/ / Language: Русский / Genre:det_action, / Series: Бандитский Петербург

Выдумщик Сочинитель2

Андрей Константинов

Петля затягивается вокруг империи криминального авторитета Антибиотика. Журналист Андрей Обнорский-Серегин, стремящийся отомстить вору, и начальник отдела РУОПа Никита Кудасов, руководствующийся принципом «преступник должен сидеть в тюрьме», разрабатывают хитроумную операцию, в результате которой авторитет неминуемо окажется на скамье подсудимых… Но надолго ли? Книга входит в цикл произведений об Андрее Обнорском-Серегине («Адвокат», «Судья», «Журналист», «Вор», «Сочинитель», «Арестант», «Специалист», «Ультиматум губернатору Петербурга») по мотивам которого снят знаменитый телесериал «Бандитский Петербург».

Андрей Константинов

Выдумщик

Автор выражает огромную благодарность Петру Ашотовичу Пирумову, замечательному врачу и Человеку.

Пролог

Июнь 1994 года

Подполковник медицинской службы Александр Евгеньевич Лукашов давно уже научился по какому-то внутреннему наитию безошибочно угадывать: будут во время его дежурства «внеплановые поступления» или нет — и чутье практически никогда не подводило хирурга, прошедшего Афган и парочку не менее веселых «точек» бывшего Советского Союза… Перед большой и нервной работой у Лукашова почему-то всегда слегка зудело левое запястье — словно на перемену погоды…

При заступлении на дежурство по клинике ВПХ[1] Александр Евгеньевич поинтересовался у ответственного дежурного полковника Вараксина — сколько поступлений дали в Центральную[2]? Вараксин благодушно улыбнулся:

— У нас и так все под завязку, так что от Центральной подарков быть не должно… Может, и проскочим по-тихому, а, Александр Евгеньевич?

Лукашов помассировал левую кисть и с сомнением покачал головой. Разнарядка разнарядкой, а если «тяжелого» доставят прямо к подъезду, минуя Центральную — его все равно придется брать, это любой врач знает…

И тем не менее, день прошел спокойно — относительно, конечно… Работы в клинике, специализирующейся на боевой травме или на том, что может ее имитировать — хватает всегда. Подполковнику порой казалось, что Питер окончательно превратился в воюющий город — клиенты с «огнестрелами»[3] поступали в клинику с удручающей регулярностью и оптом, и в розницу… И это помимо жертв автокатастроф и несчастных случаев — пожаров, падений с большой высоты… Да еще «суицидники-неудачники»[4]… А такие клиенты ведь задерживались в клинике ВПХ не на день-два.

Как бы много работы не было — Лукашов всегда старался раскидать ее так, чтобы успеть вечером посмотреть в ординаторской по телевизору новости. Просмотр новостей под чаек с бутербродами был для Александра Евгеньевича своеобразным ритуалом — подполковник любил, расслабленно развалившись в кресле, послушать, что расскажет по НТВ Танечка Миткова, потом переключал телевизор на «пятый» канал и внимал городским новостям от программы «Информ-TV». Самое любопытное заключалось в том, что в обычные дни, дома, Лукашов вообще не смотрел новости, а на дежурстве торопился к «ящику» точно так же, как домохозяйки, страшащиеся пропустить начало очередной серии очередной мыльной оперы…

Выпуск «Информ-TV» подходил к концу. Ведущая доверительно округлила глаза и сказала проникновенно:

— С каждым днем близится торжественное открытие Игр Доброй Воли, которые, несомненно, станут настоящим праздником для всех любителей спорта и в Петербурге, и далеко за его пределами. Однако, видимо, не всех устраивает то, что Игры пройдут именно в нашем городе. Некоторые круги нагнетают обстановку и распространяют слухи о том, что ситуация с преступностью в Петербурге может помешать достойному проведению спортивного форума. Мы попросили прокомментировать эти слухи начальника ГУВД генерала Локтионова…

В кадре появился насупленный милицейский генерал, который, глядя перед собой в одну точку, начал выталкивать из себя казенные фразы, делая между предложениями длинные паузы:

— Я бы не стал преувеличивать проблему с преступностью на сегодняшний день… Нами предприняты все меры, чтобы Игры Доброй Воли прошли без малейших инцидентов… Мы, так сказать, начали готовиться заранее и предприняли ряд усилий, направленных на выдавливание преступников из города… Это не могло не сказаться на оперативной обстановке — она существенно изменилась в лучшую сторону… В этой связи удивляет позиция американского консульства, которое распространило доклад, в котором, в частности, Петербург прямо называется опасным для иностранцев городом… Я с таким утверждением категорически не согласен… Наш город абсолютно не опасен для западных туристов — за исключением тех, которые сами ищут себе приключений… А панику вокруг преступности и организованной — в том числе, раздувают те, кто хотят любой факт сделать жареным — это касается и ряда журналистов, в том числе и наших, питерских… Я пока не хочу называть имена этих сочинителей, но подчеркиваю — журналисты должны чувствовать свою ответственность перед городом, страной, читателями — а не увлекаться «клубничкой»… Повторяю — организованная преступность в Петербурге, конечно, есть, но она на сегодняшний день просто не в состоянии помешать нормальному проведению Игр Доброй Воли… Правоохранительные органы полностью контролируют обстановку и добились существенного снижения количества тяжких преступлений в нашем городе…

Генерал говорил что-то еще — все так же насуплено и весомо, но Александр Евгеньевич уже его не слушал — противно стало. Кто-то, может быть, и поверит в «изменения к лучшему» оперативной обстановки, но Лукашов-то работал в клинике Военно-полевой хирургии, а не в богадельне. И по личным наблюдениям хирурга — криминальная обстановка была очень и очень далека от нормальной…

Александр Евгеньевич хмыкнул и повернулся к двум курсантам-третьекурсникам, которых курировал и которые специально пришли на его дежурство попрактиковаться:

— Ну, что пригорюнились, орлы? Мало ли, что генерал сказал — у нас работы меньше не будет, я вам это гарантирую…

Курсанты вежливо промолчали, а Лукашов продолжил:

— И вообще — если хотите стать толковыми врачами, то должны уметь сами себе работу находить, даже если свежих поступлений нет… Вот, помню, лет пять назад у нас один немец учился, еще из ГДР. Так тот пришел один раз, покрутился, покрутился — взял да и побрил одного реанимационного… Нашим такое даже в голову не приходило… Тогда, правда, все немного по-другому было, и клиенты не такие беспокойные поступали… Про ЧП на прошлой неделе слышали?

«Курсачи» дружно кивнули — вся Академия несколько дней обсуждала неслыханный дотоле случай — в ВПХ привезли раненного в какой-то разборке бандита, реанимационная бригада всю ночь его вытягивала с того света, вытянула еле-еле… А через несколько дней, утречком, часов в восемь, как раз когда пересменка шла, к центральному входу клиники подъехала «Волга», из которой вышел неприятный человек в белом халате… «Доктор» дошел, никем не остановленный, до палаты, осмотрел внимательно прооперированного, вынул из халата пистолет, два раза выстрелил бедолаге в голову и ушел…

— Так вот, — веско сказал Александр Евгеньевич. — Люди к нам попадают разные, поэтому без дела по отделениям не шарахаться, права не качать, излишнее любопытство не проявлять…

Лукашов посмотрел на молодых медсестер у стола, о чем-то оживленно шептавшихся, и добавил:

— Генерал Ерюхин официально заявил: «Пусть от киллеров клиентов защищают те, кому это положено, а мы, персонал, важнее…» Понятно? Мы за жизнь больного только на операционном столе боремся, а грудь под пули подставлять — необязательно. И в разговоры доверительные с раненными не лезьте — только по специальности… А кто и почему их на тот свет отправить хотел — пусть милиция выясняет… Мне тут Пинкертоны не нужны, мне больше Пироговы требуются. Ясно?

— Ясно, — закивали курсанты.

— Ну, а раз ясно — по коням и в бой. Слушайте задачу…

Через несколько минут Лукашов с курсантами вместе ушел на обход, а вернулись они в ординаторскую лишь около двух часов ночи.

— Ну что, орлы… — хотел было начать предварительный «разбор полетов» подполковник, но закончить фразу ему помешал вбежавший в ординаторскую санитар:

— Александр Евгеньевич, там милиция какого-то «черного» привезла, плохой совсем, вроде, доходит уже…

— Ну вот, — вздохнул Лукашов, быстро вставая. — А вы боялись…

Человек, доставленный в приемный покой, и впрямь, был очень плох — волосы и лицо в запекающейся крови, открытый рот щерился обломками зубов, обрывки футболки почти не скрывали множественных кровоподтеков на теле… Александр Евгеньевич сразу отметил входное пулевое отверстие на левой стороне груди и стал очень серьезным.

— Вы его привезли? — обратился Лукашов к двум мрачным мужикам в штатском. Тот, который был постарше, кивнул, ссутулив широченные плечи, и провел пятерней по жесткому ежику седеющих волос:

— Да… Мы из РУОПа… Вам должны были звонить…

— Раз должны — значит позвонят, — пожал плечами Лукашов. — Давайте пока карту на него заполним.

Раненный, и впрямь, был похож на южанина, поэтому, когда старший «руоповец» сказал, что его фамилия Иванов, Лукашов удивился — впрочем, виду не показал и начал отдавать деловитые распоряжения курсантам и санитару:

— Так, давайте его быстро на каталку и срезайте одежду осторожно… Ух, ты… Неплохо парня обработали…

— Он будет жить, доктор? — подвинулся к подполковнику «руоповец» помладше — худощавый, с копной черных кучерявых волос на голове.

Лукашов, занятый предварительным осмотром, вопрос проигнорировал. Александр Евгеньевич пальцами открыл веки «Иванову» и, убедившись в том, что зрачки разные, пробормотал себе под нос:

— Внутричерепная гематома…

Лукашов выпрямился и сказал курсантам:

— Так, ребятки, давайте-ка его быстренько в рентгенкабинет… Значит, делаем рентген грудной клетки — посмотрим, спаялись у него легкие или нет, потом рентген черепа, рентген левой голени и потом лапороцентез… Все ясно?

Курсанты толкнули каталку с неподвижным телом «Иванова» к выходу из приемного покоя, а Лукашов, не обращая внимания на «руоповцев», порывавшихся у него что-то спросить, подошел к аппарату внутренней телефонной связи и набрал номер ответственного дежурного:

— Алло, Василий Викторович, Лукашов докладывает… У нас клиент поступил, тяжелый, РУОП привез… Ах, звонили уже? Интересно… Предварительный диагноз; проникающее сквозное пулевое ранение левой половины грудной клетки в третьем-четвертом межреберье, ушиб головного мозга, закрытый перелом левой голени, ожоги второй-третъей степени — два-три процента, травматический шок, множественные ушибы. Это на первый взгляд… Состояние крайне тяжелое, вы подойдете?… Не знаю, какой-то Иванов… А кто звонил, если не секрет?… Ах, даже так!… Понятно…

Услышав от полковника Вараксина, что раненным, которого еще только втаскивали в приемный покой, уже интересовался начальник Академии генерал Шевченко, Лукашов несколько помрачнел… Стало быть, «Иванов» этот — из «блатных». Генерал-то ведь, скорее всего, тоже не по своей инициативе интересовался — видимо, и ему позвонили… А значит — будут дергать, и если этот парень помрет, то вони будет много…

Александр Евгеньевич положил трубку и повернулся к «руоповцам». Кучерявый шагнул к хирургу и спросил снова:

— Он выживет, доктор?

Лукашов неопределенно пожал плечами:

— Вы все сами слышали — состояние крайне тяжелое, какой-либо прогноз сейчас сделать сложно… Я не Господь Бог и даже не Ванга-прорицательница…

У старшего «руоповца» дернулась левая щека, он сглотнул с усилием и спросил тихо:

— Но хоть какая-то надежда есть?

Александр Евгеньевич вздохнул:

— Надежда всегда есть… Он что, из ваших?

Широкоплечий быстро взглянул на кучерявого и кивнул:

— Да, из наших… Он должен выжить, доктор, понимаете — должен…

Лукашов махнул рукой:

— Я все понимаю… Мы сделаем, что сможем… Мужики, вы бы шли домой… Водки выпейте… Помолитесь, если верите…

Кучерявый качнул головой:

— Мы тут подождем… Скажите, мы помочь чем-то можем?

— Можете, — кивнул хирург. — Если дергать нас не будете… Ну, и, хотелось бы, чтобы этого хлопца добивать в операционную не пришли… А то у нас тут, знаете ли, прецедент уже был…

— Не придут, — угрюмо сказал широкоплечий. — Работайте спокойно… Только, доктор, я очень вас прошу — когда что-то прояснится, вы пошлите кого-нибудь к нам… А мы тут посидим, подождем… Ладно?

— Договорились… Только это еще не скоро будет.

— Ничего, мы подождем, сколько нужно…

— Как знаете… — Лукашов кивнул руоповцам, ободряюще улыбнулся, а потом повернулся и быстрыми шагами вышел из приемного покоя.

Часть 1. Комитетчик

«И если ты смотришь в бездну, знай, что и бездна пристально смотрит в глубину твоей души…»

Фридрих Ницше

Практически каждый рабочий день начинался для Аркадия Сергеевича Назарова одинаково — если его не дергали с утра в Управление на Литейный, то он добирался на своем, уже порядком одряхлевшем «Жигуленке» четвертой модели до Морского порта. Дело в том, что старший оперуполномоченный майор Назаров был сотрудником так называемого Водного отдела УФСК по Петербургу и области, а Морской порт, соответственно, являлся объектом оперативного обслуживания Аркадия Сергеевича[5]. А раз так, то само собой разумелось, что основное свое рабочее время майор Назаров и должен был проводить на «объекте».

Кабинет Аркадия Сергеевича находился в хорошо известном каждому работнику порта доме номер пять по Межевому каналу — там же, где располагалась Служба безопасности порта. Собственно говоря, у Назарова было несколько кабинетов в порту — для разных встреч и разговоров, однако «базовый офис», как он сам полушутя его называл, числился именно по Межевому, 5.

Приезжая с утра в порт, Аркадий Сергеевич, как правило, никогда не шел сразу к себе в кабинет, а с полчасика прогуливался по территории, покуривая и настраиваясь на предстоящий рабочий день.

К своему объекту оперативного обслуживания Назаров относился двойственно — он и любил, и ненавидел порт одновременно.

Если бы Аркадия Сергеевича попросили охарактеризовать порт как человека, он бы сказал, что этот человек бесконечно интересен и бесконечно порочен, а еще — к нему лучше никогда не поворачиваться спиной… А вообще-то, сам Назаров не стал бы ассоциировать порт с человеком — масштаб не тот. Аркадию Сергеевичу объект обслуживания представлялся скорее этаким государством в государстве — государством, отгороженным от рядового питерского обывателя плотной, хотя и невидимой подчас стеной… И было в этом «государстве» все, что положено — своя власть, свои законы и понятия, своя мораль, своя знать и свои смерды, своя экономика («черная» и «белая»), своя внутренняя и внешняя политика, а также силы для претворения обеих в жизнь… Даже воздух в порту был особенным, совсем не таким, как, скажем, в центре Петербурга или где-нибудь на Охте. Букет портовых запахов менялся каждый день, но две составляющие постоянно оставались неизменными — на Гутуевском острове всегда пахло морем и деньгами. Большими деньгами… Так было всегда. Человек, попавший в это «государство» со стороны, либо переделывался портом «под себя» и становился его частичкой, либо безжалостно пережевывался и выплевывался — и хорошо, если живым, потому что случались и другие исходы, которые констатировались замотанными дежурными следователями и сонными медиками как «несчастные случаи»…

Интересная закономерность: в годы великих потрясений и невзгод — и при царях-батюшках, и при генсеках, и при президентах — запах больших денег в порту резко усиливался… Не стали исключением и лихие девяностые годы…

Как-то раз, во время одной из своих утренних меланхолических прогулок, представился Аркадию Сергеевичу порт не «окном в Европу», а страшной «черной дырой», через которую высасывались на Запад, в чистую и сытую Европу, богатства России-Матушки, верившей с одинаковым сонным энтузиазмом и царям, и вождям всех времен и народов, и инженерам перестройки, а также добрым заокеанским друзьям. А самого себя Назаров увидел в роли некоего смотрителя при этой дыре — кем-то вроде «ооновского наблюдателя» в зоне межнационального конфликта — вроде, и полномочия какие-то есть, и уважение аборигенов, и даже их страх, а реально вмешиваться в процесс все равно нельзя и заткнуть «дыру» невозможно…

Невозможно не из-за того, что сам Аркадий Сергеевич был плохим оперативником и не владел в достаточной мере обстановкой в порту — нет, совсем не из-за этого… Просто в последние годы Назаров все хуже понимал глобальную стратегическую задачу «конторы»… Его ведь как учили в свое время — каждый офицер всего лишь винтик или небольшой блок огромной машины, и задача этого блока-винтика заключается в том, чтобы выполнять необходимый и достаточный объем работ, способствующий в конечном итоге нормальному функционированию всей машины в целом… А что сейчас? Машина постоянно разбирается и переделывается теми, кто в ней ничего не понимает, вместо бензина в бак льют солярку или вообще ничего не льют, водители постоянно меняются, и никто толком не может сказать, куда, собственно говоря, надо ехать… При этом еще прохожие-пешеходы выскакивают на проезжую часть дружными толпами исключительно с целью поплевать на тарантас, который когда-то был мощной машиной, а то и пнуть ногой его под шумок…

Веселые настали времена, а потому Назаров все ассоциации, наводящие на мысли о «черной дыре» в порту, старался держать при себе — в Управлении его могли просто «не понять». Вернее, понять-то, может быть, и поняли, но сразу бы поинтересовались: «Черная дыра — это понятно, а где конкретика, мил человек?» А вот с конкретикой у Аркадия Сергеевича дела обстояли, мягко говоря, не очень… Да и могло ли быть по-другому, если как-то так интересно получалось в последние годы, что крупные партии стратегического сырья, например, уходили из России хоть и за бесценок, но легально — со всеми положенными крутыми печатями и подписями больших государственных людей… И что толку в том, что какой-то майор Назаров полагает: мол, некоторые разрешения на ввоз и вывоз идут вразрез с государственными интересами России? Кто такой Назаров и кто те, у кого есть право подписи таких бумаг? Как говорится — почувствуйте разницу… А почувствовав, сядьте на задницу ровно и не гундите про коррупцию, не мешайте людям работать…

Какая еще коррупция? И вообще, что это такое? Коррупция в нынешней России — миф, обсасываемый журналюгами, потому что юридического понятия такого не существует… Нет закона, а значит и коррупции нет… Есть, правда, какой-то невнятный Указ аж самого Президента, декларирующий борьбу с этой самой коррупцией, но при этом само понятие-то, сам предмет борьбы — никак не определен… Так что — призрак это, миф, фантом, мираж. По-простому, по неофициальному — блевотина неконкретная… И как, скажите на милость, бороться с коррупцией в порту, который из госучреждения уже превратился в коммерческую организацию? Не знаете? Вот и майор Назаров не знал, хотя дураком отродясь не был… Да и — в конце-то концов — что, ему, Назарову, больше всех надо? Когда-то, может, оно так и было, а сейчас, когда до двадцатилетней выслуги, дающей право на пенсию, осталось уже меньше года — надо точно не больше всех.

Все чаще и чаще майор задумывался о том, что будет делать после увольнения… Служить дальше у Аркадия Сергеевича никакого желания не осталось (и не только из-за того, что положительных перемен в карьере не намечалось), — а поэтому нужно было начинать потихоньку подыскивать себе место, куда можно прийти после увольнения… Ведь только на пенсию-то, хоть и «комитетовскую» — нынче и одному не прожить, а за Назаровым еще были жена и дочь-школьница. Оно конечно, «комитетовские» семьи, в основном, неприхотливые, но опять же — смотря какие… Да и любил Аркадий Сергеевич жену и дочку… Дочь он воспитал правильно, она никогда ничего не просила, не жаловалась — но проскальзывали иногда в ее рассказах о школе грустные нотки, когда речь заходила о том, в чем некоторые одноклассники и одноклассницы «за знаниями» приходят, какие они плееры слушают и в какие игры играют на домашних компьютерах…

От этих рассказов у Назарова ныло сердце — и не от зависти к папашкам дочкиных одноклассников, а от обиды, от явной несправедливости, торжествовавшей в последнее время в его стране. Почему все вдруг перевернулось, как в дурном сне? Отпрыски бывших фарцовщиков и вороватых чиновников чувствуют себя наследными принцами и принцессами, а дети служивых (вроде Аркадия Сергеевича), честно отдавших лучшие годы жизни государству, довольствуются положением Золушек — с той существенной поправкой, что им и доброй феи не дождаться… Оно понятно, такие, как он, Назаров, служили прогнившему и несправедливому коммунистическому строю, так что можно, вроде бы, посчитать все происходящее сейчас справедливым воздаянием… «Грехи отцов да падут на детей их…»

Но — один существенный нюанс не давал Аркадию Сергеевичу покоя. Воздаяние — оно, ведь, должно быть справедливым и пропорциональным, если оно, конечно, Божье… Но тогда почему же процветают и отлично себя чувствуют все бывшие крупные партийные функционеры — у них-то явно грехов побольше, чем у него, Назарова? А бизнесмены эти, фарцовщики бывшие, которые теперь заявляют, что, дескать, занимаясь до девяносто первого года спекуляциями и воровством, они на самом деле «работали предтечами здорового рынка»?

«Буревестники капитализма», «благородные рыцари свободной торговли»… Кому-кому, а уж Назарову-то отлично было известно их благородство — чуть прихватишь раньше «мажора», и он охотно «барабанит» на своих же коллег-«буревестников», лишь бы его, шкурное, не затронули, лишь бы в камеру не слили… Интересно, как люди, которые всю жизнь были нечестными, могут вдруг заняться «честным бизнесом»? Конечно, сейчас они орут — мол, раньше мы нарушали законы, потому что они были плохими… Дайте нам хорошие законы, и мы их, дескать, нарушать не будем… Чушь все это… Люди, сформировавшиеся на постоянных нарушениях Закона, будут нарушать его и дальше, для них не важно — плох Закон или хорош, для них важно то, что они получат в результате нарушения… И если ставка достаточно высока, переступят через самый-самый супер-капиталистическо-демократический Закон… Не верил Назаров в «честный российский бизнес», потому что считал, что на плохом фундаменте хороший дом построить нельзя…

Но и в государство майор тоже больше не верил… Да, допустим, прошлый строй был гадким, аморальным, диктаторским и тоталитарным, преступным и вообще антинародным. Замечательно! Хорошо, что вовремя разобрались и повернули наконец-то к Добру, Справедливости и Демократии. Ура! Но почему же тогда новые лидеры ведут себя как-то странно — и это мягко говоря? Почему они стремительно богатеют — получают дачи, квартиры, машины, надевают умопомрачительной цены костюмы — и все это на фоне какого-то дикого, обвального обнищания народа, того самого, ради которого они работают?

Временные трудности? Но почему бы их не разделить вместе с народом? Нет, в самом деле — почему? Хороший командир поест только после того, как будут накормлены его солдаты — потому что он за них отвечает… А нынешние «отцы народа» торопились нажраться раньше «детей»… Ничего себе «папашки»… И еще удивляются — чего это, мол, нас не все любят?… А за что, собственно, любить, отцы? Таким командирам, которые больше и раньше солдат жрут, в атаке первая пуля и достается — от своих же…

Майор Назаров никогда не делился этими своими невеселыми мыслями ни с кем из коллег — он хотел спокойно дослужить до пенсии, а потом уйти в коммерческую структуру. Да и самому себе Аркадий Сергеевич позволяя размышлять на эти крамольные темы только во время утренних прогулок по порту, ставшими для него обязательным ритуалом.

Заканчивался апрель 1994 года. Старший оперуполномоченный Назаров прогуливался по подведомственной территории, щурился на набиравшем силу весеннем солнышке и вежливо кивал в ответ почтительно здоровавшимся с ним людям. Аркадий Сергеевич знал цену этой почтительности и не строил насчет нее необоснованных иллюзий. Да, его все знали в порту — все, без преувеличения. Знали и боялись, а потому — уважали… Конечно, сейчас не тридцать седьмой год, и малость чудаковатый чекист, любящий утренние прогулки, не законопатит в лагерь одним росчерком пера — но жизнь испортить может запросто. Шепнет кому-нибудь в Службе безопасности порта: я, дескать, видел, что во-от этот пидорок себе в машинку что-то из контейнера перегружал — и начнется веселая жизнь… Хищения в порту — настоящий бич, не только большие, но и малые… А этому комитетчику поверят, он же чокнутый, он не «берет» — и это все знают…

Аркадий Сергеевич скрипнул зубами. Не берет… Он действительно ничего никогда не «брал» и служил честно — не за страх, а за совесть… Так было до марта 1994 года. А в марте… В марте майор Назаров через свою комитетовскую совесть перешагнул… Оно, конечно, — жизнь довела и заставила, но… Плохо было на сердце у старшего оперуполномоченного. Плохо и муторно…

Аркадий Сергеевич родился в учительской семье — его отец, Сергей Васильевич, работал после окончания Университета учителем математики в средней школе на Выборгской стороне. Там же, в школе, работала и мать — Татьяна Александровна, она преподавала ботанику и зоологию. Собственно говоря, родители и познакомились в школе, и роман у них завязался именно на рабочем, так сказать, месте. Сергей Васильевич и Татьяна Александровна свою работу любили, любили детей, и ученики платили им взаимностью — маленький Аркаша даже ревновал…

Сергей Васильевич мечтал, что его сын тоже станет математиком — но пойдет дальше отца, будет не обычным учителем, а научным сотрудником какого-нибудь крупного института… И, надо сказать, Аркадий оправдывал ожидания своего отца, который сумел привить сыну любовь к формулам, уравнениям и теоремам. Аркадий легко стал «математическим вундеркиндом» в школе — получал грамоты на районных и городских олимпиадах. Ходил в Университет заниматься на Малый матмех, а потому уже в девятом классе решал задачки не из школьной программы, а из программы высшей школы. В Университет Аркадий, естественно, поступил легко…

В студенческое «братство» он вписался сразу — Аркадию нравилось учиться, нравился новый коллектив. Он умудрялся находить время на все — на занятия в СНО[6], на спорт, на музеи, театры и кино, куда ребята иногда ходили чуть ли не всей группой. Все было как-то радостно и светло — и первый стройотряд в Коми АССР, и первые «романы» с надеждами и разочарованиями.

По своей натуре Аркадий был заводилой, поэтому уже на втором курсе ребята избрали его комсоргом, хотя — редкий случай — комитет комсомола факультета ведь выдвигал другую кандидатуру. Но против Аркадия тоже возражать не стали… На третьем курсе Назаров как-то неожиданно для самого себя вдруг увлекся историей Древней Руси — с трудом доставал книги Соловьева и Ключевского, бегал на открытые лекции на истфак… Так и летело время. Наверное, тот период был самым счастливым в жизни Аркадия…

Беда пришла в семью, когда Назаров-младший заканчивал четвертый курс… Это случилось в середине мая. Сергей Васильевич вел внеклассные занятия с десятиклассниками, изъявившими желание поступать в технические ВУЗы. Надо сказать, что за свое репетиторство Назаров-старший не брал ни копейки — да он бы даже оскорбился, если кто-нибудь предложил оплатить ему сверхурочную работу. Сергей Васильевич просто очень любил своих учеников и хотел, чтобы все они поступили в те институты, которые выбрали…

В тот вечер пожилой учитель возвращался домой довольно поздно. Погода была хорошая, и Сергей Васильевич, видимо, решил пройтись до дома пешком по проспекту Карла Маркса… Что произошло у подворотни дома номер 43 — впоследствии точно установить так и не удалось. Уже после полуночи тело Назарова-старшего с двумя ножевыми ранениями обнаружил наряд ППС[7]. В мертвых руках Сергей Васильевич крепко сжимал чей-то модный черный ботинок…

Когда милиционеры начали опрашивать жильцов дома — кто-то неохотно вспомнил, что слышал вроде бы какие-то женские крики о помощи примерно в то самое время, когда учитель математики шел из школы домой… Аркадий хорошо знал своего отца. Сергей Васильевич совсем не умел драться, но он никогда бы не смог пройти мимо, если женщина умоляла о помощи. Видимо, он вмешался, за это его и убили в драке… Кроме ножевых ранений, на теле Сергея Васильевича судебно-медицинская экспертиза зафиксировала множественные ушибы — похоже, его били ногами, уже смертельно раненного, а он, умирая, успел схватить одного из негодяев за ногу и сорвать с него ботинок… Наверное, все было так — точно сказать не мог никто, потому что ни звавшую на помощь женщину, ни убийц Сергея Васильевича милиция найти так и не смогла. И не потому, что искала плохо. Искали-то как раз хорошо, но любой опер-«убойщик» знает: случайные, спонтанные убийства — они или раскрываются сразу, или зависают унылыми безнадежными «глухарями»…

Аркадий и сам долго ходил вечерами вокруг дома номер 43 по проспекту Карла Маркса, надеясь непонятно как найти и узнать тех подонков, которые убили отца — но, как известно, чудеса случаются только в кино.

После похорон Сергея Васильевича, мать Аркадия как-то резко постарела, совсем разболелась и даже немножко «тронулась» — она то проявляла кипучую энергию и строчила жалобы на милицию и прокуратуру во все мыслимые и немыслимые партийные инстанции, то, наоборот, впадала в полную депрессию, разговаривая с кем-то шепотом с закрытыми глазами. Аркадий однажды прислушался и понял, что Татьяна Александровна разговаривала с покойным отцом… Умерла мать тихо и легко — во сне. Назаров как раз заканчивал тогда дипломную работу…

Аркадий, надо сказать, перенес все свалившиеся на него несчастья стойко, но не изменить его они не могли. Он как-то разом повзрослел, поугрюмел и уже не считал, что мир вокруг раскрашен только в яркие праздничные цвета… Неожиданно для многих, после окончания Университета Аркадий пошел работать учителем в ту же самую школу, в которой всю жизнь проработали Сергей Васильевич и Татьяна Александровна.

Аркадий Сергеевич жил один в оставшейся после смерти родителей квартире: видимо, слишком силен был горестный шок, не позволял он наладить какие-то более-менее серьезные отношения с девушками — все ограничивалось лишь редкими и непродолжительными связями. Аркадий Сергеевич, вообще, начал немного сторониться людей — взрослых людей, а с детьми-то он как раз общался охотно и на занятиях, и после уроков… А дома Назаров окунался в доставаемые им всеми правдами и неправдами книги по русской истории. Уходя в прошлое, Аркадий как-то расслаблялся, мягчал душой. Люди из былинных времен казались Назарову очень красивыми, мужественными и благородными — в общем, полной противоположностью тем его согражданам, которые даже не дернулись помочь Сергею Васильевичу, когда пожилого учителя убивали посреди Ленинграда какие-то хулиганы… Конечно, Аркадий Сергеевич идеализировал русскую историю, но это идеализирование помогало ему жить…

Впрочем, любая рана, кроме смертельной, когда-нибудь, да рубцуется, и любое горе — затихает. «Все проходит», — подметил давным-давно царь Соломон, и в этом с ним трудно не согласиться.

Вот и Аркадий Сергеевич мало-помалу начал потихоньку «отходить». Да тут еще и в жизни его серьезные перемены наметились. Назаров в школе еще и года не проработал — а ему предложили немного «сменить профиль». Во время районной комсомольской отчетно-выборной конференции Аркадию Сергеевичу намекнули, что его кандидатура рассматривается как одна из наиболее достойных для замещения вакантной должности инструктора в Выборгском райкоме комсомола… На это предложение Аркадий согласился сразу — и не потому, что жаждал номенклатурных благ, а потому, что ему было просто интересно. А еще Назаров тогда искренне верил во многие идеалы, верил в грядущий коммунизм и хотел воспитывать людей, молодежь — помогать ей увидеть путь в прекрасное будущее, где не будет горя и несправедливости…

Работа в райкоме комсомола по-настоящему увлекла Аркадия. Надо сказать, что он как-то не особенно сталкивался с тем безудержным комсомольским «разгуляевом», которое позднее было блестяще описано Юрием Поляковым в его «Апофигее». Назаров работал не за карьеру, а за идею — работал так, что времени на личную жизнь практически не оставалось… Хотя, конечно, некоторые вопросы от комсомольской «практики» начали зарождаться в его душе — но оформиться окончательно они не успели… Через год его неожиданно вызвали в райком партии, и второй секретарь райкома товарищ Нефедов после набора дежурных фраз вдруг сообщил Аркадию, что его рекомендуют на работу в органы государственной безопасности — на «трудный, ответственный, но почетный участок работы, необходимый для дальнейшего процветания и укрепления могущества нашей великой Родины».

Не представившийся Назарову неулыбчивый мужчина средних лет, находившийся в том же кабинете, кашлянул и негромко добавил, глядя опешившему Аркадию прямо в глаза:

— Мы о вас все знаем, вы нам подходите. Уверен, что вы сможете оправдать надежды, которые возлагает на вас партия…

Назаров в ответ только и смог вымолвить:

— Высокое доверие партии оправдаю ударным трудом…

Шел 1975 год. В те времена образ сотрудника органов государственной безопасности был для непосвященных окутан романтическим ореолом таинственности… На самом-то деле, в жизни все было далеко не так романтично, да и не так таинственно… Еще в Москве, куда Аркадия отправили на учебу, преподаватели честно предупреждали:

— Ребята, выкиньте романтические бредни из головы и настраивайтесь на монотонную будничную работу. При этом знайте заранее — максимум, до чего большинство из вас сумеют дослужиться, это старший опер…

Преподаватели не врали — в те времена выше старшего оперуполномоченного уже начинались номенклатурные должности, занять одну из которых считалось просто счастьем.

Вернувшегося после учебы в Ленинград лейтенанта Назарова направили в райотдел КГБ, где он и «приступил к изучению складывающейся в районе оперативной обстановки». А она была не такой уж простой. Живых шпионов вроде бы не водилось, но «агонизирующий капитализм» старался воздействовать всеми имеющимися средствами на советскую молодежь — с целью морального разложения последней, естественно. Органы госбезопасности были призваны «решительнейшим образом дать отпор этим поползновениям».

Под оперативное обслуживание лейтенанта Назарова попали несколько институтов, в том числе и ЛЭТИ[8] — вот как раз оттуда и пришла в самом начале карьеры Аркадия Сергеевича интересная анонимка. Бумажка эта информировала органы госбезопасности, что шесть студентов ЛЭТИ создали «антисоветскую группу, увлекающуюся западной музыкой». Да и ладно бы они просто музыку слушали — так нет, эти деятели еще и некий Устав в своем рок-кружке приняли… А еще они периодически глумились над святыми для всех настоящих советских людей именами — в подтверждение автор анонимки приводил услышанный от одного из «рокеров» анекдот.

Петька Василия Ивановича спрашивает: «Василь Иваныч, ты за какую группу — за „Битлз“ или за „Роллинг Стоунз“?». А Василий Иванович ему и отвечает: «Я, Петька, за ту, в которой Джон Ленин играет…»

Кстати говоря, вся эта антисоветская рок-организация и носила имя Джона Леннона, известного на Западе наркомана и хиппаря — по крайней мере так утверждал пожелавший остаться неизвестным автор письма.

«Чушь собачья, — искренне подумал Назаров, прочитав анонимку. — При чем тут антисоветчина?»

Мнение свое Аркадий Сергеевич доложил непосредственному начальнику — майору Шаврику. Шаврик с лейтенантом категорически не согласился:

— Ошибаешься, дорогой товарищ, никакая это не чушь, тут все гораздо серьезнее, чем на первый взгляд кажется… Тут не просто рок-кружок… Ты еще молодой, неопытный, а я тебе так скажу — вот из таких маленьких ручейков нигилизма и выливается потом река неуважения к нашему обществу, к нашему строю, к нашим святыням и идеалам. Заметь — они ведь не просто музыку слушают, они еще и Устав создали… Ты понимаешь? Устав! Вопрос: для чего им нужен этот Устав, а? Что в этом Уставе написано? С устава любая организация тайная начинается, это азбука… И я так думаю, что для этих хиппарей идолопоклонничество перед Западом — лишь ширма, за которой они готовят совсем не безобидные акции, направленные на подрыв нашей Советской власти…

Шаврик так распалился, что Назаров даже и не думал ему возражать — майор аж побагровел и вспотел… Достав платок и аккуратно промокнув лысину, Шаврик сказал уже более спокойно:

— Ладно, молодой, слушай сюда… Это дело надо раскрутить на полную… Вот что — я тебе передам на связь парня толкового, из этого же ЛЭТИ, он на третьем курсе учится… Можно сказать, золотой фонд нашей агентуры — общителен, легко в доверие входит, имеет авторитет среди студентов. Член ДНД[9], кстати… Ты его к этой работе подключи, чтобы полная информация была… Ишь ты — «рокеры», Устав, понимаешь, приняли… Сопляки, а туда же: с малых лет крутыми стать хотят… Мы им станем! Такая интеллигенция нам не нужна…

«Толковый парень», которого Шаврик отдал на связь Назарову, не очень понравился лейтенанту — но ведь Аркадия Сергеевича учили, что выполнение поставленной задачи не должно зависеть от эмоций, так что пришлось ему работать с тем, с кем выпало… Агент и впрямь оказался шустрым — через месяц у Назарова на руках были уже и копия так называемого Устава группы «рокеров», и подробный список их связей.

Но самым удивительным было то, что лейтенанту удалось получить неожиданную даже для него самого оперативную информацию, согласно которой за рок-кружком студентов ЛЭТИ стоял очень интересный человек: некто Борис Норочинский, преподаватель из другого института — из «Политеха»… Этот Норочинский, как оказалось, был хорошо известен коллегам Аркадия из Управления — известен, как активист НТС[10], антисоветской организации, базировавшейся в ФРГ… Норочинского «пасли» уже давно, вот только прихватить на чем-то действительно серьезном пока не могли — хотя и имелась информация, согласно которой преподаватель «Политеха» достаточно регулярно получал из Германии деньги от руководства НТС — на «подпольную работу»… Советский строй гражданин Норочинский ненавидел, судя по всему, достаточно искренне, но вот начинать активную подпольную работу явно не торопился — боялся «комитета» и очень не хотел идти в лагерь за свои убеждения… Но отчитываться за получаемые деньги ему как-то надо было, вот он и подтолкнул одного своего знакомого студента из ЛЭТИ к написанию Устава рок-кружка, даже, точнее, не подтолкнул, а так — слегка намекнул… Но намек попал в цель — и это дало возможность Норочинскому (по сообщениям агентуры из центрального аппарата НТС) «отрапортовать» о создании в Ленинграде «конспиративного антитоталитарного сообщества»… При таких раскладах дело принимало совсем другой оборот, и вопрос о рок-кружке решался уже не на уровне райотдела КГБ.

— Толково работаешь, далеко пойдешь, — похвалил Аркадия Шаврик.

Назаров все-таки не удержался и спросил майора о дальнейшей судьбе группы.

— А это уже не нам решать, — ответил Шаврик, благодушно улыбаясь. — Мы с тобой не в частной лавочке работаем, а государственные интересы блюдем…

Заметив, что лицо лейтенанта выражало сложную борьбу чувств, майор искренне расхохотался:

— Ты что, Назаров, жалеешь их, что ли? Зря, пидорасы они редкостные… Еще увидишь, как они друг друга наперегонки закладывать начнут!

И Назаров действительно увидел… «Антисоветская группа» была полностью ликвидирована через два месяца. Двух студентов отправили на «химию» (они, помимо всего прочего, еще и радиоаппаратуру собирали в лабораториях ЛЭТИ), двоих отправили в психушку на лечение (эти, как оказалось, анашой баловались), одного просто отчислили за неуспеваемость… А шестой — шестой остался учиться, потому что быстрее других сообразил, что спастись можно только «полным раскаянием и абсолютной откровенностью». Этот шестой, кстати говоря, выразив готовность к негласному сотрудничеству с органами госбезопасности, тут же выдал информацию, представлявшую «оперативный интерес» — показал, что один из членов их студенческого оперотряда частенько во время дежурств в ДНД обирает пьяных… Любопытно, что этим членом оперотряда оказался как раз тот самый «толковый парень», которого Шаврик в свое время передал Назарову… Шаврик, узнав об этом, искренне развеселился:

— Хорошо-хорошо, «барабан» и должен «барабаном» перекрываться… Толково работаешь, лейтенант!

Разгром «антисоветской группы» в ЛЭТИ был по достоинству оценен и в Управлении по городу и области — лейтенанта Назарова отметили в приказе, а на День чекиста он получил наручные именные часы… Казалось — радоваться надо было Аркадию, гордиться, но мешало ему что-то… Не испытывал Назаров того восторга победителя, которым и ценна любая схватка, любое противостояние.

Дело в том, что с чисто человеческой точки зрения история с рок-кружком закончилась не очень справедливо: Борис Норочинский — настоящий, а не липовый антисоветчик — никаким репрессиям (по крайней мере в тот год) не подвергся… Его «подтянуть» к рок-кружку не удалось, потому что преподавателя из «Политеха» лично знал только один студент — тот, который ушел на химию. Остальные о Норочинском и понятия не имели… А единственный знавший Норочинского рокер категорически отрицал какую-либо причастность «энтээсовца» к написанию рок-устава… Парня, видимо, мучила совесть — все члены кружка в большей или меньшей степени топили друг дружку — сломать-то мальчишек было делом нехитрым, — вот и хотел меломан-стиляга хотя бы «ни в чем невиновного» преподавателя не подставить… Откуда было знать студенту, что Норочинский выдавал его с приятелями за «идейных оппозиционеров» советскому строю перед руководством НТС? Руководство же Аркадия, когда пошло «официальное развитие ситуации» и стало ясно, что Норочинский «срывается», приняло свое решение — показательно разгромить студенческий рок-кружок с последующим доведением информации об этом (должным образом поданной) через каналы ПГУ[11] до руководства НТС… Студенты-то оказались уголовниками, наркоманами и злостными прогульщиками, а не «идейными борцами»… То есть, попросту говоря, Бориса Норочинского решили скомпрометировать перед руководителями НТС таким вот достаточно жестоким для студентов-рокеров образом… И, надо признать — цель эта была достигнута, да и сама комбинация сыграла красиво, но вот чисто человеческий ее аспект не давал покоя лейтенанту Назарову… (Кстати говоря — Норочинского спустя пять лет все-таки посадили ненадолго за спекуляцию — но это было уже тогда, когда Аркадий Сергеевич перешел на «другую линию работы».)

Внутренняя ломка, проходившая в душе Аркадия, не осталась незамеченной майором Шавриком.

— Чего закис, молодой товарищ? — улыбаясь, спросил он как-то раз Назарова под конец рабочего дня. Аркадий неопределенно пожал плечами, и Шаврик понимающе кивнул: — Трудно? А никто и не обещал, что будет легко. Не бзди, будет еще труднее… Знаешь, что я тебе скажу, парень, учись перешагивать через себя! Да-да, через себя и свои эмоции. Волю развивай! А эмоции… Они в нашей работе — плохие советчики…

Майор помолчал немного, вытащил из пачки болгарскую сигарету, задумчиво покатал ее между пальцами, вздохнул и добавил тихо:

— Не переживай, перемелется… Мы все прошли через это…

Шло время, и все действительно мало-помалу «устаканивалось», Аркадий втянулся в работу, и его больше не коробило и не удивляло, что седовласые лощеные профессора и доценты, красиво рассказывавшие своим студентам о чести, достоинстве и благородстве — стучали друг на друга так, что «аж пиджак заворачивался», как любил говаривать Шаврик. Причем — что любопытно — большинство из них «информировали» не за деньги и не из страха, а исключительно в силу таким вот образом понимаемого ими чувства долга…

Нет, нельзя, конечно, сказать, что Аркадий в своей работе сталкивался исключительно с разными моральными уродами, но все же за два года работы в райотделе Назаров существенно подкорректировал свои представления о «благородном и сильном русском характере»… Много романтических бредней перегорело за эти два года в душе Аркадия Сергеевича, и он начал постепенно превращаться из интеллигента, терзаемого извечными русскими вопросами: «Что делать?», и «Как жить?», в нормального профессионала, способного «быстро и качественно решать задачи, поставленные руководством», — так по крайней мере было написано в его характеристике… Появилась у Назарова и семья — он женился на дочке профессора Матвеева, работавшего все в том же ЛЭТИ.

Вскоре Аркадия из райотдела перевели в Управление, в Водный отдел… Служил Назаров исправно и даже иллюзии у него сначала кое-какие были насчет карьеры — впрочем, иллюзии не беспочвенные, надо сказать: он ведь умудрился досрочно капитанское звание получить — на полгода, правда, всего раньше срока, но все же… Нет, настоящего шпиона Назаров, конечно, не словил, но так сумел поставить себя и работу свою в порту, что однажды заявился к нему с «чистосердечным признанием» некий помощник капитана дальнего плавания. Этого парня в Швеции как-то подловила на проститутке местная спецслужба, после чего моряку было сделано прямое вербовочное предложение… Помощник согласился для виду, а когда корабль пришел в порт — сразу прибежал к Назарову… В результате возникла перспективная комбинация, и была даже игра со спецслужбой Швеции — правда, недолгая, потому что скандинавы, видимо, быстро все поняли и игра заглохла…

Карьерные иллюзии улетучились быстро — по мере того, как Аркадий Сергеевич наблюдал за «ростом» некоторых коллег в Управлении. Назаров точно понял, что генералом не станет никогда… Впрочем, майорское звание он получил в срок.

Жизнь шла своим чередом, жена родила Аркадию дочку, с помощью тестя-профессора семья обзавелась автомобилем — новенькой «четверкой». Аркадий пристрастился к рыбалке — очень любил в одиночестве посидеть на каком-нибудь озере с удочкой… Друзей особых в Управлении Назаров не приобрел, но выпивал с коллегами по работе часто — алкоголиком он не стал, но принять рюмку-другую на грудь любил.

Собственно говоря, из-за этих «нескольких рюмок» и случился однажды у Аркадия Сергеевича абсолютно дурацкий «залет». Один парень в отделе «проставлялся» по случаю присвоения очередного звания — ну, ясное дело, выпили… А потом Аркадий поехал домой на своей «четверке» — и надо же, как назло, «гаишники» его стопорнули… В прежние времена одного взмаха комитетовской «ксивой» хватило бы, чтобы менты по стойке «смирно» встали, но на дворе стояло лето 1985 года — самый разгар знаменитой горбачевской антиалкогольной кампании, а от майора Назарова шел сильный выхлоп. Нет, задерживать Аркадия Сергеевича, конечно, не стали, но через несколько дней пришла на него в «управу» бумага. «Сигнал» проверили, он подтвердился, да и Назаров, собственно говоря, не отрицал, что находился за рулем «под мухой»… Сильно гнобить Аркадия Сергеевича не стали, все обошлось выговором, но пятно осталось — в «конторе» ведь никогда ничего не забывали…

Стоит ли говорить, что объявленную «сверху» перестройку Назаров, как и большинство его коллег, воспринял сначала настороженно, а потом и вовсе неприязненно. Аркадий Сергеевич к тому времени уже искренне считал, что народу нужны не демократия и свобода выбора, а кнут и пряник. Оно, конечно, ясно, что главный «прораб перестройки» надеялся на «пробуждение здравых сил в обществе», на то, что эти силы немедленно примутся за «созидательное строительство» чего-то там… Назаров же считал все эти прожекты самой настоящей «маниловщиной». Кому было строить-то?

В деревнях люди хозяйствовать давно отвыкли, колхозники бежали от земли в города, где русский «народ-богоносец» угрюмо спивался, несмотря ни на какие указы и ограничения… Поскольку в порту Аркадий Сергеевич сталкивался с людьми из самых разных социальных групп, у него были возможности для проведения, так сказать, сравнительных анализов — так вот, с горечью констатировал «комитетчик», в народе выработалась особая национальная черта — «халявщина». «Где бы ни работать — лишь бы не работать», — эта распространенная поговорка времен перестройки откровенно бесила Назарова, и он сам, по крайней мере, старался жить совсем по другому принципу. Тем более, что работы по его линии в порту хватало с избытком.

Он ведь перед своим начальством отвечал в порту буквально за все, и это при том, что сам не входил в руководство порта и не обладал правом подписи… А случись какое ЧП — с кого спросят? С Назарова… Нет, с других тоже, конечно, спросят, но «комитетчика»-то не минуют, это уж точно… Поэтому помимо задач чисто контрразведывательного характера приходилось Аркадию Сергеевичу подключаться и к мероприятиям по борьбе с контрабандой, и к проблеме хищений грузов из контейнеров (а в порту хищения стали настоящим бедствием)… Много чем ему приходилось заниматься — совместно с другими службами, представленными на «объекте», он разрабатывал систему мер безопасности хранения грузов и их прохождения через порт, а в такой системе ведь все предусмотреть нужно, включая пожары и наводнения…

Конечно, Назаров был не единственным представителем «конторы» в порту, но далеко не всех «коллег» он без иронии мог считать соратниками. Скажем, присутствовали в порту товарищи из так называемого «действующего резерва» — их позже стали официально величать «офицерами, прикрепленными к объекту». Коллеги из «действующего резерва» были точно такими же офицерами КГБ, но они как бы откомандировывались на предприятия, становились их штатными сотрудниками и зарплату получали уже не от «управы», а на новом месте — в соответствии с занимаемой должностью. При этом у них шли, как положено, очередные звания и выслуга лет. А при том, что «резервы» занимали на тех предприятиях, куда их направляли, как правило, руководящие посты — то и зарплаты у них были очень приятными. И так получалось, что «резервисты» вскоре уже отстаивали не столько интересы «конторы», сколько тех предприятий, где они трудились… Да что там говорить — еще когда Назаров только-только попал в Управление, он понял, что чуть ли не каждый сотрудник просто мечтал об уходе в «резерв». Но, как шутили «комитетчики», «резервами» не становятся, «резервами» рождаются — брали на эти «хлебные места» очень даже не всех… Скажем, у Назарова никаких шансов попасть в «действующий резерв» не было…

К началу девяностых годов на «комитет» возложили еще одну задачу — борьбу с набиравшей силу организованной преступностью. Естественно, и у Назарова на его «объекте» появились дополнительные обязанности. Правда, в те годы в КГБ возникла странная концепция — дескать, с оргпреступностью нужно бороться не грубо, а умно, разваливая ее изнутри и как бы управляя ею… Функции Назарова по линии оргпреступности были чисто «наблюдательскими», но Аркадий Сергеевич привык все делать добросовестно и потому даже смог вскоре выдать кое-какие материалы на «реализацию» — именно с его подачи ушла в зону одна не очень большая рэкетирская группа, примыкавшая к поднимавшим в то время в городе голову «тамбовцам»…

А потом был путч 1991 года, потом начались такие перемены в государстве, по сравнению с которыми вся прежняя перестройка казалась просто детской игрой… Комитет постоянно перетряхивали и переименовывали, целые службы не знали, что им, собственно говоря, делать, законы менялись чуть ли не каждый день.

Начались большие перемены и в порту — он быстро превратился в акционерное общество, то есть в организацию уже не государственную, но коммерческую… Настала пора каких-то странных контрактов с Западом, как грибы после дождя росли в порту все новые и новые коммерческие структуры… Назаров только головой качал и удивлялся, как это еще никто не сумел таможню приватизировать и не взял в аренду участок границы…

Его коллега из «действующего резерва» — некто Бессонов Анатолий Валентинович — занял должность начальника Службы безопасности порта и получил просто неоценимые возможности для увеличения личного благосостояния. Анатолий Валентинович ведь стал одним из руководителей порта — с правом подписи и с соответствующей зарплатой… Да и вообще, от Бессонова, от его расположения зависели очень многие коммерческие структуры, закупавшие товар на Западе и получавшие его затем в порту. Что там говорить: именно начальник Службы безопасности подписывал пропуска на въезд и выезд из порта на автомобилях — знающие люди понимают, насколько это серьезно… Одно дело, когда ты к своим контейнерам спокойно на машине подъезжаешь, а другое — когда тебе до них километра два пешком шлепать… Бессонов мог распорядиться пропустить чей-то коммерческий груз без очереди, а мог наоборот — сделать так, что предпринимателя с его товаром мусолили бы в порту нещадно… Много в чем мог помочь Анатолий Валентинович людям — в «растаможке» иномарок, купленных на Западе, например… Ему ведь ничего не стоило позвонить на таможню и походатайствовать за «хорошего человека»:

— Ребята, там к вам очень уважаемый человек подъедет, так что вы уж…

А могла ситуация для кое-кого и по другому повернуться — это если человек «плохим» был. Тогда на таможню совсем другой сигнал уходил:

— Мужики, вас на козе ну совсем гондон объехать хочет, а у него в багажнике, между прочим, может, и наркота найтись, и взрывчатка, и оружие, так что вы уж…

В общем, с начальником Службы безопасности порта лучше было дружить, чем ссориться.

Понимал все это и майор Назаров, мудревший с каждым годом, приближавшим его к заветному пенсионному стажу. И неважно, что Аркадий Сергеевич на самом деле думал о Бессонове — важно, что конфликтов между ними никогда не было, и Назаров никогда в дела начальника Службы безопасности нос свой глубоко не засовывал, хотя мог бы… Ведь формально Аркадий Сергеевич имел право даже давать указания «резерву», но… Как уже было сказано выше, Назаров давно понял, что это сейчас ему все в рот смотрят, а вот когда он на пенсию уйдет — тогда все разом изменится, тогда он на хер никому не нужен будет… Если, конечно, не подсуетится вовремя, не найдет, где осесть после увольнения в запас…

Всерьез размышлять над этой проблемой Аркадий Сергеевич начал еще в 1993 году. Майор сразу понял, что, как бы он ни ненавидел всю портовскую «крутежку», оставаться надо где-то на «объекте» — потому что только здесь его все знают и он всех знает, он здесь, что называется, «землю чует» и тем ценен… Кому? Да мало ли коммерческих структур! Хотя, конечно, все совсем не так просто: коммерческих структур много, но далеко не все из них надежные и перспективные, многие — самые настоящие «мыльные пузыри», которые, того и гляди, лопнут… Нет, Назарову нужна была солидная фирма, такая, как «ТКК», например…

На акционерное общество закрытого типа «Транс Континентал Коммуникейшенз» Аркадий Сергеевич обратил внимание не случайно — эта фирма действительно была серьезной, и люди в ней подобрались оборотистые да хваткие.

А историю возникновения «ТКК», стоит, пожалуй, рассказать отдельно — чтобы яснее было, чем эта фирма занималась и какими возможностями обладала…

В конце 1992 года славная Ленинградская таможня развалилась на три самостоятельные организации, коими стали: Балтийская таможня (через которую шло все, что плыло по морю), Санкт-Петербургская (в ее компетенцию попадало все, что следовало по суше) и Пулковская (соответственно, все, что прибывало воздушным путем).

Разделение такое было вызвано причинами объективными — начиная с 1991 года, на Ленинградской таможне значительно возрос грузооборот, потому что Россия стала гораздо более открытой для Запада, а Запад — соответственно, стал ближе России. Грузы хлынули в страну таким потоком, что несколько сот человек, трудившиеся на Ленинградской таможне, уже просто физически не могли пропустить этот поток через себя. Возникали дикие очереди, обстановка накалялась.

Проведенная реорганизация решила проблему только частично — людей все равно не хватало, и постепенно всем стало ясно, что таможням для нормального функционирования нужны некие «околотаможенные структуры». Например — в 1992 году таможня просто задыхалась, не справляясь с заполнением грузовых таможенных деклараций. Тем, кто никогда не сталкивался с этим документом, просто повезло, потому что он настолько сложный, что в нем любой нормальный человек сразу же запутается — а уж заполнить эту декларацию сможет только профессионал… И в 1993 году, после специального распоряжения правительства, начали возникать первые фирмы-«декларанты». В таких фирмах, обладавших специальными лицензиями, за деньги быстро и качественно заполняли эти самые грузовые таможенные декларации…

Дело было прибыльным, но проблемы таможни упирались далеко не в одни только декларации. Не менее остро стоял вопрос с так называемым «внутренним транзитом» — скажем, человек везет водку из Финляндии в Тамбов через Петербург. В этой ситуации таможенные платежи с него взимаются на тамбовской, то есть «внутренней» таможне, а питерская — та же Балтийская, например — играет роль таможни внешней, которая лишь бумаги проверяет и отметки ставит… Возникает вопрос — как доставить груз от «внешней» таможни до «внутренней»? Кто за этот груз отвечать будет? Выход нашелся быстро, и в том же 1993 году возникают фирмы — «таможенные перевозчики», действовавшие также на основании специальных лицензий.

