешину. Ее фотографию найдешь в моем кабинете, в столе, – размножь и одну дай человеку.

– Тебя Сашок, дружок Шубина, устроит? Речь шла о молодом парнишке, который в основном работал на Шубина и добывал для него информацию преимущественно с помощью своих сильных длинных ног и огромного желания помочь следствию. Он обожал своего наставника и готов был расшибиться в лепешку, только бы не разочаровать его. Закончив школу, он готовился к вступительным экзаменам в юридический.

– Я не уверена, что у него сейчас есть время… Он же готовится…

– Да он сам звонил мне и вчера, и позавчера и спрашивал, не приехал ли Шубин и нет ли для него какой работы…

– Тогда звони ему, вызывай, отдай фотографию и можешь для связи дать ему сотовый. Пусть почувствует себя мужчиной… Да, не забудь сообщить ему мой телефон… Я буду ждать его сообщения на квартире Орешиных. Да, чуть не забыла… девочка была одета в шорты кремового цвета, красную майку без рукавов, а на шее золотая цепочка с кулоном в форме сердечка… Может, кто и вспомнит…

Глава 3

Орешины жили на Беговой, в трехэтажном светлом, оштукатуренном доме с лепными симпатичными мордами львов на фасаде. В таком доме не живут простые смертные. Значит, должность директора картонажной фабрики в этом городе чего-нибудь да стоит… Хотя что, кроме театральных декораций, картона и прочей чепухи, может выпускать подобная фабрика? Разве что печатать фальшивые деньги…

Думая Бог знает о чем, Юля поднялась на второй этаж и позвонила в дверь. Она услышала шаги в глубине квартиры задолго до того, как дверь распахнулась и она увидела миниатюрную Галину Викторовну в том же самом костюме, в каком видела ее утром. Словно несчастной и перепуганной насмерть женщине и в голову не могло прийти, что стоит переодеться и немного расслабиться хотя бы дома… Могла существовать и еще одна причина, по которой Галина Викторовна так и осталась в своем рабочем костюме: у нее уже были и что-то сказали…

– Это вы? – В голосе Галины Викторовны чувствовалось напряжение. – Проходите, пожалуйста…

И только сейчас Юля поняла, что видит перед собой человека, находящегося на грани истерики. Красные веки и огромные темные круги под глазами, трясущиеся губы, дрожащие руки и затравленный взгляд… Неужели она уже что-то знает?

– Есть новости? – спросила Юля, пытаясь определить, что же произошло здесь за то время, что они не виделись с Орешиной.

– Нашли одну девушку в Затоне… – сиплым, чересчур высоким и каким-то мальчишеским голосом ответила Орешина, странно и глупо улыбаясь. – Меня вызвали в морг…

– В Затоне? В пруду?

– Нет, рядом… Так что мне надо уходить… Вы извините меня…

– Вы хотите сказать, что мне нельзя оставаться здесь? Но в любом случае мне необходимо взглянуть на ее комнату…

– Разумеется, вы меня не так поняли… Вот ключи, они здесь, на телефонном столике… А меня муж внизу ждет…

– Извините, вас вызвали в университетский морг?

– Да…

Хлопнула дверь – в квартире воцарилась гробовая тишина…

Крымов постоянно учил Юлю абстрагироваться, в какой бы сложной ситуации она ни находилась. Вот и теперь она стояла в прихожей чужой квартиры и чувствовала себя здесь ненужной, чужой, навязывающейся – ужасно неприятное чувство…

Но она сумела собраться, спокойно обошла всю квартиру, чтобы составить полное представление о хозяевах, после чего зашла в комнату Тани Орешиной и принялась осматривать ее сантиметр за сантиметром. Обычно подобные осмотры давали много. Разные мелочи, записки, блокноты, духи, книги, письма, подарки, магнитофонные записи – все это могло навести на правильную мысль, дать возможность собрать максимум информации о хозяине жилища. Вот и сейчас, оказавшись в этой полудетской из-за великого множества плюшевых зверушек комнате, Юля уже приблизительно поняла, что представляла собой девушка Таня, восемнадцати лет от роду… Видеокассеты – преимущественно комедийные фильмы.

Книги – в основном дежурный набор городского интеллигента плюс женские элитарные и довольно-таки дорогие журналы. На туалетном столике содержались в порядке бутылочки и баночки с кремами и духами, пудрой и жидким мылом… Нигде ни пылинки, все аккуратно расставлено и убрано… На письменном столе разложен огромный альбом – подробнейшая карта Европы и европейских столиц – шикарное французское издание. По-видимому, Таня Орешина – если судить по открытой странице – собиралась посетить или просто изучала Германию. Здесь же лежал разговорник на немецком.

Юля достала свой блокнот и позвонила по первому же телефону, принадлежащему одной из Таниных подружек. Звали ее Варя.

– Варя, вас беспокоят по поводу исчезновения вашей подруги, Тани Орешиной… Меня зовут Юлия Александровна Земцова. Вы не могли бы сейчас подъехать к Тане домой, чтобы побеседовать со мной?

Испуганный тонкий голосок на другом конце провода заикаясь пробормотал:

– Хорошо, я буду у вас через пять минут… И действительно, уже через несколько минут в дверь позвонили. Юля открыла дверь и увидела перед собой худенькую девушку в джинсах и черной маечке. Никакого грима, щечки бледные, а губы пухлые и почти белые… Огромные голубые глаза, растрепанные светлые волосы и маленький аккуратный носик, розоватый на кончике. Они расположились в Таниной комнате.

– С ней что-нибудь случилось? – Варя смотрела куда-то мимо Юли, словно боялась прочесть в ее взгляде что-то такое, что навсегда поселит в ее душе тревогу, нет, ужас…

– Я пока не знаю… Скажите мне, пожалуйста, Варя, какая она, Таня Орешина… Ведь вы же ее самая близкая подруга…

– Таня? – Варя пожала плечами, сжала в нервном порыве маленькие кулачки. – Нормальная девчонка. С ней есть о чем поговорить. Она умная, начитанная, ответственная, даже слишком… Во всяком случае, если с ней договоришься куда-нибудь пойти, то можно уже не волноваться, что она не придет или опоздает… Такого еще ни разу не случалось… Если что-то обещала, значит, это все!

– У нее есть парень?

– Даже не знаю, как и сказать… Она встречалась с одним, но он оказался таким же, как и все, начал к ней приставать прямо в парке… понимаете, о чем я? А Таня не такая, она, конечно, не ханжа, она все понимает и воспитана не так… понимаете… если уж ложишься с парнем в постель, так чтоб непременно жениться… Но все равно… Она хотела, чтобы это с ней произошло по любви… – Варя подняла на Юлю свои уже полные голубой влаги глаза и смахнула предательски выкатившуюся на щеку слезинку. – Я почему вам об этом рассказываю… уж больно не понравился мне ее парень… К тому же он вовсе и не парень, а практически взрослый мужчина, хотя и красивый, ну просто очень красивый… Думаю, Таня и начала с ним встречаться только из-за этой красоты.

Она вообще любит все красивое…

– Варя, можно я буду на «ты»?

– Конечно, о чем вы…

– Ты сказала, что тебе этот мужчина не понравился, хотя он, как ты только что сказала, был красивый… Я что-то не поняла…

– Он не понравился мне в смысле характера…

– А ты была с ним знакома, разговаривала с ним или судишь о нем со слов Тани?

– Вообще-то родители мне всегда внушали, что судить о человеке надо только по его поступкам. Поэтому трудно сказать, с Таниных ли слов или еще как, но я сужу по тому, как он себя вел по отношению к ней… и не только к ней…

– Ну например?

– Да вот взять хотя бы свидание. Еще ни разу не было, чтобы он не опоздал. Никогда не приходил с цветами, а когда они ходили в кафе, Таня платила за себя сама… Разве это не показатель? Ненавижу таких типов…

– А что Таня?

– Она расстраивалась, конечно, но все равно продолжала с ним встречаться…

– Между ними, стало быть, не было близких отношений? Это я поняла опять-таки из ваших слов… Он приставал, но Таня…

– Если честно, то не знаю. Она, во всяком случае, говорила мне, что у них ничего не было, потому что она еще не любит его…

– А он ее любит?

– Трудно сказать.

– Ты не знаешь, не было такого, чтобы она, скажем, не ночевала дома или вернулась очень поздно?

– Она не могла не ночевать дома. А если и не ночевала, то, значит, была у меня или у Светки Морозовой и от нас всегда звонила домой, маме…

– А у этого мужчины она дома не бывала?

– Кажется, они заходили к нему как-то раз вместе, но если вы хотите меня спросить, не знаю ли я, где он живет, то отвечу сразу – нет, не знаю… Я даже не знаю, как его зовут. Она называла его просто он. Но его имя можно запросто узнать у моей тетки. Дело в том, что Таня познакомилась с этим мужчиной на дне рождения моей тетки, куда он пришел со своей девушкой… Да-да, не удивляйтесь, он пришел к тете Вале со своей девушкой, а когда увидел Таню…

Короче, он уже на следующий же день нашел ее телефон, позвонил ей вот сюда, домой, и назначил встречу… Вот такой это человек…

– А ваша тетя Валя знакома с этой девушкой?

– Конечно, раз пригласила ее к себе на день рождения.

– А мы не можем с ней сейчас связаться?

– В том-то и дело, что нет. Она уехала к родственникам в деревню. Но она должна приехать прямо на днях, и тогда, если это будет нужно, я поговорю с ней, все узнаю и вам перезвоню. Вас это устроит?

– Конечно, устроит.

И тут вдруг Варя, обхватив ладонями лицо, закачала головой:

– Господи… Какой ужас!.

– Ты о чем?

– Я сейчас так спокойно говорила о том, что перезвоню вам в течение нескольких дней, а ведь это о чем говорит? О чем?

Юля, конечно же, поняла, что Варя имела в виду: значит, в течение этих нескольких дней Тани не будет. Значит, она находится где-то в другом месте, откуда не может позвонить только по одной причине…

– Варечка, спасибо вам за то, что вы пришли… Сейчас идите домой и постарайтесь успокоиться и ни о чем не думать… Вот вам на всякий случай мои номера телефонов, звоните, если что вспомните…

Варя с любопытством вертела в руках золотистую глянцевую визитку Земцовой.

– Вы из частного детективного агентства? Никогда бы не подумала… Я раньше думала, что там работают в основном мужчины, а вы молодая девушка… Вам не страшно?

– Страшно бывает, конечно…

Варя ушла, и Юля сразу же набрала номер Чайкина. Трубку долго не брали, наконец послышался долгожданный щелчок.

– Слушаю… – услышала она знакомый голос.

– Это Земцова. Ну как там Орешина? – Юля и сама-то разволновалась и затаила дыхание…

– Слушай, Земцова, ты, похоже, знакома со всеми моими клиентами… ты что, видишь на расстоянии? – Он был пьяный, причем основательно, и теперь, балагуря, отравлял цинизмом эфир. Так о его манере говорила Юля.

– Ты мне не ответил… Леша, ту девушку, что тебе привезли с Затона, опознали?

– Опознали. Они только что уехали… Орешины… Это хорошо, что ты мне сегодня привезла пожрать, не представляю, как бы я выпил столько без закуски…

– И он икнул в трубку.

– Эта девушка… Таня Орешина?

– Она.

– Леша, что с ней случилось?

– Один удар – и ее нет…

– Удар куда?

– В голову, куда же еще… И еще, правда, несколько ударов по почкам, печени… Я не понимаю, кто это в нашем поганом городишке так гнусно развлекается…

– Ее не изнасиловали?

– Я ее еще не смотрел, но по первичным признакам никакого насилия над ней не совершали… Ее избили. Причем пару дней она пролежала на берегу, ее лицо в некоторых местах попортили раки, будь они неладны… Но в воде она не была. Ее бросили, видать, куда-то в ивовые заросли, ведь в Затоне много ив…

Привезли на машине или еще на чем и бросили умирать…

…Она уже давно положила трубку, а в голове еще продолжал звучать голос Чайкина.

Надо было подготовиться к возвращению Орешиных. Поведение людей в подобных, страшных обстоятельствах предугадать бывает невозможно. Но теперь, когда Таню нашли, агентству будет поручено искать ее убийцу…

Когда послышался звук отпираемых замков, Юля вся напряглась, стоя в дверях Таниной комнаты и чувствуя, как подкашиваются ноги.

Первой показалась Галина Викторовна. Она уже не улыбалась, то есть губы ее уже не растягивала нервическая полуистеричная улыбочка. Лицо ее скорее выражало крайнюю степень апатии. Однако тон ее, с которым она обратилась к Юле, был более чем вежливым.

– Вы еще здесь? Извините, а мы про вас забыли, ведь правда, Володя?

Следом в квартиру вошел высокий пожилой мужчина с серым лицом и отсутствующим взглядом. Он, ничего не говоря, скрылся в одной из комнат.

– Ведь вас Юля зовут? – Орешина подошла к Юле и положила ей голову на плечо, как будто та была ей сестрой или подругой. – Танечку убили…

И тут она часто-часто задышала и, сотрясаясь всем телом, беззвучно зарыдала…

* * *

В машине Юля составила себе план действий:

1. Сделать снимки подарков от Веры Оленину – найти магазины, где вероятнее всего делались эти покупки;

2. Найти Лену и Веру, можно и Антона, который исполнял роль посыльного;

3. Найти девушек со слайдов;

4. Переписать даты записок Веры к Оленину и сопоставить их с рейсами на Москву: вычислить Веру. Судя по всему, она занимает неплохую должность и работа ее связана с частыми командировками;

5. Веревка в ванной Оленина – чья это шерсть? Отдать Наде;

6. Срочно связаться с Варей и съездить к «тете Вале», чтобы поговорить с ней о девушке, с которой приходил на день ее рождения мужчина, с которым встречалась Таня Орешина;

7. Информация от Саши (в магазинах 14 июля);

8. Сазонов – «пальчики»;

9. Чайкин – что ели перед смертью Оленин, Орешина…

Она захлопнула блокнот и положила его в сумку. Сидя в машине и глядя на прогуливающихся неторопливо по улицам нарядно одетых людей, она подумала, что ужасно завидует их безмятежности, их праздности, их неведению, которые заполняют их счастливую и спокойную жизнь. Они идут себе, глазея на витрины и покупая на каждом шагу мороженое или горячие булочки, не подозревая о том, что каждый день в городе происходят убийства… Они не сталкиваются каждый день с грязью и смертью, как бедолага Чайкин, постепенно спивающийся в своем морге…

А Надя Щукина хандрит, потому что боится признаться даже себе в том, что мужчина, с которым она живет уже почти год, катится в пропасть и что вытащить его оттуда за белесые редкие вихры будет ой как трудно, если вообще возможно…

Ей в голову пришла совершенно дикая мысль. Иноземцев! У него связи в медицинском мире. Пусть он выступит посредником и получит свои проценты…

– Серж Иноземцев? – Она постаралась придать своему голосу неузнаваемый низкий тембр.

– Кто это? – отозвались на другом конце провода. – Люсь, это ты?

– Меня зовут Эсмеральда…

– Не понял.

– Иноземцев, послушай, это Земцова… Звоню тебе от своего знакомого ювелира…

– Что-нибудь не то? – Юля почти увидела перепуганное и растерянное круглое лицо Сережки и довольно хмыкнула.

– А ты как думал?

– Но ведь я же проверял… Бриллики настоящие, сапфиры тоже… Ты что, решила вернуть мне кольцо? Предупреждаю сразу – у меня денег уже нет, я расплатился с долгами…

«Скверная какая личность…»

– Послушай, я звоню тебе вовсе не из-за кольца… Ты бы мог мне найти человека, способного вылечить мужчину от алкоголизма, сохранив его имя в тайне?

Я тебе заплачу, если будет результат. Понимаешь, у меня мало времени, но очень хочется помочь одному хорошему человеку… Объявлений-то тьма, все сулят всех вылечить от пьянства и табакокурения, но я никому не верю… Сережа, будь другом, найди мне волшебника…

– Земцова, тебя убить мало… так перепугать человека… Я уж и правда поверил, что какие-то проблемы с кольцом… Уф-ф… Считай, что ты такого человека уже нашла. Гарантия – пожизненная. Только это будет довольно дорого стоить.

– Ты особенно-то не зарывайся, все под небом ходим…Ты не боишься, что тебя, жаднюгу такого, кто-нибудь и когда-нибудь обидит и ты приползешь ко мне просить, чтобы я нашла твоего обидчика?.. Или вдруг ограбят? Или ранят? Или просто набьют морду? Ты понимаешь, о чем я? Я не советую тебе наживаться на моих гонорарах…

– Цена в пределах разумного… – смягчился Иноземцев, который, наверно, даже через провода и графитовый порошок телефонной трубки почувствовал запах денег.

– Вот и славно. Координаты, цену, фамилию и адрес…

– Как, разве ты забыла, как меня зовут и где я живу?

Она расхохоталась от души, забыв, что еще совсем недавно в слезах выходила из дома Орешиной.

– Тогда просто: сколько?

– Сто рублей. Новыми.

– Сто?

– Сеанс, разумеется.

– Так, понятно, а сколько сеансов?

– На клиента надо бы посмотреть… Они договорились встретиться втроем: клиент, Юля и Иноземцев на следующий день, восемнадцатого июля, в восемь вечера в том же самом кафе, где встретились сегодня днем.

– Если я не смогу его привести – я позвоню и предупрежу…

Едва она отключила телефон, как к ней пробился озабоченный Крымов.

– Ты где, партизанка?

– На Беговой. Какие вопросы, Крымов? Соскучился? Как поживает твое насекомое – Так же, как и все твои животные…

– Ты мне не хами, говори по делу, а то уволюсь…

– Что с Орешиной?

– Ты еще ничего не знаешь?

– А что я, собственно, должен знать… Ты нашла ее?

– Ее нашли другие люди… в Затоне…

Крымов долго молчал, переваривая новость.

– Утонула?

– Ее избили, как и трех «синюшек»… Пара ударов – ей хватило…

– Что говорит ее мать? Ты виделась с ней после этого?

– Она хочет, разумеется, чтобы мы нашли убийцу…

– Значит, тебя можно поздравить?

– С чем?

– С тем, что удержала клиентку…

– Крымов, тебе никто не говорил, что ты мерзавец и негодяй?.. – Она чуть не задохнулась от ярости.

– Говорили – и прибавляли к этому, что у меня нет сердца и прочих органов… Зато у меня есть самый главный орган…

Юля отключила аппарат и попыталась завести машину. Крымов позвонил снова.

– Не отключай меня, а то хуже будет… распоясалась совсем… Ты куда едешь?

– А откуда ты знаешь, что я еду?

– Слышу, как ты дергаешь ручку передач… Слушай, я разговаривал с Сазоновым… Про Шонина – это правда?

– Я работаю в отличие от некоторых, которые стригут купоны.

– Скажи, это правда?

– Разумеется.

– А почему я узнаю об этом последний?

– Потому что слишком много времени уделяешь насекомым…

– Он для этого и приехал к нам? – ушел от ответа Крымов.

– Я ведь уже все тебе рассказывала… Он приехал, чтобы помянуть сестру, но после разговора со мной решил начать расследование и найти убийцу Инны…

– Он заплатил тебе?

– Разумеется.

– А почему же ты мне не отдала деньги?

– Не успела.

– Я готов тебя просто убить… Сколько?

– Его условия следующие: расследование веду я, и все расчеты он будет производить со мной. Иначе его не устроит.

– Сколько?

Она назвала сумму, вдвое меньше той, которую получила утром от Шонина.

– Продешевила. Могла бы взять и побольше. Но и это неплохие деньги.

Сдашь под расписку Щукиной, а я ее предупрежу…

– А себе рубль, вернее, два рубля на мороженое можно взять?

– Возьмешь столько, сколько сочтешь нужным для работы, а потом отчитаешься… Жду тебя сегодня у себя в шесть. Шампанское уже в холодильнике, я заказал в ресторане цыплят в сухарях… Все, пока.

Стало тихо. Если не считать коротких гудков из телефона.

* * *

Два часа Земцова потратила на техническую и не очень творческую работу: съездила домой, взяла фотоаппарат, вернулась на квартиру Оленина, «распечатала» ее, сделала необходимые снимки записок Веры, ее писем, явных подарков, драгоценностей, прихватила слайды (и все это без ведома Сазонова), снова опечатала квартиру и привезла ключи от нее Сазонову.

– Что-то ты долго возилась там… Нарыла что-нибудь? – У Сазонова уже весело блестели глаза. Дело шло к вечеру, старший инспектор уголовного розыска решил немного расслабиться и выпить.

– Нарыла. Он встречался с некой Верой, женщиной явно старше себя… не могу это пока объяснить, сужу по ее письмам и тому отношению к Оленину, которое чувствуется во всем, начиная с тона этих самых записок и кончая дорогими подарками… Сейчас молодые девушки не умеют зарабатывать себе на жизнь реальной серьезной работой, какой, как мне представляется, занимается Вера…

Она сильно любила Захара, заботилась о нем… Я вот тут сделала выписку дат с записок… Взгляните… – она протянула Сазонову листок из блокнота, где она записала: «15 июня, 28 июня – Москва. Вера». – Мне думается: если поднять регистрационные журналы, то по спискам пассажиров, вылетевших в эти дни рейсами до Москвы, нетрудно будет установить всех Вер… Вера – нынче не очень распространенное имя. К тому же, как мне кажется, эта женщина довольно часто летает в Москву… Вы поможете мне?

– Какая ты шустрая… Где ж мне столько людей взять…

– Поймите, найдем эту женщину, легче будет подобраться к убийце Оленина…

– А что, если это она и убила? Узнала, что у него куча баб, – да и зарубила на хрен…

Юля поспешила уйти. Разговаривать с человеком в таком состоянии не имело никакого смысла. Проспится, тогда она – через Крымова ли, напрямую ли – снова попросит у него нужную ей информацию.

Алкоголь – без него не решается ни одно дело… Во всяком случае, так говорят мужчины.

В агентство она приехала около шести. День прошел, оставив за собой черный шлейф трагедий…

– Помнишь, как-то я говорила тебе, что мне импонируют контрасты, – она вошла в приемную, где Щукина работала за компьютером, и плюхнулась в кресло, – всякое удовольствие, подруга, основывается на контрасте: ты воблу соленую ешь и запиваешь холодным пивом – утоляешь жажду, ты жаришься на пляже, а потом бросаешься в прохладную упругую воду, насыщая каждую пору влагой…

– А что, теперь разве не так? Теперь тебе после воблы хочется соленой селедки, а после жаркого пляжа тянет попариться в баньке? – улыбнулась Надя, поворачиваясь к ней всем корпусом на вертящемся стуле и пытаясь выдавить из себя улыбку. – У тебя что сегодня – трудный день?

– Ты попала в самую точку. Контраст убил меня. После отпуска оказаться в нашем мрачном городе, наводненном призраками мертвых избитых женщин… Как это все ужасно. И твой Чайкин… Мне его жаль, безумно жаль…

– Хочешь чего-нибудь? У меня есть одно шоколадное пирожное, специально для тебя купила, а еще холодная говядина из ресторана… Представляешь, Крымов повадился ходить в «Европу», в ресторан… Понравилось ему обедать там, видите ли… Он и мне принес оттуда вот это – говядину, фаршированную грибами…

Делать ему нечего, честное слово…

– А что ты имеешь против ресторана? – спросила Юля, отказываясь принимать из ее рук блюдо с мясом. – Я тебе обещала приятный вечер, так?

Обещала повести в одно чудесное место?

– Уж не хочешь ли ты сказать…

– Да-да, именно это я и собираюсь тебе не только сказать, но и предложить… Мы сегодня с тобой идем в ресторан. Я приглашаю. Ты не подумай, что я уж такая альтруистка или ненормальная, сорящая деньгами… Там все шикарно и дорого, но я преследую свои цели, и что плохого в том, что они немного совпадут и с твоими?

– Что-то я совсем запуталась… – Надя взъерошила свои рыжие пушистые волосы и с любопытством уставилась на Юлю. – Давай по порядку… Зачем тебе в ресторан? Хочешь напиться, а не с кем?

– Я расскажу тебе все в машине, поехали, запирай контору, тебе еще нужно переодеться… Я подожду тебя, а потом мы заедем ко мне, я тоже наряжусь…

Спустя полтора часа Юля и Надя входили в ресторан «Европа». В машине им поговорить так и не удалось, поэтому сразу после того, как их усадили за столик, Надя, раскрасневшаяся от волнения и от сознания того, что на ней ее новое, еще ни разу не надеванное вечернее платье, синее в блестках, была очень оживлена и засыпала Юлю вопросами. А Земцова, в полупрозрачном черном платье, открытом «до неприличия», как сказал бы Крымов, вела себя так, словно она и не слышала Надю. И лишь спустя несколько минут, привыкнув к атмосфере сверкающего огнями люстр, наполненного музыкой и ропотом приглушенных Колосов ресторана, Юля словно очнулась и, тряхнув головой, ответила на первый и самый главный вопрос Щукиной:

– Мы здесь потому, что мне нравится во-он тот музыкант… Пианист, видишь? Дальше. Сегодня я приглашена к Крымову на ужин с шампанским и цыплятами в сухарях…

– Понятно, ты решила съесть этих цыплят еще тепленькими, прямо здесь?

– Совершенно верно. Но и это еще не все причины… У меня к тебе серьезный разговор…

– О Леше? – Лицо Нади моментально приняло серьезное и сразу погрустневшее выражение.

– И это не все… Взгляни… – Юля протянула Наде руку и показала сверкающее при свете хрустального бра кольцо с переливающимися радужным пламенем бриллиантами и синими сапфирами. – Вот, надела, чтобы все видели…

Надоело, знаешь, искать радости жизни в постели с Крымовым… Я решила больше с ним не встречаться… Жаль, что он мой шеф, трудно строить после разрыва нормальные деловые отношения… Он постоянно задирается, мешает, путает мне все планы, нагло вторгается даже в мои мысли… Надо положить этому конец, ты не находишь?

– Да я тебе давно об этом говорила, но ты тогда, после истории с Ломовым, находилась в таком состоянии, что, если бы не Крымов, неизвестно, как бы ты все это перенесла… Он хоть и свинья порядочная…

– Ты не так выразилась – непорядочная…

– Ну, хорошо, свинья непорядочная, а все равно морально поддержал тебя…

– Ты не так выразилась: физически, а не морально. Он занимался моим телом, а свои мысли и душу я приводила в порядок сама, можешь мне поверить…

– Тебе видней… – согласилась Надя и замолчала, когда к ним подошел официант.

Юля сделала заказ и снова, как завороженная, посмотрела на играющего на рояле молодого человека.

– Надя, ты посмотри только, как он элегантен и изящен… И откуда он только взялся?

– Ты даешь мне задание? Могу узнать в течение суток, – усмехнулась не без иронии Щукина, привыкшая добывать для Юли служебную информацию.

– Не опошляй мои эстетические чувства… Ты видела, какие шикарные на нем очки? А какая шевелюра? Интересно, каким шампунем он моет свои волосы?

Знаешь что, Щукина, были бы у меня деньги, много денег, я бы все вечера проводила здесь, в этом злачном и порочном месте, среди таких вот бездельников, и слушала бы, слушала, как он играет…

– Ты влюбилась?

– Ну, если можно влюбиться в красивую вещь, в картину, например, то считай, что влюбилась… Несомненно, мне бы хотелось его приобрести. В вечное пользование. Вот сейчас напьюсь и попрошу директора ресторана завернуть мне его, запаковать в непременно красивую коробку с шелковой бумагой, перевязать золотой тесьмой и отвезти домой…

– Прямо в постель?

– Послушай, кто тебя научил таким пошлостям?

– Крымов.

– Он что, снова начал приставать?

– Хуже, он каждый день говорит мне гадости относительно «моей связи (это его выражение) с местным патологоанатомом».

– Он вообще спит с каким-то насекомым… Извращенец.

Между тем пианист встал, промокнул лоб большим белым носовым платком и вышел.

– Его сейчас накормят, напоят… – прокомментировала Надя, – и ублажат по всем статьям… Ты только посмотри, какие вышколенные и длинноногие здесь официантки, и заметь, обслуживают они преимущественно мужчин, в то время как нам с тобой принес икру мальчик-официант… И тоже, кстати, недурственный…

Пианист вернулся, сел на свое место и только поднял руки над клавиатурой, как к нему подошла дама в черном платье с разрезом – даже издали Юля заметила полкило косметики на ее Одутловатом испитом лице и блеск нахальных глаз – и, протянув ему бумажку, очевидно деньги, о чем-то попросила. Он кивнул.

– Послушай, он принимает заказы… – заволновалась Юля, чуть ли не вставая со своего места. – Как же это я раньше не догадалась?! Вот сейчас он будет играть для этой наштукатуренной, а потом к нему подойду я и попрошу сыграть что-нибудь из Гершвина…

Между тем музыкант, откинув каштановые, блестящие при свете ламп волосы назад, выпрямился на стуле и взял сначала несколько аккордов, словно настраивая публику на что-то определенное, грустное и медленное, после чего заиграл мелодию из «Крестного отца»…

– Идиот, не мог сыграть что-нибудь более интересное… – вырвалось у Юли, и она вдруг поймала себя на том, что уже выпила залпом целых два бокала шампанского. – Надя, прошу тебя, следи за мной, как бы я не натворила глупостей… Знаешь, со мной что-то происходит… Я каждый час совершаю эти самые глупости… Вот сегодня, например, купила у Сержа Иноземцева это кольцо, отдала ему кучу денег… Приняла у Олега Шонина деньги, тебе Крымов еще не говорил?…

– Сказал, чтобы я приняла у тебя…

– Примешь. Завтра. Если сегодня не умру от любви к этому мальчику…

Так вот. Это еще не все. Я накормила твоего Чайкина, тем самым спровоцировав его на выпивку… – Она резко и довольно низко опустила голову и, подняв правой рукой волну своих светлых волос, обнажила шею:

– Можешь меня убивать…

– Да брось ты… – Щукина подняла ее голову так, словно это был какой-то хрупкий предмет. – Ты же покормила его, а не напоила… Я звонила ему… Так о чем ты хотела со мной поговорить?

– О нем, о Чайкине… Давай мы его вылечим? Все расходы беру на себя.

Мне все равно деньги не нужны… пока, во всяком случае, а вам это необходимо… Я знаю одного человека, который вылечит его, и твой Лешка даже запаха спиртного не будет переносить…

– Фу ты, Господи, а я-то думала, что у него какие-нибудь неприятности…

– Они будут, поверь мне, эти неприятности, если его не полечить…

Этого не надо стыдиться. Ты можешь доверить его мне?

– Да пожалуйста… – Надя махнула рукой и как-то вяло зацепила вилкой кусочек рыбы. – Только мне не больно-то в это верится…

– Ты его, главное, подготовь, поговори с ним обстоятельно. Завтра в восемь вечера я уже назначила встречу.

– Уже завтра?

– А чего зря время тянуть? Тссс… – Юля вдруг сорвалась с места: Надя за разговором и не заметила, как закончилась музыка и молодой человек в черном фраке и белой рубашке, плотно облегающей его стройную шею, удерживающую на себе красивую, породистую голову, волнообразным движением опустил руки вниз и слегка потряс ими. Юля уже подходила к нему, и Надя увидела, как та волнуется, заказывая ему Гершвина. Какие-то деньги исчезли в кармане пианиста, а сам музыкант, слегка улыбнувшись, поклонился и снова взял несколько настраивающих аккордов.

Юля вернулась, глаза ее сияли. Нетвердой походкой обойдя столик, она склонилась к Наде и жарко зашептала ей на ухо:

– Он улыбнулся мне, ты видела? Нет, ты видела?

Он играл что-то быстрое, бесшабашное, легкое, ироничное, хохочущее, издевательски-насмешливое и одновременно грустное до боли, до слез, до смерти… После такой музыки уже ничего не хочется… Это как сладкий яд, после которого трудно оправиться…

– Что такое ты ему заказала?

– И сама не знаю… Я попросила его сыграть что-нибудь на его вкус, чтобы до мурашек, до дрожи во всем теле, чтобы… вместо вина… Думаю, что это Глен Миллер, но переделанный на свой манер… и, как мне кажется, в миноре…

Как в горьком горчичном соусе с… беленой или мухоморами…

– Да что с тобой? Успокойся… разве можно так нервничать из-за какого-то мальчишки?

– Я из-за насекомых…

Юля набросилась на еду, словно именно в этом сейчас заключалось ее избавление от наваждения. А наваждение оказалось третьим столиком справа, за которым сидела девушка с белым «конским» хвостом, перехваченным черной бархатной лентой. Она сидела на этом месте уже довольно долго, Наде не было видно ее спутника. Когда же она его увидела, ей стало ясно все.

– Смотри не сверни себе шею… – услышала Надя насмешливый голос Юли, поедающей с завидным аппетитом хрустящих цыплят.

– И давно он здесь?

– Подождал меня, видать, с полчасика, а потом позвонил своей бабочке или гусенице, уж не знаю, как он называет ее в постели, и привез сюда…

– А здесь ты… Ты действительно не знала, что он приедет сюда? Или ты специально привезла меня, чтобы быть не одной и увидеть собственными глазами соперницу?

– Говорю же тебе, он приглашал меня сегодня к себе на ужин в шесть…

Мы с тобой, пока переодевались, пока красили губы и обливались духами, потеряли уйму времени…

– Ты хочешь сказать, что, когда мы с тобой пришли сюда, Крымов был уже здесь?

– Конечно…

– Значит, твоя нетвердая походка и трясущиеся руки – это не шампанское?

– Не знаю, может, меня от акульих плавников трясет?

От цыпленка осталась горка тонких сиреневых косточек. Юля достала из сумочки платок, привела в порядок свои губы, промокнув их и освежив темно-розовой помадой.

– Как бы я хотела быть мужчиной… – мечтательно проговорила она и запрокинула голову, словно над ними разверзся потолок и над рестораном засияли прохладные, серебряные на синем шелке ночного неба звезды…

– Я могу пригласить вас на танец?

Она вздрогнула и чуть не зажмурилась, увидев прямо рядом со своим лицом склоненное к ней лицо Крымова. От него пахло чем-то сладким, не то ванилью, не то корицей.

– Вы что-то сказали? – процедила она сквозь зубы и повернула голову в противоположную от него сторону.

– Я пригласил тебя на танец. Ты не против?

– В принципе, я поела, теперь у меня появились силы… – Она встала и, сама не зная, зачем она это делает, пошла за ним, да еще и взявшись за его руку. Ее тело, словно помимо воли его хозяйки, помня аромат и то наслаждение, которые исходили от этого мужчины, устремилось за своим старым властелином, отринув такие ставшие вдруг смешными и пустыми принципы.

Крымов танцевал с ней медленный танец, нежно поддерживая ее спину, и Юля, ощущая кожей сквозь тончайшую газовую ткань его прикосновения, испытывала самые противоречивые чувства. Она и любила и ненавидела этого мужчину одновременно. И теперь, находясь в его объятиях, сваливала все на силу инерции, против которой у нее, как оказалось, не хватило сил бороться… А в это время глаза искали черный силуэт пианиста. Она хотела слишком многого, слишком…

– Есть новости, – нарушил первым молчание Крымов, – тебе будет интересно…

Он не видел, как опустились уголки ее губ, а глаза увлажнились…

– Какие? – прошептала она, глотая невидимые слезы, душившие ее. Она умирала от ревности и не понимала, как в эту минуту можно говорить о делах.

– В квартире Оленина найдены любопытные следы… Там была женщина… вроде тебя…

– Что? – Она отстранилась от него и вцепилась острыми коготками в лацканы его пиджака. Глаза ее смотрели на него с ненавистью, однако мозг был готов воспринять абсолютно все, что бы он ей сейчас ни сказал. – Как это вроде меня?

– Ты же носишь шпильки? Такие туфельки на тоненьких каблучках?

– Конечно, а что?

– Следы таких вот изящных туфелек и обнаружили в квартире Оленина…

Причем размер маленький, где-то тридцать четвертый… Золушка, короче…

– Ничего интересного… – Она хмыкнула и снова вывернула шею, чтобы убедиться в том, что ее пианист на месте, реально существует, а не результат ее расстроенной психики… – У него, как выразился твой пьяница Сазонов, «куча баб»… Вполне возможно, что у одной из них такая маленькая ножка… Надо просто проверить…

– А любопытно в этой истории то, что сегодня, приблизительно четыре часа тому назад, как раз тогда, когда я ждал тебя у себя дома, остужая шампанское и, наоборот, подогревая цыпленка, нашли труп еще одной молодой женщины… Ее зовут, вернее, звали Наташа, и работала она в теплице, за городом, в совхозе цветочно-декоративных культур, розы выращивала… Ее застрелили. В упор. Прямо на территории теплицы. Труп нашли между розовыми кустами…

– Послушай, зачем ты мне все это рассказываешь? У меня и так полно дел, с этими бы управиться… Или ты хочешь сказать, что тебе позвонил ее муж и выложил десять тысяч баксов?..

– Нет, никто мне не звонил и ничего не предлагал… разве что Корнилов, небезызвестный тебе Виктор Львович, старший следователь прокуратуры…

– …Короче! – не выдержала Юля. Танец кончился, а они стояли, как и многие другие парочки, в ожидании следующей мелодии.

– Там земля влажная… Следы все – как на ладошке. Так вот, рядом с телом Наташи эксперты обнаружили точно такие же следы женских туфель на шпильке. И размер тот же. Все совпадает. А теперь… спокойной ночи…

Глава 4

18 июля

Рано утром Юля позвонила Чайкину и пригласила к телефону Надю.

– Привет, родная… Как ни странно, я себя прекрасно чувствую, но звоню тебе не для того, чтобы поделиться этой радостью, а для того, чтобы спросить, что же ты такого сказала Крымову, что он развез нас на моей машине – если я, конечно, ничего не путаю, – по домам? И куда делась его пассия?

– Ничего особенного я ему не сказала… Разве что намекнула, что у тебя при себе шонинские деньги, которые мы после выпитого шампанского можем потерять по дороге… Я ему напомнила о существовании ГАИ, о том, как трудно будет нам потом объяснить этим монстрам, что в Юлиной сумочке в ночь с семнадцатого на восемнадцатое июля находилось больше десяти тысяч долларов…

– Ты хочешь сказать, что Крымов остался Крымовым и в первую очередь заботился о сохранности денег, которых у меня, кстати, с собой, конечно же, не было, чем о наших грешных душах?

– Разумеется. А что касается его, как ты выразилась, пассии, то она осталась за столиком… Думаю, что он вернулся за ней позже…

– А ведь я совсем не так собиралась завершить вечер… Не знаю, что это на меня нашло и зачем мне было заказывать еще одну бутылку шампанского…

Послушай, такое легкое, аристократическое вино, а во что может превратить двух интеллигентного вида и совсем неглупых девушек… Что с тобой сделал Леша, когда узнал, что ты провела вечер в ресторане?

– Видишь ли, он был в таком состоянии, что, даже если бы я сказала ему, что выхожу замуж за соседа, он вряд ли бы как-то прореагировал…

– Ты так свободно говоришь об этом… Его что, уже нет?

– Он на работе. Я накормила его завтраком и проводила. Сейчас вот приведу себя в порядок и тоже поеду в агентство, где надеюсь встретить в ближайшее время и тебя… Не забудь, кстати, прихватить деньги…

– А ты поговорила с Лешей о том, что мы запланировали с тобой на сегодняшний вечер?

– Поговорила, конечно. Более того, уже сегодня утром мне показалось, что этот вопрос в моей жизни должен занимать куда более важное место, чем он занимает сегодня… И я тебе благодарна за заботу о Чайкине…

– Он согласился?

– Согласился. Ты думаешь, что он ничего не понимает?

