/ Language: Русский / Genre:det_action, / Series: Солдаты удачи

Гонки На Выживание

Андрей Таманцев

В романах `Солдаты удачи` все события взяты из жизни. Мы изменили только имена героев. Почему? Это нетрудно понять: слишком тяжела и опасна их работа. Каждый их них всегда на прицеле, вероятность избежать смерти приближается к нулю... Имеем ли мы право лишать таких людей надежды на завтрашний день?..

Андрей Таманцев. Гонки на выживание АСТ, Олимп Москва 2001 5-17-007867-6,5-7390-1085-3

Андрей Таманцев (Феликс Ветров)

Гонки на выживание

* * *

Черный ствол пистолета — и сотни прикованных к нему глаз. Все застыло, будто окаменело в ожидании.

Ну, ну же… Ну давай!..

Говорят, за мгновение до выстрела проживается заново вся прошлая жизнь… Но двадцать парней за рулем не видят сейчас ничего, кроме сверкающего солнечного блика на пистолетном стволе.

Хлопок!

Неяркая вспышка, серый дымок — и тотчас надрывный вой, рев и частая нестройная пальба «пришпоренных» моторов. Глаза застят клубы едкой синей гаристрашная сила резко срывает с места и уносит вперед.

Нет, то не бой, не война.

Это — игра. Супермодная столичная забава.

Гонки на выживание.

* * *

Двадцать пестро раскрашенных, измятых «Жигулей» несутся друг за другом, догоняют. Не снижая скорости, врезаются в тех, что замешкались, таранят, колотят бамперами… Удары! Удары!..

Скрежет металла… Победит тот, кто последним останется на ходу в этой свалке. Вот и вся задача. Нагнать, ударить, размолотить и отшвырнуть, выбросить из круга.

Хохлов — в голубой «пятерке», Мухин — в ярко-желтой.

Оба выступают в последнем, третьем заезде. Это гвоздь программы, когда яростный азарт гонщиков уже взвинчен до предела.

Тело задубело от непрестанных ударов, пот заливает глаза, грязь и пыль покрывают лица. Тупой мертвый треск сминаемых багажников и капотов и жуткий вой перегретых, дымящихся моторов… Хохлов, он же Боцман, тяжелой ступней давит на газ, рвет черную баранку влево, вправо, сцепление… скорость… тормоз… Его машину закручивает волчком, и он лупит в заднее крыло машины Мухина… Тут нет друзей! Все противники! Все враги!

Минута — и уже ничего не разобрать в этой клубящейся каше, А на трибунах стадиона та же ярость азарта. Крики, вопли, свист, выпученные глаза.

— Бей его! Делай! Врежь!!! Мочи его! Мочи-и!..

Сизая туча плывет над ареной. Искореженные машины снова и снова врезаются в полурасплющенные драндулеты соперников. Пожарки и «скорые» наготове: в любую секунду рычащее стадо может вспыхнуть костром. Тягачи торопливо оттаскивают за границы арены груды бесформенной стали, совсем недавно бывшие автомобилями.

Вот уже всего семь машин на поле… Пять… Три… Последние мгновения!

В желтую «пятерку» Мухина с маху врезается чья-то красная «Самара», отшвыривает и опрокидывает набок… Их двое! На красной и голубой. Дуэль гигантов!

Они несутся друг за другом… Но вдруг красную «Самару» окутывает белое облако, и она беспомощно замирает… Все-е-е!..

Минуты ожидания… Трубный глас информатора разносится над стадионом:

"Победителем гонок стал Дмитрий Хохлов, Калуга, на собственном автомобиле!

Уважаемые зрители! Сейчас состоится награждение победителя. Сегодняшний призавтомобиль «форд-эскорт» девяносто пятого года! Поприветствуем счастливчика! Он заслужил эту награду в честной борьбе!"