Но до тех пор, пока груз не пройдет все положенные процедуры на «внешней» таможне, его тоже где-то держать надо. А где? Порт забивался разными контейнерами, — и кто должен был платить за складирование, перевалку и хранение грузов? Таможня? Таможня платить не хотела… И вскоре возникло еще одно понятие — склады временного хранения, так называемые «СВХ». Эти склады открывали фирмы, также обладавшие специальными разрешениями. Так вот — АОЗТ «ТКК» как раз и было предприятием, обладавшим лицензиями на декларирование грузов, на их временное хранение и доставку от «внешней» таможни к «внутренним». Стоит ли объяснять, что кадровый состав «ТКК» формировался в основном из бывших таможенников и «комитетчиков»?

Кстати говоря, уволиться из «конторы» относительно спокойно до достижения пенсионной выслуги стало возможно только в девяносто втором году — именно тогда в «управе» был пик увольнений. Офицеры уходили зарабатывать на жилье в коммерческие структуры. Некоторые пытались заняться производством, но у них быстро опускались руки — «производственников» душили налогами, выгодно было только торговать, либо крутиться где-то поблизости от торговли. «ТКК» как раз и стала такой «околоторговой» фирмой… Между прочим, изначально руководство этого АОЗТ было не «комитетовским», но пришедшие туда бывшие офицеры быстро освоились и легко «подвинули» первых хозяев. И начала фирма жить-поживать и добра наживать…

Работалось этой коммерческой организации спокойно и легко, и никакие «крышные» вопросы ее не волновали… Кто же рискнет связываться с бывшими комитетчиками, у них же связи-то остаются и после увольнения… А если кто-то и рискнет связаться, нарваться на конфликт, то такому отчаянному быстро растолкуют: «Ты что — не знаешь, кто в этой „ТКК“ работает? Племянник самого Анатолия Валентиновича Бессонова, начальника службы безопасности порта!… Парнишка, правда, говорят, говенный, и никто не знает, чем он в фирме занимается, но зарплату пацан получает исправно — угадай, за что?… Угадал? Ну и молодец…»

«Угадавший», естественно, понимал, что «наехать» на «ТКК» — все равно, что на самого Бессонова катить, а это ухе было чревато… По этим причинам, и «трудившиеся» в порту бандитские группы предпочитали никогда с «ТКК» не связываться — в конце концов порт большой, его всем хватит…

А у «ТКК» дела процветали — с подачи племянника любимого Бессонов разные возникавшие время от времени шероховатости в отношениях между фирмой и таможней легко улаживал… Ведь весь порт — это «зона таможенного контроля», таможенник в порту, как дома себя чувствует, он где угодно в любой момент и таможенное обследование провести может, и таможенный досмотр… Таможня может какой-нибудь груз задержать и бесплатно его на склад поставить… В общем, нагадить таможенники могут качественно, но зачем гадить своим? Это же все равно, что рубить сук, на который, вполне возможно, еще самим сесть придется…

Доходы «ТКК» напрямую зависели от объемов проходивших через нее грузов. Стало быть, фирме нужны были постоянные, надежные партнеры — те, которые занимались торговлей по-крупному. И клиенты такие быстро нашлись — пусть не у всех у них было безупречное прошлое (да и настоящее иногда вызывало некоторые сомнения), но всем им хватило мозгов понять, какие выгоды сулит сотрудничество именно с «ТКК». И богатела фирма не по дням, а по часам, вызывая зависть у очень многих в порту. Бандюги только головами крутили:

— Вань-Вань, ты глянь, какие клоуны, они ж растут, как на дрожжах…

А чего бы и не расти фирме, если она все проблемы клиента решала быстро и хорошо… За быстроту решений вопросов и платили барыги денежки немалые. Торговцу ведь что — ему груз как можно быстрее из порта вытащить надо и в оборот пустить в бизнесе, известное дело, время — деньги… А в девяносто третьем году очереди в порту были такие, что просто мама дорогая… Без знакомств — полная труба! Без знакомств тебе таможенник скажет равнодушно:

— Чего суетишься, мил человек? Видишь — очередь из пятидесяти грузовиков стоит? Становись пятьдесят первым! Повезло тебе, мужик, на прошлой неделе ты бы сто пятьдесят первым был…

Надо сказать, что поначалу фирма «ТКК» работала почти честно в отношении государства. То есть, если где-то в чем-то ребята и «химичили», то достаточно деликатно — они не нарушали впрямую Закон, они просто проскакивали сквозь многочисленные дыры в законодательстве, которое, естественно, знали неплохо…

Но время шло, люди, работавшие в фирме, мало-помалу развращались деньгами, и им хотелось большего… Так уж устроен человек — сколько ему не дай, а все мало будет. Люди к хорошему привыкают быстрее, чем к плохому, а привыкнув, перестают считать хорошим то, что еще совсем недавно казалось им и вовсе раем… Да и глупее всех остальных тесному коллективу «ТКК» быть не хотелось — а времена наступали лихие, угарные, можно сказать, времена.

Оглядевшись, сотрудники фирмы поняли, что, работая с государством по чесноку[12], они будут выглядеть в глазах других коллективов просто «белыми воронами» какими-то… А белых ворон никто нигде не любит, нормальные вороны их всегда обидеть норовят… Зачем же людей на грех провоцировать? Да и насчет обязательной честности в отношениях с государством у мужиков давно уже серьезные сомнения были… Почему это, мол, государство может с нами нечестно обходиться, а мы с ним должны исключительно по правилам играть? Это как получается — нас трахать можно, а нам трахать нельзя? То есть мы, вроде как, все время в «пассиве» остаемся? Не-е, отцы, так самолет не летает…

И постепенно, примерно к концу девяносто третьего года, начала фирма бывших таможенников и «комитетчиков» «напаривать» родное государство… Отдадим им должное — откровенно «голимым», то есть совсем «черным» криминалом «ТКК» не занималась, она «нагревала» государство, как бы это поделикатнее выразиться — «по-серому»…

Естественно, с налогами шел мухлеж — но это в те времена считалось просто детскими шалостями… А еще фирма разработала несколько красивых и эффектных схем, позволявших клиентам не платить бешеные таможенные пошлины и акцизные сборы.

Одной из таких схем стала так называемая «недоставка». Суть ее заключалась в следующем: приходит в Петербург пароходом груз из Дании, например. И по документам этот груз должен уйти куда-нибудь в Казахстан — то есть, в суверенное государство, где и будут платиться все акцизные сборы и таможенные пошлины. Фирма «ТКК» оформляет все транзитные бумаги и, являясь лицензированным таможенным перевозчиком, доставляет груз к последней российской таможне на границе с Казахстаном. Свои люди на этой последней российской таможне ставят на бумагах все необходимые отметки — дескать, груз из России ушел… А груз, на самом деле, в Казахстан не уходит, он остается в России и в ней же реализуется — безакцизно и беспошлинно.

Попробовав применить эту схему несколько раз на практике на границах с разными суверенными государствами СНГ, руководство «ТКК» вскоре поняло, что на самом-то деле вовсе нет необходимости и сам груз к границам тащить — если там надежные люди на таможнях сидят, то вполне достаточно, чтобы они за «долю малую» просто документы правильно отмечали…

Естественно, эту красивую и приятную во многих отношениях схему каждому клиенту предлагать было стремно — поэтому «недоставку» делали не очень часто и только для очень «своих».

Вторым «изобретением» достойной фирмы «ТКК» стало так называемое «декларирование не своим наименованием».

Скажем, поступает из Европы в Петербургский морской порт спирт «Рояль» — вполне питьевой спирт, то есть алкогольная продукция, за которую надо государству большие денежки отдать клиенту… Но ведь это как посмотреть — алкогольная эта продукция, или нет? В декларации ведь можно написать не «питьевой спирт», а скажем, «жидкость для разжигания костров» или «вещество для снятия краски с заборов» — и все довольны, все гогочут… Груз-то приходит с теми коносаментами и спецификациями[13], которые морской агент составляет по указанию отправителя, а отправитель и получатель всегда договориться могут… Отправителю все равно, как свой товар, идущий в Россию, обозвать — хоть «огненной водой», хоть «антигрустином»… Важно, чтобы ребята с Балтийской таможни ни к чему не прицепились. Таможенники-то ведь далеко не все грузы проверяют, они, таможенники эти, обладают правом «выборочного контроля», что весьма существенно… Так что ежели заинтересовать таможенника, который у тебя на складе временного хранения сидит — или даже не заинтересовать, а «убедить» в своей исключительной порядочности и благонадежности, — то он ведь все акты таможенного досмотра может просто под твою диктовку писать и не бегать на мороз, не ковырять эти несчастные контейнеры… И в данной ситуации таможенник, кстати говоря, вообще ничем не рискует — не проверял груз, только декларации проверил? Да, а что? У него право выборочного контроля… И поди-ка ты, золотое мое сердце, докажи злой умысел… Не можешь? Тогда сядь на жопу ровно и рот закрой…

Вот такими интересными делами занималась фирма «ТКК» в Морском порту. К началу 1994 года предприятие уже уверенно стояло на ногах, а одним из крупнейших клиентов фирмы стали ребята, контролировавшие рынок на Апраксином дворе — полубандиты-полументы… «Апрашка», к слову-то сказать, в то время уже была одним из самых мощных в Питере центров по реализации и алкогольной, и иной-всякой продукции… Партнеры подобрались достойные друг друга — бывшие «комитетчики» из «ТКК» быстро договорились с бывшими ментами с «Апрашки», за которыми, между прочим, уже и откровенно бандитские морды проглядывали…

В начале 1994 года институт ментовских и комитетовских «крыш» — так называемых «красных шапочек» — находился еще в периоде своего становления, а потому бывшие сотрудники милиции, нашедшие себе новую стезю на Апраксином дворе, откровенным беспределом не баловались, то есть еще не «оборзели в дым»… Они, как и сотрудники «ТКК», лишь периодически залезали в криминал, но тут же старались быстро из него вылезти… Правда, поскольку у бывших ментов с «Апрашки» обороты были существенно выше, чем у «ТКК» — то пришлось им озаботиться в свое время созданием специальной бригады «отморозков», которые при необходимости могли и силовыми способами «вопросы решать»… На чужой-то кусок сладкий многие ведь свои рты поганые разевают… Ну, а поскольку сотрудничество между «ТКК» и «Апрашкой» становилось все более и более тесным, то и «отмороженная бригада» привлекалась порой уже для решения общих вопросов… Правда, происходило это крайне редко.

Вот такая интересная фирма и привлекла внимание майора Назарова, когда он начал подумывать о месте, на которое можно было бы сесть после увольнения из «конторы». Аркадий Сергеевич внимательно наблюдал за деятельностью «ТКК», но при этом соблюдал деликатность — грубо «буром не пер», информаторов в интересующей его структуре даже не пытался приобрести: понимал майор, что народ в фирме подобрался умный и опытный… Тем не менее «ТКК» ведь не в безвоздушном пространстве работала — вокруг нее всюду люди были, люди разные, в том числе и такие, которые по разным причинам регулярно Назарову свои тайны душевные поверяли… Так что кое-какой информацией о «ТКК» Аркадий Сергеевич все же располагал.

Нет, всего он, конечно, не знал, но, поскольку был мужиком умным, то о многом догадывался… Но догадки-то, ведь, как известно, к делу не пришьешь, да и стоит ли вообще чего-то «шить» в таком интересном случае? Фирма «ТКК» была бы лучшим местом для Назарова после выхода на пенсию. Во-первых (и это очень важно), там собрались все «свои», а во-вторых, ребята все же если и мухлевали, то с тройной оглядкой, по крайней мере официально им предъявить было нечего… Да и вряд ли рискнул бы им кто-то что-нибудь предъявить…

При этом Аркадий Сергеевич отчетливо понимал — то, что ему нравится «ТКК» как оптимальное место будущей работы, еще вовсе не означает, что фирма заинтересована в нем как в будущем работнике. На хорошее место претендентов всегда много… Чем он, Назаров, может быть для «ТКК» интересен? Да, Аркадий Сергеевич обладал хорошей репутацией, слыл человеком умным, он много чего повидал и много чего знал… Опять же в старые времена в «конторе» закалку давали — ого-го какую… Но всего этого явно было недостаточно, потому что такие кадры, как Назаров, увольнялись из органов каждый год пачками.

Аркадий Сергеевич еще в самом начале 1994 года попробовал осторожно сблизиться с генеральным директором «ТКК» Дмитрием Максимовичем Бурцевым, который в свое время дослужился в «комитете» до подполковника. Бурцев на контакт пошел легко — все-таки и Назаров был еще пока не последним человеком в порту… Однажды, когда два «комитетчика» — бывший и действующий — культурно выпивали в одной комнатке с дверью без таблички в «Шайбе» («Шайба» — одно из административных зданий Морского порта. Называется так за круглую форму.), Аркадий Сергеевич попытался осторожно прозондировать почву: поинтересовался, словно бы невзначай — не ожидается ли в фирме Бурцева вакансий через годик… Дмитрий Максимович сразу все понял правильно и ответил честно:

— Как тебе сказать, Аркадий… Фирма-то наша, так что место всегда появиться может… Был бы человек хороший, под которого это место открывать стоило… У нас ведь как? Все, кто в фирме работают — каких-нибудь клиентов курируют, с этого и свой процент имеют… Процент хороший, на хлеб с маслом ребятам хватает… Сам понимаешь — даже ради самой хорошей кандидатуры никто «подвигаться» не захочет… Другое дело, если человек уже со своими предложениями придет, клиента хорошего приведет, зарекомендует себя как-то… Таким людям мы всегда рады…

Бурцев опрокинул в рот рюмку коньяка и лукаво взглянул на Назарова:

— А что, у тебя есть хорошая кандидатура на примете?

— Может быть, — устало пожал плечами Аркадий Сергеевич и перевел разговор на другую тему. Бурцев же настаивать на продолжении разговора не стал — они оба сказали друг другу, что хотели и что могли…

Что же, ответ Дмитрия Максимовича не удивил Назарова — за красивые глаза никто сейчас «хлеб с маслом» никому не предлагает… Да оно, наверное, и всегда так было — бесплатный сыр водится только в мышеловках. К тому же Аркадий Сергеевич и сам всегда не терпел «халявщиков».

И начал Назаров ломать голову над тем, что бы такого хорошего сделать для «ТКК»… Идти на откровенное использование служебного положения, или даже на должностное преступление, Аркадию Сергеевичу, конечно, не хотелось. Он мечтал уйти на пенсию «чистым», поэтому предлагать «прикрыть» собой какие-то уже крутящиеся «стремные» дела в «ТКК» Назаров Бурцеву не стал. Аркадий Сергеевич начал перебирать все свои связи и контакты для того, чтобы найти фирме интересного клиента. Но, как на грех — не находил Назаров подходящей кандидатуры несмотря на то, что связи у него были обширными. Люди уже либо сами по себе «при деле» состояли, либо занимались таким бизнесом, который не заинтересовал бы «ТКК»…

Долго копался в своей памяти Аркадий Сергеевич, пока однажды наконец не вспомнил нужного человека.

Это еще в самом начале восьмидесятых годов было, когда Аркадий только-только в Водный отдел перешел и начал вникать в оперативную обстановку, складывающуюся вокруг Морского порта. Вот тогда и попал в поле зрения Назарова некий Костя по кличке «Сон» — мелкий фарцовщик, крутившийся у ворот порта. Кличку свою этот Костя заработал не потому, что спать любил, а от своей необычной фамилии — Олафсон. Первую часть фамилии отбросили, и получилось — Сон.

Назаров тогда поинтересовался, откуда у парня, без малейшего акцента говорившего по-русски, скандинавская фамилия. «Сон» — это ведь по-шведски «сын», так что «Олафсон» означает «сын Олафа».

Оказалось, что Костя по происхождению — самый натуральный швед, кстати, эта национальность у него и в советском паспорте записана была… Правда, по-шведски Костя объяснялся с трудом, хоть и учился на скандинавском отделении филологического факультета ЛГУ…

Дело в том, что предки Кости эмигрировали в Россию еще чуть ли не при Екатерине Великой, которая приманивала тогда иностранцев для освоения южных земель… В те далекие годы на Украине возникли сразу несколько шведских деревень, которые долго не утрачивали языка и связей с исторической родиной. Окончательно обрусели они лишь в XX веке — после семнадцатого года. Лагеря, они сильно способствовали обрусению людей самых экзотических национальностей…

Дед Кости еще довольно молодым мужиком попал в Ленинград, так что уже и папа Константина считался коренным питерцем. Кстати говоря, отец Кости был человеком достойным и добропорядочным — Олафсон-старший состоял членом КПСС, работал инженером на Металлическом заводе и никогда ни о какой эмиграции обратно на историческую родину даже не помышлял. А вот комсомолец Костя, став студентом филфака, вдруг ощутил «зов предков». В немалой степени этому обстоятельству способствовало то, что на филфаке в то время учился известный городской валютчик и фарцовщик Ваня Гвоздарев. Этот Ваня, лихо развернувший натуральный товарообмен с моряками-иностранцами, привлек к деятельности своей группы и Костю, который, вкусив некие крохи от «западной цивилизации», начал мечтать о том, чтобы уехать из Советского Союза навсегда.

Прямо скажем — была однажды у оперуполномоченного Назарова возможность помочь Косте уехать из Ленинграда, только не в милую его сердцу Швецию, а на «химию»… Но пожалел Аркадий парня, не стал губить, а вместо этого привлек к сотрудничеству — правда, официально оформлять его, как агента, не стал. Вместо Кости на «химию» вскоре отправился Ваня Гвоздарев…

Самое удивительное случилось потом: Костя Олафсон все-таки умудрился эмигрировать в Швецию — в восемьдесят четвертом году он надолго исчез из Ленинграда. Аркадий Сергеевич навел справки о том, как Косте удалось уйти за кордон, и еще раз поразился непобедимой пытливости ума советского человека… Оказалось, что Костя-Сон не только сам выехать сумел, но и любимую девушку с собой прихватил.

А дело было так: избранница Олафсона училась в том же университете, только на восточном факультете. Звали девушку Ритой, и была она неописуемой красавицей. О романе между Ритой и Костей знали все студенты и филфака, и востфака. Казалось бы — дело к свадьбе шло, но тут как-то раз Рита возьми и объяви на факультете: дескать, я замуж за датчанина выхожу, уезжаю в Данию — давайте-ка ребята, исключайте меня из комсомола по-быстрому… Все так и обалдели! А обалдев, задались вопросом — а как же Костя? Куда же он смотрел?

Костя, чувствуя к своей персоне пристальное внимание, ходил в Университет черным от горя, а однажды даже не сдержался и ударил коварную изменницу в буфете по голове пустой фирменной сумкой… Впрочем, все это Риту не остановило, она все-таки расписалась с богатым датчанином и уехала в Копенгаген. Костю все жалели до тех пор, пока он (месяца через два после отъезда Риты) не женился на сорокапятилетней шведке, часто приезжавшей в Ленинград на какие-то научные конференции… Вот тут до всех и дошел гениальный Костин план — да поздно было, Олафсон убыл в Стокгольм. Там он, спустя некоторое время, развелся со шведкой и воссоединился с Ритой, бросившей глупого доверчивого датчанина, которого ей сам Костя и сосватал…

Узнав обо всей этой истории, Назаров только хмыкнул и забыл про Костю до девяностого года, когда тот снова всплыл в Ленинграде, но уже как шведский гражданин… Господина Олафсона теперь было не узнать — исчез фарцовщик-шустрила, появился солидный бизнесмен в дорогом костюме с непонятно откуда прорезавшимся шведским акцентом. Оказалось, что Костя-Сон открыл в Стокгольме вместе с Ритой, ставшей его законной женой, маленькую торговую фирму, быстро превратившуюся в процветающее предприятие, поставлявшее продукты питания в разные страны мира, в том числе и в Советский Союз.

Да, меняет время людей… Надо отдать Косте должное — хоть и посолиднел он до невозможности, но «понты гонять» перед Назаровым не стал, наоборот, бросился к Аркадию Сергеевичу чуть ли не как к отцу родному — даже бутылку дорогущего виски подарил, которого майор отродясь не пробовал… Кто знает — может быть, Костя и искренне благодарен был Назарову за то, что тот его когда-то пожалел, а может, просто боялся «комитетчика» по старой памяти, понимая, что на своей земле Аркадий Сергеевич сумеет испортить жизнь кому угодно — пусть даже и новоиспеченному шведскому бизнесмену. Должен был Костя помнить со своих «мажорских университетов», что это только на следователя можно практически безнаказанно плюнуть, а на опера — нельзя… Опер, он ведь и обидеться может, а обидевшись — шепнет пару ласковых на таможне, и разденут там бедолагу до трусов, как птенчика, да еще три раза в заднем проходе пороются — вдруг там валюта и бриллианты упрятаны…

В общем, сложно сказать, что именно господином Олафсоном двигало, но стал он позванивать из Стокгольма Назарову на работу, как минимум, три раза в год — с днем рождения поздравлял, с Новым годом и Днем чекиста… И приезжал Костя в Питер по делам еще пару раз, а приезжая — обязательно к Аркадию Сергеевичу заскакивал, бутылки дорогие дарил и ностальгически прошлое вспоминал. Уходя — непременно приглашал в Стокгольм и телефон всякий раз свой напоминал:

— Вы бы, Сергеич, хоть позвонили когда-нибудь!

— Непременно, — отвечал, усмехаясь Назаров. — Вот когда у меня такая зарплата, как у тебя, будет — тогда мы с тобой друг дружке навстречу номера набирать станем…

Костя понимающе вздыхал и откланивался. Кстати, шутку насчет своей зарплаты майор отпускал безо всяких «тонких намеков на толстые обстоятельства» — денег с Олафсона Назаров никогда в жизни не брал. Впрочем, «комитетчик» не брал их не только с Олафсона — он по жизни никогда и ни с кого не брал. Да ему и не предлагали особо…

Вспомнив Костю, владевшего в Стокгольме фирмой, торгующей продовольствием, Назаров обрадовался — такой клиент вполне мог заинтересовать ребят из «ТКК».

Отыскав в своей записной книжке стокгольмский телефон Олафсона, Аркадий Сергеевич позвонил (на всякий случай воспользовавшись услугами переговорного пункта) Косте в офис. Трубку на том конце сняла, видимо, секретарша и что-то нежно щебетнула по-шведски.

«Черт!» — выругался про себя ничего не понявший майор, а вслух сказал, с трудом подбирая полузабытые английские слова:

— Добрый день… Могу я поговорить с господином Олафсоном?

— Да, конечно…

Через несколько секунд мембрана отозвалась Костиным голосом:

— Олафсон.

Назаров облегченно вздохнул:

— День добрый, Константин… Угадаешь, кто тебя решился из Питера потревожить?

— Н-нет… Кто это?

Аркадий Сергеевич усмехнулся — он мог поклясться, что абонент в Стокгольме вздрогнул: а что тут удивительного? Многие эмигранты еще долгие годы вздрагивают, когда им в новый дом звонят из России, откуда, по определению, хороших новостей приходит в десять раз меньше, чем откровенно паскудных.

— Аркадий Сергеевич Назаров это, — решил больше не интриговать майор. — Не забыл еще такого?

— Фу ты! — облегченно выдохнул Костя, но через секунду снова забеспокоился: — Вас, Сергеич, забудешь, как же… А что — случилось что-нибудь?

— Нет, все нормально, жизнь у нас своим чередом идет, — хмыкнул в трубку Назаров. — Вот, хотел полюбопытствовать, как там у вас, в мире наживы и чистогана?

— Да у нас нормально все, приезжайте — увидите… Встречу, как гостя дорогого.

— Спасибо тебе, Костя — добрая душа… Но пока что лучше уж ты к нам… Ты человек вольный, можешь по всему миру ездить, а меня может начальство неправильно понять. Я, кстати, чего звоню-то, как раз хотел узнать — когда ты снова в Питер собираешься?…

— А что? — снова встревожился Олафсон.

— Да ничего страшного — что ты, Константин, прямо какой-то запуганный стал! Просто хотел поговорить с тобой…

— Пуганная ворона, как известно, летает дальше и дольше, — вздохнул Костя. — А что за разговор-то, о чем поговорить хотели, Сергеич?

— Да про коммерцию, будь она неладна… Ты же с нами теперь торгуешь?

— Торгую, и что?

— Ничего. Могу по старой дружбе подсказать один интересный для тебя вариант…

— Какой?

— Ну-у, Константин, это уже не по телефону… Приедешь — поговорим, если ко мне заскочишь. Олафсон долго молчал, и Аркадий Сергеевич, конечно, понял, какие сомнения одолевают бывшего фарцовщика. Назаров переложил трубку из правой руки в левую и сказал проникновенно:

— Да не стремайся ты так, Константин… Это раньше тебе дергаться надо было, когда ты у портовых ворот крутился… Сейчас, кстати, прежние твои занятия предосудительными не считаются. Да и к тому же ты — солидный бизнесмен теперь… Ну и, наконец, сам головой подумай: ежели бы я какую подлянку против тебя задумал — зачем мне тогда звонить? Просто дождался бы, пока ты сам приедешь… Нет — у меня к тебе просто интересный для твоего бизнеса разговор… Впрочем — неволить не буду…

— Хорошо, — решился наконец-таки Костя, — Я и по своим делам как раз в Ленинград собирался в середине февраля… Так что — думаю, через недельку буду, если ничего не изменится.

У Олафсона ничего не изменилось, и семнадцатого февраля 1994 года в отеле «Европа» состоялась историческая встреча бывшего фарцовщика Кости-Сна и майора Назарова. После недолгого разговора на общие темы, Назаров перешел к сути дела.

— Ну что, Константин, — спросил майор, отхлебнув джин с тоником из высокого стакана. — Как твой бизнес идет, как торгуется с Россией-Матушкой?

— Да нормально, — пожал плечами Олафсон. — Средне… У вас на таможне столько заморочек, что просто караул… Пошлины, опять же… Да и очереди в порту недельные, а то и месячные. А убыстрить процесс — далеко не всегда получается.

— Это да, — согласился Аркадий Сергеевич. — Бюрократия у нас сильная, потому мы и непобедимы… Но я тебе, Костя, как раз и хочу такого делового партнера предложить, для которого убыстрение процесса — не проблема.

— И что же это за партнер? — поинтересовался Олафсон после короткой паузы.

— Есть такая фирма — «ТКК» называется… Таможенные перевозки, декларирование, СВХ… Слышал, может быть?

Костя сморщил лоб:

— Что-то такое ребята говорили… А что за люди там?

— Люди надежные, — кивнул Назаров. — Наши там люди.

— В каком смысле «наши»?

— Ну, — пожал плечами Аркадий Сергеевич, — сотрудники бывшие, в основном, которые в коммерцию ушли… Сам понимаешь — возможности у них солидные. Завяжешься с ними — про очереди забудешь… И вообще, они ребята порядочные, с репутацией.

— Интересно, — сказал Олафсон и залпом допил свой джин. — Интересно…

— Интересно, — согласился Назаров. — Притом они не только вопросы с прохождением грузов решают, они тебе и клиента-реализатора подсказать смогут. Тоже надежного человека.

Костя закурил, пуская дым колечками, помолчал, а потом вдруг резко наклонился через низенький столик к Аркадию Сергеевичу:

— Интересно-то интересно, да только я что-то не пойму: а вам-то какой здесь интерес, товарищ майор? У нас, в бизнесе, люди без своего интереса (хоть какого-нибудь) ничего не делают… И никто решения не принимает, пока интерес партнера ясным не станет.

Назарова этот вопрос не смутил: он ведь знал, что Костя — человек неглупый… Предвидел «комитетчик», когда просчитывал предстоящий разговор, что спросит Олафсон о чем-то подобном. И решил Аркадий Сергеевич ответить честно:

— Видишь ли, Костя… Я ведь уже старый… Мне через год — на пенсию пора, надо и о новой работе что-то думать… Я ответил на твой вопрос?

— Вполне, — кивнул бывший советский гражданин. — Вполне…

— Только, Константин, я надеюсь, ты понимаешь — пока-то я еще на службе, бизнесом не имею права заниматься… Просто я нашим бывшим сотрудникам помочь решил… Да и тебе — по старой памяти.

— Могила, товарищ майор, — клятвенно прижал руки к сердцу Олафсон. — Не сомневайтесь… А если все срастется — вы тоже во мне не разочаруетесь… Посреднический процент…

— Об этом и думать забудь! — не дал договорить Косте Аркадий Сергеевич. — Я пока человек государственный — а стало быть ни на какие проценты прав не имею… Вот уйду на пенсию — тогда другое дело.

Назаров говорил искренне, не мог он переломить себя и взять деньги из рук бывшего фарцовщика, бывшего своего «барабана» — пусть и неоформленного официально… Олафсон, видимо, понял или почувствовал, что настаивать бесполезно, и к вопросу о посредническом проценте больше не возвращался…

Через день Назаров свел Олафсона с Бурцевым, и Дмитрий Максимович развернул перед потрясенным шведом розовые перспективы и голубые дали. Назаров на встрече присутствовал, но в разговоре участия не принимал — сидел молча и пытался понять, о чем говорили собеседники, а понять их было трудно даже неплохо разбиравшемуся в жизни порта «комитетчику» — так бодро и один и второй сыпали специальными терминами и непонятными цифрами: какими-то процентами и коэффициентами…

Расстались Бурцев с Олафсоном чрезвычайно довольные друг другом, а еще через пару дней Дмитрий Максимович (уже без Назарова) представил Косте «торгового представителя» с Апраксина двора. Перед встречей Бурцев предупредил Олафсона:

— Вы только, Константин Александрович, на внешний вид этого человека внимания особого не обращайте… У нас сейчас в Питере мода такая своеобразная появилась… Ну, и специфика работы… А человек он нормальный, бывший капитан милиции, в угрозыске работал.

Когда Костя увидел представителя «Апрашки», то понял, почему Бурцев насчет его внешности предупреждал. Представленный Олафсону некий Петр Андреевич Карташов выглядел действительно импозантно — черная рубашка под черной кожаной курткой не скрывала толстенную золотую цепь на мощной шее, пальцы господина Карташова унизывали три перстня, а прическа навевала смутные ассоциации о недавнем условно-досрочном освобождении ее обладателя. Хорошо вписывались в общий облик перебитый нос и шрам на квадратном подбородке… Впрочем, Петр Андреевич действительно оказался милейшим и крайне интересным Косте человеком. Минут через десять после знакомства господин Карташов легко перешел на «ты» и, показав в обаятельной улыбке три золотых зуба, заявил прямо:

— Слышь, Константин, короче, нам ужасно хочется натурального продукта — «Абсолюта» вашего… Народ у нас, знаешь, какое говно сейчас пьет?

Представитель «Апрашки» не случайно заговорил о «натуральном продукте», дело в том, что в начале 1994 года Питер буквально захлебывался фальсифицированной водкой — а употребляли-то ее разные люди, и далеко не всем самодельное пойло нравилось. У многих появились деньги, а за деньги клиенты хотели приобретать качественный алкоголь. Перед ребятами с Апраксина двора эта проблема встала во весь рост, потому что «левая» водка через их структуру прогонялась цистернами и составами. Надо было «разбавить» тему, чтобы не впасть в полный беспредел.

— А сколько «Абсолюта» вы сможете реализовать? — осторожно поинтересовался Костя.

Господин Карташов жизнерадостно гоготнул:

— А сколько ты нам поставить сможешь? Через наш толчок, Константин, всю вашу Швецию пропустить можно…

Олафсон понимающе покивал, а в конце разговора заявил:

— Господа, перспективы нашего сотрудничества представляются мне чрезвычайно интересными. Но для принятия окончательного решения и формулирования своих предложений мне необходимо время — посчитать кое-что надо, с компаньонами посоветоваться… Думаю, что через недельку мы встретимся вновь…

Бурцев молча кивнул, а господин Карташов, пожимая Косте руку, сердечно напутствовал его:

— Слышь, Константин, ты не тяни — добазаривайся там со своими, а мы всегда готовы, как юные пионеры. У нас все «бенч» будет, как в аптеке, без разводок и кидков… Я за базар в ответе, Максимыч подтвердит…

Бывший подполковник КГБ снова утвердительно наклонил голову:

— Да, словам Петра Андреевича можно верить, он абсолютно надежный партнер.

— Даешь «Абсолют» абсолютно надежным партнерам! — скаламбурил господин Карташов, и высокие переговаривающиеся стороны взяли тайм-аут на неделю…

Олафсон улетел к себе в Стокгольм и вернулся в Петербург только двадцать восьмого февраля. Перед решающим раундом переговоров с Бурцевым и Карташовым Костя повидался с Назаровым. — Аркадий Сергеевич, я вам очень благодарен… Решение принято, положительное решение. Речь идет о больших деньгах… Конечно, если бы не ваши рекомендации, то я вряд ли решился. Но здесь — особый случай, все, как говорится, «свои»…

Назаров видел, что Олафсон волнуется, и поэтому отечески приободрил его:

— Не бзди, Костя, все пучком будет… Я бы тебе марамоев разных сватать не стал.

Воодушевленный и приободренный. Костя отправился на встречу с Бурцевым и Карташовым, где и огорошил сказочным предложением своих новых партнеров:

— Господа, мы с партнерами в Стокгольме посоветовались и решили, что можем предложить вам поставку тридцати контейнеров «Абсолюта»…

У обычно невозмутимого Бурцева округлились глаза, а господин Карташов открыл рот.

— Это, в смысле, сороковок[14], что ли? — наконец спросил Петр Андреевич.

— Да, — просто ответил Олафсон.

Бурцев с Карташовым быстро переглянулись — при таких объемах общая сумма сделки переваливала за миллион долларов, а сколько при этом могла дать реализация «Абсолюта» в розницу, даже подумать было страшно… Озвученная Константином цифра так подействовала на представителя «Апрашки», что он даже снова перешел на «вы».

— Константин Александрович, а что с проплатой, какие у вас предложения будут?

Вопрос был не праздным — обычно все западные поставщики алкоголя и продуктов требовали от российских партнеров стопроцентную предоплату и на уступки шли редко…

Костя понимающе кивнул и улыбнулся:

— Понимаю, такую сумму тяжело собрать сразу… И поскольку вы обладаете весьма надежными рекомендациями, я готов пойти на половинную предоплату… Остальное — скажем, через месяц после получения вами груза. Я думаю, реализуете за это время?… Тогда и о следующей поставке договоримся. Устроит вас такой порядок?…

Господин Карташов подавился сигаретным дымом, что не мешало ему, однако, улыбнуться счастливой детской улыбкой:

— Нет, слышь, Константин, ты — молоток! Короче, ты не пожалеешь, это тебе я говорю…

Бурцев выражал свои эмоции не столь бурно, по лицу бывшего «комитетчика» было видно, что он лихорадочно прикидывает что-то в уме.

Наконец, Дмитрий Максимович выразительно посмотрел на Карташова и, кашлянув, сказал вполголоса:

— Константин Александрович, то, что вы предлагаете — действительно очень интересно… Но мы тоже в состоянии вам кое-что предложить. Мы все можем заработать еще больше, если правильно поймем друг друга… При этом вы ничем дополнительно не рискуете…

Они проговорили еще четыре часа и ударили по рукам. Решено было, не откладывая дела в долгий ящик, поставить сначала — уже в марте — пробную партию в пять контейнеров для «апробации», так сказать, а затем, если все пройдет удачно — запускать основной груз.

Бумаги оформили в несколько дней, и уже девятнадцатого марта первые пять контейнеров с «Абсолютом» прибыли в морской порт Санкт-Петербурга… Еще через неделю эти контейнеры порт покинули.

Бурцев тогда на радостях пригласил Назарова выпить немного и расслабиться в баньке. Майор приглашение принял, и после того, как первая бутылка водки была допита, Дмитрий Максимович подал Назарову незапечатанный белый конверт:

— Держи, Сергеич, здесь две «штуки»…

Майор замотал было головой, но бывший подполковник почти насильно вложил конверт Аркадию Сергеевичу в руку:

— Бери, бери, я ж тебе не взятку предлагаю… Это — так, просто продержаться до увольнения тебе поможет. По справедливости, ты гораздо больше заработал… Ну кто виноват, что у нас жизнь такая долбанная, когда ты честно заработанную долю получить не можешь? Ничего, Сергеич, дослуживай спокойно, место для тебя у нас всегда найдется… А две «штуки» этих — ты меня не обижай… Я ж тебе как своему говорю: это не взятка, не доля, не процент… Это просто от меня тебе маленькая матпомощь — даже не столько тебе, сколько твоей семье… В конце концов, должны же мы, чекисты, помогать друг другу?

И взял деньги Аркадий Сергеевич, взял, не удержался… «Пробил» его Бурцев напоминанием о семье — деньги действительно были очень нужны, потому что и жена, и дочка ходили уже просто Бог знает в чем, машина постоянно ломалась, квартира требовала ремонта… Да и в конце-то концов — а что такого он, Назаров, противозаконного сделал? Всего лишь свел одного человека с другим, и всем это оказалось выгодно…

Возможно, совесть и не начала терзать Аркадия Сергеевича, если бы не поинтересовался майор чуть подробнее, чем следовало, судьбой этих «пробных» пяти контейнеров с «Абсолютом»… А поинтересовался этим Назаров, исходя из старого оперского правила, гласящего, что информация лишней не бывает… Свои источники информации на Балтийской таможне у Аркадия Сергеевича, конечно, были (да еще какие!), дату прибытия контейнеров он знал, так что навести справки не составило особого труда.

И вот что оказалось — ни таможенных пошлин, ни «акцизов» за «Абсолют» никто не платил, так как по Документам шведская водка поставлялась не в Россию, а в Узбекистан, в торговый дом «Абдулаев и К». Стало быть, Россию «Абсолют» должен был миновать транзитом. Таможенным перевозчиком до последней российской таможни, естественно, выступала фирма «ТКК»…

В Ташкенте до сих пор в местном «комитете» служил один хороший парень, с которым Назаров когда-то учился вместе — ему-то Аркадий Сергеевич и позвонил с просьбой навести справки о фирме «Абдулаев и К». Через пять дней бывший однокашник с уверенностью сообщил, что такой фирмы ни в Ташкенте, ни вообще в суверенном Узбекистане просто не существует.

Вот тут Назаров и понял, что беспорочная служба его закончилась… Какая же она беспорочная, если он стал участником контрабандной махинации, в результате которой государству был нанесен значительный ущерб? И кого будет волновать то, что он, Назаров, сводя Олафсона с Бурцевым, не знал, как оно все потом обернется? Деньги-то Дмитрий Максимович ему передавал? Передавал… Может, еще и подстраховался и отфиксировал на технику факт передачи денег — на всякий случай. Теперь Назаров даже если и раскроет пасть, ему ее помогут быстро закрыть.

А с другой стороны — стоит ли ее вообще открывать, пасть эту? Ну что он, Назаров, мальчик? Что он, не догадывался, какими делишками занимаются порой ребята из «ТКК»? Догадывался… И тем не менее все-таки хотел туда после выхода на пенсию устроиться. Так что — какая уж теперь разница…

Нет, все же есть разница: одно дело догадываться, а другое — знать наверняка… Одно дело пенсионером заслуженным в блудни вписываться, другое дело — должностным лицом, действующим сотрудником, государственным человеком… Но назад-то дороги все равно нет… И деньги уже, те, что Бурцев дал — почти все потрачены… И увольнение не за горами, а других мест, кроме как в «ТКК», на примете нет… Так стоит ли кипеж поднимать, целку из себя разыгрывать? Грустно, конечно, хотелось на пенсию-то с чистой совестью уйти…

Муторно было на душе у Аркадия Сергеевича, грызла его тоска изнутри. За три апрельских недели он даже осунулся и постарел от переживаний… Бурцев же — словно понимая, что с майором творится — обхаживал его, как больного, вернее, как выздоравливавшего: все время выпить предлагал, разговоры о будущей совместной работе вел… Вроде как, утешал… А Назаров — он умом сделал выбор (однозначный при таком раскладе), да сердце почему-то все никак не могло с этим выбором согласиться…

Заканчивался апрель 1994 года — до майских праздников оставалось всего пять дней. Старший оперуполномоченный майор Назаров прогуливался под теплым весенним солнышком по «поднадзорной территории», хмуро кивал встречным работникам порта и снова, как в молодости, терзался интеллигентским вопросом: «Что делать?».

«А ничего не делать! — решительно ответил сам себе Аркадий Сергеевич. — Все уже сделано… Все, хватит соплей, выбора нет!…»

До прихода в порт основной партии контейнеров с «Абсолютом» остался всего один день.

«Ничего, Бог дает — проскочу как-нибудь, дотяну до пенсии, а там… все будет нормально».

Назаров пытался как-то успокоить самого себя, расслабиться, но сердце почему-то сдавливала холодная тоска…

Аркадий Сергеевич резко развернулся и быстрым шагом пошел к зданию, в котором располагался его кабинет.

* * *

Как раз в то самое мгновение, когда Аркадий Сергеевич Назаров входил в свой кабинет, молодцеватый сержант-гаишник взмахом полосатого жезла остановил черный «БМВ», мчавшийся по Большому проспекту Васильевского острова в сторону Морвокзала. Автомобиль, взвизгнув покрышками, послушно замер у обочины, и из него выскочил мужичок лет пятидесяти — лысенький, очкастый, в старомодном однобортном костюме. Сержант, привыкший, что в «бээмвухах» ездят люди с совсем другой внешностью, даже головой дернул от удивления: «Ишь ты — интеллигент задроченный… Интересно, откуда у него такая „тачка“?»

«Интеллигент» между тем торопливо досеменил до сержанта и, искательно заглядывая хозяину дороги в глаза, спросил:

— А что случилось? Я что-нибудь нарушил?

— Ваши документы, — сурово проигнорировал вопрос очкарика «гаишник». — Водительские права, техпаспорт…

— Да, да, конечно, — засуетился лысый и полез в карман за бумажником. Сержант повертел в руках два заламинированных в плотный прозрачный пластик документа:

— Григорий Анатольевич Некрасов… Нарушаете, Григорий Анатольевич… Нехорошо это… Такой солидный человек, и фамилия звучная — а нарушаете…

— Извините, — беспомощно развел руками очкарик. — А что я нарушил?

— Ну как, что? — усмехнулся «гаишник». — А ремень безопасности почему не пристегнули? Я ух не говорю про скорость — она у вас явно была больше шестидесяти. Ваше счастье, что у меня техники с собой нет… Нарушаете…

— Ой, — вздохнул тяжело «интеллигент». — Действительно, забыл пристегнуться. Все время пристегнутым ехал, а тут остановился у ларька сигарет купить, сел потом, а пристегнуться забыл… Я на Морвокзал опаздываю.

Сержант непередаваемо дернул бровями и протянул безразличным тоном:

— Все опаздывают, которые разбиваются потом… Ремни, между прочим — для вашей же безопасности придуманы.

— Да-да, вы правы, — закивал лысый. — Я виноват… Прямо не знаю, как такое получилось…

«Очкарик» сунул руку в карман и вытащил оттуда пачку «Мальборо»:

— Угощайтесь, пожалуйста, вы же тут, наверное, целый день стоите…

Гаишник посмотрел на пачку и удовлетворенно хмыкнул — между прозрачной пленкой и картоном была засунута сложенная вчетверо десятидолларовая бумажка. Одним красивым движением кисти сержант умудрился и сигарету из пачки вытащить, и завладеть купюрой.

— Спасибо, — поблагодарил его «интеллигент». — Вы уж меня, пожалуйста, не наказывайте строго…

Гаишник, затягиваясь ароматным дымом, протянул лысому его документы:

— Всего вам доброго, Григорий Анатольевич. Счастливой дороги. Постарайтесь больше не нарушать.

— Спасибо, — очкарик кивнул и засеменил обратно к своей машине…

Миновав четыре перекрестка, черный БМВ плавно запарковался на площади перед Морвокзалом. Водитель выключил зажигание, достал из кармана платок и промокнул им вспотевшую лысину. Его пальцы чуть заметно подрагивали, когда он доставал сигарету из пачки.

«Нет, менять надо лошадку, — подумал очкарик, нервно закуривая. — А то, как у мусорков рейд какой-нибудь — на каждом перекрестке стопорят, падлы…»

Григорий Анатольевич Некрасов не любил милиционеров. Более того — он их боялся, хотя страх этот тщательно скрывал ото всех, да и от самого себя тоже… Но каждый раз, когда приходилось ему показывать «красноперым» свои документы — спину Некрасова обволакивала липкая испарина… А ведь был он человеком действительно солидным и по-своему значимым. Его очень многие знали в порту, где Григорий Анатольевич представлял интересы Виктора Палыча Говорова, известного в определенных кругах под кличкой «Антибиотик». У Некрасова тоже было «погоняло» — свои называли его «Плейшнером», за внешнее сходство с актером Евстигнеевым… Плейшнера в порту знали действительно почти все — в том числе и старший оперуполномоченный УФСК Аркадий Назаров. Для правоохранительных органов не было секретом, что именно Некрасов контролирует большую группировку «братвы», имевшую в Морском порту очень много прибыльных «тем». Другое дело, прихватить Плейшнера практически не представлялось возможным — он формально числился гендиректором одной коммерческой фирмы и никогда ничего не делал криминального собственными руками. В свое время Аркадий Сергеевич Назаров пытался повнимательнее присмотреться к личности Некрасова — «комитетчику» казалось, что он неплохо изучил Плейшнера, — но никаких «зацепок» выявить не удалось, и в конце концов майор махнул на представителя Антибиотика рукой: авось, все-таки проколется когда-нибудь сам… Назаров был бы очень удивлен, если узнал, что этот самый Плейшнер с таким же волнением и нетерпением ждет прибытия из Швеции контейнеров с «Абсолютом», что и сам Аркадий Сергеевич… А еще больше удивился майор, если бы кто-то сказал ему, что когда-то, много лет назад, Плейшнера знали совсем под другой кличкой и фамилией.

От родного папы досталась Плейшнеру фамилия Скрипник, звали его Михаилом, а по отчеству — Игоревичем. И родился он вовсе не в Вологде (как значилось в паспорте Плейшнера), а в Челябинске. Давно все это было… Прошлая жизнь — под настоящей фамилией — теперь казалась Плейшнеру каким-то полузабытым фильмом… В том далеком прошлом, в Челябинске, дружки звали его «Мишуткой», и судьба у пацаненка была самой что ни на есть обычной для рано сбежавшего из дома сына родителей-алкоголиков… Первое свое «крещение», первый заход в «тюремные университеты» Мишутка получил в шестнадцать лет. Дали ему тогда три года — и это было очень много для его возраста и для совершенного им преступления… В шестьдесят четвертом году и автоугонщикам-то «треху» не выписывали, а Мишутка получил три года за украденный велосипед. Возможно, судей поразило то, что Михаил Сергеевич Скрипник умудрился украсть велосипед с балкона на четвертом этаже… Но, скорее всего, на жесткость их решения повлияло поведение Мишутки в суде — не обращая внимания на отчаянные взгляды адвокатессы и чувствуя моральную поддержку челябинских дружбанов, Скрипник гордо заявил во всеуслышанье прямо в зале заседаний:

— Воровал, ворую, и воровать буду!

Сказал — и ведь словно в воду глядел…

Садился Скрипник при Хрущеве, а на волю вышел уже при Брежневе… Впрочем, перемены в верхах мало интересовали Мишутку, занявшегося «щипанием» денег из карманов трудящихся… Да и на свободе он надолго не задержался — «опалился» через четыре месяца после первой «отсидки» и загремел за «колючку» вновь, теперь уже на «пятилетку». Весь свой «пятерик» Скрипник отмусолил у «хозяина» от звонка до звонка… На свободу вышел поумневшим и работать начал по хатам — щелкал квартиры, как орехи…

Сначала все шло удачно — были и цветы, и девочки, и солнечный берег Крыма, и брюки-клеш, и восхищенно-подхалимские взгляды дружбанов-собутыльников… Однако — сколь веревочке не виться… Через два года Мишутка снова засыпался — в Москве на этот раз, «забарабанил» его подельник, сука рваная… И поехал Михаил Игоревич в воркутинские лагеря мотать очередную «пятилетку». Но поехал уже не пацаненком-недорослем, а солидным опытным уголовником… На вора его, правда, не короновали, но в авторитетах Скрипник ходил… Мишутка — это вам не фунт изюма, это всегда место подальше от параши и уважение от «братвы»… И снова он свой срок от звонка до звонка отбарабанил, а потом рванул подальше от Белокаменной с ее вездесущим МУРом — в Крым. Там Мишутка, правда, надолго не задержался — сорвался с одним корешком в «гастроль» по России-Матушке… Погуляли красиво — брызги шампанского и огни кабаков, и длинный шлейф грабежей и разбоев…

А в 1979 году фортуна, девка капризная, снова от Скрипника отвернулась. Дело было в Мурманске. Уходил Мишутка с одной хаты от ментовской облавы, и — надо же! — сел ему на хвост один тщедушный такой с виду мусоренок… Упертым, гнида, оказался — два квартала сзади бежал, не отставал… Скрипник, задыхаясь, за угол свернул — увидев подвал открытый, туда и нырнул, думая отсидеться… А этот мусоренок то ли увидел, то ли догадался — короче, он тоже в подвал сунулся… И тут Мишутку бес попутал — в том подвале возле стенки ломик ржавый валялся, вот тем ломиком мент настырный по голове и получил. Скрипник через упавшего перепрыгнул — и снова бежать, да тут другие мусора подоспели… Ох, и били же они Мишутку ногами!… Хорошо еще, что тот мусоренок жив остался — шапка удар ломиком смягчила…

Отвесили Скрипнику полные пятнадцать лет — будь здоров, не кашляй… Тюрьма урке — дом родной, может быть, и отмучил бы как-нибудь Мишутка свою «пятнаху», но за девять лет до конца срока навесили ему еще «трешку» за неповиновение администрации. И невмоготу стало Скрипнику, испугался, что так и сгниет он в лагерях родной Коми АССР. Не выдержал Мишутка, ушел еще с двумя кентами в побег из-под Ухты, схоронившись в штабелях бревен…

Летом из «комятских» лагерей бегут десятками, а вот убегают — редко… Одних ловят, других вертухаи с автоматов достают, а большинство в парме[15] с голоду сами подыхают…

Вот так и Мишутка с корешками — сплавившись по Печоре-реке на несколько десятков километров от лагеря, поняли беглецы, что деваться-то им и некуда… В поселках — везде кордоны, жратвы нет, из оружия — только «перья» самодельные… Лето к закату шло, ночами уже холодать стало. Сгинули бы урки, все трое упокоились бы в болотах гнусных, если бы не сделали Мишутка с кентом поздоровее третьего беглеца коровкой[16].

Две недели, оставшись вдвоем, зэки беглые кое-как продержались, наконец к Ухте вышли… Правда, напарничка-то пришлось Мишутке все же упокоить — слабым в стержне этот кент оказался, все скулил чего-то, ныл, вроде как рассудком повредился. Короче, достал совсем Скрипника, у которого тоже нервы вразнос пошли.

А у самой Ухты — словно подарок халявный Мишутке выпал — пьяненького капитана-артиллериста, видать, не в ту сторону занесло, и попал он на «перо» зэковское… В отпуск этот капитан ехал к родителям, да вот недоехал… Вещи и документы зарезанного офицера позволили Скрипнику до Питера добраться. В Ленинграде (а точнее, в Колпино) залег Мишутка в хату одного дружбана старого и на улицу даже нос высунуть боялся — за хибу возьмут, тогда довесные срока счастьем покажутся, потому что скорее всего вломили бы Скрипнику «вышака»… Больше полугода хоронился в хате Мишутка, лишь изредка, по ночам, во двор выходя, чтобы воздуху свежего глотнуть…

В конце концов корешку старому, видать, поднадоел не вылезавший из его хаты гость, и сказал он как-то Скрипнику:

— Слышь, Миша, век в подполе не проховаешься, надо как-то дальше об жизни кумекать… Я тут прикинул фуфел к носу — надо тебя Виктору Палычу показать, он человек правильный, поможет… А мне тебя содержать тяжко стало — ты на меня сердца за эти слова не держи — старый я уже, чтобы воровать…

Мишутка ничего на это не ответил, только кивнул — к Палычу, так к Палычу… Выбора-то ведь все равно не было… Может, и повезет, может, и не подставит его дружбан, за которым давние должки остались неоплаченными, под гнилой расклад… Ишь ты, падла — старым стал, воровать не может… Воровать только мертвый не может, а в России — вор на воре и вором погоняет, богатая она, Рассеюшка, воруй — не переворуешь, на всех хватит…

Не верил Мишутка ни в Бога, ни в черта, ни в дружбу, ни в слово честное или лукавое… Верил Скрипник в одно — пока зубы острые, надо кусать. Понимал Мишутка и то, что волки должны стаей ходить, загрызая ослабевших своих собратьев… А в стае вожак нужен. Потому и прислушался Скрипник к словам дружбана об Антибиотике — именно под этим погонялом был известен на всю Коми АССР коронованный вор Виктор Зуев… Многие и фамилию-то его никогда не слышали, а вот скажи Витька-Антибиотик — и все сразу понимают, о ком речь… И вот — на тебе, уже не Витька, а Виктор Палыч… Растут люди, растут… Так растут, что и «понятия» воровские им тесными становятся… Не любил Мишутка Питер, в этом городе все всегда не как у людей было, все не по «понятиям», и воров здесь никогда особо не признавали. От «спортсменов» пошло все это, мало их во все щели на зонах дрючат… Да еще мусора к этим «спортсменам» пристегнулись, в спайку вошли — вместе начали вопросы решать, и поди, предъявись им… Не зря «братва» говорит, что Москва — город воровской, а Петербург — ментовской… Вот только интересно — как в таком сучьем городе может честный вор Витька-Антибиотик главарить? Не то здесь что-то, парево какое-то…

Впрочем, мысли эти Скрипник держал при себе, когда корешок повез его в Пушкин, где Витька-Антибиотик (неслыханное для вора дело!) числился заместителем директора мебельного магазина. Оказалось, что Антибиотик не только теперь велит всем его по отчеству называть, — он еще и фамилию сменил… Был Зуевым — стал Говоровым… Нет, кучеряво все же живется людям на берегах невских!…

А когда Мишутка Виктора Палыча вживую увидел — так и вовсе обомлел: ничего воровского во внешности Антибиотика не осталось, ну, может, только взгляд волчий время от времени из-под век резался… А так, по прикиду — чистый начальник, секретарь партийный и передовик…

Впрочем, Виктор Палыч, несмотря на всю свою внешнюю вальяжность, встретил гостя хорошо — будто давно лично его знал. Мишутка был усажен за стол и поподчеван красным винишком сухим — «Хванчкарой», кажется… Да, совсем забарствовал Антибиотик, водярой брезгует, вместо нее компот бабский употребляет… Здоровье бережет, видать, сто лет себе отмерил, не иначе…

Виктор же Палыч, словно не замечая растерянной насупленности Скрипника, предлагал ему роскошные фрукты из огромной хрустальной вазы, приговаривая при этом:

— Мне, Миша, очень люди нужны опытные, так сказать, проверенные кадры, надежные… Золотые горы не обещаю, но сыт будешь… Как ты?

Покоробило Мишутку то, что и базарил Антибиотик не на фене, а словно интеллигентный какой, но — куда деваться? Жить очень хотелось и, по возможности, сытно. Кашлянул Скрипник и выдавил из себя:

— Я вам, Виктор Палыч, благодарен буду…

Антибиотик аж весь расплылся в улыбке:

— Да что ты, Мишаня, какие там счеты между своими-то! Я тебе «грядку» дам — работу чистую… У нас в порту коллектив есть, но ребята молодые, за ними пригляд нужен. Ну, там, кого наказать, кого пожурить, кому кость бросить… Сам знаешь — дело молодое, оно бестолковое… Только жить тебе, Миша, придется по-новому… Не робей, сдюжишь… Слыхал — Горбачев-то тезка твой, перестройку объявил, ну, а мы что, дурнее партейных? Не дурнее… В порту по третьему району в основном работать будешь, бригаду пока возьмешь, что дадим, потом сам пацанов в коллектив подбирай… Все, что наживешь — твое, за вычетом общаковского, конечно… Ежели с мусорами проблемы возникнут — скажешь, решать будем, улаживать… Да, Миша, да — и не смотри так на меня. Тут тебе не Коми… Новое время пришло — выживает тот, кто делиться умеет. А кто норовит все в одиночку заглотить, тог ведь и подавиться может… М-да… Только вот Мишутка-Скрипник исчезнуть должен — мокрое за ним, к чему гусей дразнить… Пусть мусорки для спокойствия своего в твоем деле точку поставят. Ты здесь кому-нибудь кроме Циркуля объявлялся?… Нет? Ну, и ладушки…

Циркулем кликали как раз того самого Мишуткина корешка, который Скрипника у себя на хате прятал… Занятно, что через недельку после знакомства Мишутки с Антибиотиком, Циркуль отравился газом в своей квартирке — что же, он сам говорил, что старым стал: забыл, видно, вентиль закрыть, земля ему пухом…

Виктор Палыч слов своих на ветер не бросал — Циркуля еще и зарыть не успели, а Скрипник уже держал в руках паспорт на имя Григория Анатольевича Некрасова, несудимого, русского, беспартийного, проживавшего в собственной кооперативной квартире на Ленинском проспекте… А еще через неделю по всем газетам питерским проскочила информация про то, что недалеко от Пскова, в лесу, натолкнулись охотники на останки человеческие в кострище, и по ряду признаков правоохранительным органам удалось идентифицировать покойника — некого беглого урку-рецидивиста Скрипника по кличке Мишутка…

Начал Григорий Анатольевич Некрасов к новой жизни привыкать, и постепенно старые страхи уходили, вот только по ночам иногда еще вздрагивал бывший Мишутка от случайных гулких шагов на лестнице — чудилось, мусора за ним топают.