– А ты не знаешь, куда это он полетел так рано?

– Знаю. Ты же сама рассказала мне про девушку из теплицы…

После разговора с Надей на душе стало несколько спокойнее: она ни слова не сказала о пианисте, а ведь Юля прекрасно помнила, как подходила к нему после того, как потанцевала с Крымовым, и пригласила его к себе домой… Он вежливо отказался, сославшись на головную боль. Зато Юля увидела вблизи, прямо рядом со своим лицом, его лицо, глаза, губы и тонкую темную полоску, где он каждое утро сбривает свои почти мальчишечьи нежные темные усы… Если Надя промолчала, значит, ничего вызывающего по отношению к пианисту в тот вечер она не допустила. Уже это слава Богу…

За окном шел дождь. Утро выдалось серо-фиолетовое, прохладное, будничное до мурашек… После душа Юля выпила чашку горячего какао, съела грушу и перед тем, как выйти из дома, достала из встроенного в стенку спальни сейфа шонинские деньги, доложила туда недостающие шесть тысяч с половиной рублей, которые потратила на покупку кольца у Иноземцева и на ужин в ресторане, затем разделила полученную, первоначальную, сумму пополам, одну часть вернула в сейф, а другую положила к себе в сумку, чтобы отдать Наде, и только после этого занялась собой.

Раз на улице дождь, решила она, то волосы надо бы уложить в прическу, а лицу придать более теплые, розово-оранжевые тона… Черные тонкие шерстяные брюки, красная трикотажная кофта и объемная, рыжей мягкой кожи, сумка, набитая фотоаппаратурой, блокнотами, ключами и прочими необходимыми вещами…

Машину она нашла у себя в гараже за домом и впервые подумала о Крымове более тепло. Зато чувство стыда за свое вчерашнее поведение жгло ее всю дорогу вплоть до агентства.

Остановив машину прямо у подъезда, она выключила «дворники», которые не успевали справляться с прозрачной толстой пеленой дождя, обрушившегося с неба на город и за одно утро превратившего его почти в Венецию… За несколько секунд, которые ей понадобились, чтобы добежать до двери, она успела промокнуть.

– Что же это происходит в природе?.. И откуда берется столько воды?…

– спросила она наслаждавшуюся покоем и комфортом Надю, заходя в приемную и с ходу наливая себе чашку горячего Кофе, аромат которого она услышала еще в коридоре.

– Звонила Орешина и спрашивала, заносить ли тебя в список приглашенных на похороны…

– Список – удивилась Юля. – Они что, собираются устроить закрытые похороны?

– Не знаю… Все люди разные.

– Мне кажется, я начинаю кое-что понимать… Она хотела узнать, приду ли я на похороны, чтобы посмотреть на тех, кто придет попрощаться с Таней…

Мне кажется, она хочет мне рассказать о том парне, вернее, мужчине, с которым встречалась ее дочь… Знаешь, может, она и права, что не хочет видеть на кладбище посторонних… Похороны – это не всегда что-то общественное…

Она позвонила Орешиной.

– Юлечка, – совсем по-родственному, чуть ли не по-домашнему обратилась к ней Галина Викторовна, словно бы обрадовавшись ее звонку, – мне бы хотелось с вами встретиться и поговорить… Я знаю, что у вас свои методы, но выслушайте, пожалуйста, меня… Я не могу сейчас к вам приехать, поскольку у меня здесь столько дел, связанных с погребением Танечки, но кое-что, самое важное на мой взгляд, я вам все же скажу или даже… посоветую… Я знаю практически всех подруг Тани, друзей по школе, двору… Я никого из них не подозреваю. Но она в последнее время встречалась с мужчиной… И, пожалуй, впервые она мне ничего не рассказывала… Вы понимаете, что я хочу сказать? Я не видела этого человека, но думаю, что он может прийти попрощаться с ней… Мне кажется, вам стоило бы с ним поговорить…

– Но если вы его не видели, то как же я узнаю его среди остальных?..

Или вы хотите сказать, что этого мужчину видел кто-то из подруг Тани?

– Нет, его видела только одна женщина, с которой я знакома, и она должна сегодня после обеда вернуться…

– Ее зовут Валентина?

– Да, а вам откуда это известно? – удивилась она вполне искренне.

– Так я же работаю… Это тетка Вари, у меня запланирован разговор с ней… Вот только я не уверена, что Варя в тот момент, когда ее тетка объявится, найдет меня…

– Найдет. Она хорошая девочка и понимает, насколько это важно… Вы уж извините меня, что о таких вещах я говорю с вами по телефону, но у меня действительно нет времени…

Надя, прослушавшая этот разговор, покачала головой.

– Какой ужас… Такая молоденькая… А ты знаешь, кстати, что она была беременна? Юля чуть не выронила чашку из рук.

– Это тебе Леша рассказал?

– Да. Ты хочешь поговорить с ним? Тебе набрать его номер?

– Нет, я сама к нему съезжу, ты можешь только позвонить ему и предупредить о моем визите… А пока у меня к тебе целый ворох дел… Доставай свою записную книжку и пиши… Итак, начнем со слайдов… – Она достала из сумки коробку и выложила ее на стол, следом показался пакет с веревкой. – Надо найти девушек, которые здесь засняты… А веревку отдай на экспертизу – пусть скажут, что это за шерсть… Дальше. Меня, конечно же, интересуют результаты экспертиз, проведенных в квартире Оленина. Отпечатки пальцев… Знаешь, у меня из головы не идут эти следы туфель на шпильках… Я все-таки склонна предположить, что это всего лишь совпадение. Вот пока и все. – Она отметила что-то в своем блокноте и вздохнула:

– Когда следствие только начинается, так все трудно и запутанно, что даже страшновато как-то становится… Но Сазонов обещал помочь в поисках женщины по имени Вера… А теперь прими у меня деньги.

Пересчитай и все оформи чин чином.

Пока Надя пересчитывала деньги и записывала в реестровый журнал, который ее заставил завести Крымов и за чтением которого он мог проводить часы напролет, что-то выписывая, пересчитывая и анализируя, Юля сама позвонила Чайкину и предупредила о своем визите.

– Ты уезжаешь надолго? – спросила Надя после того, как все формальности были соблюдены и гонорар Шонина перекочевал в сейф агентства.

– Сначала к Чайкину, затем к Сазонову, дальше постараюсь выйти на тетю Валю, и хорошо хотя бы к концу этого дня разыскать Веру… Да, кстати, совсем забыла, как дела у Саши? Он показывал Танину фотографию в магазинах?

И словно нарочно в коридоре послышались легкие и быстрые шаги, распахнулась дверь, и Юля увидела худенького, мокрого как мышь паренька в черной болоньевой курточке, джинсах и огромных смешных кроссовках. Это и был Сашок. По лицу его стекала вода.

– Я принес то, что вы просили, – сказал он, обращаясь одновременно и к Наде, и к Юле, поскольку понимал, что в основном-то он собирал информацию для Юли. – Я записал все магазины, где она была… У продавщиц на редкость хорошая память… Везде, где в центре города продаются пляжные широкополые шляпы из соломки (а я так понял, что эта девушка не станет покупать себе шляпы из лески и прочей ерунды), Орешина была и ее запомнили.

– Запомнили? Но почему?

– Да потому, что она везде подолгу примеряла шляпы, и, как ни странно, они все ей шли… Но вот купила она шляпу на Набережной…

– Ты и там был? – спросила Юля, в душе восхищаясь мальчишкой, который с таким усердием выполнял ее поручение. Кроме того, она вспомнила, что на Набережной действительно есть магазинчик итальянской одежды, где она и сама недавно видела большой выбор летних шляп…

– Конечно, был и даже зарисовал шляпу, которую она купила. Из соломки оранжевого оттенка с желтым газовым бантом… – И Саша достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, который оказался почти детским карандашным рисунком, на котором была изображена шляпа.

– Спасибо тебе. Держи, – она достала деньги и отсчитала ему пятьдесят рублей.

– Нет, я работаю с Шубиным, вот он приедет и со мной расплатится… А этих денег все равно много… Еще что-нибудь нужно? – Он нехотя достал из другого кармана сотовый телефон. – Я вас не нашел вчера вечером…

– Оставь его пока себе, носи с собой, если понадобишься, я сама тебе позвоню, идет? – Юля похлопала его по плечу. – А пока посиди, обсохни, тебе Надя сейчас нальет кофе или чаю…

– Нет, мне некогда. Я пойду? И он ушел. А Юля еще некоторое время рассматривала рисунок шляпы.

– Надо бы узнать, была ли шляпа в Затоне, где нашли Таню Орешину…

* * *

Чайкин выглядел на редкость хорошо. Он встретил Юлю улыбкой, которая ну никак не вязалась с его голубым застиранным хлопчатобумажным костюмом, напоминающим пижаму, и, главное, с длинным, до пола, жестким, некогда белым фартуком, забрызганным мертвой кровью не одного десятка трупов и ставшим по этой причине бурым, в рыжих разводах…

– Работаешь?.. Проходи. У меня есть кое-что для тебя…

– Если ты собрался острить на некрофильские темы, то лучше не надо…

Погода – дрянь, настроение – тоже. Что там у тебя?

Она прошла в зал и увидела застывшее белое тело девушки, в которой с трудом узнала Таню Орешину. Вскрытую грудину Чайкин едва успел прикрыть желтой, в пятнах, клеенкой…

– Надя сказала, что она была беременная…

– Да, но срок маленький, всего четыре недели…

– Ее не изнасиловали?

– Нет, я же вчера говорил… Ничего такого, просто избили… Но смертельный удар пришелся на голову. Вернее, несколько ударов… Видишь, что у нее с ухом? Сбоку ударили, в ухо, в висок, а лицо почти не попортили… Зато раки постарались… Ничего не понимаю, кому это понадобилось… А… – он махнул рукой и отвернулся.

– Никто не понимает. Леша, где ее одежда?

– Ее увезли на экспертизу.

– Там была шляпа… такая… новая, оранжевая с желтым газовым бантом?…

– Нет, конечно… Если и была, то мне-то ее сюда зачем привозить? Это ты спроси у своих друзей из уголовного розыска…

– А цепочки золотой с кулончиком в форме сердца, рубинового, не было?

– Нет, ни цепочки, ни часов, ничего такого…

– Понятно…

– Ты, кажется, просила меня узнать, что ел Оленин перед смертью, так?

– Да, так. И что же?

– Хлеб с сыром и чай, еще немного клубники. Вообще-то он был мужчина здоровый, ничем не злоупотреблял… Легкие чистые, печень как у ребенка… Если и пил, то совсем мало и что-то легкое…

– Скажи, а ты можешь определить, к примеру, группу спермы Оленина на тот случай, если вдруг окажется, что в его смерти замешана женщина… Я, быть может, туманно выражаюсь, но мне бы хотелось, чтобы ты взял какие-то образцы ткани Оленина, его сперму, кровь… Я чувствую, что в его жизни женщины занимали не последнее место, и то, как он погиб, запросто могло быть связано с одной из его любовниц… Кроме того, у него могли быть дети… Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Хорошо, я все понял. Но тогда мне надо бы оставить и образцы волокон ткани, кровь и содержимое матки Орешиной… В нашем городе сейчас появилась новая лаборатория, где определяют отцовство на генетическом уровне… Ты же именно это имеешь в виду?

– Она была беременна, ее убили… А почему бы и нет?.. За Олениным так никто и не приехал? Никто не звонил?

– Абсолютно никто. Я его отправил в холодильник, вот теперь поработаю над ним, а уж потом придется звонить в похоронную службу и сообщать о том, что за ним так никто и не пришел…

– Леш, ты погоди звонить в похоронную службу…

– Никак ты сама решила заняться его похоронами?

– Я? А при чем здесь я? Просто у него была или есть женщина, для которой он был… всем… Я читала ее письма, записки… Она наверняка сейчас в командировке и ничего не знает о том, что с ним произошло… Представь, она приезжает и вдруг узнает о его смерти… Судя по всему, женщина она состоятельная и уж если возьмется его похоронить, то хорошо, если не закажет золотой гроб…

– Счастливчик… – кивнул в сторону холодильной камеры Чайкин и усмехнулся.

– А что ты нашел в желудке Тани Орешиной?

– Представь себе, почти то же самое, что и у Оленина: сыр, хлеб, чай и клубнику. Но не советую тебе делать поспешные выводы… Если ты разрежешь сейчас меня, то найдешь то же самое…

– А у меня, в отличие от вас, внутри груша… – Она усмехнулась и покачала головой, словно сама не веря, что в подобном месте уместны такие вот черные шутки.

Оказавшись на мокнущей под ливнем улице, она все же успела надышаться свежим воздухом, очистила свои легкие от мерзкого трупного запаха и, добежав до машины, села и сразу же связалась с Сашей. Он почти тотчас откликнулся.

– Александров на проводе, – отчеканил он так, словно находился на боевом посту. – Юлия Александровна, это вы?

– Я, а ты откуда знаешь?

– Чувствую.

– Саша, ты сейчас далеко?

– Сижу в кафе возле университета и читаю газеты. Шубин учил меня быть в курсе…

– Это верно. Ты в каком кафе? Я бы могла к тебе приехать, у меня есть одно дело… Вот только карточки закажу напечатать… Это недолго, у меня есть знакомые на Театральной площади в фотомастерской…

Через полтора часа она уже входила в маленькое кафе под названием «Буратино». Саша сидел за угловым столиком и усиленно наблюдал за входящими в кафе посетителями.

– Привет. Как ты хорошо здесь устроился: тепло, пахнет кофе и горячими булочками… Ты, наверно, Сименона начитался?

– Начитался, – сознался Сашок и покраснел, словно его уличили в какой-то слабости. – У них там все так красиво, просто и понятно…

– Что верно, то верно… Смотри… – Юля достала из сумки большой толстый конверт и высыпала на столик пачку цветных снимков с изображением разных вещичек – подарков, как ей думалось, Веры… – Видишь: часы, брелок, перочинный ножик, ручка с золотым пером… Да здесь полно всего… Тебе нужно обойти все центральные магазины, где могли продаваться такие вещи, и попытаться узнать, кто и когда покупал их и за сколько… Задание трудное, сразу предупреждаю… Больше того, тебя могут просто попросить выйти из магазина, чтобы ты не отпугивал покупателей и не привлекал к себе внимания… Найди такой тон разговора, чтобы к тебе прислушались и поняли, что ты делаешь все это не из праздного интереса, а что ты из… милиции… Ведь Шубин тебе сделал удостоверение помощника следователя?

Сашок покраснел еще больше.

– Я ничего не знаю, – Юля сложила кисти рук крест-накрест, – иди и спокойно работай. Да, кстати, ты не знаешь, когда Игорь возвращается?

– Сегодня вечером, из Москвы…

– Вот и отлично. У меня к нему тоже уйма дел… Ну давай, счастливо!

Потом позвонишь, хорошо? В любое время дня или ночи…

Сазонова она нашла деятельным и серьезным донельзя. Услышав его хриплое и лающее «Войдите!», она поняла, что рискует попасться ему под горячую руку.

– Петр Васильевич, какой дождь… – Она улыбнулась, вспомнив, как вчера, в самую жару ее выручило холодное пиво, которым Сазонов утолил жажду, а она получила под это пиво информацию. – Что-то сегодня вы такой… жесткий, я бы сказала…

– Давай не будем про жесткое… Я сегодня с женой разругался… рано утром… А тут еще эти новые убийства… Зашиваемся, зашиваемся, понимаешь ты или нет? Впору хоть в Москву за помощью обращаться. Девочку убили, Орешину, в Затоне нашли, это ты, наверно, уже знаешь… А вчера в теплице еще один женский труп… Кто-то истребляет вашего брата…

– Ее опознали? – Юля решила сделать вид, что не в курсе этого убийства в теплице.

– Опознали. Ее же товарки, работницы теплицы… Наталия Рыжова, всего-то двадцати лет от роду… Убита выстрелом в упор.

Сазонов говорил, а она слушала. Слушала и думала о том, что Сазонов устал. Что у него семейные неприятности, что он скандалит с женой из-за того, что его постоянно нет дома, а когда наконец является, то почти всегда под мухой, что он ругается матом, много курит… А сейчас вот мужик словно бы жаловался Юле на то, что у него нет таких средств, какими располагало их агентство, что не хватает машин, нет средств на бензин и оплату агентуре, что многие сотрудники болеют, даже лежат в больницах с инфарктами и гипертонией…

И ни слова не сказал о том, что в теплице влажная земля, на которой отлично просматриваются следы женских туфель на шпильке… И что точно такие же следы обнаружены на квартире Оленина… Почему? Ну почему он скрывает это от нее? И ведь не он сообщил об этом вездесущему Крымову, а какая-нибудь девица-эксперт, которая влюблена в Женьку без памяти… Но зато, если агентство во главе с Крымовым раскрутит дело Шониных, Сазонов получит свои проценты, причем немалые…

– Петр Васильевич, я бы хотела узнать, не нашли ли вы женщину по имени Вера… Помните, я вчера оставляла вам листок с датами… У вас кто-нибудь занимался ею?

– Этот, что ли? – Сазонов как бы между прочим достал из-под папки листок с подколотым к нему другим, голубым листком с отпечатанным на нем небольшим текстом.

Юля пробежала глазами текст и сразу же простила Сазонову и плохое настроение, и вообще все на свете. В списках пассажиров, вылетевших в указанные дни в Москву, была только одна пассажирка с именем Вера. Вера Лаврова. Больше того, следователь уголовного розыска, некая Никитина, подписавшаяся под текстом справки, проанализировав рейсы на Москву в течение последних трех месяцев, выяснила, что Лаврова летает в Москву иногда даже по два раза в неделю. К справке прилагались и паспортные данные Лавровой. Оставалось только найти место ее работы и разыскать ее по указанному в паспорте адресу…

– Вы себе представить не можете, Петр Васильевич, как я вам благодарна… Вы не переживайте. Если вам потребуется моя личная помощь или транспорт, вы только позвоните… А сейчас мне некогда… Ведь вы же нашли женщину… ну, чуть ли не жену Оленина… Если вы не возражаете, я сейчас сделаю копию этой справки и сразу же поеду ее искать, а вечером позвоню, и мы сможем скоординировать наши действия…

– Земцова, что-то я ничего не понял… Зачем тебе Оленин? Ты же, кажется, занимаешься Шониным…

Юля удивилась тому, как крепко вошла фамилия состоятельного клиента в память Сазонова. Но почему-то эта же память предательски позволила позабыть ему о том, что убитый Оленин являлся женихом убитой Инны Шониной…

– Понимаете, у нас хоть и миллионный город, а все равно все почти друг друга знают… Оленин был женихом Инны Шониной…

– Понятно. Вспомнил. Значит, ты практически Олениным не занимаешься, а копаешь под Инну?

– Я ищу людей, знавших Оленина… – Она хотела что-то спросить об отпечатках пальцев в квартире Оленина, но, не желая лишний раз надоедать своими вопросами Сазонову, решила выведать всю информацию по этому делу у Нади. – Я вам позвоню, Петр Васильевич… И если почувствую, что эта Вера Лаврова может быть причастна к смерти Оленина, непременно передам все сведения…

С этими словами, забрав справку, она вышла из кабинета и со всех ног бросилась вниз, к машине. Она так и не поняла, почему никто из службы Сазонова никак не отреагировал на появление в деле нового лица – любовницы убитого Оленина. Неужели у них, недоумевала она, так много работы, что не хватает сил даже на то, чтобы просто скоординировать работу своих же следователей и агентов – не тратить время попусту, а двигаться в разных направлениях, проверяя одну версию за другой?…

* * *

Ей пришлось заехать к себе в агентство, чтобы снять копию справки о Лавровой, поскольку во всем здании не нашлось ни одного исправного ксерокса.

– Надя, тебе, наверное, придется самой вернуть первый экземпляр Сазонову. И сделать это поскорее, чтобы этот ворчун не смог упрекнуть меня, что, мол, я использую его службы в своих корыстных целях… С ним сейчас лучше не связываться. А я помчусь к Лавровой. Если ее вдруг не окажется дома, то порасспрашиваю соседей…

– Да уж, будь Сазонов в другом расположении духа, ты бы через ту же Никитину и узнала, где работает Лаврова.

– А ты скажи Крымову, чтобы он поговорил с Никитиной. По-моему, это новый следователь, но уже по одной справке видно – человек ответственный и мыслит логически…

– А почему эта «хорошая» не выяснила сразу, где работает Лаврова?

– Значит, не было таких указаний. Это во-первых, а во-вторых, откуда мы знаем, может, Сазонов только притворился, что его не больно заинтересовала Лаврова… Ты ему подсказала с аэропортовскими рейсами, и он использовал твою идею…

– Может, и так… У тебя есть что-нибудь новое?

– Был тут один человек, журналист, мой хороший знакомый, он как раз занимается проблемой проституции в городе… Я отдала ему твои слайды и попросила уже сегодня вечером привезти их обратно с фамилиями и адресами.

– А Крымов в курсе?

– Конечно, в курсе. Стала бы я расплачиваться из своего кармана…

– Хорошо, подождем. Шубин не звонил? Саша сказал, что он должен вот-вот приехать… Мне кажется, что я не видела его тысячу лет. Как появится, пусть позвонит мне, хорошо? Мы с ним встретимся где-нибудь в городе, я введу его в курс дела…

– Это если Крымов тебя не опередит и не отправит его еще в какую-нибудь Тмутаракань. Хочешь кофейку?

– Нет, ничего не хочу, хочу только увидеть Лаврову. Знаешь, я даже немного представляю ее себе… Высокая, худощавая, стройная женщина, скорее всего брюнетка с красивыми зелеными глазами… Оленин бы не стал встречаться с сорокадвухлетней кочергой…

– Сколько ей лет?

– Сорок два.

– Да уж… наверно, действительно красивая, раз сумела окрутить такого парня, как этот ваш Оленин…

– Ты так говоришь, словно видела его… – засмеялась Юля, собирая сумку и поправляя прическу. – Даже я и то видела его уже в холодном виде… Смотрела фильм «Холодные закуски»? – Смотрела-смотрела…

* * *

Лаврова жила на Большой Горной в новом девятиэтажном доме на третьем этаже. Дом прятался почти в сквере, возле старинной арки, ведущей прямо в городской парк. Место – лучше не бывает: тишина, близость пруда с плавающими в нем лебедями и утками, зелень и свежий воздух… Все в городе знали стоимость квартир в этом доме, как знали и то, кто именно имел возможность здесь поселиться. Быть может, поэтому весь район городского парка, который постепенно застраивался элитными дорогими особняками и вот такими аккуратными многоэтажками с двухуровневыми шикарными квартирами, горожане и прозвали «Воруй-город».

Юля долгое время не могла проникнуть в подъезд, поскольку не знала, естественно, кода, позволяющего открыть парадное, пока на ее стук не вышла приятная молодая женщина, консьержка, она и впустила Юлю.

– Вы к Лавровой? А ее нет дома. Не вижу ее что-то около недели… В командировке, наверно… Вы бы ей позвонили сначала…

– Да вот телефон записала на листочке и потеряла…

– А вы кто ей будете? Я почему спрашиваю… словом, женщина она крайне необщительная, замкнутая, гости к ней не ходят, она тихая как мышь…

– А мужчины к ней ходят?

– Вы из милиции? Я угадала?

– Почти. Я из частного сыскного агентства. Мне надо задать ей несколько вопросов… Вы не знаете, кстати, где она работает?

– Нет, не знаю. Слышала, что в одной частной фирме, но чем именно она занимается, не скажу… Но могу вам кое-что подсказать. Я вот говорила, что она необщительная… Но у нее здесь, в доме, есть одна приятельница, к которой она иногда ходит… Мне же из окна видно. Она живет в соседнем подъезде на первом этаже, и зовут ее Лорой. Вот она, в отличие от Веры Васильевны, любит поговорить. Уверена, что она вам все про Лаврову расскажет. Код 365. Первый этаж, квартира 38.

Юля оставила консьержке свою визитку и, поблагодарив ее, отправилась на встречу с Лорой.

Лора – холеная розовотелая женщина в прозрачном пеньюаре – встретила ее с пирожным в руках. И сама была похожа на свежее пирожное с кремом – пухлая, нежная и соблазнительная. Юля, заметив, как легко и без вопросов она открыла дверь постороннему человеку, сделала вывод, что Лора ищет на свою голову (а скорее всего на тело) приключений.

– Извините… Я сразу же представлюсь, чтобы у вас не возникло ко мне предубеждения… Меня зовут Юлия Земцова, вот мои документы, я из частного сыскного бюро… Мне надо с вами поговорить…

Лора смахнула с чистого гладкого лба непослушный рыжеватый локон и, склонив голову набок, словно пытаясь получше разглядеть посетительницу, пожала плечами и наконец отошла в сторону, впуская ее в квартиру. Удостоверение так и осталось в ее руках неразвернутым…

– Ладно, входите… У вас работа такая, я понимаю… Но я и представления не имею, чем смогу быть вам полезной… Я нигде не работаю, практически ни с кем не встречаюсь, веду совершенно паразитический образ жизни, чем, в принципе, страшно горжусь… Проходите, можете не разуваться…

Представьте, я даже полы не мою… Толстеть вот стала…

Видно было, что ей очень хочется, чтобы Юля задала вопрос: как же это вам так удается жить в огромной шикарной квартире и при этом ничего не делать?

Но такие вопросы задавать не принято, потому она промолчала.

Лора любила белый цвет, ее апартаменты словно светились изнутри чистым молочным светом… Бело-розовые пушистые ковры под ногами, белая лестница, ведущая на второй этаж, белый, мягкий даже на вид ворсистый диван, такие же кресла, белые жалюзи… Даже розы на прозрачном стеклянном столике стояли белые.

– Хотите чаю с тортом?

– Да не отказалась бы… Только чуть позже, хорошо?

– Пожалуйста… Но вот торт я пекла сама, так что не бойтесь, свежайший…

– Лора, это ничего, если я буду вас так и называть?

– Пожалуйста. Меня так все называют. Так что у вас ко мне за дело?

– Меня интересует одна ваша приятельница по фамилии Лаврова. Вера Лаврова.

– Вера? С ней что-нибудь случилось? – Лора по-настоящему испугалась.

– Я не знаю… Дело в том, что она встречалась с мужчиной, которого звали Захар Оленин…

– Захар? Но почему встречалась Она и сейчас с ним встречается, просто она уехала куда-то неожиданно, наверное, в командировку… Так и что?

– Захара убили. Его, знаете ли, даже похоронить некому… Вот я и пришла к Вере, чтобы сообщить ей эту страшную новость…

– Господи, какой ужас! Но как хорошо, что вы не застали Верочку!

– Это почему же?

– Да потому, что это бы ее убило… Вы бы не смогли сказать ей это так… Короче, ее надо как-то подготовить… В отличие от меня, вы уж извините…

– Возможно, вы и правы. Так, значит, вы не знаете, где сейчас Вера?

– К сожалению, нет. Обычно она мне всегда говорит, что, мол, Лора, завтра лечу в Москву… У нее же фирма, фармацевтическая… А Вера – заместитель директора. Вы себе не представляете, что с ней будет, когда она узнает о Захаре… И как же он погиб?

– Я же сказала – его убили.

– Но кто?!

– Вот этим мы как раз и занимаемся.

– А можно узнать, как его убили? Его застрелили? – Лора обняла себя руками и вся сжалась, гримасничая, как плохая актриса.

– Нет, Лора, его убили иначе… Зарубили топором.

– Ах! – вскрикнула она и зажала рукой рот. – Вы простите мне мою эксцентричность, но просто надо знать Веру и их отношения с Захаром, чтобы понять мою реакцию… Они обожали друг друга… И если бы не великодушие Захара, не его желание сделать Верочку счастливой, они давно бы поженились…

Но он не такой человек, чтобы лишать женщину радостей жизни… Они любили друг друга, заботились друг о друге, проводили вместе не так уж и много времени, поскольку Вера, как я уже говорила, страшно занята… Но это были настоящие чувства. Сейчас таких уже и не встретишь… А может, это было простое ограбление? Ведь Вера такой щедрый человек! Она без конца ему что-то дарила, возила ему все из Москвы, из самых дорогих магазинов… Она одевала его как игрушку…

– Послушайте, Лора, но зачем она это делала? Разве Захар не мог сам одеваться и покупать себе все сам?

– Ой, что вы! Во-первых, он долгое время не мог устроиться на работу…

Уж не знаю, кто он по специальности, но, как говорит Вера, он мечтал найти работу по душе, а в нашем городе это сделать не так-то просто… Вот Верочка ему и помогала… Мне же сейчас тоже вот помогают… Согласна, что это не самый лучший способ устраиваться в жизни, но и у нас существует духовная близость и гармония…

– Вы содержанка? – спросила Юля ее прямо в лоб и, не давая опомниться, сразу же добавила:

– У вас прекрасная квартира…

Лора покраснела.

– Если бы… – Лицо ее наливалось кровью прямо на глазах. – Об этом я могла бы только мечтать…

В это время раздался телефонный звонок, и Лора буквально подскочила на месте, схватила трубку:

– Да, слушаю… Это ты? С кем? Да, хорошо, я все поняла… Но у меня ничего нет, если хотите поужинать, то привезите из ресторана…

Она положила трубку.

– Ну вот и поговорили… Сейчас ко мне приедут… – Лицо ее приняло несколько растерянное выражение. – Они приезжают, знаете ли, когда им только заблагорассудится. Им все равно, здорова я или больна… В любое время дня и ночи… И каждый раз – или почти каждый раз – это разные люди… Есть, конечно, и постоянные, но в основном-то командированные… Так сказать, делегации… И ведь все семейные, а многие так и вовсе известные в городе, да и в стране люди… Но если бы вы только знали, какие же это скоты, когда им перепадает женщина вроде меня… Они разве что не подвешивают меня к потолку… Вы извините, но мне надо принять ванну…

Юля слушала ее и не верила своим ушам. А она-то приняла ее сначала за жену бизнесмена, затем за содержанку, а теперь оказывается, что она проститутка? И что общего у нее могло быть с Верой Лавровой?

– Скажите, Лора, к вам можно еще прийти… когда вы освободитесь?

– Приходите… Часа через четыре, у них самолет ночью, так что они не задержатся…

Варя позвонила очень вовремя – Юля как раз собиралась связаться с ней или с Орешиной, чтобы справиться, не приехала ли из деревни «тетя Валя».

– Юлия Александровна, она приехала, моя тетя… Мы можем подъехать к вам… Правда, она все время плачет, но все равно, она обещала помочь найти этого парня…

– Варечка, спасибо, что позвонила, подъезжай ко мне на Абрамовскую, в агентство, знаешь где?

– Знаю. Мы будем там где-то минут через тридцать пять – сорок.

Юля вспомнила, что так и не пообедала. Она Позвонила Наде:

– Щукина, у тебя остался тот кусок говядины? Я чувствую, что теряю силы… У меня встреча в агентстве через сорок минут, а я голодная… Что посоветуешь?

– Ресторан «Европа». Конечно, для пианиста рановато, но зато пообедаешь, вспомнишь вчерашний вечер, глядишь, и всплакнешь…

– Ничего не поняла. Зачем мне обедать в ресторане?

– А почему бы и нет? Кстати, я могу назвать тебе имя твоего очаровательного музыканта…

– Ну и как же его зовут?

– У него прекрасное имя. Такое же прекрасное, как и он сам. Угадай.

– Представления не имею.

– Герман. Герман Кленов. Лучше и не придумаешь…

– Ну что ж, поеду в «Европу»… А вдруг он там… репетирует?

Глава 5

Но Германа в ресторане не было. Шесть часов вечера – самое неприятное время для ресторанной жизни. Для отдыха – рановато, для обеда – поздновато. В этот час там можно встретить случайных и, как правило, оголодавших или замерзших посетителей, возможно приезжих, кому карман позволяет наслаждаться свежей ухой из стерляди, молодой бараниной в винном соусе и кроликами в сметане.

– Скажите, – обратилась Юля к официанту, лицо которого показалось ей знакомым (скорее всего именно он обслуживал их в тот вечер, когда Крымов поставил своей задачей во что бы то ни стало провести ночь с отдохнувшей и посвежевшей Юлей, но вместо этого всю ночь обнимался со своим «насекомым»), – во сколько приходит ваш пианист и как его зовут?

– Зовут его Герман, а приходит он к восьми часам. Между прочим, вы не первая, кто интересуется им… Не мое это, конечно, дело, но, по-моему, его не интересуют женщины…

– Неужели мужчины?

– Я вам ничего такого не сказал…

– Тогда зачем же было говорить, что он не интересуется женщинами?

– Вчера, например, одна дама караулила его у служебного выхода из ресторана и была столь навязчива, что Герману пришлось выбираться на улицу через кухню…

– И давно он у вас?

– Не очень, месяца два-три…

– Я понимаю, вам, должно быть, не очень приятно, когда в вашем присутствии обращают внимание на другого мужчину, но согласитесь, он производит впечатление…

Вдруг она остановилась. Она вела себя просто недопустимо – опуститься до разговора с официантом и обсуждать с ним свои личные проблемы?! Хотя какие же они личные и почему проблемы? Разве этот мальчик занимает хоть сколько-нибудь места в ее сердце? Если бы она могла ответить на этот вопрос…

Ее томила жажда чего-то неизведанного, запретного, но это чувство было рождено не телом, а духом. Больше того, она осознавала, что вчера, в то время как ее обнимал в полутанце-полукружении Крымов, ей хотелось, чтобы он заметил ее взгляд, обращенный на Германа… Это ли не ребячливость? Это ли не пошлое желание вызвать ревность у мужчины, который на тебя совершенно не обращает внимания? Как же это глупо…

– У вас есть груши или сливы? – спросила она официанта, который почему-то не отходил от нее.

– Мне показалось, что вам плохо… Я даже испугался… – услышала она над самым ухом и бросила на молодого человека взгляд, полный пренебрежения.

– Так есть или нет?

– Есть, то есть нет… Сейчас спрошу… А вот, кстати, и ваш обожаемый музыкант…

Она покраснела до корней волос. Что ж, сама виновата, что позволила себе вольный разговор с официантом: теперь он будет каждый раз при встрече с ней говорить «ваш музыкант», а потом и вовсе перейдет на «твой Герман»…

– Что вы себе позволяете?

– Извините… – Он исчез, словно его и не было. Только запах дешевого одеколона остался витать в воздухе.

А Юля увидела поднимающегося на небольшое возвышение, заменяющее сцену, Германа. Он был на этот раз во всем черном. Не обращая внимания на редких посетителей, он сел за рояль и, немного размяв пальцы, принялся играть… фантазию-экспромт Шопена. Юля слушала его, позабыв обо всем на свете… И только когда кто-то внутри ее напомнил ей о том, что ее ждут, она почти в слезах выбежала из ресторана и уже в машине поняла, как у нее расстроены нервы…

* * *

Она опоздала на целых двадцать минут. Извинившись, подошла к русоволосой миловидной женщине в сером облегающем платье, и та представилась ей Валентиной. Здесь же, нахохлившись как воробей, сидела в кресле и пила кофе маленькими глоточками Варечка.

– Пожалуйста, пройдемте ко мне, там и поговорим… – пригласила Юля Валентину в свой кабинет.

– Вы знаете, когда я узнала, что случилось с Танечкой, я потеряла сознание… – говорила Валентина, промокая носовым платком уголки глаз и шмыгая носом.

– Расскажите, пожалуйста, о том молодом человеке, который был на вашем дне рождения и который потом стал встречаться с Татьяной Орешиной… Начните с того, с кем он к вам пришел?

– Он пришел с Леночкой, мы с ней вместе работаем в ателье… А мужчина, который с ней был, ее жених… Во всяком случае, так говорила Лена.

– А имени его вы не знаете?

– Да если б знала! Вернее, Леночка-то мне говорила, да я забыла… Имя больно уж редкое, хотя и красивое… А сам парень так вообще красавчик, хотя в его внешности есть что-то приторное, не в моем вкусе… Вы знаете, все, кто был на моем дне рождения, потом только и говорили о том, как по-хамски этот парень обращался с Леной после того, как пришла Таня. Это бросалось в глаза. Танцевал с Таней весь вечер, а Лена… она плакала в ванной комнате, я еще успокаивала ее… Но в этом возрасте все чувства так обострены, я видела, как ей было больно… К тому же ей, по-видимому, действительно было что терять. Я, наверно, повторюсь, но парень очень симпатичный, видный такой…

– Хорошо, я все поняла. А теперь скажите, вы знаете, где живет Лена?

– Конечно, знаю, вы хотите с ней поговорить? Вот это правильно… – Валентина, немного успокоившись, теперь смотрела на Юлю внимательными серыми глазами, то и дело прикладывая платочек к покрасневшим от слез векам. Юля вдруг подумала, что эта женщина одинока, раз приглашает к себе в гости каких-то девиц с их женихами, вместо того чтобы отметить свой день рождения в кругу семьи…

– У меня сейчас встреча в городе, очень важная. Если вы не возражаете, мы бы могли поехать туда вместе, тем более что я должна там просто сказать несколько слов, а потом мы бы поехали к вашей Лене… У вас есть время?

– О чем вы говорите?! Конечно! Если бы только я могла помочь вам… Но ведь все равно… Танечку-то больше не вернуть… Юлия Александровна, вы подозреваете этого мужчину в убийстве?

– Я еще никого не подозреваю… – Юля уже встала и направилась к двери.

– Пойдемте?..

В приемной Надя состроила гримаску: мол, мы же опаздываем! И постучала ноготком по циферблату крохотных часиков на руке.

– А где вы договорились встретиться с Лешей? – спросила ее Юля, имея в виду Чайкина.

– Я, если честно, сказала ему, что мы за ним заедем…

– Ну и правильно, там все рядом… Спустя двадцать минут белый «Форд», взвизгнув тормозами, остановился возле кафе, где за одним из столиков сидел, вальяжно развалившись в кресле, Сергей Иноземцев. На нем был яичного цвета – желто-белый – летний костюм, делавший его похожим на гигантскую аппетитную яичницу.

Надя, Чайкин и Юля подошли к столику, и Юля познакомила своих друзей с универсальным доктором.

– Сергей Иноземцев, известный врач, прошу любить и жаловать…

Иноземцев даже привстал и поцеловал руку смутившейся Наде.

– Вы, уважаемые дамы, можете спокойно оставить своего друга здесь и отправляться по своим делам, – весь сияя, проговорил Иноземцев, по-отечески похлопывая по спине покрасневшего и онемевшего от смущения Чайкина. Сергей по-хозяйски пытался почти насильно усадить Лешу в ажурное пластиковое кресло, рискуя уронить его вместе с ним… Юля усмехнулась, глядя на то, какой мертвой хваткой вцепился в Чайкина, своего потенциального клиента, этот пройдоха.

Однако Иноземцев слыл талантливым врачом, и не только хирургом. Говорили, что он хороший психолог и гипнотизер, обладающий большой силой внушения. И Юля искренне верила, что Леше он поможет. Пусть и за немалые деньги. Игра стоила свеч.

– Послушай, ты доверяешь ему? – спросила Надя, когда, оставив несчастного Чайкина на съедение Иноземцеву, они на большой скорости удалялись от кафе в сторону городского рынка, за которым жила Лена Ланцева – девушка, с которой до Тани Орешиной встречался мужчина, быть может, повинный в смерти несчастной девушки. – Юля, ты меня слышишь?

Но Юля не слышала ее. Ей вдруг показалось, что она уже знает имя этого мужчины. Уж слишком часто в ее присутствии последние два дня упоминается словосочетание «красивый мужчина».

– Валентина, – обратилась она к сидящей на заднем сиденье и молчавшей всю дорогу Валентине, посматривая на нее в зеркало, – а этого мужчину случайно звали не Захар?