На трибунах орали, свистели, топали ногами, размахивали флажками, швыряли в небо и топтали банки из-под пива, взрывали петарды.

— Что ж, — сказал Иван Перегудов, — видно, придется скинуться на шампанское.

Пастух — Сергей Пастухов — угрюмо кивнул.

— Хрен с ним, — усмехнулся Артист, он же Семен Злотников. — Каждый зарабатывает на хлеб как может.

— Если бы на хлеб! — зло вскинул серые глаза Пастух.

— Муху жалко, — вздохнул Артист. — Мальчик остался без сладкого.

Он поднес к глазам мощный армейский бинокль и тотчас оторвался от окуляров.

— Ого! Вот так зрелище! Наш Боцман на волнах славы… — А ну дай глянуть, — протянул руку Док, бывший капитан медслужбы, военный хирург Иван Перегудов.

Артист передал ему бинокль. Иван подправил фокусировку, вгляделся. И точно, какие-то дружбаны качали Боцмана-Хохлова, и тот нелепо взлетал, раскинув руки и ноги.

— Н-да… — протянул Док и хотел передать бинокль Пастухову.

— Нет уж, премного благодарен, — помотал тот головой.

Два часа назад они съехались сюда, к этому стадиону в Крылатском, где по субботам проходили гонки на выживание.

А еще за два дня до этого Пастухов получил у себя в деревне Затопино заказное письмо. В конверте была только вчетверо сложенная нарядная афишка предстоящих состязаний и входной билет. Ни записки, ни пояснений. Ничего не понимая, Сергей покрутил афишку перед глазами, но, когда в списке участников гонок на выживание нашел знакомые имена «Дмитрий Хохлов. Калуга» и "Олег Мухин.

Москва", все встало на свои места. Все сразу связалось и объяснилось. Что ж. В любом случае в этот день ему надо быть в Москве — предстояла встреча, о которой было заранее уговорено и к которой требовалось как следует подготовиться.

— Надо ехать, — сказал он Ольге. — Такое дело, сама понимаешь… Ребята ждут.

Жена перечить не стала, только спросила, надолго ли.

— Дня через два-три вернусь, — заверил Пастухов.

И на следующее утро укатил на своем уже неновом, но еще крепком, надежном «ниссан-патроле».

Вся пятница в Москве прошла в беготне и хлопотах. Он созвонился с кем надо, встретился. Все удалось, никто не обманул, не продинамил и к вечеру он получил то, что обещали достать.

В субботу он приехал к стадиону в Крылатском. Перед этим провел ночь в машине — ни до кого из своих мужиков дозвониться не удалось. Док, видимо, был на ночном дежурстве в госпитале, Муха, скорей всего, допоздна возился с машиной, готовясь к гонкам, поймать дома Артиста и пытаться было нечего.

Артиста Пастух вдруг увидел, припарковывая свой «джип» на огромной стоянке у ворот стадиона. Злотников лихо подкатил на маленькой красной «бээмвухе», резко развернулся, ловко втерся в ряд залитых солнцем разноцветных машин и, высунувшись из окошка, приветственно помахал издали рукой, когда Пастух трижды нажал на клаксон. Из алой машинки Семена выбрался и Перегудов, он же Док.

Сошлись, пожали руки.

— Ну что, купил? — вместо приветствия торопливо спросил Артист.

— А то! — улыбнулся Пастух. — Брал с экспертом-консультантом, проверено от "а" до "я", все с гарантией. Отменная штучка, мировой класс! Спецы чмокали и закатывали глаза. Сказали, игрушка не хуже, чем у Чекасина.

— Молоток, командир! — кивнул Док и с удовольствием оглядел Пастуха с головы до ног — высокого, худощавого, успевшего здорово загореть к началу июня. — Смотрю, держишь форму.

— Затопинский кислород, — улыбнулся Пастух, — мать-природа… — Сколько с нас за игрушку? — спросил Артист.

— По штуке с носа. А где остальные?