Бригада, которую выделили Скрипнику-Некрасову, состояла из четырех молодых «бычков», выглядевших так, будто они только что из спортзала выскочили. По ним сразу видно было — ни жизни, ни зоны они не нюхали, бакланюги… Впрочем, самый старший из «быков», двадцатипятилетний бывший гребец Женя Травкин, произвел на Мишутку (а точнее — уже не Мишутку, а Плейшнера) самое благоприятное впечатление. Был Женя от природы молчаливым и несуетным. Благоприятное впечатление Некрасова еще больше усилилось, когда однажды Травкин молча, но быстро сломал шейные позвонки некому цыгану Роме, пойманному на утаивании святого — «крысятил» Рома долю, которую обязан был в общак отстегивать… Плейшнер сразу решил, что Женя — он хоть и спортсмен, но, пожалуй, на этого парня положиться можно…

А вот самый младший в бригаде, двадцатилетний Витя Духов, был жидковат, за ним всегда пригляд требовался, особенно с учетом того, что раньше Витя крепко на игле сидел… Никто бы Духова в коллективе терпеть не стал, но пацаненок был асом своего дела — классно владел любым стрелковым оружием, даже с арбалетом управляться умел, здесь ему вообще равных не наблюдалось… Но надежности Вите, бывшему «тамбовцу», явно недоставало, вот и «работал» с ним Плейшнер отдельно — выбивал, как он говорил, «тамбовокий душок»…

Еще двое «бычков» были братьями-близнецами, одного, соответственно, звали Антошей, а второго — Кирюшей, а по фамилии — Севрюковы. Их так и звали в городе — братья Севрюковы… Эти близняшки с малолетства карате занимались, потом даже у самого Цоя курс специальной подготовки прошли.

Братья Севрюковы были ребятами серьезными, но безынициативными, впрочем, это-то как раз Плейшнера не очень расстраивало — учась на ходу азам «руководящей» работы, Некрасов быстро понял, что безынициативность гораздо лучше, чем чересчур большая самостоятельность… Когда у исполнителя в голове масла маловато — оно даже лучше для дела, такой исполнитель не будет над приказом задумываться…

Впрочем, бригада, состоявшая из этой «великолепной четверки», использовалась Плейшнером не часто, только для выполнения «специальных заданий по наведению порядка» — и только в отношении тех, кто никогда бы не побежал в мусорню жаловаться.

А когда на «грядке» было все более-менее спокойно и хорошо, Плейшнер контачил в основном с Моисеем Лазаревичем Гутманом, отвечавшим за всю «черную бухгалтерию» коллектива. Этого старого прохиндея Некрасов даже побаивался — потому что ни черта не понимал в его расчетах и прогнозах. Но старик ошибался редко и выдумывал одну прибыльную тему за другой… Вскоре Плейшнер начал даже неосознанно копировать поведение Моисея Лазаревича, державшегося этаким запуганным интеллигентом, в котором никто бы никогда не заподозрил жесткого дельца, ворочавшего огромными суммами…

Шло время. Плейшнер давно уже сменил престижную в восьмидесятых «девятку» на «бээмвушку» и квартирку купил на Московском проспекте (в доме «Русский пряник») взамен той, что на Ленинском была. Пообтерся Плейшнер, даже лоск какой-то приобрел, старался говорить чисто, без блатных выражений — по крайней мере на людях Некрасов тщательно «фильтровал базар». Да только правду все-таки говорят, что черного кобеля не отмыть добела — проглядывалась все же порой сквозь маску благообразного Плейшнера жуткая тюремная харя блатаря Мишутки: была у Некрасова слабость — отрывался он на опекаемых «коллективом» портовых проститутках… Справедливо как-то заметил, что суть мужчины проявляется всегда в его отношении к женщине, особенно, если эта женщина — падшая…

Бригада Плейшнера, естественно, впрямую шлюхами не торговала — «братве» это было «впадло» и не по «понятиям» — однако «налог» с сутенеров взимался исправно, в твердой конвертируемой валюте. Взамен проституткам предоставлялась «крыша» — на случай возникновения проблем с клиентами, ментами или бандитами из других «коллективов». Такая «опека», с точки зрения Некрасова-Скрипника, позволяла считать более десятка девочек «своими» — а своим в России, как известно, принято пользоваться бесплатно… Вот Плейшнер и пользовался от души, устраивая подопечным барышням «субботники», если и не каждый Божий день, то уж по крайней мере — несколько раз в неделю… То, что у проституток при этом отнималось «рабочее время», никого не интересовало, сумма взыскиваемого ежемесячно «налога» никак не зависела от «человекочасов», потраченных на «барщину».

В общем, Некрасов поступал по нормальному советскому принципу: «Что охраняю — то и имею», понимая его в данном случае буквально. Да и ладно бы он просто трахал девочек — им, конечно, все равно обидно было «за так» ноги раздвигать — но, с другой стороны, и ничего страшного, свои ведь бандиты пользуются, защитнички, так сказать… Но Плейшнер любил секс нестандартный, очень он уважал групповуху с элементами садизма… Девушки после «субботников» у Некрасова по несколько дней «работать» потом не могли — мало того, что Григорий Анатольевич с коллегами «жарили» их во все буквально щели — девчонок еще и били порой, и щипали до синяков, и сигареты, бывало, о голые задницы тушили, и бутылки водочные как «членоимитаторы» использовали… Особым же «расположением» Плейшнера пользовалась красивая проститутка по кличке Милка-Медалистка — этой барышне, которая, по слухам, действительно, когда-то закончила школу с золотой медалью, пришлось на практике убедиться в справедливости изречения классика: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».

Милку-Медалистку Некрасов регулярно доводил до истерик и чуть ли не до попыток самоубийства, и именно поэтому она… Впрочем, пожалуй, стоит сначала поподробнее ознакомиться с биографией Медалистки — потому что она сыграла в рассказываемой истории далеко не последнюю роль…

* * *

Людмила Карасева приехала в Питер в июне 1990 года с самыми серьезными намерениями — окончив в Череповце среднюю школу с золотой медалью, девушка собиралась поступать в Первый Медицинский институт. Была Людочка в ту пору совсем молоденькой, наивной и очень хорошенькой — но, как свойственно большинству молодых и красивых, весьма уверенной в своих силах и в своем праве на счастье и на красивую, приятную жизнь… Может быть, ее самоуверенность объяснялась еще и тем, что выросла Людочка не где-нибудь, а в Череповце, городе металлургов — людей уверенных, основательных и знавших себе цену…

Отца своего Людмила совсем не помнила — он бросил семью, когда ей было всего полтора года, — так что жила Мила с одной матерью, известным в Череповце стоматологом. Мама Людочки, Алевтина Васильевна Карасева, души в дочке не чаяла и работала, как ломовая лошадь (если это сравнение применимо к зубным врачам) — чтобы дать Миле все, чтобы «рыбонька», «солнышко» и «детонька» ни в чем не нуждалась, чтобы у нее было все, что нужно для счастья…

И Людочка действительно жила счастливо, настолько безмятежно, что единственной, пожалуй, проблемой, всерьез волновавшей ее в старших классах школы, была неблагозвучная («рыбья», как считала Мила) фамилия — Карасева… Людочка даже плакала несколько раз в подушку по этому поводу, потому что ребята из ее района часто пели ей вслед:

Маленькая рыбка — золотой карась,
Где твоя улыбка, что была вчерасъ…

В то время Люда еще не понимала, что такой припевочкой парни вовсе не обидеть ее хотели, а заигрывали с ней — как умели, по-череповецки.

Впрочем, к окончанию школы Людочка расцвела настолько, что даже и по поводу «рыбьей» своей фамилии не расстраивалась — привыкла чувствовать себя девочка, если и не королевой, то уж по крайней мере — принцессой…

Училась Мила легко, золотую медаль получила по окончании школы заслуженно… Вопрос о том, что делать потом, не стоял, Людочка с мамой все давно уже решили: учиться, конечно же учиться дальше — и непременно в Ленинграде… Ну, не оставаться же в Череповце такой умнице и красавице?!

Что касается того, где именно учиться — здесь мама с дочкой немного поспорили в свое время. Алевтина Васильевна считала, что Людочка должна пойти по ее стопам и стать стоматологом, а Люда поначалу хотела попробовать поступить в театральный… Но тут уж Алевтина Васильевна встала, как говорится, «насмерть» — и не потому, что считала, будто у ее доченьки нет шансов поступить в ЛГИТМиК[17] (как это шансов нет, если Милочка просто блистала в школьной самодеятельности), а исключительно из-за «распущенных нравов», царивших в актерской и вообще «богемной» среде… Непонятно, правда, почему Алевтина Васильевна полагала, что в среде студентов-медиков, издавна живших по принципу: «Что естественно, то не безобразно», — нравы существенно более пуританские, ну да не в этом дело…

В общем, убедила мама свою Людочку поступать в Первый Медицинский… Алевтина Васильевна сначала хотела было взять отпуск за свой счет и поехать в Питер вместе с дочкой, но тут уж Люда встала на дыбы — кричала, обливаясь слезами, что она уже взрослая, что все абитуриенты приезжают поступать сами, что ее будут дразнить потом «маменькиной дочкой»… Хоть и ныло материнское сердце от тревоги — а все-таки отпустила Алевтина Васильевна доченьку свою в Ленинград одну, может, и впрямь, надо ей с самого начала начинать жить самостоятельно?

Через три дня после того, как Людочка уехала, она позвонила матери из Питера, сообщила, что все нормально: документы в институт подала, с жильем определилась — не стала селиться с другими абитуриентами в общежитие, а сняла хорошую чистенькую комнатку на улице Пестеля, правда, без телефона, но зато недорого совсем… Обещала Люда звонить хотя бы раз в неделю, чаще не получалось — и очереди большие на переговорном пункте, да и дорогое это удовольствие, междугородные звонки…

Рассказала дочка Алевтине Васильевне, что конкурс в институт огромный, но она, Людочка, все равно в своих силах уверена… Ей ведь, как медалистке, нужно было всего один экзамен на «отлично» сдать, чтобы ее приняли… В день этого экзамена Алевтина Васильевна даже в церковь ходила, хоть и некрещеной была, просила Бога помочь доченьке…

Ни в тот день, ни в два последующих Люда домой так и не позвонила. Алевтина Васильевна чуть с ума не сошла, хотела уже было все бросить и ехать искать доченьку в Питер… Но тут долгожданный звонок все-таки раздался — Людочка извинялась, что не позвонила сразу, хотела, дескать, уже наверняка результатов дождаться, нервничала она очень, а теперь может сообщить, что все хорошо, ее приняли, она теперь студентка-медичка.

Обрадовалась Алевтина Васильевна несказанно, потому и не обратила внимания на странные нотки в голосе дочки… Подвело на этот раз материнское чутье — поверила Алевтина Васильевна в то, во что ей очень хотелось поверить… А Людочка, между тем, объяснила маме, что домой пока приехать не сможет, потому что всех поступивших сразу определили на практику в больницу, так что в Череповец она сможет вернуться уже только после первой зимней сессии — на каникулы.

Удивилась Алевтина Васильевна новой институтской практике — раньше-то новоиспеченных студентов все больше в колхозы на картошку посылали, — но, с другой стороны, времена-то изменились… Может, и правильно, что будущих врачей приучают к работе в медучреждениях с самых «низов», пусть узнают и тяжелый труд санитарок — это все только на пользу пойдет… Да к тому же Алевтина Васильевна, облегченно вздохнувшая после стольких дней тяжелых переживаний, торопилась обсудить с дочкой еще одну тему — сугубо личную…

Запинаясь и смущаясь, призналась мама Людочке, что уже достаточно давно за ней ухаживает один человек — Людочка должна его помнить, он приходил к ним домой пару раз — Юрий Сергеевич Мищенко, майор-связист… Юрий Сергеевич сделал Алевтине Васильевне предложение, вот и спрашивала мама дочку — не будет ли Люда против, если она выйдет замуж и устроит свою судьбу?

— Ну что ты, мамочка, конечно, я — за! — донесся из Питера задрожавший голос Людочки, — Юрий Сергеевич замечательный человек, и я вам желаю счастья от всей души!

— Правда? — облегченно вздохнула Алевтина Васильевна. — А что ты плачешь, доченька? Что с тобой?… Доченька?!

— Нет, нет — все нормально, мама… Это я от радости… За тебя… И за себя… Все хорошо, мама… Я, правда, очень рада…

Не расслышала мать боли в голосе дочки — за радостью своей двойной не расслышала, да и связь между Питером и Череповцом была преотвратная, каждую фразу в трубку буквально выкрикивать приходилось.

А Людочка-то в далеком Ленинграде действительно попала в беду, и не та, уверенная в себе красавица, которая из Череповца уезжала, звонила матери, а надломленная, несчастная девчонка…

Приключилась с Людой Карасевой банальная, в общем-то, история — не успела она приехать в Питер, подать документы в институт и снять комнату, как влюбилась. Даже не то, чтобы влюбилась, а «втрескалась» по самые уши, так, что совсем голову потеряла. Такое случается довольно часто с девчонками-провинциалками, впервые попадающими в столичные города…

Устроившись и сдав документы, Люда пошла бродить по Питеру, восторгаясь архитектурой города и какой-то особой, аристократичной (как ей казалось) атмосферой, царившей в нем. Людочка привыкла к тому, что ее все любят, поэтому не сомневалась и в том, что этот немного холодный, но все же удивительно прекрасный город тоже полюбит ее и примет — а разве может быть иначе? Люда совсем не знала и не чувствовала Питера, не понимала его необычной, противоречивой сущности… Она восторгалась красивыми фасадами и не подозревала даже, что за этими фасадами живет очень странный, надменный и совсем не добрый (по крайней мере к чужакам) дух…

Да и как мог этот город быть другим? Петербург строился на болотах, в месте гиблом и страшном, и сколько десятков тысяч человек вымостили его своими костями — про то никому неизвестно… Да и потом много мрачного и даже мистического в этом городе происходило — одна Блокада чего стоит… Так что не с чего было Питеру стать добрым и приветливым — город терпел только «своих», тех горожан, которые были его порождением… А чужаков бывшая столица Российской империи незаметно давила, мучила своей странной аурой… На гостей это, впрочем, не распространялось — с гостями Петербург всегда умел быть учтивым и любезным, как это полагалось по правилам хорошего тона. А вот что касается тех, кто приезжал на берега Невы «за счастьем» — тем, как правило, «доставалось», и «доставалось» крепко… Впрочем, исключения бывали — никто не мог предугадать капризов города. Но Людочка в число этих счастливых исключений не попала…

Она шла по Аничкову мосту, вертела головой во все стороны и столкнулась с флотским лейтенантом — румяным синеглазым красавцем, выпускником училища имени Фрунзе… Слово за слово, познакомились. Говорил лейтенант красиво, а у Люды душа и так была на романтическую волну настроена… Игорь (так представился лейтенант) начал показывать Людочке город, рассказывая питерские легенды, которые знал во множестве — короче, задурил девчонке голову напрочь. Она и сама не поняла, как в постели с ним оказалась — этот Игорь, видать, был опытным сердцеедом…

Женщиной Люда стала красиво и легко, не испытав практически никаких неприятных ощущений от прощания с девичеством. А потом завертелся бешеный роман, который длился целых две недели — все то время, которое Карасева должна была потратить на подготовку к экзамену по биологии… Игорь говорил, что его оставили служить в Ленинграде, что скоро должны выделить квартиру, в которой они будут жить после того, как Людмила в институт поступит… Людочка всему верила, верила настолько, что даже фамилией Игоря как-то забыла поинтересоваться — а про то, где он обитал, она и знать не знала: лейтенант сказал только, что пока вынужден держать вещи на территории в/ч[18] за каким-то пятизначным номером, куда гражданским лицам проходить запрещалось…

Врал все ей Игорь — на самом деле он готовился к убытию в Мурманск и просто «красиво гулял» напоследок… Однажды он просто не пришел на свидание и все — исчез навсегда из жизни Люды Карасевой. Роман кончился, но несколько дней Мила никак не могла поверить в то, что ее бросили — она металась по городу, пыталась даже спрашивать об Игоре у офицеров, выходивших из училища имени Фрунзе… Офицеры только сочувственно улыбались, а потом один капитан третьего ранга посоветовал Людочке Игоря не ждать и объяснил, что такие истории случаются часто — он предложил даже заменить лейтенанта, но Мила шарахнулась от «кап три», как от зачумленного…

Экзамен, она, конечно, провалила с треском — и это было вторым нестерпимо болезненным ударом для ее самолюбия… Людочка, привыкшая быть всегда первой, всегда победительницей, даже представить себе не могла, как ей возвращаться в Череповец — не хотела она там появляться раздавленной и униженной неудачницей. Да и маму было жалко расстраивать… Прорыдав сутки напролет, она решила не сдаваться. Не получилось в этом году поступить — поступит в следующем, а этот год проработает санитаркой в больнице… А маму, маму расстраивать она не будет. Потом, когда поступит, когда все снова будет хорошо — вот тогда и расскажет все… А пока — пока придется пойти на «ложь во спасение».

Людочка устроилась на работу в больницу, в так называемую «Мариинку» — сутки через трое, свободного времени много, так ведь и посмотреть в Питере столько всего надо… Постепенно Людочка втянулась в работу и в новую жизнь, привыкла врать по телефону маме об учебе в институте… Все бы ничего, да тут новая напасть с Милой приключилась — познакомилась она случайно в больнице с Алексеем Владимировичем, молодым коммерсантом из Москвы — он чем-то напоминал внешне лейтенанта Игоря.

Зря говорят, что снаряд в одну воронку дважды не попадает — попадает, да еще как… Этот Алексей Владимирович еще большим подонком, чем Игорь, оказался — лейтенант просто попользовался Людой и бросил ее, а «московский коммерсант» еще и обокрал девушку: все деньги, что Алевтина Васильевна дочке с собой в Питер дала, утащил, и даже магнитофон «Панасоник» — подарок к окончанию школы — забрал…

Совсем бы сломалась Людочка, если ее одна новая подружка не поддержала — Жанна, работавшая медсестрой все в той же больнице. Жанна была старше, опытнее, она взяла своеобразное шефство над Милой.

— Мужики — они все сволочи! — убежденно говорила Жанна Люде. — Но без них тоже никак. Значит, нужно быть хитрее их… С одной стороны, не будь такой доверчивой, а с другой — не теряйся и не комплексуй… Меньше бери в голову, чаще бери в рот — но разборчиво, и о своей пользе не забывай… Сама о себе не подумаешь — никто о тебе не подумает… Здесь, в Питере, такой закон: человек человеку друг, товарищ и волк…

Жанна жила в Ленинграде уже пять лет, имела опыт двух абортов и одного лечения от гонореи, поэтому она знала, что говорила… И хотя ее слова коробили немного Люду поначалу, все же Карасева потянулась к Жанне — с ней было легко и просто, и будущее представлялось не таким мрачным.

— Ничего, — утешала Жанна Милу, — мы тебе где-нибудь приличного жениха сыщем, они тут тоже попадаются, только зевать нельзя. Ну и дома, опять же, сиднем не сиди — под лежачий камень вода-то не потечет…

Жанна начала таскать с собой молоденькую подружку по разным вечеринкам, и однажды — это было уже в ноябре, счастье, казалось, снова улыбнулось Людочке — на какой-то весело гулявшей квартире с ней познакомился худощавый бородатый скульптор, которого звали Валерием… Валерий совсем не был похож ни на лейтенанта Игоря, ни на «коммерсанта» Алексея Владимировича — не обладал он такой смазливостью, но все же Миле понравился… С Валерием было интересно — он часами мог рассказывать о судьбах разных великих художников прошлого, знал кучу сплетен из жизни современных корифеев… О себе Валерий рассказал, что раньше он ваял «Ильичей в кепках и без» для колхозов, а теперь перешел на надгробия для кооператоров, поскольку на «Ильичей» спрос упал.

— А надгробия — их даже выгоднее делать, — серьезно объяснял Валерий Миле, которая не понимала, шутит скульптор или серьезно говорит.

— Ильичи и надгробия, — пожала плечами девушка. — Это же скучно.

— Зато вплотную приближено к народным массам, как и положено настоящему искусству! — хмыкнул скульптор, и Людочка поняла, что у этого парня все в порядке с чувством юмора.

Не в порядке у него было с другим — а с чем именно, Людочка поняла, уже когда переехала к Валерию, жившему в небольшом старом домике в Парголово. Половина дома была жилой, а во второй половине Валерий оборудовал свою мастерскую… Милочка начала сразу прибирать холостяцкий бардак и была поражена, когда нашла в какой-то старой коробке из-под обуви несколько дипломов за победы в престижных конкурсах, свидетельства с солидных выставок… Оказывается, Валерий был когда-то очень и очень модным и перспективным скульптором… Что же произошло потом?

Людмила набросилась на Валерия с расспросами, но тот только морщился, хмурился и пытался отшучиваться… Впрочем, довольно скоро Мила и сама догадалась о причинах творческого падения Валерия. Однажды Люда не вовремя вошла в мастерскую и застигла скульптора со шприцем в одной руке и резиновым жгутом на другой. Наркотики… Мила хоть и была совсем молодой, но работала-то все-таки в больнице, поэтому она все сразу поняла… Так вот, оказывается, почему Валерий, работавший много и плодотворно на ниве ваяния надгробий богатым кооператорам, жил очень скромно, безо всяких излишеств… «Допинг» съедал все его заработки… Вот тут бы и бежать Людочке, как минимум — от Валерия, а как максимум — вообще домой в Череповец из Питера, но не поняла она последнего, третьего предупреждения, не почувствовала, что город на Неве категорически не принимает ее…

Стыдно было Милочке домой возвращаться, да и Валерия стало жалко — он так плакал, так клялся бросить это свое пагубное пристрастие ради нее, Людочки… Она же не знала, что чаще бывает наоборот — тот, кто живет с наркоманом, как правило, сам однажды попробует наркотики, а попробовав, «втянется».

Вот и Мила как-то раз попробовала — хоть и страшно было, но уж больно интересно ей Валерий рассказывал о своих ощущениях, да и, как известно — запретный плод манит…

А кайф поначалу действительно был очень приятным, и все проблемы Людочки отступили куда-то на задний план, и стало легко и весело, и жизнь перестала ей казаться такой серой и несправедливой.

— Смысл жизни — в красоте жизни, — любил пофилософствовать после принятой дозы Валерий. — Жить нужно красиво, но не гоняясь за мишурой, а пытаясь постичь все внутренние противоречия жизни через красоту этих противоречий… Именно в противоречиях красоты и скрывается вся сущность гармонии… Познание же гармонии — это удел избранных… Человек рожден не для того, чтобы пить, есть и плодить себе подобных, потребляя окружающую среду, его же создавшую, а для того, чтобы постигать гармонию и получать наслаждение от этого процесса…

Слова Валерия звучали для Людочки словно музыка, они казались ей не бредом эстетствующего наркомана, а каким-то откровением, вершинами человеческой мысли… Хорошо, очень хорошо было ей в часы забытья, но — за все приходится платить… Постепенно пробуждения от «кайфа» становились все более тяжелыми — все вокруг казалось серым и мерзким, но потом словно лучик надежды прорезал мрачную пелену, когда Валерий молча протягивал ей шприц и жгут…

Иногда Людочке казалось, будто все, что происходит — происходит не с ней, не с Людмилой Карасевой, отличницей, красавицей и хорошей девочкой… На нее словно морок какой-то опустился, да и как иначе можно было объяснить все случившееся — за те полгода, как Мила уехала из Череповца, она сменила трех любовников, научилась постоянно врать матери и пристрастилась к наркотикам… А ведь она действительно была хорошей девочкой — способной, с добрым характером… Может быть, внутренний стержень ее слишком хрупким, слишком непрочным оказался? Кто знает… У каждого ведь свой запас прочности, сильных же людей не так уж и много… Слабых — гораздо больше, только далеко не всех их жизнь на излом пробует, многие так и живут до старости спокойно и правильно, даже не понимая, что судьба просто пощадила их, не подвергнув серьезным испытаниям.

А Милочка… Наверное, судьба решила, что этой девушке слишком много счастья и радости уже было отмерено в той, череповецкой жизни…

Сразу после Нового года Люда, позвонив маме на работу в зубную поликлинику и лихорадочно придумывая причину, по которой можно было бы не ехать в Череповец на «каникулы», услышала страшное известие — Алевтина Васильевна трагически погибла в автокатастрофе вместе с новым мужем, Юрием Сергеевичем… Смерть их была нелепой и жуткой — они возвращались на стареньком «Жигуленке» домой из гостей, Юрий Сергеевич выпил там несколько рюмок, реакция его притупилась, а навстречу по дороге попался «МАЗ» с абсолютно пьяным водителем. Лобовое столкновение — и тела погибших пришлось извлекать, разрезая автогеном искореженный кузов…

Как она добиралась до Череповца — Людочка помнила смутно. Хорошо еще Валерий был все время рядом, пытался разговаривать с ней, как-то тормошить.

— Ты поплачь, поплачь, Людочка, легче будет, — убеждал ее скульптор. — Ты покричи, повой в голос, дуреха, только не молчи…

Но Мила словно закаменела и даже на похоронах не проронила ни одной слезинки.

И лишь после возвращения в Питер ее прорвало. Она рыдала отчаянно и страшно, потому что поняла — со смертью мамы сгорел последний мостик в ту хорошую прежнюю жизнь, в которую она еще подсознательно хотела вернуться…

Валерий утешал ее, как мог:

— Смерть, наверное, лучшее, что есть в этой жизни… Смерть заставляет человеческую особь воздержаться от проявления всей мерзости и гнусности, которые в ней, в этой особи, сокрыты… Тем же людям, в которых мерзости мало — даруется случайная мгновенная смерть, как легкий переход к иной субстанции…

Людочка плохо понимала, что он говорит, но была благодарна ему за простое человеческое сочувствие, которое скульптор выражал, уж, как умел.

Шок, вызванный гибелью мамы, не смог заставить Людочку совсем бросить наркотики, но по крайней мере она стала стараться «ширяться» реже — только тогда, когда уж совсем тоска к горлу подступала… Старалась Мила ограничивать и Валерия — она даже с работы уволилась, чтобы быть все время рядом с ним. Денег, оставшихся от мамы в наследство, могло хватить еще на несколько лет той жизни, которой Людочка жила с Валерием… Скульптор начал понемногу обучать Милу азам своего ремесла, она стала помогать ему в работе — а ее хватало, коммерсантам и кооператорам почему-то все чаще и чаще требовались надгробия.

Незаметно пролетел год (летом 1991-го Людочка, конечно, ни в какой институт документы не подала) — он очень изменил Милу, очень… Одноклассники бы ее теперь, наверное, не сразу даже и узнали… Кто знает, может быть, так и сожгла бы себя Милочка наркотиками, и ее история закончилась гораздо раньше, но судьбе было угодно помучить ее подольше…

Однажды февральской ночью в парголовский домик, где по-прежнему жили Валерий и Люда, ворвались четверо в масках:

— К стенке, падлы, к стенке!

Людочка спросонок не могла ничего понять, Валерий дернулся было к тяжелой кочерге, стоявшей у печки, но резкий удар ногой опрокинул его на пол.

— Ишь ты, наркот, а шустрый… Где деньги, пидор?! Где бабки? Сожгу падлу!

Человек в маске схватил Валерия за волосы и ткнул лицом в раскаленную еще дверцу печки… Скульптор страшно замычал, в комнате запахло паленым волосом. Мила закричала, бросилась было к окну, чтобы, выбив его, позвать на помощь, но другой верзила в маске перехватил ее на бегу, сбил лицом в пол, завернул руку за спину и задрал до пояса фланелевую ночную рубашку, под которой ничего больше и не было…

— А бабеха-то — ничего, — сказал грабитель, поглаживая Людочку по голому заду. — Может, вдуем ей шершавеньких?

— Заткнись! — оборвал его тот, что возился с Валерием.

Он связал руки скульптору, засунул ему в рот грязную тряпку и рявкнул двум остальным парням в масках:

— Чего встали-то, как в зоопарке! В коробках пошебуршите, баксы должны быть здесь, эта сучка только вчера меняла…

Эти двое неумело обыскивали домик минут тридцать, и все это время сидевший на Миле верзила тискал ее груди, бедра, живот, не обращая внимания на стоны и извивания.

— Слышь, кончай жамкаться, — остановил его тот, кто, видимо, был в шайке за старшего. — Давай-ка лучше, поспрошай ее поплотнее насчет «бабулек»…

Сам же главарь начал избивать ногами Валерия, который сначала стонал под ударами, а потом замолк.

— Надоест, падла, скажешь, где бабки, — хрипел бандит, не замечая, что скульптор уже без сознания. — Скажешь, тварь, куда денешься…

Между тем тот, который держал Милу, перекрутил ей руки веревкой и подвесил девушку к потолочной перекладине:

— Где баксы, сука?!

Людочка, конечно, знала, где лежали деньги, но если грабители заберут их — на что тогда жить? Мила замотала головой:

— У нас ничего нет, правда!

Главарь шагнул к ней и ударил кулаком в живот:

— Порву заразу!

Людочка заплакала. Бандит взглянул ей в лицо, и снова подошел к неподвижно лежавшему на полу Валерию:

— Слышь, сучка, либо ты говоришь, где деньги, либо твоему козлу — пиздец!

В руке бандита сверкнуло лезвие ножа, которое уперлось в горло скульптору.

Подвесивший Милу к потолку налетчик резко дернул девушку за волосы на лобке:

— Колись, соска ебаная!!

Мила забилась от боли и закричала:

— Отпустите, отпустите, я скажу…

Ее мучитель отпустил веревку, и Людмила упала на пол.

— Ну!… — налетчик ногой перевернул ее на спину и наклонился к ее лицу. — Давай, рожай, прошмандовка!

— Деньги под половицей, у входной двери, — еле слышно прошептала Мила.

— Давно бы так…

Грабители быстро вскрыли пол и извлекли из чайника пакет с долларами. Их там было четыре тысячи триста восемьдесят семь — мамино наследство и последний гонорар Валерия за законченное надгробие.

— Все, уходим!

— Этих кончить?

— Да на хуй они нужны, мараться о них… Наркоты — сами сдохнут…

— Может, бабу распишем? Пердальник-то у нее смачный…

— Уходить пора, после расслабимся…

Когда налетчики ушли, Людочка кое-как распутала веревку на руках и подползла к Валерию — скульптор по-прежнему был без сознания… Мила дотащила его до постели, а потом побежала к телефону-автомату. Милицию вызывать она не решилась, позвонила знакомой врачихе из Мариинской больницы. Знакомая пообещала приехать утром и действительно приехала, вот только Валерий до утра не дотянул…

Допросы в милиции, хлопоты с похоронами Валерия, полное отсутствие денег и некоторая помощь со стороны этой самой врачихи из Мариинки помогли Людочке пережить «абстинентную ломку» — ей было очень худо, но она держалась, твердо решив слезть с иглы.

Надо было куда-то устраиваться на работу. Но куда? Снова идти в санитарки Милочке не хотелось — слишком уж эта работа была грязной и унылой. Да и платили за нее сущие гроши…

Помогла ей снова Жанна, оставившая к тому времени медицину ради, как она выражалась, «коммерции». По рекомендации Жанны Людочку взял продавщицей в ларек азербайджанец Мамед — маленький и круглый, словно мячик. Ларек, снабжавший трудящихся пивом, сигаретами и разной другой мелочью, располагался на месте бойком — у станции метро «Ломоносовская», наторговывать дневную норму выручки было не очень сложно, и два месяца все шло нормально, можно даже сказать — хорошо… Но в начале мая 1992 года судьба снова пнула девчонку — однажды вечером к Людмиле в ларек влез Мамед, от которого явственно тянуло анашой.

— Ты чего? — удивленно спросила Мила, у которой до того никаких конфликтов с маленьким азербайджанцем не было.

Мамед молча расстегнул ширинку, извлек оттуда член, схватил Люду левой рукой за волосы и дернул на себя:

— Луби!

А у Милы в руке был столовый нож, которым она собиралась хлеб резать, чтобы вечерний бутерброд себе смастерить… Вот этим ножом она инстинктивно и махнула по мужскому достоинству Мамеда. Хлынула кровь…

— Ай, билядь, что сделала?! — охнул разом побелевший азербайджанец и обессилено опрокинулся в угол на упаковки с пивом и «кока-колой».

Увидев, что дверь в ларьке больше никто не загораживает, Людмила, не помня себя, выскочила на улицу и бросилась к метро…

Ей хватило ума не бежать домой — спустя час после инцидента с Мамедом, Мила позвонила Жанне. Несмотря на позднее время подружка не спала:

— Ну ты даешь, Милка, наломала дров! Все азеры на ушах, тебя ищут… Домой не возвращайся, ко мне — тоже не надо, они уже приезжали. Злые, как собаки… Из-за тебя и на меня еще наехали… Я тебя, конечно, понимаю, но — могла бы и отсосать, не отравилась… Что ты за девка такая непутевая, одни проблемы и у тебя, и у тех, кто с тобой рядом… Ладно, не переживай, подружка… Вот что: ты перекантуйся эту ночь где-нибудь, а завтра мне позвони, я тебя попробую с одним человеком познакомить — он может помочь… Только раньше часа дня мне не звони — меня все равно дома не будет…

Ночь Люда провела в аэропорту, пытаясь заснуть в неудобном кресле. Сон, конечно, не приходил… У нее болела голова, сердце бухало как после долгого бега, тело все время покрывалось испариной… Несмотря на то, что два месяца Мила не притрагивалась к наркотикам, ей вдруг снова очень захотелось «забыться», расслабиться… Деньги у нее с собой кое-какие были — Мамед как раз накануне с ней за второй месяц расплатился… У стойки бара крутился некий тип в кепке с рыскающими глазами — а Мила давно уже научилась по повадкам распознавать торговцев «кайфом».

«Может, подойти к нему?… Нет, нет, нет!!!»

Она решительно стиснула коленки руками и начала уговаривать себя, как уговаривала ее когда-то мама, если Людочка разбивала себе ножку или ручку: «Потерпи, маленькая, потерпи, все пройдет…»

Задремать она смогла только под утро.

Вечером следующего дня Людмила встретилась с Жанной в баре гостиницы «Астория». Старшая подружка была по-деловому оживлена, а Мила, наоборот, казалась вялой и разбитой — ей хотелось помыться, переодеться, а главное, выспаться…

— В общем, так, Милка, — сказала Жанна, прихлебывая кофе из крошечной чашечки. — Сейчас сюда подойдет один человек, его зовут Александром Александровичем… Какую работу он тебе предложит — это он сам расскажет. Я тебе только одно посоветую: не ломайся и целку из себя не строй — Сан Саныч твой последний, можно сказать, шанс… Упустишь — пеняй на себя, но я тебе тогда больше не помощница… Поняла? А — вот и Александр Александрович…

«Последний шанс» Людмилы оказался вполне благообразным мужичком лет пятидесяти — худощавым, с безукоризненным пробором в седой шевелюре, в хорошем костюме. Жанна вскоре после окончания церемонии знакомства упорхнула, а Сан Саныч, не желая впустую тратить время, сразу взял быка за рога:

— Не буду говорить много… Я предлагаю работу — хорошую работу, с хорошими деньгами… У тебя как с языками дела обстоят?

— Английский немного помню — в рамках школьной программы — пожала плечами Люда.

Александр Александрович вздохнул:

— Ясно, считай — не знаешь… Ну, да ладно, освоишься как-нибудь. Дело нехитрое… Значит, о работе… Мы работаем в Европе, в настоящее время, в частности, в Венгрии — на озере Балатон. Слыхала про такой курорт?

Мила покачала головой:

— Нет… А в чем суть работы, Александр Александрович?

Седовласый удивленно повел головой:

— Жанна разве не объяснила?

— Нет…

— Понятно… Работать придется в массажном кабинете…

— В массажном? — Мила удивленно распахнула глаза. — Но я не умею массаж делать…

— Ничего, — усмехнулся Сан Саныч, — научишься. Была бы охота… Но учти, в нашем предприятии правила простые: желание клиента — закон… Нам этот рынок удается держать только благодаря высококачественному обслуживанию клиентов…

— Подождите, — начала понимать кое-что Люда. — Вы что, предлагаете мне с клиентами трахаться? За деньги? Это же… Это же — проституция…

— Фу, как грубо, — укоризненно покачал головой Александр Александрович. — Зачем же так… Это просто бизнес — ничем, кстати говоря, не хуже любого другого… Есть, конечно, кое-какие издержки, но, Милочка, у каждого бизнеса существуют теневые стороны, подчас очень неприятные… Деньги в белых перчатках не делаются, так, кажется, сказал великий экономист Карл Маркс… Наверное, ты газеток каких-то начиталась со страшилками и ужастиками… Вот, кстати — думаешь, журналистика чище нашего дела, думаешь, там грязи меньше? Больше! Они-то душой торгуют, а мы только телом… А это — не самый тяжкий грех, поверь мне, не самый… И потом — тебя же никто не неволит всю жизнь этим делом заниматься… Такой бизнес возможен лишь в молодости — а молодость быстро проходит… Зато есть реальная возможность стать на ноги, заработать на дальнейшую жизнь. Молодость надо прожить так, чтобы потом не было больно за бесцельные годы — это еще писатель Горький говорил…

— Островский, — машинально поправила Сан Саныча Мила, не забывшая еще книги, обязательные для прочтения по школьной программе.

— Да? — удивился Александр Александрович. — Ну, Островский, так Островский, главное, что мысль он подметил правильную… Подумай: поработаешь немного, а потом — у тебя все впереди. Если есть какие-то идеалы, желание послужить Отечеству — кто же мешать будет? У нас таких примеров много… В нашем бизнесе, между прочим, даже Боря Норочинский крутился — видела его, наверное, по телевизору? Он теперь депутат, уважаемый человек, правами человека занимается и тем, что заботится о процветании Державы нашей… Родина-то у нас у всех одна, и каждый о ней думать обязан, здесь я с тобой полностью согласен… Или, вон, Люба — фамилию называть не буду — поработала у нас годик, потом доучилась, теперь большой человек в престижном милицейском управлении, дела расследует против разных негодяев и бандитов… Мы, слава Богу, теперь живем в обществе равных возможностей…

Александр Александрович вдруг умолк и как-то недоуменно посмотрел на Людмилу:

— Слушай, а чего это я тебя уговариваю? Прямо разошелся весь… Никто тебя не неволит, колхоз, как известно, дело сугубо добровольное… Внешние данные у тебя есть, работу я тебе предложил — а выбор уж за тобой… Да, кстати… Ты наркотой не балуешься?

— Нет! — торопливо затрясла головой Мила. — Пробовала, но… Бросила…

— Молодец! — похвалил ее Сан Саныч. — У нас с этим делом строго… А наркотики умные люди предпочитают не употреблять, а продавать… Впрочем, это совсем другая тема. Не забивай себе голову… Ну, так как?

Людочка вздохнула. Может, и впрямь не так страшен черт, как его малюют? Она, вон, пыталась жить честно — и ничего хорошего из этого не вышло… И потом, выбора-то на самом деле нет, этот Сан Саныч — действительно ее «последний шанс»…

Мила вздохнула еще раз:

— Александр Александрович… Я не знаю, рассказывала вам Жанна или нет, но… У меня есть проблема… По прежнему месту работы…

— Мамед, что ли? — сощурился Сан Саныч. — Так это не проблема, это так — проблемка… Мы все уладим, не беспокойся… У нас организация сильная, нас сам Бабуин защищает… Слыхала про такого?

— Тамбовский? — неуверенно переспросила Люда.

— Он самый, так что вопросы мы решаем… И с милицией живем дружно… Ну, так что? Давай, решайся: либо туда, либо сюда, время — ты извини — деньги…

— Я согласна, — вздохнула Мила, словно бросилась в омут головой.

— Ну, вот и славно! — расцвел улыбкой Сан Саныч. — И не надо трагических нот, я тебя уверяю — ты сделала правильный выбор, девочка… Так, ну что, на вот, возьми пятьсот долларов — это тебе как аванс для поднятия тонуса… Теперь дальше — сейчас я отвезу тебя на квартиру, где ты поживешь, пока мы все необходимые документы оформим… Да, скажи адрес — я пошлю людей, чтобы твои вещи забрали…

Вот так Мила вписалась в очередной крутой жизненный поворот. Ну что поделать, если не умела она бороться с течением, умела только плыть по нему, лишь изредка пытаясь барахтаться? Видно, мама ее покойная Алевтина Васильевна, в детстве очень баловала Людочку, ограждала от тяжелой и не очень доброй, реальной жизни… И не понимала мама, что если ребенок растет как цветок в оранжерее — это очень опасно для самого ребенка… Разобьет град хрупкое оранжерейное стекло — и погибнет цветок… А если не погибнет, то выродится в уродца сломанного…

Через полтора месяца после разговора с Александром Александровичем Люда Карасева уехала в Венгрию, где и «проработала» до глубокой осени… Самое удивительное заключалось в том, что адаптация к новой профессии прошла очень легко — и вообще, новые впечатления помогли Миле забыть о всех своих горестях последних двух лет… Девчонки, в коллектив которых она попала в Венгрии, встретили ее достаточно доброжелательно. Единственное — после того, как Люда проболталась, что когда-то закончила школу с золотой медалью, — ее сразу окрестили Медалисткой, и кличка эта намертво прилипла к Миле. Впрочем, клички были у каждой из ее «коллег».

Как ни странно, новая «работа» избавила Людмилу от гнуснущего чувства одиночества, да и в материальном плане дела Карасевой пошли намного лучше. Она приоделась, много занималась на тренажерах, снова начала интересоваться музыкой, фильмами — и вообще, жизнью… Попадались ей, конечно, и совсем противные клиенты — но что делать, издержки есть в любой работе…

Ни с кем из девчонок, «трудившихся» в Венгрии, Мила очень близко не сошлась, но приятельские отношения поддерживала со всеми. Или — почти со всеми… Она уже не была той наивной простушкой, приехавшей в Ленинград летом 1990 года, которая готова открыть душу каждому встречному… Девчонки-путанки из «коллектива» Сан Саныча скорее играли в подружек, чем были на самом деле — каждая держала с другими ухо востро… Закон был простым: расслабишься — подставишься, поимеют тебя за «спасибо» — клиента денежного перебьют, а то и «обнесут» при удобном случае…

В Питер она вернулась в самом конце 1992 года, заработанные в Венгрии деньги позволили Миле снять неплохую двухкомнатную квартиру в Московском районе, а «трудиться» Людочка стала по «центровым» гостиницам под кураторством все того же Александра Александровича. Мила считалась уже опытной и квалифицированной «работницей» — на нее «западали» и бандиты, и бизнесмены, и иностранные гости… Она уже начала было даже подумывать о том, что, действительно, поднакопив деньжат, можно через пару лет купить себе квартиру, поступить, наконец, в институт и зажить нормальной жизнью… Тешила себя Люда такими мечтами, но… в глубине души до конца в них не верила, потому что, как в одной бандитской песне поется: «Воровка никогда не станет прачкой, а шла не замарает руки тачкой…» На тот маршрут, которым двигалась Мила, билеты продавались, за редким исключением, только в один конец…

Она познакомилась (и не только познакомилась, но и переспала) с очень многими известными и по-своему интересными людьми, среди которых были и крупные чиновники, и известные актеры и певцы. Даже один милицейский генерал значился на ее «боевом счету»… Но ко всем им Мила относилась лишь как к клиентам. Душой же она потянулась только к одному парню, с которым — вот ведь как интересно жизнь устроена — ни разу не переспала… Этого парня звали Андреем Обнорским, он был журналистом, писал в молодежной газете на всякие криминальные темы под псевдонимом Серегин. Познакомилась с ним Люда случайно — она скучала как-то вечером в баре «Астории», перспективных клиентов как-то не наблюдалось, а за столиком в углу сидели два мужика и о чем-то тихо, но довольно эмоционально говорили по-английски.

Мила, значительно улучшившая за последний год свой разговорный английский, прислушалась — речь шла об организованной преступности, коррупции, то и дело мелькало словосочетание «русская мафия». Один из двух собеседников — черноволосый кареглазый парень — что-то пытался втолковать своему визави, веснушчатому рыжему американцу, смотревшему на кареглазого с выражением здорового фермерского недоверия на круглом лице… Когда их разговор закончился и американец важно распрощался с собеседником — черноволосый посмотрел ему вслед с такой иронией и жалостью, что Мила, перехватившая его взгляд, не выдержала, и улыбнулась… Парень заметил ее улыбку и улыбнулся в ответ:

— Достал меня этот янки совсем… Придурок конченый… Ничего не понимает и понимать не хочет… У него в башке уже есть какой-то стереотип — и все, что ему не соответствует, его мозг отторгает… Дикие люди!

— Штатники почти все такие, — кивнула Люда со знанием дела. — Душные до невозможности… А у вас с ним бизнес какой-то намечается?

— Нет, — усмехнулся черноволосый. — Какой там бизнес… Журналист я… Да и этот рыжий — тоже журналист… Приехал делать аналитический материал о нашей новой российской действительности… Я ему пытался кое-что растолковать, но, по-моему, без толку… Хотите кофе? Подсаживайтесь ко мне, поболтаем. Мне после этого зануды надо хоть с кем-то нормальным поговорить, чтобы «башню расклинило».

Вот так Мила и познакомилась с Серегиным — он оказался приятным собеседником и, главное, умел слушать… А еще — он не сделал ни малейшей попытки «снять» Люду, он просто говорил с ней по-человечески… Вроде бы, подумаешь — разговор, пусть даже и человеческий… Пустяк какой! А Люда испытала к Андрею чувство благодарности… Мужики редко разговаривали с ней без дальнего прицела на «коечное» продолжение…

Потом Людмила еще несколько раз пересекалась случайно с Обнорским на своих «рабочих» местах — и всякий раз они легко трепались за жизнь или, в крайнем случае (если он или она были заняты), обменивались дружескими улыбками… А потом Серегин оставил ей как-то свой рабочий телефон и предложил звонить, если возникнет охота потрепаться… Мила этим предложением не злоупотребляла, но несколько раз — когда на сердце совсем тоскливо делалось — оставленный номер набирала, и Обнорский обязательно находил для нее время…

Она понимала, что он знает о ее профессии, но журналист ни разу не выказал ей какой-то брезгливости — он общался с ней почти как с сестренкой, но морали не читал и добрыми советами не душил… Просто — высказывал свое мнение по жизни, но никогда не навязывал его. А Мила, в свою очередь, зная, что Андрей специализируется на теме организованной преступности, рассказывала ему иногда разные интересные факты про знакомых ей бандитов — нет, ничего по-настоящему серьезного она, конечно, не знала, но о характере и привычках некоторых своих клиентов была осведомлена достаточно… Она видела, что Андрею нужна эта информация, и искренно пыталась ему помочь — ей даже нравилось играть в такую игру, где она как бы была разведчицей в интересовавшей Серегина среде… Пару раз бандюги, «снимавшие» Людмилу с другими девчонками для банных утех, обсуждали какие-то статьи Обнорского и матерились, гадая, «что за тварь этому уроду сливает». Мила улыбалась про себя и предвкушала, как она со смехом расскажет об этом Андрею.

В чем-то этот парень был для нее загадкой, как-то раз она не удержалась и спросила его — зачем он занимается таким стремным делом, башку ведь пробить могут однажды.

Андрей только пожал плечами:

— Я этим на хлеб зарабатываю, это моя профессия… Ну и интересно это мне… Азарт, понимаешь? И потом… Знаешь, может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что то, что я делаю — нужно людям. Им это тоже интересно.

«Фанатик», — поняла Серегина по-своему Мила, и это понимание дало ей возможность относиться к Андрею с тщательно скрываемой сестринской жалостью. Впрочем, наверное, не только с сестринской… Журналист нравился ей и просто как мужик, но… Обнорский даже намека на возможность «коечных» отношений не делал, а Мила… Мила подтолкнуть его к этому просто стеснялась — с Серегиным она словно вновь превращалась в девчонку-десятиклассницу… Да и спугнуть она боялась Андрея такими намеками — он ведь иллюзий в отношении ее профессии не имел… Для Люды встречи и разговоры с Обнорским вскоре стали просто необходимыми — особенно после лета 1993 года, когда в ее жизни начался очередной период проблем — и проблем серьезных…

Это было в сентябре — Мила обедала в ресторане гостиницы «Европа» с каким-то французским бизнесменом (то ли Жаном, то ли Жаком), вдруг к их столику подошел официант и передал ей записку. Мила развернула мятую бумажку — там корявым почерком было накарябано, что ее через полчаса будут ждать напротив входа в гостиницу в черном «БМВ». Подпись отсутствовала. Людмила пожала плечами, улыбнулась то ли Жану, то ли Жаку и выбросила записку в пепельницу. Уже через час она об этом пожалела…

После обеда Люда заскочила в туалетную комнату, но вслед за ней туда же молча вошли два стриженных «бычка» — один, все так же не говоря ни слова, ударил костяшками пальцев остолбеневшую Милу поддых, потом ее подхватили за руки, вывели из отеля и чуть ли не забросили в шикарный черный автомобиль, за рулем которого сидел плешивый немолодой уже мужик.

Мужик обшарил Люду немигаюшнми глазами, потом сказал без улыбки (и даже без малейшего намека на нее):

— Я — Плейшнер… Сейчас мы поедем ко мне… Я хочу отдохнуть… И вообще — с сегодняшнего дня будешь подо мной.

Мила, стараясь унять противную дрожь в руках, сказала, запинаясь:

— Я… Я с Сан Санычем работаю… Вы с ним решите…

— Уже решили, — перебил ее Плейшнер. — Он мне задолжал — тобой расплатился… Бери «трубу», звони — он подтвердит, что все честно.

Люда замотала головой, не веря своим ушам, потом схватила лежавшую на заднем сиденье черную трубку «Дельты» и начала лихорадочно тыкать в кнопки трясущимися пальцами.

— Да? — послышался наконец в мембране вальяжный голос.

— Сан Саныч! — закричала Люда. — Это я, Мила… Сан Саныч, я…

— А, это ты… — сразу поскучнел голос Александра Александровича. — Ты с Плейшнером?

— Да… Но, Сан Саныч…

— Работай с ним! — жестко перебил ее бывший «куратор». — Так надо…

— Но…

— Все! Мне можешь больше не звонить…

Запикавшая гудками отбоя трубка выпала из руки Милы.

— Ну, убедилась? — хмыкнул Плейшнер. — Да не стремайся ты так, дурындра, не обижу…

Однако он обидел ее, да еще как… Всю ночь Плейшнер драл ее, как с цепи сорвавшийся, так мало того, что во все дыры отпользовал — он еще заставлял ее на коленях ползать, бил по заду, выкручивал соски… О том, чтобы заплатить, конечно, и речи не велось.

Утром Плейшнер объяснил ей условия нового «контракта» — в свободное время работать можно и на старых местах, но когда понадобится — ложиться придется, с кем скажут. А вообще, поскольку он, Плейшнер, в порту сидит, то лучше бы и ей, Миле, поближе к «объекту» перебраться — работы там много, а его, Плейшнера, еще будет интересовать информация о клиентах, особенно о барыгах разных… Да, она, Люда, должна будет каждый месяц с заработков полторы «тонны» состегивать, но не ему, Плейшнеру, — потому что ему вподляк с проституток получать, — а будет человек подходить, Вадик…

И начался для Милы новый виток кошмара — этот Плейшнер, которого, как потом выяснилось, звали Григорием Анатольевичем Некрасовым, «запал» на Люду и практически каждую неделю «выдергивал» ее на день, а то и на два. Плейшнеру жутко нравилось то обстоятельство, что Мила была в школе отличницей — видимо, когда-то давно Плейшнер, еще в бытность свою Мишуткой, имел какие-то неразделенные чувства к примерной однокласснице — чувства эти со временем трансформировались в комплекс, а теперь Скрипник-Некрасов нашел, на ком этот комплекс выместить.

Плейшнер любил наряжать Людочку в школьную форму (и чтобы бант белый в волосах был обязательно!), а потом трахал — когда один, а когда и с дружбанами…

При этом он все время Милу сволочил, обзывал грязно, да еще требовал постоянно хорошей информации о ее клиентах из среды предпринимателей… А что Мила могла ему сообщить? Клиенты-то сокровенным с ней практически никогда не делились и домой к себе не возили. Она понимала, что Некрасов требует от нее «наводок», но была просто не в состоянии их выдать… Жалобы Люды на высокий «налог» только еще больше распаляли Плейшнера, он и знать не желал, что Миле просто не потянуть установленную таксу — с учетом того, что чуть ли не половина «рабочего времени» у нее уходила на бесплатное обслуживание самого Некрасова, его друзей и «деловых партнеров».

Плейшнеру нравилось пугать Милу, заставлять ее дрожать от страха.

— Крутиться больше надо, мандюшка дешевая! — любил орать на нее Некрасов. — Тогда и заработок будет! Ты хоть одну приличную «тему» выдала, а?! Вот и закрой вафельник! Это тебе не пятерки из школы таскать… Мы тебе, сучке, работать даем, от мусоров закрываем, а ты только ноешь… Толку от тебя… Не будешь крутиться — азербонам отдам!

Миле многие сочувствовали, но реально заступиться за нее никто не решался — своя рубашка к телу ближе, как известно.

Лишь один раз, когда Люда «обслуживала» в сауне переговоры Плейшнера с Бабуином (тем самым, о котором Сан Саныч говорил когда-то, как о своей «крыше»), Валера Ледогоров, посмотрев, как Некрасов гоняет Милу, не выдержал и сказал вполголоса, когда девушка ушла мыться в душ:

— Слышь, Григорий — чего ты на нее так насел? Прессуешь в полный рост, задрочил совсем. Она ж нормальная девка…

Плейшнер расплылся в улыбке:

— Баб, Валера, нужно в строгости держать, они, бабы, другого не понимают… Чуть слабинку почуют — и сами на шею прыгнут, повиснут, как ярмо…

Бабуин покачал кучерявой головой:

— Ты ее так до блевотины запугаешь…

— Так это — опять же хорошо, Валера, — хлопнул Ледогорова по колену Плейшнер. — Баба, она, когда боится, у нее очко играть начинает… Сечешь? Жим-жим, — ма-аленькое очко становится, плотненькое… Приятнее засаживать.

И Некрасов заржал, довольный собственным остроумием. А Бабуин промолчал, потому что — не его баба, не ему и «вписываться» в нее… Да и была бы баба, а то ведь — проститутка.

Обнорскому Мила долго не рассказывала о возникших у нее проблемах, да и времени у нее совсем не было, чтобы с Андреем встречаться… А если честно — дело было даже не столько в отсутствии времени, сколько в том, что Миле было просто стыдно рассказывать журналисту всю эту грязь, которая совсем не вязалась с придуманной ей игрой в «разведчицу»… Да и Обнорский сам стал куда-то уезжать надолго.

Но однажды — это было уже в начале 1994 года — Мила все-таки дозвонилась до Серегина, договорилась о встрече, во время которой разревелась и выложила журналисту все… Она не совсем рассчитывала на его помощь, ей просто хотелось выплакаться, ей нужно было всего лишь немножко человеческого участия…

Обнорский обалдел от ее исповеди, разозлился страшно, а потом — потом предложил реальную помощь:

— Бросать тебе это дело надо, Мила, пока совсем плохим не кончилось… Хочешь, я поговорю с кем-нибудь, чтобы тебе работу подыскать?