– Точно, Захар! Ну, конечно, я еще подумала тогда, что в его внешности есть что-то приторное, помните, я еще сказала вам об этом… Захар – звучит почти как сахар…. Захар! Но откуда вы его знаете?

– А фамилию не помните?

– Да и вовсе не знаю. Обычно, когда люди знакомятся, редко когда произносят фамилию. А что, у вас уже есть кто-то на примете?

– Пока еще ничего не могу сказать… Вы сказали, большой желтый дом за рынком, этот? – Юля притормозила возле арки, ведущей в темную и какую-то зловещую подворотню, и кивнула на нее.

– Этот, – ответила Валентина. – Больше таких домов, пожалуй, во всем городе не сыщешь… Какой-то он… не такой…

– Смотрите, какие стены, словно их жиром залили… Неприятное место…

– согласилась с ней Юля.

– Да уж… – подала голос Варя, – я бы тоже не хотела здесь жить…

– Зато у нее отдельная однокомнатная квартирка… – заметила, выходя из машины, Валентина, аккуратно закрывая за собой дверцу. – Потому у нее и парни всегда были – есть где встречаться… Сейчас же мужчины какие пошли? Им надо, чтобы у девушки и квартира была, и денежки…

– Однако мужчина, про которого вы рассказали, променял Лену, у которой есть квартира, на совсем еще девочку, Таню… – Говоря это. Юля вошла в арку, открыла витую чугунную калитку и, зажав пальцами нос от ударившего в него зловония, которое исходило от посыпанных карболкой мусорных баков, теснящихся в грязной подворотне, вышла на темный квадратный двор. – Смотрите-ка, ни души…

Все смотрят телевизор и ужинают…

Вскоре все, включая Надю Щукину, которая не пожелала оставаться одна в машине, уже стояли у массивной двери, выкрашенной оранжевой краской, и ждали, когда на звонок появится хозяйка квартиры – Лена Ланцева. Но прошло несколько минут, а дверь так никто и не открыл.

– Может, она умерла? – шепотом спросила Щукина, отчего Варя, прошептав:

«О Господи», зажала рот рукой.

Наконец послышалась какая-то возня за дверью, кто-то прокашлялся, затем раздались звуки отодвигаемой щеколды, дверь распахнулась, и они увидели заспанную худенькую девушку, лохматую, черноволосую, в синем шелковом халатике и босую.

– Тетя Валя? – спросила девушка, жестом приглашая Валентину войти и, казалось бы, не замечая всех остальных – Юлю, Щукину и Варю. – Входите…

В квартире было неубрано, в кухне, куда Лена – а это была именно она – пригласила посетителей войти и сесть за стол, повсюду стояли пустые бутылки из-под дешевого вина, а на импровизированных пепельницах из жестяных крышек высились горки скрюченных, замусоленных сигаретных окурков.

– Лена, вот эта девушка – следователь, – представила Валентина Юлю Ланцевой. – Она хочет с тобой поговорить…

– О чем? Я ничего не знаю…

– Речь идет об убийстве, – продолжала Валентина, внимательно рассматривая сидящую перед ней Лену, явно страдающую с похмелья, и словно бы даже стыдясь за нее перед посторонними людьми. – Я вижу, тебе немного не по себе… Это ты столько выпила? – допрашивала она свою молодую подругу, с укоризненным видом оглядывая кухню, заставленную пустыми бутылками. – Ты уже все знаешь, что ли?

– Конечно, знаю… Но только не знаю, кто это сделал… – Она подняла на них свои зеленоватые глаза и сказала, делая ударение на каждом слове:

– Я его не убивала. – После чего вздохнула, взяла стакан с остатками какого-то сока или лимонада, жадно выпила, затем продолжила:

– А денег на похороны у меня тоже нет… Я позвонила в морг, но потом прикинула, что не потяну такие расходы… К тому же он не любил меня… У него была куча баб, вот пусть они его и хоронят… У него, кажется, Вера была, женщина, скажем так, состоятельная…

Вот пусть она его и хоронит… Так что вы зря ко мне пришли…

Несмотря на свою хрупкость и внешность подростка – узкие плечи и бедра, маленькая грудь, цыплячья шейка, – Лена говорила тоном бывалой женщины, да и тембр ее голоса мало соответствовал внешности – она почти басила. Возможно, такие метаморфозы произошли с ее голосовыми связками вследствие беспощадного курения дешевых сигарет, да к тому же еще в устрашающем количестве.

Валентина смотрела на нее и качала головой: она ничего не понимала. Да и разве могла она знать, что Лена говорит о смерти своего любовника, Захара Оленина?

– Ты знаешь, что случилось с Таней? – наконец спросила она у Лены. – Ты что-нибудь слышала об этом?

– Таня? Это какая?

– Орешина…

– А что я должна была о ней услышать?… – пожала плечами Лена и, нисколько не придавая значения обращенному к ней вопросу, встала и отправилась к раковине на поиски чистого стакана. Отыскав его на сушилке, она налила из крана воды и сделала несколько жадных глотков.

Юля, понимая, что ей предстоит долгий и обстоятельный разговор, попросила всех выйти.

– Подождите меня на улице… Хотя, в принципе, я никого не держу…

– Нет уж, развезешь всех по домам… – каким-то капризным, не соответствующим обстановке тоном произнесла Щукина, строя недовольную мину.

И тут впервые в своей жизни почувствовав, что ее держат за школьницу, и не принимая всем своим существом панибратства, которое допустила Надя по отношению к ней, да еще и в присутствии Валентины и Вари, Юля сказала жестко и холодно:

– Надя, возьми такси и отвези Валентину с Варей домой, а сама жди меня в агентстве… Все, извините, но мне надо работать… До свидания… – И, резко повернувшись на каблуках, закрыла дверь кухни прямо перед носом остолбеневшей Нади.

Какую-то минуту она еще переживала, как воспримет этот ее неожиданный выпад Щукина, но тут же даже почувствовала некий прилив сил от сознания того, что поступила правильно: дело есть дело. К тому же ей надо отрабатывать полученные от Шонина деньги, не говоря уже об Орешиной, дело которой тоже оказалось на ее плечах… Больше того, эти два дела словно бы пересеклись, и вот сейчас, быть может, она узнает нечто, что прольет свет на шонинское убийство…

Она вернулась и села перед Леной на стул. Бледное, осунувшееся лицо, опущенные уголки губ, в вырезе халата худая костлявая грудь, разве что ребра не просвечивают…

– Послушайте, Лена, я понимаю, что вы себя чувствуете сейчас скверно…

Но вы должны ответить на все мои вопросы. Дело в том, что Таню Орешину убили.

Она заметила, как взлетели вверх тонкие брови Лены, как нервная дрожь дернула ее тело.

– Таню… убили? Когда? Кто?

– Ее нашли вчера в Затоне.

– Какой ужас… А я ведь думала, что вы пришли ко мне из-за Захара…

Ведь его тоже убили… Да что ж это такое делается?

– Вот поэтому я и у вас… Я знаю, что до того, как начать встречаться с Таней, Захар встречался с вами… Вы не могли бы рассказать подробнее о ваших с ним отношениях? И вообще, что он был за человек? Может, вы, конечно, и не знаете, но ровно год тому назад в Затоне нашли еще одну девушку, вернее, ее вещи, а чуть подальше обгоревший труп Инны Шониной, которая тоже встречалась с Захаром…

– Шонина? Я что-то слышала об этом… Но я не знала, я не знала, что и она тоже встречалась с Захаром… Ничего не понимаю… Сначала эта девушка, а теперь Таня? Но ведь и его тоже убили… За что? Может, его ограбили?

– Нет, его не ограбили… Об этом я тоже хотела с вами поговорить… У Захара водились деньги, не правда ли? Но он нигде не работал… Скажите, что вам известно об этом? Где он брал деньги?

– Да, он действительно нигде не работал, это правда… И то, что у него всегда были деньги, – тоже правда… Думаю, ему их давала Вера. Была у него одна женщина, которая любила его…

– Вы видели ее? Вы были с ней знакомы?

– Нет… Упаси Боже… Мне это было ни к чему… Дело в том, что Захар смеялся над "ей, над ее любовью… Ведь она постарше его, хотя, судя по тому, что он рассказывал о ней, она была умная и занимала какую-то высокую должность… Захар очень хорошо одевался, он любил только все самое-самое… Он даже в еде был разборчив… Во всем, кажется, кроме женщин… Но то, что он великий бабник, я узнала совсем недавно…

– На дне рождения?

– Вы имеете в виду Валентину? Можно сказать, что да… Понимаете, просто я такого никогда не встречала, чтобы парень пришел в гости с одной девушкой, а потом, словно забыв о ее существовании, занялся другой… Самое ужасное было в том, что он ухаживал за Таней открыто… А она что, девчонка, уши развесила и слушала его… Конечно, ей это льстило, ведь Захар был такой красивый…

Юля поморщилась. Ее уже начало раздражать, что все женщины говорят об этом мужчине одинаково пошло, как будто красота является единственным качеством, за которое можно полюбить мужчину.

– Вы после разрыва с Захаром встречались с ним?

Настроенная на отрицательный ответ, Юля удивилась, когда услышала:

– Встречалась…

– Это было случайно, на улице?…

Лена хмыкнула и закурила, словно то, о чем она собиралась сейчас рассказать, ранило ее душу и вызывало неприятные ассоциации. Или, наоборот, – приятные?

– Нет, не на улице и не случайно, мы встречались с ним так же, как и раньше, у него дома или у меня…. Словно ничего не произошло…

– Ничего не понимаю…

– Да, вы будете сейчас удивлены, но я, представьте, зная прекрасно о том, что он встречается с Таней, продолжала приходить к нему, а он – ко мне…

Дело в том, что Таня была девственницей, а Захар не мог, чтобы встречаться с кем-то и не спать… Поэтому он позвонил мне уже на следующий же день после дня рождения Валентины и сказал, что придет ко мне…

– И вы согласились?

Юля задала этот вопрос и тут же пожалела о нем: какое она имеет право настолько углубляться в личную жизнь этой несчастной девушки, которая, похоже, ничего, кроме унижения, от общения с Олениным и не испытала.

– Конечно, согласилась… Я любила его, вот в чем дело… Он пришел ко мне и объяснил, что называется на пальцах, что Таня – девственница и что ему потребуется какое-то время, чтобы уговорить ее лечь с ним в постель… Вы скажете, что это цинизм и все такое… Правильно. Так оно и есть. Но в этом весь Захар. Он сказал, что не намерен менять своих привычек, и принялся стаскивать с меня платье… А на следующий день он позвонил мне на работу и пригласил к себе…

– Он был щедрым мужчиной? Я имею в виду, он Дарил вам что-нибудь?

– Не сказать, чтобы был щедрым, но у него дома всегда было много вкусных вещей, которыми он угощал, и даже иногда давал с собой конфеты, фрукты… Последний раз вот дал мне виноград… Дорогой, конечно…

– Лена, у него на квартире обнаружили много строительного материала, словно он готовился к ремонту… Обои, потолочные плиты, розетки…

– Да, он купил себе квартиру и собирался ее ремонтировать…

– Это была точно его квартира?

– Да теперь уже я этого и не знаю… Вы хотите сказать, что он собирался делать ремонт кому-нибудь из своих любовниц?

– Вы вот уже в который раз намекаете на то, что у него было несколько любовниц… Откуда вам это известно?

– Он мне сам сказал… Больше того, он показал мне слайды… – И она надолго замолчала…

Она курила, а Юля вдруг вспомнила про Лору и о том, что собиралась обязательно сегодня зайти к ней, чтобы продолжить разговор о Вере Лавровой. Ее мысли то и дело сводились к тому, какую унизительную роль в сексуальных союзах играет женщина. Ее естественное положение – проститутствующее… И ведь это присутствует и в ее отношениях с Крымовым… Вернее, присутствовало. Теперь все изменится, и она больше не позволит себе такого свинского, а вернее, чисто мужского отношения к себе, где самец выступает в роли хозяина положения и вообще хозяина…

– Вам были известны девушки, изображенные на слайдах? – спросила Юля, выдержав паузу, чтобы дать возможность Лене немного успокоиться.

– Нет, я не знала ни одной… Но вы думаете, что на этом все и закончилось? Ничего подобного… Захар стал показывать мне подарки своих любовниц, их личные вещи, белье, расчески, все то, что они оставляли у него дома…

– А он не боялся заболеть СПИДом, например, или другой болезнью?

– Боялся и очень часто говорил об этом. Все его девушки, по его словам, были абсолютно здоровы.

– Какая уверенность! Разве он не понимал, что девушка могла бы, к примеру, заразиться за пять минут до того, как она придет к нему и ляжет с ним в постель? По-моему, это недолго…

– Знаете, вот когда он сказал мне о том, что все девушки чистые, я почему-то сразу подумала, что они профессионалки… Ведь их действительно проверяют, они стоят на учете, кроме того, они сами следят за своим здоровьем, поскольку очень дорожат своей так называемой работой…

– Скажите, Лена, а вам Захар не предлагал поучаствовать в каких-нибудь оргиях или сфотографироваться обнаженной или с кем-нибудь в постели?

– Предлагал, конечно, но я сразу сказала, что не стану играть в такие игры…

– Я вот все думаю… Вы извините меня, Лена, но почему бы ему, встречаясь с девственницей Таней, не воспользоваться профессионалками, как вы говорите, почему он пришел к вам, зная о том, что вы знакомы с Таней и прекрасно осведомлены о том, что они встречаются… Что это – садизм?

– Не думаю. Он не был садистом, он был немного извращением, как и все мужчины в принципе… Думаю, что ему было просто жаль денег на проституток, ему проще было переспать со мной бесплатно, подарив мне пакетик шоколадного печенья или килограмм бананов, чем платить им наличные…

– А что вы знаете о Вере?

– Я уже говорила вам, что ни разу не видела ее, но зато ее присутствие в его доме постоянно ощущала… То появится кусок мыла, то новое полотенце, то какой-нибудь плед, то альбом с репродукциями… Но она никогда у него не убиралась, это я могу сказать точно…

– Не знаете почему?

– Думаю, что из принципа… Он как-то сказал мне, что собирается завести домработницу, я еще посмеялась тогда, спросила, что же она будет убирать в однокомнатной квартире, разве что постель стелить да мыть полы в кухне… Ведь у него кровать почти всю комнату занимает… Но он так никого и не завел. Не успел, а может, и не захотел… Ведь ей надо платить, а он этого терпеть не мог…

– И все же, Лена, как вы думаете, какие отношения были между Верой и Захаром? Она была его любовницей?

– Ой, нет, что вы! У нее какое-то женское заболевание… Она любила его, в этом не могло быть никакого сомнения, но близких отношений у них не могло быть…

– Это он вам говорил?

– Конечно…

– А вам не показалось странным, что и Вера, и Таня по каким-то своим причинам не могли быть с ним близки, однако именно с ними он проводил, как мне показалось из вашего рассказа, большую часть своего времени… Неужели вы даже не допускали мысли о том, что он вас попросту обманывает?

Юля, произнеся последние слова, вновь пожалела о сказанном – ведь она снова причинила боль девушке. Хотя, с другой стороны, для того, чтобы продвигаться в расследовании дальше, ей просто необходимо иметь полное представление о Захаре и о тех принципах, на которых он строил отношения со своими многочисленными женщинами.

– Не уверена, что скажу вам что-то новое, но, как правило, мужчины, которые слишком много говорят о своих любовницах, особенно когда подчеркивают их количество, чаще всего бывают импотентами… Это очень известный психологический рычаг…

– Нет, он никогда не был импотентом… В этом плане, можете мне поверить, у него никогда не было проблем… Знаете, я вот смотрю на вас, и мне не верится, что весь наш разговор происходит в реальной жизни… Это как во сне, тяжелом, невыносимом и неотвратимом кошмарном сне… Ведь и Захара нет, и теперь вот Тани…

Юля снова обратила внимание на несоответствие внешности Лены теперь уже с ее манерой говорить и интеллектуальным развитием вообще. Так, как и что она говорила, не могла сказать двадцатилетняя простушка (Юля сознательно дала ей этот возраст, учитывая то, что Ланцева работала в ателье вместе с Валентиной, а это означало, что она хотя бы закончила либо училище, либо техникум). Да нет, ей, по всему, больше тридцати.

– Скажите, Лена, а сколько вам лет? Та вдруг улыбнулась.

– Вы все равно не поверите…

– Может быть, и поверю… Я вот поговорила с вами, и мне пришло в голову, что вы не такая, как все… Внешне вы дитя, вас ведь и Валентина считает чуть ли не ребенком, а ведь вы взрослая женщина… Вы не подумайте, я имею в виду не инфантилизм, который я нашла в вашей внешности, а то словно бы законсервированное девичество, которое делает вас похожей на очаровательного подростка… Признайтесь, вам ведь около тридцати? И это при том, что у вас нет ни одной морщинки, ваша кожа гладкая и свежая… Вот только не надо пить и курить…

Лена смотрела на Юлю во все глаза. Она была потрясена.

– Но как вы догадались? – Качая головой, она взъерошила волосы, встала и сделала несколько как бы непроизвольных движений, расправляя плечи, выпрямляя грудь и спину и даже сделав пару очень быстрых наклонов. – Вы меня удивили, честное слово… Да, действительно, меня все считают чуть ли не подростком, хотя мне на самом деле тридцать три года. Пожалуй, это мой единственный козырь, который мне и помог в свое время заполучить в любовники такого роскошного мужчину, каким был Захар…

– Мне знакомые из прокуратуры рассказывали, что вы устроили у него на квартире самую настоящую истерику… Ведь это были вы?

– Да, – созналась она. – Я тогда была как безумная…

– Они сказали, что вы совсем еще девчонка…

– Правильно. Это и хорошо, и плохо. Когда мы с Захаром только начали встречаться, он тоже думал, что я почти ребенок, и вел себя довольно осторожно – очень боялся, что его кто-нибудь и когда-нибудь обвинит в насилии… Быть может, поэтому он и придумал все эти слайды, чтобы потом, если кому-то из девиц придет в голову заработать на «изнасиловании», – предъявить доказательства. Там явное обоюдное согласие… Для вас не секрет, наверно, случаи шантажа мужчин, чтобы вытянуть из них как можно больше денег… Так вот, когда настал момент и он понял наконец, сколько мне лет, вот тут-то все и началось… Понимаете, мужчины ценят во всем многообразие. Ему стало скучно со взрослой женщиной, тем более что у него уже была одна… Вера. И хотя он с ней не спал, но все равно, общался… Я так думаю, что он кинулся на Таню, стремясь к контрасту – невинная, чистая, ему доставляло удовольствие потихоньку совращать ее, воспитывать на свой лад…

– Лена, а как относился Захар к вопросу о беременности? У вас никогда не возникало разговоров на эту тему?

– Он? О беременности? Резко отрицательно. Он вообще не любил сложностей, а тут такое…

Юлю так и подмывало рассказать Лене о том, что Таня Орешина была беременна, и скорее всего от Оленина, но промолчала, не желая давать ей пищу для размышлений. Ведь если даже Оленин и убил Таню, чтобы избавиться от «сложностей», это еще надо доказать… К тому же, представив себе заплаканное лицо Галины Викторовны Орешиной, которой беременность дочери наверняка хотелось бы сохранить в тайне, она лишний раз убедилась, что не стоит спешить выдавать информацию, которую можно придержать при себе. Вот если это нужно для следствия, тогда другое дело, а так, по-женски и даже по-бабски выбалтывать чужую тайну – безнравственно.

* * *

Когда она выходила из подворотни, была уже ночь. Проходя сквозь черный гулкий тоннель подворотни и вдыхая в себя смрадный запах нечистот, Юля вспомнила, как Лена объяснила ей секрет своей молодости. Юля даже растерялась, не понимая, то ли над ней смеются, то ли нет: «Я много сплю».

Всю дорогу до Большой Горной она вспоминала свой разговор с Леной и удивлялась тому, как могла эта, безусловно, неординарная и умная женщина, которая закончила биофак университета (теперь, правда, вынужденная зарабатывать себе на жизнь распарыванием, сметкой и утюжкой офицерских шинелей), позволить какому-то донжуану закабалить себя, сделать своей рабой, своей вещью, которую можно использовать, когда ему угодно и только на его условиях?.. Неужели этот ужас унижения и добровольное рабство и есть то высокое и сладостное чувство, которое зовется любовью? Или же это животное чувство, основывающееся на инстинктах? Как бы то ни было, но такого обращения с собой она, Юлия Земцова, никогда не допустит… «Ни-ког-да!»

Эти слова она уже произнесла вслух, подходя к машине и ощущая, как от страха, от самого элементарного страха перед темнотой и этой жуткой подворотней, сквозь которую она почти пролетела, не чуя под собой ног и видя лишь обратный полукруг арки, за которой уже на улице, на чистой внешней улице, а вернее – над ней, сияют уютные, словно вырезанные из фольги звезды, у нее дрожит все тело…

Уже в машине, тронувшись с места и включив музыку, она почувствовала относительный покой и медленно, наслаждаясь самой ездой и проплывающими за окнами синими и сиреневыми, оранжевыми и желтыми, бледно-голубыми – в зависимости от освещения – и совсем черными улицами, она поняла, что ехать к Лоре поздно, что после того, как она примет мужчин, сделавших ее жизнь адом, ей будет не до визита частного детектива, озабоченного поисками ее соседки по дому. Да и вообще, хорошо ли тревожить сон женщины, и без того настрадавшейся и, быть может, тоже нетрезвой… Ведь пила же Лена эти два дня после того, как узнала, что погиб Захар…

Но так случилось, что ровно в полночь ее машина остановилась все же возле дома номер тридцать восемь по Большой Горной. А ведь Юля просто каталась по ночному городу… Неужели ход ее мыслей привел именно к этому дому?

Она посмотрела на окна Лориной квартиры: они все светились. Значит, она не спала. Только вот как узнать, одна она или нет? А что, если у нее еще остались «гости»?

Она вышла из машины, набрала код замка, и дверь подъезда распахнулась, впуская гостью как свою. Несколько ступенек – и она остановилась перед уже знакомой дверью. Нажала на кнопку звонка, и ей почему-то показалось, что эта самая кнопка стала горячая, словно воспалилась от частых прикосновений… «Это все эмоции», – решила она и второй раз нажала уже более уверенно…

Если бы ее спросили в тот момент, что страшнее, стоять возле металлического стола в морге и проходить ночью сквозь зловонную подворотню или звонить ночью же в дверь женщины, которую почему-то назвать проституткой не хочется, хотя иначе ее и не назовешь, то Юля бы ответила: звонить ночью в дверь Лоры.

Дверь довольно быстро открыли. Но вместо Лоры она увидела перед собой совершенно голого мужчину лет пятидесяти. Он был полноват и лысоват; яркий свет прихожей освещал его рыжеватую шерсть на теле, выпуклый отвратительный живот, темно-коричневые крупные соски на бледной груди. Он был жутко пьян и еле держался на ногах. Нечто темное и бесформенное трепыхалось у него между ляжками каждый раз, как он переступал, боясь потерять равновесие, с ноги на ногу.

– Заходи, курочка… – Он смотрел куда-то мимо нее влажными безумными глазами, и при этом губы его, толстые и блестящие, словно в жире, растягивались в почти детскую, невинно-идиотскую улыбочку. Он успел схватить ее за руку до того, как она сообразила отпрянуть от него, и вот уже она стоит в прихожей и слышит голоса, доносящиеся из глубины квартиры.

Любопытство ли, желание ли своими глазами увидеть, что представляют собой эти твари, заставляющие бедную Лору спать с ними со всеми, причем одновременно, как она поняла из ее разговора, придало ей силы и смелости.

Конечно, если бы она увидела на пороге квартиры крупного молодого мужчину, способного завалить ее одним движением пальца, она, возможно, пустилась бы наутек и давно сидела в машине, мчась от этого дома на предельной скорости. А так, встретив этого обессилевшего, да к тому же еще и в сильном подпитии сластолюбца, Юля прошла, ведомая им за руку, в гостиную, где увидела накрытый стол, а за ним – еще трех приблизительно таких же старых меринов. Лица их были безмятежны, что-то ласковое даже светилось в их замутненных блаженством взглядах. Вот только Лоры нигде не было видно.

– Смотрите, господа, какую курочку я вам привел… Она залетела на наш огонек… Проходите, садитесь… Вы что будете пить: коньячок, водочку? Иван Петрович, у нас там осталось еще холодное шампанское?

– У нас еще много что осталось… А вы кто, прелестное создание? – Толстячок, убеленный сединами, в одной домашней белой майке с надетыми поверх нее черными американскими подтяжками, похлопал себя по животу и скосил глаза вниз, взглядом призывая Юлю заглянуть туда и убедиться, очевидно, в чем-то, очень для него важном. – Вас прислала Тамара?

– Почти, – уклончиво ответила Юля, усаживаясь за стол, и, почему-то почувствовав себя вполне комфортно, решилась даже, отыскав на столе чистую тарелку, наложить в нее салату и мяса. – А где Лора?

– Там… – махнув в сторону двери, ответил толстячок. – Где ж ей еще быть-то? Она с Валерием Анатольевичем, а это надолго… Иди ко мне, детка… ну же… потом покушаешь… Послушайте, почему никто не налил даме вина или… водки, я не знаю чего?…

– Мне нельзя, я за рулем… – машинально ответила Юля и, когда уже поняла, что допустила промах, услышала дружный взрыв смеха.

– Она за рулем… Вот присаживайся у меня между ножек, тогда и будешь за рулем… ну, поди-ка сюда, посмотри, какой он хороший…

От услышанного ее чуть не стошнило. Она уже все поняла. Мужчины, навещавшие Лору, были известными в городе личностями. Такие, как они, не насилуют. Им все приносят на блюдечке. Видно, и Лору кто-то «принес» и отдал на растерзание за долги или за что-нибудь еще…

Желание устроить так, чтобы эти толстозадые и пузатые «хозяева жизни» оказались в еще более униженном положении, чем то, в котором находилась сейчас Лора, которая ублажала какого-то Валерия Анатольевича, было столь велико, что Юля едва .сдержалась, чтобы не натворить глупостей. Но она понимала: все, что она сейчас посмеет здесь сделать, отразится на жизни Лоры. Поэтому ей ничего не оставалось, как сидеть за столом и выслушивать пошлости и мерзости, сочившиеся с языков этих тварей. Уйти она всегда успеет. Ей было интересно и даже забавно.

Она старалась не думать о том, что происходит в другой комнате с Лорой… В конечном счете, убеждала она себя, Лора могла бы устроить себе жизнь иначе и жить не в такой роскоши, в какой она живет, а намного скромнее… Ведь всегда есть выход. Можно, например, сбежать. Ей не верилось, что Лору будет кто-нибудь искать. Хотя… у сильных мира сего свои причуды. Быть может, она, и только она, в состоянии возбудить какого-нибудь простатитного министра или заместителя главы администрации… Лица всех Трех Толстяков были ей почему-то хорошо знакомы. Она была просто уверена, что видела их портреты в местных газетах.

– Она останется с тобой? – спросил довольно бодрым голосом третий, высокий и еще черноволосый мужчина в распахнутом купальном халате, открывающем покрытую темной, с проседью, шерстью грудь. Он обращался к толстячку, который заботливо ухаживал за Юлей, наливая ей в рюмку водку.

– Сначала со мной, а потом уж как хотите, так ее и делите…

– Я с вашего позволения схожу посмотрю… – Черноволосый встал и, снимая на ходу халат, направился к двери.

– Помогать пошел… А ты, курочка, раздевайся, не бойся… Я знаешь какой ласковый…

Глава 6

19 июля

Ее разбудил звонок, назойливый, бесцеремонный и самоуверенный.

Она открыла глаза, нащупала кнопку аппарата, и механический, какой-то бесполый голос сообщил ей, что времени три часа пятнадцать минут, и только после этого, настроившись сказать назойливому абоненту – без разницы, ему или ей, – что она обо всех них думает, Юля взяла трубку.

– Привет, Земцова… Ты жива? – услышала она голос Крымова и разозлилась еще больше. За прошедший день все мужчины виделись ей одним большим животным, без которого, как она считала, на земле стало бы много чище и светлее.

– Я жива. Вопросы еще будут?

– Ты почему не заехала в агентство, тебя Щукина ждала до посинения?..

– Я работала. А сейчас я отдыхаю. Вернулась домой с час назад и не намерена выслушивать от тебя упреки…

– Ты была у своего музыканта?

– Это не твое дело…

– Еще как мое! – вскричал Крымов, и Юля тотчас представила себе его лицо, искаженное гримасой ревности. – Ты что же думаешь, мне все равно, с кем ты проводишь время? А тебе не приходило в голову, что я по тебе соскучился, что я места себе не нахожу, не видя тебя… Слушай, у меня к тебе предложение: бросай к черту работу и выходи за меня замуж. Я тебя прокормлю. Буду покупать тебе конфеты коробками и кружевные рубашки, вы ведь это любите больше всего на свете…

– Крымов, ты что, выпил?

– Я трезв как никогда. И почему это ты меня называешь Крымовым, у меня, между прочим, есть имя?..

– Да что вы говорите? А у меня его что, нет? Почему ты в таком случае называешь меня Земцовой?

– Ну прости, прости… И за эту девицу прости, я с ней просто так, она мне совсем неинтересна… Но ты, как ведешь себя ты? Что ты себе позволяешь? Ты что, уже не любишь меня?

– А почему ты решил, что я тебя должна любить? Я вообще решила больше никого не любить, а потому, Женя, давай распрощаемся и пожелаем друг другу спокойной ночи…

– Нет! Какая, к черту, спокойная ночь? Как я могу вообще спать, если знаю, что ты встречаешься с каким-то недостойным тебя гомиком?

– Это ты про кого? – моментально проснулась Юля и села на постели, устроив телефон на коленях. – Это ты про Германа?

– О, мы уже знаем его имя? Прекрасно… Да, я именно про Кленова, твоего любимого музыканта… Он гомосексуалист, это точно, как и то, что я – нормальный мужик…

– Ты спишь с насекомыми, поэтому назвать тебя нормальным, пойми, я никак не могу… – Она не верила ему, понимая, что Крымов просто бесится от злости и готов выдумать про Германа все, что угодно.

Она вдруг улыбнулась своему отражению в зеркале как раз напротив нее: а ведь Крымов сам напоминает время от времени про Германа. Ведь это он виноват косвенным образом, что подстегивает ее своей ревностью и тем самым почти бросает в объятия молодого музыканта. Мужчины подчас бывают настолько слепы…

– Какие еще насекомые, о чем ты? – не унимался на другом конце Крымов.

Ему, по-видимому, было действительно не до сна. Но Юля вдруг представила себе, как он лежит в постели с девицей и при ней разговаривает с Юлей по телефону.

Картинка получилась как живая.

Она положила трубку, не сказав ни слова.

За всю ночь Крымов больше ее ни разу не побеспокоил. А утром позвонил Олег Шонин.

– Привет… Я просто хотел спросить, вы не придете сегодня в двенадцать в «Арлекино»? Там будут все ее друзья…

– Конечно, Олег, мне просто необходимо там быть…

– У вас ничего нового?

– Есть кое-что, но это лишь запутывает дело… Убили еще одну девушку Захара… И нашли ее тоже в районе Затона, прямо на берегу, недалеко от того места, где нашли вещи Инны…

После небольшой паузы, во время которой Шонин, вероятно, осмысливал сказанное, она услышала:

– Знаете, а ведь я не зря приехал… Чувствую, что это все связано…

Быть может, у того, кто это делает, июль – время смерти?

– Я не могу вам пока ничего сказать. Я работаю, у меня много планов, но мало зацепок. Думаю, что мне придется встретиться с вами и поговорить по поводу эксгумации трупа… А еще я вплотную займусь результатами экспертизы, связанной с найденной одеждой вашей сестры. У меня есть кое-какие соображения…

– Хорошо. Работайте, я постараюсь вас больше не отвлекать.

– Когда в трубке послышались короткие гудки, она с облегчением вздохнула: Олег, на ее счастье, не успел спросить, была ли Юля на квартире Инны.

О том, что с ней произошло вчера ночью на квартире Лоры, она старалась не думать вообще, как и учил ее Крымов: поменьше эмоций. Ведь все обошлось. Ей удалось сбежать, причем тихо и без скандала. Вот только какой-то черный след в ее душе эти похотливые ослы оставили. Лору она так и не увидела. В гостиную пришел взмокший рыжий детина лет тридцати и сказал, что Лора передает им всем привет…

Почему-то про Лору она уже не думала так, как раньше. Она осуждала ее и ничего не могла с собой поделать. Идеализировать проститутку – что может быть глупее? Очевидно, ее такая жизнь устраивает. И все то, что она говорила Юле при встрече, – просто игра, необходимая ей же самой, не более. Конечно, ей, как и любому человеку, нужно сочувствие. Вот только интересно, что связывало – и связывает, наверно, до сих пор – Лору с Верой Лавровой?

Как ни странно, но, даже несмотря на ночной звонок Крымова, Юля выспалась и чувствовала себя вполне сносно.

Заглянув в холодильник и не обнаружив в нем ничего, кроме йогурта, она достала из буфета початую пачку печенья и попыталась позавтракать. Но, выйдя из-за стола голодной, она поняла, что этого явно недостаточно. Если она будет так питаться, то у нее не хватит сил не то чтобы работать дальше, но и даже на то, чтобы вывести машину из гаража. Поэтому, выйдя из дома, она зашла в кафе, расположенное в соседнем доме, и заказала завтрак – чашку горячего молока, пирожки с мясом, с яблоками и творожную запеканку. «Может, бросить все, как говорит Крымов, к чертям и правда выйти замуж?» – подумала она, набрасываясь на еду так, словно неделю не ела. Но замужество относилось скорее к области абстракции, нежели к реальности, в которой она жила и, как неисправимая фантазерка, мечтала о лучшей жизни. Но вот что такое эта лучшая жизнь, она так еще для себя и не выяснила. Но уж то, что не замужество, – это было несомненным.

От этих мыслей она очнулась в гараже и сначала не поняла, кто это смотрит на нее с таким удивлением, пока не признала Сашу Александрова. Он поприветствовал ее кивком головы.

– Ты меня ждешь?

Он снова молча кивнул.

– Ты что, язык проглотил?

– Нет. Я не дозвонился до вас…

И тут до нее дошло, что свой сотовый телефон она оставила в агентстве, когда беседовала в своем кабинете с Валентиной.

– Сейчас выведу машину, сядем, и ты мне все расскажешь, хорошо?

Он снова кивнул.

В машине он рассказал ей, что ни в одном из магазинов этих предметов не опознали.

– Одна продавщица сказала, что вещи очень дорогие, не сказать чтобы стоили как антикварные, но очень известных фирм, и что куплены они скорее всего в московских дорогих магазинах… И только золотой брелок с черным янтарем был действительно куплен в нашем «Букинисте», в антикварном отделе некой Верой Лавровой…

– Верой Лавровой? Но почему они запомнили ее имя и фамилию?

– Как мне объяснили, она довольно часто бывает в этом магазине и постоянно покупает – но в букинистическом отделе и художественные альбомы.

Кроме того, она пару раз помогала им, то есть этому магазину, в рекламе и оплачивала счета.

– Занималась, значит, своего рода благотворительностью? Скажи, Саша, как тебе удалось все это узнать?

– У меня там тетка работает… – расплылся в улыбке Сашок, показывая белые как мел зубы. – А так бы я ничего не узнал… И никакие бы удостоверения не помогли, даже из прокуратуры…

– Понятно. Тогда будем считать, что нам повезло. Спасибо, я обязательно расскажу Игорю, как много ты для нас сделал… Тебя куда-нибудь подвезти?

– Нет, если можно, я прямо здесь и выйду… Вам отдать телефон?

– Нет, может статься так, что ты мне еще понадобишься, и я тебе позвоню… Ты к экзаменам-то готовишься?

– У меня экзамен через полчаса…

– А что же ты не идешь?! Ну-ка быстро!.. Не хватало только, чтобы из-за меня опоздал или вообще… не поступил… Ни пуха!

– К черту! – крикнул Сашок, выскакивая из машины и устремляясь в сторону Бахметьевской, где располагался корпус юридического института.

* * *

«Мне постоянно мерещится запах ее духов…» – вспомнила она слова Олега, едва переступила порог квартиры Инны Шониной. Обстановка довольно скромная, везде пыль, хотя вещи все прибраны. И все же, несмотря на то, что здесь царили запахи покинутого жилья, где-то высоко, быть может, под потолком еще витал слабый, едва различимый аромат духов.

Квартира, каких тысячи. Типовая, с типовой мебелью и стандартной посудой.

Юля села на низкий продавленный диван, оставшийся Инне, вероятно, еще от родителей, как, впрочем, и сама квартира, и представила себе, как проводили время на этом диване Инна с Захаром. Представить себе это было нетрудно, потому что прямо над столом, напротив нее, сейчас висел портрет Инны, причем без траурной рамки, так что представить себе ее живой было несложно.

Конечно, год назад здесь поработали эксперты, по крупицам собирая все возможное, что могло навести на след преступника. Хотя, если им оказался не Захар и не кто-то из ее знакомых, вхожих в ее квартиру, то это вполне мог быть и случайный ворвавшийся сюда, несомненно психически ненормальный человек, если он смог таким вот зверским способом избавиться от трупа… Сжечь заживо. И чем могло быть вызвано такое зверство, если предположить, что убийца был знаком с Инной и сознательно шел на преступление?.. Из мести, из чувства самосохранения?

Может, она действительно была свидетельницей каких-то его преступлений, но зачем тогда ее бить, пытать, ведь в Затоне найдена одежда с кровью Инны.

Размышляя об этом и представляя себе последние минуты жизни несчастной девушки. Юля вдруг отчетливо почувствовала запах гари – то, о чем ей говорил и Олег. Не мудрено, что он не смог оставаться в этой квартире и перебрался в гостиницу.

Юля начала осмотр с письменного стола и очень скоро обнаружила сходство его содержимого со столом Тани Орешиной. Заурядные девчонки, аккуратистки, заботящиеся о своей внешности и любовно собирающие «на память» всякую чепуху – от дешевых серег и колечек до баночек из-под кремов, помады и туши для ресниц.

И это не считая бесчисленных тетрадок со школьными записями, попытками вести дневник, рецептами пирожных и масок для лица, советами влюбленным, кассетами с любимыми песнями… И, конечно, фотографии. В основном – случайные, любительские. В самом большом выдвижном ящике письменного стола Юля обнаружила несколько фотографий Захара. Он явно позировал, улыбался самодовольной улыбкой и казался шикарной фотомоделью из какого-нибудь западного рекламного журнала.

Юля удивилась, что Олег не порвал эти снимки, ведь он ненавидел Захара, хотя никогда не был с ним знаком.

Дальнейший осмотр квартиры абсолютно ничего не дал. И только в прихожей, уже перед самым уходом, внимание Юли привлек шкаф для обуви, покрытый толстым слоем пыли. Вернее, только часть его была покрыта пылью, другая же была тщательно вытерта. «Наверно, это Олег пользовался шкафом и просто вынужден был стереть пыль, чтобы не перепачкаться», – подумала Юля. Подойдя к шкафу, она обмотала кисть большим носовым платком и открыла его.

На полках стояли обувные коробки. Юля принялась открывать каждую по очереди. В основном это была, конечно, женская обувь, принадлежавшая Инне: туфли, босоножки, сапожки, ботиночки… Почти все новое или в хорошем состоянии. И только в двух коробках женской обуви не было. В самой верхней Юля обнаружила мужские вечерние итальянские туфли, черные, узкие – очень шикарные.