— Что касается Мухи и Боцмана, тут все ясно, — сказал Артист. — Ну а с самим нашим деятелем… Тут, брат, непредвиденная история. Залетел он… — То есть в каком смысле? — не понял Пастух.

— А вот в каком… — И Артист в двух-трех словах объяснил отсутствие шестого.

— Не может быть! — удивился Сергей. — Да чтобы он… — Может, еще как может, — подтвердил Док. — Уж поверь мне. Я у него там был на той неделе — случай классический. Впрочем, он уже в порядке.

— Так что же делать будем? — спросил Пастух. — Я ведь, собственно, только ради этого и прикатил.

— Как я догадываюсь, ты тоже получил приглашение? — Артист извлек из кармана легкой спортивной куртки точно такую же афишку, что и полученная Пастухом в Затопине. — Вчера у себя в ящике обнаружил… И Доку такое же пришло. Тоже заказным. Позвонил Мухе. Он не отправлял. Стало быть, Боцман. Больше некому.

— Ясно, — сказал Пастух. — Общий сбор — на трибуне. Эти автокамикадзе должны знать, где наши места.

— Я сказал Мухе на всякий случай, — кивнул Артист. — О Боцмане и разговора нет, коли он сам нас сюда зазвал. Не поскупился. Между прочим, билетики по двести тыщ… Док взглянул на часы.

— Ладно, мужики, двинули в Колизей, поглядим, что тут за цирк, а после все решим… И они пошли втроем — высокие, стройные Пастух и Артист (один светловолосый, второй с темной шапкой вьющихся кудрей) и третий — более плотный, похожий на их старшего брата.

Они миновали линию контроля и начали подниматься по узким проходам туда, где были их места на трибунах, — с виду люди как люди, такие же, как все эти тысячи пестро одетых фанатов нового вида спорта.

Но было в них нечто неуловимое, что выделяло среди всех остальных — то ли необычное спокойствие в глазах и лицах, то ли сдержанная скупость жестов.

Они шли, и им почему-то, будто помимо воли, безропотно уступали дорогу, пропускали, торопливо поджимали ноги — словно исходило от каждого из этой троицы незримое излучение опасности, силы и какой-то особенной уверенности в себе.

Места их оказались из самых дорогостоящих и лучших на стадионе.

Здесь вокруг полно было тех, кого теперь называли «новыми русскими»похожие друг на друга ребятки нового поколения: молодые толстосумы с расфуфыренными длинноногими эскорт-красотками и как бы неотделимые от них то ли блатные, то ли приблатненные коротко стриженные, накачанные, нагло-самодовольные парняги с холодными, цепкими взглядами — быки, кидалы, отморозки из разных команд и бригад. Но и спесивые удачники-богатеи, и эти крутые братки почему-то невольно скучнели, встречая на миг жесткий взгляд Пастуха, ироничный — Артиста, очень внимательный, пристальный и спокойный самого старшего из них — Дока.

И вот гонки кончились, толпы зрителей понемногу редели.

Но на скамьях еще было полно людей — многие ждали, когда освободятся проходы, и от нечего делать разглядывали расходящийся народ в бинокли, монокуляры, подзорные трубы и даже в снятые с ружей оптические прицелы.

Среди них в гуще зрителей западной трибуны решительно ничем не выделялись трое молодых мужчин в свободной летней одежде — спортивных рубашках, черных майках и длинных широких шортах по моде сезона. Расположившись в рядах по другую сторону арены, прямо напротив трибуны, где сидели Пастух, Док и Артист, двое из них молча отслеживали каждое движение объектов наблюдения в мощную дальнобойную оптику. Дистанция была немалая — свыше двухсот метров. Но через линзы мощных приборов лица Пастуха и его друзей, казалось, были совсем рядом. А третий, чуть прикрыв глаза, отрешенно-сосредоточенно вслушивался в то, что звучало в обычных с виду наушниках от карманного плеера.