— Да ты что?! — испугалась Люда. — Думаешь, они меня так просто отпустят? Здесь, в Питере, они меня обязательно найдут…

Андрей покачал головой:

— У меня в ментовке знакомых много и…

Люда махнула рукой и даже улыбнулась, перебивая журналиста:

— Да брось ты… Что твои менты смогут? Они же не будут меня круглосуточно охранять! Да и кому я нужна на работу — я же ничего не умею… Если только в офис кто возьмет, чтобы на столе потом раскладывать… Я же ни компьютера не знаю, ни печатать не умею… И потом — сколько за работу, на которую ты мне можешь помочь устроиться, платят? Гроши ведь… Как на них прожить? Я уже не смогу…

— Ну, а если в другой город уехать? — не сдавался Обнорский. — Можно ведь попробовать все сначала начать… Ты же молодая еще совсем, красивая — тебе детей рожать надо…

Людочка вздохнула и обтерла слезы со щек:

— В другой город?… Были у меня мысли попробовать в Москву перебраться… В провинции-то я уже не смогу — от тоски там сопьюсь, или умом двинусь… Но чтобы в Москву соскочить, «бабки» нужны, Москва-то ведь город еще более дорогой, чем Питер… Надо поднакопить немножко, чтобы хотя бы на однокомнатную квартиру хватило, ну и на жизнь — на первое время… Но с Плейшнером накопишь, как же… Скорее, все, что до этого отложить удалось, спустишь… Хоть бы замочили его, что ли… Вон, все бандиты в городе друг в дружку стреляют, а этого — никто не трогает почему-то… Я бы и сама его траванула, но отдачи боюсь. Вычислят и на ленты распушат…

Обнорский странно посмотрел на совсем молодую еще девушку, которая уже так искренне и просто могла говорить совсем страшные вещи:

— Да, положеньице у тебя, конечно, хреновое… Я тебя воспитывать не буду, понимаю, что вот так вот вдруг — тебе твое ремесло и образ жизни не бросить… Знаешь, я тебе ничего не буду обещать, но… Может быть, и получится тебе как-то помочь материально — чтобы ты смогла попробовать новую жизнь начать.

Мила недоверчиво и горько усмехнулась:

— Ты что, миллионером стал?

Андрей мотнул головой:

— Пока, вроде, нет… Да тут не во мне дело… Знаешь, есть разные благотворительные фонды…

— У-у-у — протянула Мила. — Благотворительные фонды, это я знаю. Это, Андрюша, сплошной кидок. Там только деньги отмывают, а потом между своими их и дербанят. Меня в том году председатель попечительского совета одного такого фонда в Крым на неделю вывозил, так он мне все про эти фонды доходчиво объяснил…

— Да я не про наши благотворительные фонды говорю! — досадливо сморщился Обнорский. — Про наши я и сам все знаю… Я про западные благотворительные фонды говорю…

— Западные?

— Ну да… Знаешь, я в последнее время стал в Швецию часто ездить, а там как цепная реакция пошла — начали и в другие страны приглашать: в Норвегию, Голландию, во Францию… Лекции там всякие почитать, на вопросы поотвечать, в семинарах разных поучаствовать… Ну, дело не в этом. Короче говоря, там, на Западе, этих разных благотворительных фондов — тьма-тьмущая… Бог знает на что люди готовы «бабки» жертвовать… Иногда мне даже кажется, что у них там с мозгами не все в порядке… Есть, например, фонд помощи бездомным кошкам и собакам в Восточной Европе… Есть целые программы по защите нашей экологии… И они не просто есть, эти фонды — они реально нам сюда деньги перечисляют… И очень удивляются, что сдвигов не происходит. Я там им пообъяснял кое-что… Неважно… Короче, я знаю председателя одного такого фонда — он мне немножко должен по жизни, я его от очень глупого шага предостерег… В общем, обещать твердо ничего не могу, но поговорить с ним попробую… Чем деньги на ветер выкидывать — пусть лучше попробует реальное и конкретное доброе дело сделать…

Мила тогда не очень поверила в реальность помощи от какого-то благотворительного фонда, но все равно — она была благодарна журналисту хотя бы просто за сочувствие.

Неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба Милы (скорее всего, рано или поздно Плейшнер все-таки «додавил» бы девушку своими издевательствами и попреками), если бы двадцатого апреля 1994 года она не принесла Некрасову-Скрипнику настоящую «тему»…

Плейшнер ее тогда к себе на квартиру дернул — передал через «быков», чтобы явилась к вечеру. Люда и подъехала к нему — а Некрасов не один был, у него Моисей Лазаревич Гутман сидел, что-то объяснял с какими-то бумажками в руках тоскливо кивавшему невпопад Плейшнеру, который в разных экономических и административных тонкостях разбирался слабо.

Мила, можно сказать, своим приходом просто спасла Скрипника от наседавшего на него «главбуха» — Плейшнер обрадовался, как ребенок, что появилась возможность «сменить пластинку» на более понятную и знакомую:

— О! Явилась — не запылилась, тунеядка мокрощелистая. Слышь, Моисей — ты глянь на нее! Нафуфырена так, что аж в зенках рябит, а работать при этом не желает… Раньше таких, как она, граждане начальнички за сто первый высылали — а теперь их совсем воспитывать некому… Я вот только иногда пытаюсь ей мозгов в башку вложить — все без толку… И что за молодежь такая пошла, лишь бы жрать и ебаться, а рогом в стену пусть за них дядя упирается… Слышь, Моисей — не желаешь запустить ей под шкурку шершавенького? В воспитательных, так сказать, целях?

Гутман поправил золотое пенсне на переносице, внимательно осмотрел Милины колени, потом вздохнул и сказал с раздражением:

— Нет-с, Григорий, уволь… Я бы хотел все же договорить свой вопрос, потому что потом с кого будут спрашивать — с Моисея, а Моисей предупреждал заранее, что чудес с деньгами быть не может, потому что они не мыши, и сами не размножаются…

— Ладно, — обреченно кивнул Плейшнер. — Давай добазарим. Он раздраженно зыркнул на Люду и рявкнул:

— Чего лупалы выкатила? Скидывай клифт!

Мила торопливо кивнула, но перед тем, как начать раздеваться, вдруг вытащила из кармана жилета ксерокопии каких-то бумаг:

— Григорий Анатольевич… Я… Вот, посмотрите, может, вам интересно будет…

Она протянула бумаги Некрасову, тот машинально взял их в руки, глянул тупо, а потом с сердцем швырнул на стол:

— Ты че, девка, совсем от безделья башкой склинилась? Малявы какие-то сортирные мне впариваешь… Мне че — с ними на очко сходить?!

Люда вся съежилась и торопливо начала раздеваться, а Моисей Лазаревич, которому бумаги, брошенные Плейшнером, упали под нос, вдруг сказал:

— Минуточку, Гриша, минуточку…

Плейшнер удивленно посмотрел на «главбуха» — Гутман перебирал бумажки с явным интересом, что-то шепча себе под нос… Чутью Моисея Лазаревича Некрасов доверял почти безгранично, потому что считал Гутмана чуть ли не гением по части разного рода «разводок» и «напарок»… Ежели старик начинал водить носом — то нос этот чувствовал запах денег…

Наконец, Гутман поднял глаза на Милу, оставшуюся к тому моменту уже в одних только туфлях и чулках:

— Ты где это взяла, деточка?

Люда, глотая слова, начала объяснять, что у нее накануне был клиент, который потащил ее в гостиницу «Москва» — паренек этот вроде как из коммерсантов, в порту где-то шустрит… В фирме которая то ли «ТКК», то ли «ДТК» называется… Парнишка, когда ее подснял — уже был прилично «нарытый», а в «Москве» — совсем набухался — смочь ничего не смог, тогда хвастаться начал, бумажками тряс… Говорил, что скоро фирма его шикарное дельце со шведской водкой «Абсолют» провернет, которая по документам в Узбекистан должна пойти, а на самом деле в Питере продаваться будет… А пареньку этому после того, как все прокрутится — ровно три коробки этого «Абсолюта» обещали, потому как он в фирме человек не последний… Скорее всего, парнишка этот просто бахвалился с пьяных глаз, но Мила, помня наставления Григория Анатольевича, отксерила на всякий случай бумажки прямо в гостинице, пока клиент придремнул…

Моисей Лазаревич удовлетворенно кивнул сбивчивым пояснением Карасевой, потому как, еще только мельком глянув на документы (а это были ксерокопии факсов о предстоявшей отправке крупной партии «Абсолюта» узбекской фирме «Абдулаев и К» через Балтийскую таможню транзитом), понял, что поставка-то, скорее всего — левая.

— Спасибо, деточка, — ласково улыбнулся Людмиле Гутман и повернулся к Плейшнеру, добавив негромко: — Ты бы отпустил пока девочку, Гриша, нам есть о чем серьезно говорить… Это «тема», Гриша… У меня кой-какие мысли пришли, так давай мы их обсудим, чтобы время не терять — и с этого что-то может получиться.

Плейшнер досадливо цыкнул зубом, но все же махнул Люде рукой:

— Вали давай… Завтра придешь… Стахановка ты наша…

Мила, тщательно пытаясь скрыть радость, торопливо оделась и убежала, оставив Некрасова тосковать с Моисеем Лазаревичем, чьи «обсуждения» разных «проектов» с Плейшнером обычно сводились к тому, что Гутман неторопливо рассуждал вслух — словно сам с собой разговаривал, — а Скрипник время от времени тупо кивал плешивой головой. Впрочем, каждому свое, зато Плейшнер был незаменим, когда дело подходило к практической реализации задуманного…

Вот таким вот интересным образом информация о партии «Абсолюта», которую бывший советский фарцовщик, а ныне шведский бизнесмен Костя Олафсон должен был поставить представителям рынка на Апраксином дворе, попала к Плейшнеру и его «главбуху».

Моисей Лазаревич, вновь оставшись с Некрасовым наедине, быстро растолковал, что ежели навести справки про узбекскую фирму «Абдулаев и К» — и если фирма эта окажется липовой, — то расклад может получиться очень даже интересным.

— Ты пойми меня правильно, Гриша, — бубнил Гутман, довольно чмокая губами, — я старый человек и не так уж радуюсь деньгам, зато я радуюсь, когда вижу возможность, чтоб сделать бизнес красиво… А мы тут можем сделать красиво, это я тебе говорю, ты знаешь, Моисея редко подводит его чутье, иначе я бы тут с тобой здесь уже не разговаривал… Я про эту фирму «ТКК» знаю, и ты про нее слышал — так там отставные энкавэдэшники свой гешефт делают, и с ними мы сталкивались раньше, они у нас несколько раз клиентов уводили, но кто бы захотел ссориться с чекистами, даже если они уже оттуда ушли? Но что мы здесь имеем — мы имеем, что мальчики явно захотели больше денег, чем это бывает честно… И нам надо понять, раз мы это знаем, как теперь с этим жить? Послушай старого еврея, Гриша, мы тут имеем два варианта, ну, может, больше, но я пока вижу только два. Мы можем сдать их с их «левизной» таможне, и пусть у них там будут проблемы, которые они будут долго решать… Но что нам с этого будет, кроме радости, что у людей случилось горе? И проблемы они свои, наверное, решат — ты знаешь, что на таможне у них все схвачено и они там «стоят» хорошо. Так давай посмотрим второй вариант — а он мне кажется совсем интересным. Если люди имеют на руках левый товар, то что они будут делать, когда этот товар у них красиво уведут?… Правильно, Гриша, я тоже так думаю, что жаловаться в органы они не побегут, а если что и захотят сделать, так только сами понять — кто их так «сделал»… Но ты мне сам много раз говорил, что когда люди хотят уже играть с криминалом — то здесь «кидок» не предъявляется… Даже если поймут, кто их кинул и куда… Но можно подумать — а я бы даже так сказал, что подумать нужно — и увести эту водку у них красиво, вчистую… Чтоб было без налетов и этой дикой стрельбы… Это не совсем просто, но и чтобы совсем невозможно было, так я бы тоже не сказал… Здесь надо все как следует подумать, но что-то видно уже прямо сейчас… Я бы сделал так, на первый взгляд: что тут у них в коносаменте? Отправитель шведская фирма, получатель узбекская… Мы что, не можем сделать свой коносамент? Где отправителям будет бельгийская фирма, а получателем латвийская? И чтобы номера контейнеров остались теми же самыми? Эти мальчики из «ТКК» свою водку со склада в порту вывозить не сразу будут, они захотят подождать несколько дней чтобы им казалось, что все вокруг спокойно и тихо… А мы в ТЭЦ порта — ты знаешь, там наши есть — выпишем разнарядку на выдачу груза со склада. А разнарядку ту дадим человеку с доверенностью от латвийской фирмы — пусть его потом ищут, если у него был паспорт покойника… Он загрузит контейнеры на грузовики — пусть машины будут какого-нибудь официального таможенного перевозчика, только чтобы у них не было латвийских виз… Так, так… Пусть он все погрузит вечером, когда народу меньше… Потом покажут бумажки на воротах, и уже поехали… Доедут до Пыталово[19], въедут в зону контроля… Там у нас человек в таможне есть… Тот мальчонка, у него доверенность от прибалтов будет, соберет все бумаги, зайдет в таможню, выйдет с отметками… Потом кран перекидает все на грузовики с латышскими номерами… И пусть шоферы наши едут в Питер, их даже если спросят потом — так что они скажут? Что видели, как все было нормально и контейнеры перегрузили латышам? А как наши питерские перевозчики уедут — грузовики с латышскими номерами пусть тоже уходят, но не в Балтию, а в Россию обратно… И груз наш, Гриша… Чтоб ты сказал на такой гешефт? Здесь надо думать над нюансами, но в принципе — это реальная «тема», или не моя фамилия Гутман уже шестьдесят три года…

Плейшнер очень мало что понял сразу из бормотания Моисея Лазаревича, но знал — когда «главбух» начинает вот так вот бормотать с резко усиливающимся еврейским акцентом, значит на старика снисходит что-то типа вдохновения, значит он мусолит в мозгах какую-то очередную красивую «напарку» — и тут главное Гутману не мешать, мысль не перебить… Моисей, даром что старый, а жучара еще тот — молодым три форы даст, но на фуках свое возьмет… Поэт, можно сказать, своего дела…

Когда же до Некрасова дошло наконец, какие большие деньги можно попытаться с помощью мозгов Лазаревича и его, Плейшнера, «братков» вчистую стырить — у него даже голова кругом пошла… Нет, вовремя эта шкурка Милка-Медалистка прогнулась, недаром, видать, ее воспитывал.

Дело в том, что на следующий день Скрипника выдергивал к себе Антибиотик — как подозревал Плейшнер, для серьезного разговора об увеличении доходов с «грядки» в порту. И в этой ситуации наводка Медалистки на «левые» контейнеры с водярой была как нельзя более кстати — будет, чем Палычу ответить, когда он опять начнет понты гонять и жизни учить…

Насчет разговора с Антибиотиком в его загородной резиденции Плейшнер не ошибся, толковище протекало в заранее предугаданном Скрипником русле…

Странное дело — Плейшнер постоянно ловил себя на мысли, что он в присутствии Палыча становится как бы глупее, чем был на самом деле — словно Антибиотик давил на него чем-то, или гипнотизировал… И если с другими людьми Некрасов еще мог как-то «держать фасон», то с Виктором Палычем будто вновь превращался в одичалого беглого блатаря, которому повезло из-под «вышки» дуриком выскочить.

Антибиотик принял Плейшнера в кабинете, сидя за огромным письменным столом в халате и с неизменным бокалом «Хванчкары» в левой руке. Старик предложил вина и Скрипнику, тот с готовностью хлобыстнул фужер залпом, но от дурной реплики все же не удержался:

— Хорошее у вас вино, Виктор Палыч, а все-таки, по мне — водяра лучше, она организм согревает.

Антибиотик фыркнул брюзгливо:

— Водка старит — это наукой доказано… А вино — жизнь продлевает. Вон, итальяшек с французами возьми — посасывают себе красненькое и до ста лет живут, не жужжат. А это вино — особое, его сам Сталин любил, небось, плохое было бы — не пил…

— Так я ж не спорю, — виновато дернул плечами Плейшнер. — Просто водяра как-то привычнее.

— А привычки старые нужно в угол отбрасывать, — назидательно сказал Виктор Палыч, воздев вверх указательный палец. — Ты, Мишутка, иногда — прямо словно вчера из лагеря… Сколько лет-то уже прошло, пора бы и обкататься, не в деревне, чай, живем… Мне, вот некоторые пытались как-то предъявить, что я от «понятий» старых отказывался… И того понять не могли что не я от «понятий» отходил — жизнь вперед пошла. Не мы меняем правила — жизнь их меняет… Раньше можно было жизнь прожигать без жалости, а теперь работы столько, что хорошее здоровье требуется, чтобы со всеми делами управиться-то… Глупо вафельником щелкать, ежели в такую пору жить выпало, когда год работы может потом лет десять кормить. Не все это понимают… А я тебе скажу — такого времени, как сейчас в России, никогда больше не будет… Да… Вот только мозгами шурупить надо по-новому… Я тебя сюда чего позвал — не то, чтобы предъявить тебе хочу, но жду от тебя большего, пора, Мишутка, пора… Спору нет, ты кореш надежный и блудни не мутишь, вроде, и коллектив свой в руках держишь — а все-таки не хочешь до конца с дремучестью своей распрощаться… Помнишь, фильм был такой, где один фраерок дельную мысль сказал: «Можно мелочь по карманам тырить, а можно — и „лимон“ сразу взять»?

Плейшнер не помнил, из какого фильма эта фраза, но на всякий случай кивнул:

— Хорошая картина…

— Да не в картине суть! — досадливо перебил его Антибиотик. — Ты в суть вникай, в суть… А то ведь — молодые-то подпирают, сменить всегда есть на кого…

У Некрасова пересохло в горле, он кашлянул и попытался было что-то сказать, но Виктор Палыч оборвал его взмахом руки:

— Ты не киксуй, я же сказал — никто тебе пока ничего не предъявляет, ты лучше меня, старика, послушай, может, чего полезного узнаешь… Я, вон — сколь живу, столько и учусь, и у молодых бывает чему поучиться, и ежели человек дельный, то ему это не в западло будет… У меня, вон, ребята — «тамбовцы» — приятно на них посмотреть… Какие «темы» поднимают! Недавно, вон — взяли, пятнадцать «лимонов» зеленью в Германию на черный день переправили. И все чисто сработали, исключительно на мозгах. Ну, там, конечно, мусоркам немножко заслали, чтобы прокрутилась «тема» легче…

Антибиотик прервался на мгновение, чтобы отхлебнуть вина, и Плейшнер, воспользовавшись паузой, тут же вставил фразу — и снова неудачно:

— Да за такие деньги-то всю питерскую мусорню скупить можно!

Виктор Палыч, прополоскав рот вином, вздохнул — как почудилось Некрасову, с какой-то нехорошей безнадежностью:

— Да зачем она вся нам сдалась? Всю покупать не надо… Главных нужно к рукам прибрать — оно дешевле выйдет… А на остальных, которые помельче, эти главные цыкнут при надобности. Соберут свое мусорское собрание и вставят самым шустрым: так, мол, и так, пиздите много, а процент по своим обязанностям не выполняете!

Скрипник при слове «процент» всегда вспоминал почему-то намертво въевшееся ему в мозг словосочетание «процент лесосдачи», — но на этот раз он умудрился промолчать.

— И пока цветные свои проценты считают, мы дело делать будем. А чтобы мусоркам скучно не стало, мы им — раз! — идейку подбросим… Пустим, к примеру, слушок, что так, приехал в Питер какой-нибудь Гога Тбилисский, вор самый что ни на есть главный, будет теперь над всеми банками контроль устанавливать — и пускай этого Гогу ловят и обезвреживают самые шустрые мусорята. А ежели не выловят — их опять на каргалыку: чего Гогу не ловите, почему процент не повышаете? И все при деле, все довольны… Учиться надо, Мишутка, учиться… Среди молодежи — такие артисты есть, прямо хоть в кино снимай. Вон, Вадик-Пучик, давно ли пиздюшатиной торговал — а смотри, как раскрутился! По его запуткам чуть не весь РУОП бегает, ноги до жопы стирает — а все потому, что Вадик к большому руоповскому начальнику, к товарищу полковнику Лейкину, приблизился, ключики нашел — за ручку с ним теперь прилюдно здоровается… И все в городе видят: «тамбовцы» в городе — не хуй собачий, а сила… А Пучик Лейкину-то заодно в уши вливает — что, почем и как… Надо Вадика в депутаты двигать, способный малец, по жизни правильно рассуждает, хотя и начинал с малого… Вот и тебе, Мишутка, перестраиваться пора — по ходу пьесы, как говорится. Работа, она не ждет.

Виктор Палыч строго посмотрел на притихшего Скрипника, пожевал губами, кивнул каким-то своим мыслям и продолжил:

— Я вот тебе начал рассказывать про пятнадцать «лимонов», которые ребятки-«тамбовцы» в Германию отправили… Схема-то вроде бы и простая, но красивая, и главное — необычная, новая совсем… Смотри, как все красиво завертели: есть в Питере заводик — неважно, как называется, тебе лишняя конкретика ни к чему… Мы на заводике этом своих людей поставили, акции выкупили — теперь мы там хозяева… Ну, вот… И есть у нас в городе банк — солидный, все как положено… Дальше: у рыбоедов, где-нибудь в Латвии, появляется фирма — «Шминтарс-Дзинтарс» какой-нибудь, неважно… Латвия страна тихая, к Европе близкая.

— Ага, — невпопад кивнул Плейшнер. — У меня там в восемьдесят третьем подельника завалили.

— Да не о том сейчас речь! — нахмурился Антибиотик. — Ты в суть вникай… Короче, эта фирма «Шминтарс» берет через нашу фирму в нашенском же банке кредит на программу закупки товаров народного потребления, а гарантом кредита выступает наш же заводик… Смекаешь? «Шминтарс» разоряется — это понимай, что денежки уже за границей в нужном месте, а наш банк снимает «бабки» с заводика — поскольку тот был гарантом. Понял? Завод-то все равно нерентабельный, весь на дотациях бюджетных… А мы бюджетные денежки — не работягам, которые их все равно проебут-пробухают, а себе…

— Постойте, Виктор Палыч, — сморщил лоб от чудовищного напряжения мысли Плейшнер. — Так, а… А работяги-то эти могут шум поднять — мусора набегут, кипеж начнется.

Антибиотик снисходительно улыбнулся:

— А что работяги? Они привычные, потерпят. Ну пошумят, портреты Сталина и Ленина поносят вокруг Казанского собора, президента поругают, призовут к ответу преступную власть… Впервой, что ли? А мусора — мусора хуй чего поймут, а которые посмекалистее окажутся, тех на их же мусорской сходняк направят, чтобы не дурью маялись, а неуклонно процент повышали… Нам мусора — до сраки, лишь бы они финансы наши не трогали, в экономику не лезли… Там есть умники малахольные, типа Никитки-Директора… Понимают, суки, что в финансах — основа… И все норовят нам по экономике ударить, финансы нам подорвать… Только, скорее, им самим яйца поотрывают… Ты смотри глубже, Мишутка — сейчас в России собственность делится, а зачем? Чтоб новый класс народился — класс собственников. Таких, как мы с тобой. А собственность — это власть… Поэтому и нашему коллективу нужно ближе к собственности держаться… Наша организация должна сейчас во все перспективные проекты вписываться, а иначе — кто не успеет, тот опоздает, а паровоз — он ждать не будет… Упустим время — собственность потеряем, а потом нас подвинут — и кранты… Понял?

Скрипник кивнул, а Виктор Палыч закончил со вздохом:

— Оно хорошо, что понял… Я, Мишутка, когда «грядку» тебе в порту давал — уже тогда в перспективу смотрел… Порт в Питере — это не просто порт. Это огромное влияние… И кто в порту сильнее стоять будет, тот во многих будущих раскладах банковать начнет… Потому я и хочу, чтобы ты со своими ребятками пошустрее поворачивался, чтобы не о водяре думали, а о будущем, чтобы сочиняли, придумывали больше разных «тем» — нам сейчас на месте стоять нельзя, только вперед идти, как юным пионерам… С оглядкой, конечно, но — вперед. А мусоров в Питере бояться не надо… Не зря умные люди сказали: бессильный враг, он — лучший друг. Так-то вот…

Антибиотик закончил лекцию-правилку и, удовлетворенный демонстрацией собственной мудрости и красноречия, откинулся на спинку кресла, чуть прикрыв глаза. Старик в последнее время сам не своим стал в плане поучать кого-нибудь, как жить. Спору нет, вещи Виктор Палыч говорил толковые, но уж больно занудным он становился порой. Правда, смельчаков, способных высказать ему это в лицо, как-то не находилось…Антибиотик хоть и любил читать «лекции», но, в случае чего — мог разобраться со «студентами» совсем не «по-профессорски». Где-нибудь на выездном «семинаре» в районе Коркинских озер…

Плейшнер нервно дернул кадыком, откашлялся, а потом сказал, стараясь придать голосу солидность и уверенность:

— Я у вас, Виктор Палыч, с тех пор как вы меня приняли — учиться не перестаю… Вы все правильно говорите, и нам тоже надо… как это… Ну, короче, с новыми «темами» начинать… И тут у меня есть одна идейка — я как раз перетереть ее хотел, с вами посоветоваться… Она, конечно, на пятнадцать «лимонов» не потянет, но на полтора — вполне… А то и на два… И тема интересная, в общем — беспредъявная…

Виктор Палыч открыл глаза, сразу же блеснувшие остро:

— Ну-ка, ну-ка… Чего там накумекали?

Сбиваясь порой, но, в общем и целом, довольно связно и бойко Плейшнер изложил Антибиотику план возможной предстоящей аферы с вывозом из порта «левой» партии шведской водки. Виктор Палыч не перебивал, слушал внимательно, время от времени отпивая маленькими глотками вино из хрустального фужера.

— Ну вот, — закончил, наконец, свой доклад Некрасов. — Короче, получается, что если все нормально загодя подготовить, если там у этих шведов и наших чекистов шухер какой-нибудь не случится — тогда можно попробовать груз вчистую снять. А мусорята чалые из «ТКК» этой — все копья обломают и зубы в порошок сотрут, но не найдут ничего… А даже если найдут — кидок им нам не предъявить… Вот… Что скажете, Виктор Палыч? Хотелось бы совета вашего…

И Плейшнер скромно потупил глазки, ожидая похвалы — он видел, что Антибиотик «тему» уже «закусил», что она ему понравилась.

Виктор Палыч поиграл бровями, поморщил лоб, наконец, хмыкнув, сказал:

— Ну, что же… Так-то оно, на словах, вроде как все складно выходит… А откуда наводка пришла? Кто «тему» слил?

Плейшнеру нужно было «набирать очки» перед Антибиотиком, поэтому, конечно, не могло быть и речи, чтобы назвать в качестве источника информации Милку Медалистку — несолидно бы это прозвучало как-то… Поэтому Некрасов ответил так:

— Мои люди в порту пацаненка одного зацепили из этой самой «ТКК»… Фраерок, но налепушничал, большим начальником себя в мечтах увидел… Ну, короче, он и не понял, как весь расклад «забарабанил»… И опаски у него никакой не возникало, я думаю…

— Угу, — кивнул Виктор Палыч, помолчал, а потом снова спросил: — А потом, схему-то, поди, Моисей умыслил, а? По почерку узнаю… Вот ведь жидяра толковый — даром, что не молоденький.

Отдавать все «заслуги» Гутману Плейшнер, естественно, не хотел:

— Там как получилось: мне когда «тему» доложили, я туда-сюда прикинул, говорю Лазаревичу — посмотри, мол, вдруг вкусное сложиться… Он-то все же пограмотнее меня в этих вопросах… Ну, Моисей сразу на «тему» сел, мозгой пошурупил — да, говорит, реально выйти может.

— Ну что же, — покивал Антибиотик. — Вполне, вполне… Молодец, Мишутка, хвалю… Хотя хвалить-то пока еще не за что — дело то не сделано, но уже за то хвалю, что головой думаешь, в перспективу смотришь… А тема эта — она сейчас как раз кстати придется… Мы водяру реализуем — наличка появится свободная, а она сейчас нужна, очень нужна… Ты, вот что… Я тебе нашего коммерсанта дам — как контейнера из Пыталово уже вывезешь, к нему на складик их и сгрузишь… Они там отстоятся малость, чтобы шухер улегся — а потом уж можно и реализовывать будет… Ладушки?

«Вот ведь глот!» — подумал с досадой Скрипник об Антибиотике, потому что сразу понял: раз старик реализацию водки под себя берет, стало быть и его, Плейшнера, доля со всей «темы» существенно уменьшается… Ведь если бы он, Некрасов, вею «тему» целиком прокрутил — от хищения до реализации и получения денег, — тогда только в общак отстегнуть пришлось, а остальное коллективу плейшнеровскому осталось бы… А теперь — теперь Антибиотик, вроде как, в долю входит сам и свое возьмет, и общаковское, а тому, кто всю эту «тему» нашел и разработал — кроху бросят…

Плейшнер уже забыл, что, в общем-то, его личная заслуга в появлении «темы» с «Абсолютом» — более, чем скромная…

Вслух же, однако, Некрасов, конечно, никак своей досады выказывать не стал, наоборот, начал благодарить Виктора Палыча, ласково щурившегося на него сквозь бокал «Хванчкары».

Таким образом, после получения официального «благословения» Антибиотика, Плейшнер и Гутман в обстановке строжайшей секретности начали подготовку к тому, чтобы «схитить вчистую» партию шведской водки — той самой, мечты о которой не давали покоя старшему оперуполномоченному УФСК майору Назарову…

* * *

День, когда контейнеры с «Абсолютом» должны были прибыть, наконец, в Санкт-Петербургский морской порт, начался для Аркадия Сергеевича препоганейшим образом — утром обнаружилось, что какие-то сволочи вытащили из его неосторожно оставленной на ночь под окнами квартиры «четверки» аккумулятор — чуть ли не единственную ценную вещь в стареньком «Жигуленке». Да еще колеса ножами попротыкали, уроды! «Кооперативная» сигнализация, конечно, не сработала…

Пока Назаров бегал вокруг своей разоренной машины — времени, чтобы прибыть на Литейный, 4 (Аркадию Сергеевичу нужно было с самого утра в «управу» заскочить на совещание), осталось в обрез. Пришлось такси ловить, а денег, чтобы расплатиться — как назло, не хватило. Таксист сволочной попался, разорался: мол, если денег нет, то и не хер на такси разъезжать — и уехал, хлопнув дверцей, не дожидаясь, пока Назаров сбегает и займет деньги у сослуживцев… В общем, в Большой дом майор входил, как оплеванный.

Когда день так начинается — трудно ожидать от него чего-то хорошего…

После совещания в отделе Кирилл Симаков, давний приятель и сослуживец Назарова, шепнул на ухо еще одно «приятное» известие: мол, в «управе» работают парни из Москвы, из собственной безопасности, приехали, якобы, под легендой проверки режима секретности, но на самом деле — роют под кого-то.

От этой новости у Аркадия Сергеевича неприятно засосало под ложечкой, и он сразу почему-то вспомнил те две тысячи долларов, что получил от Бурцева… Не по его ли, Назарова, душу москвичи приехали? Да нет, чушь все это, ерунда, быть такого не может…

Чушь-то, чушь, но… Аркадий Сергеевич вдруг отчетливо вспомнил, что, когда он часть полученных от Бурцева долларов в один маленький неприметный «обменник» понес, рядом какой-то неприметный парнишка с сумкой через плечо крутился… Ох уж эти неприметные парни с сумками через плечо! Еще тогда мысль мелькнула: фиксирует, сука… Но потом парень убежал куда-то по своим делам, и Аркадий Сергеевич подумал, что просто нервишки у него расшалились — видно, и впрямь на пенсию пора… А теперь вот — эта информация от Симакова… А Кирюша зря языком болтать не будет: если говорит, что роют под кого-то, значит так оно и есть, Кирюша парень не простой, а с «лапкой», да не с одной — и все мохнатенькие.

Короче говоря, в свой кабинет на Межевом, 5, в порту, после обеда Назаров вошел в очень нехорошем настроении. Войдя — сел за стол, обхватил голову руками и долго сидел так, пытаясь собраться с мыслями… Даже задремывать начал — но тут телефонный звонок раздался. Майор вздрогнул, очнулся от своих невеселых размышлений, снял трубку с аппарата:

— Слушаю вас.

— Аркадий Сергеевич?

— Да… Кто это?

Голос в трубке — спокойный и достаточно приятный — не обратил внимания на его вопрос:

— Аркадий Сергеевич, у меня для вас любопытная информация есть…

Назаров плотнее сжал трубку:

— Я слушаю, слушаю вас… Кто вы? Представьтесь, пожалуйста…

Аркадий Сергеевич тихо включил автоматическую запись телефонного разговора — на всякий случай, мало ли действительно, что-то любопытное этот аноним скажет.

— Мне чрезвычайно, может быть, даже бесконечно жаль, — с легкой иронией продолжил голос в трубке — но представиться вам я пока не имею возможности. Да это и не важно. Гораздо важнее то, что я вам сообщу… Так вот — как вы знаете, сегодня в порт прибывает некий груз с «трудной судьбой», так? Натурально чистый продукт… У меня есть основания полагать, что об этом грузе знают некоторые ваши коллеги, которым намечающийся маршрут кажется весьма любопытным… Вы, я думаю, понимаете, о чем идет речь? Такое понятие, как «контролируемая поставка» вам знакомо?

У Назарова разом словно спеклось горло — спазмом перехватило, даже дыхание сбилось. С усилием сглотнув, майор сказал хрипло, но стараясь держать спокойную интонацию: — Какой груз? Ничего не понимаю… Кто вы?

На другом конце провода неизвестный усмехнулся:

— Если не понимаете — значит не судьба. А меня вы не знаете, вернее, не помните. Считайте, что я — человек, который искренне желает вам добра… Когда-то вы мне оказали маленькую любезность…

— Постойте, постойте, — Аркадий Сергеевич обтер рукой пот со лба. — Давайте встретимся, давайте…

— Прощайте, Аркадий Сергеевич, желаю вам удачи…

Голос исчез, вместо него в трубке послышались короткие гудки отбоя.

Несколько секунд еще Назаров сидел оцепенело, продолжая прижимать трубку к уху, потом аккуратно положил ее на стол и остановил магнитофонную запись…

В голове у него крутилось только одно слово — «катастрофа», но он не позволял себе впадать в панику и машинально сделал то, что и положено было делать профессионалу в такой ситуации — прошел в соседний кабинет, извинился, попросил разрешения позвонить на станцию… Повезло — засечка сработала, номер телефона, с которого звонил аноним, удалось установить. К сожалению, к личности звонившего этот номер приближал мало, поскольку принадлежал он таксофону, установленному на улице Садовой…

Аркадий Сергеевич вернулся к себе в кабинет, нервно закурил, уставившись неподвижными глазами в стенку.

«Все, сгорел… Перед самой пенсией сгорел… Надо же так… Подожди, подожди, не психуй… Давай-ка кумекать — кто ж это мог звонить, кому я любезность оказал, и кого я не помню… Людей-то за эти годы прошло — всех и не переберешь… Да, может, и врал этот аноним… Может, наши „пробивают“? Нет… Странная „пробивка“… Если это „собственная безопасность“ — то зачем тогда предупреждать, не лучше ли с поличным взять? „Контролируемая поставка“ — этот парень знает, что это такое… Значит — наш или мент? С другой стороны, сейчас столько детективов пишут, что… Но тот, кто звонил — явно в курсе поставки „Абсолюта“… Зачем он звонил? Доброжелатель… Знаем мы таких доброжелателей… Может, меня провоцируют? На что? Спугивают, как утку — а полетит, можно стрелять… Спокойно, спокойно… Кто мог знать о грузе… Где-то утекло… А если это кто-то из тех, кто с самого начала был в курсе? Может, это из „ТКК“ меня „пробивают“? Хотят посмотреть, как я себя поведу… Зачем? Проверяют будущего сотрудника? Возможно… Да нет, глупости все это… Не будут они так проверять — пока груз еще из порта не ушел, они же деньгами рискуют — вдруг я каяться побегу… Нет, это не Бурцев и не „апрашечники“ — если они, конечно, не сошли с ума внезапно… Но тогда кто? Наши?…»

Поняв, что мысленно начинает ходить по замкнутому кругу, Назаров вскочил со стула. Внезапно ему пришла в голову мысль — попробовать установить хотя бы описание звонившего ему мужчины.

«А что? Шансы, конечно, слабые, но иногда чудеса случаются… Таксофон известен, время звонка — тоже… Надо съездить на Садовую, попробовать свидетелей найти… Заодно проверюсь насчет хвоста… Хотя, если меня наши „держат“ — один хрен, не срубишь…»

Назаров выскочил из кабинета, на ходу натягивая куртку. На улице только рукой махнул — машина с каким-то знакомым мужиком сразу затормозила. Все-таки есть кое-какие плюсы, когда тебя все знают в порту…

Назаров доехал до станции метро «Василеостровская», но вниз спускаться сразу не стал — сначала покрутился в проходных дворах, проверяясь. Вроде, наблюдения не было…

Войдя в метро, Аркадий Сергеевич тоже не поехал сразу до нужной ему станции «Площадь Мира» — кружил, пересаживался из вагона в вагон и из поезда в поезд, но никаких признаков «хвоста» не заметил.

Выйдя из метро на Сенную площадь, майор повернул направо и быстро пошел по Садовой.

Ага, вот и искомый телефон-автомат… А с ним рядом киоск газетный, где бабушка, божий одуванчик, газетками-сигаретками торгует… Может, видела звонившего? Хотя тут, наверное, разных звонивших за полтора часа — батальон прошел… Но попытка не пытка, как говаривал когда-то товарищ Лаврентий…

Назаров подошел к киоску, огляделся, потом сунул раскрытое удостоверение в окошечко, за которым скучала сварливого вида бабка:

— Добрый день, как работается?

Старушка в явной тревоге поджала губы, заворожено глядя на удостоверение, и ничего не отвечала. Да, люди старшего поколения еще по привычке впадают в ступор, когда видят комитетовскую «ксиву», а вот молодежь уже реагирует совсем иначе — непуганые, им все до фонаря… Видя, что старушенция близка к прострации, Аркадия Сергеевич вздохнул и, как мог мягко, начал спрашивать:

— Гм… Сударыня, вы бы не могли вспомнить, кто звонил из этого таксофона за последние полтора-два часа, а? У нас тут дело такое — хулиганы, понимаете ли, звонят, говорят, что метро заминировали… На самом-то деле, конечно, ничего они не минируют, но проверять приходится…

Старушка-Шапокляк вздохнула облегченно, пожевала губами и доверительно наклонилась к окошку:

— Был, был здесь один такой — сразу мне подозрительным показался… Чучмек какой-то, прости Господи… Рожа кавказская, бандитская такая, волосы черные, глазищи черные, злющие, он ими — зырк-зырк… Он у меня перед тем, как звонить, сигареты покупал, «Кэмел»… В куртке зеленой был, вроде… Но самое главное, глаза — прямо злющие такие, ехидные… Такому что барана зарезать, что живого человека… И бомбу мог подложить… Я ему сдачу отсчитываю, а он: «Спасибо, бабуля!» Я ему: какая я тебе бабуля? А он как зарегочет: ну, не девушка же, говорит… Рожа бесстыжая, понаехало всяких чернозадых…

Аркадий Сергеевич терпеливо выслушал до конца стенания старушки по поводу бесстыжего кавказца с ехидными черными глазами и снова спросил:

— Ну, а кроме него — никого больше не заметили? Никто больше к телефону не подходил?

Старушка обиженно фыркнула. Вместо того, чтобы начать подробнее расспрашивать про бандитомордого кавказца — а, ясное дело, это он бомбу и подложил, — ее просят вспомнить зачем-то про нормальных людей:

— Как мне не заметить? Я, молодой человек, не такая старая еще, чтобы не заметить. Я, можно сказать, за этим телефоном слежу, чтобы его не испортили. Если испортят хулиганы какие — то мне далеко самой ходить придется, если позвонить нужда возникнет… Так что я поглядываю, особенно, если стрекулисты какие подходят… Нет, таких, чтобы подозрительных — не было больше. Кто подходил?… Ребятишек-школьников двое было, потом военный какой-то — он несколько раз номер набирал, но, похоже, занято там было, потом мамаша какая-то с коляской болтала долго… Петрович приходил, пенсионер из дома напротив — у него телефона нет, так он всегда сюда звонить ходит. Как его супруге плохо станет — неотложку вызывает… Ну и все, кажется.»

— Спасибо, — задумчиво кивнул Назаров. — А не заметить кого-нибудь могли? Ну, там, отвлечься, пока покупатели — туда-сюда.

— Покупатели! — хмыкнула старушка. — Где они, эти покупатели? Утром еще газеты берут, а после обеда — никакой торговли почти нет.

— Понятно, — Аркадий Сергеевич доброжелательно улыбнулся. — Спасибо вам большое… А этот кавказец — не помните, он на какой машине подъезжал?

Бабка покачала головой:

— Нет, не подъезжал он… пешком приходил, это точно.

— Спасибо, вы нам очень помогли…

Отойдя от киоска с бдительной старушкой, Назаров закурил сигарету и задумался… Скорее всего, бабка проморгала звонившего ему человека. Аноним-то разговаривал по-русски чисто, без акцента, с хорошим питерским выговором. Так что «лицо кавказской национальности» отпадает… Петрович-пенсионер тоже не «катит», голос был достаточно молодым…

Назаров бросил окурок в урну и медленно побрел обратно к метро, пытаясь выстроить в мозгу хоть какую-то версию случившегося.

«Черт, кто же все-таки мог звонить? Кому это было нужно? И зачем? Так, давай по порядку: во-первых, звонивший совершенно точно знает о поставке „Абсолюта“, причем знает о том, что груз пойдет „по-левому“… Во-вторых, этот человек, предположительно, знает меня… Ну, получил же он каким-то образом мой телефон… Хотя — номер телефона получить не проблема… Может, и не знает, может, просто „след сбрасывает“. Так, давай плясать от того, что известно точно: звонивший в курсе сделки с водкой… Значит, откуда могла информация „протечь“? Связи Кости Олафсона — это раз, ребята из „ТКК“ — это два, „апрашечники“ — это три… Ну и, четыре — это если я сам где-то прокололся, но наша собственная безопасность тоже могла… Нет, четвертая версия все-таки маловероятна… Если наши на самом деле что-то срубили — они бы действовали по-другому… Связи со стороны Кости? Маловероятно… Костя в Стокгольме сидит, в Питере почти ни с кем не общается… Да и не стал бы он с кем не попадя трепаться о теме, из которой деньги вынуть хочет… Костя, наоборот, заинтересован в быстрейшем и эффективнейшем результате так же, как „апрашечники“ и как мужики из „ТКК“… Но где-то ведь протекало? Откуда звонивший узнал про груз? И про комиссию из Москвы в „управе“? Стоп — это ты уже фантазируешь, он про комиссию ничего не говорил, ты это уже сам „срастил“ с информацией от Симакова… А звонивший просто сказал, что информация есть у моих коллег — и они, якобы, готовят „контролируемую поставку“… То есть дадут грузу пройти по всей цепочке, а потом „нахватят“ всех, кто на сделке был причастен… И тогда меня „сольют“ в один момент… Что же делать-то, что же делать?! Может, предупредить Бурцева? Ведь пока груз будет лежать на складе в порту — еще никакого преступления нет, всегда можно сказать, что путаница с бумагами произошла, все переиграть и пустить водку через таможню не „контрабасом“, а легально, со всеми проплатами… Но если я приду со всем этим говном к Максимычу, то что он скажет? Скажет: да, Аркадий, хорошую же ты нам тему сосватал — паленую да стремную, спасибо тебе, дорогой, низкий тебе земной поклон… Может и вовсе не поверить, что какой-то звонок был, решит, что я просто застремался, хочу на пенсию чистым уйти и таким вот способом от криминала все отодвигаю… И тогда — плакало мое место горькими слезами… А вдруг тот, кто звонил, на самом деле предупредить меня хотел? Редко, но бывают и такие чудеса… В любом случае — рисковать нельзя… Есть кто-то, кто знает о „левой“ схеме — кто-то посторонний… Этот посторонний ничего не просил, не требовал, не шантажировал — просто предупреждал… Значит, нельзя ни в коем случае позволить грузу пойти по намеченному маршруту… Но как это сделать? Идти к Бурцеву — это не вариант… В то, что он меня „пробивает“ — я не верю. Если я ему этот бизнес своим предупреждением поломаю — тогда псу под хвост все, из-за чего я во всю эту блевотину залез… Но что же делать? Господи, да хоть бы она исчезла из порта, эта проклятая… Исчезла… Погоди-ка…»

Осененный внезапно пришедшей к нему в голову мыслью, Аркадий Сергеевич быстро вбежал на станцию метро и через минут сорок был уже снова у ворот порта… Через час Назаров «случайно» пересекся с Бурцевым — отставной подполковник уже получил информацию о том, что корабль с «Абсолютом» прибыл. Дмитрий Максимович находился в несколько возбужденном состоянии, точнее — радостно-возбужденном… Из разговора с ним Назаров понял, что контейнеры с водкой должны пролежать в порту, как минимум, недели полторы… Ну что же — грамотно… Если слишком быстро вывозить, тоже могут подозрения возникнуть — у тех же таможенников… А так обычная поставка, никакой особой суеты вокруг нее… Так… Стало быть, у него, Назарова, есть, как минимум, дней девять, чтобы попробовать что-то сделать с грузом… Точнее — сделать должен, конечно, не он сам… Но это не важно… Важен конечный результат — груз должен пропасть, исчезнуть из порта… Нет, Аркадий Сергеевич, конечно, не собрался красть водку с целью ее последующей реализации — да он бы просто и не смог это сделать, на реализации его обязательно бы прихватили… Назаров придумал план, который представлялся ему оптимальным выходом из поганой ситуации, в которой он оказался. Партию «Абсолюта» нужно просто «переместить» из порта в какое-нибудь другое надежное место, где водка спокойно «отстоится». Если в «конторе» действительно плетут какие-то замыслы насчет «контролируемой поставки», то в этом случае коллеги Назарова потеряют след — нет водки, нечего и контролировать… И предъявить ничего никому нельзя будет, если водка исчезнет до того момента, как она пройдет таможню… В «ТКК» и на Апраксином дворе, конечно, начнут с ума сходить, если партия водки вдруг исчезнет — начнут искать, землю буквально рыть будут… Ничего, им тоже полезно иной раз поволноваться, чтобы не жирели, чтобы совсем крутыми себя не считали… Крутыми-то только горы бывают, а люди — они люди и есть… Как говорил один покойный уже ныне коллега Назарова (инфаркт прямо на рабочем месте с ним приключился) «степень крутости никак не влияет на начальную скорость полета пули». Если ребята из «ТКК» и с «Апрашки» поносятся-помечутся по городу и ничего не найдут, а он, Назаров, потом сумеет груз «отыскать» — тогда его акции в «ТКК» просто на небывалую, на немыслимую высоту подскочат… А первые переживания — они забудутся скоро, перебьются огромным облегчением…

Стало быть, всего-то и дел: надо по-тихому, красиво, чисто и очень быстро вывезти груз из порта, свалить где-нибудь за городом на каком-нибудь военном складе — так, чтобы часовой все хозяйство охранял — и спокойно ждать, пока страсти у одних полностью улягутся, а у других, наоборот, до предела накалятся… Да, всего-то и дел, чтоб Маня за сына Рокфеллера вышла… Маня-то уже согласна, осталось Рокфеллера с сынишкой уговорить.

Впрочем, у Аркадия Сергеевича, чей мозг после злополучного звонка работал просто как запущенный на полную мощность компьютер, появились уже и некоторые конкретные мысли относительно реализации придуманного плана… Двадцать пять «сорокафутовок» за «сетку» вытащить — это ведь не контейнер вскрыть и натырить оттуда… Двадцать пять «коробочек» — это серьезно, тут грузовики нужны… И не просто грузовики, а машины, принадлежащие фирме, обладающей лицензией на таможенные перевозки… «Таможенных перевозчиков» в порту крутилось достаточно много, но далеко не к каждому можно было обратиться с такой деликатной проблемой, какая возникла у Назарова… Не к каждому — но к каждому и не надо… Обращаться нужно к тому, кто отказать не сможет. А такая кандидатура у Аркадия Сергеевича, к счастью, имелась, и звали этого человека Геннадием Петровичем Ващановым…

Геннадия Петровича Назаров, в принципе, знал давно — да и как его было не знать, если он долгое довольно время ходил в первых заместителях начальника сначала ОРБ, а потом — РУОПа. Правда, в милицейский еще период жизни Ващанова Аркадию Сергеевичу не приходилось лично с ним сталкиваться, но Петербург, как известно, город маленький, слухами полнится… Да и не только слухами… У Геннадия Петровича на таможне работал шурин — ничего выдающегося этот человек из себя не представлял, но в поле зрения Назарова попадал неоднократно. Аркадий Сергеевич несколько раз, в принципе, мог к нему «реализоваться» — родственник Ващанова, порой, «закрывал глаза» на беспошлинный вывоз некоторых товаров у некоторых фирмачей… Понимая, что с таким родственником, как первый заместитель начальника РУОПа, нечистого на руку таможенника «раскрутить на полную» будет проблемно, Назаров трогать его не стал — до поры. Оставил, на «запас».

А в конце 1993 года полковник милиции Ващанов внезапно уволился из органов по собственному желанию — но до Аркадия Сергеевича дошел-таки слушок, что на самом-то деле не собственное это было желание Геннадия Петровича, ох, не собственное… Поговаривали, что поймали Ващанова на контактах с Антибиотиком — небескорыстных контактах, естественно… Шум поднимать не стали, потому что в скандале никто не был заинтересован… А может быть, и еще кое-какие деликатные обстоятельства имелись — Гена-то, надо понимать, к тому моменту, как «опалился», уже совсем небедным человеком был… Как бы то ни было, а на пенсию Ващанова проводили если и не с почетом, то уж, по крайней мере, и не по компрометирующим обстоятельствам.

На вольных хлебах Геннадий Петрович не растерялся — возглавил, словно в один день родившуюся, охранную фирму с трогательным названием «ОРБ-сервис». Контора, помимо прочих разных дел, могла заниматься и таможенными перевозками. Могла, но на самом деле занималась этим достаточно редко, когда случаи подходящие подворачивались… Но в порту Геннадий Петрович стал появляться довольно часто.

Аркадий Сергеевич «присмотрелся» к деятельности отставного полковника повнимательнее и вскоре выяснил, что Ващанов с помощью своего шурина занялся очень прибыльным бизнесом — протаскиванием в Россию дорогих автомобилей престижных марок с решением всех проблем по так называемой «растаможке». Ведь ввозимые иномарки мудрое российское правительство обложило такими пошлинами, что и богатому человеку они стали не по карману… Это если честно все заплатить, как положено — тогда не по карману, а если есть возможность «решить вопрос» на таможне «по-людски» — тогда вполне можно и на приличный автомобиль сесть… Вот Ващанов с родственником и «помогали» приличным людям, которые, естественно, за эту помощь неплохо платили — наличными и без расписок. Причем Геннадий Петрович с шурином так увлеклись своим бизнесом, что совсем осторожность потеряли — Аркадий Сергеевич, получив оперативным путем интересующую его информацию, даже растерялся: ну, нельзя же так явно подставляться, честное слово… Видимо, Ващанов еще по инерции продолжал ощущать себя большим начальником, которому позволено если не все, то очень многое.

В принципе, можно было бы передать материалы о растаможенных «по-левому» автомобилях в соответствующие инстанции, и ушли бы эти иномарочки в конфискат — это, как минимум. А по максимуму могла для родственничков и уголовная ответственность наступить… Но даже если бы машины просто отобрали у их новых владельцев — и в этом случае лично у Геннадия Петровича возникли бы очень большие проблемы, потому что клиенты начали бы ему «предъявлять», отставной полковник ведь обещал, что «растаможка» будет «чистой» и окончательной, с гарантией от «попадалова»… Грех было в такой ситуации не пригласить Ващанова на «доверительный» разговор — что майор Назаров и сделал еще в середине марта 1994 года… Во время этого разговора Геннадий Петрович пытался было сначала держаться по отношению к Аркадию Сергеевичу покровительственно, потом даже поорать чуть-чуть себе позволил, но в конце концов, оценив ситуацию адекватно, сник — ведь майор-«комитетчик» имел на руках конкретику, причем достаточно «убойную»…

Назаров реализовывать свою информацию не стал — лишь урезонил Геннадия Петровича да объяснил, что рассчитывает на «сотрудничество» и помощь, если таковая понадобится в будущем… Вот она и понадобилась… Правда, тогда, в марте, Аркадий Сергеевич понимал под «сотрудничеством и помощью» совсем не то, с чем собирался обратиться к Ващанову в конце апреля. Но как известно, мы меняемся вместе со временами которые тоже меняются, к сожалению или к счастью — это уж как посмотреть…

Так вот, собираясь подключить Геннадия Петровича к операции по хищению контейнеров с «Абсолютом», Назаров, конечно, понимал, что рискует. Но, с другой стороны — никакого иного выхода в сложившейся ситуации он не видел. Потому что, если коллеги из собственной безопасности и впрямь решили «пропасти» груз — тогда вдребезги разобьются все мечты о спокойной и достойной старости.

И потом, если все по-умному сделать, тщательно и аккуратно — риск не такой уж и большой. Тем более, что делать-то все будет Гена. Будет, никуда не денется — у него альтернативы невеселые совсем… А если пообещать Ващанову еще и деньжат потом подбросить («ТКК» ведь наверняка «премию» за обнаружение пропавших контейнеров установит), то отставной полковник вообще начнет землю копытом рыть…

Прикинув все возможные расклады и нюансы, Аркадий Сергеевич не стал откладывать дело в долгий ящик, а договорился о конфиденциальной встрече с Геннадием Петровичем уже на следующий же день после того, как контейнеры с «Абсолютом» прибыли в порт… За эти сутки Назаров посерел лицом и осунулся — ночью он не спал ни минуточки, сидел на кухне и расписывал на листках бумаги графическими фигурками все мельчайшие детали операции «Абсолют» — так он, с горькой иронией, окрестил предстоящую кражу.

Плохо было на душе у Аркадия Сергеевича — очень плохо. Видать, права пословица: «Коготок увяз — всей птичке пропасть»… Еще несколько месяцев назад он, майор Назаров, был честным офицером, который мог спокойно смотреть в глаза кому угодно. А теперь он разрабатывает план хищения партии водки… Господи, стыдно-то как, стыдно и противно… Но ведь еще более стыдно и противно будет, если коллеги «отдокументируются» и «реализуются»… Тогда — все… Такой позор не пережить… И никому дела не будет до того, что столько лет он, майор Назаров, отслужил верой и правдой.

Аркадий Сергеевич стискивал зубы от душевной боли и продолжал разрабатывать план, который по иронии судьбы очень напоминал схему придуманного Моисеем Лазаревичем Гутманом — только в некоторых деталях расходились два красивых оригинальных замысла по хищению одной партии «Абсолюта»… Неслучайно, видимо, говорят, что гениальные идеи витают в воздухе…

Двадцать восьмого апреля около восьми часов вечера Назаров ждал Ващанова в уютном номере бани на улице Ольги Форш. Геннадий Петрович прибыл на встречу вовремя — на новенькой «бээмвушке» цвета морской волны, в добротном синем костюме. Бывший полковник производил бы совсем респектабельное впечатление, если бы впереди него не шел стойкий перегарный «выхлоп». Геннадий Петрович всегда любил выпить, а в последний год начал «керосинить» просто не просыхая — напивался до полной отключки, правда, не так уж и часто, в основном ходил, что называется, «вдетым».

Аркадий Сергеевич, приветствуя Ващанова, невольно повел носом и хмыкнул:

— Ого! Ну, ты даешь, Петрович… Как только «гаишников» не боишься?

— Да что мне эти щеглы, — махнул рукой бывший первый заместитель начальника РУОПа. — Ксива-то при мне осталась. Так что они только каблуками щелкают… Ну что, выпьем, за встречу?

Назаров капнул себе полрюмки коньяку, Ващанов же набулькал сразу полстакана:

— Ну, будем здоровы! Как говорится — за нас с вами, и за хуй с ними!

Аркадий Сергеевич даже свою маленькую дозу до конца не допил, поставил рюмку на стол, как Ващанов, заглотив коньяк, сморщился, застонал экстазно, замотал своим чубиком:

— Ой, ой, бля… Хорошо пошло, ой… У-уф…

Геннадий Петрович деликатно рыгнул в ладошку и вопросительно посмотрел на Назарова:

— Какие проблемы, Сергеич? Чем могу помочь? Я так понимаю — что-то срочное стряслось?

Майор неопределенно пожал плечами:

— Да, не то, чтобы совсем уж срочное, но кое-какая твоя помощь, Петрович, понадобится… Скажи-ка… У тебя есть куда поставить груз… Большой груз… Контейнеров двадцать пять «сороковок»? Желательно бы ведомственный склад под это дело — чтобы люди понимающими были, без излишнего любопытства…

Ващанов осторожно кивнул:

— Ну, в принципе… А что в контейнерах-то… Ты меня только пойми правильно, Сергеич…

— В контейнерах? — переспросил Назаров. — Да ничего такого страшного, ты не переживай… Водка там. Хорошая шведская водка…

— А-а, — облегченно протянул Геннадий Петрович. — Ну, так это вообще без проблем. Надолго поставить-то надо?

— Недели на три.