А в самой нижней, под прочими коробками, находился футляр не то от столового серебра, не то от обычного, мельхиорового столового набора – жесткий, оклеенный искусственной кожей чемоданчик, выстланный изнутри красным потертым бархатом. А в футляре записка, написанная странными темно-красными чернилами, от вида которых у Юли на голове зашевелились волосы, – покойница писала записку покойнику:

«Захар, верни мне мои драгоценности». И рядом с запиской два кольца – одно с рубином, другое обручальное, бусы из речного жемчуга, серебряный скромный браслет с бирюзой, золотые сережки в форме лепестка.

Юля раскрыла и футляр, и коробку с мужскими туфлями, села перед ними на низкий пуфик и несколько минут неотрывно смотрела на разложенные перед ней вещи. Все это очень странно. И эта записка, свидетельствующая о том, что Захар брал (или украл) драгоценности Инны Шониной. А мужские туфли? Ничего не значащая деталь? Ведь они могли принадлежать самому Олегу Шонину, но существовало нечто, что заставляло воспринимать их не как обычные, пусть даже и модные вечерние туфли. Дело в том, что рядом с ними в коробке лежал маленький аптечный рулончик спрессованной хирургической ваты. Зачем она понадобилась Олегу?

Юля взглянула на часы – пора ехать в «Буратино». Там она обо всем и расспросит Олега. Возможно, ее настороженность – просто излишняя мнительность.

* * *

Июль, жара, время отпусков – все это сыграло свою роль, и в кафе было довольно малолюдно – человек десять, в основном подружки Инны, которые либо уже откуда-то вернулись, либо еще никуда не уехали из душного и пыльного города, оставаться в котором на все лето было настоящей пыткой. Впрочем, подобные соображения к этим девушкам относились мало, почти все они, не имея средств на учебу, вынуждены были работать.

Когда Юля вошла в зал, большую часть которого занимал стол в форме буквы П, ломившийся от закусок, ей сразу стало не по себе. Олег явно не скупился, устраивая поминки и оплачивая по самой высокой цене ферганский изюм и самаркандский рис для поминальной кутьи. И вот – почти никого…

– Как хорошо, что вы пришли… Я не знаю, как себя вести, что говорить… Спасибо девушкам, что пришли, сейчас вот поедят и разойдутся, а Инночка там, на небе, посмотрит на нас и улыбнется… – В его глазах стояли слезы.

– Не расстраивайтесь. Все-таки июль…

– Да я все понимаю… Хорошо, что хоть столько пришло… Девушки, давайте я налью вам еще водочки…

Спустя приблизительно полчаса атмосфера за столом перестала быть натянутой: девушки одна за другой, кто как мог, говорили об Инне. Некоторые плакали, сморенные жарой и спиртным. А еще позже подошли люди, которых Олег не знал, но, как ему объяснили те Юдины подружки, с которыми он был знаком, – преподаватели из университета, где училась Инна, просто их знакомые.

Воспользовавшись тем, что Олег на какое-то время вышел из душного зала кафе на свежий воздух, Юля прошла следом за ним.

– Олег, я была на квартире Инны… У меня к вам несколько вопросов.

– Я вас слушаю… – Он курил, уставившись в одну точку и облокотясь спиной на белую свежеоштукатуренную стену, нисколько не беспокоясь, что испачкает свой новый черный костюм.

– Скажите, у Инны были какие-нибудь драгоценности, о существовании которых вы могли знать?

– Конечно, почти все я ей сам и дарил – то на день рождения, то на Новый год… Вы хотите спросить меня, не видел ли я их? Нет, не видел. Думаю, что тот мерзавец, который встречался с ней, воспользовался ее доверчивостью, выпросил у нее ключи от квартиры и уже после смерти ограбил ее.

– А вы не знаете, где она хранила свои драгоценности?

– Знаю, в столе, в хрустальной пудренице… У нее было не так уж и много вещей… В основном украшения матери: обручальное кольцо, например, еще одно колечко с рубином, дешевые жемчужные бусы, какой-то браслетик из серебра… А мои подарки – кольцо с бриллиантом, массивная золотая цепочка с кулоном в виде головки Нефертити и перстенек с авантюрином, золотой…

– Вы хорошо осматривали квартиру Инны… в прошлом году? Когда исчезли драгоценности?

– Их тогда уже не было, и я сразу подумал почему-то именно на Захара.

Быть может, именно поэтому у меня и зародилось подозрение, хотя… Я не верю в его алиби, я вообще уже ни во что не верю… Я не понимаю, как и за что могли убить мою сестру…

– Дело в том, Олег, что я буквально пару часов тому назад видела, вот как вас, коробку с украшениями Инны… у нее дома, на полке в шкафу прихожей, в футляре от ложек и вилок…

– Ничего не понимаю… – Олег побледнел. – И почему это все оказалось именно в прихожей?

– А что в этом особенного? Не могу сказать, что это очень изобретательно, но золото всегда прячут, хотя согласна, прихожая – не самый лучший вариант… Но вот кольца с авантюрином и бриллиантом там нет. А еще там лежало вот что… – и с этими словами Юля достала из кармана записку, адресованную Захару.

У Олега задрожали руки.

– Какая странная записка…

– Но и это еще не все. Ответьте мне, вы вообще подходили к этому шкафу, вы открывали его? Вы пользовались какой-нибудь обувной коробкой?

– Да нет же, зачем это мне? Я пил кофе на кухне и спал на Инниной постели. Это в прошлом году я все осматривал, пытаясь найти хотя бы какую-нибудь зацепку…

– А вы не можете мне ответить: в квартире за то время, пока вы были в Москве, никто не появлялся?

– Я, во всяком случае, ничего такого не заметил… Замки в порядке… А вы думаете, что кто-то был?

– Пока не знаю.

– А почему вы спрашиваете про шкаф?

– Понимаете, там коробки с обувью, с туфлями…

– Ну знаю, и что же дальше?

– А то, что я там обнаружила мужские туфли, черные, итальянские, дорогие, причем довольно большого размера… Это не ваши?

– Нет, я с собой не привозил черных туфель… Они что, новые?

– Абсолютно. Но меня насторожило то, что рядом с ними лежит упаковка хирургической ваты. Вы не знаете, зачем это?

– Понятия не имею. Может, от влаги, чтобы туфли лучше сохранялись?

Звучит идиотски, я понимаю, но больше мне в голову ничего не приходит.

– Вот и мне тоже. Но только я не понимаю, что могут там делать мужские туфли? Чьи они? Может, Захара? Но тогда почему у Инны дома, ведь они же совершенно новые…

– Она могла купить их для него в подарок.

– Правильно. Но подарить не успела. Зато он успел позаимствовать у нее драгоценности. Вы не будете возражать, если я возьму эти оставшиеся украшения на время и отдам на экспертизу? Мне бы хотелось знать, кто их держал в руках последний раз…

– Конечно, конечно, берите.

– И давайте вернемся к вопросу об эксгумации… Вы можете настоять на продолжении расследования, но, как я уже вам говорила, спустя какое-то время я могу отказаться – за отсутствием возможности найти убийцу… И все же – попытайтесь, а я постараюсь взять на себя Корнилова, чтобы он в свою очередь поговорил с прокурором…

– Кто этот Корнилов?

– Виктор Львович? Старший следователь прокуратуры, в принципе, я с ним в хороших отношениях.

– Скажите, Юля, неужели спустя столько времени можно что-то узнать по… останкам?

– Можно, если работают знающие люди. Теперь вы понимаете, почему я вам назначила такую высокую цену? Мне придется приплачивать и тем, кто будет работать над этим… И хотя не очень приятно об этом говорить, но что поделать, если наша система – я имею в виду правосудие – столь несовершенна? Но, поверьте, есть там и настоящие профессионалы, и честные, и порядочные люди, которые не продаются. И все же – они живые люди, которым хочется нормально жить, а возможностей нет…

– Напрасно вы. Юля, тратите время на объяснение таких простых истин.

Мне и так это хорошо известно.

– Тем лучше… А что касается драгоценностей, которые я нашла сегодня в вашей квартире, то было бы лучше, если бы вы сами, своими глазами их увидели и отдали мне собственноручно. Дело запутанное, поэтому вам лучше взглянуть на них и подтвердить, что они действительно принадлежали вашей сестре…

Они договорились встретиться вечером, предварительно созвонившись, после чего Юля, извинившись, что не сможет дольше оставаться на поминках, поехала в агентство. Перед отъездом она попросила Олега составить для нее список людей, пришедших помянуть Инну.

– Я бы охотно их порасспрашивала относительно Инны, но думаю, что здесь, в этой обстановке, не стоит…

Сидя теперь в машине, она сожалела, что не использовала шанс поговорить со всеми разом о последних днях и неделях жизни Инны. Выпитое могло развязать им язычки.

* * *

Надя изо всех сил старалась сделать вид, что ничего особенного между ними вчера не произошло, что жизнь идет своим чередом и в ней есть место только работе и еще раз работе. Даже про Чайкина молчала до тех пор, пока Юля, выпив чашку кофе, сама не спросила ее о Леше.

– Чайкин? С ним все в порядке. Твой врач поколдовал над ним, что-то внушил и сказал, чтобы Леша пришел к нему на следующий день в то же самое время…

– Он что же, колдовал прямо в кафе?

– Нет, конечно, Чайкин был у него дома.

– Понятно. Что ж, будем ждать результатов. А теперь вернемся к нашим баранам. Меня интересуют девушки со слайдов…

Щукина протянула ей список. Но не успела Юля пробежать его глазами, как дверь распахнулась, и в приемную своей неповторимой пружинистой походкой вошел Шубин. Юля так давно его не видела, что в первую минуту даже растерялась.

– Игорек! – Через мгновение она уже висела у него на шее. – Как же я рада тебя видеть…

Игорь Шубин, невысокий, лысоватый тридцатилетний здоровяк, о профессиональной добросовестности которого ходили легенды. Этот работяга не гнушался никакой работы. Все, за что бы он ни брался, всегда доводил до конца, чем очень помогал Юле и, как само собой разумеющееся, Крымову. Юля знала, что Игорь влюблен в нее, но делала все возможное, чтобы не давать ему повода на что-то надеяться. Между ними установились теплые, почти нежные отношения друзей, которые ей не хотелось бы променять ни на одну из разновидностей любви.

Особенно любви физической. Кроме того, существовал Крымов, присутствие которого она чувствовала почти постоянно, и, сколько бы ни пыталась она разобраться в своих чувствах, у нее это не получалось. Один день она его любила и хотела быть только с ним, а на следующий с ней случалось нечто такое, что гнало ее прочь от Жени, как от чумы. Возможно, то была интуиция, которая пока спасала ее от неверного шага, от близкой развязки…

– Девчонки, как я соскучился по этой приемной и по вашим симпатичным мордашкам… И как мне осточертело скитаться по степям в поисках красотки, которая бросила своего мужа и удрала с казахом на конец света…

– Ну и как, нашел? – почти хором спросили Юля с Надей.

– Конечно, нашел. Такая красивая девушка, скажу я вам… Уж насколько я равнодушен к женскому полу, а тут, когда увидел ее, сразу понял: тех денег, что ее муж заплатил Крымову за беглянку, ей-Богу, не жалко…

– И ты думаешь, что нам с Надей приятно это слышать? Ты разве не знаешь еще, что самые красивые девушки в городе – это мы?

– Знаю, конечно, знаю, вот поэтому я здесь… – Игорь плюхнулся в кресло. – Надя, в этом доме найдется чашка кофе?

– Игорек, у меня есть не только кофе, но и все, что ты любишь…

Хочешь, я мигом приготовлю твои любимые бутерброды со шпротами, вареным яйцом и майонезом…

Пока Надя хлопотала у буфета, сооружая сложные бутерброды, Юля вводила Шубина в курс дела. Она говорила быстро, то и дело что-то помечая в блокноте, а затем вырвала из него густо исписанный листок и вручила Игорю.

– Вот, держи, здесь все законспектировано. Сейчас я сделаю копию со списка фамилий девушек, который мне только что дала Надя. Поработай, Игорек, в этом направлении. Можешь, конечно, отказаться и трудиться на Крымова, но учти, он снова отправит тебя в какую-нибудь дыру на поиски очередной беглой красотки… Выбирай: или интересная работа, или пустое отрабатывание крымовских денежек.

– А разве Шонин не заплатил? – поинтересовался Шубин, чтобы быть уж до конца осведомленным. – Помнится, он состоятельный человек, если не сказать больше… Я до сих пор не могу понять, как он вообще мог оставить свою сестру одну в городе, заняв прочную финансовую нишу в столице…

– Он сказал, что она сама отказалась уезжать из-за Захара…

– Я так и подумал. Но с чего ты взяла, что все эти дела как-то связаны между собой?

– Давай начертим схемы. Инна Шонина – Захар Оленин, это понятно?

– Вполне.

– Дальше. Захар Оленин – Наталия Рыжова. В обоих случаях на месте преступления оставлены следы дамских туфель на шпильках. Так?

– Так.

– Теперь: три избитые девушки, они же утопленницы – Лукашина, Петрова, Зеленцова. Казалось бы, что общего между ними и Таней Орешиной?

– Наверное, только то, что они зверски избиты, так?

– Правильно. Но ведь Таня Орешина встречалась с Захаром Олениным. Так почему бы не выстроить цепочки, только уже в другом направлении: Оленин – Орешина – Лукашина – Петрова – Зеленцова.

– Думаю, к этой цепочке можно добавить тогда уж и Инну Шонину, ведь она тоже найдена в Затоне и, вполне вероятно, могла быть избита… Мы же ничего не знаем…

– Правильно. Вот поэтому нам необходимо сперва выяснить, что за личность такая был этот самый Захар Оленин, может, он был связан непосредственно и с Лукашиной, и с Петровой, и с Зеленцовой.

– Ты хочешь сказать, что девушки с фотографий могут рассказать нам что-нибудь об этих трех утопленницах?

– А почему бы и нет?

– Хорошо, я все понял. Сейчас вот перекушу, – говорил он уже с набитым ртом, – и поеду по борделям… Опрашивать проституток – что может быть интереснее?

– Ты кушай, не стесняйся, а я пока расскажу тебе про твоего помощника, Сашу Александрова…

* * *

В машине Юля рассказала Игорю еще и о своем утреннем визите на квартиру Шониной. И про драгоценности.

– А почему ты не рассказала мне всего этого в приемной? У вас что, с Надей какие-то проблемы?

– Понимаешь, она иногда забывается и в присутствии посторонних, то есть свидетелей, проходящих по моему делу, позволяет себе какие-то вольности…

Вчера, например, раскапризничалась и попросила развезти всех по домам, словно я виновата в чем-то и оказалась им обязанной… У нее депрессия, а при чем здесь я?

– А ты забыла, когда у тебя была депрессия? – вдруг сказал Игорь очень прохладным тоном, тоном, от которого Юля съежилась. – Между прочим, я приехал сюда вчера поздно вечером, звонил тебе, но так и не дозвонился, наверное, ты снова где-нибудь оставила свой сотовый… Так вот, мне Щукина позвонила ночью, она так рыдала, она сказала мне, что ты сильно изменилась, что придираешься к ней… Какая кошка пробежала между вами?

– Значит, так… – Юля даже притормозила машину и, повернувшись к Игорю, сказала, чувствуя, что теряет над собой контроль:

– Может, я и изменилась, но не настолько, чтобы Надя жаловалась тебе на меня. У нее масса проблем, как, впрочем, и у любого из нас, но это не дает ей права вести себя подобным образом… Поверь, ничего особенного не произошло, ничего, понимаешь?

И если ты думаешь, что я буду просить у нее прощения за то, что отказалась довезти ее до агентства, то ты глубоко ошибаешься… У меня был важный разговор с Леной Ланцевой, той самой, постоянной любовницей Захара Оленина… Девица пребывала в состоянии похмелья, вообще ужасно выглядела, но мне надо было задать ей несколько вопросов именно в тот момент, когда она была наиболее уязвима… Кроме того, я сама решаю, когда и с кем мне разговаривать во время ведения следствия…

– Ты бы послушала себя. Юля… Что с тобой? У тебя даже изменился голос… Что произошло, пока меня не было? Вы снова поссорились с Крымовым?

– Я ни с кем не ссорилась. Просто я работаю, понимаешь? И не надо меня отвлекать по мелочам. Да, я стала монстром, я стала жестче относиться к окружающим меня людям, но вы же сами с Женькой учили меня этому… Вы сами сделали меня такой, какая я стала, а теперь чем-то недовольны… Вам хотелось, чтобы у меня развился азарт к работе? Пожалуйста, он развился, мне до смерти хочется отыскать убийцу этих девчонок… ,.Мне хочется изловить мерзавца, который кулаками доказывает что-то слабым и беззащитным девушкам… Мне непонятно, за что могли убить Оленина. Я ищу и никак не могу разыскать Веру Лаврову, эту таинственную женщину, которая так любила своего Захара, так обожала, что после смерти даже не удосужилась заявиться в морг и заняться его похоронами… Я уверена, что все это связано, что у нас не настолько большой город, чтобы все эти убийства оказались чем-то случайным… Чувствую, что втягиваюсь в сложную и опасную игру… Но я… одна… Надя, конечно, помогает мне, но это же чисто техническая работа… Кстати, я забыла ее спросить про клок шерсти, обнаруженной на веревке, которую мы нашли в ванной Оленина… Так вот…

– Ладно, можешь не продолжать… Может, она действительно все это придумала?.. – смягчился Игорь и неожиданно взял Юдину руку в свою теплую ладонь. – Просто она успела опередить тебя и пожаловалась на тебя первая…

Чувствую, что вас нельзя надолго оставлять одних…

– Игорь, неужели ты действительно подумал, что я настолько изменилась, что стала невыносимой… Со мной все в порядке…

– Ты не хочешь сегодня поужинать со мной?

– Игорь, я же просила тебя… Я никак не могу выздороветь от Крымова, понимаю, что не должна говорить тебе этого, что ты, в конце концов, не жилетка, в которую позволительно всегда плакаться, поэтому я стараюсь сломать себя, пытаюсь стать другой, более независимой… А он мучает. меня и каждый раз придумывает что-нибудь изощренное, чтобы вызвать ревность, или ни с того ни с сего начинает ублажать меня какими-то фантастическими прожектами, предложениями…

– Какими, например? Можешь, конечно, не отвечать, но ведь ты же сама начала говорить…

– Он сделал мне предложение, сказал, чтобы я бросала работу и выходила за него замуж… И можешь себе представить мою реакцию на его предложение?

– Ты согласилась? Ведь ты только об этом и мечтала! – усмехнулся Шубин, едва сдерживаясь, чтобы не провести рукой по ее лицу, настолько распалена и прекрасна она была в порыве негодования, в сомнениях и перехлестывающих через край эмоциях…

– Представь себе, что я даже не осознала того, что он мне сказал…

Просто пофехтовали по телефону, и я бросила трубку… Была ночь, три часа, очевидно, я все воспринимала как сон, как нереальность… Понимаешь, я не верю ему, вот в чем все дело. Это не мой мужчина. Хотя обладать им, являться собственницей этого экземпляра я бы не отказалась… Ну, все, можно работать дальше? Ты убедился, что я осталась в своей прежней шкуре и что никакой я не оборотень?

– Ты похорошела за отпуск… Знаешь, если бы ты не была влюблена в Крымова, я бы тоже сделал. тебе предложение и тоже настоял бы на том, чтобы ты бросила эту адскую и явно не женскую работу и занялась чисто дамскими делами…

Ты бы у меня рожала каждый год. И вообще, кто бы знал, как я по тебе соскучился…

Юля посмотрела на него, и ей уже в который раз стало не по себе: ведь ей совсем недавно примерно такие же слова говорил Крымов. Шубин, Крымов, Ломов… Что себе позволяет ее распутное сердце? Разве можно быть такой всеядной? Ее недолгий и очень странный роман с министром экономики области Ломовым, который мог бы закончиться для нее драматически, видать, ничему ее не научил – она так и не стала лучше разбираться в мужчинах. То есть в людях… А не проще ли выйти замуж за уравновешенного и спокойного Игоря Шубина и сделать его счастливым? Ведь лучшего мужа представить себе невозможно. Но честно ли это будет по отношению к нему? Ведь он-то ее любит, а она – нет. Но что же делать, если мужчина, которого она смогла бы полюбить, вернее, тот тип мужчины не совпадает с образом семьянина? И где взять такого, чтобы отвечал всем ее требованиям? Чтобы от одного его прикосновения трепетало тело и отказывал рассудок и вместе с тем чтобы этот волшебник делил с ней быт? Представить себе Крымова, моющего посуду или чистящего на кухне картошку, она не могла, сколько ни старалась. Как не могла представить Шубина, обнаженного, сжимающего ее в объятиях…

– Надя, это я, – она поспешила набрать номер агентства, чтобы ускользнуть от опасной темы, – я забыла тебя спросить про шерсть на веревке…

– Эта шерсть принадлежит коту, черному коту приблизительно десятилетнего возраста… Ты не спросила и об отпечатках пальцев…

– Слушаю тебя, Надя…

– Кроме отпечатков пальцев самого Оленина, найдено множество других, особенно в ванной – на флакончиках и кранах… У нас в банке данных они не проходят. Что касается женских туфелек на шпильках, то такие продавались только в одном магазине нашего города, в «Итальянской моде», они австрийского производства. Завоз был небольшой, несколько пар раскупили в первый же день разные покупательницы, остаток же скупил оптом какой-то предприниматель, который уже на следующий день продавал их вдвое дороже на рынке… Туфли эти черного цвета, на подошве из натуральной кожи вытиснена готическим шрифтом надпись: «Vena».

– Спасибо.

Она повернулась к Шубину, который все это время рассматривал ее, и лицо его при этом выражало растерянность.

– Игорь, тебя куда-нибудь отвезти?

– Да, в сквер возле цирка, там сейчас начнут собираться представительницы древнейшей профессии…

– Тогда поехали. Созвонимся.

Они распрощались возле цирка, и уже спустя несколько минут телефон залился нервозной трелью. Звонил Крымов.

– Привет, Земцова. Вернее, здравствуй, Юлечка… Как дела? Как поживает твой музыкант?

– Не знаю, давно не видела, а что?

– А то, что в детском саду возле Воскресенского кладбища сегодня рано утром нашли мертвую повариху по имени Катя. Катя Иволгина. Молодая женщина двадцати двух лет. Убита выстрелом в упор. Она кипятила молоко, но ее застрелили, молоко убежало… Сазонов говорит, что запах горелого молока слышно за три квартала…

– И что дальше?

– А то, что в кухне и на крыльце детского сада найдены те же самые следы австрийских туфель…

– А откуда ты знаешь, что они австрийские?

– Разведка донесла.

– Что ты хочешь от меня?

– Сазонов работает, ищет Веру Лаврову… Он просил тебе передать, чтобы, если ты разыщешь ее раньше, позвонила ему… И еще – Лену Ланцеву арестовали, она подозревается в убийстве Захара Оленина…

– Нет! – не поверила своим ушам Юля. – Этого не может быть! Она никого не убивала! Да она эти два дня пила, я же разговаривала с ней…

– Видишь ли, в чем дело, у нее нет алиби… В тот день, когда было совершено преступление, ее никто не видел… Но и это не главное – нашли топор… Тот самый топор, которым убили Оленина… Его даже не замыли, он весь в его крови.

– И где нашли?

– Прямо под балконом, под окнами Оленина, в траве, а на нем, угадай, чьи отпечатки пальцев?

– Не знаю… – Она похолодела от догадки.

– Правильно, это пальчики Ланцевой. Поверь, .н у нее были все причины убить этого мерзавца. В принципе, эта же причина была у многих его любовниц…

Я всегда говорил, что ревность – страшная сила. Но сейчас я скажу тебе еще кое-что, от чего ты просто взовьешься под потолок… Ланцеву обвиняют и в убийстве Орешиной. История-то о двух концах… Девушку избили, а это могла быть и женщина…

– А как же туфли?

– А туфли ни при чем… Какая-нибудь барышня могла прийти к Оленину вовсе не для того, чтобы его убивать, а наоборот – залезть к нему в постель…

Другое дело, что эта же или другая женщина, независимо от своих сексуальных привязанностей, могла решить истреблять женщин нашего города по каким-то иным мотивам или причинам… Это не обязательно связано с Захаром. Не так ли?

– Надеюсь, убийство в оранжерее и в детском саду на Ланцеву еще не успели повесить?

– Пока нет, но если и у нее отыщутся такие же туфельки, то кто знает…

– Крымов, а почему у тебя такой заподлянский голос? Чем тебе не угодила Ланцева?

– Я ее не знаю, поэтому мне трудно ответить тебе на этот вопрос. Ты сейчас где и куда направляешься, если не секрет, конечно?

– Я собиралась навестить одну знакомую, это связано как раз с Верой Лавровой… Только одного не могу понять: Сазонов ищет Веру, он знает, кто она и откуда, где работает, и почему-то не смог до сих пор вычислить? Если она в командировке, то на ее работе наверняка знают, где именно.

– В том-то и дело, что нет. Она взяла отпуск за свой счет и куда-то укатила.

– Аэропорт, вокзалы… стоит только задать вопрос, и по компьютерным сетям тут же выдадут точную информацию… Какие проблемы, не понимаю?

– В том-то и дело, что ни одним из вышеперечисленных видов транспорта Вера Лаврова почему-то не воспользовалась. Она уехала из города, возможно, на автобусе или на такси, на попутке, да на чем угодно, вплоть до ракеты, и ни одна душа на ее работе не знает, куда именно…

– А как называется та фирма, в которой она работает?

– «Авиценна».

– А где она находится?

– Возле драмтеатра, на Студенческом бульваре. Солидная фирма, между прочим. И к какой такой знакомой ты сейчас отправляешься? Может, нам отправиться вместе?

– Стоит ли? Это соседка Лавровой по дому, они дружат, хотя, судя по всему, совершенно разные люди.

– Ты можешь мне хотя бы пообещать, что после этого визита перезвонишь мне, чтобы я смог добраться до тебя и хотя бы схватить за руку?.. Ты избегаешь меня? Ты до сих пор не можешь простить мне ту девицу, с которой я притащился в этот дурацкий ресторан?

– Давай не будем начинать все сначала. Но позвонить я тебе позвоню.

Обещаю. Теперь мне можно положить трубку?

– Валяй.

* * *

Лора встретила ее улыбкой, как старую знакомую.

– Знаете, это хорошо, что вы вчера не пришли… У меня было столько гостей…

– Лора, я была здесь вчера и видела всех ваших гостей…

Лора от удивления не могла выговорить ни слова. Она села в кресло, слегка расставив ноги, как человек, уставший носить свое большое, грузное тело, и хотя она была в меру упитанна и производила впечатление скорее пухлой, чем полной женщины, Юля поразилась тому чувству гадливости, какое теперь вызывала у нее эта масса розовой и упругой плоти. Она продавала свою плоть «задорого», да еще и жаловалась на судьбу.

– Симпатичные люди, а главное – лица очень знакомые…

– Но кто же вам открыл? И как вы прошли сюда?

– Признайтесь, вы испугались, что я увижу нечто непотребное, то, чего простой смертный видеть не должен под страхом смерти… Но не бойтесь, я была без видеокамеры и без фотоаппарата… Они, ваши покровители, приняли меня за одну из ваших «коллег» и предложили мне провести с ними вечер, а то и всю ночь, пока вы отдыхали с неким Валерием Анатольевичем…

– Вы презираете меня? – В ее тоне звучал вызов, а глаза светились ледяным блеском.

– Я не имею права вас презирать, потому что это ваша жизнь, и не мне читать вам мораль. Обещаю вам, что никому ничего не расскажу…

– Вот и правильно. Ни к чему все это. У вас своя жизнь, у меня – своя, а у них – своя… Каждый живет и развлекается как может. И то, что вы видели, самое невинное из того, чем они занимаются…

– Да что вы говорите? А чем же таким особенным они могут еще заниматься, не кокаин же нюхают?

– У них много праздников… Некоторые специально ездят в совхоз, чтобы посмотреть на случку свиней, другие пьют на охоте, пока егеря за них охотятся, третьи наслаждаются боями…

– Каким еще боями?

– Собачьими, какими же еще? Еще бои есть среди боксеров, но они только называются боксерами, а на самом деле это обычные молодые парни, в основном безработные… Они дерутся до конца…

Юля понимала, что Лора уводит ее от разговора о своей персоне.

– Лора, вы извините меня, что я, быть может, повела себя с вами грубо, невольно упрекнув за ваш образ жизни… Давайте лучше поговорим о Вере. Ее нигде нет. На работе сказали, что она взяла отпуск за свой счет и куда-то отбыла. Вы случайно не знаете, куда она могла уехать? Возможно, к родственникам… Она вам ничего не говорила?

– Честное слово – не знаю… Обычно она летала в Москву, а уж оттуда – куда ее душеньке было угодно…

– Хорошо, тогда ответьте мне еще на один вопрос… Хотя вы, конечно, имеете право не отвечать… Лора, что общего было у вас с Верой?

– Почему же было? У нас с ней много общего… Мы с ней просто понимаем друг друга, симпатизируем друг другу…

– А как вы познакомились?

– Случайно, возле подъезда, когда только заселились…

– А Вера знает, чем вы занимаетесь?

– Конечно, знает, но в отличие от вас ее это нисколько не шокирует…

Больше того, она и сама, думается, не прочь была поучаствовать, но я боялась ей предложить, зная, что она нездорова по женской части…

– Вчера вы мне ничего об этом не говорили… Ведь это у Захара было не все в порядке…

– У Веры тоже… Она постоянно жаловалась на какие-то боли и пила ну просто огромное количество таблеток…

– А что, она действительно намекала, что была бы не прочь развлечься таким вот образом? Ведь она, насколько я понимаю, в деньгах не нуждалась…

– Совершенно верно, она хотела просто попробовать остаться на ночь с мужчинами… Даже говорила об этом, вот мне бы в такой момент и предложить ей, а потом договориться с Марком… – Она явно проговорилась, но быстро опомнилась и сделала вид, что ничего не произошло. – Да, ничего не предложила, а у нее такая характерная внешность, что…

– Значит, вы ей ничего не предложили…

– Нет, ничего.

– И это только из-за ее болезни. Или вам было неприятно видеть в своем доме женщину, в принципе соперницу, с которой будут развлекаться ваши любовники?

– Она мне не соперница, и вы поймете это, стоит вам только ее увидеть… Кроме того, не надо забывать, что у нее был Захар, которому она не могла изменить… Кстати, вы знаете, что убийцу Захара поймали?

– Нет, признаться, не знаю…

– Как же вы работаете и ничего не знаете… Поймали девушку, которая убила его из ревности. Я даже знаю, как ее зовут.

– Ну и как же?

– Некая Ланская… Она уже в тюрьме.

«Ланская… Даже запомнить не могла…» Юля осмотрелась, словно за спиной у нее мог стоять один из клиентов этой розовотелой продажной Венеры. Что вообще ей здесь делать? Нашла с кем разговаривать. Ведь и так ясно, что ничего нового о Вере эта Лора не скажет. Она ничего о ней не знает… Если даже допустить, что это Вера убила Захара, то Лоре это неведомо. Чепуху эта Лора мелет: утверждает, что Вера больна по-женски, но высказывала желание провести ночь с мужчинами. Ведь абсурд! И вообще, стоит ли верить всему тому, что она только что наплела? И зачем было Вере признаваться, пусть даже и своей лучшей подруге, в желании провести ночь с ее любовниками?

– Лора, у меня к вам просьба… Пожалуйста, если вас это не затруднит, позвоните мне вот по этим телефонам, если вспомните, не говорила ли вам Вера о том, куда она собирается поехать этим летом… И еще – та квартира, в которой она живет, ведь вы были в ней?

– Разумеется, была… Я еще консультировала ее насчет ремонта…

– Вот, кстати, о ремонте-то я и собиралась поговорить… Она уже сделала ремонт в своей квартире?

– Конечно, еще полгода тому назад. У нее прекрасная квартира, там поработал хороший дизайнер…

– Дело в том, что у Захара обнаружен запас строительного материала…

Вот я и подумала, может, он решил помочь Вере с ремонтом…

– Он? Да вы хотя бы представляете себе, что только что сказали? Чтобы Захар Вере в чем-нибудь помог?! У него же ни гроша… И за что только она его вообще любила…

Все-таки прорвалось у Лоры это презрительное отношение к мужчине-альфонсу, каким и был, по сути, Захар Оленин. И если вчера она говорила о любви Веры и Захара как о чем-то возвышенном, то сегодня высказывала свое мнение более откровенно. Вчера, наверное, играла роль невинной содержанки и ей нравилось рассуждать о высоких . материях, а сегодня, когда она поняла, что с ее личной жизни сброшены все покровы, ей захотелось и всех других поставить на свое место.

– Вы пытались внушить Вере мысль о том, что Захар недостоин ее любви?

– Еще как! Но она же его просто боготворила…

– И вы думаете, что это было искренне?

– Я просто уверена в этом. Она везла ему отовсюду, где только бывала, дорогие вещи, она баловала его, как ребенка… Но они не были любовниками, и, быть может, именно поэтому их отношения казались мне ненормальными… Я не понимаю, что их связывало… Вера была одиноким и вечно страдающим от любви человеком…

– Но почему «была»?

– Ой, что это я… Словно о покойнице… Хорошо, я вам позвоню, если что-то вспомню… Хотя навряд ли… Но теперь мне стала непонятна ваша роль в расследовании, ведь убийцу Оленина-то нашли!

Юля поняла, что Лора узнала об этом от одного из своих высокопоставленных клиентов, не умеющего держать язык за зубами.

– Это еще надо доказать…

– Значит, вы ищете Веру, чтобы арестовать и ее? И вы думаете, что я буду вам в этом помогать?

– Я не собираюсь ее искать для того, чтобы арестовать… Ей может грозить опасность, – уклончиво ответила Юля, пытаясь привлечь на свою Сторону Лору. – Вот почему я здесь…

Она вышла от Лоры с чувством досады на то, что потратила зря время. Обо всем этом она могла бы вполне поговорить и по телефону…

Позвонив Шубину и выяснив, где он находится, она перезвонила Крымову:

– Женя, у меня дела, боюсь, что мы с тобой сегодня уже не сможем увидеться…

– Это твой музыкант?

– Нет, я сейчас еду на встречу с Шубиным… Но в ответ раздались короткие гудки: Крымов не мог так долго унижаться.

Глава 7

С Шубиным она встретилась на Театральной площади в условленном месте.

– Я надеялась застать тебя перемазанным с ног до головы губной помадой и с кружевными трусиками в кармашке, но, увы… – нервничая после разговора с Крымовым, хохотнула Юля, приглашая Игоря сесть в машину, которая едва продвигалась в плотном потоке машин, идущих в сторону центрального рынка, от которого уже рукой подать до дома, в котором находилась квартира Инны Шониной.

– Ты знаешь, у них своя философия… – пожал плечами Игорь, доставая свою записную книжку и листая ее в поисках нужной страницы. Он выглядел озабоченным и серьезным, как человек, пытающийся доказать окружающим, что именно работа, то, чем он сейчас занимается, и есть самое важное в его жизни.

Возможно, он носил эту маску лишь в присутствии Юли, женщины, которая ему нравилась, но любить которую он себе запретил. Вообще-то Игорь был далеко не угрюмым букой – умел и пошутить, и посмеяться… Но сейчас он, принимая условия Юли, говорил только о деле. – Значит, так, можешь меня поздравить: я увидел всех трех девушек, которые были на слайдах. Профессионалки. Я разговаривал с каждой отдельно и не могу сказать, что добыл сколько-нибудь интересную информацию об Оленине. Все просто донельзя. Оленин вызывал их по телефону, знакомы они были давно, приблизительно два года. И Оля, и Тамара, и Людмила – все почти в один голос утверждали, что Оленин душка, что мужчина, каких поискать, что богатый, щедрый, несмотря на то что вечно прикидывается чуть ли не нищим и безработным… Ни одна из них не видела в глаза Веру Лаврову, но были знакомы с другими его девушками, с которыми вместе проводили время – «отдыхали»… На вопрос, не известно ли им, откуда у безработного Оленина деньги, все отвечали одинаково: не знаем. Когда я их спрашивал, не рассказывал ли им Оленин о Вере, только Оля сказала, что как-то в разговоре промелькнуло это имя и связано оно было с квартирой, она еще подумала, что Вера ему родственница, которая не то оставила ему после смерти квартиру, не то собирается подарить…

– А про ремонт они ничего не говорили?

– Эта же Оля и сказала, что Оленин готовился к ремонту и хвалился, что скоро у него будет три комнаты – просторно и красиво, говорил, что собирается купить новую, он еще сказал «трехспальную», кровать… Я пытался узнать у них, кто из мужчин бывал в его квартире, вообще с кем он общался, чем занимался, но ни одна из девиц этого не знала. Что касается слайдов, то из этого он не делал тайны, но их, собственно, эти слайды не волновали.

– Ты ничего не спрашивал о наркотиках?

– Да здесь и спрашивать нечего… Все они нюхают кокаин, это и так ясно…

– Как же тебе удалось с ними поговорить? Ты представился другом Захара или как?

– Они меня знают в лицо, так что глупо было что-то выдумывать… Просто они знают, что мне нет дела до их работы, и помогали мне по собственному желанию…

– Ты сказал: «в лицо»?

– Не забывай, что я работал у Корнилова и мне приходилось допрашивать всех этих курочек в связи с другими, не менее громкими, чем это, делами…

– Как ты сказал: «курочек»?

– Слушай, что это ты все придираешься к словам? – Он вдруг улыбнулся, и у Юли от этой неожиданной улыбки посветлело на душе. Она даже расправила плечи, словно ей стало теплее и спокойнее.

– Да просто интересно… Спасибо, Игорь. А теперь я тебе расскажу все, что мне стало известно за то время, что мы с тобой не виделись, – о Лавровой, о Ланцевой… И мы решим с тобой, как нам поступить дальше…

Рассказав ему об исчезновении Лавровой, об аресте Ланцевой, призналась, что очень бы хотела поприсутствовать при ее допросе Корниловым.

– Я думаю, это можно устроить… Только сначала надо узнать, на какое время назначен допрос: на сегодня вечером или на завтра утром, поскольку предварительно они ее уже допросили, это как пить дать…

– Игорь, Ланцева не убивала, я в этом больше чем уверена…

– Но ведь ты же сама сказала, что под окнами нашли топор с отпечатками ее пальцев…

– Что же в этом странного? Она же часто бывала у него дома, могла случайно взять в руки топор… К тому же на нем вместе с ее отпечатками наверняка есть и другие отпечатки, того же Оленина… Чтобы не тратить времени зря, звони прямо сейчас Корнилову. Если допрос назначили на завтра, мы с тобой сразу же заедем на квартиру Шониной и возьмем там оставшиеся драгоценности на экспертизу, если же допрос уже начался, то поедем прямо в прокуратуру… А заодно узнаем, нет ли еще постановления прокуратуры об обыске квартиры Лавровой… Думаю, что в ее квартире можно было бы найти много чего интересного в связи с Олениным…

– Ты думаешь, я не понимаю, что ты имеешь в виду? Ты думаешь, что Лаврова мертва?

– Не знаю… Но в том, что история запутанная и связана с большим количеством людей, не сомневаюсь. Завтра, кстати, надо будет заняться убийствами в теплице и детском саду… Эти следы женских туфель не дают мне покоя…

* * *

Домой она вернулась за полночь. Голова болела, ноги гудели, поясницу ломило… К тому же она совсем забыла про еду, и теперь ее мучил жестокий голод. В холодильнике нашлись мясные консервы. Вывалив застывшее тушеное розовое мясо на сковородку и размяв его вилкой, Юля села возле плиты и почувствовала, как сытный аромат начал возвращать ее к жизни.

Вечер выдался богатым на события. Они с Шубиным успели все: и побывать на допросе Ланцевой, и взять драгоценности Инны Шониной, и узнать, существует ли постановление об обыске квартиры исчезнувшей Веры Лавровой.