— Вижу всех… Все в сборе… Кроме шестого, — переведя какой-то черный рычажок на своей зрительной трубе, едва слышно пробормотал один из наблюдателей и коснулся серебряной «сережки» в мочке уха. — Звук в порядке. Принимаем отлично.

Наши действия?

— Можете приступать, — отозвалась «сережка».

— Дополнительные указания?

— Проводим основной вариант.

— Подтвердите — работаем вариант "А"?

— Подтверждаю… Облачившись в белоснежный спортивный костюм призера, окруженный десятками людей с видеокамерами и фотоаппаратами, Боцман смущенно поднялся на пьедестал.

Замелькали вспышки, заиграла музыка. Он растерянно принял из рук двух длинноногих блондинок в супермини ключи от своего «форда» и уселся за руль.

Завел мотор и тронулся вперед, чтобы описать вдоль трибун круг победителя.

— Может, пойдем отсюда, а? — оторвавшись от окуляров бинокля, обернулся к Ивану Артист.

— Да нет уж, дождемся… триумфатора, — возразил Док.

— Вон Муха, — сказал Пастух.

И точно, маленький стройный Мухин устало карабкался по разбитым ступенькам, забираясь все выше от яруса к ярусу — туда, где сидели его друзья. Добрался наконец, перевел дух.

— Здорово! Ну… как? — растерянно и как бы виновато переводил он глаза с одного на другого.

— Если вы ждете аплодисментов, господин Мухин, — сказал Артист, — можете утереться. Не дождетесь.

— Да что я, не понимаю? — махнул рукой Олег. — Это Боцман, зараза, меня втравил! Хорошо хоть, тачка не своя была. Всмятку! И на мне ни одного живого места нету!

— Дураки живучи, — утешил его Док.

— Как считаешь, — спросил Артист, — увидим мы сегодня эту фигуру поближе? — и кивнул в ту сторону, где Боцман завершал почетный тур вдоль трибун.

— А вот посмотрим, посмотрим… — угрожающе протянул Перегудов. — А то я ему такую микстуру пропишу — не то что нас, мать родную забудет!

В то же самое время с противоположной трибуны на Пастухова и его друзей смотрел в сильный бинокль еще один человек — довольно высокий, сухощавый, лет пятидесяти. Его худое лицо с потухшей сигаретой в углу крепко сжатого рта было напряжено и сосредоточено. Он пристально всматривался в каждого, время от времени переводя бинокль на победителя Хохлова, неловко топтавшегося у своего «форда» в окружении завистливых зевак.

Наблюдатель усмехнулся и перевел взгляд оптики на тех троих, что одновременно с ним вели наблюдение за Пастухом, Доком, Артистом и остальными.

Придерживая одной рукой у глаз тяжелый бинокль, он другой извлек из нагрудного кармашка плоскую черную зажигалку, поднес ко рту и щелкнул крышкой кресала. Но огня почему-то не высек. Вместо язычка пламени из зажигалки вылетел почти незаметный тоненький штырек антеннки.

— Работу продолжаем… — быстро проговорил странный курильщик в свою странную зажигалку. — Все здесь. Теперь предельное внимание… — Мы готовы, — пискнула «зажигалка» и снова исчезла в кармане рубашки.

Наблюдатель взглянул на часы. Было двенадцать двадцать пополудни. Он чуть повернул голову, и к нему тотчас торопливо шагнул молодой человек лет тридцати.

— Ну как?

— Похоже, сработало, Михаил… — тихо сказал старший. — Кажется, заглотнули… Окруженный чужими улыбающимися людьми, которые тянулись пожать ему руку и наперебой требовали немедленно ехать с ними в ресторан обмывать победу, ошалевший Боцман искал глазами друзей. Но их не было поблизости, хотя он знал, что они должны быть здесь.