— На три — нормально! — загоготал Ващанов. — За три недели всю водяру выхлебать не успеют… Шучу, шучу… Есть у меня парень один — хороший знакомый, прапорщик армейский, складом заведует в Сертолово… К нему — хоть бронепоезда загоняй… Отчаянный матрос. Мы его в свое время чуть было не посадили — он бандюшатам гранаты толкал… Но потом решили ограничиться профилактикой — чего так уж сразу мужику жизнь-то ломать? Короче, кадр надежный, проверенный… Дай-ка я ему прямо сейчас брякну по «трубе»… А когда надо будет завоз организовать?

— В течение недели, — спокойно ответил Назаров, глядя на Геннадия Петровича с очень странным выражением лица. Впрочем, Ващанов ничего не замечал, суетливо тыкал дрожащими пальцами в кнопки радиотелефона:

— Алло… Алло, Саня?… Приветствую тебя, дорогой… Как сам-то, а? Ясно, ясно… Я — нормально, а что мне сделается? Кручусь помаленьку… Скумекай, я чего звоню-то — дельце у меня к тебе есть небольшое. Надо бы партию товара на твой склад определить… Ха-ха-ха… Да нет, не бомбы, на хер они мне сдались… Песенку знаешь — лучше водку пить, чем воевать… Вот… Ага, угадал, водяра… Да «сороковок» двадцать-двадцать пять… Осилишь?… Ха-ха-ха-ха, все не выпьешь, говоришь? Ну и ладушки… Я тебе потом перезвоню, скажу поконкретнее… А?… Ладно, встретимся, посидим… Ну, бывай…

Геннадий Петрович выключил «трубку» и довольно погладил свой животик:

— Без проблем! Я же говорил — кадр проверенный. Говорит: «Надежнее меня матроса не найдете!» Так, а когда и где, Сергеич, твою водку забирать?

Назаров медленно покачал головой:

— Это не моя водка.

— В смысле? — не понял Ващанов. Аркадий Сергеевич глубоко вздохнул и закурил сигарету:

— В смысле — я тебе сейчас все объясню, Геннадий Петрович. Тут ситуация не такая простая… Но и не такая, чтобы совсем сложная… Короче говоря — пришла к нам в порт партия шведской водки «Абсолют», поставили ее на склад «ТКК»…

— Знаю такую организацию, — солидно кивнул Ващанов. — Серьезные люди, бывшие сотрудники в основном…

— Так вот, — Назаров совсем понизил голос, заговорил очень тихо. — Имеется у меня оперативный интерес, чтобы водка эта на некоторое время со склада их исчезла.

— Как исчезла? — помотал головой бывший полковник. — Куда исчезла?

— Да на склад к твоему Сане… И чтобы недельки три она там постояла… А потом ее можно будет вернуть владельцам… Они еще и спасибо за это скажут… А как ее по-тихому, аккуратно и легально со склада забрать — я тебе сейчас объясню…

Улыбка с румянцем вместе медленно сползла с лица Ващанова — он тупо уставился на майора, открыл рот, хотел что-то сказать, но в горле запершило.

Только откашлявшись, Геннадий Петрович смог спросить:

— Сергеич, так ведь… Ты в какой блудняк меня вписываешь? Двадцать пять «сороковок» водки — это же деньги-то какие огромные! За такие деньги ведь и грохнуть могут запросто…

— Могут, — согласился Аркадий Сергеевич. — Если по-глупому все сделать, неаккуратно… А если по-умному четко и грамотно, то риск совсем небольшой… Кстати, насчет «грохнуть могут» — не хотел тебе лишний раз напоминать, но… Если у твоих клиентов, которым ты автомобили гонял и «растаможку» делал — если у них «тачки» в конфискат забрать, вот тут гораздо больше нюансов, что кто-нибудь из них совсем обидеться может… До смерти обидеться… Смекаешь, Гена? Решать, конечно, тебе…

Ващанов задышал шумно, как корова перед дойкой… Прав, прав чекист проклятый, дурканул он с шурином с машинами этими, перебор получился… Но уж больно легко все складывалось, деньги сами в руки прыгали… А теперь — если, не дай Бог, клиентов «душить» начнут? Тогда — все, тогда и его, Ващанова, и мудака-шурина мигом на «ответку» поставят… А есть такие нервные, что и впрямь завалят — наймут пэтэушников каких-нибудь баксов за пятьсот… Вот ведь, сука комитетовская, прижал как! Самым паскудным было то, что и Антибиотику в этой ситуации Геннадий Петрович пожаловаться не мог, потому что «впарил» свои иномарки трем людям из близкого окружения старика… Да и вообще, Виктор Палыч теперь совсем не столько внимания ему, Ващанову, уделяет, как раньше… Надобность, видать, отпала…

Назаров, усмехаясь про себя, наблюдал за борьбой чувств и мыслей на потном лице Геннадия Петровича. В конечном результате майор почти не сомневался. Наконец, Ващанов махнул рукой, но — вместо того, чтобы сказать что-нибудь — молча напузырил себе больше полстакана коньяку и выпил его жадно, дергая кадыком шумно, будто не выпил, а съел золотистую жидкость… Обтерев мокрые губы тыльной стороной левой ладони, Геннадий Петрович подался к Назарову:

— А как ты мыслишь забрать водку? Там же охрана, таможня — хуй чего, и сбоку бантик…

Аркадий Сергеевич успокаивающе покачал головой:

— Я же сказал — все надо по-умному сделать, ни у кого никаких вопросов не будет… У тебя есть, куда записать?

Геннадий Петрович кивнул и вытащил из пиджака пухлый ежедневник в дорогой кожаной обложке.

— Не пойдет, — сказал Назаров. — Запиши на отдельном листке, потом, когда запомнишь — сожжешь… На, держи… А в ежедневнике незачем такую информацию оставлять. Мало ли, что… Значит так, слушай внимательно — вот тебе образец факса от отправителя… Верхнюю часть ксеришь, а в середину — свой текст загонишь… Задача — сделать переадресовку груза… Тут тебе поможет мой человек — морской агент, он в Совмортрансе работает… Ты к нему с «левым», то есть уже со своим факсом придешь — что груз не узбекам предназначен, а брянской торговой фирме «Эко-плюс». Фирма эта реально существует — вот образцы ее печати, — тебе, чтобы документы подтверждающие от «Эко-плюс» сделать, всего ничего надо, печати по образцу сварганить — это сейчас копейки стоит, вон, у «Гостинки» мужик каждый день стоит, какой хочешь штамп тебе вырежет… К морскому агенту придешь, скажешь, что от Василя Палыча. Не от Василия, а от Василя… Записывай координаты парня… Аркадий Сергеевич диктовал размеренно, убежденно, спокойно, словно все, что предстояло провернуть Ващанову с его людьми из могучей фирмы «ОРБ-сервис», было сущей пустяковиной, словно план Назарова уже неоднократно опробовался на практике:

— Так… Теперь — значит, по документам груз якобы пойдет в Брянск… Почему именно Брянск? Потому что у нас на Пулковской таможне парень сидит — он легко достанет гарантийное обязательство от Брянской таможни насчет того, что все — тип-топ с «Эко-плюс»… К этому пареньку тоже тебе подъехать придется… Да, за гарантийное обязательство его надо будет отблагодарить — долларов двести ему сунешь, я думаю, для тебя это все равно не деньги, а потом мы сочтемся… Паньку скажешь, что Константин Захарыч посоветовал к нему обратиться. Записывай координаты…

Геннадий Петрович царапал ручкой лист бумаги с усилием сдерживая трясущиеся руки. В конце концов он не выдержал и «засадил» еще одну конечную дозу. Назаров обеспокоено глянул на Ващанова, но отставной полковник успокаивающе махнул рукой, мол, все в порядке, просто волнуюсь — понимать же надо…

— Теперь давай с машинами прикинем и с человеком который конкретно на склад пойдет груз получать… Есть у тебя хлопец надежный? По глазам вижу, что есть… Значит, у него должны быть на руках следующие документы…

Чем подробнее рассказывал свой план майор Назаров, тем страшнее становилось Геннадию Петровичу — внутри у него все дрожало, словно какая-то падла засунула в желудок маленький вибратор… Складно-то, вроде, складно эта сволочь комитетовская все придумала, да только — известное дело — складно на бумаге, а в жизни сплошь овраги, по которым ходить… Да еще и расходы предстоят немалые — на те же грузовики, на водил… Надо же, так влететь… А если где-то прокол случится, если нестыковка какая? Тогда — вилы, либо ребята из «ТКК» начнут глаза на жопу натягивать, либо, если «официалом» все пойдет — статья уголовная, Нижний Тагил… (В Нижнем Тагиле расположена так называемая «ментовская зона») А голос Назарова все гудел и гудел… Сволочь, все нервы уже с жилами вместе вытянул!

— Так, — вздохнул Аркадий Сергеевич. — Вроде, все оговорили? Видишь, не так уж и стремно…

И Назаров улыбнулся — от улыбочки этой Ващанова нервная икота прошибла:

— Да уж… ик… Ой, Господи… Если бы все… ик… ой… так просто было… так… ик… почему же до сих пор… ик… с порта колоннами… ик… никто не вывозил? А, Сергеич?

Аркадий Сергеевич хмыкнул:

— Кто же сказал, что не вывозили? То, что заяв не было — это еще не значит, что грузовиками не тырили, поверь мне, Петрович, я в порту давно, такого навидался… Есть у нас, например, один таможенный брокер — так он, вообще, гений. Такие дела проворачивал — и не прихватить гаденыша… Я один раз с ним потолковать сел — он мне в лицо лыбится и говорит: «Я, Аркадий Сергеевич, в любой кабинет дверь ногой открываю… И все мне верят. А знаете, почему? Потому что я — лучший!»

Чтобы не пугать еще больше Ващанова, майор не стал добавлять, что «гений», правда, вот уже больше месяца числится пропавшим без вести… Вместо этого Назаров продолжал «скармливать» Геннадию Петровичу успокаивающую информацию:

— Или того же Плейшнера взять с Гутманом — тоже пряники еще те… Была информация, как они контейнеры внагляк вывозили, а пацаны на воротах стояли, только пальцы крутили… Так что — не переживай, полковник. Все у тебя получится. Тем более, что и интерес у тебя прямой есть постараться… Сделаешь дело — и я твои автомобильные «темы» навсегда забуду, слово офицера… Да плюс — когда время пройдет и груз к «ТКК» вернется, я гарантирую, премия будет немалая, еще и в плюсе останешься…

— А как груз-то возвращать? — чуть не всхлипнул Геннадий Петрович. — Ежели прямо со склада, так они ведь на Саню моего даванут, он и потечет, на меня укажет…

— Не о том ты сейчас думаешь, Петрович, — сморщился Назаров. — Как груз красиво вернуть — придумаем… Саня твой, в конце концов, может и веником прикинуться, мол, знать ничего не знаю, какие-то пацаны приезжали, просили за три коробки водки контейнеры подержать — я их и видел-то один раз в жизни всего… Или перед возвраткой можно «сороковки» вообще в другое место перекинуть. Там уж видно будет…

Ващанов тоскливо посмотрел на «комитетчика»:

— Сергеич… А зачем тебе это все? Забирать груз, отдавать его потом, а?

Лицо Назарова затвердело:

— Надо, Геннадий Петрович, надо… Серьезный оперативный интерес в этом всем имеется… Рассказать, сам понимаешь, всего не могу, но… Ты не только себе поможешь, но и для Державы большое дело сделаешь… комбинация долгая, не один год готовилась… Здесь серьезные государственные интересы… Поэтому не стремайся — все получится. Тебя еще и наши люди подстрахуют для надежности…

Насчет «государственных интересов» Аркадии Сергеевич врал не случайно — знал он, как убедительно такие слова действуют. Правда, и у самого майора силы уже были на исходе, трудно ему было разыгрывать спокойствие и уверенность перед ссученным ментом… Да еще слово ему давать свое офицерское… Хотя — какое уж теперь слово… Чем он, Назаров, лучше Ващанова? Тем, что Ващанов ссучился пораньше? Противно-то как, Господи Боже…

— Все, Петрович, — подвел итог беседе майор и встал из-за стола. — Вроде, все оговорили, все расписали… Времени у тебя на все про все дней пять-шесть, не больше… Ну, и на всякий случай хочу предупредить — если по собственной дури на чем-нибудь сгоришь, тут уж не обессудь, как говорится… Вспоминать этот разговор я тебе искренне не советую… Но — ничего такого быть не должно, это я так, на всякий случай говорю… Ладно — удачи тебе. Как «коробочки» у Сани твоего окажутся, звони мне, приглашай на чаек. Все. Надеюсь на тебя!

Назаров быстро пожал вялую и влажную ладонь Геннадия Петровича и быстро вскочил из банного «кабинета», оставив Ващанова наедине с недопитой бутылкой коньяка… Зря ее майор оставил, зря… Хотя — и не в бутылке конкретной дело было… Не эта, так другая… Назаров хорошо провел беседу с Ващановым, но поскольку самому майору было стыдно и муторно — он допустил одну существенную ошибку. Аркадий Сергеевич не обратил внимания на нервное состояние Ващанова, а если и обратил, то необходимых выводов не сделал… Геннадию Петровичу с самого начала нельзя было давать пить, а потом, когда совсем серьезный разговор пошел — тем более… Дело в том, что Ващанов уже явился на встречу в «предзапойном» настроении, а сильное нервное потрясение, испытанное отставным полковником в ходе общения с «комитетчиком», сделало этот грядущий запой неизбежным… Назаров-то, когда давил на Геннадия Петровича, исходил из нормальной человеческой логики, а у алкоголиков она — своя, незапойным непонятная.

В общем, когда Ващанов остался один — он вдруг испытал такой ужас, такую жалость к самому себе, такой «синдром тревоги», что чуть «кондратий» его не хватил… Геннадий Петрович жадно сцапал бутылку с остатками коньяка и остервенело высосал ее до капли — но стресс был слишком сильным, а коньяка в бутылке оставалось совсем мало… Тут еще сердце с места соскочило, показалось, что вот-вот — вообще остановится, замрет и никогда больше не запустится…

Геннадий Петрович продышался со всхлипами, кое-как собрался — вылез бочком из кабинетика, поминутно озираясь… Ему захотелось стать маленьким совсем, чтобы можно было забиться, спрятаться в какую-нибудь нору от этой подлой, страшной и чудовищно несправедливой жизни.

Плюхнувшись на сиденье своей «бээмвушки», Ващанов запустил мотор и погнал к ближайшему «ночнику», где затарился разной выпивкой под завязку. Отъехав от магазина, Геннадий Петрович быстро выхлебал залпом две бутылки датского пива, торопясь успеть, пока сердце не отказало окончательно…

Ощутив временное облегчение и легкую пьяную эйфорию, Ващанов мгновенно перешел от состояния паники и ужаса к надежде на то, что все еще как-нибудь устроится — и не из таких, мол, передряг вылезали… Одновременно с надеждой явилось и сексуальное возбуждение — конкретно так явилось, осязаемо вполне. Геннадий Петрович быстро принял «волевое решение» — заехать к давней любовнице Светочке, танцовщице из варьете в ресторане «Тройка».

Упредив Светика, по счастью оказавшуюся дома, телефонным звонком, Ващанов погнал к ней… По дороге он дважды останавливался для того, чтобы облегчиться — один раз по-маленькому, а второй раз уже по-большому. Ну что поделать, если страдал Ващанов «медвежьей болезнью»? Бывший полковник не дотянул до дома Светочки всего три перекрестка — остановил машину, присел за кустами… К этому моменту его уже развезло окончательно, мысли в голове путались, память отключалась — в работу вступал «автопилот»… Геннадий Петрович даже не осознал, что, испражнившись, он подтерся тем самым листком, вытащенным из кармана пиджака, на котором помечал конспективно детали назаровского плана — порядок действий, координаты людей… Не до того уже было Ващанову, чтобы разбираться — какой листок под руку подвернулся. Подвернулся — и хорошо, и спасибо…

Ввалившись в квартиру к Светочке, Геннадий Петрович сначала принялся командовать, даже потребовал показать ему стриптиз, но потом сник, как-то расстроился, начал жаловаться на жизнь, затем вообще заплакал и забухал уже вовсе по-черному, отдаваясь во власть Его Величества Запоя…

* * *

Между тем, пока Ващанов, «сев на кочергу», все больше и больше утрачивал с каждым днем ощущение времени и пространства — в Морском порту, а если точнее, в третьем (самом «криминальном», кстати, по мнению многих экспертов) районе порта, где как раз располагались склады временного хранения фирмы «ТКК», начали разворачиваться достаточно интересные события — во второй половине дня 30 апреля двадцать контейнеров с «Абсолютом» были погружены на автомашины одного из «таможенных перевозчиков». После всех положенных формальностей, колонну выпустили за пределы порта и она ушла к границе с Прибалтикой…

Стоит ли объяснять, что таким образом произошло блестящее практическое воплощение в жизнь красивого плана, разработанного «бухгалтером» Плейшнера — Моисеем Лазаревичем Гутманом? На самом деле, вся операция прошла еще более легко, чем ожидалась — накануне майских праздников все торопились побыстрее закончить дела, и поэтому процедуры получения груза и последующего контроля на таможне заняли даже меньше времени, чем обычно… Самым «узким» местом во всей схеме, было, разумеется, непосредственное получение контейнеров со склада «ТКК», но и там накладок не произошло — кладовщик, разумеется, не входивший в руководство «ТКК», ничего о поставке партии «Абсолюта» от Кости Олафсона не знал, а «бдить особо внимательно» именно за шведскими контейнерами его никто не уполномочивал. Руководству «ТКК» просто в голову не могло прийти, что вот так вот просто — внагляк — прямо со склада, находящегося в зоне таможенного контроля, у них кто-то может «помылить» груз… Ну, а кладовщику-то что, больше всех надо? По бумагам все было чисто, имелся даже один листок с подписью и самого Бурцева — кто же знал, что она потом окажется поддельной?

В общем, все произошло по нормальному российскому правилу: если хочешь схитить что-то суперкрупное — хитить надо «втупую», и именно в этой ситуации никто ничего не заподозрит…

(Надо сказать, что в Петербурге похожие ситуации имели место не только в порту с его вечной неразберихой и бардаком, но и в гораздо более почтенных и, с виду, абсолютно неприступных организациях. Например, как-то раз из одного из самых известных в стране и в мире музеев была вообще без каких бы то ни было документов вынесена «стопочка» старинных икон. Никто даже не обернулся поинтересоваться, куда их, собственно, несут? Только одна бабушка-вахтерша проявила бдительность и спросила незнакомых ей людей — на реставрацию, что ли? В ответ ей без улыбки было сказано, что вовсе, мол, и не на реставрацию, а к себе домой — что им тут пылиться, иконам этим, все равно никому до них дела нет… Старушка оценила юмор и вызывать милицию не стала. Слава Богу, что иконы на самом деле забирали для реставрационных работ… Самое смешное началось потом, когда отреставрированные иконы понесли обратно. Их сперва не желали пропускать в музей, потом несколько часов проводилось дознание — отдавали ли, вообще, из музея что-либо на реставрацию… В результате художники-реставраторы, которые непосредственно участвовали во всей этой невероятной истории, живут по сию пору с непоколебимой уверенностью в душе: в день выноса икон из музея судьба им шанс подарила украсть быстро и много: а они, дураки, этим шансом не воспользовались… Правда, настоящий художник — он, ведь, и должен быть бескорыстным… И потом — пусть богатыми реставраторы так и не стали, но зато они получили столько положительных эмоций от всего этого приключения. Смешно ведь, правда? Почти до слез смешно…)

Дальше были майские праздники, давшие Плейшнеру и Гутману хорошую временную фору… Короче говоря, когда в «ТКК», наконец, обнаружили исчезновение двадцати пяти «сорокафутовок» с «Абсолютом» — эти контейнеры уже спокойно стояли себе на совсем другом складе, принадлежавшем некому коммерсанту, вплотную «работавшему» с Антибиотиком… Сам коммерсант, кстати, о трудной судьбе этих «сороковок» ничего не знал — он получил прямое указание от Виктора Палыча принять контейнеры — ну и принял, без вопросов… Бизнесмен давно уже научился не задавать лишних вопросов — тем более самому Говорову… Меньше знаешь — крепче спишь.

Кстати говоря, утром 3 мая факт хищения партии «Абсолюта» вскрылся достаточно случайно — просто удивительно, что это произошло так быстро. А получилось так: заместитель генерального директора «ТКК» Дмитрий Николаевич Гришин (в прошлом майор «комитета») курировал еще одну поставку груза другого, совсем не связанного со «шведской темой») — ломал голову, куда бы поставить контейнеры, которые должны были прийти через пару дней? По представлениям Гришина, места на складе временного хранения могло не хватить — вот и пошел Дмитрий Николаевич, привыкший все делать добросовестно, непосредственно на «объект», где кладовщик простодушно «обрадовал» его — зря, мол, волнуетесь, Дмитрий Николаевич, места-то полно, после тех двадцати пяти «сорокафутовок», вон, сколько освободилось…

Поскольку Гришин являлся одним из руководителей «ТКК» (хоть и не первым заместителем, но все-таки), то он был в курсе того, когда намечалась вывозка контейнеров с «Абсолютом». В общем, кладовщик долго не мог понять, почему Дмитрию Николаевичу стало как-то нехорошо… Потом, правда — и очень скоро, надо отметить — нехорошо стало и самому кладовщику, да что толку-то… «Шухер» в фирме «ТКК», конечно, поднялся ужасный — бывшие офицеры вспомнили прежние свои навыки (а их, заметим, утратить до конца невозможно, настолько они входят в кровь) и в течение суток сделали то, на что официальным правоохранительным органам потребовалось бы несколько дней: они нашли и опросили всех, кого только можно было найти и опросить.

В частности, неимоверно быстро из пяти крановщиков, работавших 30 апреля, был установлен один, осуществлявший непосредственно погрузку контейнеров на грузовики «таможенного перевозчика» — ничего вразумительного из крановщика, которого некий «чувак» нанял на хорошо проплаченную «сверхурочную», вытрясти не удалось, потому что работяга действительно ничего не знал и не понимал, что от него хотят… Шоферы «таможенного перевозчика», нанятого неким представителем латвийской фирмы «Дана», тоже только плечами пожимали: «А то что? Нам сказали — мы поехали… А бумаги все у того парня-латыша были, этот урод и банковал… Мы предупреждали, что у нас латвийских виз нет… Так он в Пыталово уже, в зоне контроля, в таможню сбегал, документы с отметками принес — и все… Коробочки на грузовики с латышскими номерами перекидали краном — мы и поехали назад…»

Само собой, вывернули наизнанку и кладовщика — с тем же, примерно, результатом… Неофициальный опрос таможенной смены также ничего не прояснил. Груз исчез бесследно — остались только фальшивые бумажки… Нет, представитель латвийской фирмы «Дана», конечно, был отфиксирован — у него же все-таки и паспорт смотрели, и все такое… Беда в том, что, как оказалось, паспорт этот на самом деле принадлежал гражданину, мирно скончавшемуся еще полгода назад… А что касается фирмы «Дана», о которой бывшие чекисты, используя старые связи, сумели навести справки довольно быстро — выяснилось, что такая фирма действительно была зарегистрирована в Риге в июне 1992 года, но довольно быстро обанкротилась и прекратила свое существование еще в 1993 году…

Тем не менее, бывшие «комитетчики» не сдавались и продолжали поиски, к которым сразу же подключилась и Служба безопасности порта — по личному указанию ее начальника, Анатолия Валентиновича Бессонова, офицера «действующего резерва» ФСК.

Правда, официального заявления в милицию руководство ТКК после короткого совещания решило пока не делать — по вполне понятным причинам… Ведь в этом случае пришлось бы называть конечного получателя — многострадальный узбекский торговый дом «Абдулаев и К», который был такой же липой, как и злодейская латышская фирма «Дана»… Но через неофициальные контакты местную милицию к оперативно-розыскному процессу все-таки привлекли, сотрудникам (надежным и проверенным) даже для «стимуляции» тысячу долларов на руки раздали, и они ретивость проявили — но не сыскался проклятый «Абсолют» и все, хоть ты тресни!

Но еще до того, как поиски пропавшей (а точнее, похищенной) партии водки были развернуты «в полном объеме», вечером 3 мая генеральный директор «ТКК» Дмитрий Максимович Бурцев позвонил майору Назарову и попросил о срочной встрече. До Аркадия Сергеевича слух о пропаже двадцати пяти контейнеров еще не докатился, поэтому майор, не имевший никаких известий от Ващанова, удивился и встревожился — в речи Бурцева явно присутствовали нервозные интонации, нехарактерные для этого обычно спокойного и выдержанного человека.

Назаров, разумеется, на встречу согласился, но перед тем, как отправиться на нее, начал названивать бывшему первому заместителю начальника РУОПа. Отыскать Геннадия Петровича не удалось — в офисе «ОРБ-сервиса» отвечали, что руководитель заболел, дома у Ващанова трубку сняла, видимо, жена, сказавшая нервно, что супруг в отъезде, а «Дельта» отставного полковника откликалась равнодушным женским голосом, сообщавшим, что «телефон вызываемого абонента выключен или находится вне зоны обслуживания». Безуспешные поиски Ващанова вкупе с явной обеспокоенностью в голосе Бурцева, естественно, оптимизма Назарову не прибавили — и на встречу с генеральным директором «ТКК» майор отправился, снедаемый самыми дурными предчувствиями.

И они, надо сказать, Аркадия Сергеевича не обманули. Правда, в самом начале встречи, проходившей все в той же «Шайбе», Назаров испытал некоторое чувство облегчения — когда Бурцев без особых предисловий сообщил, что они в дерьме по уши и что какие-то пидоры похитили весь объем поставки «Абсолюта». Аркадию Сергеевичу стоило большого труда сдержать свои эмоции — ведь он, как уже объяснялось, опасался прежде всего «контроля» за этой партией водки со стороны своих же коллег… А теперь, когда водки в порту больше нет, когда его план удался — теперь совсем другое дело… Непонятно, правда, почему Ващанов не отзвонился до сих пор, если он организовал вывоз уже 30 апреля… Минуточку… Как это тридцатого?! Никак Ващанов не мог этого сделать — ведь он, Назаров, его только двадцать седьмого «зарядил»… И каким бы шустрилой Гена не был — но за двое суток просто невозможно подготовить и осуществить такую операцию… Или все-таки возможно? Но почему же он тогда не позвонил?

Все эти мысли вихрем закружились в голове майора, остававшегося внешне спокойным и невозмутимым — в отличие от какого-то помятого и дерганого Бурцева, бесцветным голосом рассказывавшего о мудаках-шоферах, доставивших груз в Пыталово, о непонятной латвийской фирме «Дана» и о других прискорбных подробностях «похищения века»… Вот тут чувство первоначального облегчения и вовсе покинуло Назарова — потому что, по его-то плану, водка должна была идти как бы в Брянск, а не в Латвию… И при чем здесь фирма «Дана», если задумывалось изобразить получателем «Эко-плюс»? Майор так растерялся, что даже не удержался и переспросил:

— Пыталово? Почему Пыталово? — удивление в его голосе, пожалуй, было чуть больше, чем следовало, но Бурцев не обратил на это внимания — мужик и сам удивлялся, не переставая.

— Откуда я знаю, почему, — устало ответил Дмитрий Максимович, ослабляя душивший его узел галстука. — Наверное, у них там завязки свои на таможне, у этих сук… Мы ребят туда уже отправили, они там, конечно, попробуют поковыряться, но, ты же понимаешь…

Назаров кивнул. Шансов выяснить что-то на Пыталовской таможне у людей Бурцева действительно практически не было — бывшие сотрудники, они и есть бывшие сотрудники, с ними могут вообще не захотеть разговаривать. При таком раскладе и действующие-то, скорее всего, в стенку уперлись бы… Дмитрий Максимович закурил, а потом, тяжело вздохнув, поднял глаза на Назарова:

— В общем, такие вот говенные дела, Аркадий… Я перед тобой щеки надувать не буду — ты мужик грамотный, сам все прекрасно понимаешь… На этом этапе за партию «Абсолюта» отвечаю я… Точнее, фирма… Если мы пропажу не отыщем — то и долг на нас ляжет, как на не обеспечивших сохранность… Такие деньги платить — это если и не полный крах для нас, то почти полный… Я знаю, у тебя были виды на нас… как и у нас на тебя… Я все договоренности помню… Так вот — чтобы они не потеряли смысл… Я тебя просто по-товарищески прошу — помоги, чем можешь… Подключи все свои оперативные возможности — дело-то, в конце концов, почти общее… Я тебя знаю — ты никогда раньше на такое не шел, я бы и просить не стал… Но ведь тут-то — случай, можно сказать, особый… А? Мы сейчас любой помощи рады будем…

Назаров тоже закурил и спросил негромко:

— Официальную «заяву» младшим скинули уже?[20]

Бурцев вздохнул и отвел взгляд:

— Нет…

— Почему?

Дмитрий Максимович долго мялся, а потом махнул рукой — чего уж тут целку-то из себя строить, тем более перед «своим». Или — почти «своим».

— Понимаешь… Тут хуйня такая… В общем… У нас с получателем не все до конца чисто… Мы… Короче говоря, лучше бы нам без заявы из этой запутки вылезти… Ну, ты понимаешь…

Назаров зло усмехнулся. И кто знает, на кого в этой усмешке было больше злости — на Бурцева, на себя самого, или, вообще, на так погано и непонятно складывавшуюся в последние годы жизнь в стране… Майор вздохнул и спросил утвердительно — хотя и так все прекрасно знал:

— Недоставка?…

Бурцев, не глядя ему в глаза, кивнул:

— Она самая. Будь неладна… Аркадий, ты пойми — нам нужно было раскручиваться побыстрее… Не мы же эти идиотские пошлины устанавливали… А у нас получается — кому все, а кому хрен на блюде… «Льготникам» всяким — афганцам, спортсменам, слепым с глухими — пожалуйста, беспошлинный ввоз… Через них все и гонят… Я себя не оправдываю, нет — жадность губит фраеров, но… Не я этот ебаный бизнес в стране запускал, не я его законы устанавливал… Но ты же знаешь, с волками жить — по-волчьи выть… А не хочешь выть — и жить не будешь…Ты видишь — я перед тобой, как на духу…

Бурцев бормотал еще что-то, Назаров кивал… Конечно, майор не строил иллюзий насчет внезапной откровенности Дмитрия Максимовича — только потому и разоткровенничался, что прижало… Да еще потому, что уверен — его, Назарова, можно не стесняться; он и две «тонны» взял, не поморщился, и вообще — кто клиента-шведа изначально в «ТКК» привел? Так что никуда этот Назаров не денется — в той же лодке сидит.

Майор снова вздохнул — сейчас его мысли были заняты не столько нравственными аспектами деятельности «ТКК», сколько абсолютно непонятными обстоятельствами вывоза конкретной партии водки… Что же все-таки произошло? Может быть, все же Ващанов успел, а изменения в плане по ходу дела возникли? Но почему тогда Гена молчит, не звонит? А если не Ващанов — тогда кто? И почему именно сейчас? Конечно, то, что может сочинить один человек — под силу выдумать и другому… Но… такие совпадения во времени и пространстве случайными быть не могут… Нет, наверное, все-таки — Ващанов успел… Назаров не старался уверить себя в том, что все нормально — просто он принадлежал к той категории людей, которые умеют владеть собой и не впадают сразу в полное отчаяние, даже когда есть от чего.

— Ладно, Максимыч, — сказал, наконец, Аркадий Сергеевич. — Чего попусту пар гонять. Есть проблема, есть ситуация… Надо работать. Чудес, естественно, не обещаю — что смогу, сделаю. Но и ты уж, какая информация у вас появится — передавай мне сразу. Но только лично, с другими твоими архаровцами я говорить не буду. Ты мужик не менее моего грамотный — тоже все понимаешь. Мне до пенсии все-таки доработать хочется. Хотел, чтобы спокойно доработалось, да, видно, не судьба.

Бурцев невесело усмехнулся:

— Полный покой — он только в могиле… Спасибо, Аркадий.

— Шуточки у тебя, Максимыч… — передернул плечами Назаров. — Зачем же так мрачно? Не скисай, двадцать пять контейнеров — это все же не иголка.

Бурцев пожал плечами — и видно было, что оптимизм не переполнял отставного подполковника. А может быть, грустно пошутив насчет покоя и могилы, Дмитрий Максимович смог на мгновение предощутить свою собственную судьбу? Да и не только свою…

Они проговорили еще минут тридцать, а потом попрощались. Назаров, несмотря на позднее уже время, свернул в свой кабинет и снова, взявшись за телефон, начал разыскивать Ващанова. Радиотрубка Геннадия Петровича по-прежнему была отключена. Тогда Аркадий Сергеевич, выругавшись сквозь зубы, позвонил бывшему «руоповцу» домой. Трубку опять сняла супруга Геннадия Петровича:

— Алло?

— Извините, будьте добры — Геннадия Петровича…

— Его нет…

Назарову показалось, что голос женщины звучит как-то странно — словно она изо всех сил сдерживает рыдания. «Что за черт?» — подумал майор и постарался придать следующей своей фразе максимальную убедительность:

— Простите еще раз, это с его прежней работы беспокоят… У нас тут одно срочное дело, нам необходимо как можно быстрее с Геннадием Петровичем проконсультироваться… Вы не подскажете — когда он будет? Или — как нам его найти? Понимаете, радиотелефон у него выключен, а мы…

Аркадий Сергеевич говорил очень мягко и вежливо, но у женщины на другом конце провода, видно, сдали нервы, потому что она чуть ли не закричала:

— Да оставьте вы все меня в покое! Откуда я знаю, когда он будет! Он мне не докладывается! Сказал — в гараж пошел… И… и не звоните сюда больше, я телефон выключу, я…

— Подождите, подождите, — попытался остановить ее начинающуюся истерику Назаров, но женщина уже бросила трубку и майор услышал лишь короткие гудки отбоя.

«Интересная херня, — подумал майор, закуривая сигарету. За день он выкурил их уже столько, что даже не чувствовал вкуса. — Что там у Гены происходит?»

Докурив, Назаров принял решение съездить к Ващанову в гараж, попробовать найти его там. А если не найдет — что же, тогда придется нанести визит супруге и деликатно с ней поговорить: отчего слезы, куда муж делся…

Где находится гараж Ващанова, Аркадий Сергеевич знал, хотя никогда там, естественно, не был и в глаза его не видел. Просто, когда еще майор только-только решил поподробнее поинтересоваться Геннадием Петровичем, когда начал через свои источники собирать информацию о «растаможках» иномарок, которыми баловались родственники — вот тогда один человек, перед которым отставной полковник очень любил хвастаться разными своими материальными приобретениями, и рассказал Назарову, что гараж себе Ващанов построил прямо во дворе дома, «согласовав по сходной цене все вопросы с районной администрацией». По словам источника, бывавшего в этом гараже неоднократно — ничего подобного он в жизни просто не видел… Гараж, якобы, был уже вовсе и не гараж, а чуть ли не целый дом — каменный, отапливаемый изнутри и такой огромный, что в него влезли бы легко, как минимум, две «бээмвушки» — и то, даже при этом не надо было вдоль стенок протискиваться.

А еще в этом дворце для автомобиля был предусмотрен личный кабинетик для самого Геннадия Петровича — со столиком и диванчиком, холодильником и телевизором. Самое интересное — вся эта радость обошлась Ващанову в сущие копейки, по крайней мере он сам так говорил, дескать, заместитель главы районной администрации этим гаражом с Геннадием Петровичем за старый должок рассчитался… В свое время Назаров, получив эту информацию, только вздохнул — его собственный гараж находился в четырех автобусных остановках от дома (плюс минут пятнадцать — пешком), дверь в железную будку для «четверки» все время заклинивало и перекашивало, так что ее было то не открыть, то не закрыть — поэтому-то Аркадий Сергеевич часто и бросал свою «развалюшку» под окнами, хоть и боялся, что однажды машину угонят…

Зная адрес Ващанова, местоположение гаража было вычислить не сложно — ведь Геннадий Петрович хвастался, что туда даже зимой можно «в тапочках бегать».

Проклиная все на свете, Назаров пересчитал деньги в кошельке. На такси должно было хватить — собственная-то «лошадка» майора так и стояла пока без аккумулятора и с пробитыми колесами… Правда, обидно будет, если Ващанова ни в гараже, ни дома не окажется… Мало ли, что он сказал жене… У Аркадия Сергеевича, вон, был один сослуживец, так он однажды в субботу утром сообщил супруге, что поедет в библиотеку позаниматься, а потом домой явился только в воскресенье вечером — весь в засосах… Это еще в старые времена было — супруга сослуживца тогда мигом «телегу» в партком настрочила, и парню всыпали по первое число, заставили в лоно семьи вернуться… А теперь женам куда жаловаться? Особенно, женам коммерсантов и бизнесменов… Если только мужниной «крыше» — по отдельному тарифу… Назаров невольно улыбнулся своим мыслям, спрятал бумажник во внутренний карман пиджака, надел плащ и вышел из своего кабинета.

Ему повезло — машину Аркадий Сергеевич сумел поймать довольно быстро, и это был «частник», с которым Назаров договорился о цене ровно в два раза меньшей, чем у таксистов. Усаживаясь на заднее сиденье, майор внимательно посмотрел на лицо водителя — сейчас время такое, можно и на кого-нибудь из знакомых нарваться, и вообще даже из «своих»… Вон, в службе «Т»[21] два месяца назад «помели» одного капитана, старшего опера — «бомбил» по ночам[22]… Так этому парню такую «накачку» устроили, будто он Родину продал… А то, что у него жена с маленьким ребенком, то, что зарплаты не хватает и «пайковые» не платят — это «личные трудности»…

Но водитель, подрядившийся везти Назарова на учуханной «шестерке», был явно незнакомым — когда майор сел в машину, «частник» поправил очки, извиняюще сморщился и, запинаясь, пробормотал:

— Простите… Если вам не трудно — давайте заранее рассчитаемся…

Аркадий Сергеевич хмыкнул и полез в карман за бумажником:

— Что, часто «кидают»?

— Не то, чтобы часто, — пожал плечами водитель. — Но случается… Я, вообще-то, стараюсь только приличных людей брать, но все равно…

— Понятно, — кивнул майор. — Вы кто по основной специальности?

— Я? Я музыкант, — явно стесняясь, ответил водитель. — Духовик… Из военного оркестра…

— Понятно.

Аркадий Сергеевич привалился виском к холодному стеклу и устало прикрыл глаза…

Через полчаса он уже стоял во дворе дома Ващанова — длинной панельной «девятиэтажки». Дождавшись, пока духовик-извозчик уедет, Назаров огляделся — и сразу понял, что гаражом своим бывший первый заместитель начальника РУОПа хвастался обоснованно. Строение с глухими стенами из добротного красного кирпича действительно поражало воображение — оно казалось инородным телом во дворе обычной советской девятиэтажки. Спутать этот гараж с каким-либо другим было просто невозможно, поскольку он был один во дворе дома.

Назаров покрутил головой, сплюнул, не удержавшись, и решительно зашагал к строению.

Толстая металлическая дверь была прикрыта, но не закрыта снаружи — стало быть, внутри кто-то находился. Прежде чем постучать, Аркадий Сергеевич приложил к воротам ухо — в гараже слышались характерные женские стоны и приглушенная музыка…

«Во дает! Ну, Гена, ну, артист! Неужели — трахается там, прямо под окнами собственной квартиры?! Ну, орел… Теперь понятно, почему супруга его в расстройстве пребывала… Ладно — извини, Петрович, придется тебе кайф порушить маленько, ввиду чрезвычайных обстоятельств…»

Назаров решительно заколотил кулаком в ворота — потом прислушался: женские повизгивания не прекратились, но в гараже послышался еще какой-то шорох, потом звон бьющегося стекла, потом какое-то невнятное бормотание… Выждав с минуту, Аркадий Сергеевич снова постучал — на этот раз уже ногой. Бормотание с той стороны двери стало более отчетливым, но распахивать ворота там пока явно не торопились. Майор выругался матерно и заколотил одновременно кулаком и ногой:

— Гена! Геннадий Петрович, слышишь? Открой! Это я — Назаров! Слышишь?! Нам поговорить надо!

За дверью раздались какие-то стоны, потом послышался шум падающего тела — и все это на фоне не прекращавшихся ни на секунду предоргазменных женских вскрикиваний… Не на шутку встревожившийся Аркадий Сергеевич уже стучал в дверь, не переставая, и чуть не во весь голос кричал:

— Гена! Петрович, открой! Гена, с тобой все в порядке?! Открой дверь — это я, Назаров!

Наконец, с той стороны ворот кто-то спросил сипло — майор с трудом узнал голос Ващанова:

— Какой Назаров? Чего… Зачем?! Пошли все на хуй…

Аркадий Сергеевич опешил, а потом закричал через дверь снова, уже понимая, что Ващанов, как минимум, сильно выпил:

— Гена, слышишь, Гена — открой… Это я, Аркадий Сергеевич Назаров, из порта… Ну, вспомнил? Я к тебе заехал, понимаешь, с прошедшими поздравить, посидеть, выпить, покалякать, а ты меня за порогом держишь… Нехорошо… Открывай, Петрович… Выпьем, посидим…

Геннадий Петрович, видимо, соображал уже совсем плохо, но магически-ключевое слово «выпьем» свою роль сыграло — минут через пять напряженных уговоров ворота гаража все-таки распахнулись… На Аркадия Сергеевича пахнуло таким сортирным смрадом, что он даже покачнулся — из каменных хором для ващановской «бээмвушки» несло мочой, блевотиной и густым, как студень, перегарным запахом.

Сам хозяин предстал перед Назаровым в крайне экзотическом виде — его трудно было узнать: костюм Геннадия Петровича (тот самый, в котором он приезжал на встречу 27 апреля) превратился в засаленную, смятую и опаскуженную робу — а чему тут было удивляться, если Ващанов не снимал его пять суток? Щеки отставного полковника покрылись сизой щетиной, знаменитый чубчик свалялся в какой-то панковский кок, глаза заплыли и превратились в слезящиеся щелки, в уголке рта прилип фрагмент того, что Геннадий Петрович периодически изрыгал из усталого организма… Этот достойный внешний вид дополнялся кокетливо расстегнутой ширинкой, из которой выглядывал уголок некогда голубой рубашки, и отсутствием ботинка на правой ноге…

Ващанов покачнулся, держась за створку ворот, и, мученически вглядываясь куда-то за плечо Назарова, просипел:

— Чего? М-м-м? Зачем, на хер?…

Аркадий Сергеевич даже оглянулся — но за его спиной никого не было, просто Геннадий Петрович не смог сфокусировать взгляд на госте.

— Господи ты Боже мой, Гена!… — Назаров в полном обалдении сначала отшатнулся, но потом быстро втолкнул Ващанова в гараж, вошел сам и закрыл за собой дверь — закрыл и тотчас же пожалел об этом, потому что запахи в замкнутом пространстве многократно усилились.

Внутри гаража горел неяркий свет, падавший на криво поставленную «бээмвушку» с поцарапанным крылом — видимо, загонял внутрь ее хозяин с нескольких попыток. За автомобилем виднелась приоткрытая дверь в стене — Назаров догадался, что там и находился личный «кабинетик» Геннадия Петровича — оттуда по-прежнему доносились ритмичные женские вздохи…

Назаров недоуменно потряс головой:

— Гена… Гена, сконцентрируйся! Ты один?

Ващанов неопределенно покрутил правой кистью, привалился к стене и сочно рыгнул.

— Ну, урод!…

Аркадий Сергеевич, чувствуя, как закипает в нем злость, ухватил отставного полковника за шкирку и поволок к «кабинету», не обращая внимания на вялое сопротивление.

«Кабинет» выглядел под стать хозяину — на полу, словно на палубе пиратской шхуны, в живописном беспорядке валялись пустые и полупустые бутылки, остатки еды и непонятно откуда взявшаяся подзорная труба. Небольшой диван был чем-то залит, гостевое кресло — перевернуто набок. Живых душ не наблюдалось, а женские вздохи объяснялись просто: на столике у стены стояла маленькая цветная «двойка», в которой крутилась кассета с жизнерадостной немецкой порнухой — там два здоровенных негра как раз одновременно овладели довольно взвизгнувшей блондинкой и хором заявили:

— О-ля-ля! Дас ист гут, дас ист фантастиш!

Назаров швырнул Геннадия Петровича на диванчик и выключил телевизор. Ващанов что-то протестующе замычал, но Аркадий Сергеевич тут же отвесил ему пощечину:

— Очухивайся, скотина! Ты с чего запил?… Гена! Ты меня слышишь?! Когда ты начал бухать? Ты делал что-нибудь с грузом? Мерзота ты паскудная… Гена! Контейнеры с «Абсолютом»… Ты забирал их?!

В душе у Назарова еще теплилась сумасшедшая надежда, что, может быть, это все-таки Ващанов сумел провернуть всю операцию, а потом, на радостях, так сказать, решил расслабиться…

При слове «Абсолют», Ващанов кивнул и предпринял попытку заглянуть куда-то за диван, но Аркадий Сергеевич не дал ему этого сделать — майор схватил Геннадия Петровича за грудки и начал трясти так, что голова страдальца безвольно закачалась в разные стороны:

— Гена!… Сволочь какая! Трезвей, уебок, очухивайся!

Возвратиться на грешную землю из своего далекого алкогольного «астрала» Ващанов упорно не желал, тогда Назаров, преодолевая брезгливость, приступил к операции по очистке организма Геннадия Петровича — пометавшись по гаражу, Аркадий Петрович обнаружил канистру с водой и начал поливать ею бывшего «руоповца». Водные процедуры майор перемежал пощечинами и надавливанием пальцами на заплывшие глазки экс-полковника:

— Трезвей, сволочь, трезвей!…

Справедливо говорят, что терпение и труд в конце концов все перетрут — минут через сорок интенсивной «терапии» Геннадий Петрович начал что-то соображать. Он узнал Назарова и удивленно поинтересовался:

— С-С-Сергеич?! А ты откуда?

— От верблюда! — зло ответил ему Назаров и в изнеможении опустился в «гостевое» кресло, поставив его предварительно на ножки. — Очухался?

— П-почти, — честно ответил Ващанов и тут же начал деловито оглядываться.

Заметив на полу у стенки недопитую бутылку красного вина, Геннадий Петрович дернулся было к ней, чтобы снова уйти в мир сладких грез, но Назаров среагировал раньше — он пнул бывшего «руоповца» ногой в животик, вернув тело в первоначальное положение.

— Т-ты что, Сер… ик… геич?

Майор встал и наклонился к Ващанову:

— Ты сколько дней пьешь, скотина? Давай, вспоминай, вспоминай!… Ты по тем контейнерам, о которых мы с тобой говорили, что-нибудь делал? Ну, вспоминай!

— К-к-какие… ик… контейнеры?

— С «Абсолютом»! Ты что, всю память уже пропил?! Ну, вспоминай!

Геннадий Петрович посмотрел на Назарова горестно, потом сморщил лоб и спросил:

— А… Арка… ик… дий, как… какое сейчас число?

— Третье!… С праздниками тебя прошедшими!

— Т-третье?! Ой-е… Ба-ля… Че-то меня как сильно с-снесло… Ч-че-го я… П-прости, Серг… ик… ич!…

Из дальнейшего полувнятного бормотания Назаров, внутренне холодея, уяснил более-менее следующее: когда они расстались вечером 27 апреля, на Ващанова что-то, как он выразился, «нашло», он крепко забухал и отправился к своей любовнице, некой Светочке, «твари неблагодарной»… Эта Светочка, видимо, терпела художества Геннадия Петровича дня два, а потом выставила своего «кавалера» за дверь… Ващанов с горя запил еще шибче, заявился домой, но там тоже не сложилось, потому что супруга оказалась такой же «тварью». В результате Геннадий Петрович, всеми брошенный и покинутый, оказался в гараже, откуда два раза совершил героические партизанские вылазки за кончавшимся очень быстро «горючим»… Никаким «Абсолютом» он, естественно, не занимался, потому что чувствовал себя «т-так плохо, С-Серг-геич, так п-плохо…». Назарову и самому стало очень плохо — хоть и слабой была надежда на то, что исчезновение водки со склада «ТКК» дело рук Ващанова, но все-таки… А теперь эта надежда умерла окончательно и бесповоротно… Но кто же тогда схитил груз? Причем схитил практически по его, Назарова, схеме… Кто?!

Между тем Геннадий Петрович, вдруг осознавший свою вину, начал проявлять активное стремление эту вину загладить — он извлек из бокового кармана пиджака радиотелефон, зачем-то протер его рукавом, включил и начал набирать какой-то номер, бормоча при этом:

— П-прости, Сергеич, с-с-снесло меня, ик!… Я щас Сашке позвоню, он на с-складе в Сертолово… М-мы… Щас все в два-три дня п-провернем быстро. У меня ребята… Эт-ти к-контейнеры — легко!…

Было ясно, что Ващанов совершенно ничего не знает об исчезновении этих самых контейнеров… Знать не знает, но — может быть, он кому-то «слил» информацию, полученную от него, от Назарова?

Аркадий Сергеевич, долго смотревший на Ващанова невидящими глазами, вдруг заметил, что тот пытается кому-то позвонить. Майор выхватил из рук Геннадия Петровича телефон, в котором уже пошел гудок вызова, и нажал на кнопку отключения. Ващанов хотел было что-то сказать, но Назаров оборвал его:

— Заткнись, придурок!

Аркадий Сергеевич наклонился к бывшему «руоповцу» и тихо, но очень страшно спросил: — Гена… ТЫ кому-нибудь говорил о нашем разговоре, а? Ты кому-нибудь еще о контейнерах с «Абсолютом» рассказывал?

Геннадий Петрович преданно выкатил глаза и затряс головой:

— Т-ты что, Серге-еич? Я же… п-пони… ик… маю… Я же… ик… м-могила… Я — н-нико-ому…

Назаров снова опустился в кресло. Закурив, он устало прикрыл глаза и начал массировать себе надбровье большим и указательным пальцами левой руки. Судя по всему — Ващанов не врал… Не могли похитители получить информацию от него, просто физически не могли… Ващанов сам обо всем узнал вечером двадцать седьмого — меньше, чем за сорок восемь часов до кражи контейнеров… Даже если Геннадий Петрович и мог проболтаться кому-то в пьяном угаре об интересном грузе — у нового носителя информации не оставалось времени для подготовки операции… В два дня такую аферу не запустишь — при самом гениальном плане. Надо ведь все осмыслить, согласовать, изготовить подложные документы… Подумав о документах, Назаров открыл глаза и посмотрел на Ващанова в упор:

— Гена, я тебе образцы документов давал… Где они?

— А? — Геннадий Петрович начал оглядываться, словно надеялся увидеть спрашиваемые «комитетчиком» бумаги, развешанными по стенкам своего кабинетика. Аркадий Сергеевич сплюнул с досады, встал и быстро обшарил пиджак Ващанова. Образцы коносаментов и разнарядки на выдачу груза со склада обнаружились в сложенном виде в правом внутреннем кармане — судя по всему, отставной полковник и не вынимал их оттуда со времени предыдущей встречи с Назаровым. Так, хоть это — хорошо… А где листок, на котором Ващанов записывал инструкции Аркадия Сергеевича? Его нигде не было…

— Гена, листок, на котором ты пометки делал — где он?

— П-пометки?

— Да, пометки… Мы говорили — точнее, я говорил, а ты записывал… Ну?! Вспоминай!

— Н-не помню…

— Мудак!

Назаров скрипнул зубами — скорее всего, этот алкаш просто выронил где-то ту бумажку… Да и Бог с ней — ничего такого суперопасного Ващанов на ней не нацарапал — да, там значились телефоны двух людей Аркадия Сергеевича, да конспективно излагался план вывоза груза. Но, поскольку пометки были все-таки конспективными, понять оттуда что-либо человеку постороннему будет очень сложно, скорее — просто невозможно. И уж никак эту бумажку не привязать к самому Назарову… Если бы Аркадий Сергеевич знал, как использовал Ващанов этот листок — он и вовсе успокоился, но знать этого майор, естественно, не мог…

Геннадий Петрович вдруг подал голос:

— С-Сергеич… Ты п-прости… Мы эти к-контейнеры — мигом…

— Не надо! — сухо ответил майор. — Забудь про них, и лучше — навсегда.

— П-почему?

— Потому! — невесело усмехнулся Аркадий Сергеевич. — Легенда меняется…

Ващанов юмора не понял, потому что анекдота, который вспомнил Назаров, никогда не слышал — но, на всякий случай, отставной полковник подхихикнул.[23]

Назаров снова закрыл глаза и попытался проанализировать сложившуюся ситуацию. А так ли все плохо? Ведь опасный груз все-таки ушел из порта — этого, собственно, и хотел Аркадий Сергеевич… Теперь хвосты обрублены, и коллегам из собственной безопасности «отдокументироваться» будет просто невозможно… Кто-то помог решить майору его проблему и сделал это, возможно, еще более грамотно, чем сумел бы Ващанов — если он, вообще, сумел бы что-то сделать.

«Нет, — сказал сам себе мысленно Назаров. — Не обманывай себя… Ты хочешь видеть только положительные моменты в очень хреновом раскладе… Все не так просто: кто вообще мог знать о грузе? С чего я занервничал, почему комбинацию с Геной решил выстроить? Потому что был звонок от анонима, который знал про поставку водки и про мою роль в этой поставке… Этот „кто-то“ либо сам похитил груз, либо зачем-то слил информацию похитителям… Возможно, здесь идет какая-то тонкая игра, о смысле которой мне ничего не известно… А раз неизвестно, то предположить можно, что угодно, и — самое главное невозможно предугадать, как события будут разворачиваться дальше… Ситуация вышла из-под контроля — значит я в „пассиве“… Значит, меня могут „трахнуть“, а я даже не знаю, с какого направления хреновина вылетит… И потом — одно дело, если бы груз взял Гена, мы бы потом вернули контейнеры „ТКК“, навели бы на них по-тихому, и все… А сейчас? Если груз пропадет — фирма развалится, и весь огород, стало быть, городился напрасно… Но Бурцев просто так лапки не сложит — он будет рыть… Стало быть, похитителям нужно придумать, как защититься… Поскольку груз был с самого начала „левым“, они могут в крайнем случае использовать это обстоятельство и скинуть эту „компру“ нашим… Могут начать шантажировать, в том числе и меня… За такие куски, как двадцать пять „сороковок“ водки — высококачественной водки! — драка может пойти серьезная, такая, что в ней сгорит кто угодно… И все же — зачем аноним предупредил меня?… Зачем? Ладно, с этим надо разбираться… С этим надо обязательно разбираться — если я не пойму мотивов действия этого человека, спокойной жизни все равно не будет… А для того, чтобы понять мотивы, нужно знать — кто этот аноним… Как на него выйти? Спокойно… Значит, что известно точно — он обладал информацией о контракте, причем информацией достаточно полной. Если предположить, что звонивший мне аноним действовал заодно с похитителями (а это, скорее всего, так и есть, иначе откуда бы у них взялась такая шикарная „наводка“?) — то у него имелась не просто информация, а суть „коммерческой тайны“… Он знал сроки, объем поставки — и, самое главное, номера контейнеров… Так… Уже теплее… В нашей цепочке где-то произошла утечка, в каком-то звене… И звено это надо высчитать… Итак, кто знал всю информацию в полном объеме — с номерами, деталями и прочими подробностями? Во-первых, Олафсон, это естественно… Может, с него утекло? Маловероятно… Костя сидит в Швеции, сам по себе он человек осторожный и крайне заинтересован в реализации контракта… Во-вторых, тему знал я, потому что специально интересовался и потому что Костя, подстраховываяеь, сливал мне лишнее… Но я — не в счет, это понятно… Кто остается? „ТКК“ — да, но сколько человек там имели доступ к информации? Как минимум, несколько… „Апрашечники“ могли знать. Хотя нет, номера контейнеров они как раз знать не могли — поставка же не им предназначалась, а узбекскому торговому дому „Абдулаев и К“… Значит, утечка шла из „ТКК“? Скорее всего… Блин… Надо срочно ее вычислять, срочно, иначе запалимся все! Можем запалиться… Найдем утечку — выйдем на моего анонима. Найдем анонима — поймем, чего ему надо… И, скорее всего — сможем отыскать груз… Если его не реализуют к тому времени…»

Пока Назаров сидел с закрытыми глазами и думал, напрягая уставшие, измученные мозги, Геннадий Петрович неотрывно смотрел на недопитую бутылку вина у стены. Ващанова снова стало поколачивать, потому что при таком долгом запое синдром похмелья приходит очень быстро — человек еще и протрезветь-то не успел, а его уже прихватывает вовсю, и надо срочно выпить, иначе кажется, что сердце откажет… Геннадий Петрович покосился на Назарова — «комитетчик», казалось, впал в транс, чуть ли не уснул… Ващанов плавно-плавно встал (с осторожностью, на которую способны только стимулируемые «синдромом тревоги» алкоголики) и, шагнув к стенке, сцапал бутылку с вином — жидкость только булькнула в горле бывшего «руоповца», как вода в раковине…

— Уф! — сказал Геннадий Петрович, мгновенно добрея лицом. — Ой, хорошо…

Ващанов погладил животик и оглядел свои владения уже более внимательно и спокойно. Неужели выпивки больше не осталось? Сердце страдальца на мгновение сбилось с ритма от ужаса, но под столом Геннадий Петрович обнаружил лишь чуть початую бутылку армянского коньяка. Воровато оглянувшись на по-прежнему грезившего о чем-то с закрытыми глазами «комитетчика», Ващанов на цыпочках подобрался к столу, неслышно взял бутылку, сделал два глотка из горлышка… И стало тут Геннадию Петровичу совсем хорошо. Душевно так стало — любовь к жизни проснулась, к людям. Поговорить с кем-нибудь захотелось, пообщаться — о хорошем о чем-то поговорить, о светлом… Вон, с Сергеичем хотя бы, надо ему только выпить дать, а то мужик чего-то совсем засмурнел — сидит, аж черный весь… Проблемы у него какие-то… Так у всех — проблемы… Нет, надо ему стаканчик накатить, чтобы полегчало сразу…

Движимый такими добрыми мыслями, Геннадий Петрович набулькал почти на две трети коньяку в несвежий, многократно использованный стакан, бережно взял его и направился к «комитетчику». А там идти-то было — всего ничего, три шага.