На допросе Лена вела себя довольно спокойно, но наблюдать, как допрашивают эту женщину-девчонку, было неприятно. Хрупкая и тоненькая, в черных узких коротких брючках и белой блузке, она сидела, скрестив худые ручки на груди, и, отвечая на вопросы мрачного «важняка» неожиданно визгливым бабьим голосом, была удивительно спокойной. Медленно, четко проговаривая каждое слово, она будто втолковывала их смысл, чтобы он дошел до этого дядечки с убийственно холодным взглядом. В момент, когда было совершено убийство, говорила Ланцева, а именно, 15 июля в 13.30, она была дома и ждала звонка Оленина, который должен был позвонить ей ровно в 12 часов. Не дождавшись, она стала звонить ему сама, но трубку никто не брал, и тогда она, решив, что его нет дома, подождала еще немного, сварила себе суп, постирала замоченное со вчерашнего вечера белье, после чего позвонила еще раз и только после этого поехала к нему на квартиру, чтобы выяснить, почему он не позвонил.

– Вы же сами сказали, что раз по телефону идут длинные гудки, – значит, его нет дома, тогда зачем вы поехали к нему? – спрашивал Виктор Львович Корнилов, старший следователь прокуратуры, раскуривая очередную сигарету и стараясь не пускать дым в лицо Ланцевой.

– Он мог отключить телефон, он часто так делал, когда не хотел, чтобы ему мешали… Вот я и подумала, что у него кто-то есть…

– И вы поехали к нему с намерением узнать, кто именно у него дома, так?

– Так.

– И что бы вы сделали, если бы у него дома находилась женщина?

– Не знаю… Переживала бы, но убивать не стала… К тому же, как я могла знать, кто у него, ведь, когда у него бывали гости, он, как правило, никому не открывал… И только вечером, когда в его окнах зажигался свет, я могла видеть с помощью бинокля, что происходит в квартире… У него слишком узкие шторы, между которыми образуются довольно широкие щели…

– И часто вы вот так наблюдали с биноклем за Олениным?

– Нет, не часто, потому что на это довольно тяжко смотреть…

– И где был ваш наблюдательный пункт?

– В доме напротив, в подъезде у окна, где же еще…

– Ладно, а что было дальше? Вот вы пришли к нему – и что?…

– А там уже ваши люди… Захар лежит мертвый, вокруг кровь… Мне кажется, я кричала тогда что-то… Мне стало плохо… После этого я поехала домой, в соседнем магазине взяла водки и заперлась дома… А что потом – не помню…

– Вы часто пьете?

– Нет, я вообще редко пью, а тут не знаю, что на меня накатило…

– Вы звонили в морг?

– Кажется, да, но потом я поняла, что мне не на что будет его похоронить… И тогда я вспомнила о Вере…

– Вы знаете, где она живет?

– Нет, не знаю…

– А как вы объясните, что на топоре, которым был убит Оленин, отпечатки ваших пальцев?

– Отпечатки моих пальцев могли быть на чем угодно, даже на топоре…

– Зачем и когда вы брали топор в руки последний раз, вы не помните?

– Помню, при каких это было обстоятельствах, но точно день вспомнить, наверно, не смогу… Как-то я пришла к нему, а он оказался очень занят, складывал в ящик все свои инструменты. Я спросила его, куда это он собирается, на что он ответил, что там, куда он сейчас едет, ему все это пригодится… Я еще посмеялась тогда, ведь Захар и гвоздя-то прибить не умел, а тут – полный ящик самых разных и, что примечательно, новых инструментов… Вот тогда я первый раз и услышала, что у Захара появилась, оказывается, новая квартира, которую он и собирался отремонтировать. Но не сам, конечно, он хотел нанять ремонтную бригаду… Вы не представляете себе, как ему нравилось изображать из себя настоящего хозяина, думаю, он и инструменты покупал с удовольствием, возомнив себя настоящим мужчиной… каким никогда и не был…

– Так что же с топором?

– Он спросил меня тогда, не видела ли я топор, и я вспомнила, что видела его под плитой, пошла и принесла ему. Вот и все. Как же после этого там не останутся мои отпечатки?

– Он увез этот ящик на новую квартиру?

– Нет, в тот день он так никуда и не поехал… Ему позвонили, и он под предлогом того, что у него важная встреча, можно сказать, выставил меня вон…

* * *

Вспоминая подробности допроса, Юля поужинала, выпила большую чашку чая и легла в постель. Из головы не шла Лена Ланцева со своими чрезмерно откровенными ответами, касающимися ее интимной жизни с Олениным. Что же это за мужчина был такой, ради которого можно презреть свое достоинство и даже получать наслаждение от собственного унижения? Он выставляет ее вон, а она возвращается и возвращается к нему! А может, это действительно она убила Захара? Алиби у нее никакого нет: сварила суп и постирала. И никто, ни единая душа не может подтвердить, что в 13.30 она действительно находилась дома. Ни телевизора она не включала, ни радио, никаких временных ориентиров, никаких доказательств…

Ланцева, по словам Корнилова, наотрез отказалась от адвоката, даже бесплатного, положенного ей по закону, и сказала, что в силах защищать себя сама.

Корнилов показал Юле и Шубину главное вещественное доказательство – топор. На редкость безобразный топор, деревянная часть обмотана синей изоляционной лентой, на которой действительно прекрасно сохраняются отпечатки пальцев, а кровь только на самом топорище, причем совсем мало и только на лезвии.

Юля спросила у Корнилова, каким образом удалось установить, что на топоре отпечатки пальцев именно Ланцевой, на что получила вполне убедительное объяснение. Дело в том, что в квартире Оленина было довольно много разных отпечатков, но так как Лена уже засветилась и своим знакомством с Валентиной, у которой она была на дне рождения с Захаром, и своим истеричным поведением на месте преступления пятнадцатого июля, и звонком в морг, которого она и не отрицает, то на нее, естественно, как на любовницу (не считая, конечно, Веры Лавровой) и упало первое подозрение. За ней сразу же поехали, арестовали, взяли отпечатки пальцев, а к тому времени был уже найден и топор.

– Сложилось все отлично, – сказал Корнилов, потирая руки. Это и понятно, ведь ему, как всякому нормальному человеку, нравился не сам процесс поиска преступника, а его последняя стадия, когда преступник уже пойман и сидит в кабинете, отвечая, потрясенный своим же собственным поступком, на вопросы следователя. – Она быстро расколется.

На вопрос Юли относительно обыска в квартире Лавровой он сказал, что уже думал над этим, но, учитывая ее положение, решил немного подождать, пока она не объявится сама.

– А что, если она лежит у себя в квартире мертвая, а вы все раздумываете… – выпалила одним духом Юля и тут же, смутившись, извинилась и отвернулась к окну.

– У тебя, Земцова, что, предчувствия какие? – На ее счастье, самолюбивый Корнилов постарался сделать вид, что ничего не слышал.

– Просто очень многое в этой истории завязано именно на Вере Лавровой… Я просто уверена, что ее квартира просто нафарширована информацией об Оленине… Что это за квартира, которую «купил» безработный альфонс Оленин?

Я могу только посоветовать, конечно, а вы можете меня не слушать, но надо срочно проверить в регистрационной палате все совершенные Лавровой, хотя бы за последний год, сделки с недвижимостью. Уверена, что та квартира, о которой говорила Ланцева и ремонтировать которую намеревался Оленин, – либо бывшая квартира Лавровой, либо она купила ее действительно для Оленина и оформила на его имя. Посудите сами, у нее много денег, она любит этого мужчину, почему бы ей не подарить ему на день рождения, перевязав ленточкой, скажем, квартиру?

Многие состоятельные люди скупают по дешевке запущенные квартиры в центральных районах города, ремонтируют их, доводя до ума, а потом сдают их и уже спокойно живут на постоянные доходы… Это много выгоднее, чем держать деньги в банке или вкладывать в сомнительные предприятия… Мы все живем как на пороховой бочке, поэтому любая фирма может лопнуть, пусть даже и самая крупная и надежная на первый взгляд, а дома-то, квартиры останутся.

Она знала, что Корнилов хоть и сделает вид, что пропускает ее слова мимо ушей, но уже утром даст задание своим людям проверить всю имеющуюся у Лавровой недвижимость.

* * *

Так, ворочаясь с боку на бок и не понимая, чем вызвана бессонница, Юля встала, походила немного по квартире, постояла у окна, после чего взяла ручку, листок и набросала план работы на завтра:

1. Рыжова – съездить в теплицу;

2. Иволгина – детский сад;

3. Записка Инны Шониной – отдать на экспертизу;

4. Выяснить, где шляпа Тани Орешиной;

5. Позвонить Лоре;

6. «Авиценна» – характеристика Лавровой;

7. Квартира Лавровой. Последний пункт она даже подчеркнула. Сна не было. Понимая, что поступает безрассудно, она все же решилась позвонить Шубину.

А что, если и он не спит?

Он взял трубку спустя целую минуту. Значит, спал.

– Игорь, ты прости меня, ради Бога… Если ты спишь, то спи и считай, что я тебе не звонила, хорошо?

– Говори… – сонным голосом потребовал Шубин, – я тебя слушаю. Ты хочешь, чтобы я к тебе приехал?

Она представила себе его холостяцкую узкую постель, ночь за окном, шум листвы, телефонная .трубка зажата в руке, а в трубке голос женщины, которая ему, быть может, только что снилась… И если он романтик, то представляет себе, что во всем городе сейчас не спят только двое: он и она, Юля. Какое право имеет она так провоцировать и обнадеживать его?

– Игорь, у меня появилась идея… Она не дает мне спать.

– Говори же! – В голосе появился металл: он ей не нужен как мужчина.

– Поедем сейчас же на квартиру к Вере Лавровой… Консьержку я беру на себя. Я сейчас же позвоню Лоре и постараюсь узнать код входной двери. Ну как?

Игоречек, пожалуйста… Ведь завтра там будет уже целая толпа народу… Они только все испортят и ничего путного не найдут. Мы должны их опередить…

– Да ты представляешь себе, как будешь взламывать все хитроумные замки, которые могла позволить себе поставить эта Лаврова? Я их не открою!

– Значит, ты в принципе согласен?

– Звони своей Лоре и попытайся взять у нее ключи Лавровой. Я больше чем уверен, что запасные ключи она держит именно у Лоры. И еще: квартира может быть с сигнализацией, этого тоже нельзя сбрасывать со счетов.

– Ну и задачку я сама себе задала… Подожди пару минут, я тебе перезвоню…

Лора тоже долго не брала трубку, но, когда взяла, Юля поняла, что в отличие от Шубина она вовсе не спала. Была слышна музыка, смех, мужские голоса…

– Лора, извините меня, это Юля Земцова…

– Юлечка? Подождите минутку, – прошептала явно подвыпившая или принявшая «экстази» Лора, – я перенесу аппарат в кухню, чтобы нам никто не мешал… Послушайте, Юля, я звонила вам, но мне ответили, чтобы я перезвонила по другому телефону, но и там у меня ничего не получилось… Может, я просто не расслышала?

– Лора, я понимаю, что вы сейчас заняты, что у вас гости, но мне просто необходима ваша помощь… Возможно, что ваша подруга Вера убита… Это, конечно, лишь мое предположение… Я звоню, чтобы попросить вас об одном одолжении: не могли бы вы дать мне ключи от Вериной квартиры?

На другом конце возникла пауза, которая продлилась довольно долго, пока наконец Юля не услышала тихие всхлипывания… Лора плакала!

– Боже мой, – донеслось из трубки слезно-шмыгающее и надсадное, – она и так была всю дорогу несчастна… Что же это такое? Конечно, конечно, я дам вам ключи от ее квартиры… Я уверена, что вам можно доверять. И если все действительно обстоит так, как вы сказали, то мне лучше всего этого не видеть…

Она была явно не в себе, а потому это надо было использовать немедленно. Они войдут в квартиру, осмотрят ее и вернут Лоре ключи. И потом, что бы ни случилось, Лора не сможет никому доказать, что она давала ключи Земцовой, – она была под кайфом и ничего не могла помнить. Кроме того, у нее не будет свидетелей. Те «гости», которые приходят к ней полакомиться ее розовым телом, ни при каких обстоятельствах не согласятся на свидетельские показания.

Надо было действовать. Юля перезвонила Шубину, и спустя приблизительно час они уже стояли перед дверью квартиры Лоры. Как было условлено по телефону, Лора должна была выйти к ним сама и проводить их к Вере.

Распахнулась дверь, и их взорам предстала закутанная в длинный красный халат Лора. Она была бледна и серьезна и, как всегда, играла какую-то роль. На этот раз фантазии превратили ее в героиню какого-нибудь телесериала, даму во всех отношениях положительную, но не лишенную авантюризма.

– Консьержка у нас по ночам не дежурит, – ответила она на немой вопрос Юли (у которой от страха зуб на зуб не попадал, ее просто-таки колотило от всего задуманного), уверенно открывая входную дверь. – Идите смело, сигнализацию она поставить не успела…

Единственным человеком, который ну абсолютно никак не выдавал своего волнения (если оно у него вообще в то время присутствовало), был невозмутимый и спокойный Шубин. Он хладнокровно бряцал редкостной по количеству и многообразию коллекцией доверенных ему Лорой ключей, со знанием дела отпирал последовательно, словно он делал это каждый день, один замок за другим, пока обе двери не открылись.

Стало очень тихо. Лора стояла, прижав руку к своей левой груди, театрально закатив глаза к потолку: она, оказывается, боялась мертвецов.

– Так вы зайдете или нет? – Юля уже несколько раз задавала ей один и тот же вопрос.

– Нет, я, пожалуй, вернусь домой, а вы мне потом позвоните, хорошо? У меня там все спят… Мне их будить через три часа, у них самолет…

И ушла, так равнодушно вдруг отнесясь к судьбе подруги. Явно, что мозг Лоры начал постепенно разрушаться, только вот выяснить, давно ли начался этот процесс или же он находится в самой ранней стадии, было невозможно.

– Нам надо действовать как можно быстрее, – оживился сразу же после ухода Лоры Игорь, запирая за собой двери и слегка подталкивая Юлю вперед, вдоль теперь уже освещенной светильником прихожей к распахнутой в темноту одной из комнат двери.

Юля остановилась на самом пороге, принюхиваясь. Трупный запах был ей хорошо известен, но в квартире пахло какими-то дивными, дубово-ванильно-персиковыми духами вперемешку со сладковатым запахом пыли.

Вспыхнул свет, и перед ними предстала уютная и богато обставленная гостиная с дорогой мебелью, картинами на стенах… Судя по размерам квартиры, она занимала практически четверть этажа этого элитного двухподъездного дома. Из гостиной, минуя арку, можно было пройти в столовую, за которой начиналась просторная кухня и ванная, слева от них белела мраморная лестница, ведущая на второй этаж – со спальнями, кабинетом и еще одной ванной комнатой.

Бюро красного дерева просто заколдовало Юлю, которая некоторое время стояла перед ним в замешательстве, не зная, прилично ли это вообще – вот так копаться в чужих бумагах и искать нечто, быть может, не имеющее к смерти Оленина никакого отношения.

Документы, которыми бюро было просто забито, касались деятельности ее фармацевтической фирмы «Авиценна». Ни одного письма, ни одной открытки от Оленина, и лишь его фотопортреты в большом количестве, вставленные в изящные, стильные застекленные немецкие рамочки.

Юля хотела себе представить хозяйку этой роскошной квартиры, но не нашла ни одной ее фотографии. Словно кто-то побывал здесь раньше и позаботился о том, чтобы ни одного изображения Веры Лавровой в этих стенах не осталось. И это было более чем странным.

– Думаю, что она просто не успела заняться своими фотографиями или портретами… Насколько я понял, она недавно сюда вселилась… Дом-то сдали весной, об этом еще писали газеты, ругали этих… «новых русских»…

Они осматривали квартиру почти целый час, но ничего интересного для следствия не нашли. У Веры был сейф, вмонтированный в стену, должно быть, именно там она хранила что-то очень важное, деньги, например, или наиболее секретные договоры или расписки, – так заведено у всех деловых людей. Что касается ее украшений, то они спокойно лежали в китайском фарфоровом сундучке, расписанном розовыми и зелеными с желтым райскими птицами. Здесь были массивные золотые перстни, серьги, в палец толщиной цепочки, браслеты, украшенные драгоценными камнями, двое часов с золотым корпусом, брошь, усыпанная бриллиантами…

В шкафах висели преимущественно костюмы известных европейских домов моделей, по которым было нетрудно догадаться, что Вера Лаврова – женщина высокая, стройная и обладающая вполне приличным вкусом. Было несколько вечерних платьев, но все закрытые, почти глухие…

И только в прихожей, возле телефона, Юля обратила внимание на клочок бумаги с записанными на нем номерами телефонов. Она забрала этот листок к себе в карман и, взглянув на молчаливого и сосредоточенного Шубина, пожала плечами:

– Что, негусто, а, Игорь?

– Если и эти телефоны нам не помогут, то будем ждать, как и когда сработает Корнилов… Я так думаю, что, если в ближайшее время твоя Лаврова не появится, на нее будет объявлен всесоюзный розыск…

– Так уж и всесоюзный? Сейчас и Союза-то нет…

– А ты не придирайся к словам, поехали-ка отсюда, а то как бы чего не случилось… Ты, я надеюсь, работала в перчатках?

Юля показала ему руки, растопырив пальцы, – на них, как вторая, прозрачная кожа светились тончайшие полиэтиленовые парикмахерские перчатки.

– Умница. Ты Лоре звонить будешь?

– Конечно. Надо же ей отдать ключи… И хотя Лора вышла из своего подъезда к ним навстречу сонная и утомленная, Юля, подведя ее поближе к свету, вернула ей ключи и попросила внимательнейшим образом осмотреть свою сумку и карманы:

– Вот, видите, я ничего не взяла… Борис, покажи и ты свои карманы…

Шубин, изумленно взглянув на Юлю после «Бориса», пожал плечами и принялся выворачивать карманы своих джинсов и куртки. Носовой платок, деньги, ключи…

– Ой, что-то выпало… – сказала рассеянно-детским голоском Лора, показывая на полетевшую на асфальт серебряную легкую штучку, которую никто толком и не успел разглядеть.

Шубин наклонился, поднял и показал пакетик с презервативом.

– У меня вопросов нет… – зевнула Лора, показывая тем самым, что разговор окончен, что она вполне удовлетворена таким завершением дела. – А то знаете как бывает…

– Тогда спокойной ночи? – несколько раздраженно произнес Игорь, которому уже не терпелось поскорее уйти отсюда и больше никогда не видеть эту полоумную.

– Спокойной ночи… – прошелестела ему в ответ Лора и повернулась уже к двери, как вдруг услышала голос Юли:

– Лора, неужели вам не интересно знать, жива ваша подруга или нет? Или вы уже все заспали и ничего не помните?

– Да нет, мне интересно… Но раз вы ничего не говорите, значит, она жива… Кстати, я вспомнила, куда она собиралась…

– И куда же? – Юля затаила дыхание, она смотрела на Лору и с трудом сдерживала себя, чтобы не влепить ей пощечину, не за что-то конкретно, а за то, как она смотрит, говорит, как вертит головой, двигается, как виляет бедрами, причмокивает губами, дышит… Все в ней было приторно, фальшиво, пошло.

– На море…

– Это она вам сказала?

– Нет, она сказала, что хочет позагорать, поплавать… Просто надо знать Веру… она не станет отдыхать где попало…

Они ехали по ночному городу, светлеющему на глазах, превращающемуся из черно-синего в бирюзово-золотистый, и некоторое время молчали – в ушах у Юли продолжал звучать голос Лоры.

– Игорь, как ты думаешь, что помешало ей жить по-другому? Я не ханжа, ты знаешь, но как можно вот так, изо дня в день заниматься такими вещами?..

Неужели ей не жалко своего тела?

– Она привыкла. Но ведь ты хочешь меня спросить не только об этом, а?

Тебе хочется услышать мое мнение о ней как о женщине, чтобы ты могла сама себе ответить на вопрос: что такого особенного нашли в ней все эти мужики из нашей администрации: прокуроры, судьи, директора – словом, все те, кто сейчас властвует в нашем городе. Отвечу – им в ней нравится все. И главное, они знают, чувствуют: эта хрюшка получает удовольствие от того, что они делают с ней, искреннее удовольствие, которое прикрывает, словно наготу, вот этими дурацкими разговорчиками о своей несчастной жизни… Она, видимо, создана для таких дел. Имей ты такое же тело, но свои мозги – ты бы не подошла им, просто не смогла бы вести такой образ жизни. И давай-ка не будем судить ее за то, что она получает от этого наслаждение, равно как и те, кто приходит к ней… Это не насилие, это образ жизни, и его надо принимать как данность. Для подобных людей.

– Слушай, ты, развратный тип, ты всегда носишь в своих карманах презервативы?

– Что поделаешь… А почему ты назвала меня Борисом?

– Да так, на всякий случай подстраховалась… Мало ли что…

Он проводил Юлю из гаража домой, чмокнул торопливо, как-то по-родственному, в прохладную щеку и отправился домой пешком.

Когда Юля ложилась в постель, в окне заблестели первые бледные лучи восходящего солнца. Последней ее мыслью было: надо непременно заснуть, восстановить растраченные за долгие день и ночь силы.

Автоответчик звал ее, но она уже ничего не видела и не слышала. Она спала.

20 июля В агентстве Юля появилась только в полдень – бодрая и отдохнувшая.

Крымов, выйдя из своего кабинета, молча взял ее за руку и затащил к себе, прикрыв за собой дверь. Она и опомниться не успела, как он, сжав ее в своих сильных руках, поцеловал долгим и властным поцелуем, раздавив верхнюю губу и перекрыв ей дыхание. Это был не поцелуй – это было насилие, грубость, за которой угадывалась ревность и чувство собственника. Но это было даже приятно уже потому, что ей это не приснилось. Факт, о котором она потом будет долго вспоминать, снова терзаясь ревностью, новыми обидами, болея старыми душевными и все еще кровоточащими ранами.

– Тебя не было всю ночь… – Он щекотал ее губы своими губами и терся лбом о ее лоб, словно это был их интимный знак, знак нежной любви.

Крымова как подменили. Он становился ручным прямо на глазах. Он был красив, хорошо одет, от него пахло миндалем или чем-то горьковато-сладким, душистым, его глаза раздевали и придавали каждому произнесенному шепотом слову особый, только им одним известный смысл.

– Меня не было всю ночь… – Она с силой отбросила его руки, скользящие вверх, к талии, а затем поднимавшие подол ее узкого бежевого платья, своим тоном напоминавшего слегка загорелую кожу и делавшего облаченное в него женское тело как бы обнаженным. Иллюзия, но какая!..

В дверь постучали. Щукина не могла не воспользоваться ситуацией и не помешать этой зарвавшейся паре. Юля неизвестно каким образом оказалась сидящей в кресле прямо напротив сидящего с деловым видом за своим огромным столом, заваленным бумагами, Крымова.

– Да, Надя… Входи…

Щукина вошла и положила перед Крымовым какую-то бумагу.

– Разведка донесла, – сказала она дурашливым тоном.

– Та-ак, посмотрим, что там? – Он быстро пробежал глазами текст и осторожно опустил на стол. – Какие неприятные новости с самого утра… Думаю, твой Чайкин скоро научится делать рагу из свежих женских потрохов…

– Крымов! Прекрати! – Юля поднялась и выхватила у него из рук листок.

Это было отпечатанное Надей на компьютере сообщение о том, что девятнадцатого июля на лодочной станции полуострова Сазанка найден труп сторожа – тридцатилетней Елены Еванжелисты. Застрелена выстрелом в упор из пистолета марки «ТТ». Труп в полуразложившемся состоянии находился в камышах.

– Вам кофе принести? – спросила Надя.

– Принеси мне лучше сто грамм… И за что это вашего брата истребляют?

Вас же, девочки мои, любить надо…

Крымов набрал номер телефона и, включив микрофон, слушал потрескивание эфира. Потом раздался громкий, на весь кабинет, длинный и дребезжащий гудок, после чего трубку с ужасающим грохотом кто-то снял, и Юля услышала знакомый хриплый лай. Это был Сазонов.

– Слушаю…

– Петр Васильевич, это Крымов. – Крымов говорил, слегка наклонившись к микрофону. Юля поняла, что он хочет, чтобы она услышала разговор.

– Привет, каналья! Как дела? Как твои рабы, трудятся?

– Трудятся.

– Но ты-то мне не доброе утро собираешься сказать?

– Я насчет девушки с итальянской фамилией Еванжелиста.

– Понял. Там весь пляж и все вокруг в этих чертовых следах… Какая-то баба на шпильках ходит и убивает всех подряд…

– Так уж и всех подряд?

– Мои ребята там сейчас опрашивают все местное население. Девушек-то было много, но чтобы в такую жару на пляж кто-то пришел в туф-, лях на шпильках, такого никто не помнит… Но следы-то в основном где – на лодочной станции, а там одни мужики… Следов много, все от сорокового и до сорок пятого размера, а эти следочки-то, наши, просто крохотные… А что это ты этим интересуешься?

– Так ведь Оленина-то убила та же самая женщина, на шпильках…

– Понимаешь, я мог бы тебе сказать, что это все совпадение, что такие туфли в городе не единственные. Но вот что учти: размер, это во-первых, а во-вторых – рисунок каблука, этой самой шпильки, везде одинаков. То есть – туфли одни и те же. Вот такая история. А что твоя Земцова – много ли нарыла?

– Много. Но всему свое время.

– Мне тут с самого утра Корнилов названивает, говорит, что знакомая Оленина пропала, что нет ее нигде… Советуется, не заглянуть ли в ее квартиру, чтобы посмотреть, не убита ли… Но я ему сказал так: сейчас жара, если бы она была там, соседи бы почуяли…

Крымов смотрел, не отрывая взгляда, на Юлю, которая молча кивала головой, и он понял ее, улыбнулся и выставил вперед большой палец правой руки: мол, ура!

После нескольких дежурных фраз разговор был закончен, трубка водворена на место.

– Так вот где вы с Шубиным были, черти… И как же вы туда забрались?

Почему меня не позвали?

– Не хотели рисковать твоим добрым именем… А вот как мы попали туда – это наш секрет.

– Ну и что там?

– С каких это пор ты так увлеченно следишь за нашей работой? За работой своих рабов?

– Я всегда мысленно с вами. Ведь я ваш мозговой центр.

– Да что ты говоришь, а я-то думала, что ты производительный центр нашего города…

– Если ты не прекратишь сейчас же хамить, я тебя выпорю… Совсем от рук отбилась…

– Крымов, брось свой идиотский тон, я тебя не боюсь… Помоги мне лучше определить, что это за телефоны… Этот клочок бумаги я нашла возле телефона Лавровой… Думаю, что она звонила по ним перед тем, как куда-то уехать…

Надо было слышать, как Крымов беседует со своими знакомыми девушками из следственного отдела. Не успели они выпить по чашке кофе, как одна из них, выполнив просьбу своего обожаемого шефа, уже звонила ему с докладом (при включенном микрофоне):

– Это телефоны местного пансионата «Заря», администрации и дежурной. А третий номер – вызов такси на дом, – заливался звонкий девичий голосок.

– Спасибо, солнышко. С меня причитается. – И еще несколько дежурных мурлыканий по телефону. Короткие гудки и нарочито самодовольный взгляд, обращенный к Земцовой.

– Ты поедешь туда сама или с Шубиным?

– Думаю, что мне надо позвонить по этим же телефонам и заказать себе путевку на три дня. Заодно и отдохну.

– Отлично. Сейчас позовем Щукину – она все сделает. Ты пока поезжай домой, соберись, а я по своим каналам попытаюсь узнать, не выпорхнула ли птичка из клетки… Если я тебе в течение часа не позвоню, значит, Лаврова там. Ну все, счастливо…

– Мне нужны деньги…

– Скажешь Наде, она даст тебе командировочные и… на конфеты…

– И на бензин, я поеду на своей машине. В агентстве, перед тем как уехать домой, она отдала Наде записку Инны Шониной.

– Надя, вот тебе телефон Олега Шонина. Попроси, чтобы он принес тебе образцы почерка Инны, и отдай записку на экспертизу, мне необходимо знать, кем она была написана и, по возможности, когда. И прими у меня вот эти драгоценности Шониной – меня интересуют отпечатки пальцев. И еще, вот, возьми на всякий случай список недостающих драгоценностей – со слов Олега…

– Интересно, кто мог взять у нее эти вещицы и когда, – пробормотала Надя, пожимая плечами. Между тем Юля вернулась к Крымову:

– Жень, будь человеком… Шляпа… оранжевая шляпа с желтым газовым бантом… в ней была Таня Орешина в день смерти. Ее надо найти. Быть может, она уже в кабинете вещдоков в прокуратуре, а мы просто ничего не знаем… Шляпа – это такой большой предмет, к тому же такой яркий, что она не может вдруг исчезнуть без следа… Ее мог кто-нибудь видеть, к примеру, да мало ли… Ты поможешь мне ее найти?

– Конечно, но только если ты разрешишь мне поехать следом за тобой…

Полтора часа счастья…

– Тогда не ищи шляпу, я ее сама найду, когда вернусь… – Она резко двинулась к выходу.

– Земцова!

– Крымов!

Щукина заглянула в кабинет.

– Я извиняюсь, конечно, но тебя к телефону… – сказала она, обращаясь к Юле, – приятный мужской голос… Представился Германом Кленовым…

Глава 8

За городом она сполна ощутила головокружительное и упоительное чувство свободы, – чувство, которое захлестнуло ее, как только она вырвалась из душного и пыльного города и помчалась, обгоняя на огромной скорости едва ползущие машины, навстречу тугому свежему ветру, прохладному, напоенному запахом полей, речной воды и словно самого высокого неба.

Где-то впереди, за гладью дороги, за горизонтом, все было синим: и нависшие тяжелые тучи, и земля, придавленная пасмурными тенями… И если в городе оставалось лето с его солнечным желтым светом и шелестом пыльной листвы, то здесь ожидался дождь.

На сборы у Юли ушло совсем мало времени, ровно столько, сколько потребовалось для того, чтобы уложить в небольшой чемоданчик немного белья, несессер с такими мелочами, как мыло, расчески, помада, духи и прочее, теплый свитер, джинсы и летнее шелковое платье с туфлями. Затем, уже по дороге, она заехала в магазин за минеральной водой, печеньем и шоколадной пастой. Отдыхать так отдыхать.

Перед самым выездом из города она все же не выдержала и связалась со Щукиной.

– Надя, – начала она, наслаждаясь одиночеством и ощущением полной свободы и защищенности от любопытных глаз и ушей (разве что слышать их мог стоящий в приемной Крымов, оказавшийся там случайно и не преминувший бы подслушать, о чем же будут толковать его подчиненные, одна, которая корчит из себя великого следователя, держится ужасно нагло и не дает уложить себя в постель, и другая, переставшая интересовать его как женщина еще в прошлом году, но о связи с которой он будет жалеть до конца своих дней).

– Слушаю… – услышала она спокойный грудной голос и поняла, что Щукина в приемной одна.

– Надь, что я такого тебе сделала? Что это за розыгрыш насчет Кленова?

Ведь ты прекрасно знала, что это Шонин… Ты хочешь рассорить нас с Крымовым?

Зачем тебе это надо?

– Мужчинам это полезно… – менторским тоном изрекла Щукина, и от ее поучения Юля позеленела от злости.

– Я не нуждаюсь в твоих советах и тем более в твоей опеке! Я сама решу, как мне строить свои отношения со своими мужчинами и вообще со всеми окружающими… Какое ты имеешь право вмешиваться в мою жизнь? Почему вообще набрасываешься на меня в последнее время? Не хочешь работать со мной?

– Что за истерика… – все таким же убийственным тоном невозмутимо продолжала Щукина, показавшаяся сейчас Юле чуть ли не оборотнем: она не походила на самое себя! – Пусть Крымов думает, что у тебя роман с пианистом. Ты думаешь, почему он стал таким шелковым? Да он просто с ума сходит от ревности, он стал любить тебя больше в сто раз! И ты делаешь все правильно, отталкивая его от себя…

Юля отключила телефон и забросила его на заднее сиденье. Выслушивать советы этой самоуверенной дурехи она больше не намерена. От разговора остался неприятный осадок – так в стакане блестят крупицы цианида…

Ей на самом деле звонил Олег Шонин и просил о встрече. Он казался взволнованным.

– Я сейчас уезжаю, ты не мог бы мне объяснить по телефону, что случилось?

– Ничего, в общем-то, не случилось, но у меня на душе сейчас такая хмурь… просто хочется с кем-нибудь поговорить…

И она, забыв напрочь о том, что ее подслушивает через приоткрытую дверь своего кабинета Крымов, уверенный в том, что она разговаривает с Германом Кленовым, назначила Олегу встречу.

– Я заеду к тебе часа через полтора, когда буду выезжать из города…

Хорошо?

Не понимая, как это случилось, она обращалась к Шонину на «ты». И только дома, вспоминая последовательность своих действий и слов, вдруг поняла, почему Крымов даже не вышел из своего кабинета, чтобы проводить ее: он был уверен, что она полетела на свидание со своим ресторанным музыкантом.

Но встреча с Шониным вышла странная – короткая и сумбурная… Подъехав в назначенное время к гостинице, возле которой ее должен был поджидать Олег, она вышла из машины, протянула ему для приветствия руку, и вдруг он, внимательно взглянув на ее пальцы, а потом в глаза, резко повернулся и быстрым шагом, почти бегом, направился к прозрачным дверям гостиничного холла. И мгновенно исчез за ними. Так ведут себя неуравновешенные (как сказала бы мама – «психопатического склада») люди. Неужели родной город, где он когда-то жил со своей сестрой и родителями, улицы и дома, хранящие память о них, эти запоздалые поминки настолько травмировали его нервную систему, что он не мог держать себя в руках? Почему он убежал? Что случилось? Если бы у Юли было больше времени, она бы, возможно, догнала его, расспросила, в чем дело, но ей еще надо было добраться до пансионата, успеть до вечера уладить все формальности, связанные с устройством, и, по возможности, встретиться с Лавровой… Она рисковала остаться на ночь на дороге…

И вот сейчас, держа приличную скорость и приближаясь к все более грозно темнеющему на глазах горизонту, она молила Бога, чтобы дорога до пансионата и дальше была бы такой же ровной и гладкой, как сейчас, и чтобы дождь, который уже точно не пройдет стороной, не застал ее где-нибудь на «грунтовке».

Мимо нее проносились темные хвойные леса, полупрозрачные дубовые рощицы, матово поблескивали маленькие озерца, пруды и просто длинные, тянущиеся вдоль дороги лужи, превращенные самой природой в болотца. В одном месте прямо из-под колес вылетел ошалевший от страха заяц, кубарем скатившийся в мягкую траву спускающейся к молодому леску насыпи. В другом, прямо на обочине, вращая нервно головкой на неподвижном, словно застывшем тельце, стоял ополоумевший, потерявший всякую осторожность суслик.

Навряд ли среди животных, рассуждала Юля, которая старалась абстрагироваться от всего и не думать ни о своей затянувшейся ссоре со Щукиной, ни о кем-то обиженном Шонине, найдутся особи, которые станут истреблять себе подобных, терзать и топить в болотах и прудах слабых от природы самок… Почему и кто убивает женщин? За что? Как можно вообще их бить, и главное – за что?

Пистолет «ТТ», которым уже убиты три женщины, – кому он принадлежит?

Живое существо, носящее изящные австрийские туфельки на острых шпильках, – чем ему насолили эти женщины и красавец Оленин? И почему, собираясь на «дело», на убийство, это существо (Юля не исключала, что это мог быть и мужчина, пытавшийся запутать следствие) надевало на свои конечности такую неудобную и немыслимую для ходьбы обувь?

Называя убийцу про себя «существом», она действительно не могла конкретно представить себе ни мужчину, ни женщину. В ее разыгравшейся фантазии сделавший это был похож на существо среднего рода – уродливое, волосатое, с рогами и копытами. («Ба, да это же сам дьявол!») Ведь выстрелить в упор в живого человека, тем более женщину, может только нелюдь…

В ее практике было довольно много расследований убийств, и теперь, анализируя причины, можно было вывести определенную закономерность, и такая закономерность существовала. Но каждый раз, сталкиваясь с очередным преступлением, связанным с лишением человека жизни, Юля, к своему ужасу, убеждалась, что убийство в основном есть результат деятельности расстроенного мозга. Каким бы нормальным ни выглядел человек, каким бы достойным ни считали его окружающие, даже не подозревающие, что живут рядом с убийцей, по сути невозможно считать здоровой личность, способную совершить более чем одно убийство. Да, можно выстрелить в человека из ревности, из желания отомстить за смерть близкого человека, по неосторожности, из страха, обороняясь… Но убивать людей в таком количестве (три женщины – Рыжова, Иволгина и Еванжелиста – были убиты одним и тем же человеком за один день 16 июля!) нормальный человек не станет! Возможно, что причина кроется в какой-то навязчивой идее, выматывающей и изнуряющей до безумия. Или это убираются свидетели?.. Стало быть, до этого тройного преступления было совершено первое, страх перед разоблачением которого и движет преступником? Или преступницей?

* * *

Упали первые капли дождя, тяжелые и крупные. Сразу стало темно, машина поднырнула под зеленую, из дикого винограда, арку, сливавшуюся с высокими металлическими воротами, и медленно покатила по территории пансионата «Заря» – небольшого уютного городка с разбросанными в живописном беспорядке белыми двухэтажными коттеджами под красными крышами, пестреющими вдоль зеленых тополиных и каштановых аллей, деревянными свежепокрашенными беседками, светящимся изнутри янтарным светом, как гигантский аквариум, административным корпусом, от которого, смешиваясь с прохладным лесным воздухом, шел теплый и какой-то детсадовский запах подгоревшего молока и свежеиспеченных булочек…

Оставив машину прямо под окнами столовой, за прозрачными окнами которой плавали похожие на разноцветных рыб человеческие фигурки, Юля, заперев машину, забежала под козырек монументального бетонного крыльца, распахнула дверь и уже через минуту-вторую стояла перед дверью с табличкой «Дежурный администратор».

Миловидная, чуть располневшая на бесплатных харчах шатенка в красной тесноватой кофточке прятала свое холеное тело за укрытием огромного офисного комплекса, именуемого письменным столом, заваленного журналами и разным канцелярским хламом. По-видимому, лень настолько гармонично слилась с природой этой женщины, что она не давала себе труда понять, что еще немного – и она превратится в сытую гусыню. Хотя и симпатичную.

Процедура оформления заняла не более пяти минут.

– Можете устраиваться… Хотите – останетесь в этом корпусе, у нас здесь хорошие душевые кабины, а хотите, могу дать вам ключи от комнаты в одном из коттеджей, на ваш вкус… У нас еще есть места…

– Здесь где-то отдыхает моя приятельница, Вера Лаврова, мне бы к ней поближе…

– Лаврова? А, это такая… – и указательный палец администраторши мазнул по носу – снизу вверх, жест, означающий зазнайство и высокомерие. – Ой, вы уж извините меня… Но она и впрямь так держится… То ей не так, это не по ней…

Заставляет горничную по несколько раз перемывать полы, она просто деспот… Но навряд ли вы ее застанете сейчас у себя, что-то в последнее время она зачастила с поездками… Садится утром после завтрака на наш «заревский» автобус и куда-то уезжает… Правда, к вечеру, то есть к ужину, почти всегда возвращается. Может, у нее на станции родственники живут или в селе где-нибудь по соседству?

– А вы не могли бы дать мне ключ от того домика, в котором живет она?