— Сергеич! — голосом доброй бабушки из популярной радиопередачи позвал Назарова экс-полковник. — Сергеич, прими, как говорится, в рот, чтобы из головы дурное все вышло. Гы-гы…

— Что? — Аркадий Сергеевич встрепенулся, открыл глаза, увидел склонившегося к нему Ващанова со стаканом в руке.

— Прими, друг, — убедительно сказал Геннадий Петрович и дыхнул на «комитетчика», словно Змей Горыныч. Назаров дернулся — бывшего «руоповца» качнуло, и коньяк из стакана пролился Аркадию Сергеевичу на плащ.

— Да пошел ты, тварь пропойная! — Назаров, у которого нервы были совсем на пределе, сорвался на крик и, не вставая из кресла, пнул Ващанова ногой в брюшко.

Геннадий Петрович ойкнул и, пукнув на ходу, отлетел к верстаку, приделанному к противоположной стене. Голова Ващанова с сухим бильярдным стуком ударилась о железные тиски, и Геннадий Петрович упал на пол. Ноги его несколько раз дернулись, а потом полковник в отставке замер.

Аркадий Сергеевич встал из кресла и отряхнул с плаща капли коньяка:

— Скотина…

Геннадий Петрович на это определение никак не прореагировал — он лежал неподвижно, продолжая сжимать в правой руке стакан, из которого, как ни странно, даже не весь коньяк вылился… Назаров некоторое время молча смотрел на замершее тело, а потом забеспокоился:

— Ладно, Гена… Кончай дурковать! Ты уже и так надурковал — дальше некуда… Тебе лечиться надо срочно…

Геннадий Петрович молчал.

Майор, почувствовав неладное, шагнул к Ващанову и, наклонившись, потянул его за рукав:

— Гена, вставай!

Голова Геннадия Петровича катнулась по полу, и Назаров, похолодев, увидел на левом виске бывшего первого заместителя начальника РУОПа глубокую, заплывающую кровью вмятину… Ващанов был мертв.

— Гена…

Аркадия Сергеевича затрясло, он попытался нащупать пульс у Геннадия Петровича — пульса не было.

Что было дальше, Назаров помнил не отчетливо не до конца. Кажется, он даже зачем-то попытался сделать Ващанову массаж сердца, тряс мертвое тело, снова и снова искал пульс… Все было напрасно — Геннадий Петрович умер насовсем.

Аркадию Сергеевичу захотелось завыть в голос. Ну почему, за что такая «непруха»?! Ведь один только раз майор изменил своим принципам, влез в эту паскудную историю с «Абсолютом» — не удержался, деньги взял у Бурцева — и как снежный ком понесся… Ну почему другие всю жизнь могут ловчить, химичить чего-то, «дела делать», новые хорошие машины себе покупать, дачи строить и молодых любовниц заводить — и с них, как с гуся вода? А тут…

Назаров стиснул зубы и постарался сосредоточиться. Ладно, плакаться не время, надо что-то делать, надо как-то из дерьма выбираться… Аркадий Сергеевич попытался вспомнить — видел ли его кто-то во дворе, когда он подходил к гаражу? Вроде, никто не видел. Но это только так кажется, а потом, если грамотно «убойщики» будут жилмассивы отрабатывать, свидетелей может столько отыскаться — кто-то в окно смотрел, кто-то с собакой гулял… Но «убойщики» начнут работу, только если обнаружат явные признаки насильственной смерти… У них сейчас криминальных трупов как грязи, причем половина — «глухие»… Так что, если ребята увидят возможность квалифицировать смерть Ващанова как несчастный случай — они эту возможность не упустят. Тем более, что это и в самом деле — несчастный случай…

Надо отдать должное Аркадию Сергеевичу — в его голове все же мелькнула мысль о явке с повинной, но мысль эта тут же ушла. Ващанова все равно не оживить — да он и так бы загнулся вскорости от пьянства, — а из-за такого дерьма брать на себя неосторожное убийство? Нет… Тем более заяви он, Назаров — тут же и комитетовская служба собственной безопасности нарисовалась, ментов-«убойщиков» сразу подвинули бы. А собственная безопасность, конечно, начала допытываться — почему встречались, зачем встречались… И — не дай Бог — нарыли бы… Тогда — все… Тогда — Нижний Тагил, и никто в случайность убийства уже не поверил бы… А если потом информация о мотивах встреч Назарова и Ващанова дошла бы до Бурцева? Он ведь тогда решил, что исчезновение «Абсолюта» — это его, Назарова, рук дело… И тогда — просто кранты… И в Нижнем Тагиле бы достали — наизнанку вывернули, требуя отдать груз… Нет… Надо вылезать из дерьма…

Аркадий Сергеевич огляделся — так, откуда мог свалиться Ващанов, чтобы так удариться головой о тиски? Взгляд майора уперся в лампочку на потолке. В кабинетике было всего три источника света — торшер у диванчика, светильник над верстаком и лампочка на потолке, укрытая красным модным абажуром…

«Так… Допустим, Гена набухался, полез перегоревшую лампочку менять… Поставил стремянку — вон ту, которая в углу, — залез на нее, лампочку вывернул, а потом равновесия не удержал и грохнулся — пьяный же был… И так неудачно свалился — головой о тиски как раз… Ну что поделать, пить меньше надо…»

Аркадий Сергеевич походил по гаражу, нашел хорошие финские перчатки для мойки машины, надел их, потом взял какую-то тряпку и протер все поверхности, к которым прикасался — не забыл и радиотелефон Ващанова… Покончив с этим делом, Назаров подвинул стремянку, вывернул потолочную лампочку, осторожно вложил ее в правую руку Ващанову, предварительно вынув из нее стакан. Стремянку Аркадий Сергеевич хотел сначала уронить, но потом передумал…

Картина получилась достаточно убедительной — любому, кто вошел в этот гараж, сразу бы стало ясно — у покойного был крутой запой, который закончился трагически. Опасное дело — менять лампочки в состоянии сильного алкогольного опьянения.

Перед тем, как уйти из гаража, Назаров еще раз посмотрел на труп Геннадия Петровича… Нет, есть, наверное, все-таки какая-то Высшая Справедливость! Ващанов, конечно, был законченным подонком — своих же предал, коррумпировался полностью, начал на одного из самых одиозных криминальных авторитетов — на Антибиотика работать… И все хапал, хапал — не лезло уже, а он хапал… Ну, что же, как говорится: «Собаке — собачью колбасу». Свою смерть — в грязи, мерзости, в собственной блевотине и моче — Геннадий Петрович заработал честно, хоть и была она, конечно, случайной. Но случайность, это ведь только непознанная закономерность… Да, все это было так, но сердце Аркадия Сергеевича не хотело слушать голос оправдательной логики. Оно очень болело, его сердце…

Покачиваясь, словно это он сам пил несколько дней, Назаров вышел из кабинета, подошел к воротам во двор, прислушался, потом тихонько приоткрыл дверь и выскользнул из гаража… Никого не встретив, майор дошагал до улицы и, пройдя несколько кварталов, начал ловить машину… Самое печальное, Назаров кожей чувствовал, что смертью Ващанова цепочка неприятностей не оборвется — он не понимал, откуда появилось это ощущение, но был в нем почти стопроцентно уверен.

А тело бывшего первого заместителя начальника РУОПа полковника милиции в отставке, кавалера ордена «За личное мужество» Геннадия Петровича Ващанова пролежало в гараже еще сутки, пока его не обнаружила там начавшая розыски супруга. Вдова Геннадия Петровича тут же вызвала милицию — пришел участковый, молоденький совсем, недавно назначенный.

Обнаружив в пиджаке покойного несданное при увольнении служебное удостоверение, участковый впал в панику, немедленно отзвонился в РУОП. В РУОПе отреагировали — прислали «оценить обстановку» Владимира Колбасова, перспективного заместителя начальника отдела, которого Ващанов как раз в свое время и «выдвигал»[24]. Владимир Николаевич, прибыв на место происшествия, обстановку оценил грамотно: перво-наперво забрал у участкового якобы «потерянную» перед увольнением «ксиву» Ващанова.

— Не ссы, он отставник уже давно! — ободрил представитель РУОПа паренька, серьезно опасавшегося, что его за что-нибудь да сделают крайним — когда такие большие люди из жизни уходят, очень нужен «козел отпущения».

Участковый с явным облегчением вздохнул, а Колбасов зашел в гараж, сморщил нос от вони, потом быстро оглядел мертвое тело бывшего начальника. Пользуясь тем, что участковый охранял «объект» до приезда дежурного следователя и экспертов снаружи, а не внутри, Владимир Николаевич быстро «смылил» с руки покойника золотой «Ролекс».

— Извини, Генуля, — сказал Колбасов, никогда не отличавшийся особой брезгливостью. — Они тебе без надобности, а мне — пригодятся… Опять же память о тебе будет… Да, бля… Земля тебе пухом, Гена — надо же так нажраться было…

Правоохранительные органы никаких «криминальных» обстоятельств в смерти Геннадия Петровича Ващанова не обнаружили, и его гибель вошла в статистические отчеты в графу «несчастные случаи». Они случались в Питере очень часто…

Несколько более тщательно занимался расследованием смерти Ващанова некто Череп — начальник «личной контрразведки» Антибиотика, бывший офицер КГБ, кстати… Череп проверял все досконально не из-за того, что изначально имел какие-то подозрения, а просто потому, что все привык делать тщательно и качественно. Гена Ващанов, после его достаточно скандального (в узких кругах) увольнения из органов, конечно, уже не представлял особого интереса для империи Антибиотика, да и человеком-то он, честно говоря, был сильно пьющим, вороватым и трусливым. Но, все-таки, он знал очень много — в том числе и о Викторе Палыче, да и с самим Черепом Ващанов встречался. В общем, какой ни засранец, а свой, так что пришлось Черепу напрягать своих людей.

И вот тут интересная информация пошла — совсем неожиданная… На радиотрубке покойного остался отфиксирован телефонный номер, по которому Ващанов, судя по всему, пытался позвонить перед самой смертью. Номер «пробили» — опять же, не надеясь особо ни на что интересное — вышли на прапорщика Сашу, заведовавшего складом. На Сашу маленько «даванули», он и «потек», рассказал, что звонил ему Геннадий Петрович, но только не в мае, а еще в апреле — в самом конце, двадцать седьмого вечером. Хотел покойник на Сашином складе двадцать пять контейнеров водки на несколько недель спрятать… Поскольку Череп был в курсе «водочной аферы» Плейшнера (Антибиотик вообще от своего начальника «контрразведки» имел не очень много секретов) — такое совпадение показалось бывшему комитетчику странным.

Для прояснения ситуации люди Черепа побеседовали очень подробно с женой и любовницей Ващанова. Вдова Геннадия Петровича ничего интересного не выдала, а вот танцовщица Светочка вспомнила, что бывший «руоповец» в последний свой приезд раза два поминал какого-то «комитетчика», наехавшего на него с какой-то «стремной водочной темой»… В свете этих вновь открывшихся обстоятельств смерть Ващанова начинала выглядеть уже несколько по-другому, правда, даже сам Череп — человек очень умный — не мог понять, с какого боку Геннадий Петрович оказался замешанным в «водочный кидок»…

Начальник «контрразведки», естественно, доложил обо всем Виктору Палычу, который тоже ничего не понял, но сильно встревожился, как и всегда, когда сталкивался с чем-то необъяснимым и загадочным. Тем более, что раскопанная Черепом информация на тот момент была уже далеко не единственным поводом для беспокойства Антибиотика… «Выдернутый» для разговора к Виктору Палычу Моисей Лазаревич Гутман на вопросы о Ващанове только плечами пожимал — «бухгалтер» по своему плану никак не предусматривал какого-либо участия Геннадия Петровича в операции, и уж тем более его никто не уполномочивал вести переговоры насчет склада для контейнеров с водкой — Антибиотик это должен был знать лучше, чем кто-либо, ведь он взял реализацию «Абсолюта» на себя… Правда, практическим воплощением плана Гутмана занимался Плейшнер — возможно, он и привлек каким-то образом Ващанова, знакомы-то они были.

Однако к тому времени задать вопросы Плейшнеру уже не представлялось возможным…

* * *

Майор Назаров в своем кругу не слыл натурой нервной и супервпечатлительной, как, впрочем, и большинство других сотрудников. Сама служба в органах достаточно сильно профессионально деформировала человеческую личность, превращая даже романтиков в прагматиков. За годы работы Аркадий Сергеевич навидался столько всякого-разного, что давно уже научился сдержанности в эмоциях и нервных затратах…

Но инцидент с Ващановым серьезно выбил Назарова из колеи. Майору постоянно мерещилась мертвая улыбка отставного полковника и откинувшийся назад слипшийся чубчик… И ведь Аркадий Сергеевич хорошо знал, что представлял из себя покойный в жизни, и нельзя сказать, что «комитетчик» так уж жалел Геннадия Петровича… Не сказать, чтобы Назаров и сильно опасался официального расследования обстоятельств гибели Ващанова — майор был на сто процентов убежден, что никакого «дела» не будет… Стало быть, не это беспокоило Аркадия Сергеевича, но что именно — он понять не мог.

Назаров стал очень плохо спать, просыпался по нескольку раз за ночь с колотящимся в груди сердцем и долго не засыпал потом… А еще ему приснился очень странный сон на третью ночь после смерти Геннадия Петровича — приснилось Назарову, что он, как в детстве, гуляет по осеннему лесу с отцом, тот берет его на руки и начинает подбрасывать вверх, а потом где-то далеко, на берегу озера, появляется мать в своем вишневом платке — она смотрит на них, качает головой и улыбается… Покойные родители очень давно не снились Аркадию Сергеевичу, и почему-то этот сон — светлый и чистый — вогнал майора в состояние очень сильного нервного напряжения… За трое суток, последовавших после смерти Ващанова, Назаров настолько изменился даже внешне, что коллеги сочувственно спрашивали — уж не заболел ли он?…

Вечером 6 мая Аркадий Сергеевич встретился с Бурцевым — для обмена информацией по неофициальному расследованию обстоятельств пропажи партии «Абсолюта». Дмитрий Максимович выглядел не лучше Назарова — мешки под глазами, нездоровый цвет лица… Людям Бурцева ничего принципиально перспективного «нарыть» пока не удалось, но в начале разговора у Назарова сложилось впечатление, что руководитель «ТКК» все же обладает какой-то новой информацией… Аркадий Сергеевич также не мог похвастаться особыми успехами, он лишь убежденно сказал отставному подполковнику:

— Максимыч, мы не дети… У тех, кто груз взял — все реквизиты ваши были, они «тему» досконально знали. Значит — где-то произошла утечка. Где-то у тебя — больше негде… Я в твой огород не лезу, но…

— Это исключено, — покачал головой Бурцев. — Все, кто имел доступ, абсолютно проверенные и надежные люди.

Назаров вздохнул:

— Дима, чудес не бывает… Предают всегда только свои… Протечь могло только либо от Олафсона, либо от вас… Олафсону смысла нет играть в такие дурацкие игры, рискуя своими деньгами. Значит…

— А если все-таки Олафсон? Если он слил что-то, кому-то на «добросовестном заблуждении»? Я, Аркадий, конечно, у себя посмотрю повнимательнее… Но и Константина было бы неплохо отработать…

— Как? — пожал плечами Назаров. — В Стокгольм к нему слетать на майские? Руководство порадовать?

— Он сам сюда на пару дней приедет, к родителям… — Бурцев устало потер глаза. — Ты понимаешь, мне сейчас с ним не с руки встречаться… А ты, как старый знакомый… Как, Аркадий, сможешь? Он же наверняка спрашивать про реализацию водки начнет — что я ему отвечу? А ты, вроде как, и не должен быть в курсе бизнес-подробностей… Скажешь, что все нормально идет… А заодно и его пощупаешь… А?

— Хорошо, — кивнул Назаров. — Это-то без проблем… Но ты все-таки к своим присмотрись… Где-то течет, причем течет здорово! Очень как-то непонятно все складывается…

Бурцев ничего не ответил, закурил, долго молчал, наконец, решившись, посмотрел майору прямо в глаза:

— Аркадий… Все действительно складывается непонятно… Мне сегодня позвонили в офис… Человек не представился — сказал, что пока не имеет такой возможности…

— Как? — быстро переспросил Назаров, мгновенно вспомнив своего «анонима» — тот на просьбу представиться ответил точно такой же фразой.

— Сказал, что ему очень жаль, но пока он не имеет возможности представиться, — дернул плечом Дмитрий Максимович. — Так вот… Этот человек сказал, что он в курсе наших проблем и что знает, кто взял груз…

— И кто же? — Аркадий Сергеевич нервно закурил, внимательно глядя на Бурцева.

— Плейшнер. Он сказал — Плейшнер, он же Некрасов Григорий Анатольевич… Ну, наш Плейшнер, портовский… Якобы он операцию всю разработал вместе с неким Моисеем Лазаревичем Гутманом… Вот такие дела…

— Это все? — переспросил Назаров. — Это вся информация?

— В общем, да, — кивнул Дмитрий Максимович, — Я попытался было его раскрутить, спросил, почему я должен ему верить… Он хмыкнул в трубку, сказал, что я ему ничего не должен: верить или не верить — мое право. Но посоветовал проверить информацию…

— Как?

— Он сразу же попрощался и повесил трубку… Вот такие пироги, Аркадий…

Назаров потер левой ладонью затылок:

— Да, пироги действительно… Ты разговор записал?

— Нет, не успел… Я снял трубку с аппарата, где нет автозаписи, а разговор очень коротким был.

— Понятно, — кивнул Аркадий Сергеевич. — Но номер-то, с которого звонили — его-то хоть «пробил»?

— Автомат на Рубинштейна, — развел руками Бурцев. — Я туда, конечно, людей послал — но, сам понимаешь… Зацепок — ноль… Ребята составили, правда, словесные описания трех якобы звонивших в интересующий отрезок времени из этого таксофона мужиков, но — это все химера… По таким приметам никого не сыщешь.

— Описания у тебя с собой? — спросил Назаров. — Дай взглянуть на всякий случай…

— Пожалуйста, — пожал плечами Дмитрий Максимович. — Но там действительно дохлый номер…

Составленные людьми Бурцева словесные портреты и впрямь не баловали особыми приметами и детальным описанием лиц — но Аркадий Сергеевич все равно почувствовал, как его словно жаркой волной окатило: под номером два в списке значился широкоплечий, чуть сутуловатый мужчина в зеленой куртке, волосы — черные, тип лица скорее восточный или кавказский.

Собственно говоря, Назаров с самого начала предположил, что ему и Бурцеву звонил один и тот же человек… Но теперь есть хотя бы примерное описание его внешности. Потому что бабка-киоскерша на Садовой тоже вспоминала наглого кавказца в зеленой куртке и со «злющими» глазами.

«Так… Это уже кое-что… Надо будет подъехать на Садовую и попросить подробнее бабку описать того „кавказца“. Если она не забыла его, конечно…»

Назаров пытался отрешиться от эмоций и мыслить профессионально сухо, но это удавалось ему с трудом — мешало растущее чувство безотчетной тревоги…

«Этот „аноним“ — он возникает уже второй раз… И второй раз демонстрирует свою непонятную осведомленность… Насчет Плейшнера с Гутманом — это все, конечно, надо проверять, но, в принципе, им, действительно, при наличии исходной информации было бы по силам провернуть кражу такого масштаба… Кто же этот человек? В какую игру он играет? Он о партии водки знал очень много еще до ее похищения… Не он ли и слил всю информацию об „Абсолюте“ похитителям? Но зачем тогда он отдает Плейшнера? А кто сказал, что это все-таки Плейшнер водку схитил? Может, аноним бросает ложный след? Хотя — не похоже… „Отвлекушку“ можно было бы запустить намного тоньше… Но чего он добивается? Что это за „доброжелатель“ такой? Сначала меня предупреждает — и тем самым, кстати, толкает на определенные действия… Потом выдает информацию Бурцеву… У него есть какая-то цель… Какая? Может быть, он рассчитывает на хорошее вознаграждение, если водка будет найдена с его помощью? А что? Сначала сам способствует похищению, потом дает наводку настоящим хозяевам… И получает деньги. Может быть, сам-то он утащить груз не мог — возможностями не располагал…»

Все эти мысли пронеслись в голове Аркадия Сергеевича мгновенно, но делиться ими с Бурцевым майор, конечно, не стал — не мог он рассказать Дмитрию Максимовичу о первом звонке «анонима». Бурцев ведь сразу бы поинтересовался — отчего же он, Назаров, не предупредил о тревожном сигнале?… И что отвечать? Что он, Назаров, с одной стороны испугался своих коллег из собственной безопасности, а с другой — потерять в будущем место в «ТКК»? Ладно — испугался, это понятно, а чего, собственно, ждал после такого сигнала, на что надеялся? Уж не на то ли, что «левый груз» вдруг исчезнет из порта? Интересные совпадения получаются, Аркадий, странные даже, можно сказать… Поэтому вслух Назаров лишь спросил:

— Ну, и что ты собираешься с этой «наводкой» делать?

Бурцев закурил очередную сигарету:

— А что делать? Проверять надо… У нас-то самих — вообще голяк, гадание на кофейной гуще… Я на это направление Диму Гришина уже зарядил, зама своего… Парень всего семь месяцев, как уволился, он еще опыт не подрастерял… Аркадий… Ты ему помоги, чем сможешь, ладно? Ну, у тебя же должно что-то по Плейшнеру быть? У нас тоже есть, но маловато… Лады?

— Лады, — кивнул Назаров. — Что смогу — отдам. Только… Давай уж лучше мы с тобой все это протрем… А Диме ты без ссылок на источник передашь, как раньше договаривались… Потому что — я все понимаю, все свои, все проверенные… Но где-то все-таки течет…

— Хорошо, — кивнул Бурцев. — Когда встречаемся?

— Да можно и завтра, часа в три…

На следующий день Назаров действительно встретился с Бурцевым и передал ему кое-какую информацию о Плейшнере, Гутмане и их связях. Бурцев, в свою очередь, отдал это все Гришину, который с помощью полученных данных надеялся «оперативным путем» осуществить проверку сообщения анонима, позвонившего руководителю «ТКК».Что он успел сделать в этом направлении — так и осталось для всех загадкой, потому что в ночь с 8 на 9 мая бывшего майора ФСК обнаружили убитым недалеко от подъезда его дома… Несмотря на то, что у Гришина был похищен бумажник с деньгами и документами — ни Бурцев, ни Назаров не поверили в обычное разбойное нападение. Оба сочли, что смерть Дмитрия Николаевича однозначно связана с отработкой им «версии Плейшнера» — а стало быть, погибший двигался в верном направлении.

Между тем, и Бурцев, и Аркадий Сергеевич — ошибались… Если разработка Плейшнера с Гутманом и стала в какой-то мере причиной гибели Гришина, то, по крайней мере, причиной весьма и весьма косвенной. Просто Дмитрий Николаевич, понимая чрезвычайную важность отработки его направления для своей фирмы, в тот день «пахал, как трактор», в результате — домой возвращался очень поздно, вымотанным и раздраженным. Машину на платную стоянку Дмитрий Николаевич поставил где-то около часа ночи, а потом пошел домой — пройти ему нужно было всего три квартала…

По дороге Гришин решил купить сигарет в ларьке.

* * *

Леха Толстиков в своей команде считался заводилой, или, как сейчас принято говорить — «авторитетом»… Много новых словечек вошло в повседневный обиход даже добропорядочных граждан, — да и не то, чтобы совсем уж новых, они, вроде, и раньше известны были, но приобрели новый смысл, новый оттенок…

«Авторитет», вроде бы, и слово хорошее, а вот — приобрело оно в середине девяностых годов явный такой уголовный душок… Впрочем, Леху Толстикова всякие семантические нюансы не волновали, он знал одно — без авторитета нельзя, его нужно заработать, чтобы с тобой считались.

Из армии Леха «дембельнулся» в декабре 1992 года, вернулся в Питер, сразу «просек фишку», понял, что время наступило новое, когда уважают только силу… В Лехином дворе только-только начинала группироваться команда мелких рэкетиров — вот им-то, старым своим корешкам, Толстиков сразу и продемонстрировал, что он, Леха, ни обид не прощает никому, ни силу проявить не боится… Отловил Леха с дружками сослуживца своего, сержанта Васильева, и отдал ему сполна то, что полтора года копилось… Били Васильева страшно — он потом три месяца в больнице лежал, а ментам указать на того, кто его так уделал, побоялся…

В результате Толстикова сразу признали лидером, даже сам Федя Уточкин, молодой еще пацан, но уже успевший дважды за «колючкой» побывать — Леху очень уважал. И боялся. А бояться (считал Толстиков) — это и значит уважать. Леху боялась вся его команда — хоть и небольшая (пять рыл всего), но сплоченная… В родном Лехином Кировском районе с этим «коллективом» считались — скажи где-нибудь: «Леха-Толстый», и знающий человек сразу уважительно головой кивнет. По крайней мере, так представлялось самому Толстикову.

Леха жил просто — любил бокс с детства, с малых лет колотил грушу в подвале на проспекте Стачек, а еще он давно понял: если нет денег, то их нужно найти и взять. Вот и начал Толстиков со своими пацанами мелких спекулянтов и торговцев трясти.

Все сначала очень хорошо шло, платили, уроды, как миленькие… «Навар» Леха распределял сам — по справедливости, а не поровну. «По справедливости» — это когда каждому по заслугам, а свои заслуги Леха считал самыми большими. Правда, «независимость» команда Толстикова утратила довольно быстро — уже в марте девяносто третьего подъехали серьезные пацаны с очень коротким разговором: хочешь работать — работай, «получай»[25], но в «общак», будь любезен, каждый месяц половину отдай — для твоей же пользы, дурень, пацанам помогать, которые «у хозяина парятся», ментам опять же отмусоливать надо… Выбор Лехе предоставили небогатый — либо под «тамбовцев» становиться (под Валеру-Бабуина, парня головастого, у которого и связи в Москве, и вся мусорня прикуплена), либо ехать в лес по грибы, по ягоды — и не важно, что в марте, важно, что из того леса многие дорогу назад забывают…

Леха-Толстый выбор сделал правильный… И надо сказать, работать легче стало. С ментами, например, все вопросы утрясались просто моментально, недаром поговаривали, что многие мусора в «тамбовском коллективе» вторую зарплату получают. Вернее — первую, ежели по количеству купюр считать… «Старшие» мигом Леху «понятиям» своим обучили, растолковали, например, что, когда с барыги «получаешь», надо, чтобы он, барыга, деньги из рук в руки передавал, а не клал их, скажем, на стол, потому что, если из рук в руки — тогда барыга уже «по жизни должен»…

Так и шло время — легко и приятно, в основном. Нет, случались, конечно, и проблемы — всякие разборки гнилые, «терки» стремные… Ну так ведь в любой работе свои издержки есть.

В число «опекаемых» Лехой «объектов» входили и несколько ларьков на проспекте Стачек.

В ночь на 9 мая 1994 года Толстиков как раз стоял у одного такого ларька и заигрывал с Ниночкой, новенькой продавщицей. Ниночка эта была козой не так, чтобы уж очень, но — на пару «пистонов» под настроение тянула, вот Леха ее и «окучивал». Ниночка уже как раз закрываться собиралась, сбегать к Толстикову «магнитофон послушать» — как вдруг мужик какой-то подвалил, Леху локтем от окошечка подвинул:

— Пачку «Кэмела», пожалуйста…

— Извините, «Кэмела» нет, — ответила Ниночка, а мужик раздраженно плечами повел:

— Ну, тогда «Мальборо»… «Мальборо»-то у вас есть?

Очень не понравился этот мужик Лехе — гонором своим не понравился. Толстиков развернулся к нему, сплюнул и сказал внушительно:

— Слышь, дядя — ты че, не видишь, я тут в очереди стою, а ты прешь, как на буфет…

Мужик коротко глянул на Леху:

— Да я вижу, что у тебя «стоячее» настроение…

Толстиков завелся мгновенно:

— А че ты грубишь-то, дядя?

Мужик, судя по всему, чувствовал себя уверенно — ростом и плечами его Бог не обидел, так что пугаться он не стал:

— Ух ты, какие мы грозные… Ладно, парень, кончай заводиться, у меня своих проблем по горло. Я сигареты возьму и уйду — любезничай дальше со своей барышней на здоровье…

Ну, мог ли Леха стерпеть, когда этот урод начал такие «понты гнать», когда перед Ниночкой его в таком свете выставил? Толстиков наклонил вперед стриженную голову:

— Топай отсюда, тебе говорят!

Ниночка, даже в ларьке почувствовавшая возникшее напряжение, попыталась его разрядить:

— Хватит вам, ребята — вот сигареты…

Мужик взял пачку, оставив сдачу в блюдце:

— Это вам — купите своему молодому человеку шоколадку, чтобы он успокоился.

И зашагал прочь, не оглядываясь…

Ясное дело, за такой «базар» отвечать надо.

— Нинок, я сейчас! — девушка что-то пыталась сказать, но Леха ее слушать не стал — бросился вслед этому фраеру.

Толстиков хотел его только попугать — ну, может, пару раз, «для науки», и съездить по «вафельнику», но не более… Чувствовал себя Леха уверенно — и не таких на четыре кости ставил, да и «выкидуха» приятно карман оттягивала. Догнав мужика, Толстиков одной рукой схватил его за плечо, а другой извлек нож из кармана.

— Ну что, дядя, помолишься перед смертью? Козел дырявый…

Мужик, однако, совсем не испугался, он перехватил Лехину руку с «выкидухой» и начал ее выкручивать:

— Ах ты, поганец…

Все дальнейшее произошло мгновенно — Леха, остервенев, ударил головой мужика в переносицу, а потом ножом в грудь… Лезвие вошло между ребер до самой рукоятки… Мужик дернулся, потом обмяк и упал. Нож остался у Толстикова в руке… Лихорадочно оглядевшись, Леха вдруг наклонился и с силой ударил еще два раза ножом неподвижное тело:

— На, падла, на!…

Потом Толстиков, уже плохо понимая, что делает, вытащил из кармана пиджака убитого портмоне и бросился бежать… Пропетляв по дворам, он блеванул в садике, протер какой-то бумажкой нож и выкинул его в канализационный люк.

Потом Леха вернулся к ларьку — в мозгу его колотилась единственная мысль: «Нинка, сука, видела, как мы цапнулись… Ментам заложит… Надо и ее…»

Ниночка, увидев лицо и руки Толстикова, сразу все поняла, затряслась и упала на колени:

— Лешенька, не надо, Лешенька! Я ничего не видела, я ничего никому… Лешенька, миленький, не надо! Я никогда!…

Леха шумно дышал, пытаясь найти правильное решение. «Заводка» у него кончилась, остался только липкий страх, тряслись руки.

— Ладно, сучка, — наконец принял Толстиков решение. — Из-за тебя, бля, в такую блудню влез… Если вякнешь кому хоть слово — пиздарики тебе… Это я конкретно говорю… Ладно, запирай лабаз, возьми водки — к тебе поедем, надо отсюда сваливать… Но — смотри… Не я, так пацаны тебя, где хошь, достанут…

Через пять минут Толстиков подогнал к ларьку свою припаркованную невдалеке «восьмерку», забрал девушку и быстро уехал прочь от проклятого места.

* * *

Днем 9 мая майор Назаров еще ничего не знал о смерти Дмитрия Николаевича Гришина. В этот день Аркадий Сергеевич договорился о встрече с Костей Олафсоном — бывший фарцовщик прилетел в Петербург накануне и, как и предполагал Бурцев, стал сразу же звонить руководителю «ТКК», а не дозвонившись — разыскал Назарова.

Для Аркадия Сергеевича День Победы был особым праздником, потому что оба его деда погибли на фронтах Великой Отечественной — могила одного осталась в Польше, второй сложил голову в Венгрии. Назаров хоть никогда в жизни и не видел своих дедов, но чтил их память — к этому приучили его отец и мать… День Победы был для Аркадия Сергеевича днем, когда он старался отрешиться от всего суетного, когда можно было (если очень постараться) мысленно разговаривать с погибшими в боях за Родину предками…

В этот святой день Назарову очень не хотелось встречаться с Олафсоном, спекулянтом, фарцовщиком и стукачом. Да — бывшим спекулянтом, бывшим фарцовщиком, бывшим стукачом… Только для Аркадия Сергеевича это ничего не меняло. Конечно, он не стал бы пакостить этот день душевными разговорами с Костей — но… Десятого мая Олафсон уже улетал в Стокгольм, поэтому, учитывая сложившиеся вокруг «Абсолюта» особые обстоятельства, выбирать не приходилось.

Они встретились у гостиницы «Невский палас» и сразу пошли в кафе «Вена» — Костя был в сентиментальном настроении и предложил выпить за Победу. Назарова немного покоробило внутренне, однако возражать он не стал — действительно, за Победу грех не выпить. Пусть даже и с бывшим советским фарцовщиком, а ныне шведским бизнесменом…

Олафсон сразу же посетовал, что не смог дозвониться до Бурцева — Аркадий Сергеевич равнодушно пожал плечами и ответил, что у Дмитрия Максимовича очень много дел, что он, вроде бы, уехал в Москву утрясать какие-то вопросы. Костя кивнул и спросил:

— А как там с моей водочкой дела обстоят?

Назаров неопределенно повел бровями:

— Не знаю, я же еще не бизнесмен, в эти дела пока не лезу… Наверное, все в порядке, по крайней мере я ни о каких проблемах от Бурцева не слышал… А ты что — волнуешься?

— Да не то, чтобы… — хмыкнул Олафсон. — Вроде, все оговорили. Но… Деньги-то большие вложены…

— Да, — кивнул Назаров. — Большие… А потом пойдут еще большие — партнерство на месте стоять не должно, оно должно развиваться… Слушай, Костя, кстати, о перспективном партнерстве: Дмитрий Максимович просил меня деликатно прояснить при случае у тебя кое-какие вопросы… Но ты же меня знаешь — я деликатно не умею, я все в лоб норовлю…

— Какие вопросы? Что прояснить? — встревожился на всякий случай Олафсон, но Аркадий Сергеевич успокаивающе махнул рукой:

— Да я же говорю, по поводу перспективного партнерства… Понимаешь, если все нормально пойдет, «ТКК» хотела бы, в принципе, на постоянной основе с твоей фирмой работать… Но…

— Что «но»?

— Но, ведь, как мы поняли — ты не один в своей фирме все решаешь, у тебя какие-то компаньоны есть, с которыми, видимо, все согласовывать надо, они в курсе всех дел, так? Ну, сам посуди — если хочешь постоянно работать с какой-то организацией, нужно же знать, что за люди в ней банкуют, кто они, что из себя представляют… Понимаешь?

— Понимаю, — вздохнул Костя. — А что же Дмитрий Максимович сам эти вопросы мне не задал?

— Постеснялся он, — подкупающе-искренне улыбнулся Назаров. — Не хотел обижать тебя недоверием и излишней подозрительностью… Он и меня просил, чтобы я с тобой на эту тему как можно более деликатно поговорил… А я подумал — какая, в жопу, деликатность, если мы с Костей столько лет друг друга знаем? Спрошу прямо, и все дела… Но — для Максимыча — я беседовал с тобой деликатно, ладно, Костя? Ну, так что у тебя там за компаньоны?

Олафсон, казалось, был даже немного тронут откровенностью Аркадия Сергеевича. Костя почесал затылок, задумчиво посмотрел в глаза Назарову и, наконец, ответил:

— Мои компаньоны… Точнее — компаньон… А еще точнее — компаньонша… Она у меня одна… Раньше еще один был — ее муж, но он помер… Да, так вот, компаньонша эта… Боюсь, что она вам и Дмитрию Максимовичу не очень понравится.

— Это почему же? — удивился Назаров. — Она что, по совместительству «полевой агент» Скандинавского бюро ЦРУ?

— Почти, — усмехнулся Олафсон. — Она, Аркадий Сергеевич, еврейка. И муж ее евреем был. Они из Союза, вроде как «отказники» уезжали…

— Ну, — сказал Аркадий Сергеевич. — А почему мадам должна мне не понравиться?

— Ну как же? — удивился теперь уже Костя. — Она же еврейка, «отказница». Почти что… изменница Родины.

— Ты даешь, Костя!… Мыслишь прошлыми категориями… Подумаешь, «отказница»… А что еврейка — так это, по-моему, даже хорошо: еврейские бабы, они головастые, но осторожные, в бизнесе должны хорошо разбираться… Мы теперь, Костя, на многое по-новому смотрим. Изживаем, так сказать, «синдром врага». У нас теперь, вон, Клин Блинтон… тьфу ты — Билл Клинтон — лучший друг, товарищ и брат. А уж наши родные советские евреи… А как ее зовут, «отказницу»-то эту? Откуда она сама? Как ты с ней познакомился-то, если не секрет?

Костя заерзал на стуле, забегал глазами:

— Понимаешь, Аркадий Сергеевич… Тут такое дело… Я ее до прошлого года вообще не знал.

— Это как?

— Ну, так вот получилось… Я, когда в Швецию-то уехал — у меня дела шли не так, чтобы уж совсем хорошо… На Западе без стартового капитала раскрутиться сложно… Ну, мыкался я, мыкался — и случайно, в общем-то, познакомился с этим мужиком, Аароном Даллетом… У него деньги были, и — ничего не скажу — голова варила будьте-нате… Он, по-моему, еще тем жучарой был — из серьезных «цеховиков», или что-то в этом роде… Я толком-то не знаю, просто по манере поведения так показалось. Лишние вопросы ему не с руки задавать было — этот Аарон мне деньги на раскрутку дал, мы с ним фирму совместную зарегистрировали… И все — потом он уехал, я его и не видел больше, а время от времени позванивал, интересовался, как дела… А в восемьдесят восьмом и звонить перестал — он предупреждал, что такое может быть… Ну, мне-то что — я его долю от прибыли в цюрихский банк перечислял, адвокат там один от его имени контроль осуществлял… Я про этого Даллета уже и забывать начал — что ему наша фирма, с его-то деньгами… Вот… А в прошлом году, в самом начале октября, вдруг заявляется жена Аарона, Рахиль Даллет, все такая из себя навороченная, «фик-фок на один бок» и все такое, а денег у нее, судя по всему — как у дуры фантиков… Аарон, оказывается, «ласты склеил», а эта Рахиль его наследницей стала… Ну, думаю, здрасьте, просрамшись! Сейчас эта коза как начнет всех строить… Мы с моей фру даже приуныли совсем… У нас ведь в фирме сложная система распределения акций — у Рахиль этой шестнадцать процентов и у меня — шестнадцать, а еще тридцать два процента как бы в совместном управлении и владении… Так что, если бы мадам Даллет начала во что-нибудь рогом упираться — мне бы с ней спорить было тяжело… Но она оказалась бабой абсолютно нормальной, безо всяких закидонов — ничего ломать не стала, к штурвалу не полезла… Я, вообще, думаю, что она к нам от скуки заявилась…

— Откуда, из Израиля? — переспросил Назаров.

— Нет, — покачал головой Олафсон. — Из Австрии… У нее особняк в Вене. А сама-то она, по-моему, питерская… Так вот — последние полгода Рахиль эта у нас в Стокгольме торчит, я все же думаю, что от скуки… Ну и — бизнесом интересуется… Голова у нее действительно варит, не так, как у Аарона покойного, но — тоже ничего… По «водочному контракту» я, естественно, обязан был ее в курс дела ввести… Ну, она… возражать не стала. И… я думаю, если все нормально пройдет — и дальше никаких препятствий с ее стороны не возникнет…

Аркадий Сергеевич как раз закуривал, поэтому не заметил, что на последней фразе Олафсон почему-то воровато стрельнул глазами. Выдохнув облако дыма, Назаров откинулся на спинку стула и, задумчиво побарабанив пальцами по столу, спросил:

— Слушай, Костя… Я так понял, что ты эту Рахиль не очень хорошо знаешь… А с чего ты тогда решил, что она — питерская?

Олафсон хмыкнул:

— Так что же я, питерский выговор не узнаю, что ли? Его же ни с каким другим не спутаешь, а потом — я ведь все-таки филолог, как-никак… Рахиль-то о себе действительно рассказывать особо не любит, да я ей в душу и не лезу, у нас это не принято… Но все равно, разговоры бывают — то там что-нибудь промелькнет, то здесь… Питерская она, это точно, хотя жизнь ее, конечно, покидала… И потом — я ее однажды у нас в Стокгольме с парнем питерским видел, с журналистом вашим известным, Андреем Серегиным… Они в ресторанчике «Капри» сидели — есть у нас такой на Нибругаттен. Меня не заметили, а сидели тесно очень, интимно, можно сказать — как старые и близкие знакомые…

— Серегин? — спросил Назаров удивленно. — Серегин, Серегин… Что-то знакомое… Ты говоришь, он журналист?

Олафсон вскинул брови:

— Ну, да… А я думал — у вас его все знают… У нас есть один швед знаменитый — Ларс Тингсон, он долго в Москве сидел, репортажи оттуда делал… Потом в Швецию вернулся, у него передача была типа «Международной программы». Короче говоря, этот Тингсон у нас телезвезда, его все знают… Ну и он тут — в прошлом, что ли, году — поехал снова в Россию, фильм делать про русскую мафию… А получилось так, что фильм этот они вместе с Серегиным и делали… В апреле у нас премьера была по телевидению — такой фурор, куда там… Всех шведов запугали… И Серегин этот приезжал, они вместе с Тингсоном кучу интервью надавали — и на телевидении, и на радио, и в газетах… Я, собственно, Серегина первый раз как раз по нашему первому каналу и увидел… А я думал — в Питере его все знают, раз он с нашей звездой работал… Звезды — они же, обычно, только со звездами… Да ну, Сергеич, должны вы его знать — он про бандитов все время пишет, даже мне давали что-то почитать, когда я приезжал как-то…

Аркадий Сергеевич не был большим поклонником современной прессы, а из питерских газет читал только консервативное и респектабельное издание «Санкт-Петербургские ведомости» — бывшую «Ленинградскую правду». Поэтому фамилия Серегин хоть и была откуда-то смутно знакома майору, но ничего такого особенного не говорила… Вроде, он, действительно, что-то такое об организованной преступности писал, кто-то из коллег даже рекомендовал Назарову почитать, но Аркадий Сергеевич отмахнулся — не верил он, что газеты способны напечатать на эту тему хоть что-то умное и честное… Потому что, если писать об оргпреступности умно и честно, то невозможно пройти мимо таких неприятных нынешним властям вопросов, как, например, что именно способствовало расцвету современной организованной преступности и почему государство никак не озаботилось выработкой адекватных мер противодействия? Серегин, Серегин…

— Ну, — сказал Назаров. — И что этот Серегин?

— Да ничего, — пожал плечами Олафсон. — Просто, когда я его с Рахиль увидел, то подумал, что они друг друга давно знают…

Аркадий Сергеевич лукаво прищурился:

— Да с чего ты решил, что давно? Может, этот журналюга ее в Стокгольме случайно «подклеил» где-то, и все? Она как, Рахиль эта — ничего из себя?

— Очень даже «ничего», — одобрительно чмокнул губами Костя. — Только ее знать надо, вариант «подклеил» здесь не прокатит. Рахиль — баба одинокая и замкнутая, ни с кем не общается, вся в себе… К ней так просто на кривой козе не подъедешь — она не блядовитая совсем.

— Понятно… — протянул майор. — А кроме нее ты с кем-нибудь еще по делам советуешься?

— Нет, — покачал головой Олафсон. — Разве что с моей фру иногда, с Риткой… И то — она бизнесом не очень интересуется, все больше домом.

— Ясно, — Назаров погасил в пепельнице сигарету и задумчиво спросил, словно сам себя: — Рахиль Даллет… Имя-то какое-то странное для советской еврейки…

Костя махнул рукой:

— Так они же, евреи наши, когда в Израиль переезжают, как правило, меняют имена и фамилии… Вы разве не знали?

— Нет, — ответил Назаров. — Не знал…

Они просидели в кафе еще часок, болтая уже о разных пустяках, Аркадий Сергеевич при этом, однако, напряженно думал — не могла ли «утечка» информации о контейнерах с «Абсолютом» пойти через эту Рахиль Даллет… Вряд ли, конечно… Зачем ей это? Если только случайно… Но ведь Олафсон сказал, что мадам Даллет почти ни с кем не общается… Хорошо бы о ней справки навести, может, она и впрямь питерская… Но как их наведешь, если она в Израиле имя поменяла?… А, вдруг, не поменяла? Надо, все-таки, попробовать «пробить»… Серегин, Серегин… А что, если «прокачать» компаньонку Олафсона через Серегина?…

* * *

Примерно в то же самое время, когда Назаров сидел в «Невском паласе» с Олафсоном, у руководителя фирмы «ТКК» Дмитрия Максимовича Бурцева также состоялась весьма важная и серьезная встреча… Пойти на нее Бурцева вынудила полученная еще утром информация об убийстве Гришина. Дмитрий Максимович не сомневался, что его заместитель погиб из-за где-то допущенной им ошибки в ходе отработки версии участия Плейшнера в похищении контейнеров с водкой. В случайное разбойное нападение Бурцев не верил — он считал, что какие-то гопники просто не смогли бы легко и просто зарезать хорошо подготовленного сотрудника у самого его дома… А раз так — значит Гришин шел в верном направлении, значит в этом раскладе действительно замешан Плейшнер.

Теперь дело уже было не только в похищении груза — погиб один из «своих». И не просто погиб, а был ликвидирован на заказ. Такое прощать было нельзя, люди бы не поняли… В результате, после недолгих размышлений, Дмитрий Максимович принял решение обратиться к руководителю одной охранной фирмы, в которой работали, в основном, бывшие сотрудники «комитета».

«Комитетчики» всегда стояли особняком от других охранных структур, где на работу принимали, кого попало. «Комитетчики» брали только своих — за редкими исключениями… Такая сложилась традиция. Свои-то были людьми проверенными, а стало быть надежными, а вот отставные менты, например, как правило тащили за собой целый шлейф нежелательных связей с криминальным душком… И молчать бывшие менты умели хуже, и купить их было легче… Чего там — если уж менты сплошь и рядом друг друга закладывают и в тот же «комитет» через одного «постукивают», то о чем, вообще, с ними говорить? «Комитетчики» же свою организацию строили как секту, как некий тайный орден, куда чужакам дорога была заказана…

Примерно по тем же соображениям Бурцев не стал «подтаскивать» к решению своих проблем ментовскую «крышу» с «Апрашки» — та крыша была хороша для мелких «терок-разборок», а коль скоро дела стали такими серьезными, что уже до трупов дошло, здесь надо идти к «своим». С охранной фирмой, руководителя которой Бурцев попросил о встрече, Дмитрий Максимович никогда не работал — надобность не возникала… Но, как говорится — все однажды случается в первый раз.

Шефа «комитетовской» охранной структуры Бурцев знал давно — когда-то даже работали вместе… Кстати, звали в это охранное предприятие и самого Дмитрия Максимовича, но тот отказался — посчитал, что в порту будет выгоднее и спокойнее. Никогда ведь не знаешь заранее, где найдешь, где потеряешь…

Бурцеву было известно, что у «комитетовской» охранной фирмы (свято чтящей Уголовный кодекс и работающей только с солидными клиентами) существовало особое и совсем не афишируемое подразделение, состоявшее в основном из ребят, работавших некогда в Управлении специальных операций… Эти ребята умели не только головой думать — они еще отлично действовали руками и ногами при необходимости. Многое умели эти ребята, а самое главное — они умели не оставлять следов после своей работы…

Встреча Дмитрия Максимовича с бывшим сослуживцем была не очень короткой и завершилась договоренностью: за «вписывание» в свои проблемы Бурцев гарантировал солидную сумму в валюте. Тут уж ничего не поделаешь: дружба дружбой, корпоративная солидарность солидарностью, но работать задарма — это вы извините… Работать за идею можно только при условии необходимого и достаточного финансового обеспечения со стороны государства. К слову сказать, Бурцев не «заказывал полностью» Плейшнера, то есть — речь о физическом устранении Некрасова не шла. По крайней мере на первом этапе. Дмитрию Максимовичу нужно было лишь, чтобы Плейшнера захватили, доставили в укромное место и там «поработали» с ним, если понадобиться — то и с «пристрастием». А дальнейшее уже зависело от информации, которую удалось бы из Плейшнера выжать…

Тянуть с осуществлением акции «комитетчики» не стали.

* * *

Вечером 10 мая Некрасов решил посетить баньку на Садовой — с девочками, как положено, чтобы расслабиться полностью… Милка-Медалистка куда-то запропастилась, и Плейшнер взял с собой двух совсем молоденьких «посекух» — он и имена-то их толком не запомнил.

Расслабиться Некрасов не успел не то, что полностью — даже частично. Девки даже не заголились еще, когда в предбанник сауны быстро и тихо вошли три человека в масках — обычного, кстати, роста и телосложения. Плейшнер открыл было рот, но его коротко ткнул в шею один из «гостей», и Скрипник тихо выключился… Потом двое пришельцев быстро залепили Мишутке рот пластырем, сковали руки наручниками и засунули бесчувственное тело в грубый дерюжный мешок — в таких поросят на продажу возят… Так же тихо и молча, подхватив куль, двое вышли из предбанника, а третий произнес одно-единственное слово, обращаясь к запертым проституткам:

— Свободны.

Вся операция по захвату Скрипника заняла несколько минут… Плейшнер очнулся еще в багажнике автомобиля и мгновенно сопрел от ужаса — надо, надо было постоянной личной охраной обзаводиться, давно пора подошла! И говорили ведь умные люди, советовали… Вон, Антибиотик — никуда без охраны, хотя кто на него руку поднять осмелиться? Осмелился один в прошлом году, так его сами же мусора и взяли… Но он-то, Мишутка — не Виктор Палыч, не того калибра. Вот и доигрался хрен на скрипке — больно музыку любил…

Везли Плейшнера долго, потом наконец машина остановилась, Некрасова, словно скотину бессловесную, вынули из багажника, понесли куда-то… Наконец, мешок развязали и пленника вытряхнули на пол.

Плейшнер заморгал глазами от яркого, как ему казалось, света — а на самом-то деле подвал, в котором он оказался, избытком иллюминации не страдал. Некрасов замычал что-то, и человек в маске шагнул к нему, резко сорвал пластырь с губ — Мишутка только охнул… Впрочем, Плейшнер постарался сразу взять себя в руки — ему было очень страшно, но сказалась лагерная закалка, там хорошо учили скрывать страх и слабость, слабых и боязливых «опускали»… Скрипник подвигал губами, сплюнул и сказал, переходя из лежачего положения в сидячее:

— Фу, бля, чуть не задушили…

— Здороваться надо! — прозвучал приглушенный голос.

Плейшнер поднял глаза и увидел троих — лицо каждого было закрыто маской.

— Здрасьте, здрасьте, — закивал Плейшнер, стараясь унять противную дрожь вдоль хребта. — Встречались когда? Чегой-то я лиц ваших, уважаемые, не припомню… Старый стал, зрение падает… Кому это я понадобился так срочно? И чего машину зря гоняли — сказали бы, я сам пришел…

Люди с закрытыми лицами смотрели на него молча, потом один, стоявший в центре, ответил:

— Нужда возникла в разговоре — откровенном и конфиденциальном.

— Конфи… каком? Да я и слов-то таких не знаю, — заблажил Плейшнер, шныряя глазами по подвалу. — Слушайте, робяты — вы кто будете-то? На мусоров не похожи, на «братков» — тоже… Кто вы, а?

— Мы, может, судьба твоя, урод! — эти слова вылетели из-под крайней левой маски. — Ответишь на наши вопросы, и по-хорошему — отпустим. Покатишься на все четыре стороны…

— Ага, ага, — закивал Некрасов. — Конечно… Почему же не ответить — конечно, отвечу… Все, что знаю — пожалуйста.

— Кто убил Гришина? — вопрос прозвучал, как щелчок бича.

Плейшнер ничего не понял, а потому испугался еще сильнее:

— Какого Гришина, вы че, в натуре? Не знаю я никакого Гришина! И слыхом не слыхивал… Во, артисты — Гришина какого-то кто-то мочканул, а с меня спрашивают…

— Второй раз спрашиваю: кто убил майора Гришина на проспекте Стачек?

Скрипник замотал головой:

— Не, ребята, вот тут вы в непонятное попали — с вашим Гришиным. Напутали… Ежели б я знал, то разве…

Договорить до конца он не успел — страшный удар ногой в ухо опрокинул Плейшнера на бок, он забился на полу и завыл:

— Пошто беспредел творите, псы?! Я не знаю никакого Гришина, не знаю, здоровьем клянусь!…

— Ну ладно, — сказал тот, кто, видимо, был в группе похитителей за старшего. — Чего кота за яйца тянуть? Он по-людски говорить не хочет и не умеет, так что… Давайте хлопцы, погрейте дядю… А я пока наверх схожу… Только не тяните особо…

— Ничего, — откинулся стоявший справа. — Мы быстренько.

Старший ушел наверх, один из оставшихся деловито начал разводить огонь в маленькой печке, а второй шагнул к Плейшнеру, у которого лысина покрылась крупными бисеринами пота.

— Ну что, падаль? Не хочешь по-хорошему? Сам себе могилу роешь — ты не понял еще? Кто убил Гришина? Говори, тварь!! Кто взял груз, и где он? Ну!!

Плейшнер шумно сглотнул и севшим голосом переспросил:

— Груз? Я извиняюсь — какой конкретно? Слышь, только не бей, я просто понять хочу — за какой груз базар идет?

— Водка… Кто дал наколку? Ну?!

— А-а, так вы вон чего, — вздохнул Некрасов чуть ли не с облегчением, потому что хотя бы начал понимать, за что с него «спрашивают». — Так бы сразу и сказали, что за водяру предъявляете… А то — Гришин какой-то… А про водку — это вам не со мной толковать надо, я уж теперь и не знаю, где она… Это вам с Антибиотиком перетереть нужно — может, он и поможет вашей беде… А наколку Медалистка дала… Я не знаю, откуда она, блядюга, ксероксы притащила… Это она всю бодягу заварила, я не хотел…

Плейшнер говорил очень быстро, но, видимо, не убедил спрашивавшего — тот снова ударил Скрипника ногой, отшвырнув к стене:

— Какая, к хуям, медалистка, ты чего пургу метешь?! Где груз? Кто убил Гришина?!

Плейшнер забился в корчах у стены, а допрашивавший обернулся к возившемуся у печки:

— Ну, что? Скоро ты?…

Его подвела слишком большая уверенность в полной деморализации и физическом подавлении пленника — трудно было предположить попытку сопротивления со стороны избитого, немолодого уже урки, да к тому же — со скованными руками… Правда, руки-то у него были скованы спереди, а не сзади… А Плейшнер понял, что терять ему нечего — сейчас его начнут жечь, потом еще чего-нибудь придумают… Про «Абсолют» вытянут все — и даже если не кончат потом (что вряд ли), Антибиотик не простит, что раскололся.

Некрасов, когда его отшвырнуло к стене, уткнулся носом в совковую лопату — ее он и подхватил, вскочив на ноги. Страх смерти придал сил и решительности — лопата, описав дугу, ударила повернувшегося к «истопнику» человека по голове. Он упал, а Плейшнер хрипло выдохнул, уже замахнувшись на второго, но тот успел среагировать — нырнул под удар и инстинктивно рубанул ребром ладони в полную силу по шейным позвонкам Некрасова…

Мишутка услышал какой-то противный хруст, а потом у него в голове словно телевизор выключился — навсегда… Плейшнер упал лицом в бетонный пол, но боли уже не почувствовал. Тот, кого он ударил лопатой, вскочил на ноги, бросился к пленнику — и очень быстро понял, что Некрасов больше не сможет ответить ни на какие вопросы… Человек стащил с головы маску, скривившись от боли, и с досадой сказал напарнику:

— Ты что, очумел? Полегче не мог? Он же нам живой нужен был… Вот, блядь… Давай, топай за Санычем, он нам устроит «разбор полетов»!

Старший, спустившись в подвал, немного повозился с телом Плейшнера, потом безнадежно махнул рукой:

— Все… Ну что — силу девать некуда? Совсем работать разучились… Чего стоите? Давайте теперь в цемент его… Терминаторы хуевы…

Известие о похищении Плейшнера вызвало в Питере много толков — в определенных кругах города, конечно, в основном, в бандитских и правоохранительных. Ну, и в порту об этом скоро судачили чуть ли не все подряд — потому что там Некрасов был человеком не последним… До майора Назарова эта новость дошла 19 мая. А поскольку Аркадий Сергеевич уже знал об убийстве Гришина, для него не составило труда сопоставить два факта и понять, кто мог «заказать» похищение Плейшнера… А поняв это, Назаров почувствовал такую тоску, что — хоть на луну вой… Если раньше у майора еще оставались слабые надежды на то, что всю эту грязную историю с поставкой «Абсолюта» можно будет как-то тихо «закрыть», то теперь этих надежд не осталось. Слишком много всего уже наворочено вокруг этой проклятой водки — слишком много…

Аркадий Сергеевич срочно встретился с Бурцевым, посмотрел на руководителя «ТКК» — и понял все без слов.

— Максимыч, — устало сказал майор бывшему подполковнику. — Ты хоть понимаешь, что творишь? Мы же в обычных уголовников превращаемся…

— Я творю?! — взорвался Бурцев. — Может, это я Диму Гришина убил? Или водку я сам у себя скоммуниздил?

Назаров вздохнул:

— Нас вычислят — это же элементарно… Ты что, не понимаешь?

Бурцев упрямо мотнул головой:

— А ты что предлагаешь — на жопе ровно сидеть? Вычислят… Сейчас не прежние времена… Вычислить и доказать — разные вещи… И фора временная у нас пока еще есть… Если найдем груз — Бог даст, вывернемся как-нибудь. А вот если не будет груза — тогда, действительно, кранты… Мне, по крайней мере…

Аркадий Сергеевич взглянул Дмитрию Максимовичу в глаза и увидел там нехороший фанатический огонек, по которому понял, что Бурцев уже потерял способность холодного и безэмоционального анализирования ситуации… Дмитрий Максимович явно решил идти ва-банк — ему, действительно, было, что терять.

— Как ты думаешь, — медленно спросил Назаров, — те, кто выкрал Плейшнера, смогли получить информацию о грузе?

Аркадий Сергеевич нарочно задал вопрос в такой странной форме — он уже опасался всего, в том числе и «аудиоконтроля» со стороны Бурцева — так, на всякий случай, чтобы еще крепче его, Назарова, к себе привязать… Хотя — куда уж крепче…

Дмитрий Максимович понял, усмехнулся:

— Брось ты, Аркадий… Если мы и друг друга еще начнем подозревать… А что касается Плейшнера, то… Мне так кажется, что он, к сожалению, не все, что знал, рассказать успел… Но водку хитил он, это точно. А вот где она сейчас — это вопрос…

Хоть и призывал Бурцев Назарова доверять друг другу, а ответил в той же манере — так, чтобы сторонний человек, услышавший эту фразу, не мог напрямую «привязать» Дмитрия Максимовича к похищению Плейшнера.

Аркадий Сергеевич долго молчал, а потом сказал, потирая лоб сухой рукой:

— Максимыч… У меня такое чувство, будто кто-то нас все время за ниточки дергает, заставляет делать заранее просчитанные ходы… Что-то нечисто со всей этой историей…

— Да перестань ты, Аркадий, — махнул рукой Бурцев. — Это все нервы… У меня у самого — такие нервы, что… Ты в мистику-то не впадай… Какие еще ниточки? Кто дергает?

Назаров вымученно хмыкнул:

— А если — аноним? Кто это? Зачем ему было звонить, говорить о Плейшнере? Зачем?

— С анонимом — действительно не очень понятно, — согласился Бурцев, не знавший о первом звонке неизвестного. — Но и здесь, опять-таки, может быть множество простых объяснений… Думаешь, у Плейшнера недоброжелателей мало было? Из его же собственного окружения? Да они же там — как крысы, жрут друг друга. Так что… Они проговорили еще минут тридцать, а потом расстались, и Назаров не мог избавиться от тягостного чувства, что Бурцев недооценивает опасность — просто не чувствует ее дыхания в затылок… Вернувшись в свой кабинет, Аркадий Сергеевич выпил таблетку от головной боли и позвонил журналисту Серегину, чей рабочий телефон разыскал еще накануне. Назаров хотел договориться с журналистом о встрече, посулив какую-нибудь «жареную» тему, а потом, в ходе беседы, постараться вывести Серегина на разговор о компаньоне Олафсона.

Трубку в редакции сняли после второго гудка:

— Алло?

— Добрый день, будьте добры Серегина Андрея…

— Серегина? А кто его спрашивает?

— Я… У меня есть для него интересная информация…

— Срочная?

— Что?

— Срочная информация у вас? Может быть, мне передадите? Я заместитель Серегина, Петров Михаил Владимирович…

— Нет, мне нужно именно с Серегиным поговорить. — Ну, тогда придется недельку подождать, он в командировку уехал…

— Да? Вот черт, обидно как… А далеко уехал? Может быть, ему позвонить можно?

— Далеко… В Швецию. Извините, у меня работы много…

— Да, да, я понимаю, спасибо, всего доброго…

Аркадий Сергеевич повесил трубку.

«Швеция… Опять — Швеция… Журналист Серегин уехал в Швецию… Ну и что? У него там масса дел может быть — если парень со шведом вместе кино делал…»

Назаров закурил и помахал рукой, разгоняя сигаретный дым — конечно, в поездках Серегина вообще не было ничего странного и интересного для Назарова, если бы этот журналист не знал Рахиль Даллет…

* * *

Между тем события вокруг похищеной водки развивались все стремительнее и стремительнее — как и предполагал майор Назаров, кое-какая информация медленно, но все же начала просачиваться в правоохранительные органы.

Что же касается Антибиотика — то он, естественно, узнал о похищении Плейшнера гораздо быстрее… Надо сказать, что в Питере убийства и похищения «серьезных людей» редко оставались для Виктора Палыча загадками — как правило, он знал, откуда «ноги растут», что стоит за той или иной ликвидацией или исчезновением человека без следа…

Поскольку Некрасов говорил в свое время, что водка, которую он собирался похитить, «левая», и поскольку само похищение должно было быть «чистым» — Антибиотик даже не поверил сразу, что такую дерзкую акцию, как захват Плейшнера, могла настолько быстро и жестко провести «потерпевшая» сторона. Виктор Палыч до этого никогда с «комитетчиками» на узкой дорожке не сталкивался, а к легендам и мифам о них относился со здоровым скепсисом. Поэтому сначала Антибиотик заподозрил, что похищение Плейшнера — не более, чем инсценировка… Устал Мишутка, захотел соскочить, а чтобы о себе добрую память оставить, кино разыграл… Для Антибиотика не было тайной, что Некрасов завел себе «секретный» счет в одном из банков — не иначе, как на «черный день» и спокойную старость копил, дурашка…

Однако, как показала проверка — счет оставался нетронутым. Барахло в квартире — с ним ясно, его бы никто и брать не стал. Вот паспорт на другую фамилию и «рыжье»[26], что у Плейшнера в тайничке лежали — они наводили на размышления, их-то можно было бы и прихватить, если в бега подаваться… А тут еще Череп странные непонятки в смерти Гены Ващанова выкопал — вроде как получалось, что и Гена, покойник, каким-то боком в водочную тему замешался… Этого Виктор Палыч совсем уж никак понять не мог, поскольку бывшего первого заместителя начальника РУОПа знал довольно хорошо — конченным он был человеком, алкашом запойным, с которым серьезные дела делать мог решиться только идиот.

Любовница Ващанова Светочка рассказала, что Геннадий Петрович сильно переживал по поводу «наезда» на него некого «комитетчика» как раз в связи с какой-то водкой… И было это еще до того, как ребятки Плейшнера увели контейнеры со склада «ТКК»… Гена звонил еще прапорщику Саше — договаривался насчет склада под водку… Интересное кино получается — может быть, эти артисты из «ТКК», «комитетчики» бывшие, сдуру решили с помощью Ващанова левый «Абсолют» спрятать? Ясно, что ни в какой Узбекистан водку не планировалось везти изначально… Так-так… А потом, стало быть, контейнеры Плейшнер «помыл», в «ТКК» начался шухер — там стали искать крайнего… И решили, что как раз Геннадий Петрович информацию о грузе и слил… Ну, и рассчитались с Генококом, замастырили ему «несчастный случай» — «кагэбэшники» на такие штуки мастера… Так, а потом они выкрали Плейшнера — чтобы вытрясти из него все, что он знает… А ведь Мишутка знал барыгу, на чей склад водяра упасть должна была. Сам же Антибиотик его Некрасову и «подвел»… И все-таки: почему они так быстро вычислили Плейшнера? За неделю всего… Может быть, Генокок перед смертью покаялся? Может быть, это все-таки он Мишутке с Гутманом про водку стуканул?

Виктор Палыч отдал два срочных распоряжения — перекинуть контейнеры с ворованным «Абсолютом» с одного склада на другой (на тот, о котором Плейшнер ничего не знал), и доставить для разговора Моисея Лазаревича Гутмана.

Гутман, однако, ситуацию прояснить не смог — наоборот, запутал ее еще больше. По его словам выходило, что толчок ко всей теме дала какая-то Мишуткина прошмандовка — то ли Люся, то ли Люда, которая невесть где надыбала какие-то копии документов и приволокла их Плейшнеру как раз при Моисее Лазаревиче…

Антибиотик аж за голову схватился:

— Ну, Моисей, ну… Кочаны заклинило? С блядями серьезный бизнес забодяжить решили?! Ну вы, позорники… А я теперь вашу дристню расхлебывать должен?

Гутман трясся и божился, что «тема» чистой была — случайно, мол, выскочила… Виктор Палыч махнул рукой и начал вызванивать Черепа, чтобы отдать ему распоряжение на розыск этой Люси-Люды… Однако явившийся вскорости Череп привез еще одну непонятку — оказывается, после смерти Ващанова, но еще до похищения Плейшнера, кто-то замочил некоего Гришина, заместителя гендиректора «ТКК», бывшего «комитетовского» майора. Тут у Виктора Палыча совсем мозга набекрень пошли — ясное дело, из-за чего «конторские» так борзанули с Плейшнером — как тут не обуреть, ежели их людей валить начали… Но кто «сделал» этого Гришина? И зачем? Мишутка? Он бы на такой шаг без санкции Антибиотика не пошел… Не должен был, по крайней мере, пойти…

— Ну, и что ты обо всей этой канители думаешь? — спросил Виктор Палыч своего начальника «контрразведки».

Череп пожал плечами:

— Я предполагаю, что смерти Ващанова и Гришина, а также последующий захват Некрасова — звенья одной цепи. Все эти события так или иначе связаны с партией «Абсолюта»… Если Некрасова грамотно обработали, то… В сложившейся ситуации мы можем получить серьезный конфликт с трудно прогнозируемыми последствиями…

— Ну, и? — сжал челюсти Антибиотик. — Ты договаривай… Что делать-то дальше? Как мыслишь?

Череп покачал головой:

— Принимать решение вам… С моей точки зрения — обострение нам невыгодно… Я бы пожертвовал этой водкой… Или — хотя бы ее частью… Тогда можно было бы начать переговоры.

— За своих хлопочешь? — Виктор Палыч ощерился. — Вот так вот сразу — возьми и отдай нажитое? Фасон уроним…

Бывший подполковник КГБ спокойно ответил:

— Я лишь стараюсь учитывать реальные возможности противника. А они достаточно широки…

Антибиотик задумался, поцыкал зубом, наконец кивнул:

— В конце концов, пойло это можно и по-умному вернуть. Предъявы-то никто никому не делал пока… Плейшнер… Его все равно менять надо было, он мышей ловить перестал… Гена — упокой его душу, Господи — тоже, как чирей на залупе цвел, раздражал мусорскую массу, да знал много… А с корешами твоими бывшими не грех было бы и поближе завязаться вместо того, чтобы подляны друг другу строить… Серьезные люди всегда договориться могут… Ладно, тут обмозговать все надо, как следует… И расклад просечь пошире нужно… Ты вот что — шкурку эту сыщи, Люсю-Люду, растряси ее до матки. И с Гришиным этим — тоже прояснить тему требуется… Может, и впрямь, на ком из каких косяк[27] висит — так того поганца сыскать… Чтоб было, на чем торг держать…

Череп немедленно приступил к реализации полученных указаний, а Виктор Палыч вызвал к себе Валеру Ледогорова — дабы передать ему «грядку» Плейшнера со всеми оставшимися после Мишутки делами. Валеру-Бабуина старик почти любил (если он вообще был способен кого-то любить), по крайней мере доверял ему многое.

Ледогорову было поручено навести «ревизию» в хозяйстве Плейшнера — ему же Виктор Палыч передал и Гутмана, наказав беречь Моисея Лазаревича как родного папу, поскольку без старого еврея могли забуксовать многие дела — а пока разборка с «комитетчиками» не закончилась, еврея могли выкрасть так же, как и Мишутку. Валеру, естественно, пришлось ввести в курс дела и по всей этой тухлой водочной запутке… Бабуин «закусил» все на лету — Антибиотик даже удивлялся порой, откуда в башке у бывшего боксера столько мозгов неотбитых осталось…

Убийцу Гришина — некого отмороженного «бычка» Леху-Толстого — Череп высчитал и взял очень быстро. Парня сдала его же баба — продавщица из ночного киоска, неподалеку от которого бывший майор и погиб… Эту барышню, надо сказать, допрашивали и в милиции — но там она ничего не сказала, в «отказняк» пошла… Ну, а люди Черепа расспросили ее построже, они ведь не были погонами да законами скованы…

Леху с его Ниночкой вывернули наизнанку — и Череп лично убедился в том, что смерть Гришина ни как не была связана со злополучным «Абсолютом»… Леху до поры посадили в персональный загородный «зинданчик» Антибиотика — в бетонный бункер, оборудованный в одном загородном доме. Голова Толстикова могла понадобиться для переговоров с «комитетчиками». Ну, а ларечница Нина исчезла навсегда — ее утопили в озере Долгом — на всякий случай, чтобы ничего не сболтнула потом чего-нибудь.

Хуже дела обстояли с розыском Людмилы Карасевой — любимой проститутки Плейшнера по кличке Медалистка… Вот ведь как в жизни все бывает — Череп-то изначально полагал, что как раз проститутку будет найти намного легче, чем убийцу Гришина, а вышло все наоборот… Медалистка исчезла непонятно куда. Тряхнули ее подружек — те показали, что на Милку, вроде, какое-то наследство свалилось чуть ли не с неба, она и собралась в другой город переезжать, даже «отвальную» на прощание устроила — между прочим, «отвальная» эта состоялась за три дня до кражи контейнеров с «Абсолютом». Но вот что интересно — ребята Черепа навестили квартирку, которую снимала Медалистка, и обнаружили там полнейший кавардак, будто кто-то рылся во всех вещах, искал что-то… Нашли они и документы Карасевой, а также билет на поезд до Москвы — а сама девица будто в воду канула… Не могла же она уехать, бросив все свое барахло — все тряпки-побрякушки? К ней на родину, в Череповец, на всякий случай были посланы двое парней — они вернулись ни с чем, но Череп не сомневался, что в конце концов он найдет и Медалистку, так же, как вычислил Леху Толстого. Череп умел искать.

Возможно, вся эта история с водкой и завершилась бы гораздо более спокойно для многих ее участников — но…

Двадцатого мая 1994 года неизвестные совершили дерзкую попытку ликвидировать самого Антибиотика.

Его «Волга» (сделанная по специальному заказу), сопровождаемая джипом-«чероки», двигалась по направлению к загородной резиденции в Репине. Стоял замечательный мирный майский вечер, и вдруг — на тебе! — два гранатометных выстрела, а потом прицельные очереди из двух опять-таки автоматов… Благодаря специальному переоборудованию «Волги», сам Антибиотик пострадал не очень сильно — стукнулся лицом о лобовое стекло, набил шишку… А вот водителю повезло меньше — он с разрешения Виктора Палыча ехал с опущенным со своей стороны стеклом — туда и залетела пуля, пробившая бедолаге плечо насквозь… Хорошо, шофер оказался молодцом — несмотря на рану, дал по глазам и выскочил из сектора обстрела… С джипом дела обстояли хуже — вялая попытка ответить киллерам огнем успеха не имела, а экипаж «чероки» был выведен из строя в полном составе — двое погибших, трое раненных. Раненным (правда, не очень тяжело — в предплечье) оказался и сам Череп, следовавший в этот раз за «Волгой» Виктора Палыча в джипе. Старик почему-то не выносил, чтобы с ним в машине находились другие пассажиры — исключения он иногда составлял лишь для девиц, которых любил покатать — а иногда Антибиотик и «пользовал» их прямо в машине…

Покушавшихся, естественно, задержать не удалось — потом только в лесу обнаружили две брошенных «мухи» да два «калаша»… Почерк нападавших, по мнению многих, как-то очень сильно ассоциировался со спецслужбами.

Антибиотик разъярился так, что его чуть «кондратий» не хватил — его, Виктора Палыча Говорова, человека, за которым стояли не просто большие, очень большие деньги (в некоторых городах бюджеты намного меньше), хотели тупо отправить в небытие какие-то отставные козлы — и из-за чего? Из-за вшивого миллиона с небольшим долларов?!! И ведь даже «предъяву» не сделали, падлы!

С такими придурками Антибиотик ну никак не мог уже вступать ни в какие переговоры… И не ответить на наглость он не мог. В этом мире так: не ответили на пощечину сразу — завтра о тебя все ноги вытрут…

Поскольку никакого сомнения в том, кто стоял за нападением на шоссе, у Виктора Палыча не было — он принял жесткое решение в отношении руководителя фирмы «ТКК» подполковника КГБ в отставке Дмитрия Максимовича Бурцева. Осторожные возражения Черепа Антибиотик даже слушать не стал — раскричался по-стариковски, разнервничался… А ведь Череп дельные мысли высказывал — не упираться в одну только «комитетовскую» версию… Видать, стало притупляться все-таки с возрастом чутье у Антибиотика, не проинтуичил он, что на самом-то деле вовсе не «комитетчики» засаду на дороге устроили.

(А на дороге-то, кстати, «работали» два бывших офицера-десантника, выгнанные в разное время из армии за какие-то грехи. Они даже не знали, кого пытались «гасить» — обоих их высвистал из Рязани Валера Ледогоров, он и наводку дал «втемную»… Дело в том, что Бабуина уже давно «достал» Виктор Палыч с его занудными проповедями, с его контролем и паханскими замашками. Валера считал, что старик, конечно, сделал много, но — возраст есть возраст, пора и на покой, пора дорогу молодым открывать… К сожалению, Антибиотик принадлежал к той породе зловредных стариков, которые уходят на покой лишь вперед ногами… Ледогоров давно бы шлепнул Виктора Палыча, но опасался Черепа с его «контрразведкой», опасался, что заговор будет раскрыт… А тут, когда подвернулась шикарная возможность «повесить косяк» на «комитетчиков» — Валера не удержался… И, ведь, почти получилось все. Но «почти», как известно, не считается…)

А Виктор Палыч так разозлился на «комитетчиков», что даже ликвидацию Бурцева решил не поручать Черепу — в его преданности старик не сомневался, но вот решил Антибиотик скапризничать, показать таким образом Черепу свое неудовольствие… Виктор Палыч вызвал в Питер своего личного «исполнителя» — человека проверенного неоднократно, о котором в окружении Антибиотика не знал вообще никто.

* * *

До майора Назарова информация о покушении на Антибиотика дошла 22 мая — и Аркадий Сергеевич ей даже не удивился… Он уже утратил способность удивляться чему-либо — последнее время ему казалось, что всех, кто был в той или иной мере причастен к событиям вокруг «водочного контракта», затянуло в какую-то безумную карусель, которая сама решает, когда «сбросить с круга» очередного седока. А седоки — они, будучи не в силах остановить дьявольский аттракцион, совершают одни только ошибки… Иногда Назарову, который не мог постичь внутреннюю логику событий последнего месяца, казалось, что он сошел с ума, иногда — что он единственный нормальный в сумасшедшем доме…

Нет, Аркадий Сергеевич еще продолжал по инерции работать, он даже пытался с помощью своих «источников» вычислить возможные маршруты движения контейнеров с водкой от Пыталово. Но Назаров уже чувствовал, что свою партию он проиграл — проиграл с самого начала, когда еще только знакомил Олафсона с Бурцевым… Да, его судьба решилась тогда. А потом… Потом было лишь барахтанье, которое могло только немного затормозить окончательное засасывание в огромную безжалостно-равнодушную воронку.

Узнав о попытке ликвидации Антибиотика, Аркадий Сергеевич пожал плечами и даже не стал выходить на разговор с Бурцевым… Что он мог изменить, этот разговор?

А кровавая карусель продолжала набирать обороты.

Двадцать пятого мая, средь бела дня в Летнем саду неизвестный произвел прицельный выстрел из пистолета «ТТ» в голову Дмитрия Максимовича Бурцева, скончавшегося от полученного ранения на месте… Правда, киллеру тоже не повезло: Бурцев в Летнем саду должен был встретиться со своим доверенным лицом — сотрудником уголовного розыска, этот офицер успел заметить убийцу и даже выстрелил в него несколько раз, но преступнику удалось оторваться, его на набережной Фонтанки ждала белая «девятка»…

Смерть Дмитрия Максимовича не решала проблем Назарова — наоборот, она делала положение майора еще более безнадежным. Аркадий Сергеевич был убежден в том, что его «контора» уже очень плотно занимается выяснением обстоятельств гибели двух своих бывших сотрудников, занимается скрытно, на оперативном уровне… В определенных случаях «контора» обходилась без процессуальных тонкостей, и Назаров это знал… А раз так — то рано или поздно собственная безопасность откопает подробности «водочного контракта» и выяснит роль Аркадия Сергеевича в этой сделке… И все… Скорее всего ему, Назарову, предложат уволиться по-тихому, если на тот момент политическая коньюнктура не потребует разоблачения «коррупционера» в рядах ФСК… Но, даже если уволят по-тихому — куда потом идти? Бурцев — мертв, фирма «ТКК» — агонизирует, и кто возьмет «паленого» бывшего майора?

Двадцать шестого мая Назаров отправил семью на дачу, коротко сказав жене:

— Так надо.

Супруга, давно приученная не задавать лишних вопросов, уехала, быстро собрав дочку… При прощании Аркадий Сергеевич старался не смотреть в лицо жене, изо всех сил сдерживавшей слезы — она не понимала, что творится с мужем, но по-женски чувствовала беду.

А 27 мая, как раз накануне похорон Бурцева, Назарову удалось, наконец, дозвониться до журналиста Серегина — он вернулся из Швеции двадцать первого, но все это время майор никак не мог застать его в редакции… Собственно говоря, Аркадий Сергеевич звонил Серегину уже просто по инерции — по привычке доводить начатое дело до конца… Назарова трудно было чем-то удивить, но когда Серегин взял трубку — майор испытал шок, потому что сразу узнал голос… Этот голос принадлежал анониму, позвонившему Аркадию Сергеевичу в день прибытия партии «Абсолюта» в Петербург… Ошибиться Назаров не мог — он десятки раз слушал запись того памятного разговора, толкнувшего его на дурацкую, непродуманную комбинацию с Ващановым.

Аркадий Сергеевич понял, что добрался до ключика во всей головоломке с «Абсолютом», но разрешить ее все равно не мог… Да, Серегин, по словам Олафсона, был знаком с компаньонкой Кости — Рахиль Даллет. Да, Серегин мог обладать (и судя по всему — обладал) подробной информацией о поставке водки… Но зачем журналист звонил с предупреждением ему, Назарову? И для чего он потом дал покойному Бурцеву «наколку» на Плейшнера? А может, он, Назаров, все-таки ошибается? Может, у него уже бредовые фантазии начались?

Майор собрался с мыслями и принял решение съездить в «Лениздат» — там располагались редакции питерских газет, там находился кабинет Серегина…

Воспользовавшись служебным удостоверением, Аркадий Сергеевич прошел через проходную «Лениздата» беспрепятственно и поднялся на этаж, на котором располагалась редакция городской молодежки. Остановив в коридоре какую-то серьезную барышню, Назаров спросил:

— Простите, не подскажете, где я могу видеть журналиста Серегина?

— Да вот он стоит, у своего кабинета, — равнодушно мотнула головой девушка и пошла дальше по своим делам.

Назаров перевел взгляд и понял, что не ошибся, идентифицировав голос журналиста с голосом анонима — Серегин полностью соответствовал словесному портрету, который нарисовала бабка-киоскерша с Садовой: черноволосый, с лицом, близким к кавказскому типу — даже зеленая хлопковая «натовская» куртка присутствовала, ее журналист, видимо, собиравшийся куда-то уходить, держал в руках…

Серегин разговаривал с каким-то парнем, и до Назарова долетел обрывок его фразы:

— Ну, старик, я даже не знаю, как тебе это объяснить… Если сам не понимаешь — значит, не судьба…

Аркадий Сергеевич закусил губу — эту фразу, почти с той же интонацией, сказал ему когда-то «аноним».

Первым порывом Назарова было подойти к журналисту и немедленно потребовать от него объяснений, но неожиданно майор передумал — он хотел подготовиться к разговору… Аркадий Сергеевич развернулся и пошел к выходу.

Назаров взял на работе два отгула и попытался выстроить предстоящий разговор. Ничего не получалось, мысли рассыпались в какую-то труху, Назаров не мог вычислить главного — мотивов поступков Серегина. Аркадий Сергеевич даже сел в «Публичке» с подшивками газет — он искал статьи Серегина, пытался просчитать журналиста через его материалы.

Статьи Серегина, посвященные организованной преступности, майору неожиданно понравились — он увидел в них много из того, под чем мог подписаться сам. К сожалению, после прочтения материалов у Назарова появилось еще больше вопросов — майор был неплохим аналитиком и не мог не заметить в статьях многих недоговоренностей, указывавших на то, что автор располагает гораздо большим объемом информации, чем та, что пошла в печать… А еще Аркадий Сергеевич, натолкнувшись на заметку, датированную февралем 1992 года, вдруг вспомнил — этот журналист однажды звонил ему… В заметке шла речь об одном криминальном эпизоде — попытке взрыва квартиры таможенника. Да, тогда этот Серегин, непонятно как добывший рабочий телефон Назарова, позвонил ему; попросил откомментировать ситуацию… Разговор был недолгим, Аркадий Сергеевич переадресовал журналиста к оперативникам службы «Т», даже почему-то дал телефон занимавшегося тем делом опера — хотя и не должен был так поступать… Вот чем, оказывается, объяснялась фраза «анонима» об услуге, которую ему оказал Назаров… Но зачем Серегин начал какую-то непонятную игру, плохо сочетавшуюся с его журналистской профессией? На этот основной вопрос Аркадий Сергеевич так и не смог найти ответа…

Тридцатого мая Назаров решился на разговор — он уже измучил себя настолько, что не мог больше ждать. Собственно говоря, майор не верил, что разговор с Серегиным способен что-то исправить или изменить — Аркадий Сергеевич просто хотел понять… Понять что-то очень важное, понять причину, из-за которой пошла под откос его жизнь — а в том, что она пошла под откос, Назаров не сомневался… «Контора» высчитает его, высчитает обязательно — это вопрос времени. Значит, нужно хотя бы успеть понять…

Вечером 30 мая Аркадий Сергеевич подъехал к «Лениздату» — Серегин был еще на работе, Назаров проверил это телефонным звонком… Около часа майор ждал в своей «четверке», наконец знакомая фигура вышла из здания и направилась к припаркованной рядом с машиной Назарова «Ниве». Аркадий Сергеевич глубоко вздохнул и вышел из автомобиля:

— Андрей Викторович!… Задержитесь на минуточку… У меня есть к вам разговор.

Серегин удивленно обернулся:

— Вы меня?… Кто вы?

— Майор Назаров, Аркадий Сергеевич… Если не ошибаюсь, вы мне звонили как-то…

В черных глазах журналиста что-то промелькнуло, он напрягся — почти незаметно, но Назаров это напряжение ощутил. Серегин, будто припоминая что-то, потер лоб:

— Да, что-то такое… Кажется, года три назад… Взрыв на квартире таможенника?… А в чем, собственно говоря, дело?

Аркадий Сергеевич показал головой:

— Давайте отойдем к набережной… Я, кстати, имел в виду более поздний звонок…

Журналист пожал плечами, однако подошел вместе с Назаровым к ограде Фонтанки:

— Я не понимаю, о каком звонке идет речь…

— Бросьте вы, — сказал Назаров. — Все вы понимаете… Вы мне звонили с предупреждением относительно партии водки из Швеции… А потом вы позвонили Бурцеву-покойнику — указали на Плейшнера… Давайте не будем играть в кошки-мышки… Я наш разговор записал, а идентифицировать голос оказалось не очень сложно… У вас тембр характерный, да и выражения некоторые вы повторять любите… А вычислил я вас, когда получил информацию, что вы знакомы с некой Рахиль Даллет — вас видели вместе в Швеции…

— Ну и что? — дернул щекой журналист. — Что это доказывает? Я не очень понимаю вас, майор… Чего вы хотите? Мне кажется…

— Не надо! — мотнул головой Назаров. — Не надо говорить, что я что-то путаю… Я ничего не путаю… И я ничего не хочу доказать… Я хочу понять…

— Что понять? — Серегин явно не собирался «колоться». Он уже пришел в себя и, видимо, лихорадочно просчитывал варианты.

— Понять? — майор глубоко затянулся сигаретным дымом и посмотрел на Фонтанку. — Мотивы ваших поступков, Андрей Викторович… Для вас, ведь, наверное, не секрет, что из-за странной истории, которую вы заварили с этой водкой, погибло много людей… И, я думаю, список не закончился. Вас не мучает совесть?

Назаров говорил что-то не то, разговор пошел совеем не так, как бы ему хотелось — майор не мог понять, что с ним творится, почему он говорит фразы, позволительные лишь непрофессионалу…

— Совесть?! — вдруг взорвался остававшийся до этого внешне спокойным Серегин — видимо, и у него нервы уже были на пределе. — Это вы мне о совести говорите? Интересное кино получается… Да, я слышал кое-что о неких разборках в порту из-за партии шведской водки… Так об этом уже многие знают… Груз-то, если не ошибаюсь, был «левым», не так ли, Аркадий Сергеевич? И вы об этом знали… Вы — представитель контрразведки, старший офицер… И вы еще о совести говорите?!

Серегин возбужденно хлопнул себя по бедрам и зло усмехнулся:

— Нет, мне нравятся такие офицеры — горячее сердце, холодный ум и очень-очень чистые руки… Такие, которые везде и всюду ноют, что власть в стране захватила уголовная кодла, с которой ну просто невозможно бороться, потому что законов не хватает, старые-то законы — несовершенны… А бороться с мафией незаконными способами — это ни-ни, это же никак нельзя, руки-то должны чистыми оставаться! Зато можно незаконными способами поработать на свой карман — чего теряться, правда, раз вокруг одни только жулики! Нормально! В какого бывшего чекиста не ткни, который после увольнения бизнесом занялся — каждый скажет, что ушел, потому что работать ему не давали, «жрали» без хрена, честного такого… Вот и пришлось ему, горемыке, в коммерцию идти… И принципы не мешают быстро денег на «мере» нашинковать, на хатку, на дачку… Как будто у кого-то иллюзии есть насчет честного бизнеса в нашей стране! Совесть… Вам самому-то себя слушать не противно, Аркадий Сергеевич?!

Журналист посмотрел Назарову в глаза, и майор не выдержал, сморгнул:

— Андрей Викторович, вы… Почему вы считаете, что имеете право судить, распоряжаться судьбами?! Да что вы знаете…

Серегин быстро сунул в рот сигарету:

— Ах, я теперь уже и судьбами распоряжаюсь?! Нормально… Одни воры в порту украли у других ворованное, у них грызня пошла, а я, стало быть, в ответе? Потому что, якобы, кому-то звонил и кто-то меня с какой-то Рахиль видел? А вам не кажется, что все, кто грязный кусок поделить не сумели — взрослые люди, которые вполне могли самостоятельно делать выбор и принимать решения? И они его сделали, свой выбор, не так ли? И вы выбор сделали, Аркадий Сергеевич, как я понимаю!… А теперь, когда жареным запахло — очень хочется крайнего найти, того, кто во всем этом виноват?! Ну, и лучшая кандидатура на роль крайнего — это, конечно, я! Это ведь я сводил вас с бывшими фарцовщиками, а ныне бизнесменами, я учил вас, как напарить родное государство, которое вы клялись защищать!

— Подождите, — тяжело дыша, сказал Назаров. — Я, кажется, понял… Вы просчитали — не знаю каким способом, но просчитали — расклад, а дальше начали скидывать информацию разным сторонам… Вам нужно было стравить их… И вы своего добились…

— Думайте, что хотите, — с досадой, показывавшей, что Аркадий Сергеевич попал в цель, ответил Серегин. — Бегите, информируйте своих отставных друзей… Или — слейте все, что нарыли, их конкурентам, они, может быть, отблагодарят посущественнее…

Майор дернулся, словно его наотмашь ударили по щеке:

— Вы!… Да как вы… — Аркадий Сергеевич вдруг сник, ссутулился и сказал глухо: — Я не собирался никого информировать о нашем разговоре, я хотел понять сам… Но вы… Вы влезли в слишком опасную игру… Если вас сумел вычислить я, значит, сумеют и другие… Зачем? Зачем вам все это понадобилось?

Серегин в одну большую затяжку докурил свою сигарету и после короткой паузы глухо сказал:

— Мне кажется, наш дальнейший разговор не имеет смысла… Я не понимаю вас — мне, вообще, непонятно, о чем вы говорите… Вы не понимаете меня — и, я думаю, никогда не поймете…

— Ошибаетесь, — покачал головой Назаров. — Мне кажется, я вас понял…

— Поздравляю! — сухо кивнул журналист. — Боюсь, что я вам ответить пониманием не смогу… У вас все ко мне, майор? Тогда — желаю здравствовать… И не надо больше ко мне подходить с душещипательными разговорами… О своей душе каждый должен заботиться сам… Вот если вы официально надумаете мне что-то предъявить, тогда — пожалуйста… В официальном месте и продолжим… Извините, я спешу…

Серегин бросил окурок, затоптал его каблуком и, не попрощавшись, пошел к своей «Ниве». Назаров долго смотрел ему вслед, и майору казалось, что даже чуть сутуловатая спина журналиста выражала презрение.

Аркадий Сергеевич трясущейся рукой нашарил в кармане сигареты, закурил — в этот момент его словно ударило что-то в сердце. Назаров охнул, закашлялся, начал растирать пятерней левую половину груди… С майором никто и никогда так не разговаривал… Серегин сказал ему все то, что Назаров не решался сказать сам себе… А ведь убежать от самого себя еще никому не удавалось. Известная истина — чтобы быть в ладу с собой, нужно просто не бояться задавать себе честные вопросы и давать на них честные ответы… Только делать это нужно постоянно, а не тогда, когда припрет… Потому что, когда припрет, тогда честные ответы на честные вопросы могут уже прозвучать приговором — окончательным и не подлежащим обжалованию…

Назаров не заметил, как сигарета догорела до фильтра. Майор посмотрел на свою «четверку» и отвернулся — он не хотел никуда ехать, да и спешить ему было Уже некуда…

Аркадий Сергеевич медленно пошел по набережной Фонтанки по направлению к Михайловскому замку… Редкие прохожие с удивлением оглядывались на него — Назаров что-то негромко бормотал, будто пытался рассказать кому-то о чем-то… А майор действительно рассказывал — он думал об отце и не замечал, что беседует с ним вслух так же, как перед смертью разговаривала с Сергеем Васильевичем его мать, Татьяна Александровна… Майору казалось, что отец слушает его — но почему-то не хочет отвечать, словно сын не сказал еще чего-то самого главного, самого важного…

У Михайловского замка в это время стояли четыре автомобиля — два японских джипа, «мерседес» и «вольво». Там проходила мирная стрелка представителей двух дружественных, в общем-то, бандитских группировок — обе они входили в империю Антибиотика… Но, как это часто бывает, даже между дружественными «коллективами» время от времени возникали мелкие конфликты, которые решались, в зависимости от их значимости, на разных уровнях. В этот раз «терка» была совсем пустяковой — два молодых пацана из-за бабы цапанулись на дискотеке, даже постреляли маленько, хорошо, не попали ни в кого… Возникшую «тему» съехались обсудить «звеньевые» — Женя Травкин, работавший в свое время под Плейшнером, и Дима-Караул, начинавший когда-то с покойным ныне Олегом Званцевым по кличке Белый Адвокат.

Женя и Дима знали друг друга давно, подвохов на стрелке не ждали, но на всякий случай каждый приехал с охраной, как того требовал сложившийся «этикет» — заодно пусть и молодые увидят, как серьезно старшие к любому, даже самому мелкому, на первый взгляд, вопросу относятся… «Звеньевые» мирно прогуливались от площадки перед замком до набережной, охрана внимательно скучала — вечер был тихим и светлым… Быстро «растерев непонятку», бандиты не торопились разъезжаться — белая ночь настроила Диму на лирический лад, и он принялся рассказывать Жене, как сам не так давно был молодым и глупым и как вписывался в разные «махаловки» из-за баб… В этот момент по набережной навстречу «звеньевым», чуть покачиваясь, вышел немолодой уже мужик в костюме и в галстуке — это был Назаров.

Аркадий Сергеевич, ушедший глубоко в себя, вдруг вздрогнул, услышав, как один стриженный амбал, гогоча, рассказывал другому:

— Ну вот, я этому задроту очкастому бью в пузо, а он руками за ногу схватился, я — дерг, а туфля у него осталась. Я — туда-сюда, а вокруг орут уже, ментуру кличут, а этот пидор скорчился, в ботинок вцепился… Я ему по еблищу пяткой — бумс, а он все равно рук не разжимает, свело, видать… Ну я, бля, думаю — не бежать же босиком?!

Назарова заколотило — когда-то, много лет назад, его отец вот так же вцепился в бандитский ботинок и умер, и никто ему на помощь не пришел… Конечно, эти два стриженных амбала в то время еще пешком под стол ходили. Конечно, это не они убили Сергея Васильевича… Но они, но такие, как они… Аркадий Сергеевич хотел когда-то защищать людей своей страны в том числе и от такой вот мрази, а вышло…

Вышло, что он, Назаров, сам в почти такую же мразь превратился… И очень скоро его, как проворовавшегося прапорщика, попросят снять погоны и положить на стол удостоверение.

Дима-Караул мазнул по странному мужику недовольным взглядом:

— Ну, че вылупился-то, папаша? Шарниры в прутиках заело? Вали отсюда, не на выставке…

Назарову и раньше приходилось сталкиваться на улицах с «братками», но они никогда не позволяли себе так разговаривать с майором — по глазам чуяли серьезную «ксиву в пиджаке». А теперь, видимо, и взгляд у Аркадия Сергеевича стал другим — ушло из него что-то… Наверное, навсегда… Назаров снова почувствовал, как в груди сердце сильно ударилось обо что-то. Майор медленно вздохнул, потом спокойным, будничным движением вынул из наплечной кобуры табельный «Макаров», передернул затвор и выстрелил Диме в лицо… Женя Травкин широко раскрыл глаза и, не успев даже испугаться, сказал в крайнем изумлении:

— Ты че, пидорасина, ты ебу дался?! Да ты…

Второй выстрел отправил Женю догонять уже покинувшего этот странный мир Диму. Надо сказать, что «экипажи прикрытия», не ожидавшие никакой стрельбы, отреагировали, в общем, быстро — Женя еще дергался в агонии, а его бойцы уже открыли огонь по майору из помповых ружей, на которые у всех, кстати, имелись совершенно легальные разрешения… Секундой позже к пальбе присоединилась и охрана Димы… Назаров больше не успел выстрелить ни разу — его швырнуло на землю, он попытался встать и упал снова… На мгновение майору почудилось, что он увидел отца — Сергей Васильевич молча смотрел на сына, но не здоровался и не делал никаких попыток помочь Аркадию подняться…

Часть 2. Выдумщик

«Тот, кто сражается с чудовищами, должен помнить о том, чтобы не стать монстром самому…»

Фридрих Ницше

Андрей Обнорский, известный читателям своей газеты под псевдонимом Серегин, конечно, не мог предположить, чем закончится для майора Назарова их странный разговор. У Серегина не было серьезных оснований доверять офицеру ФСК — журналист считал, что раз Назаров его вычислил, то обязательно передаст информацию кому-нибудь еще… Андрей, ругая себя последними словами за то, что так подставился, рванул на своей «Ниве» к Центральному переговорному пункту, который находился у самой арки Генерального штаба. Обнорский очень торопился — он почти физически ощущал на затылке чужое злобное дыхание… На переговорном пункте Серегин сделал два коротких звонка — один международный и один местный. Сначала Андрей позвонил в Стокгольм — ожидая, пока на другом конце провода снимут трубку, Обнорский нервно оглядывал зал из кабинки, но ничего подозрительного не заметил… Наконец, абонент в столице Швеции ответил. Андрей облегченно вздохнул и, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, сказал:

— Привет, это я… Как ты?… Понятно… Слушай, у меня тут, похоже, неприятности могут начаться… Да подожди, что ты сразу в панику-то… Похоже, «просек» меня друг Олафсона… Ну как, как — умным он шибко оказался… Нет, пока, кажется, все чисто… Да… Поэтому, я так думаю, что до утра еще запас времени у меня есть… Да… В общем, я здесь закругляюсь и постараюсь утром вылететь к тебе… Да… Если я не прилечу — значит, что-то случилось… Тогда действуй, как договаривались… Все… Да не психуй ты раньше времени… Да… Я тоже… Ну, пока…

Серегин повесил трубку и перешел в кабину для местных телефонных переговоров. Обнорский с сомнением посмотрел на часы (стрелки приближались уже к восьми), но все же начал набирать номер. Когда на другом конце провода сняли трубку, Андрей обтер лоб и поздоровался:

— Физкульт-привет, рад, что застал тебя… Слушай, нам нужно срочно встретиться и поговорить… Ах, вот даже как?… Ну — так у дураков мысли совпадают… Нет, до утра не терпит, нужно обязательно сегодня… Намекнуть? Ты про нынешние разборки в порту, естественно, слышал кое-что?… Да, да, ко всей этой компании… Ну вот, думаю, что смогу тебе кое-что интересное рассказать… Да… Нет, прямо сейчас не могу, у меня встреча через полчаса… Нет, короткая совсем… Давай в одиннадцать — в смысле, в двадцать три ноль-ноль, на Сенной… Нет, именно там — так нужно, нам в одно место зайти придется… Ну, где? Давай у магазина «Океан»… Лады… Все — пока…

Обнорский вышел из кабины, огляделся и быстрыми шагами пересек зал.

Запрыгнув в свою припаркованную у самого входа в переговорный пункт «Ниву», Андрей запустил мотор, быстро развернулся и на приличной скорости погнал к Финляндскому вокзалу. На площади Ленина Серегин остановил автомобиль, еще раз проверился и побежал к телефону-автомату. На этот раз Обнорский набрал совсем короткий номер — 02. Дождавшись ответа, Андрей сказал в трубку глухо:

— Примите информацию: сегодня ночью будут взорваны два коммерческих склада, на которых находится украденный товар… Речь идет о контейнерах с водкой «Абсолют», похищенных с территории Санкт-Петербургского морского порта тридцатого апреля этого года. Диктую адреса складов и номера контейнеров…

Закончив монотонно диктовать, Серегин, не дожидаясь ответа, повесил трубку и побежал к машине. Сев в свой «вездеход», Обнорский снова посмотрел на часы — до назначенной встречи оставалось еще пятнадцать минут, стало быть, он успевал… Андрей осмотрелся и, не обнаружив поблизости «гаишников», вырулил, грубо нарушая правила, на Арсенальную набережную — Обнорский хотел убедиться, что за ним нет хвоста.

Серегин ехал на площадь Калинина, где в здании бывшего кинотеатра «Гигант» уже два года функционировало самое крупное в Питере игорное заведение — казино «Конти».

Вообще, в Петербурге за последние год-полтора появилось с десяток мест, где крутили рулетку, играли в покер и «блэк-джек» — американский аналог русской игры в «очко». Так называемые «казино» появлялись, словно грибы после дождя — как правило, это были достаточно сомнительные заведения с убогим интерьером и подозрительными личностями в несвежих рубашках, изображавшими из себя крупье. Но «Конти» отличалось от всех остальных респектабельностью, чистотой и спокойной атмосферой — как-то так сразу получилось, что это казино получило статус так называемой «нейтральной территории», где никогда не устраивалось никаких разборок, где спокойно могли встречаться самые разные люди — даже смертельно враждовавшие друг с другом… Такой «нейтральный» островок устраивал всех: и бандитов, и бизнесменов, и представителей городских властей — в конце концов, люди же должны где-то общаться?… В помещение казино категорически было запрещено входить с оружием — всем, невзирая на уровень «крутизны»… Немаловажным обстоятельством, способствовавшим росту популярности «Конти», стало также то, что в заведении действовали три «кольца» охраны — «наружное», «входное» и «внутреннее»… В последнее время Обнорский полюбил назначать некоторые встречи именно в «Конти» — во-первых, там было безопасно, во-вторых, туда «стеснялись» заходить представители правоохранительных органов, а в-третьих, каждый контакт с нужным человеком легко объяснялся «случайной» встречей за игорным столом, «случайно» завязавшимся разговором. Игроки, ведь, инстинктивно чувствуют некую солидарность, пытаясь обыграть казино, они начинают общаться, даже не спрашивая порой имен друг друга…

Тридцатого мая Обнорский должен был встретиться в «Конти» с одним давним своим знакомым, выросшим за последние полгода до уровня бандитского «бригадира». «Братва» знала этого парня как Славу-Солдата, а Андрей помнил его еще студентом ЛИСИ — когда-то они часто встречались на соревнованиях по дзюдо… Ну, а потом — жизнь у каждого сложилась по-разному… Слава был странным бандитом — он много читал, ходил и в театры, и в музеи и, как иногда казалось Серегину, жалел, что судьба занесла его в криминал… Слава-Солдат, с которым Обнорский случайно встретился однажды в самом начале 1993 года, оказывается, читал почти все материалы Серегина — и имел к ним ряд интересных замечаний… Андрей консультировался с ним время от времени, чтобы избежать в своих статьях некоторых досадных неточностей — впрочем, журналист за годы своей работы уже убедился, что сколько бандитов в городе, столько и мнений, и лишь очень немногие способны были видеть картину в целом, понимать истинную направленность процессов, протекавших в среде организованной преступности.

Понимал ли Слава, что для Андрея он фактически стал одним из источников информации? Наверное, понимал… Но он испытывал острый голод по нормальному человеческому общению — потому и шел, наверное, на эти контакты, которые, наверняка, понравились бы далеко не всем из его коллег… Для Обнорского же встречи со Славой были очень важны не только в связи с непосредственно-журналистской практикой… В последние месяцы Солдат рассказывал Андрею многое из того, что позволяло Серегину хоть немного быть в курсе некоторых новостей, случавшихся в империи «Антибиотика». Нет, конечно, Слава не был особо приближенной фигурой к Виктору Палычу, «бригадир» сам знал далеко не все и, конечно, в разговорах с Обнорским тщательно «фильтровал базар» — но Андрей впитывал любую информацию, стыкуя позже фрагменты, полученные от разных источников… В последнее время у Славы все чаще и чаще прорывалась тоска по нормальной жизни, в которую он не видел возможности вернуться… На предыдущей встрече Андрей осторожно намекнул «бригадиру», что если тот хочет — можно попробовать устроить встречу с одним нормальным, честным и порядочных ментом из РУОПа, за которого он, Обнорский, готов головой ручаться… В конце концов, может, из этого разговора что-то и получилось бы? А нет — так и «разошлись бы краями», посидев и поболтав ни о чем…

Солдат воспринял предложение спокойно, он, казалось, ждал чего-то подобного, сказал, что подумает, насчет встречи — но «стукачом» не станет, это точно.

В принципе, после неожиданного разговора с Назаровым, Обнорскому было, конечно, уже не до неторопливых бесед со Славой — Андрей чувствовал, что у него земля горит под ногами… Но на назначенную с утра встречу все же поехал — по старому правилу, требовавшему максимум корректности и пунктуальности в отношениях с источниками информации… Да и просто по-человечески жалел Серегин Славку — абсолютно нормального в прошлом парня, который бы еще лет семь назад долго смеялся, если кто-то напророчил ему бандитскую карьеру…

Припарковав машину у казино, Обнорский быстрым шагом направился к центральному входу — там он прошел через раму металлоискателя, и охрана, убедившись в том, что посетитель не тащит с собой «ствол», пропустила его в зал…

Солдата Андрей заметил сразу — Слава сидел на высоком табурете перед «одноруким бандитом» и время от времени меланхолически дергал ручку автомата, бросая в его ненасытное нутро жетончики. Однако подсаживаться немедленно к своему знакомому Обнорский не стал — он прошел в Красный зал, поглазел на игорные столы, отметил, что народу немного, и только тогда вернулся к ряду автоматов. Заняв место рядом со Славой, Серегин, делая вид, что внимательно рассматривает картинки, негромко спросил:

— Как оно? Как жизнь?

Солдат пожал плечами:

— Жизнь, она, как сабля — крива и остра, бля… В городе хрен поймешь, что творится — пацаны звонили: только что, говорят, Женьку Травкина и Димку-Караула завалили… Полная непонятка — вроде, какой-то малахольный их уделал, и сам там остался… На киллера — не похож, он как камикадзе действовал… Такие вот расклады.

Обнорский удивленно качнул головой:

— Травкин? Это который с Плейшнером был?

— Он самый…

— Дела… Ну, и что ты думаешь по этому поводу?

Слава с философским спокойствием повел бровями:

— Так, а что тут думать? Среди пацанов слух идет, что в порту какой-то крутой груз пропал, на который, вроде, менты свои виды имели… Ну, и понеслось — смотри, сначала Плейшнера убрали с пробега, теперь Женю… Я его видел, кстати, три дня назад, он какой-то мутный был, весь на нервах…

— Понятно, — сказал Серегин и глянул на часы. — Славка, ты извини, у меня сегодня напряги большие со временем… Как насчет нашего разговора — не надумал?

Солдат кивнул:

— Пожил я с этими мыслями… Нет, Андрюха, не буду я с твоим ментом встречаться… Ты — это одно дело, тебе я верю… А мент — он мент и есть, не верю я им… Он, может, сам и нормальный мужик — да начальник у него присученным окажется… На хер мне такое счастье? Сдадут за «бабки» нашим же — и привет, поехали в Африку…

— Как знаешь, — развел руками Обнорский. — Только с «братвой»-то тебе тоже, как я понимаю, нерадостно… Чужой ты им.

Солдат грустно усмехнулся:

— Я теперь всем чужой… Но у меня, по крайней мере, есть свое дело, есть какой-никакой статус… Поздно менять что-то, паровоз ушел… Да и привык я к своей жизни… «Бабки», опять же… К ним быстро привыкаешь…

Андрей кивнул:

— Ну что же — вольному воля… Ты человек взрослый и в ваших раскладах всяко больше меня понимаешь… Слава, я хотел предупредить тебя — мне кажется, в городе скоро совсем большой шухер может начаться… Так что ты — будь поосторожнее… Я… Мне уехать надо — не знаю еще, насколько… Как объявлюсь снова в Питере, позвоню…

Слава скосил на Обнорского насмешливые глаза:

— Ладно, будем бандитствовать вдумчиво и деликатно… Кстати, я тебя тоже предупредить хотел.

— О чем? — удивленно спросил Андрей, уже слезший со своего табурета. Солдат отвернулся к автомату:

— Пацаны базарили — люди Черепа сильно ищут одну деваху… Милку-Медалистку… Чего-то она им сильно понадобилась…

Обнорский вздрогнул, но тут же дернул плечом:

— Так, а я-то тут при чем? Ищут — пусть ищут. Флаг — в руки, барабан — на шею…

Слава, не оборачиваясь, ответил:

— Я с этой Милкой «зависал» пару разочков — сладкая соска… Да, так вот — как-то раз иду это я по «Астории», думаю себе, как обычно, о живописи. Смотрю: знакомые все лица, журналист и проститутка, сидят себе за столиком и жу-жу-жу, жу-жу-жу… Короче, имеют увлеченный разговор… Ну, вот я и подумал…

Серегин закашлялся:

— Мало ли, с кем я случайно за столиком сидел? Я иногда симпатичную бабу вижу — сам не свой становлюсь, не могу удержаться от грязных приставаний… Да, ну и городишко у нас — как на хуторе, ей-богу… Никакого тебе уединения… Слава, а ты… Ты кому-нибудь говорил, что видел нас вместе?

Солдат улыбнулся:

— Да я про это только сейчас и вспомнил. И снова забыл. Жалко будет соску, если она в какой-то блудень вошла. Череп — мужчина серьезный…

Обнорский задумчиво кивнул:

— Да уж, слыхал… Страшилки-то про него всякие рассказывают… А ты сам-то его видел хоть раз?

— На фиг, на фиг, — Слава даже перекрестился на всякий случай. — Я уж как-нибудь… Таких друзей — за хуй да в музей, как говорится… Его вообще мало кто видел, а кто видел — тот не болтает… Я только однажды с пацанами его пообщался — конкретные, скажу тебе, ребятишки, совсем пробитые…

— Ну ладно, Слава, бывай… Удачи тебе.

— И тебя туда же…

Обнорский сделал еще один «кружок почета» по казино, внимательно осмотрел ноги у всех официанток (девушки в заведении носили короткие юбки, и, надо признать, им было, что показывать) и направился к выходу.

Уже сидя в машине, Андрей снова взглянул на часы и подумал, что перед встречей на Сенной он вполне успевает еще заскочить домой — нужно было уже начинать укладывать вещи перед отлетом в Стокгольм. А кроме того, Обнорский очень хотел есть — у него так сложился этот день, что в последний раз еда попала в организм еще утром…

Если бы Серегин был не так вымотан, он, наверное, повнимательнее прислушался бы к внутреннему голосу, говорившему об опасности все громче — по мере его приближения к дому… Если бы Андрей поехал на Сенную сразу… Но Обнорский очень хотел есть, а ощущение тревоги объяснял нервным и неожиданным разговором с Назаровым…

Серегин ехал к себе домой, смотрел воспаленными глазами на бегущую под колеса дорогу и «собирал мысли в кучу». Он предполагал, конечно, что однажды может возникнуть необходимость срочного исчезновения из Петербурга — у Андрея была «постоянная виза» в Швецию и билет на рейс авиакомпании «САС» до Стокгольма — при наличии мест он мог улететь в любой день, оформив все прямо в аэропорту, а места на скандинавские рейсы, как правило, всегда были… Но неожиданная ситуация, она и есть — неожиданная, как к ней ни готовишься — все равно, она застанет немножко врасплох. И, как всегда, всплывает множество совершенно неотложных дел. Андрей гнал машину и пытался сосредоточиться.