– Конечно, могу. К ней-то я вас не поселю – она живет одна в люксовом номере, но через стенку – пожалуйста.

– Вот спасибо…

– Отдыхайте на здоровье… У нас здесь хорошо, завтрак в девять, обед в два, полдник в половине пятого, а ужин в половине восьмого. Вы даже можете заказать себе меню на следующий день. А сейчас поспешите, чтобы успеть поужинать, пока все горячее…

Видать, в пансионате к вопросу питания подходили со всей ответственностью.

– Ваш номер комнаты 14-й, значит, и место за столом номер 14. У нас сегодня вареная треска, баранье рагу и пирог с яблоками. И это не считая молочных продуктов.

– А какой номер у Веры Лавровой?

– Блатной – 13-й.

Когда Юля вошла в столовую, десятки глаз обратились в ее сторону.

Столик с номером 14 она нашла очень быстро и не успела занять свое место, как к ней тут же подкатила тележка, толкаемая худенькой девочкой-подростком. Скороговоркой она стала перечислять все блюда, нагруженные на тележку. Завидный ассортимент.

– Мне творожную запеканку и яблочный пирог.

– А у нас сегодня такая вкусная баранина… – Девочка профессионально, как опытная зазывала и вдобавок еще и артистка, закатила глаза к потолку и причмокнула губами.

– Спасибо.

За столиком как раз напротив Юли сидела обладательница 12-го номера – высокая темноволосая женщина лет пятидесяти с крупным и каким-то сероватым от крупных темных пор носом, впалыми щеками и тонкими, вымазанными жирным соусом губами. Про глаза этой особы можно было сказать, что они рыбьи – совершенно холодные, зеленоватого оттенка и ничего не выражающие.

Она спокойно ела свою порцию бараньего рагу, запивая чаем, и смотрела куда-то в пространство. Про таких женщин говорят: вечная девственница. Зато одета она была хорошо – белая кружевная блузка, сквозь которую просвечивало почти черное от загара тело с впалой грудью и острыми ключицами, и красная цыганская юбка. В ушах Юлиной соседки поблескивали скромные серебряные сережки, а шею обвивала в два ряда красивая серебряная цепочка. Худые пальцы были унизаны крупными серебряными же кольцами с массивными полудрагоценными камнями – начиная от молочного оттенка лунного камня и кончая черным агатом или гранатом.

– Приятного аппетита, – сказала Юля, улыбаясь «цыганке» и намереваясь в дальнейшем расспросить ее про соседку «номер 13».

– Спасибо, – процедила та и придвинула к себе тарелку с толстым ломтем запеканки, облитой густым сметанным соусом.

– Здесь так тихо, спокойно… Не скучно? – Юля старалась взять самый что ни на есть легкомысленный тон, чтобы каким-то образом обратить на себя внимание соседки и хотя бы немного разговорить эту посеребренную глыбу холодной мизантропии.

Вопрос так и завис в напоенном вкусными кухонными ароматами воздухе.

– А что Вера Лаврова, – решила все же действовать, не откладывая ничего в долгий ящик, Юля, пристально следя за выражением лица молчуньи, – редко с вами ужинает или вы с ней не разговариваете, как вот со мной? У вас плохое настроение? Уверяю вас, я расспрашиваю вас не от скуки, мне действительно необходимо с ней встретиться… Вы знакомы с Верой Лавровой, женщиной, которая живет в тринадцатой комнате и должна завтракать, обедать и ужинать вот здесь, рядом С вами?…

Но вместо ответа женщина вдруг резко сорвалась с места и кинулась к выходу.

Юля достала из сумочки пудреницу и посмотрела на свое отражение, пытаясь понять причину, заставляющую уже второго человека за сегодняшний день бежать от нее со всех ног. Сначала Олег Шонин, теперь вот эта ненормальная в красной юбке и серебряных побрякушках… Надо же, даже запеканку не доела и чай не допила, эк ее припекло!

Когда Юля, поужинав, вышла на крыльцо, Дождь, ливший непрерывно все это время, кончился, и над пансионом заклубился густой хвойный аромат… А еще пахло дождем и духами от проходивших мимо сытых, еле передвигавших от лени ноги женщин. Мужчины, нарушая экологию, закуривали сигареты. Почти нереальный мир безделья и обжорства. Казалось, застряв в нем, уже не выберешься из него никогда. Дамы в красной юбке нигде не было. И вот наконец появилась женщина, которая, по всему, напоминала опоздавшую: она почти бежала по дорожке в направлении столовой. Высокая сорокалетняя женщина в джинсах и зеленой, мокрой от дождя трикотажной кофточке, облегающей ее красивую грудь. Красивая и моложавая. Волосы, небрежно сколотые на макушке, давали простор для фантазии: откуда она бежала, где была и чем занималась?

– Извините, вы Вера Лаврова? – бросилась ей навстречу Юля, уверенная в том, что с такой женщиной, как эта, будет разговаривать много проще, чем со своей соседкой.

– Я? Ой, нет, что вы… Меня зовут Ольга… А Вера уехала… Вы что, к ней приехали? Мне очень жаль, но боюсь, что сегодня вы ее уже не увидите…

– Куда же она уехала? – Юля почувствовала, что совершила какую-то ошибку – но когда?

– Я только что видела ее, когда она садилась в машину… Вы извините, я и так опаздываю… Если захотите со мной поговорить, подождите меня вот здесь, в беседке…

И она убежала. А спустя минут двадцать, измаявшись от безделья в беседке, Юля увидела, как Ольга выходит из столовой, нагруженная прикрытыми сверху бумагой тарелками, поставленными одна на другую: как в цирке.

– Это я для собачки… – Ольга, улыбаясь, вошла в беседку и поставила тарелки на скамейку. – Вы хотели меня расспросить про Веру? Понимаете, я жила с ней раньше в одной комнате, пока она не сбежала от меня… Мы и за столом сидели вместе, но потом она сочла, что я веду слишком легкомысленный образ жизни, и ушла в люксовый номер. А ко мне действительно приезжал мужчина… Я не знаю, какие отношения у вас с Верой, но с ней же невозможно общаться! Ни разу не встречала таких зануд… Все ей не так: дверью не хлопни, не чихни, не кашляни, никого не приводи, не чавкай… Это просто монстр какой-то…

– А на какой машине она уехала?

– Знаете, мне нечего терять… Она мне столько крови попортила, что я вам, пожалуй, все расскажу… Вы ей кто?

– В принципе никто, – призналась Юля, – но мне надо передать ей одно важное сообщение. А вообще-то я приехала сюда немного отдохнуть…

– Вы, наверно, с ее работы?

– Да.

– Понимаете, вы не подумайте только, что я доносчица, но ваша Вера вела себя как ханжа, осуждала меня за мои любовные похождения, за то, что ко мне Виталик залазил через окно, и все такое, что мы с ним… короче, в душе, а сама Лаврова, между прочим, закадрила Льва Борисовича, нашего зубного техника…

Такой рыжий, лысый и всех зовет попариться в сауну… У него здесь неподалеку дом в деревне – с сауной, вот он туда и возит отдыхающих женщин… Я здесь не первый год, знаю, что говорю… Я и сама в прошлом году у него там была два раза. Вы не осуждаете меня?

Оля была, конечно, полной дурой, но, пока она говорила, слушать ее было одно удовольствие: словесный поток выходил из нее, нигде не задерживаясь.

– Я сама лично видела, как она усаживалась к нему в машину, причем неоднократно. А видели бы вы, как она смотрела на меня, если я в тот момент случайно оказывалась рядом с ней! Она была горда тем, что ее везут трахать в баню! И кто бы подумал!

Спрашивать теперь, когда она представилась коллегой по работе, как выглядит Вера, было бы глупым. Признаваться, что Лаврова ей нужна по криминальному делу, – означало бы полный провал во всех отношениях: через пять минут об этом будет уже знать весь пансионат. Оставалось одно: ждать возвращения Веры, находясь поблизости с ее коттеджем.

– Вы меня слушаете?

– Оля, а здесь есть поблизости какая-нибудь речушка или озеро? – Надо было изменить тему разговора, и Юля задала этот дурацкий вопрос, словно сейчас, после дождя, в холод, ей так хочется искупаться в лесном озере.

– Здесь и озер много, и леса кругом, это райское место… Хотите, пойдем с нами разводить костер?

– Да какой же костер после такого дождя?

– Ой, правда… – рассмеялась Оля. – А в карты вы играть любите?

* * *

Едва отвязавшись от надоедливой и болтливой Ольги и вернувшись к машине. Юля решила проехать к своему коттеджу, чтобы наконец достать вещи и устроиться в своей комнате. Но ее номер уже убирала горничная.

– Скажите, у вас есть ключи и вы будете сюда заходить, когда вам захочется? – спросила она у глазастой энергичной женщины, яростно орудующей пылесосом.

– Конечно… А что, не нравится? Да вы не бойтесь, я немая и слепая…

От этой пошлости Юля чуть не взорвалась. Неужели в этом пансионате только и делают, что едят да напропалую занимаются сексом? И что забыла здесь Вера Лаврова? Неужто от кого-то прячется или же завела себе действительно нового любовника? И это после такой страстной любви с Захаром Олениным?

Остаток вечера она провела у себя в комнате, вполне уютной и тихой.

Распахнув окно, долго сидела у него, думая о Вере, пока не пришла к выводу, что, наверное, на слова глуповатой Оли о том, что Вера, поначалу изображавшая из себя ханжу, вдруг резко пустилась в загул, надо обратить внимание в первую очередь. Ведь такие женщины, как Вера, стараются не афишировать свои любовные похождения, а здесь имеет место даже бравада! Она бравирует перед этой шлюшкой своей связью с Львом Борисовичем – зубным техником. Кто он на самом деле? А не связан ли он каким-то образом со смертью Оленина? А что, если это именно Вера или зубной техник ударили его топором по голове? Что, если Оленин шантажировал богатую и удачливую в делах Лаврову, зная, к примеру, о каких-нибудь ее махинациях, финансовых ли, политических? А почему бы и нет? Ведь все кругом говорят о ее заносчивости и высокомерии, так почему бы не предположить, что этой женщине от жизни надо нечто большее, чем деньги и даже любовь, – власть, к примеру?!

Стояла такая тишь и так незаметно опустилась ночь, что Юля и сама не заметила, как оказалась перед дверью своей отсутствующей соседки с отмычками в руках. Уроки Шубина не прошли даром – через пару минут она уже входила в чужую комнату. Включать свет опасно, но без света, да и при свете карманного фонарика увидеть что-либо было трудно. К тому же она надеялась, что в такой ватной тишине, которая нависла над пансионатом, несложно услышать звук подъехавшей машины или шагов возвратившейся Лавровой. И только она так подумала, как воздух взорвался громкой музыкой, доносящейся, наверно, из сотен репродукторов, расставленных по всей территории пансионата. Танцы! Как же она могла забыть о единственном массовом развлечении отдыхающих?

И все же она включила свет. Аккуратно заправленная постель, все вещи уложены в шкафу на полках. Внешне комната выглядит почти как нежилая, настолько прибрана, вылизана.

Идея пришла неожиданно и вызвала смех. А что, если притвориться, что Юля перепутала комнаты и вместо номера 14 поселилась в номер 13? И если вернувшаяся со свидания (или с очередного дела) Вера спросит, выходя из себя от злости, кто впустил ее сюда и как она открыла дверь, то Юля скажет, что дверь была открыта, что, видимо, горничная забыла ее запереть… За этим последует вопрос: разве вы не заметили, что здесь уже кто-то живет? И она ответит, что только что вошла и не успела ничего рассмотреть…

Едва Юля перенесла вещи из своего номера в номер Лавровой, как дверь распахнулась, и она увидела пепельно-серое лицо, обрамленное черными глянцевыми волосами, и ледяные зеленые глаза. «Цыганка» просто-таки пожирала ее глазами.

– Какого черта вы у меня делаете? – Голос у нее дрожал. А Юля не могла, не хотела поверить, что Оленин терпел возле себя этого монстра, это отвратительное и уродливое, лишенное всякой женственности и обаяния лицо, это черное, словно сгоревшее от времени тело, эту впалую грудь… За что же ему выпало такое наказание? И еще надо выяснить, кто кого шантажировал…

– Так это вы – Вера Лаврова?

– Я сейчас позову милицию… – И она метнулась к выходу.

– Сначала выслушайте меня… Я не воровка, я приехала, чтобы сказать вам кое-что о Захаре…

Реакция была незамедлительной: Вера вернулась и покорно села на кровать, положив руки на колени. Как провинившаяся девочка. Она не задавала никаких вопросов, она чего-то ждала. Юля была почти уверена: она ждала, когда ей скажут, что тот удар топором, который она обрушила на красивую голову своего молодого любовника, оказался смертельным. Что ей весь этот кошмар не приснился, что это все было НАЯВУ и что Захар теперь лежит в морге… И что все ее псевдолюбовные похождения – пшик, а не алиби…

Она сбегала из пансионата, она ездила в город на местном автобусе и вынашивала в сердце новый план мести, еще не знала какой – но связанный со смертью, с кровью…

– Я вас слушаю… – проговорила Вера шепотом, вся сжимаясь от унижения, что ей приходится ждать, ждать, когда ей соизволят что-то сказать. – Говорите… Он уже переехал? Вы приехали за деньгами? Это он вас послал?

– За какими деньгами?

– Я не знаю… За какими-нибудь, ведь ему от меня нужны были только деньги…

Она говорила брезгливо, с осуждением, но это осуждение относилось не столько к Захару, сколько к ней, к Юле, женщине, которую Вера приняла за его очередную любовницу, нахальную девицу, приехавшую нанести последний удар по уязвленному самолюбию необыкновенной женщины, так глупо заболевшей любовью.

– Вера, я приехала к вам, потому что должен же кто-нибудь сказать вам всю правду…

– О, нет, с меня и так хватит правды… Тем более что он сам все мне рассказал…

Юля не знала, как сказать ей о его смерти. Ей вдруг стало жаль Веру.

Даже если это она убила Захара.

И тут взгляд ее упал на ноги Веры, и она некоторое время молча рассматривала обутые в теннисные туфли узкие и маленькие стопы сидящей перед ней женщины. Размер 33-34!

– У вас есть туфли на каблуках… вернее, на шпильках? Австрийские, красивые такие… – Это вырвалось у нее помимо воли. Если Вера скажет сейчас: да, есть, то она либо сумасшедшая, которая уже ничего не боится и спокойно, не задумываясь о последствиях, оставляет свои следы на месте преступления, либо же, признав наличие таких туфель, она достанет сейчас пистолет «ТТ» и выстрелит Юле прямо в голову. В упор.

– На что вам мои туфли? – пожала плечами Вера. – Вы меня с кем-то спутали? А может, вы жена Льва Борисовича?

Вот так невозмутимо предположить это? А что, если это действительно так?

– Вас что, это не волнует? А если я действительно жена зубного техника, с которым у вас курортный роман?

– Вы не похожи на ревнивую жену. Вы больше похожи на ревнивую любовницу, а это разные вещи. Так на что вам сдались мои австрийские туфли?

– Это очень важно…

– Я продала их. Девушка, вы, случаем, не нанюхались кокаина?

– Меня зовут Юлия Земцова, я частный детектив. – Юля уже несколько минут держала свою руку в кармане, ощущая ладонью прохладу и тяжесть своего пистолета. В любую минуту она могла выстрелить в сидящую перед ней женщину.

Любое резкое движение с ее стороны – и выстрел раздастся незамедлительно. – Вы должны немедленно проехать со мной… Ваш знакомый, Захар Оленин, убит пять дней тому назад… Не шевелитесь… – Юля рванулась к ней и быстро обыскала.

Ничего. Она с облегчением вздохнула. – Может статься так, что вы невиновны, но сейчас многое против вас…

И не успела Вера опомниться, как Юля защелкнула на ее руках наручники.

– А теперь можем и поговорить…

* * *

Она молчала довольно долго, около получаса. Сидела, вжавшись в кресло, с руками, стянутыми наручниками и уложенными на колени. Голова ее была опущена, по щекам катились слезы, которые Юля в силу своего характера сама, своим носовым платком вытирала с ее щек.

– Как он умер? – наконец спросила она осипшим от внутреннего перенапряжения голосом и подняла к Юле свое покрасневшее от слез лицо.

– Вы не знаете, как он умер? – осторожно переспросила Юля, затрудняясь в эту минуту определить свое отношение к этой женщине. В ней боролись два чувства: жалости и презрения. Она одинаково легко могла представить себе Веру и убийцей, и любящей слабой женщиной. Она никогда в жизни не встречала такого откровенно уродливого, неприятного и необаятельного лица. Казалось, красота, гуляя по тенистым аллеям рая и касаясь растущих на кущах цветов-детей, обошла стороной один-единственный бутон, забыв прикоснуться к нему своей изящной рукой… Но бутон распустился, нашел в себе для этого силы и стал развиваться по только одному ему ведомым законам. Уродливый, но крепкий, стойкий. Девочка выросла и превратилась в умную, но некрасивую женщину, сумевшую, однако, многого добиться в жизни. Но стала ли она счастлива? Растратив все силы на самоутверждение, став личностью, она так и не смогла научиться жить без любви, что в ее положении было бы идеальным. Любовь пришла в облике красивого молодого мужчины и сделала из нее рабу.

Представляя себе Веру рядом с Олениным и размышляя о том, какие же отношения в действительности были между этими такими разными людьми, она не заметила, что прошло довольно много времени с начала их разговора.

Вера молчала, уставившись в пол. Вероятно, она переживала самые худшие минуты своей жизни. Шок, полученный ею после встречи с Юлей, еще не прошел, и вопрос об уместности наручников, абсолютно чуждых обстановке пансионата, волновал Юлю больше всего. Ведь если Вера не виновна, то как потом она посмотрит ей в глаза? Какие будет искать слова, чтобы ее, частного детектива, так щедро посыпавшего солью раны этой несчастной женщины, когда-нибудь простили?…

И еще одна мысль вертелась в голове: Вера не так глупа, чтобы, живя в пансионате, находящемся, в общем-то, не так далеко от города, вести такой образ жизни, при котором о ее исчезновениях и любовных похождениях знали бы все отдыхающие и обслуга. Вера – состоятельная женщина, она сумела бы обеспечить себе алиби и найти сотню свидетелей, которые могли бы подтвердить это самое алиби. Зачем ей было рисковать? Да и убивать Оленина она навряд ли решилась бы таким вот чудовищным, прямо скажем, мужским способом… Не проще ли было застрелить его?

От таких мыслей Юле стало не по себе… Она оказалась в ловушке, и ловушка сейчас может щелкнуть.

– Дайте сюда ваши руки… – обратилась она к окаменевшей Вере и, открыв ключом наручники, сняла их с ее безвольных рук. – Извините меня… Как раз сейчас она бы и могла рассказать Вере о том, как погиб Захар, и даже помочь ей пережить эту страшную ночь разговорами или просто своим присутствием. Но Вера не задавала никаких вопросов.

– Вам нехорошо?

– Да, мне нехорошо… – прошептала она и наконец выпрямилась, расправила затекшую спину и убрала со лба волосы. – Мне надо побыть одной…

– Только обещайте мне, что вы сегодня никуда не уедете… Вы, может быть, не знаете, но вас ищут… Вас объявили в розыск, а это очень серьезно…

– Но зачем меня искать? Что такого страшного я натворила, чтобы меня искали? – Она встала и подошла вплотную к Юле. – Вы думаете, что это я убила Захара? Ну а если это действительно так, что тогда? И кому какое дело, кого я убивала…

Юля заметила, как побледнело ее лицо, как расширились зрачки, у нее начиналась истерика. Подождите минутку, я сейчас принесу вам воды… – И Юля кинулась к двери. Это был чисто импульсивный порыв, откуда она могла знать, где в такое время можно найти воду, разве что в коридоре в общем бачке, как это водится в подобных местах, или же в комнате, в графине.

Юля зачем-то метнулась в свой номер, схватила графин, но, когда вернулась, Веры Лавровой в комнате уже не было. И только звук удалявшихся шагов доносился из приоткрытого окна, за которым простиралась утопающая в черно-желтых бликах и тенях ночного освещения территория пансионата «Заря».

Вера сбежала, и найти ее сейчас в этом лесу, среди коттеджей было практически невозможно.

Она сбежала, прихватив черную сумку, которая лежала на столе и в которой у нее наверняка были деньги. Теперь ей сам черт не брат: возможно, что она уже связалась со своим зубным техником, обитающим где-то здесь, в одном из домов для обслуги, и он разогревает мотор своей машины…

Юля так явственно себе это представила, что от досады просто не знала, куда себя деть и что теперь делать.

Она достала телефон, но он словно умер: его волны не доходили до города, туда, где был Крымов и Шубин, Корнилов и Сазонов, Щукина и Чайкин…

Оставаться здесь не было никакого смысла. Подхватив чемоданчик, Юля вышла из коттеджа, села в свою машину и, проехав мимо танцплощадки, на которой в такт музыке двигались нарядные и подвыпившие отдыхающие, остановилась возле административного корпуса, поднялась на второй этаж и, следуя указателям, нашла дверь с табличкой «Протезирование. Засоркин Л. Б.». Взялась за ручку и потянула на себя: ну конечно же, все было заперто.

– Скажите, где живет Засоркин Лев Борисович? – обратилась она к женщине в синем форменном халате, которая мыла лестницу.

– В городе в основном. Есть у него тут своя комната, но он там отдыхает только после обеда, а вечером на машине уезжает домой. А что это он вам так поздно понадобился?

Юля ничего ей не ответила. Потерянная и подавленная всем случившимся, не зная, как ей полупить, она приняла решение возвращаться в город. Лаврову она нашла, остальное – забота милиции.

В машине наедине с тихой ночью и своими мыслями она испытала жгучее чувство обиды, которое копилось в ней последние дни и наконец выплеснулось слезами. Сколько зря потрачено времени и, главное, – сил! Что она теперь скажет по возвращении в агентство?

Представляя, как будет над ней смеяться Крымов, как станет подтрунивать Щукина, она вконец расстроилась и теперь стремилась к одному – самоутвердиться, доказать себе, что она чего-то стоит, способна на… Так и не решив, на что она способна. Юля давила на педаль газа, обгоняя редкие в поздний час машины и устремляясь вперед, навстречу мерцающим звездам и холодному черному тугому ветру. И если бы не слезы, которые то наплывали на глаза, стоило ей вспомнить, как ее провела Лаврова, то высыхали сами по себе, она бы летела и еще быстрее.

В город она ворвалась под утро, минуя мигающие желтыми огнями светофоры, и помчалась прямо к себе домой. Даже не вспомнила про гараж и оставила машину прямо под окнами, поставив на сигнализацию. Едва за ней захлопнулась дверь, как она упала одетая на постель и разделась уже лежа, раскидывая вещи как попало. Уснула она мгновенно.

Глава 9

21 июля

Утром Юля проснулась в дурном настроении: впереди был день, не обещающий ничего хорошего. От нее ждут результатов, на нее надеются, а она…

Юля, провалявшись все утро в постели, решилась все-таки позвонить Щукиной и пригласить ее к себе домой для откровенной беседы: именно сейчас ей, как никогда, была необходима чья-нибудь поддержка. Кто-то должен дать ей совет, успокоить… Но вместо номера Надежды ее рука набрала номер телефона Шубина.

– Игорь, это ты? – удивилась она, ожидая услышать голос Щукиной. – Только не произноси, умоляю тебя, сейчас мое имя, кто бы рядом с тобой ни находился… Меня в городе для всех остальных нет, понял? А вообще-то мне плохо, приезжай поскорее… – И она совсем некстати разревелась.

– Я еду, – сказал Шубин, и в трубке послышались короткие гудки.

Спустя полчаса он позвонил в дверь. Юля, уже немного успокоившаяся, провела его на кухню.

– У меня есть только кофе… Игорь, ты видишь перед собой самое несчастное существо… У меня ничего не получается… Я же поехала в «Зарю» и упустила Лаврову… Пошла ей за водой…

И Юля рассказала ему про свою встречу с Верой.

– Понимаешь, меня не хватает на все то, что я задумываю… Ведь на мне же висит еще и дело Орешиной… А я вместо того, чтобы работать по свежим следам, занимаюсь «прошлогодней» Шониной… Да и то теперь мне уже кажется, что я зря связываю смерть Оленина со смертью Инны, ведь тогда, когда я вплотную занялась этим убийством, мною руководила только интуиция…

– Но записка-то, адресованная Инной Оленину, существует, это же нам не приснилось… Между прочим, почерк – мне сказала Щукина – действительно принадлежит Шониной. Выходит, что Оленин пытался украсть или украл у нее драгоценности…

– Честное слово, если бы я сама не ехала с Олегом Шониным в поезде, я бы думала на него… Но я, кажется, повторяюсь… Игорь, мне кажется, что я заварила такую кашу, что теперь неизвестно, как ее и расхлебывать…

– У тебя паника… Ты всегда паникуешь в начале расследования, я лично к этому уже начал привыкать… Успокойся, возьми себя в руки, отдохни, если нужно…

– Таню Орешину убили и бросили в Затоне – и никаких следов, ни одной зацепки, ничего… Я уверена, что дело скоро прикроют, как нераскрываемое… И еще эти три убийства из пистолета «ТТ»… И эти следы женских туфель… Я уже пыталась чертить схемы, анализировала все, что только возможно… но ничего стройного в голове не нарисовалось…

– Тогда давай чертить вместе. Тащи свой блокнот… Итак…

Юля записывала:

1. Срочно позвонить Сазонову и сообщить ему о Лавровой;

2. Встретиться с подругами Тани Орешиной;

3. Встретиться с подругами Рыжовой, Иволгиной и Еванжелисты. Выяснить, не были ли они знакомы друг с другом и с Лукашиной, Петровой и Зеленцовой…

– Игорь, ты действительно думаешь, что эти три убийства могут быть связаны с этими «синюшками»?

– Надо все это проверить. В нашем городе никогда еще не было так много женских трупов… Женщины боятся по улицам ходить, а ты знаешь, какие жуткие статьи появились уже в местной прессе? Поэтому надо подойти к этому с размахом, подробно расспрашивая всех знакомых и родственников этих несчастных на предмет их занятий, знакомств, привычек, долгов, связей с преступным миром… Кроме того, было бы неплохо разыскать ту самую шляпу, которую нарисовал Сашок… Мне Щукина передала ваш разговор с Крымовым, когда ты просила его найти тебе эту шляпу… Правильно, эта девушка… Орешина купила шляпу, но вместо того, чтобы пойти домой, куда-то исчезла… Возможно, что в тот момент, когда она мирно шла по улице, возле нее остановилась машина, куда ее насильно затолкали и увезли в неизвестном направлении. Могло случиться также, что она зашла к какой-нибудь своей знакомой домой и встретила там своих убийц… Версий может быть много, но в любом случае девушка была в шляпе или со шляпой в руках, и эта шляпа должна была где-то остаться… Или на улице, или у кого-то в машине, или дома…

Словом, шляпу надо искать. А что касается связи этого убийства с остальными, то здесь предлагаю разделить список жертв на три «части»; и первую – Лукашину, Петрову, Зеленцову – мы отдадим Щукиной, пусть встречается с родными и знакомыми этих женщин и собирает подробную информацию о них, вторую – Орешину, Оленина, Шонину – я возьму себе, а третью – Рыжову, Иволгину, Еванжелисту – забирай себе. Иначе одна ты зашьешься…

– Добавь мне еще и Лаврову, я же теперь не успокоюсь, если не разыщу ее… Игорь, скажи, а почему ты так спокойно отнесся к моему рассказу о Лавровой? Неужели ты не видишь связи между ее побегом и убийством Оленина?

– Если ты собираешься взять ее на себя, то тебе придется кровь из носу встретиться с зубным техником из «Зари» – Засоркиным Львом Борисовичем. Только он может тебе сообщить что-нибудь, касающееся алиби Лавровой, если захочет, конечно…

– Я забыла еще об одной особе – Лене Ланцевой. Я не верю, что она убила Оленина, слишком уж быстро они собираются разделаться с этим сложнейшим дедом… Я же видела Лену, разговаривала с ней до того, как ее арестовали, она не могла убить…

– Юля, никогда не делай поспешных выводов… Оленин был не ангелом – его могла убить любая из его женщин…

– Да, кстати, я забыла тебе рассказать о внешности Лавровой, для меня ведь это оказалось настоящим шоком…

– Не понял…

– Понимаешь, когда я впервые услышала это сочетание Вера Лаврова, я сразу же представила себе высокую стройную и красивую, хотя и немолодую женщину с умными глазами и выразительным лицом… Но в «Заре» я увидела совершенного Монстра! Она страшна, она безобразна… У нее пористая и какая-то серая, лягушачья кожа, глаза словно стеклянные, зеленоватые, черты лица довольно грубые, а уж взгляд и описать невозможно… Я понимаю, что веду сейчас себя не самым лучшим образом, рисуя тебе ее как уродину, и понимаю также, что не все люди красивые, но вот понять, как мог терпеть рядом с собой такую некрасивую, прямо-таки с отталкивающей внешностью особу Захар Оленин, этот избалованный вниманием женщин красавчик, – не могу.

– По-моему, ты все преувеличиваешь, как и всегда… Вы, женщины, вообще склонны к гиперболизации всего окружающего, как в хорошую, так и в плохую сторону. Думаю, что ты эту самую Веру Лаврову идеализировала, успела пожалеть, зная, какой образ жизни вел Захар и о том, как много делала для своего возлюбленного Вера…

– Может, ты и прав… Потому что моей первой реакцией на Веру было чувство жалости к Оленину, которому приходилось терпеть рядом с собой такую уродину.

– Ты бы спрятала хотя бы на время свои эмоции и чувства куда-нибудь поглубже, честное слово… Тебя послушать, так и мою жену надо было пожалеть, что у нее был такой некрасивый муж, а? – Шубин покраснел, проводя рукой по своей почти лысой голове.

– Не правда! Я всегда считала тебя интересным мужчиной, а лысина тебе идет, ты и сам об этом прекрасно знаешь…

Она вдруг подумала, что от ее подавленности, полной безысходности, которая внезапно обрушилась на нее, не осталось и следа. Игорь, этот волшебник, сумел отвлечь ее от провала с Лавровой и заставил посмотреть на все совершенно другим взглядом.

– Как хорошо, что ты пришел… Мне сразу стало легко, и мысли уложились в голове так, что теперь я точно знаю, что нужно делать… Скажи, отчего так?

– Как? – Шубин сделал вид, что не понял ее.

– Отчего, когда ты приходишь и говоришь со мной, мне становится спокойнее и, главное, я становлюсь увереннее в себе?

– Просто у тебя в твоей красивой головке слишком много мусора… Ты забиваешь ее совершенно ненужными мыслями и очень быстро отчаиваешься… Ты работаешь в розыске и не должна так расслабляться…

– Ты говоришь почти как Крымов…

– Он прав… Думаю, если бы это агентство основал я, а не Крымов, и именно я встретил тебя тогда первый и попытался сделать то, что сделал для тебя Женька, когда ты после защиты Зименкова ходила сама не своя, считая себя почти преступницей, так хорошо ты сумела защитить насильника, то ты бы и осталась со мной… Я в этом просто уверен… Не надо, не надо ничего говорить… Просто я давно хотел тебе это сказать… теперь поедем куда-нибудь пообедаем, а то у тебя дома вечно нет еды. И примемся за работу… а, кстати, тебя искал Шонин.

Он приходил вчера в агентство уже вечером, спрашивал, куда ты уехала, и казался очень расстроенным…

– У него сейчас трудное время, жена не понимает, как ему тяжело, вот он и мается… Как бы у него с психикой чего не случилось… И еще: я не понимаю, как может такой крупный бизнесмен, как он, так долго находиться здесь, в то время как в Москве у него копятся неотложные дела… Я просто уверена, что в бизнесе невозможна остановка…

– Да, тебе только этим еще осталось голову забивать… У тебя что, своих проблем мало?

– Нет, Игорек, не мало, а даже очень много…

– Хотел тебя спросить… Но можешь, конечно, и не отвечать… У тебя что, действительно роман с тапером?

– У меня два романа с тапером, понятно? – вдруг со злостью, непонятно откуда взявшейся, истерично взвизгнула она. – Послушайте, все вы, разве я задаю вам подобные вопросы? Разве я спрашиваю тебя, с кем ты сегодня проведешь ночь?

Или задаю бестактные вопросы Щукиной относительно ее интимных отношений с Чайкиным?..

– Извини, – Шубин пожал плечами, словно не понимая, откуда взялось ее раздражение, и собираясь даже обидеться на Юлю, но, в ту же минуту испытав нечто похожее на нежность к раскапризничавшемуся любимому ребенку, подошел к ней и чмокнул в щеку. – Извини.

А она стояла, оглушенная собственным поступком, и тоже не могла понять, что произошло, почему она набросилась на человека, который много сейчас для нее сделал.

– Да нет, это ты меня извини…

* * *

Обедали в частном кафе окрошкой и варениками с вишней. Сытость вызвала сонливость и апатию. Юля смотрела на сидящего перед ней, вспотевшего от жары и самого процесса еды Шубина и думала о том, что, может, ей и действительно выйти за него замуж. Но мысли о замужестве были ленивыми, медленно наплывая, они отступали, путаясь в сознании с раздумьями о Крымове. Безусловно, Шубин гораздо достойнее Крымова, но женщины дуры, рассуждала она, попивая прохладный яблочный сок и разглядывая гладко выбритое лицо Игоря, его какие-то усталые и грустные глаза. И хотя он был крепким мужчиной, привыкшим самостоятельно справляться со своими трудностями и не терпевшим жалости, все равно Юле хотелось его погладить по голове, поцеловать в щеку и сказать, что он очень хороший, что она даже по-своему любит его, что она бы и рада стать его женой или просто подругой, что было бы, безусловно, хорошо, но ведь она же предаст его в первый же день, стоит ей почувствовать тот сладостный миг, то охватывающее ее предчувствие наслаждения, которое возникает в ней каждую минуту, когда она видит Крымова…

– Я покупаю себе новую машину, – сказал Игорь, промокая салфеткой рот и откидываясь на спинку стула. – Хватит ездить на твоей или крымовской и ждать, когда воскреснет в мастерской моя… Так что скоро будем кататься с тобой, помнишь, как ты хотела?

А она действительно хотела покататься с ним наперегонки по ночному городу или лучше всего – за городом, когда никто не видит, никто не мешает…

– Лучше бы купил самолет, тогда бы мы полетали…

Они приехали в агентство в два часа.

– Это неслыханно! – встретила их Щукина полушутливым-полузавистливым голосом, очень хорошо знакомым и Юле, и Шубину. – Где это вас черти носили?

– Надечка, сядь и успокойся, – Шубин усадил откровенно разглядывающую Юлю Щукину в кресло, применив даже немного силы. – Во-первых, разве можно вот так встречать человека, который всю ночь провел за рулем и смертельно устал?…

– Это ты о Земцовой, что ли?

– Надя, да что с тобой происходит? Что это ты все на людей бросаешься?

– Видно было, что Шубин не на шутку рассердился. – Вместо тог чтобы напоить кофе и отчитаться о проделанной работе, ты ведешь себя просто отвратительно..

Чем тебе не угодила Земцова?

Юля, слушая все это, сама налила себе кофе и села в свободное кресло, с отсутствующим видом уставясь в окно. Терапия Шубина пошла прахом – настроение ухудшалось, хотелось все бросить, сесть на поезд, а еще лучше на самолет, и вернуться к маме. И всему виной эта скандалистка Щукина, которая несколько дней тому назад встала не с той ноги и до сих пор беспричинно бросается на людей.

– Как поживает Чайкин? – Юля повернулась и посмотрела Щукиной прямо в глаза, пытаясь увидеть в раскрасневшейся обозленной женщине прежнюю добрую, мягкую и уступчивую Надю. – Нормально… – Она шумно выдохнула, словно освобождаясь от какой-то внутренней тяжести, и вдруг разрыдалась.

«А ведь она беременна, – подумала Юля, – а мы, идиоты, ничего не замечаем!»

И словно ничего не произошло и Надя не встречала их раздраженным тоном.

Юля начала рассказывать Щукиной, глядя ей прямо в глаза, чем она занималась, начиная со вчерашнего дня, с тех пор как они с ней расстались, и кончая только что прошедшим обедом. Она говорила четко, образно, чтобы Щукина могла себе все это представить, осмыслить и понять.

И вдруг она увидела, как сквозь чужой и холодный взгляд пробивается тепло и тот свет, который она так ценила в Наде. Это было и сочувствие, и боль за чужую неудачу, и сострадание, и даже любовь…

– Бедненькая, представляю, как же ты себя чувствовала после того, как она сбежала… Ты прости меня… Я не должна была так себя вести, я не знаю, что со мной происходит… А что касается Чайкина, то с тех пор, как ты познакомила его с Иноземцевым, он не выпил еще ни капли… Не знаю, что будет дальше, конечно, но пока я тебе очень благодарна…

Даже кофе после тех приятных метаморфоз, что произошли с Щукиной, показалось Юле вкуснее…

– Ладно, не расстраивайся, звони Сазонову или Корнилову, скажешь, что видела Лаврову в пансионате «Заря»…

– Я сам позвоню, если не хочешь выслушивать дурацких вопросов, – предложил Шубин, – но только я все равно скажу, что это именно ты ее нашла…

Ты же у нас молодец!

– Вы все держите меня за маленькую… Но все равно – спасибо.

Шубин ушел в свой кабинет звонить, а Юля осторожно спросила Надю, где Крымов.

– Знаешь, он еще не приходил… Звонил, правда, просил, чтобы я взяла ему в ресторане рубец и холодные киевские котлеты… Не знаю уж, с чего это он так полюбил ресторанную еду?

– А Шонин? – Юле было даже физически неприятно при воспоминании о своей последней встрече с Олегом. – Когда я видела его в последний раз, он бросился от меня бежать… очень все странно и необъяснимо. Думаю, что он сильно страдает, находясь в этом городе, где ему все напоминает об Инне.

– А с Шониным такая история… – осторожно, словно боясь причинить Юле боль, произнесла Надя. – Он был здесь, сказал, что настаивает на том, чтобы ты, как только вернешься, срочно связалась с ним… Я еще спросила его, не случилось ли что-нибудь важное, на что он мне ничего не сказал, а как-то так… обреченно, что ли, махнул рукой и быстро вышел… Я так думаю, что действительно что-то произошло…

– Скажи, он говорил обо мне плохо?

– Нет, но лицо у него было неприятное…

– Крымова он не спрашивал?

– Нет. Ты ведь говорила, что расследование он поручил лично тебе….

– Тогда сделаем так: я поеду к Шонину в гостиницу, а Игорь сам расскажет тебе о нашем плане. Надя, нужно поработать с людьми…

– Иди, не переживай…

– А еще какие-нибудь новости есть?

– Шляпа! Она же нашлась! – засияла, как в старые и добрые времена, Щукина. – Возле старого ипподрома… Наверно, когда девочку везли на машине по мосту перед площадью и когда машина заворачивала на Новую дорогу, шляпа вылетела из окна и приземлилась как раз на поле… Там кругом высокий забор, место заброшенное, безлюдное, никто не живет…

– Понятно… А кто же ее нашел?

– Какой-то милиционер, проезжавший по мосту и проинструктированный относительно этой шляпы… Да ее действительно трудно не заметить, как сказал мне Крымов, он ее уже видел у Сазонова… Она, говорит, такая широкополая, оранжевая, с желтым прозрачным бантом…

– Ее отдали на экспертизу?

– Разумеется…

– Хорошо, тогда подождем результатов…

* * *

Олег Шонин встретил ее молчаливым многозначительным взглядом. Она стояла на пороге гостиничного номера и ждала, когда же с него Спадет оцепенение и он наконец-то догадается пригласить ее войти. Когда же поняла, что вряд ли этого дождется, сама, слегка отстранив его, вошла в комнату и села, не дожидаясь приглашения, в кресло.

– Вы меня искали… – Она старалась не смотреть на него, чтобы не вспылить, не взорваться в ответ на непонятное его поведение, на полубезумный взгляд. – Вы искали, вот я и пришла. Олег, что случилось?

И тут он опустил глаза и, сделав несколько шагов ей навстречу, опустился перед ней на одно колено и взял ее руку в свою. Юля едва сдержалась, чтобы не отдернуть руку: мало ли что он сейчас .выкинет?…

– Кольцо… На вас кольцо Инны… – сказал он, после чего резко встал и отошел к окну.

Теперь уже Юля находилась в состоянии шока. Она, выставив вперед руку, смотрела на купленное ею у Иноземцева кольцо с бриллиантами и сапфирами.

– Не может быть… – Она взяла себя в руки. – Такие кольца есть в каждом ювелирном магазине. Вам это могло показаться…

– Нет, я сам подарил ей это кольцо.

– Но почему я должна вам верить?

– Хороший вопрос… Но почему же вчера, когда я только увидел его на вашем пальце, я до сих пор не могу прийти в себя? Я ведь думаю только о нем, о вас, о вашей связи с Инной и, главное, с ее смертью… Снимите кольцо и посмотрите на то место, где на нем должна стоять проба… Там должен остаться шов – мы переплавляли это кольцо, потому что до того, как подарить его Инне, его носила моя жена, которая во время беременности сильно располнела…

Ювелир-халтурщик, я думаю, очень спешил и оставил едва заметный след в том месте, куда вставлялся кусок золота… Это теперь я знаком с хорошими ювелирами, а тогда мне было абсолютно все равно, кому доверять подобные вещи…

Юля послушно сняла кольцо и без труда увидела чуть заметный след, тоненькую светлую полоску рядом со знаком пробы.

– Не может быть, – повторила она, все еще не веря в то, что ей сказал Олег.

– Откуда у вас это кольцо?

– Я купила его несколько дней тому назад… точнее, семнадцатого числа, у одного своего приятеля… – И тут она замолчала, подумав о том, что стоит ей сейчас назвать Иноземцева, как Шонин поднимет на ноги весь город, но разыщет Сергея и постарается вынуть из него душу, чтобы узнать, откуда это кольцо оказалось у него. А этого нельзя допустить. Может случиться непоправимое. «Если это кольцо действительно принадлежало Инне, то нам крупно повезло, что его купила именно я…»

– Сколько вы за него заплатили?

– Вы не переживайте… Тот человек, у которого я его купила, не любит осложнений… Он вернет мне деньги и откажется от кольца, если только почувствует, что дело принимает серьезный оборот.

– А вы не можете его отдать мне сейчас? Я заплачу столько, сколько скажете…

– Боюсь, что я не смогу этого сделать до тех пор, пока не закончу расследование. Это в ваших же интересах… Теперь мне понятно ваше поведение…

А я все никак не могла взять в толк, почему вы от меня тогда сбежали… Олег, успокойтесь, считайте, что нам действительно повезло… Ведь кольцо – это ниточка, с помощью которой мы доберемся до убийцы…

Она и сама верила в то, что говорила: Иноземцев расскажет ей все, что знает, без утайки. Он не станет портить с ней отношения. Он трус, но и его можно понять.

Она вышла из гостиницы уже без кольца – оно лежало у нее в сумочке, в надежном и укромном месте. В машине она связалась с Шубиным и рассказала ему про кольцо.

– Игорь, как ты думаешь, мне сейчас самой поехать к Иноземцеву и поговорить с ним, выяснить, откуда у него кольцо, или…

– Вот-вот, – подал голос Шубин, – или. За ним нужно установить наблюдение, потому что, продавая кольцо, он понятия не имел, что оно принадлежало убитой Шониной или вообще покойнице… Вполне возможно, что убийца Инны попросил его продать это кольцо, и Иноземцев, который, как ты говоришь, очень любит деньги, не мог отказаться от такой сделки – ведь тот, кто поручил ему избавиться от кольца, наверняка назначил вдвое меньшую цену, нежели содрал с тебя твой приятель… Представь, какую разницу твой Иноземцев положил в свой карман.

– Но он не мог взять такую дорогую вещь у человека, которому не доверяет, можешь мне поверить. При всей своей патологической жадности Сергей очень осторожный человек. Почему он продал кольцо именно мне, а не понес в комиссионку? Да потому, что он хорошо знает меня и, главное, он уверен, что в случае чего со мной всегда можно договориться.

– Ты хочешь сказать, что он бы не стал скупать краденое и все такое прочее?

– Да, Сережа очень разборчивый человек, а потому действительно надо бы заняться им вплотную, узнать, кто входит в круг его друзей и знакомых, на чем держится их дружба (все друзья должны быть ему более или менее полезны). С кем он встречается чаще всего, кому должен деньги, кто должен ему… хотя это маловероятно, разве что он ссужает деньги под проценты…

– Вообще-то, по твоим словам выходит, что он порядочный мерзавец…

– Что значит – порядочный мерзавец? Что это, игра слов?

– Думаю, что ты меня поняла. Ты будешь сама заниматься им или поручишь мне?

– Думаю, что этим лучше всего заняться тебе, поскольку он меня знает в лицо, и стоит ему понять, что я за ним слежу, – он тут же меня разоблачит. И сразу подумает о кольце.

– Почему ты так полагаешь?

– Да потому, что, когда я буквально на днях обратилась к нему с совершенно другим делом, он, едва увидев меня, сразу же стал лепетать что-то о кольце…

– Может, ты ошибаешься в нем и у него действительно рыльце в пушку?

– Трудно сказать. Понимаешь, он парень завистливый, вот и мне завидует, что я езжу на машине, а он, мужик, катается на трамваях… Вот я и подумала, а что, если он на самом деле вляпался в какое-нибудь грязненькое дельце? Не знаю, Игорь, но время тратить зря не буду, давай занимайся Иноземцевым… Записывай его адрес, телефон…

Она не могла не позвонить Крымову, ей надо было получить через него у Сазонова информацию о Рыжовой, Иволгиной и Еванжелисты.

– Ласточка прилетела домой? – иронично спросил он.

Она слушала его сладкие речи, сдобренные желчными вопросами по поводу ее раннего возвращения из пансионата, пока ей это не надоело и она не отключилась. Тогда Крымов перезвонил сам.

– Крымов, я нашла Лаврову, но она от меня сбежала. Подробности можешь узнать у Шубина или уже у Сазонова, а сейчас мне некогда, у меня дела… Ты поможешь мне с Рыжовой, Иволгиной и Еванжелистой?

И Крымов, словно с него моментально слетела шелуха пустых слов и придирок, как-то сразу посерьезнел и заверил, что перезвонит ей буквально через десять минут и сообщит все интересующее ее по поводу убитых женщин. И он выполнил свое обещание. Юля записала в свой блокнот все адреса.

– Спасибо, я твоя должница…

– А шляпа? Разве тебя уже не интересует рыжая соломенная шляпка с желтым прозрачным бантом?

И Юля, сделав вид, будто ничего не знает о находке, сказала, что найти шляпу уже не надеется. Ей хотелось доставить Крымову удовольствие, и она доставила его, выслушав захлебывающийся рассказ о том, что шляпа, слава Богу, нашлась возле ипподрома…

– Спасибо, Женечка… Это действительно очень важно. – И она послала ему по телефону воздушный поцелуй.

– Ты поужинаешь сегодня со мной? – тут же спросил он.

– Поужинаю. Вот только точное время пока не могу назвать… Разыщешь меня – считай, что тебе повезло…

В трубке послышался шумный вздох…

* * *

Наташа Рыжова жила на самой окраине города, в поселке Жасминном, в рабочем общежитии, занимая там маленькую комнатку.

Полупустые, залитые солнцем улицы, беспорядочные застройки непонятного назначения, глухие заборы и сетчатые ограждения, чахлые мальвы и большие, бархатные от густой шелковистой пыли лопухи и полынь – все это напоминало какой-то фантастический пейзаж города из кошмарного сна. И среди этого безобразия – четырехэтажное кирпичное строение в темных жирных пятнах и влажных, с белесыми разводами потеках. Обычно в общежитиях постоянно забиваются канализационные трубы и зловонная вода просачивается сквозь стены, делая их снаружи похожими на стены хронически потеющих бань.

Комендант общежития, молодая разбитная женщина в джинсах и желтой майке, обтягивающей ее большую, ничем не стесненную грудь, пила пиво из запотевшей бутылки и с кем-то болтала по телефону. Увидев строгую и подтянутую Земцову, она тотчас поставила бутылку на пол, как-то выпрямилась, отчего одна из ее пышных грудей едва не вывалилась из растянутой майки, и осторожно, не попрощавшись с собеседником, положила трубку на рычаг. – Я вас слушаю… Вы, наверно, из отдела социальных гарантий?

– А что, такие еще имеются? – улыбнулась Юля, чем сразу же расположила к себе комендантшу.

– Понятно… Вы, значит, не оттуда. Тогда я слушаю вас…

Юля представилась.

– Ой! – Женщина закрыла рот рукой и закачала головой. – Вы по Наташиному делу… Вот несчастье-то! До сих пор в себя прийти не могу…

Представляете, утром видела, а вечером ее уже не стало…

– Вас как зовут? Вы ведь комендант этого общежития, как написано на вашей двери?

– Совершенно верно, а зовут меня просто Люба. Вы хотите у меня спросить про Наташу? Пожалуйста. Самая обыкновенная девушка. Ей было всего-то ничего – двадцать лет. Здоровая как лошадь, – прости меня, Господи, – веселая, немного нагловатая. Умела делать любую мужскую работу. Скажешь ей, что комнату надо отремонтировать, подкалымить то есть, она – всегда пожалуйста. Работала в теплице, частенько приносила мне цветы…

– А вы не могли бы показать ее комнату?

– Могу, конечно. Здесь, правда, уже были из милиции, что-то искали, не знаю, нашли ли, нет, но уехали, так ничего и не сказали…

Люба провела Юлю на второй этаж, в комнату, окна которой выходили на мусорную кучу.

– Неважный пейзаж-то, – заметила Юля, отходя от окна и осматривая нехитрую и, можно даже сказать, убогую обстановку комнаты, которую составляла узкая деревянная кровать, небольшой платяной шкаф, тумбочка, заваленная дешевыми популярными журналами о кино, умывальник, стол с единственным стулом и небольшой кухонный столик с проржавевшей электроплиткой.

– Как ни запрещала я ей готовить в комнате, у нас же бытовка есть, все одно готовила… Я ей, конечно, была не указ…

– Скажите, Люба, у Наташи были друзья, подружки?

– Почти нет. У нее даже парня толком-то не было. Понимаете, может, это плохо так о покойниках говорить, но она какая-то глуповатая была, ограниченная, что ли… Может сказать что-то не подумав, такое нелепое вдруг завернет, что ни один приличный парень возле нее не удержится… А так, чтобы провести ночь, таких у нее было полно… Правда, был один, вроде бы постоянный. Он живет на третьем этаже, там у нас мужская половина… Его зовут Андрей, фамилия Наполов.

Между прочим, он сейчас дома, совсем недавно прошел…

– А как вы думаете, у Наташи могли быть враги?

– Враги… Какое странное слово. Враги на войне, а сейчас, в мирное время, – что за враги могут быть у девушки? Спала она в основном с холостыми парнями, так что у женщины убивать ее резона не было… Бизнесом никаким не занималась, говорила, что не приучена, что не умеет, что лучше будет в теплице самую грязную работу делать, только не за прилавком стоять… Вот, смотрите, какая она была… – и Люба указала на книжную полку, где вместо книг стояли в рамках фотопортреты известных мировых атлетов и американских кинозвезд, а рядом примостилась фотография молодой, коротко стриженной женщины с мужеподобным широкоскулым лицом, курносым носом и маленькими смеющимися глазками. – Вот это и есть наша Наташа Рыжова… Знаете, как подумаю, что ее больше нет, прямо мороз по коже…

– Я с вашего разрешения осмотрю ее шкаф?

– Да, пожалуйста!

Люба говорила еще что-то про Рыжову, но это были обычные женские то ли упреки, то ли намеки на Наташину неразборчивость в интимных делах, осуждение ее глупости.

Юля, заглянув в шкаф, увидела небрежно разбросанные на полках какие-то несвежие футболки, застиранные бюстгальтеры, линялые свитера, куртки – и ни одного платья, ни одной вещицы, подтверждающей ее половую принадлежность. Даже духов на полке над умывальником не оказалось, а только какой-то одеколон с резким запахом.

Лишь одна деталь насторожила Юлю, когда она случайно открыла коробку из-под обуви (и подумала еще тогда, что все самое стоящее и интересное для следствия она стала почему-то находить именно в коробках из-под обуви). Это было огромное количество бинтов, упаковок ваты, йода и целый набор мазей типа ихтиоловой или Вишневского, которые применяют обычно при залечивании ран и нарывов.

– Она что, страдала фурункулами или чем-нибудь в этом роде? – спросила Юля, обращая внимание Любы на содержимое коробки. – У нее здесь, смотрите, целая аптека!

– Да нет, лицо у нее было вроде чистое, разве что кто-нибудь из ее парней подпортит малость синяком… Но она им все прощала…

– Послушайте, – догадалась наконец Юля, – она, наверное, выпивала?

Почему-то, когда речь шла о женщине, она всегда в последнюю очередь задавалась вопросом: пьет она или нет. А ведь поступки пьющей женщины бывают куда страшнее и непредсказуемее, чем алкоголика-мужчины.

– Выпивала, конечно, здесь вообще многие девушки пьют… Их угощают, а они и не отказываются…

* * *

Она вернулась в машину и сразу же позвонила Чайкину:

– Леша, это Земцова тебя беспокоит…

– Привет нашему ангелу… – отозвался радостным тоном Чайкин. – Как дела?

– А почему «ангелу»?

– Да потому, что ты в последнее время выступаешь в роли ангела-спасителя, даже доктора мне нашла…

– Ты им доволен?

– Он странный, себе на уме, но что-то в нем есть, это точно… Во всяком случае, средство от запоя он знает, я теперь не то что пить, я даже нюхать водку не могу… То ли закодировал он меня, то ли загипнотизировал или заколдовал – не знаю, но мне стало хорошо. Даже желудок перестал болеть.

– Ты больше Надины супчики ешь, глядишь, совсем человеком станешь…

Леш, у меня к тебе вопрос: Рыжова… она у тебя?

– Такая огромная баба, похожая на мужика, которую кто-то застрелил на досуге?

– Да… это она. Скажи мне, пожалуйста, что представляет собой ее печень?

– Как старая мочалка… Злоупотребляла девушка зеленым змием… Да и вообще вела такой образ жизни, как мужик… Дралась, что ли…

– Это ее мужчины поколачивали, говорят…

– Значит, по пьяной лавочке… А еще у нее пальцы исколоты, исцарапаны…

– Это, я думаю, хоть и не вижу, розовые шипы, она же в теплице работала… Вот бьюсь, кому понадобилось ее убивать…

– А остальными дамочками тоже ты занимаешься? Земцова, у тебя мозги не задымятся? У меня создалось такое впечатление, что все убийства в городе висят на тебе…

– Понимаешь, Чайкин, они все связаны между собой… Стой, я, кажется, забыла навестить одного человека…

Через несколько минут она снова стояла в комендантской. Люба развела руками:

– Забыли навестить Наполова? Вот и я подумала, поговорили-поговорили и забыли… Вас проводить?

– Нет, не надо, скажите лучше, в какой комнате он живет…

– В триста третьей.

Поднимаясь по грязной узкой лестнице наверх, она думала о том, что так, наверное, никогда и не станет настоящим профессионалом, сыщиком, способным держать в голове кучу самых разных дел и ничего не забывать. Вот уехала бы сейчас, так и не встретившись с парнем, который, можно сказать, жил с Рыжовой.

А ведь он-то наверняка знает об этой женщине больше других. Ее привычки, пристрастия…

Наполов спал, когда она постучала к нему, и ей пришлось подождать минут пять, пока он не проснется и не откроет дверь.

– Вы к кому? – спросил коренастый смуглый и черноволосый мужчина, довольно симпатичный, хотя и с безвольным и каким-то помятым лицом.

– Я расследую убийство вашей подруги, Наталии Рыжовой. Можно войти?

Он впустил ее в комнату, пропитанную застарелым запахом табака и чего-то горелого. Убогая обстановка, клетчатое казенное одеяло на узкой кровати, грязный умывальник и пустые бутылки из-под пива на низком обшарпанном столике.

Наполов был неразговорчивым мужчиной, он лишь отвечал на вопросы, да и то довольно скупо. Да, он часто встречался с Рыжовой, иногда оставался на ночь, помогал ей деньгами, ходил с ней иногда в кино; выпивали вместе, курили, из всех сигарет она предпочитала «Бонд»…

– Как вы думаете, Андрей, за что ее могли убить?

– Ни за что… Просто спутали с кем-нибудь, потому что Наташка ничем таким не занималась, за что могут убить… Я имею в виду денежные дела…

– А как она вообще относилась к деньгам?

– Ей всегда хотелось заработать, чтобы купить себе стильную кожаную куртку, это был предел ее мечтаний…

– Но она работала в теплице, где платят гроши, почему? Разве она не могла устроиться на более высокооплачиваемое место? Где она работала до того, как пришла в теплицу?

– В коммерческих ларьках, на лотках, уборщицей в аэропорту словом, где придется…

У нее же образования-то нет…

– А кто ставил ей синяки под глазами? У нее в комнате я сейчас нашла столько бинтов и йода, сколько не было у меня, наверно, за всю мою жизнь… Вы не знаете, зачем ей это нужно?

– Она запасалась этим в прошлом году, носилась по аптекам и скупала хирургическую вату и бинты. Кажется, она собиралась устраиваться на птицефабрику, потрошить цыплят, а там ведь ножи вон какие острые…

– Вы хотите сказать, что эти бинты ей не пригодились?

– Нет… Пришла пару раз с выбитыми костяшками пальцев на руках, объяснила, что руку сунула в какой-то станок, а в другой раз пришла с разбитой губой, говорит, с товаркой парня не поделили…

– Так она работала на птицефабрике?

– Работала, но мало, где-то около месяца, мы с ней в то время мало виделись, у нее, я думаю, был в это время другой парень, я его никогда не видел, но мне говорили, что он подвозил ее на иномарке. Некрасивый здоровый мужик килограммов на сто пятьдесят…

Юля записала в блокноте: «Узнать, действительно ли работала Рыжова на птицефабрике?»

– А у вас в общежитии никто из женщин не носит красивые туфли на тонких каблуках? – Юля задала этот вопрос явно не по адресу, об этом надо было спрашивать всезнающую Любу, но встречаться с ней снова почему-то не хотелось.

«Опять непрофессионализм?»

– У нас только Елена-итальянка такие носила, но она больше здесь уже не живет.

– А кто это? И почему из всего общежития вы назвали только ее? Неужели остальные девушки и женщины не носят туфли на каблуках?

– Не носят. У нас, говорю же, – он казался раздраженным, словно злился, что его не понимают и задают глупые вопросы, – была только Лена такая… Она любила все красивое, последние деньги тратила на тряпки и косметику, вечно жила в долгу как в шелку… Вот у нее полно было туфель на шпильках…

– Как вы сказали – на шпильках?

– Да, она говорила, что… – И тут Наполов, простой, грубоватый парень, который мало что смыслил в женских делах, густо покраснел, словно стыдясь того, о чем говорит он, мужчина, но, с другой стороны, заметно оживляясь, что свидетельствует о том, что ему доставляет удовольствие вспоминать девушку или женщину по имени Елена, которая единственная из всех, живущих рядом, следила за своей внешностью. – Она говорила, что для женщины самое главное – это красивая и дорогая обувь, что женщина может носить хоть рыбацкую сеть вместо платья, но на ногах у нее должны быть красивые, изящные туфли… И еще она делала маникюр… Она была высокая, красивая и знала, что ей надо от жизни… Никто не знал, где она работала, кроме меня…

– И кем же она работала?

– А вот этого я вам сказать не могу. Это тайна.

– Она занималась проституцией?

Наполов медленно поднял голову и посмотрел на Юлю тяжелым, полным невыразимой тоски взглядом – от былой оживленности не осталось и следа.

– Вы что, и ее знаете?

– Нет, но вы сказали, что это тайна, и я сразу же догадалась, какая тайна может быть у женщины, которой необходимы деньги на покупку дорогих туфель… Это же очень просто. И где она работала?

– Ходила по адресам, а я ее иногда провожал и встречал, я большего не мог для нее сделать… Но она не любила, когда я за ней ходил, ругалась, говорила, что не нуждается в моей защите, что сама справится… Она и правда была сильная, в школе когда еще училась, легкой атлетикой занималась… Но все равно ей иногда от клиентов доставалось…

– Андрей, вы так о ней рассказываете… Вы любили эту девушку?

– Не знаю, но, когда она уехала, я ждал ее… Я и к Наташке стал ходить, потому что они дружили с Леной. Такие разные, а дружили… Но у Лены была тайна, и, хотя она не была красивая, она была настоящей женщиной…

– Она была вашей любовницей?

– Это было всего два раза. А потом она уехала. Я искал ее в тот вечер, ездил на вокзал и в аэропорт, но не нашел…

– А почему она уехала и куда?

– Я помогал ей укладывать вещи, она сказала, что попала в неприятную историю, что один из клиентов не то умер, не то еще что, я так и не понял… Но в тот вечер у нее лицо было серое, а глаза такие, каких я еще ни разу у нее не видел, огромные и страшные…

– Она чего-то боялась?

– Да, очень боялась, и это было так на нее не похоже…

– Андрей, я понимаю, что порядком измучила вас, но последний вопрос: назовите фамилию этой девушки.

Юля вдруг представила себе, как сейчас, уже через пару минут Андрей побледнеет, когда узнает, что девушка, которую он любил и которая была смыслом его жизни, мертва, и ей стало нестерпимо больно от сознания существования той необратимой силы, называемой роком, от которой нет спасения никому и никогда, что человек, преследуемый этим черным, пахнущим смертью ветром, обречен… Вот и Андрей обречен на встречи с девушками, стоящими одной ногой в могиле. Он до конца своих дней будет любить женщин, ему недоступных, которые будут дарить ему свою благосклонность лишь от скуки или в порыве чуть ли не материнского чувства или благодарности за его любовь. Он будет довольствоваться тем, что останется в этих женщинах после того, как ими попользуются десятки, а то и сотни других, более удачливых и, безусловно, сильных мужчин. И разве он виноват, что природа наградила его хорошим вкусом, но забыла вложить в него гордыню и удачу?

Да, она знала, что Наполов любил Еванжелисту, знала с того самого момента, когда услышала, как он назвал ее «Елена-итальянка», в их городе такая итальянская фамилия была редкостью, как и вообще в российских городах.

Возможно, что и сама девушка стала такой, какой ее знал Наполов и другие мужчины города, лишь потому, что у нее была экзотическая и прямо-таки роскошная фамилия Еванжелиста и что, нося такую фамилию, она просто не могла не соответствовать ей даже при том, что внешне была, по словам того же Андрея, некрасивой. Значит, помимо магии фамилии, она обладала магией какой-то внутренней тайны, которая притягивала к ней мужчин.

– Вы не хотите мне назвать ее фамилию? – очнулась она от своих мыслей и, слегка наклонив голову, внимательно посмотрела на Андрея, чтобы запомнить выражение его лица в эту минуту – ведь уже совсем скоро оно изменится…

И он назвал. Не без гордости. Ах, как ему было приятно, что он успел причаститься к ней, что жил с ней рядом, что два раза держал в своих объятиях, представляя себя одним из ее богатых любовников, сопровождал ее чуть ли не до двери их дорогих квартир и поджидал, быть может, до утра, чтобы проводить уставшую, пропитанную запахами вина и чужих мужских тел, бледную и загадочную от этой бледности и усталости Еванжелисту, его Еванжелисту.

– У вас есть ее фотография? – Юля держалась из последних сил, чтобы не выдать своего волнения и не рассказать Андрею о трагической смерти его пассии.

– Конечно, у меня их много…

Он встал, достал коробку из-под шоколадных конфет, в которой хранились фотографии Лены. Все они были черно-белые, сделаны в одной ретро-манере: расплывчатые контуры, черные чулки, светлая короткая стрижка, темная повязка с розой и красивым завитком на виске, узкие спина и плечи светящегося молочного тона, затемненные, как у Веры Холодной, веки, почти черные губы и белые прозрачные глаза… Фотограф-умница сумел светотенью скрыть крупный подбородок, некоторую угловатость черт… Некоторые фотографии были более чем откровенны.

– А она тоже была не хрупкой… – сказала Юля, думая о своем, и вдруг ее точно током ударило: она сказала о ней в прошедшем времени. Но заметил ли он? Нет, не заметил, он живет своей хронической ревностью и малой надеждой на ее возвращение…

– Да, она не была хрупкой, хотя некоторым мужчинам казалось, что она слабая и худенькая… Просто у нее узкая кость.

– Андрей, я сейчас скажу вам что-то… – Юля сделала паузу и в растерянности посмотрела на него. – Дело в том, что вашей прекрасной «итальянки» уже нет…

Он смотрел на нее не мигая. Он ждал. Андрей еще не успел побледнеть, но брови распрямились, а лицо словно расправилось и уже не выражало ничего, кроме предчувствия большой и неотвратимой беды. Он был готов услышать все до конца.

– Ее нашли девятнадцатого числа на лодочной станции на Сазанке… Она была убита выстрелом в голову.

– Как и Наташа? – вдруг спросил он. – Как Рыжова? За что же их убили?!

И почему вы мне сразу ничего не сказали?

– Как я могла знать, что вы мне рассказываете именно об Еванжелисте? Я догадалась уже позже, когда вы назвали ее «итальянкой». А теперь, Андрей, вы должны назвать мне имя ее сутенера. Ведь он был, и вы его прекрасно знаете.

– Да, знаю, – он отошел к окну. Наверное, в эту минуту он плакал.

Глава 10

Как оказалось. Катя Иволгина жила в помещении детского сада. Была там и за повара, и за сторожа – одним словом, неплохо устроилась девушка. Элитный детский сад при цветочно-декоративном прибыльном хозяйстве, занимающемся выращиванием дорогих цветов, в том числе редких орхидей и роз, а также свежих шампиньонов и вешенок, стал для двадцатидвухлетней безработной вторым домом.

– Вы взяли ее «с улицы»?

Юля разговаривала с заведующей детским садом тридцатилетней Стеллой Валентиновной Кокаревой, обаятельной блондинкой с высоким «конским» хвостом, делавшим эту стройную молодящуюся женщину моложе лет на десять. Огромные зеленые глаза, аккуратный розовый ротик, чистая кожа и строгий, цвета топленого молока, шелковый брючный костюм английского покроя – сама элегантность.

– Нет, что вы! Мне порекомендовала ее моя соседка, которая была знакома еще с покойной матерью Катюши. Мне представили ее как хорошую повариху, труженицу, в чем я смогла потом убедиться сама… Она действительно была работящая… – Из уголков тщательно накрашенных век катились слезы, видно было, что Стелла Валентиновна тяжело переживает случившееся в ее вотчине происшествие: и повариху жалко, и пятно на детском учреждении… – Вставала часа в три-четыре утра, закладывала мясо на бульон, принимала молочные продукты, ставила кипятиться молоко, варила яйца, делала около трехсот бутербродов с маслом, запускала мясорубку, картофелечистку… Она работала как вол, как лошадь…

– Она что же, была одна?

До встречи со Стеллой Юля уже успела побывать в прачечной и поговорить с разговорчивой прачкой Надей, от которой узнала, что ставку второго повара клала в свой карманчик сама Стелла, которая обирала и всех нянечек, мывших полы на лестницах, а ставки коридорных делились между заведующей и завхозом. Словом, система отлаженная и всем давно хорошо известная. И вот теперь, слушая эту холеную стерву, пытающуюся объяснить, что на садик положен всего один повар, Юля едва сдерживалась, чтобы не поставить ее на свое место одним лишь намеком, одним резким словом… Ведь, чтобы накормить целый сад, сколько продуктов надо переработать, сколько котлов и сковородок перечистить… Адская работа. Вот только непонятно, зачем надо было все это сваливать на свои плечи и безропотно везти воз самой Кате? Ведь ставки у поваров мизерные. А продукты наверняка разворовывались самой же Стеллой да завхозом…

– Стелла Валентиновна, что такого совершила Катерина Иволгина, за что ей пришлось отрабатывать у вас целый год почти бесплатно?

В уютном и чистеньком кабинете заведующей, обставленном дорогой мебелью, за прозрачными стеклами шкафов которой выстроились аккуратные ряды новых игрушек и детских поделок, стало очень тихо. Было слышно, как за закрытой дверью перекатываются волной нестройные голоса детей, плач, крики, грохот тяжелых кастрюль на кухне («наверно, уже успела принять нового повара»).

– Я вас не понимаю, – Стелла не покраснела, она лишь решительно взмахнула своим «конским», платинового оттенка, искусственным хвостом, выпрямилась в кресле и выпятила грудь. – С чего это вы взяли, что она что-то такое особенное совершила? Человек пришел… безработная, голодная, почти нищая, а я ей предоставила такую блатную работу… Ведь повар в детском саду, согласитесь, теплое местечко, это вам каждый скажет… Она же здесь и жила, я вам говорила, помните? А что значит жить в детском саду, не знаете? Это прежде всего питание. Она была здоровая девица, ела много… Полная миска молочной каши с большущим куском сливочного масла плюс сыр, вареное яйцо на завтрак, первое, второе, третье – на обед, пирожки или запеканки на полдник, а потом еще жареную рыбу или молочную кашу на ужин… А знаете, сколько всегда остается лишней еды? Уверена, что Катя кормила здесь и какого-нибудь своего дружка, с которым ее здесь недавно поймали… Представляете, Ираида Петровна, завхоз, пришла как-то поздно вечером в сад – она здесь ключи оставила – и застала такую картину… Коровушка Катя лежит на детской кроватке, а над ней трудится, извините, какой-то огромный, ну просто огромнейший молодой мужик!

– Вы его знали?

– Я? – вскричала Стелла и даже поднялась с кресла, вытянувшись во весь свой немалый рост, и снова взмахнула хвостом. – Да откуда ж мне его знать-то?

Но Надя-прачка уже успела рассказать Юле о том, что Стелла сама встречалась в садике по ночам с электриком из теплицы, здоровенным молодым мужчиной по имени Саша, которого из-за сломанного носа все называли Боксером.

Об этом знал весь коллектив, но Стелле все прощалось – все знали, что она замужем за стариком.

– Стелла Валентиновна, давайте поговорим спокойно… У вас был любовник по кличке Боксер. Вы встречались с ним ночью в младшей группе от которой у вас есть ключ и куда вы могли совершенно свободно входить с улицы в любое удобное для вас время, не боясь, что вас там услышит или увидит Катя. Ведь младшая группа, как я уже успела убедиться, находится за зимним садом и как бы отрезана от всего остального корпуса… Не так ли? Можете не отвечать, об этом знают все… как, впрочем, знают и о том, что Боксер вас бросил и стал встречаться с Катей, но потом, решив, что ночь большая…

– Прекратите! – Она зажала ладонями уши и замотала головой. Она не хотела слушать о том, что ее любовник за одну ночь мог побывать как на кухне Кати, так и в младшей группе со Стеллой… ну развлекался молодой человек как мог, что ж теперь с того?

– Хорошо, я прекращу, но должна вас предупредить, что смерть Кати Иволгиной вполне могла быть результатом вашей ревности… У вас какой размер ноги?

– Размер ноги? А при чем здесь это?

– Следователь прокуратуры, который допрашивал вас до меня, что-нибудь спрашивал вас про австрийские туфли?

– Да, спрашивал, но у меня их нет и не было…

– Ваше счастье, что у вас где-то тридцать девятый размер… – Юля многозначительно посмотрела на ногу Стеллы, выглядывающую из-за ножки стола. – Убийца носит обувь очень маленького размера…

– Мне надо идти к детям… – Стелла поднялась и одернула жакет. – Могу я идти?

– Где живет Боксер?

– Ипподромная, 14, квартира 5. – И Стелла, не дожидаясь, пока ее отпустят, вспомнив, очевидно, что она все же заведующая, а допрашивала ее какая-то нахальная девица из частного сыскного бюро, выпорхнула из кабинета, громко хлопнув дверью.

* * *

– Игорь, это я, – Юля говорила по сотовому с Шубиным. – Ты можешь мне, конечно, не поверить, но сутенер Еванжелисты и любовник Иволгиной и, заметь, заведующей того детского сада, где работала и была убита Катя Иволгина, – одно и то же лицо, человек по кличке Боксер. И живет он по адресу Ипподромная, 14, квартира 5. Он электрик, работает в теплице.., – Хорошо, я записал… Ты хочешь, чтобы я его нашел и поговорил?

– Нет, я бы хотела, чтобы ты съездил к нему на работу и попытался выяснить, известно ли там что-нибудь о его связи с Еванжелистой и Стеллой и есть ли у него еще любовницы… Да, еще проверь, не был ли он знаком с Наташей Рыжовой. А вдруг все гораздо проще, чем я себе это представляю: вдруг этот самый Боксер и есть тот маньяк, который убивает своих жертв? Ведь двух его любовниц уже убили. Быть может, на очереди Стелла?

– Тебя послушать, Юлечка, так нам пора в этом деле ставить точку…

– Кстати, улица Ипподромная рядом с ипподромом, где и нашли соломенную шляпку Орешиной. А что касается следов пресловутых австрийских туфель, то он мог «наследить» руками…

– Как это?

– Да очень просто, надеть их на руки или еще на что…

– На что, Юлечка?

– Шубин, не хами… Лучше поезжай в ЦДХ, разыщи директора и попытайся собрать как можно больше информации об этом Боксере, кстати, настоящее его имя Саша, а вот фамилию я спросить забыла… Не голова, а банка из-под баварского пива…

– Это-то мне известно, а ты не хочешь меня спросить, как у меня дела?

– Хочу, конечно, хочу…

– Я только что вернулся из десятой квартиры дома номер восемь по улице Речной. Отличная квартирка, скажу я тебе…

– Игорь, неужели ты нашел ту квартиру, для которой Оленин покупал обои?

– А говоришь, что у тебя вместо головы банка из-под баварского пива…

Правильно! Эта квартира всего несколько месяцев назад действительно принадлежала Вере Лавровой, но она подарила ее Захару Оленину, о чем сделана запись у нотариуса Грибовой Ларисы Васильевны за номером одна тысяча…

– Игорь, не тяни время… Что там, в этой квартире?

– Ничего. Новая, чистенькая, трехкомнатная, готовая к косметическому ремонту, то есть Оленин просто намеревался сменить обои, заменить розетки…

Хотя квартира, прямо скажу, нетиповая, большая, удобная, сам бы там жил, да никто не дает…

– Понятно. Как быстро ты, однако, провернул это дело… Что-нибудь еще?

– Да. Я поручил Сашку проследить за Иноземцевым сегодня, начиная с полудня. Представь себе, он после работы, вместо того чтобы отправиться к себе домой – я выяснил, что он работает сегодня только до двенадцати, – поехал в совершенно противоположную сторону…

– Да что ты говоришь! С чего это ты взял, что он должен с работы непременно отправляться домой? У него что, дел больше нет? У Иноземцева, я подозреваю, куча пациентов, которых он выводит из запоя, приводит к запою, лечит разные депрессии гипнозом, обхаживает брошенных женщин, чуть ли не привораживает, и при этом успевает быть в некоторых семьях чуть ли не семейным доктором…

– Юля, тебе бы цены не было, если бы ты рассказала мне обо всем этом утром… Но это уже роли не играет. Все правильно, он со своим рыжим саквояжем отправился на Кировский проспект, 4, и вошел в квартиру номер 2, где проживает некий Дмитрий Рогозин, бывший артист, который теперь в силу сложившихся обстоятельств нигде не работает и… пьет. Я узнавал – Иноземцев и Рогозин друзья детства. Так что вполне можно предположить, что он ходил к нему с дружеским визитом, не как к пациенту, а просто по-приятельски…

– Нет, – перебила его Юля, – Иноземцев скорее застрелится, чем будет тратить свое драгоценное время на приятельские посиделки. У него слишком много дел, чтобы вот так разбрасываться временем…

– Юля, ты не преувеличиваешь? Ну нельзя же в каждом шаге Иноземцева искать финансовый смысл!

– А ты зайди к этому самому Рогозину и узнай, зачем к нему приходил Иноземцев… Уверена, если Рогозин бывший актер, а теперь пьяница, значит.

Иноземцев что-то собирался у него купить или через него проворачивал какое-нибудь дельце…

– Слушай, да с тобой просто невозможно разговаривать… – Шубин отключился.

Юля некоторое время смотрела через стекло машины на пыльную улицу. Она не понимала реакции Шубина. И вообще, что это такое: понимать? Понять – значит принять умом логику другого человека и согласиться ней. Но что же тут невозможного? Иноземцев – таков, каков он есть, и разве она виновата, что Шубин незнаком с ним лично? Будь он его приятелем или даже приятелем приятеля, он бы так не раздражался, слушая характеристику, которую она дала Иноземцеву. Шубин не пойдет к Рогозину спрашивать…

Телефон ожил: вернулся в эфир Игорь.

– Извини, не знаю, что это на меня нашло. К Рогозину я, конечно, не пойду, это еще успеется, а вот Сашка сегодня вечерком к нему отправлю, потому что перед тем, как Иноземцеву с Рогозиным расстаться, они договорились встретиться или созвониться – вечером. Сашок услышал, как Рогозин или тот, кто был в квартире, сказал в раскрытую дверь: «До вечера».

– Знаешь, а ведь я была не права… Я вспомнила еще одну слабость Иноземцева – карты. Но для того, чтобы встретиться вечером и сыграть в преферанс, вовсе не обязательно было встречаться днем, достаточно было позвонить…

– Правильно. Телефон у Рогозина есть, Саша видел телефонный провод, протянутый в квартиру, значит, либо он не работает, либо…

– …либо у Иноземцева был помимо карт разговор к Рогозину…

– Знаешь, мы с тобой похожи на идиотов, которые топчутся на одном месте с умным видом… Думаю, что Рогозин в нашей истории – лицо постороннее.

– Посмотрим.

– Ты сейчас куда?

– Хочу потоптаться еще на одном месте… с умным видом…

– И где же это место?

– Пока не скажу. У меня же еще Ланцева… Пожелай мне удачи.

– Удачи тебе, Юлечка… – И Шубин послал ей воздушный, со вздохом, чувственный поцелуй.

А Юля поехала в сторону Фонарного переулка, туда, где жил еще недавно красивый молодой мужчина по имени Захар Оленин.

Она провела под его окнами, роясь в пыльной траве палисадника, где люди Корнилова обнаружили топор, которым было совершено убийство, да к тому же еще и с отпечатками пальцев Ланцевой, почти час. Чего только не бросают люди в свои открытые окна и форточки, начиная с презервативов и кончая сломанными очками.

Как будто под окнами мусорная свалка, а не палисадник, в котором какие-то энтузиасты, утописты-натуралисты по весне высадили луковицы ирисов, а теперь, густо заросшие лебедой и другой сорной травой, они чахли от мусора и пыли.