«Значит, Милу все-таки ищут… Ничего не скажешь, умеет этот Череп головой работать… Черепом точнее… Веселенькие каламбурчики… Но почему же Милка не звонит? Мы же с ней договаривались… Случилось что-нибудь?… А что могло случиться? Самое страшное — это если бы ее нашли здесь… А ее здесь ищут — значит не нашли… Блин, договаривались же — как устроится — сразу звонит… Может, устроиться никак не может? Это за целый месяц-то? А если в дороге что приключилось? Все-таки — совсем еще девчонка, с такой суммой денег… Но не дура же она, в конце-то концов, не стала же пачками „светить“? Дура не дура, а с бабами — никогда наперед не угадаешь, что им в голову взбредет… Вроде, все разжуешь досконально, в рот положишь, только сглотни — нет, обязательно что-нибудь выдумают, чтобы „как лучше было“! А начинаешь объяснять, что, мол, не надо „как лучше“, надо „как положено“ — тут же на тебя же и обижаются…»

Остановившись на перекрестке, Обнорский заставил себя переключиться с мыслей о Людмиле на другие проблемы — их хватало, а Мила — тут, как говорится, гадай не гадай… Родителей Андрей попросил еще неделю назад уехать в глухую деревню в Вологодской области, где они еще в горбачевское время купили дом-развалюху — отец все понял правильно, сумел как-то спокойно убедить в необходимости отъезда и мать… Младший брат Обнорского был курсантом военного училища и сидел на «казарме» — туда тоже добраться будет нелегко, все-таки военная система… К братишке, правда, Андрей на всякий случай специально заезжал — проинструктировал, чтобы сидел и не высовывался, и ни к каким незнакомым посетителям не выходил, что бы они там ни говорили, какие «экстренные» известия не хотели сообщить…

Обнорский надеялся, что «напряжение» продержится еще месяц-два, а потом наступит развязка… Должна, по крайней мере, наступить… Хотя — планируешь одно, а получается — совсем другое… В этой чертовой истории с «Абсолютом» все почему-то шло вроде бы и в предугаданном направлении, но, вместе с тем, как-то не так, потому что каждый норовил сымпровизировать, и все — абсолютно все — постоянно ошибались, иллюстрируя поговорку насчет гладкости бумаги и коварности реальных жизненных оврагов… Андрей чувствовал, что он и сам наделал немало ошибок. Одна из них, конечно, это его звонок Назарову… Зачем он тогда все же позвонил? Ведь вполне можно было обойтись и без этого… Хотел подвигнуть майора на непонятно какие действия, чтобы еще больше «замутить бодягу»? Или… Или он все-таки пытался подбросить Назарову шанс? Вот и подбросил…

Андрей резко затормозил у крыльца своего дома, выскочил из машины, огляделся… Вокруг все было спокойно, прохожих не наблюдалось вообще, только у самого крыльца суетилась с большой детской коляской (в таких близняшек обычно укладывают) какая-то молоденькая совсем мамаша — смешная такая, в мини-юбке, на каблуках, с двумя косичками, задорно торчавшими в разные стороны.

«Это откуда же в нашем тупичке чудо такое появилось?» — подумал Обнорский, невольно улыбаясь. Впрочем, удивляться было нечему — Андрей хоть и жил в своем доме уже давным-давно, но соседей знал плохо. Раньше, когда он еще был военным переводчиком, Обнорский появлялся дома только в отпуска, потом — тоже известная история, работа в газете отнимала все время, Серегин в своей квартире только ночевал… Нет, кое-какие лица в доме, конечно, примелькались, и Андрей со всеми вежливо здоровался, но не знал толком — ни как кого зовут, ни кто чем занимается… Исключение составляли жильцы пяти-шести квартир, не более.

Молодая мамаша, казалось, очень обрадовалась, Обнорскому, она тряхнула косичками и смущенно улыбнулась:

— Ой, вы не поможете мне коляску наверх занести? А то мне одной как-то…

— О чем речь, барышня, — тут же откликнулся Обнорский, всегда готовый помочь женщине, тем более, молодой, симпатичной, длинноногой. — Мы, стало быть, соседи? А я вас раньше почему-то не замечал.

— Я в гости приехала из Новосибирска, — затараторила молодая женщина. — А тетя Лена уговаривает остаться… Мне у вас тут в Питере нравится — красиво, и люди отзывчивые… Только вот гулять с моими мальчишками не очень удобно — все время просить кого-нибудь приходится коляску вниз спустить, а потом наверх поднять… А сегодня мы что-то загулялись — жду-жду, никто в дом не идет. Я уж хотела за тетей Леной бежать…

Она трещала без умолку, помахивая ладошкой. Андрей, хмыкнув, забросил ремень своей сумки за голову и взял коляску обеими руками. Подняться нужно было всего на восемь ступенек — мамаша с косичками суетилась рядом, придерживала коляску, заглядывала Обнорскому в глаза… Когда осталась всего одна ступенька, входная дверь в парадную слегка заскрипела, и женщина вдруг замолчала… Андрей увидел, как в ее глазах мелькнул какой-то огонек, и все понял… Однако среагировать нормально он уже не успел — ему надо было швырнуть коляску в мамашу и прыгать вниз, но Обнорский еще продолжал инстинктивно верить в то, что в коляске действительно дети…

Сильный удар по затылку сбил Андрея с ног — в глазах начался фейерверк, Обнорский дернулся было в сторону, но еще один удар почти «выключил» его. А потом нос и рот закрыла какая-то пахнущая лекарствами тряпка, и «салют» в глазах погас…

«Кретин, — успел подумать о себе Андрей. — Придурок… Опоздал…»

Выскочившие из парадной два высоких крепких парня быстро закинули бесчувственного Серегина в коляску — для этого им пришлось сложить журналиста «гармошкой», уложив его набок. Потом один аккуратно поправил одеяло, и парочка бережно спустила коляску с крыльца. «Мамаша» с косичками сбежала следом.

— Молодец, Жужа! — хрипло сказал один из «папаш». — Все, как по нотам разыграла…

— Сплюнь! — угрюмо посоветовала Жужа. — Не говори «гоп», не получишь в лоб… Надо еще из города выехать.

* * *

Обнорский очнулся в полной темноте. Он лежал лицом вниз на плотно утрамбованном земляном полу — холодном, но сухом. Андрей пошевелился, и сразу же в затылке полыхнула боль, заставившая моментально вспомнить все, что произошло на крыльце его дома… Серегин осторожно перевернулся на спину, а потом медленно сел и начал себя ощупывать — руки у него были свободны, ноги тоже. Похоже, похитители не видели нужды связывать журналиста или надевать на него наручники — куда, мол, денется, с подводной-то лодки…

Обнорский закусил губу и чуть было не застонал в голос от досады: «Кретин… Ну, ты и кретин, Андрюша… Надо же было так глупо купиться — на смазливую мордочку, длинные ноги и детскую коляску… Говорили тебе — не пялься слишком сильно на баб, добром это не кончается… М-да… Веселенькое, прямо скажем, местечко… Но как они успели так быстро? Назаров, сволочь, сдал… А говорил, что никого информировать не собирается… Тварь… Надо было мне, мудаку, сразу на Сенную ехать… Да что уж теперь… Как говорил товарищ генерал Сорокин в Южном Йемене — что выросло, то выросло… Спокойно, спокойно… Попали мы с тобой, Андрей Викторович, конечно, круто, но паниковать не надо… Паниковать не надо никогда, паника — штука неконструктивная».

Андрей тихонько массировал левой рукой затылок, пытаясь унять боль, и одновременно разговаривал с самим собой, стараясь успокоиться. И то, и другое получалось плохо — затылок болел так, что шея с трудом поворачивалась, а что касается морального состояния — то оно, пожалуй, было даже хуже физического: страх сбивал сердце с ритма, учащал дыхание и покрывал ладони рук липкой испариной…

«Спокойно, спокойно… Бояться не надо, страх — это именно то, чего сейчас они от тебя, Андрюша, ждут… Они… Хотелось бы знать — кто „они“? Варианта — два, и оба они, надо признать, совсем говенные… Ладно, это мы еще обмозговать успеем… Интересно, где это я? И сколько прошло времени после того, как я помог „мамаше“ колясочку поднести? Когда я подъехал к дому, было около половины десятого…»

Обнорский машинально попытался взглянуть на свои часы (у них циферблат светился в темноте), но часов на руке не было, видимо, те, кто привез его «в гости», посчитали, что время журналисту знать необязательно… А может, просто сами часы им приглянулись… Часы у Серегина и впрямь были отличные — швейцарские, марки «Лонжин», модель «Пятизвездный адмирал», и стоил этот аппарат около тысячи долларов… Сам бы Обнорский, наверное, никогда и не купил себе такую дорогую вещь — ему бы это просто не пришло в голову — «Лонжин» подарила Андрею на Новый Год Катя…

Серегин вдруг вспомнил, как она протянула ему зеленую сафьяновую коробочку, как он долго крутил часы в руках, напоминая, наверное, ребенка, дорвавшегося до классной игрушки, и как, уяснив примерную стоимость подарка, он вдруг заявил, что не может его принять… Катерина тогда жутко разозлилась и ядовито поинтересовалась — не совесть ли журналистская мешает надеть на руку часы, купленные на «бандитские деньги»? Так пусть это Обнорского не тревожит — ее, Катерины, деньги, не только «бандитские», но и честным бизнесом заработанные — стало быть он, высокопорядочный журналист Серегин, обличитель общественных язв, бичеватель и срыватель масок, может успокоить себя тем, что «Лонжин» куплен как раз из «честной» части капитала… Обнорский смутился, забормотал что-то невнятное насчет того, что женщина-де, не может делать мужчине более дорогие подарки, чем мужчина — женщине, потому что это будет уже отдавать неким «альфонсизмом»… Сам-то Серегин, прилетев 31 декабря 1993 года в Стокгольм к Кате, не озаботился заранее выбором новогоднего подарка для нее — вспомнил об этом только в аэропорту Пулково и купил там теплый павловопосадский платок — чтобы он, так сказать, Россию вынужденной эмигрантке напоминал… А Катя, судя по всему, искала ему подарок долго и нашла именно такие часы, которые сразу понравились Андрею — простые, безо всяких лишних наворотов, строгие и удобные… Да, Катя тогда здорово разобиделась на Обнорского и сказала, что если подарок от сердца — отказываться от него просто грех, а еще у нее задрожали губы и в глазах появились слезы… Хорошо, что Серегину хватило мозгов понять, какую глупость он сморозил, отказываясь от «Лонжина» — Андрей быстро надел часы на запястье, обнял начавшую тут же зло вырываться из его рук Катерину и зашептал ей в ухо, что он — придурок, что на него, бывает, «находит», что обращать на это внимание не стоит, потому что он, Обнорский, неоднократно был ранен в голову, которая с тех пор и стала его самым больным местом…

* * *

Увлекшись приятными воспоминаниями, Серегин вдруг понял, что улыбается — несмотря на боль в затылке и отсутствие часов на руке.

Андрей встал и попытался произвести «разведку местности» — шагнув, он уперся в стену, сложенную из не очень толстых, плотно подогнанных друг к другу бревен… Медленно ощупывая стену руками, Обнорский двинулся по часовой стрелке.

Осмотр «вручную» занял у Серегина не очень много времени (сколько точно — Андрей, естественно, определить не мог), и результаты «исследований» были не очень утешительными — Обнорский находился в глухом, без окон и дверей, бревенчатом коробе (примерно три на два с половиной метра) с земляным полом. Ни какой-либо мебели, ни иного-прочего «барахла» в странном помещении не было. Высоту своей тюрьмы (а точнее, глубину, потому что Серегину казалось, что бревенчатый короб неизвестные строители сложили под землей), Андрей не выяснил — поднятые вверх руки потолка не доставали, подпрыгнув, Обнорский добился лишь вспышки боли в затылке… Охнув, Серегин снова сел на пол и продолжил «лечебный массаж».

«Блин, больно-то как… Чем это они меня, интересно, приголубили — не иначе, кастетом… Хотя нет — насчет кастета вы, положим, загнули, Андрей Викторович… Если бы эти умельцы вас кастетом с такой пролетарской беспощадностью хряпнули — мы бы тут с вами уже не разговаривали, мы бы уже с ангелами отношения выяснили или, скорее, с чертями… А может, я умер и действительно в каком-нибудь чистилище нахожусь? Или — это у меня бред такой?… Нет, на чистилище это все не похоже, интерьерчик, прямо скажем, не тот… И затылок болит, и мыслю я пока еще достаточно логично… Правда, не видать ни хрена… Что они тут, на электричестве экономят, что ли? Крохоборы… Могли бы и лампочку какую-нибудь включить, не обеднели бы…»

Андрей где-то читал, что однажды с людьми проводили такие опыты — сажали их в абсолютно изолированное темное помещение, где утрачивалось ощущение времени. Часть подопытных повредилась рассудком достаточно быстро… Но не хотят же похитители, чтобы он, Обнорский, сошел с ума от страха перед темнотой и собственным будущим — тоже, судя по всему, не самым светлым… Если его выкрали, а не грохнули прямо на месте — значит он, Обнорский, для чего-то еще нужен, значит с ним еще будут разговаривать… А сейчас его просто готовят к этому разговору, подавляют морально, хотят, чтобы он попрел немного, промариновался в соусе из ужаса и безнадежности… А когда человек морально разлагается с наибольшей быстротой? Правильно, когда он ничего не делает, когда сидит и жалеет себя…

Андрей скрипнул зубами и начал производить ревизию собственного имущества — опять же, на ощупь.

«Так… Сумку у меня забрали, куртку — тоже, ремень из джинсов вытащили, шнурки из кроссовок — удалили… Сигареты с зажигалкой — видимо, остались в куртке… М-да… Богато живем, Андрей Викторович… Футболка, джинсы, кроссовки, носки и трусы. И все… Прямо скажем, бывали времена и получше… А с такой экипировкой только на бандитские танцы ходить — не страшно, если ограбят…»

Машинально Обнорский обшарил все карманы джинсов — они были пусты… Хотя нет, что это, в левом переднем, комочек какой-то? Оживившись, Андрей вытащил из штанов две таблетки в бумажной упаковке — после веселых приключений в Йемене, когда его сначала зацепило по голове осколком, а потом почти то же самое место погладил пулей из своего «Макарова» капитан Кукаринцев, убитый позже в другой арабской стране[28] — Обнорского часто мучили приступы головной боли, и он привык таскать с собой постоянно обезболивающие таблетки…

«Так… что это у нас? Кажется, анальгин… Это хорошо, это очень кстати… Сейчас мы таблеточку зажуем, голову подлечим… Плохо вы, ребята, шмонать умеете… В приличном бы заведении вас за такой обыск на ноль умножили… А если бы это у меня не анальгин был, а скажем, смертельно ядовитый экстракт кураре, а? Пришли бы вы, милые, за мной, с вопросами своими насущными — а я уже того, с небес вам ручкой помахиваю… Ох, и вставило бы вам ваше начальство, вот тут бы вы и попрыгали… Самих бы, небось, в эту яму деревянную запихнули — чтобы в следующий раз относились к своим обязанностям тщательнее…»

Андрей медленно разорвал бумажку, положил одну таблетку в рот и начал жевать ее, а вторую оставил про запас — должно же и у него, как у любого другого приличного человека, что-то быть на «черный день»? Пусть хоть и одна таблетка-мелочь, а все равно, приятно… От горечи во рту Серегина замутило. Впрочем, легкая тошнота могла быть вызвана и ударами — как минимум, легкое-то сотрясение мозга он, Обнорский, заработал, это точно…

Дожевав таблетку до конца, Серегин вздохнул и подумал, что шутить с самим собой — это, конечно, идея неплохая, но, все же, он так долго не продержится, надо действительно занять себя чем-то, чтобы прогнать обезволивающий страх… В какой-то книге кто-то написал, что, мол, нет такой тюрьмы, откуда нельзя было бы сбежать… Эх, сюда бы того автора… Хотя — по сути-то он прав… Выход есть всегда, просто человек не всегда его замечает. А еще человек далеко не полностью использует в повседневной жизни заложенные в него способности — не случайно же говорят, что возможности человеческого организма безграничны… Просто за рамки нормы эти возможности выходят лишь в самой стрессовой ситуации, да и то — не у всех.

Андрей хмыкнул и начал делать вращательные движения головой — боль в шее и затылке полностью не улеглась, но стала не такой острой, что радовало…

«Ну-ка, организм, прояви свои скрытые доселе возможности, выдай-ка что-нибудь этакое… Не хочешь? Сволочь ты после этого, а не организм… Я о тебе забочусь, предпоследнюю таблетку в тебя засовываю, от души отрываю — а ты… Или, может, для тебя ситуация недостаточно стрессовая? Ну, друг, тогда я уж и не знаю, чего тебе еще надо…»

Обнорский встал на колени и начал прощупывать стены буквально по сантиметру — он оглаживал каждое бревнышко, идя по одному слева направо, а по следующему — справа налево. Андрей искал гвоздь или какой-нибудь металлический штырь — если вытащить, то в руках появляется какое-никакое, а оружие. Правда, как вытащить из бревна забитый в него гвоздь, Обнорский не знал, но над этим вопросом он и не думал — задачи надо решать последовательно, сначала надо гвоздь найти.

Он обшарил весь короб по бревнышку, но никаких гвоздей или штырей не обнаружил…

Пользуясь тем, что его никто не видит и поэтому смеяться не будет, Андрей попытался было в прямом смысле полезть на стенку — вернее, на две сразу: он встал в угол и попробовал вскарабкаться наверх, как паук, упираясь руками и ногами в разные стенки… К сожалению, очень быстро выяснилось, что в отряд ниндзя Обнорского бы не взяли — его личным рекордом стали три преодоленные венца сруба.

Андрей снова сел на пол, положил руки на колени, а на руки — голову.

«Что там у нас еще из мировой практики побегов? Ах да, подкоп, конечно… Граф Монте-Кристо, вон, целую скалу продолбил… Его, правда, временем никто не ограничивал — копай себе на здоровье…»

Обнорский с сомнением ковырнул плотно утоптанный пол носком кроссовки. Земля, это, конечно, не скала, но… Копать-то все равно нечем… Руками рыть? Так только пальцы до крови сточишь, и все… Была бы саперная лопатка… Или хотя бы совочек детский — металлический, раньше такие продавали… Но тут — ни совочка, ни лопатки… Ни в куличики тебе поиграть, ни окопчик отрыть. Ну, и какое же принять решение? Просто сидеть и ждать, пока придут те, кто его похитил, или те, для кого его похитили? Хоть бы знать точно, кто они, тогда можно было как-то приготовиться, разработать линию поведения… Хотя (если это, конечно, не инопланетяне побаловались) вариантов всего два: его взяли либо люди Палыча, либо ребята из «ТКК» или из их «крыши»… Скорее всего, кстати, похищение — дело рук «тэкакашников» — ну, раз Назаров его расколол… И что же делать? Надо подготовиться к предстоящему допросу, надо прикинуть варианты…

Серегин вспомнил, как не так давно объяснял Катерине в Стокгольме: «Запомни, Катя, принимать поспешные решения — это все равно, что в гусарскую рулетку играть, особенно в таком случае, как наш… Знаешь, как Боевой устав советских офицеров учил? Перед тем, как принять решение, нужно сначала грамотно изучить обстановку, а потом грамотно ее оценить… Понимаешь? То есть — сначала собрать максимум информации, потом эту информацию спокойно и тщательно проанализировать и лишь после этого принимать решение на какие-либо активные действия… И уж если начинаешь действовать — то действовать нужно стремительно, последовательно и слаженно, то есть не шарахаться из стороны в сторону, не сомневаться в правильности принятого решения… Сомневаться можно раньше, в процессе выработки решения. А потом — потом нельзя, иначе погубишь и себя и людей… Ты можешь, конечно, сколько угодно улыбаться и подкалывать меня насчет „солдафонства“ и всего такого прочего… Только учти — Боевой устав, он кровью писался, а потому содержит очень мудрые положения… Нужно только постараться экстраполировать их из сферы военной в нашу более-менее гражданскую жизнь… Хотя — какая она гражданская? У нас тут самые настоящие боевые действия идут — со стрельбой, с убитыми, и со всеми другими прелестями…»

Лицо Катерины вдруг так явственно встало перед глазами Обнорского в темноте бревенчатого короба, что Андрей вместо того, чтобы «прикидывать варианты» и готовиться к допросу, окунулся в воспоминания…

* * *

Обнорский вспоминал, как в ноябре прошлого года случайно «высчитал», что появившаяся в «Гранд-отеле Европа» зеленоглазая израильтянка Рахиль Даллет — на самом деле Екатерина Званцева, сумевшая убежать от людей Антибиотика, прикончивших в июне на хуторке под Лугой двух Адвокатов — Сергея Челищева и Олега Званцева… Катя появилась в Питере, чтобы расплатиться с Виктором Палычем, и наняла для этого Василия Михайловича Кораблева — бывшего телохранителя ее первого мужа, Вадима Петровича Гончарова. Кораблеву почти удалось осуществить ликвидацию Антибиотика, но в последний момент Василия Михайловича задержали сотрудники пятнадцатого отдела РУОПа под руководством майора Кудасова — друга Серегина… Катерина ничего о задержании Кораблева не знала, но Обнорский ее предупредил…

Званцева поверила Андрею не до конца и решила проверить информацию, отправившись на Сенную площадь — там, в доме номер 2 по Московскому проспекту у нее была снята «конспиративная квартира», окна которой выходили на площадь и из которых хорошо просматривался пятачок перед магазином «Океан», где и должна была состояться контрольная встреча Кати с Кораблевым… Василий Михайлович в условное время в условленном месте появился, но подал сигнал тревоги, что убедило Катерину в правдивости слов Обнорского… К сожалению, подача тревожного «маяка» стоила Кораблеву жизни — его застрелил снайпер прямо на глазах Серегина и Званцевой… А потом сотрудники РУОПа начали прочесывать площадь и отрабатывать жилмассивы — видимо, кто-то заметил Катерину и Андрея в окне.

Катя тогда чуть было не наделала глупостей, даже вытащила «ствол» из тайника, но Обнорский взял инициативу в свои руки и сумел переломить ситуацию, разыграв перед сотрудниками милиции (по счастью, руководил группой, отрабатывавшей дом номер 2 по Московскому Виктор Савельев, который Серегина знал) постельную сцену. А потом, когда все кончилось, постельная сцена состоялась на самом деле… Андрей и Катерина знали друг друга к тому времени лично всего несколько часов, но они были такими насыщенными, такими напряженными и нервными, что их буквально швырнуло друг к другу… И потом — у них обоих была одна и та же цель: и Обнорский, и Званцева хотели отомстить за близких им людей, уничтоженных Антибиотиком или его подручными… Достичь этой цели поодиночке Андрей и Катя не смогли — стало быть, логика подсказывала попробовать сделать это вместе… И уже тогда, 13 ноября, Обнорский начал объяснять Катерине, что попытки прямого физического устранения Виктора Палыча почти стопроцентно обречены на провал — слишком уж хорошей охраной обладал Антибиотик…

Уже тогда в голове Серегина забрезжили первые смутные идеи (точнее, это были даже не идеи, а какие-то неясные образы, трудноуловимые ассоциативные всплески) — как можно попробовать перехитрить Виктора Палыча, обыграть его, «развести».

Но Андрей и Катя были настолько опустошены и измучены, что, конечно, они не могли сразу даже приступить к серьезному разговору — Званцева и Обнорский заснули, тесно прижавшись друг к другу на старенькой тахте, и проспали почти сутки…

А на следующий день Андрей столкнулся с новой проблемой — с Катериной творилось что-то очень странное: она словно была не в себе — вяло реагировала на вопросы, молча плакала, не хотела вставать и все время норовила свернуться калачиком на тахте. Казалось, будто она выплеснула из себя всю свою жизненную энергию и медленно угасала — Катя не хотела есть, не хотела пить, она не хотела ничего.

С большим трудом Серегин уговорил ее встать, одеться и уйти из квартиры на Московском проспекте. Но как только Андрей привел Званцеву в снимаемый ею номер «Гранд-отеля» — молодая женщина снова легла на кровать, глядя в стену неподвижным, пугающим Серегина взглядом… Обнорский проклял все на свете и, боясь оставить Катерину одну хотя бы на минуту, начал дозваниваться своему другу — замечательному врачу и просто хорошему человеку Борьке Алехину, с которым когда-то учился в одном классе. Боря был настоящим фанатиком своей профессии — она давалась ему нелегко, в Военно-медицинскую академию он сумел поступить лишь со второй попытки, но — именно такие люди, как Алехин, по убеждению Обнорского, и должны были получать медицинские дипломы. У Борьки не было блата, поэтому после окончания Академии его законопатили на Дальний Восток обычным полковым врачом, но Алехин не сложил руки, не спился, он сумел стать сначала хирургом в окружном госпитале, а потом вернулся в Питер учиться уже в адъюнктуре, поменяв специализацию — как ни странно, Борька всегда хотел стать гинекологом…

Обнорский, в принципе, боялся врачей, но Борьке он бы со спокойной душой доверил любую свою болячку — для Андрея Алехин был непререкаемым авторитетом в любой области, касавшейся медицины… А самое главное, Серегин знал, что Борька — настоящий друг, который сразу придет на помощь, бросив все свои дела.

Алехин приехал через час после того, как Андрей ему дозвонился. Обнорский встретил Борьку у входа в гостиницу и сразу потащил его в номер к Кате. Боря никогда раньше не бывал в пятизвездочных отелях, поэтому сначала чувствовал себя довольно скованно и неуютно — косился на охрану и дорогие интерьеры, разговаривал шепотом и даже шел чуть ли не на цыпочках. Серегин коротко, не вдаваясь в детали, изложил Алехину суть проблемы — Боря внимательно выслушал, а когда подошел к постели Катерины и взял ее за вялую, почти безжизненную руку — Андрей даже поразился мгновенной перемене, происшедшей с врачом: у кровати стоял спокойный, уверенный в себе профессионал, излучавший просто какой-то поток доброй целительной энергии на женщину.

— Ну, здравствуйте. Катя, меня зовут Борисом Алексеевичем, я врач и друг Андрея. Давайте-ка мы с вами немного побеседуем, ладно? Андрей мне что-то там наговорил, но я-то думаю, что мы с вами вдвоем разберемся лучше, правда?

Самым удивительным было то, что Катя, от которой за последние полтора часа Обнорский не смог добиться ни слова, начала отвечать что-то Боре еле слышным шепотом… Алехин наклонился к ней, пошептался, погладил по волосам, а потом попросил Обнорского:

— Старик, ты выйди, походи где-нибудь часок — в баре посиди, что ли… Нам тут с Катенькой надо поговорить и поделать кое-что, ты нам мешаешь…

Серегин молча вышел и направился в бар — в тот самый, в котором он сидел всего сутки с небольшим назад, еще не будучи полностью уверенным в том, что Рахиль Даллет — это Екатерина Званцева… Как странно спрессовывается порой время — за один день может случиться порой столько событий, сколько хватило бы и на месяц…

Андрей выждал на всякий случай не час, а полтора, выкурив за это время шесть сигарет, а потом поднялся на третий этаж и осторожно постучал в триста двадцать пятый номер.

Открывший ему дверь Борька выглядел достаточно озабоченным — на вопросительный взгляд Обнорского врач сразу приложил указательный палец к губам и сказал шепотом:

— Тише… Она спит…

Андрей нетерпеливо кивнул и таким же шепотом спросил:

— Ну, что с ней? Ну, не тяни!

Алехин надел свой плащ, подхватил портфель и пальцем показал на дверь:

— Проводи меня, пожалуйста.

Когда они вышли в коридор, Серегин не выдержал — схватил Борьку за рукав:

— Ну не тяни же ты, Боткин… Что с ней?

Алехин вздохнул и поправил на переносице очки, придававшие ему сходство с Пьером Безуховым:

— Как тебе объяснить попроще… Во-первых, о диагнозе в данном случае можно говорить только условно — сам понимаешь, у меня маловато информации, не проведены обследования, нет анализов… Во-вторых, конечно, хотелось бы понаблюдать ее подольше… Но, что уже сейчас можно сказать — у нее, грубо говоря, сильнейшая физическая перегрузка и нервное истощение, развившееся на фоне недавних достаточно серьезных гинекологических проблем… Я не знаю, рассказывала ли Катя тебе об этом, но… Короче говоря, всего около двух месяцев назад она потеряла ребенка — ей прервали беременность. Как ты, наверное, догадываешься, одно это для любой нормальной женщины — глубокий шок, сильная психологическая травма… А тут еще, как я понял, новые стрессовые фоны возникли… В общем, что я могу сказать — нормальным людям я бы посоветовал в такой ситуации стационар…

Андрей досадливо закусил губу:

— А без стационара — никак? Можно без него обойтись?

Борька пожал плечами: — Обойтись можно без чего угодно, другое дело — трудно тогда гарантировать какой-то положительный результат…

Обнорский кивнул, посмотрел Алехину в глаза и счел нужным кое-что объяснить:

— Боря, я же не спорю с тобой… Просто у нее — ситуация такая… Как бы это полегче сказать — жопная… Оставаться в Питере ей нельзя… Здесь есть люди, после встречи с которыми врачи ей совсем уже не помогут — никакие… Кроме, может быть, патологоанатомов… Так что — давай пока о походно-полевой терапии поговорим…

Алехин мрачно покачал головой:

— Ну, что же… За неимением гербовой… Я сделал ей сейчас парочку уколов — пусть она поспит, как следует… На столике оставил кое-какие препараты и написал на бумажке, как их принимать… Что еще — конечно, хотелось бы, чтобы хоть какое-то время она находилась в покое: лежать, спать, сколько будет организм требовать, немножко гулять… Нужно оградить ее от каких-либо переживаний и постараться, чтобы было побольше положительных эмоций… Не повредили бы легкий, тонизирующий массаж и контрастный душ…

Рекомендаций Борька выдал много — Обнорский постарался все запомнить, поблагодарил Алехина, попрощался с ним, потом, убедившись, что Катя крепко спит, смотался к себе домой, переоделся, позвонил родителям и предупредил, что на несколько дней уезжает в командировку.

Три ночи и два дня он не отходил от Катерины, практически ни на минуту (пришлось позвонить и на работу, бессовестно наврать о внезапном гриппе). Серегин нянчился с молодой женщиной, как с ребенком — строго выполняя все Борькины предписания, чуть ли не с ложки кормил Званцеву и читал ей вслух какие-то идиотские статьи из женского журнала «Космополитен». Спали они в одной кровати, но ни о какой физической близости, конечно, не могло быть и речи — Обнорский просто баюкал Катерину, согревая теплом своего тела, старался передать ей свою жизненную энергию… И, само собой, за все время до отлета Званцевой в Стокгольм, между ней и Андреем ни разу не заходил разговор об Антибиотике и о всех, связанных с ним проблемах…

Честно говоря, Обнорский и сам не понимал, что в большей степени заставило его так возиться с Катериной — ценность ее, как источника информации, как союзника, способного реально помочь сквитаться с Виктором Палычем, или же что-то, весьма и весьма напоминавшее непонятно откуда взявшуюся нежность… Наверное — и то, и другое… Андрей и сам не понимал, что с ним творится — он не строил иллюзий в отношении Кати, знал, что она была самой настоящей «бандиткой» (поговаривали даже, что в свое время и на «стрелки» выезжала), но почему-то очень жалел ее — не той брезгливой жалостью, которая способна унизить человека, а другой, стоящей ближе к сопереживанию, к готовности взять в себя чужую боль… Катерина как-то умудрилась задеть в душе Обнорского не звеневшие еще ни разу струны.

Андрей не был обделен женским вниманием, и влюбляться ему приходилось (причем не раз, а, если честно — то и не два), но при всем при этом Серегин, общаясь со своими «пассиями», не столько отдавал, сколько брал… Нет, Серегин, конечно, в законченное жлобство, типа «пришел, оттрахал и ушел, почесывая грудь», не впадал — Андрей ухаживал за своими барышнями, делал им подарки (часто — достаточно дорогие), помнил, что женщины обожают «конфеты-букеты и прочую разную мутоту», но при этом все равно старался «держать дистанцию» и не пускал до конца в свою жизнь… Более того, как только Обнорский замечал, что забота очередной подружки о нем готова перерасти в «полное растворение» в нем — роман как-то плавно сходил на нет по абсолютно объективным причинам (и Андрей даже сам верил в то, что эти причины объективные): то вдруг работы навалилось совсем невпроворот, то командировки какие-то возникали… Бог его знает — может быть, в свое время Андрей испытал слишком много боли от разрывов с теми женщинами, которых пустил к себе в душу? Все-таки два развода оставили глубокие зарубки на сердце Обнорского — а еще он очень часто вспоминал Лену Ратникову[29]. Кстати говоря, когда Андрей еще в самый первый раз увидел Катерину, когда он еще не знал даже, как ее зовут, она как-то ассоциативно напомнила ему Лену — нет, не внешне (хотя обе были настоящими красавицами) а, скорее, некой внутренней силой, сочетавшейся с волнующей и трудноописуемой загадочностью…

В женщине всегда должна быть некая загадка — мужики, они ведь тоже жутко любопытные, если не все, то очень многие… Что касается Екатерины Званцевой, то в ней этих самых загадок было — хоть отбавляй, и Андрей, конечно, понимал, что, «расколов» Рахиль Даллет, он сумел прикоснуться лишь к некоторым ее тайнам.

И вместе с тем то чувство, которое зарождалось в душе Обнорского к Званцевой, конечно, еще нельзя было назвать любовью или даже влюбленностью — слишком мало прошло времени, и слишком серьезные события успели за это время произойти… Как бы там ни было, какие бы мотивы не побуждали Серегина изо всех сил выхаживать Катю, а все-таки за двое суток он сумел ее немного «отогреть» — молодая женщина стала активнее двигаться, с лица ее постепенно сходило выражение некой отрешенности от всего земного и суетного, она даже начала иногда улыбаться, хотя время от времени все еще погружалась в какие-то свои мысли настолько глубоко, что ни на что не реагировала.

Вечером 16 ноября, накануне Катиного отлета в Стокгольм, Андрей снова вызвонил в «Европу» доктора Алехина. В этот раз Боря провозился с Катериной часа два и потом выглядел намного менее озабоченным, нежели в первый свой визит. Когда Обнорский вышел его проводить, Борька удивленно покачал головой и, с интересом посмотрев на Андрея, сказал:

— Ну, старик, ты даешь… Молодец, не ожидал… Не скажу, конечно, что все проблемы сняты, но — результаты просто удивительные… За такой короткий период времени… Из тебя, в принципе, мог бы хороший психотерапевт получиться…

— Меня всегда тянуло в гинекологию, — мрачно ответил смертельно уставший Серегин. — Жаль, что переучиваться уже поздно.

Борька засмеялся и снова выдал кучу рекомендаций, не забыв напомнить, что основное требование — это ограждение от негативных эмоций… Обнорский задумчиво покивал, а потом, перед тем как попрощаться, спросил:

— Борь, ты извини, но сколько я тебе должен? Дружба дружбой, но ты ведь столько времени потратил… Ты ведь работал.

Алехин сердито засопел и сморщил нос так, что даже очки на нем подпрыгнули:

— Знаешь что, Андрюха!… Ты это прекрати! Ты… Я просто не ожидал такого от тебя!

Андрей знал, что финансовое положение в Борькиной семье было совсем не веселым — Алехину, врачу высокой квалификации и, между прочим, офицеру российской армии, уже несколько месяцев зарплату выдавали нерегулярно и не полностью, поэтому-то Обнорскому и хотелось как-то «материально» отблагодарить друга. Обнорский вынул из кармана стодолларовую купюру и попытался все же всучить ее Борьке:

— Послушай, ты ведь о Катерине ничего не знаешь… Она, между прочим, очень состоятельная женщина, у нее денег, я извиняюсь — как говна в коровнике… Почему ты должен бесплатно ей заниматься?

Алехин руку Обнорского решительно оттолкнул:

— Вот что… Пусть она хоть миллионершей будет — я к ней приезжал, как к твоей женщине, ясно тебе? А с друзей я денег взять не могу…

Борька тяжело вздохнул и добавил:

— Я, конечно, иногда беру деньги с «чужих», так сказать, пациенток — жить-то надо как-то… Правда, они меня чаще норовят бутылками какими-нибудь отблагодарить — у меня дома уже винный магазин открывать можно… Лицо у меня, что ли, такое пьющее? Так вот — каждый раз, когда мне что-то суют, я таким уродом себя чувствую… И если эти чувства меня будут заставлять еще и друзья испытывать… В общем, ты понял… Напиши лучше статью хорошую о том, что в нашей медицине творится — о том, как все разваливается и ссучивается… Чтобы власти узнали и хоть немножко задумались…

— А то они не знают, наши власти, — грустно улыбнулся Обнорский трогательной наивности друга, еще верившего в действенность печатного слова. — А если не знают — на хер они нужны, такие власти!

Обняв Борю, Андрей вернулся в триста двадцать пятый номер отеля, ставший для него за дни уже родным — до боли и отвращения. Катя встретила его легкой улыбкой, какая бывает у выздоравливающих после тяжелой болезни:

— У тебя очень хороший друг… Он такой добрый и… и… светлый, что ли…

— Ага, — сварливо отозвался Обнорский, садясь на кровать. — Друг, значит, у меня хороший… Я, девушка, между прочим, тоже парень неплохой… Жаль, что вы этого до сих пор не заметили…

В каждой шутке есть только доля шутки — Андрей, разумеется, «балаганил», но, вместе с тем, он с удивлением ощутил легкий укол ревности и обиды — тут, понимаешь, дни и ночи напролет сиделкой работаешь, пылинки с этой зеленоглазой красотки сдуваешь, чуть ли не колыбельные ей на ночь поешь — и ни слова ласково-нежного в ответ — все, как должное, воспринимается… А потом приезжает врач-гинеколог, ездит ей по ушам всякими умными медицинскими терминами, и — пожалуйста, он «добрый, светлый и хороший»… Вот она, женская благодарность…

Катя в ответ на последнюю реплику Серегина лишь незаметно улыбнулась — все-таки мужики, они ужасно толстокожие, совсем не умеют тонко чувствовать…

В последний вечер перед отлетом Катерины из Петербурга они проговорили достаточно долго — нужно было, наконец, определить как организационно выстроится их дальнейшая совместная «работа». Сама «работа», впрочем, не обсуждалась, имя Антибиотика вслух не произносилось… Но все равно — «фигура умолчания», казалось, незримо присутствовала в комнате, и ее призрак, словно вурдалак, высасывал из Кати силы, лишь чуть-чуть поднакопившиеся… Катерина дала Андрею свой стокгольмский адрес и телефон (она сняла на год в шведской столице довольно приличную квартиру в Гамластане[30]). Но предупредила, что первые две недели ее в Швеции не будет. Андрей понял, что задавать какие-то вопросы по этому поводу — бесполезно, и лишь кивнул…

Обнорский, слегка задетый ее недоверием, ведь даже предположить не мог, что в Ялте, под чужой фамилией, ждет Катю ее сын, которого опекал Егор Федосеевич, бывший тренер Сергея Челищева и самого Обнорского, кстати, тоже — тесен мир, просто до удивления тесен! Катерина (как бы она ни доверяла Серегину, как бы ни была ему благодарна и какие бы другие чувства к странному журналисту не начинали просыпаться в ее сердце) не могла выдать самого главного своего секрета — она считала возможным рисковать своей собственной жизнью, но не жизнями Андрюшки и Федосеича…

Обнорский также оставил Кате все свои координаты и сообщил, что где-то между вторым и третьим днем декабря он должен будет недели на полторы-две появиться в Стокгольме — там шведский журналист Ларс Тингсон монтировал документальный фильм «Русская мафия», снимавшийся в России. В работе над этим фильмом участвовал и Серегин вместе с Игорем Цоем — продюсером из частной телекомпании «Позитком». Ларс пригласил своих русских коллег приехать в Стокгольм к финальному этапу монтажа, а кроме того, Тингсон еще и предложил Обнорскому написать вместе для одного шведского издательства документально-публицистическую книгу о русской мафии…

В общем, Серегин и Званцева договорились встретиться в декабре в шведской столице и там уже приступить к более серьезным разговорам.

Андрей помог Кате собрать ее вещи (самолет на Стокгольм вылетал около девяти утра), а потом уложил спать и сам устроился рядом. Обнорский, конечно, слегка надеялся на возможную физическую близость — все-таки прощальная ночь, как-никак, да и Катерина, вроде бы, понемножку оклемалась, опять же Борька рекомендовал ей больше положительных эмоций, а секс с приличным человеком (по глубокому убеждению Андрея) вызывал эмоции самые, что ни на есть, положительные… Однако Катя провалилась в сон, как только голова ее коснулась подушки. Что же касается Серегина, то он за всю ночь так и не сомкнул глаз — лежал, обнимал Катерину, иногда, когда она вздрагивала и еле слышно стонала, гладил ее тихонько по спине и покрывал по-детски беззащитное лицо невесомыми поцелуями, не переставая удивляться собственному идиотизму.

В шесть утра 17 ноября Андрей встал, покачиваясь, будто утрахался до полного изумления, оделся, собрал сумку, потом разбудил Катю и попрощался с ней. Они еще с вечера решили, что ему не стоит провожать ее в аэропорт — Петербург, как известно, город маленький, так что «светиться» вместе лишний раз было довольно рискованно — мало ли на каких знакомых нарваться можно…

В последовавшие за отлетом Кати две с небольшим недели Серегин с головой окунулся в свою основную работу — нужно было, в конце концов, и про совесть вспомнить, дела в редакции Андрей изрядно подзапустил, и его заместитель, Мишка Петров, уже просто выбивался из сил.

Когда работы много — дни летят просто с сумасшедшей скоростью, Обнорский и оглянуться не успел, как наступил декабрь, а там и третье число приблизилось — именно на этот день Ларс Тингсон заказал Серегину и Цою билеты до Стокгольма…

Надо сказать, что все эти две недели Обнорский ни с одной из своих питерских подружек не встречался — как-то уж так получилось… И не то, чтобы Андрей сознательно старался хранить «голубиную верность» Катерине, нет… Серегин даже не задумывался над этой проблемой — просто он полностью выкладывался на работе, и его не тянуло ни в чью постель… Хотя о Кате он, конечно, думал и вспоминал — может быть, даже немного чаще, чем хотел бы этого сам…

Утром 3 декабря в международном аэропорту Пулково-2 Андрей, в преддверии скорой встречи с Катериной, вдруг разнервничался так, что на это обратил внимание даже сонный Цой:

— Ты что это, Андрюха, дерганый такой? Контрабанду с собой везешь или летать боишься? Лица, прямо, на тебе нет… Того и глади сейчас девчонки-пограничницы скажут, что в твоем паспорте чужая фотка наклеена…

Обнорский, который раньше всегда легко отвечал на любую «подколку» Цоя какой-нибудь такой же шуточкой, в этот раз лишь буркнул в ответ что-то маловразумительное насчет перепадов давления и головной боли.

В Стокгольме, правда, Серегин немного «отошел». Ларс, встретивший ребят в аэропорту, устроил им сразу небольшую обзорную экскурсию по городу — и шведская столица просто заворожила Обнорского… Раньше он твердо был убежден, что Петербург — это самый красивый город мира, и ни одно другое крупное человеческое поселение на планете даже сравниться не может с Северной Венецией, однако Стокгольм если не заставил Андрея изменить свое мнение, то уж по крайней мере изрядно поколебал его, это точно… Шведская столица очаровывала какой-то особой северной красотой — не броской, но очень глубокой… Стокгольм показался Обнорскому почти братом Петербурга — может быть, не таким же величественным и надменно-совершенным в своей архитектуре, но зато более теплым и добрым…

Ларс, кстати, преподнес ребятам маленький сюрприз — оказывается, он договорился с руководством крупнейшей шведской газеты «Экспрессен» (у Тингсона, судя по всему, имелся «блат» чуть ли не во всех средствах массовой информации его страны) о предоставлении российским коллегам гостевой виллы, принадлежащей этому влиятельному изданию. Ларс показал ребятам их временный дом, Серегин с Цоем очумело побродили по вилле, но в полный транс впасть не успели, потому что надо было ехать в комплекс государственного шведского телевидения — там вовсю шел монтаж фильма «Русская мафия», и вопросов у шведов накопилось к российским коллегам предостаточно. На телевидении для Андрея и Игоря также провели небольшую ознакомительную экскурсию, и там уже «выпал в полный осадок» Цой. Обнорский-то мало разбирался в телевизионной технике и технологии, а вот его напарник только головой качал и тихо, но смачно матерился, пользуясь тем, что его все равно никто не понимает, кроме Серегина и Тингсона… Ларса, кстати, мат нисколько не шокировал, швед очень тонко чувствовал русский язык и знал, что одни и те же слова в «великом и могучем» могут быть и ругательствами, и средствами для выражения крайней степени восхищения.

Улучив момент, пока Тингсон показывал Цою «ньюс-рум» программы «Актуэль» — аналога российского «Времени», Обнорский по-партизански позвонил с чьего-то телефона в квартиру Кате. Трубку долго никто не снимал, и Андрей уже совсем было распсиховался, но, наконец, в мембране послышался знакомый голос:

— Алло?

Обнорский шумно выдохнул в трубку — перед отлетом Кати из Питера они почему-то договорились, что Андрей не будет ей звонить из России. Серегин договоренность выполнил, но при этом очень волновался — вдруг он прилетит, а Катерины в Стокгольме не окажется, Бог ее знает, куда ее занести может, она же не женщина, а склад секретов…

— Привет, Катя, это я!… — начал было бурно Андрей, но потом вдруг как-то смешался и продолжил почти официально: — Это журналист Серегин тебя беспокоит, не забыла еще такого?

— Привет, как ты долетел? Ты давно в Стокгольме? — Катин голос был абсолютно спокойным, по крайней мере никаких ноток волнения Обнорский в нем не уловил.

Андрей немного завелся и ответил напряженно:

— То есть, что значит «давно»? Сегодня прилетел… Мы же договаривались, что я прилетаю — и сразу звоню… Мы сегодня сможем увидеться?

— Сегодня? Да, думаю, что да… Я на сегодня ничего не планировала… Во сколько ты освобождаешься? Ты же сюда работать приехал…

— Я, вообще-то, прилетел сюда и для того, чтобы нашими общими делами заняться, — Серегина все больше цепляло равнодушие, почудившееся в голосе Катерины, но он постарался взять себя в руки. — Так, Ларс говорил, что на телевидении мы до шести, потом ужинаем где-то в центре, потом нас на виллу везут. Думаю, что часам к девяти я могу быть в полном твоем распоряжении… Мне как — домой к тебе подъехать?

— Нет… — Катя запнулась, а потом, после небольшой паузы, предложила: — Давай в центре встретимся… У Королевского Драматического театра. Это от станции метро «Т-Сентрален» — пять минут ходьбы. В десять вечера — нормально будет? Я думаю, ты успеешь добраться…

— Конечно, успею, — буркнул Андрей. — Ну что, до встречи?

— До встречи, — тихо откликнулась Катерина и повесила трубку.

После этого, прямо скажем, не слишком веселого разговора, настроение у Обнорского совсем испортилось — непохоже было, что Катя очень ждала его прилета… Дождаться вечера Серегину помогла работа — когда они с Ларсом и Цоем вернулись в комнату, где шел монтаж фильма, Андрею пришлось отключаться от своих личных проблем, и он был очень рад, что смог это сделать…

В шесть часов вечера по стокгольмскому времени вся компания покинула Дом Телевидения и направилась в маленький, но очень уютный ресторанчик, название которого Серегин не запомнил, но Ларс утверждал, что именно в этом заведении можно попробовать настоящую шведскую кухню.

Ужинали неспешно и все время говорили — Андрею было очень интересно, приятно и легко в компании Тингсона и Цоя, но — чем меньше оставалось времени до встречи с Катериной, тем более напряженным и нервным становился Серегин. Боясь опоздать на свидание, Обнорский «скомкал» десерт Ларсу с Игорем, — он разнылся, что, мол, в России сейчас уже почти одиннадцать вечера (разница во времени между Стокгольмом и Петербургом составляла два часа), что ему хочется спать, что он устал с дороги… Сказать мужикам просто и по-человечески, что у него назначена встреча с женщиной, Серегин постеснялся: Цой-то еще ладно, он «свой», а Тингсон — какой-никакой, а иностранец, неудобно, еще поймет как-нибудь не так…

Ларс завез ребят на виллу, пожелал спокойной ночи и предупредил, что заедет за ними утром в половине девятого. Не успел Тингсон уехать, как Обнорский, нудевший еще пять минут назад о своей усталости и о необходимости отдыха, начал носиться по дому контуженным шмелем.

Андрей разыскал утюг и гладильную доску, извлек из дорожной сумки свежую рубашку, погладил ее, потом почистил туфли, принял душ и побрился. Цой на все эти приготовления смотрел довольно мрачно, потом не выдержал и спросил:

— Я не понял, кто-то, кажется, спать хотел?

Андрей, пытавшийся уложить свои черные вихры в какое-то подобие приличной прически, посмотрел на Игоря проникновенно и сказал:

— Старик, ты понимаешь, какое дело… У меня назначена встреча — очень важная… Ты извини, но… Придется тебе сегодня одному поскучать… Телевизор посмотришь, тут говорят, программ — немеренно… Может, порнуху найдешь…

— Да иди ты со своей порнухой! — Цой казался слегка обиженным, — Я-то думал, посидим по-человечески, тут в буфете, между прочим, склад бухалова, я проверял… А он — намыливается куда-то… Не иначе, как на шпионскую встречу. То-то ты еще в аэропорту так дергался — теперь понятно, товарищ Серегин, что про вас не зря слухи ходят, как про бывшего «комитетчика»… Ну, что же — постарайся не огорчать местную контрразведку. Но «хвост» домой не тащи, если что — отстреливайся беспощадно. Резиденту — поклон и привет с Родины, которая помнит и знает…

— Бывай и ты, старинушка, — поблагодарил Андрей Игоря за напутствие. — Веди себя хорошо, не ешь немытых фруктов, сильно не напивайся, посуду не бей и — очень тебя прошу — не царапай матерные слова на полированных поверхностях… Да, к соседям не приставай… Все, я пошел. Кстати, как я выгляжу?

— Как Ален Делон после семидневного запоя, — ответил Цой, заваливаясь на диван с телевизионным пультом в руке. — Иди уж, турыст… Когда ждать-то?

— Сложный вопрос, — пожал плечами Обнорский, подходя к двери. — Тут такое дело — как карта ляжет…

Королевский Драматический театр Андрей отыскал быстро — в Стокгольме ему было несложно ориентироваться, потому что практически каждый швед говорил по-английски, поэтому языковых проблем не возникало.

Поскольку Серегин явился на место встречи на пятнадцать минут раньше назначенного времени — он походил по набережной, обошел кругом сам театр, попытался разобраться в репертуаре…

Катя появилась ровно в десять — Обнорский даже не сразу узнал ее, потому что на ней было надето элегантное и явно очень дорогое светлое кашемировое пальто и туфли на высоком каблуке, а в Питере она одевалась совсем не так броско… И еще — изменился на более светлый цвет ее волос, из черных они превратились в светло-русые…

Андрей зачарованно смотрел, как она подходит к нему. Потом очнулся, бросился навстречу, но снова остановился, словно налетел на невидимую преграду. Катя тоже качнулась к нему, на мгновение показалась, что она захотела обнять Серегина, но нет, она лишь протянула ему руку, которую Андрей тихонько пожал. Странным казалось это деловое и почти официальное приветствие — будто и не было между ними угарно-жаркой близости в квартире на Московском проспекте, будто не баюкал ее Андрей каждую ночь до отлета в Стокгольм… Выглядела Катерина прекрасно — она словно помолодела лет на пять, наверное, дело было в том, что из глаз ушло дикое, нечеловеческое напряжение, не покидавшее ее в Питере из-за постоянного ожидания опасности… Тем не менее, Катя казалась взволнованной, но это было не то волнение, какое бывает от предчувствия появления врага за спиной, а какое-то другое.

— Здравствуй, Андрей…

— Здравствуй, Катя…

Какое-то время они молчали, не зная, что сказать друг другу, но потом Катерина спохватилась — она находилась в Стокгольме все-таки дольше, чем Серегин, поэтому и в городе ориентировалась, конечно, получше. И вообще, была как бы хозяйкой, встретившей гостя.

— Ты не голоден? Может быть, поужинаешь? Я знаю тут неподалеку один очень приличный итальянский ресторан — «Капри» называется…

— Нет-нет, спасибо, — поблагодарил Андрей за заботу. — Ларс нас так накормил, что ничего уже не полезет — разве что чашка кофе… Давай где-нибудь кофе попьем, чтобы на улице не стоять.

— Давай, — кивнула Катя. — В том же «Капри» кофе делают очень вкусный…

Она взяла Обнорского под руку и повела по Нибругаттен — улице, лучом отходившей от Королевской Драмы. Идти, оказалось, нужно было совсем недалеко, поэтому по дороге они вообще не успели ни о чем поговорить — только-только Андрей собрался с духом и открыл рот, чтобы начать задавать прямые вопросы на волновавшую его тему, как Катя сказала:

— Вот мы и пришли…

Ресторанчик и впрямь оказался очень уютным — он был стилизован под грот, и работали в нем самые настоящие итальянцы, они почему-то очень обрадовались, когда поняли, что Катя и Андрей — русские. Может быть, в этом заведении любили «оттягиваться» богатые туристы из России?

Когда подали кофе, Обнорский кашлянул и, решив, что пора все-таки как-то прояснить обстановку, сказал:

— Катя…

— Подожди, Андрей, — перебила она, легонько дотронувшись прохладными пальцами до его левого запястья, — Я… Я хотела поговорить с тобой, объяснить тебе…

Серегин молча достал сигарету из пачки, закурил и откинулся на стуле, ожидая продолжения.

Катя нервно поправила прядь волос, порывисто вздохнула, потом покачала головой и взяла в руки чашку с кофе — но, не сделав ни глотка, поставила ее обратно на блюдце. Обнорский ждал, не говоря ни слова, и непроизвольно сжимал в кулак пальцы левой руки…

— Андрей, — наконец смогла выговорить она. — Давай объяснимся… Я хочу расставить точки над «i», чтобы не обманывать ни тебя, ни себя…

— Точки над «е», — сказал вдруг Серегин, выпустив струю дыма в потолок.

— Что? — вздрогнула Катя, сбитая с мысли.

— Точки над «е», — пояснил Обнорский. — В русском языке точки над «и» не ставятся.

У Андрея все внутри дрожало, но он говорил внешне спокойно и даже насмешливо — может быть, Серегин просто хотел оттянуть момент, когда ему придется услышать то, чего слышать совсем не хотелось…

— Над «е»? — недоуменно переспросила Катерина и тут же кивнула. — Пусть над «е», не в этом дело… Андрей… Я… Я все помню, что между нами случилось в Петербурге… Я… очень благодарна тебе за все… Но… Я хочу тебе объяснить… Тогда, в доме на Московском проспекте — у меня был просто нервный срыв, и я… У меня нет привычки ложиться в постель с мужчинами, которых я почти не знаю… Я прошу тебя — давай забудем, что тогда произошло, и останемся просто друзьями…

— Друзьями? — насмешливо переспросил Серегин. — После того, как забудем все, что было в доме на Московском? Это тонко, Екатерина Дмитриевна, это — высокая драма…

— Андрей! — голос Катерины подозрительно зазвенел, так что даже итальянец-официант встревожено обернулся. — Не надо ерничать, прошу тебя… Если тебя не устраивает слово «друзья», давай будем просто — ну, я не знаю — партнерами…

— Так партнеры — это как раз, когда в койке, — не унимался Обнорский, — «Голубые» еще друг друга партнерами называют…

На самом деле Андрею было совсем не смешно, но была у него такая дурацкая черта — когда он нервничал, то становился настоящей «язвой».

Катя вздохнула и опустила глаза в чашку. Обнорский понял, что немного «перебрал», и сказал уже нормальным тоном, безо всякой насмешки:

— Я, Катя, может быть, только внешне на идиота похож, а на самом-то деле все понимаю… Скажи прямо — просто я не понравился тебе, как мужик, ну, я не знаю — рылом не вышел, или в койке тебе со мной плохо было…

— Нет! — может быть, чуть более горячо, чем следовало, ответила Катя, залилась легким румянцем и тут же поправилась: — Не в этом дело… Я… Я попробую тебе объяснить… Пойми, пять месяцев всего прошло, как я… Как я потеряла очень… близких мне людей… И они… погибли, защищая меня, и… Я вообще потом не хотела жить… Мне казалось, что все уже кончилось, что больше никогда ничего не будет… Я хотела только одного — стереть с лица земли Палыча, эту гадину, этого паука ядовитого… Это было моей единственной целью, она давала мне силы… А потом вдруг появился ты, словно с неба свалился… Я растерялась… Пойми — погибло столько людей… Сережа погиб… Олег… Кораблева убили тоже из-за меня… И я не могу, слышишь, не могу просто взять и плюнуть на их память… Это было бы просто подло… Поэтому — давай не будем возвращаться к тому, что было на Московском… Я… Андрей… Ты говорил, что у тебя есть какие-то мысли по Виктору Палычу, по тому, как разобраться с ним… Тем более, что у тебя и самого есть к нему личные счеты… Давай займемся этой проблемой… Я прошу тебя… Катерина окончательно смешалась и закрыла глаза рукой. Казалось, она с трудом сдерживает слезы.

Обнорский молча смотрел на Званцеву. Когда она только начала свой монолог, Андрея словно ледяным потоком окатило, но потом… Была в характере Серегина одна особенность — в критические минуты он умел концентрироваться, у него включалось «шестое чувство», он начинал воспринимать все быстрее и глубже, чем обычно… Вот и сейчас — Обнорский понял, точнее не понял, а ощутил, что вовсе не безразличен и не неприятен Катерине… Просто ее мучила совесть, комплекс вины перед теми, кого она любила когда-то и