И все же было очень странным, что убийца, нанеся смертельный удар Оленину, спокойно перешагнул через труп, дошел до балконной двери, вышел на балкон и так же спокойно выбросил орудие преступления с отпечатками своих пальцев. Могла ли вполне здравомыслящая Ланцева поступить таким идиотским образом? «Нормальный» убийца в первую очередь позаботился бы о том, чтобы орудие преступления не нашли, уж не говоря о том, что топор можно было хотя бы протереть тряпкой, чтобы не осталось следов пальцев…

Юля стояла посреди палисадника и чихала от пыли. Казалось, этому чиханию не будет конца, но вдруг она успокоилась. А успокоившись, принялась уже более обстоятельно разглядывать только что найденную в траве хлопчатобумажную садовую перчатку. Несколько рыжих пятен, расположенных ближе к запястью, могли быть засохшей кровью Оленина. Для этого достаточно было представить себе, как убийца, прежде чем нанести удар, сначала надел перчатку на правую руку (а может, и левую, поскольку перчатка была двусторонняя и ее надевали, судя по следам загрязнения, и на правую, и на левую руку), а затем уже обрушил топор на голову Захара.

Юля достала из сумки пластиковый пакетик и положила туда свою находку.

– Надя, это я, – говорила она, сидя в машине, по телефону со Щукиной, – нашла одну вещицу, но она не должна нигде пройти… во всяком случае, сейчас…

И рассказала ей о перчатке.

– Ланцеву хочешь спасти? – Щукина, казалось, снова вернулась в свою старую оболочку и стала прежней, симпатичной и всепонимающей Надей Щукиной. – Хорошо, я все сделаю как нужно. Тебя Крымов искал, только что мне откуда-то звонил, про тебя спрашивал…

– Значит, он и мне звонил, но телефон был здесь, в машине, а я в это время чихала в палисаднике… Послушай, Щукина, ты не знаешь, почему люди такие свиньи и выбрасывают из своих окон разные непотребности? Уж лучше бы бросались сами, тогда бы всем хорошим людям жилось свободнее…

– Типун тебе на язык! – Надя приглушила голос. – Ты соображаешь, что говоришь?

– Нет, если честно, не соображаю… Понимаешь, здесь жарко, пыльно, кругом одна мерзость… И вообще я сегодня мизантроп… Так я сейчас привезу тебе перчатку?

– Вези, конечно…

И вдруг она услышала этот звук, этот страшный крик и удар, после которого стало тихо… Машина стояла совсем рядом с оградой палисадника, а потому Юля, не выходя из машины, могла видеть все, что только что произошло у нее на глазах, пока она разговаривала со Щукиной. Но в это было невозможно поверить.

«Уж лучше бы они бросались сами…» – звук ее собственного голоса еще стоял в ушах, но на него наслаивался какой-то посторонний шум. Юля широко раскрытыми глазами смотрела, как тяжелое тело пожилой женщины продолжает медленно насаживаться, скользя, своим мертвым грузом на черные, тонкие и острые прутья ограды палисадника. Это было ошеломляющее зрелище, при виде которого у Юли перехватило дыхание, а из горла вырвалось хриплое бульканье… Мозг продолжал отмечать детали: женщина большая, полная, в черном платье, упала именно на то место в ограде, где нет поперечины, и теперь продолжает неотвратимо скользить вниз, к траве, а голова уже уткнулась в пыльный лопух и изо рта несчастной льется густая алая кровь… Белые, в голубых прожилках, ноги неестественно вывернуты, сквозь одну прошел тоже черный прут…

Откуда-то прибежали люди, они в отличие от Юли, находящейся в нескольких шагах от мертво-то тела, еще не знали, что женщина погибла, что никакая «скорая», за которой послали, уже все равно не спасет.

…Она очнулась только в агентстве. Вошла белая как полотно, села в кресло, судорожным Движением схватила пачку Надиных сигарет и, не проронив ни слова, закурила.

– Что-нибудь случилось? Ты звонила Крымову? – Надя склонилась над Юлей, она хотела заглянуть ей в глаза.

Юля подняла голову – в глазах ее стояли слезы.

– Надя, из дома, где жил Оленин, выбросилась старушка… Она упала на колья ограды. Это было прямо у меня на глазах…

– Не может быть… – Надя сползла по стеночке, едва не упав на пол. – Юля, этого не может быть… Ты же сама сказала…

– Умом я понимаю, – продолжала Юля, глядя невидящим взглядом куда-то в пространство, – что это просто чудовищное совпадение, ведь никто же не мог слышать моих слов… Но это ужасно… У нее изо рта лилась кровь, как из молодой… и так много было крови…

Надя дала ей успокоительную таблетку, напоила кофе.

– Все, успокойся. Если хочешь, поспи даже. Ты просто оказалась свидетелем самоубийства… Милиция приехала, ты видела?

– Да, за каких-нибудь четверть часа там появилась и милиция, и «скорая помощь».

Надя уже звонила Сазонову. Юля слышала, как она выпытывает у него информацию о происшествии в Фонарном переулке. Сквозь заслон из ничего не значащих фраз, которыми пользовалась Надя, чтобы как-то разговорить, очевидно, находящегося в дурном настроении Сазонова, Юля услышала главное: женщина, выбросившаяся из окна, жила через стенку с покойным Олениным. Еще одно совпадение* * *

Она проспала минут двадцать, не больше, но этот сон освежил ее. «Вот так же, наверно, спала и Ланцева», – подумала Юля, вспоминая рецепт молодости, которым поделилась с ней Лена Ланцева в их первую встречу.

Кабинет Крымова, где стоял диван, на котором она сейчас лежала, казалось, скучал без своего хозяина.

Юля вышла в приемную: Надя готовила бутерброды. Жизнь продолжалась.

В четыре часа пополудни, немного успокоившаяся и отдохнувшая. Юля Земцова уже мчалась на машине в центр города по адресу, раздобытому неимоверными усилиями Щукиной, туда, где проживала семья стоматолога Засоркина Льва Борисовича. По пути она, по совету той же Щукиной – теперь ее доброго ангела, заехала в магазин, предусмотрительно закупив еды почти на целую неделю, после чего, вспомнив про Крымова, позвонила и ему.

– Крымов, это я.

– Наконец-то! Ты что сделала с Шониным? Я видел его мельком, выглядит он ужасно, весь оброс… Он, случаем, в тебя не влюбился?

– Нет, разве ты не знаешь, что кольцо, которое я купила у известного тебе Иноземцева – врача, помнишь? – по словам Олега Шонина, принадлежит, вернее, принадлежало его покойной сестре Инне Шониной?

Очевидно, Крымову потребовалось несколько минут, чтобы переварить услышанное.

– Ничего себе… Вот так Сережа… А что же ты мне не позвонила и ничего не сказала?

– Вот, говорю.

– Так надо же пасти его.

– Легко сказать… Шубин поручил своему мальчику, но уж не думаешь ли ты, что Сережа такой идиот, чтобы светиться рядом с подозрительным субъектом?

– Он очень осторожный, этот гусь, я его знаю… Да, знал бы он, как влип…

– Крымов, если передашь то, что я тебе сейчас сказала, Сазонову или Корнилову, распрощаешься со мной навсегда…

– А ты неплохо устроилась, моя милая, шантажируешь меня почем зря…

– Жизнь такая. Ты же понимаешь, что его нельзя пугать. И хотя он за свою шкуру продаст отца и мать, все равно – не торопись делиться новостью со своими друзьями из прокуратуры… Еще рано. Но я чувствую, понимаешь, чувствую, что стало тепло, что где-то кто-то уже совсем близко, вот только пока не вижу, где именно, а потому не могу схватить руками…

– Я рад, что ты говоришь так страстно о таких вещах… Но я был бы еще больше рад, если бы ты была сейчас со мной и так же страстно говорила совершенно о другом…

– Прекрати, мне сейчас не до этого… Если бы ты знал, что мне пришлось сегодня увидеть возле дома Оленина…

На Крымова рассказ о самоубийстве пожилой соседки Оленина произвел сильное впечатление.

– Ты думаешь, это как-то связано со смертью Оленина? – спросил он спустя несколько минут.

– Время покажет. Но для начала выясни, пожалуйста, с кем жила эта несчастная, в каких отношениях она была с убитым Олениным…

– Земцова, остановись… Кто кому должен давать задания, ты что, забыла?

– Нет, поэтому и говорю…

– Ты меня поняла? Ты поняла, что я тебя жду сегодня? Как освободишься, сразу же езжай домой, приводи себя в порядок – поедем в одно интереснейшее место…

– Куда?

– Секрет.

* * *

Засоркин сам открыл ей дверь. Увидев перед собой худощавого, но с животиком, рыжего и заспанного до безобразия мужчину, она почему-то сразу поняла, что видит перед собой именно Засоркина – грозу и опору всей женской половины пансионата «Заря».

– Добрый день… – Юля решила немного поразвлечься и повалять дурака. – Вы меня не узнаете?

Засоркин побледнел. Очевидно, он не привык, чтобы женщины, с которыми он крутил свои романы в «Заре», доставали его еще и дома, в святая святых, в лоне семьи.

– Извините, не припоминаю… Мы с вами уже где-то виделись?

– Ну, конечно! Вы же Лев Борисович?

– Правильно… Вернее, нет, я вас первый раз вижу. Вы кто и что вам нужно?

– В прошлом году вы запломбировали мне зуб, и я забеременела… Теперь вспомнили?

– Девушка, вы меня с кем-то спутали… – Лоб стоматолога покрылся испариной.

– Там внизу, – вдруг сказала Юля грозно, – в машине сидит мой муж. Он хочет с вами поговорить. Решайте сами, либо вы сейчас идете в машину и мы с вами разговариваем как цивилизованные люди, либо мой муж поднимается сюда к вам и беседует с вашей женой… Речь идет о совсем небольшой сумме, с помощью которой мы все вместе уладим наш небольшой конфликт… Ну так как? Вы дома сейчас один или за стенкой шебуршится весь ваш выводок во главе с очаровательной женушкой? Как ее, кстати, зовут, а то меня мой муж спрашивает, а я и не знаю…

Она несла еще какую-то околесицу и, хотя и чувствовала, что переигрывает, остановиться уже не могла – вошла в роль. Перепуганный насмерть Засоркин, однако, все понял как нельзя лучше и уже через минуту был одет.

– Хорошо, я готов переговорить с вашим мужем, только умоляю, извините, не помню вашего имени…

– Меня зовут Анна…

– Анечка, не надо скандала, у моей жены плохое сердце… у нас дети…

Они вышли из подъезда, Засоркин послушно, как жертва, сел в ее машину и сразу же окаменел: новый «Форд» многое сказал ему о семье, куда он посмел вторгнуться в прошлом году в силу своих природных страстей и свежего хвойного воздуха. Вот только Анну он совершенно не помнил, хотя она была чудо как хороша. Но сейчас он находился не в пансионате, где ему было все дозволено и все сходило с рук, а потому его тело, которое он так любил и которому никогда не отказывал, какую бы женщину оно ни возжелало, сейчас предательски и трусливо молчало, превратившись в бесформенную глыбу дрожащей плоти.

– Где же ваш муж? – спросил он наконец и опасливо повернул голову, чтобы посмотреть на сидящую рядом с ним молодую женщину.

– А нигде, я вообще не замужем… Я вас разыграла. Я пришла к вам вот по какому делу… Вы знакомы с Верой Лавровой?

Засоркин молчал. Теперь, после всего, что он услышал за какие-нибудь четверть часа, которые перевернули всю его душу и превратили в сгусток страха, он и вовсе не знал, как себя вести. С одной стороны, Анна и сейчас могла его разыгрывать, пользуясь временным отсутствием мужа, а то, что муж у этой женщины есть, он нисколько не сомневался, разве может оставаться без пары такое красивое и породистое существо?

– Я не понимаю, при чем здесь Вера Лаврова? – прошептал он, обливаясь потом и стараясь уже больше не смотреть на Анну.

– А при том, что она мне многое рассказывала о вас…

– Так вы… Лорa Р.

И Юля облегченно вздохнула: она убедилась в том, что Лаврова действительно была знакома с Засоркиным и что Лора, которую только что упомянул Лев Борисович, не кто иная, как соседка Лавровой по дому, та самая Лора, розовым телом которой пользовались местные царьки и князьки.

– А что, Верочка рассказывала вам обо мне? – Юля решила, что, выдавая себя за Лору, она узнает о романе Веры и Засоркина больше, чем если представится кем-то другим.

– Конечно, рассказывала, – с явным облегчением вздохнул Засоркин, и плечи его расслабились, опустились. Он и дышать-то стал спокойнее, размереннее.

Достал большой клетчатый носовой платок и промокнул им пот на лице и небольшой аккуратной, окруженной рыжими короткими волосами лысинке. – Но только я представлял вас более… как бы это выразиться, более полной, что ли… Но то, что вы очень сексуальная, здесь Верочка права… Скажите, зачем вам понадобилось меня пугать?

– А разве она вам не говорила, что я люблю розыгрыши?

Она чувствовала, что роль не удавалась, но игра была начата и отступать было поздно.

– Говорила, что вы предпочитаете игры… втроем, вчетвером… Вера восхищалась вами… Скажите, неужели это она прислала вас?

Она смотрела на него и видела, что с каждой минутой Лев Борисович все больше успокаивается, приходит в себя, становится таким, каким он бывал в своей вотчине – в пансионате. Ее это развеселило. Она чуть не расхохоталась, услышав его вопрос:

– Мы сейчас поедем к вам или к Верочке?

– Понимаете, это было бы слишком просто и даже пошло… После того, что она рассказывала, мне захотелось провести с вами время именно так, как вы проводили его с Верой…

– То есть она все-таки не знает, что вы сейчас поехали ко мне?

Да, он был сексуальным маньяком. И Юля вдруг подумала: а если это он убивал женщин, а не Боксер или кто-то другой? Ведь почти все известные в мире сексуальные извращенцы вели двойную жизнь, и их жены считали их хорошими мужьями, отцами семейства. Кроме того, Засоркин был любовником Веры, подруги Оленина, которого убили топором… А почему бы не предположить, что это Лев Борисович развлекался подобным образом? Ведь если разобраться и, как любит говорить Крымов, абстрагироваться, то смерть Оленина меньше всего выглядит серьезной. Оленин сам никогда не был серьезным человеком, а потому навряд ли могла существовать основательная причина лишать его жизни. Та причина, по которой лишают жизни людей сильных, очень богатых, умных, опасных, наконец.

– Куда мы едем? – подал наконец голос Засоркин.

– А вы сами говорите, куда нам ехать.

– Вы хотите, чтобы я проделал с вами то же самое, что проделывал с Верой?

Лев Борисович начал возбуждаться. Машина мчалась по залитым полуденным солнцем улицам к переезду, после которого кончался город и начинались сады.

Юля, не зная, что ему отвечать и как себя вообще вести, чтобы он не набросился на нее прямо в машине, лихорадочно соображала, как же ей построить свои отношения с Засоркиным, чтобы в конечном счете признаться ему, что она частный детектив и что ей от него нужно лишь одно: подтвердить алиби Лавровой на тринадцатое июля. На конкретное время: 13.30.

Задавать подобные вопросы без подготовки – означало потерять свидетеля навсегда. Ведь он скорее застрелится, чем допустит, чтобы о его похождениях узнала его дражайшая супруга. Но, с другой стороны, даже если он сейчас и выложит во всех подробностях, что происходило между ним и Верой тринадцатого числа, разве это будет иметь какое-нибудь серьезное значение для следствия? В частной беседе можно наговорить все, что угодно. Что же делать? Записывать на магнитофон весь разговор? Это тоже нельзя приобщить к делу. Юля впервые была в подобной ситуации.

– Послушайте, Лора, – Засоркин стал зачем-то гладить ее руку, сжимающую руль. – Вы такая красивая… Остановите машину…

Юля резко затормозила: после его слов ее затошнило. Его прикосновения вызвали у нее приступ тошноты. Как же она жалела, что затеяла всю эту авантюру!…

– Значит, так, – сказала она довольно жестко. – Я буду с вами предельно откровенна. Я приехала к вам не потому, что мне хотелось лечь с вами в постель и испытать то, что испытала моя подруга Вера Лаврова… Все гораздо сложнее.

Дело в том, что тринадцатого июля, ровно в тринадцать тридцать, то есть в обеденный перерыв, у меня была назначена встреча с одним человеком, которого я очень люблю. Так вот: я подозреваю, что в тот день этот мужчина был с Верой…

Вот я и подумала, что Вера, должно быть, нарочно сделала вид, что уезжает в пансионат, чтобы на самом деле встретиться где-нибудь на нейтральной территории с моим любовником. Но она-то утверждает, что в тот день была именно с вами! Вот я и прошу вас, Лев Борисович, скажите мне правду: она была с вами или же ее в тот день вообще не было в «Заре»?

Засоркин изменился в лице. Промокнув лоб, он отвернулся к окну.

– Какие вы, женщины, все же стервы… Каждая так и норовит использовать… Вы верно сумасшедшая, Лора… Ведете себя явно как шизофреничка. Вера мне говорила, что вы склонны к фантазиям, экзальтации, к извращениям… Но, по-моему, вы просто психически ненормальная особа…

Скажите, какого черта вы меня мучаете уже второй час? Ну, спросили бы меня дома, я бы вам все ответил… Тем более что у меня прекрасная память и я всегда могу с точностью до минуты сказать, где, когда и с кем я находился в тот или иной момент… У меня же расписание приема, стало быть, в свободное время я развлекаюсь как могу…

– Вот и хорошо, расскажите мне все, что происходило тринадцатого числа… Больше того, я вам заплачу за информацию, деньги у меня, слава Богу, есть…

Про деньги она сказала нарочно, чтобы показать ему, что для нее это очень важно и что она не поскупится, стремясь узнать правду. Кроме того, мужчины вроде Засоркина ради того, чтобы принести в семью лишний рубль, готовы заработать его где угодно и каким угодно способом, конечно, не физическим трудом.

– Хорошо, невозможная вы женщина… Вот только записную книжку достану… – и Лев Борисович с деловым видом полез в карман джинсового модного жилета и достал оттуда крошечную синюю записную книжечку. Пролистав ее загнутые от частого пользования, затертые странички, остановился на одной из них. Его загоревшее и в общем-то молодое лицо (Юля так и не смогла точно определить его возраст) нахмурилось.

– Тринадцатого числа мы с Верой ездили на озеро и пробыли там до вечера. У нас были фаршированные помидоры с сыром, которые мне приготовила моя жена. Это абсолютно точно. Так что спите спокойно, дорогая барышня…

Он резко поднял голову, задрав кверху округлый, чисто выбритый подбородок, и голубые глаза его засветились ледяным блеском: он явно ждал благодарности.

– Вы ничего не путаете? Это было действительно тринадцатого?

– Конечно. Свидетелей, к сожалению, представить не могу, разве что само озеро…

– Скажите, Лев Борисович, вам действительно нравится Вера?…

Юля почувствовала, как покраснела от собственных же слов: она задала мучивший ее вопрос, вопрос праздный, заданный из чистого любопытства, женский вопросик, который она, как профессионал, не должна была задавать ни в коем случае. Разве имеет она вообще право вникать в такие интимные вещи, как причина, по которой мужчина встречается с женщиной, даже если эта женщина и подозревается в убийстве своего возлюбленного? Но с другой стороны, рассуждала она, пытаясь оправдать свой вопрос, если бы Вера не была столь некрасива и даже уродлива, и вопроса-то никакого не было бы.

– Вы хотите спросить, что я в ней нашел? Признайтесь, ведь вас именно это интересует? Ведь, окажись на ее месте роскошная дамочка вроде вас, вы и не задали бы этого вопроса… Что ж, я вам, пожалуй, отвечу… тем более что вы мне стали почему-то симпатичны… Мы с вами одной породы, вы понимаете, что я имею в виду?

И она поняла: принимая ее за проститутку Лору, ему было приятно при мысли, что ее частые занятия сексом делают их родственными душами, ведь он наверняка отдает себе отчет в том, что его беспорядочная половая жизнь далека от нормы.

– Вы имеете в виду мой темперамент? Представляю, что вам наговорила про меня Вера…

– Вы извините меня, Лора, но Вера вами просто восхищена… Вы вот задали мне только что вопрос: что я нашел в ней? Отвечаю: многое. Безусловно, она страшна, как атомная война, но именно из-за этого она так безрассудна в любви, она истосковалась по мужчине как таковому, она отдается мне не так, как отдаются красотки, пресыщенные частыми любовными связями, которые, засыпая под мужчиной, изнывают от скуки… Вера – великая жертва природы, повторяю, она некрасива, но она обладает способностями любить, и пусть по отношению ко мне ее любовь носила чисто физиологический характер, мне это было приятно… Я просто горел, когда бывал с ней…

– Она говорила вам про Оленина?

– Конечно, говорила. Он великий подонок, этот Оленин, убил бы его собственными руками, так измываться над женщиной…

– Вы были с ним знакомы?

– Еще чего… Но мой брат одно время работал с ним в проектном институте и кое-что рассказывал мне о нем… И все равно, все это были цветочки по сравнению с тем, в какую выгребную яму спихнул этот негодяй Веру…

– Что вы имеете в виду?

– А то, что Миша, это мой брат, буквально на днях рассказал мне такую вещь… Он встретил как-то Захара, они разговорились, зашли пообедать в кафе, где Оленин ему и рассказал, хохоча и гримасничая, что подцепил женщину, некрасивую и все в таком роде, которая старше его, но которая просто умирает от любви к нему… Что он, чуть ли не плача, рассказал ей о своей импотенции, нет, вы только представьте, об импотенции. И что женщина поверила, она жалела его, давала ему деньги на лекарства, заботилась о нем, да что там – содержала его! А он на ее денежки приглашал себе девиц по объявлениям, развлекался как мог, прожигая ее деньги, и ко всему прочему выпросил у нее себе на день рождения шикарную, ну просто роскошную квартиру на Речной… И представьте себе мое удивление, когда я узнал, что женщина эта – директор «Авиценны», то есть та самая, которая сейчас отдыхает в нашем пансионате…

– И вы только поэтому стали с ней встречаться? Только из-за ее денег, как Оленин? – вырвалось у Юли.

– Поначалу, если честно, так оно все и было, но потом, когда я пригласил Веру в баньку и она согласилась, я понял, на какую золотую жилу напал… Это не женщина, а одинокое несчастное существо, которое за один ласковый взгляд, за одно горячее прикосновение готово для мужчины на все… абсолютно… Она была неопытна, но ее естество само знало, что ей нужно… Ее лицо во время любви иногда казалось мне даже красивым… И кто бы мог подумать, что она согласится на такое… Ведь в пансионате она за пару дней сумела себя зарекомендовать настоящей мегерой! Синий чулок!

– Это вы рассказали ей про предательство Оленина, про его мнимую импотенцию?

– Конечно, я! А кто бы ей еще раскрыл на это глаза?

– И какого числа это случилось?

– Сейчас посмотрю… Мы с Мишей встретились… минутку… девятого числа, потом были выходные, а на следующий день мне сказали, что в пансионат приехала Лаврова… Где-то числа двенадцатого…

– А что, в вашем пансионате все про всех знают?

– Конечно. Кроме того, Вера привлекала к себе внимание своими нелепыми нарядами и жутко безвкусной бижутерией… Знаете, так часто бывает: у женщины есть деньги, но она не умеет их на себя тратить. Кончилось это тем, – Засоркин даже улыбнулся, – что мы с ней потом пару раз ездили в город и я сам покупал ей трусики, юбку и две блузки… Она, мне думается, прекрасный организатор, руководитель, но как женщина, в смысле тряпок, быта и всего такого, полный ноль… Ее воспитывать нужно.

– А вы ведь довольно тепло говорите о ней, Лев Борисович. Вы, случаем, не влюблены в нее?

– Не знаю… – замялся стоматолог, – во всяком случае, мне бы хотелось, чтобы наши отношения сохранились.

– Вы занимали у нее деньги?

– Это она вам уже успела разболтать?

– Нет, она мне ничего такого не говорила… Просто я догадалась. Ведь у вас семья, зарплата маленькая, жена наверняка не работает…

– Но у меня еще кабинет в городе, где я принимаю частным образом…

– Так вы занимали у Веры деньги?

– Конечно, но только справедливее было бы сказать, что она мне сама их давала. Просто так, На расходы. А мы на эти деньги купили Маечке детскую мебель и жене норковую шапку, а вчера приобрели морозильную камеру…

– Ну и чем же вы лучше Оленина?

И тут Засоркин расхохотался. Он просто закатился в хохоте, держась за живот, а когда успокоился, вытирая слезы, то прошептал, едва дыша:

– Так я ж наполняю ее жизненными соками… – И блаженно улыбнулся.

– А по-моему, вы самый настоящий сексуальный маньяк! И вообще… скотина! – Юля отмахнулась от него, как от нахального и неисправимого циника.

– Ерунда все это… Я тоже много думал над этим вопросом и решил так: плоть надо тренировать, как и мозг. Об этом всюду говорят и пишут. А то, знаете, можно потерять форму. Кроме того, у меня гены… Мой отец тоже работал в доме отдыха еще в советское время и наплодил полно детишек. И женщины его любили, как ни странно, хотя он прихрамывал. Но он был очень добрым и ужасно расстраивался, когда какая-нибудь из его любовниц делала аборт. Он до конца своих дней помогал многим-женщинам, которые родили от него детей. С некоторыми мы до сих пор дружим… Взять, к примеру, Мишу, о котором я вам только что говорил. Так вот – он сын моего отца, мой сводный брат…

– А что же ваша мать, она знала о похождениях отца?

– Она у меня была умная женщина и никогда не заводила с отцом разговоров на эти темы, она знала, что ее Боренька всегда вернется вовремя домой, что он принесет денежки и положит их в фарфорового ангела, что стоит на пианино. Моя мать была всегда занята на своей работе, в музыкальной школе, давала много частных уроков и у нее не было совершенно времени, да и желания, я думаю, следить за мужем… Она его очень любила, да и он не мог без нее жить…

Вот такие дела, а вы говорите – сексуальный маньяк… И вообще, вы не слушайте никого, ведь если я иду с женщиной в лес или везу ее в баньку, то это не всегда означает, что я непременно совершаю с ней… сами понимаете что… Мне нравятся женщины вообще, вы понимаете меня? Мне нравится рассматривать их, я получаю эстетическое удовольствие, когда вижу красивое обнаженное тело…

Юля слушала его и думала о том, что такой сластолюбец не способен на убийство, и его восклицание «убил бы его собственными руками» лишний раз подтверждает его непричастность к смерти Оленина. Но то, что он спровоцировал Веру Лаврову на убийство, в этом Юля уже нисколько не сомневалась.

– Что? Что вы сказали? – очнулась она и тряхнула головой, пытаясь вернуться в реальность. – Извините, я задумалась…

– Мне пора домой… – каким-то необъяснимо нежным и трогательным голосом произнес Засоркин и покраснел, – вы не отвезете меня обратно в город?

Понимаете, я обещал жене сходить на рынок, к нам сегодня придут гости…

Юля достала стодолларовую купюру и протянула ему не глядя. Она почувствовала, как ее взяли…

– Я довезу вас до рынка, – сказала она со вздохом и всю дорогу до города представляла себе лицо Веры в тот момент, когда та узнала от своего нового любовника, как тратит ее денежки и использует ее мнимый импотент Оленин…

И только после того, как Засоркин вышел из машины и побежал в сторону перехода, она поняла, что забыла спросить его о самом главном: как объяснила Вера свое желание отдыхать в захолустном пансионате и сможет ли Засоркин подтвердить алиби своей новой подруги, если это потребуется…

Глава 11

Она приводила себя в порядок автоматически, укладывая феном волосы, подкрашивая ресницы, покрывая лаком ногти, припудривая щеки и нос, рисуя жирным французским карандашом контур губ…

Она стояла перед зеркалом полумертвая от усталости – день, перегруженный работой как физической, так и эмоциональной, плюс домашние хлопоты, связанные с укладыванием купленных продуктов в холодильник, уборкой квартиры на скорую руку, – все это не прошло бесследно. Ноги гудели, спину ломило, а затылок раскалывался от боли. И все же в сиреневом открытом платье из тонкой мягкой полупрозрачной ткани она выглядела вполне сносно.

«Пятнадцать минут целительного сна, и я буду как новая», – сказала она сама себе и легла, как была, одетая и причесанная, на кровать, расслабилась и закрыла глаза. Чтобы уснуть, она стала считать…

Проснулась она от звонка. Открыла глаза, посмотрела на часы – проспала ровно полчаса.

– Крымов, я должна тебя поблагодарить, – сказала она, впуская его, – ты опоздал на четверть часа и дал мне возможность выспаться и восстановить силы…

Она поцеловала его в щеку и даже потерлась щекой о его щеку.

Крымов, смотревший на нее, как на обретшее плоть привидение, настолько она его потрясла своим свежим и здоровым румянцем, не говоря уже о роскошном вечернем платье, подчеркивавшем прелести ее изящного тела, и, главное, улыбкой, чего он ну никак не ожидал от капризной и взбалмошной Земцовой, не находил слов, чтобы выразить ей свое восхищение.

– Ты что, Женечка, с бутербродами Щукиной проглотил и свой острый, ядовитый язык?

– Ну, слава Богу, я услышал наконец-то голос настоящей Земцовой – резкой и колючей, как осенний дождь… А то уж подумал было, что спутал адрес… Ты прекрасно выглядишь, у меня нет слов…

– Главное, чтобы у тебя были деньги на ресторан, ведь ты же собираешься вести меня именно туда?

– Да, и давай не будем возвращаться к этому разговору… Да, я веду тебя, чтобы ты насладилась сполна своим пианистом. Ешь его досыта, ревновать не буду – обещаю. Ну хочется тебе его достать, что ж, пожалуйста, твое желание для меня – закон.

Он не шутил, он действительно принял решение удовлетворить ее желание заиметь в своей коллекции экзотического пианиста. Крымов надел по этому случаю свой лучший костюм и даже галстук, достал почти новые башмаки из змеиной кожи, ремень к нему и золотые запонки к английской белоснежной сорочке. Словом, вырядился в пух и прах и теперь, неся себя, такого красивого и неотразимого, был готов присутствовать даже на свидании своей дамы Юлии Земцовой с самим Жераром Депардье, который, по ее словам, приснился ей однажды в эротическом сне. Крымов был уверен в себе в этот вечер как никогда. Осматривая себя в зеркало перед тем, как выйти из дома, он решил, что заставит ее страдать уже одним своим видом, покоряя всех присутствующих в ресторане женщин.

– Вот и прекрасно. Кто знает, может быть, ты поможешь мне избавиться от него, как от наваждения, и я забуду это… – Она ласково потрепала Крымова по щеке и, урча и ластясь к нему, дала себя поцеловать. – О работе будем говорить или нет?

– Там поглядим…

Но как она ни старалась, войдя в зал, не смотреть в сторону большого черного пятна на сцене – рояля, за которым сидел во всем черном пианист, – голова словно сама поворачивалась в его сторону, как намагниченная. Ей хотелось подойти к нему, обнять его за плечи и поцеловать в затылок… Он играл какую-то совершенно легкомысленную и почти порочную мелодию, которая расслабляла каждый нерв и делала жизнь яркой цветной картинкой, где все досягаемо, где любую фигуру можно стереть ластиком, а на ее месте нарисовать большое солнце или цветок, который сразу же заблагоухает… Никакой наркотик не сравнится с музыкой, никакие игры и ощущения… Она хотела иметь этого чудесного мальчика у себя дома, чтобы видеть его каждый день, варить ему кофе, гладить его блестящие длинные волосы, целовать нежные розовые щеки и эти огромные красивые глаза с тяжелыми ленивыми веками…

На глаза ее навернулись слезы – неужели она так никогда и не насладится его красотой, никогда не увидит стройного белого тела, не ощутит своей кожей его горячие мальчишеские и страстные прикосновения? Он не может быть тем, кем его считает Крымов.

Думая о Германе, Юля выпила уже два бокала красного вина и теперь меланхолично поедала какие-то пряные и жирные грибы. Крымов улыбался ей, говорил о своей любви, звал ее после ужина домой и даже сказал что-то насчет чудесных простыней и наволочек из итальянского шелка. Но она слушала его рассеянно, поскольку уши ее вместе с сердцем слушали только ресторанную музыку, которая для нее звучала как самая утонченная и изысканная классика.

– Ну так что, я пойду?.. – вдруг спросила она и, покачиваясь на каблуках, встала со своего места и довольно решительно направилась к сцене.

Крымов едва успел схватить ее за руку – на них оборачивались.

– Ты что, ты куда?

– Крымов, прекращай, ты что, забыл, зачем мы сюда пришли? Он должен знать, что меня зовут Юля, я хочу, чтобы для Юлии Земцовой в этот вечер прозвучал ми-минорный грибоедовский вальс… Он для меня его сыграет, вот увидишь…

Крымов отпустил ее руку, и она почти подлетела к сцене, поднялась на пару ступеней и замерла, облокотясь на крышку рояля и глядя прямо в глаза пианиста… Никогда, никогда еще она не испытывала более острых чувств. Она наслаждалась его красотой, словно пила обжигающее ледяное вино в жестокую жару и сушь. Сердце ее ухало где-то в горле, а колени подкашивались, ей хотелось растянуться кошкой на сцене и, закрыв глаза, слушать и слушать эти стеклянные, холодные и вместе с тем какие-то жарко-хрустящие, как прогретое горячее стекло, звуки рояля…

Вдруг стало тихо. Пианист закончил играть и, встав со своего места, медленно подошел к онемевшей, как прекрасное изваяние, девушке в сиреневом платье, вот уже несколько минут пожирающей его глазами.

– Добрый вечер… – сказал он ангельским голосом. – Вы хотите мне что-нибудь заказать?

– Да, – она с трудом разлепила свои запекшиеся губы, – грибоедовский вальс, пожалуйста… Вот этот.

И она напела, все так же неотрывно глядя на него и как бы упиваясь воздухом, окружавшим его. Никогда ей еще не было так хорошо.

Вальс она слушала, смиренно сидя за столом под присмотром озверевшего Крымова.

– В следующий раз посади меня на цепь… – сказала она, возвращаясь на место и не обращая внимания на злые глаза Крымова. – А теперь сиди и слушай, как он играет для меня… И не забудь ему потом заплатить хотя бы пятьдесят долларов…

…А потом она позволила себе странную игру. За окном шел дождь, в каморке, куда они забрались, было душно, повсюду громоздились какие-то ящики, от которых пахло табаком и пивом… Было темно, и пианист, приподняв ее сильными руками, вошел в нее, как хозяин входит в свой давно не посещаемый дом.

И с каждым движением счастье, маленькими ручейками просачивающееся ей в сердце, приближало ее к какому-то непонятному и пряному исходу, названия которого она не знала. Пресыщение, граничащее с грустью и тоской, льдом и жаром…

Она тяжело задышала и почувствовала, как руки, сжимавшие ее бедра, ослабли, а дыхание влюбленного в нее мальчика-музыканта стало тише и спокойнее.

Он успокоился, наполнив ее, помимо отголосков грибоедовского вальса, еще и чем-то пьянящим и веселым.

– Крымов, негодяй, а ведь я представляла сейчас на твоем месте Германа… – усмехнулась она и сомкнула колени. – И кто бы мог подумать, что я отдамся тебе в подсобке ресторана, какой стыд! Поехали скорее домой, мне надо тебе многое рассказать… Я же сегодня виделась с Львом Борисовичем… Подай-ка мне руку…

22 июля – Лукашина Татьяна Петровна, девятнадцати лет от роду, не окончив школы, чтобы прокормить свою алкоголичку-мать, пошла работать в вокзальный ресторан посудомойкой, – рапортовала бодрая и как никогда серьезная Щукина, держа перед собой блокнот, но почти не глядя в него, – откуда была уволена за постоянные прогулы. В этом же ресторане у нее была связь с шеф-поваром, неким Синельниковым Владимиром Александровичем, от которого она забеременела и сделала аборт, после чего стала работать уборщицей в расположенной неподалеку от вокзала стоматологической клинике, но и оттуда была тоже вскоре уволена по той же причине… прогулы. После смерти матери Лукашина продала однокомнатную квартиру, которая досталась ей по наследству, и на полученные деньги поехала отдыхать в Крым, откуда вернулась без денег и сняла комнату в коммунальной квартире у пенсионерки Грушко. Лукашина приводила к себе мужчин, в основном так называемых «лиц кавказской национальности», словом, занималась проституцией и этим жила… Здоровье подорвала за один год, внешне сильно изменилась, да так, что ее не узнавали ее же приятельницы из вокзального ресторана, где она прежде работала… Клиентура тоже изменилась – теперь она принимала у себя таких же пьяниц, как и сама, участвовала в оргиях, заканчивавшихся драками… Стояла на учете в милиции, неоднократно ее забирали в медвытрезвитель, откуда всегда отпускали из-за слабого здоровья, опасаясь за ее жизнь, поскольку в последнее время у нее развился цирроз печени, не говоря уже о серьезных гинекологических заболеваниях… В принципе, она вперед тем, как ее убили, была уже одной ногой в могиле…

Щукина замолчала, чтобы перевести дух. В приемной по стенам прыгали солнечные зайцы, в открытое окно врывался веселый утренний городской шум, откуда-то доносилась музыка Штрауса, пахло свежесваренным кофе и почему-то огурцами…

В то утро все были в сборе и первым слушали доклад Нади. Крымов по ходу делал из бумаги галок и бросал их, вернее, отправлял в стоящую в противоположном конце приемной корзину, Юля Земцова пила маленькими глотками приторный персиковый сок и, полуприкрыв глаза, представляла себе Лукашину, лежащую на столе в морге, а Шубин, подперев щеку, выглядел и вовсе спящим.

– Блеск! – вдруг воскликнул он и поднялся со стула, подошел к Щукиной и приобнял ее в каком-то невыразимо дружеском или даже братском жесте. – Слушай, и когда ты все это успела узнать?

– Крымов мне позволил взять такси, – покраснела обрадованная произведенным ею впечатлением на всех присутствующих Надя и сделала несколько глотков уже остывшего кофе, – вот я и решила, что за целый день постараюсь отработать все три биографии…

– И что, неужели получилось? – спросил теперь уже Крымов. Он, все утро смотревший на притихшую Земцову взглядом сытого и довольного кота, был готов, казалось, сделать счастливым весь мир вокруг, настолько ему было хорошо и спокойно. Утром он сделал Юле предложение и теперь все, что происходило вокруг него, воспринимал сквозь призму своего нового качества и с прицелом на будущее – он пытался представить себя семейным человеком, а это заставляло его быть другим, более основательным, терпимым и добрым.

– Не мне судить… – тихо произнесла Надя и судорожно вздохнула. – Но у меня еще информация о Петровой и Зеленцовой…

– Блеск… – повторил Шубин, – а мы заставляли тебя делать нам бутерброды…

– Рассказывай, Надя, – сказала молчавшая до этого Юля и закашлялась.

Мысли ее путались, и вместо того, чтобы теперь сосредоточиться, она вспоминала утро, переполненное утомительными любовными действиями Крымова, который просто замучил ее своими фантазиями и необузданностью, да еще это нелепое предложение жить вместе и даже устроить свадьбу! Выйти за него замуж означает отдать ему на растерзание свое тело и на попрание душу, ведь Крымов – жуткий собственник, который – и она прекрасно сознавала это, – удовлетворив свое любопытство и насытившись Юлей, очень скоро вновь вернется к своим любовным похождениям и променяет свою молодую жену на многочисленных любовниц. Он не подлежит исправлению, – Думала она, глядя на Щукину, с жаром рассказывающую о найденной мертвой в реке Гуселка Ольге Петровой…

– История, похожая на лукашинскую… Родители – алкоголики, Ольга – уборщица в магазине, общение в подсобке с пьяными грузчиками…

Юля почувствовала, как лицо ее запылало: общение в подсобке с подвыпившим Крымовым,.. Вот бы узнала об этом Щукина, наверное, перестала бы здороваться