Нежданная победа казалась ему невероятной. Час назад он бы поклялся, что честной борьбы на таких шоу быть не может — все расписано заранее до минуты и цента. И на тебе!

Согласно условиям соревнований, каждый участник, если гонялся тут на собственном шарабане, получал за выступление тысячу «зеленых». Если на клубномполовину. Хохлов выступал здесь всего в третий раз на своей раздолбанной таратайке, которой давно пора было на свалку истории, и, само собой, ни о какой победе не помышлял.

Чудно… Неужто фортуна? За двадцать семь прожитых лет Хохлов не слишком привык к ее благосклонности. Может, потому и не оставляло его сейчас поганое сосущее чувство, будто сдуру вляпался в какую-то пакость.

Могучий, плечистый, черноволосый, в только что подаренном устроителями соревнований белоснежном адидасовском костюме, Боцман без труда раздвинул толпу настырных доброжелателей, отвел от себя одну видеокамеру, другую и, прикинув, где могут быть товарищи, начал медленно взбираться по ступенькам к далекому ярусу на восточной трибуне, даже не оглянувшись на сверкающую игрушку цвета синий металлик.

Под пьяные возгласы и грубые приветствия чужаков Хохлов подошел к своим.

— Во! Почти все тут! Здорово, мужики! Приехали, значит?

— Приехали, как видишь, — кивнул Пастух.

— Ну и… как?

— А никак, — кинул вместо поздравлений Пастухов. — Жлобские игры, Боцман. И делать, по-моему, нам всем тут нечего.

— Мать-перемать! — воскликнул Артист. — Куда ты нас притащил?! Ты что, Митрий, никак, тоже решил «новым русским» заделаться?

— Да поймите вы — я же и думать не думал, что «форда» этого сниму, — махнул рукой Боцман.

— Думал, не думал… — жестко глядя исподлобья в глаза Хохлову, отрезал Пастух. — Как другие — не знаю. А меня ты больше в это шапито не заманишь.

— Так что же мне теперь с этим «форденком» делать? Как скажете. Могу и не брать.

— Да нет, отчего же, — серьезно сказал Перегудов. — Коли выиграл — твое.

Только сдается мне, кто-то крупно наварил на тебе, как на последнем лохе.

— Может, скажешь, и сговора не было? — понизив голос, спросил Артист.

— Да не было, не было! — разозлился Боцман. — То-то и удивительно — никакого сговора! Я и сам никак не въеду… — Значит, нужен ты им был зачем-то. Может, для рекламы? — предположил Док.

— Гадать бесполезно, — мрачно усмехнулся Артист, — не докопаемся.

— Так что мне с «фордом» — то делать?! — жалобно воскликнул Боцман.

— Тьфу ты! — сплюнул Пастух. — Кто про что, а вшивый про баню! «Что делать, что делать?»! Авось не заваляется.

— Да, слушайте! — вдруг словно спохватился Боцман. — А как это вы все тут оказались? На афишах в городе, что ли, прочитали?

— Не понял… — поднял голову Пастух и вытащил из кармана джинсов смятую разноцветную афишку-программку. — Если ты имеешь в виду вот это, то у нас на столбах в Затопине пока что такие не развешивают. Позавчера получил по почте, заказным пакетом.

— Подожди-ка… — поднял брови Артист и помахал такой же афишкой. — Вот так мило! Так это, выходит, не ты нам всем разослал?

— Да вы что! Ни хрена я никому не посылал! — завертел головой Боцман. — Про гонки один Муха был в курсе, да и то как участник.

— То есть как? — быстро повернулся к нему Пастух. — А я-то решил, что ты про сегодняшнее число вспомнил.

— Что за число такое? — не понял Хохлов. Пастух объяснил, и Боцман смущенно покачал головой.

— Забыл, мужики, закрутился… — А ну подождите-подождите, — внезапно озаботился Док. — Тут надо разобраться. Если ни ты этих писем не посылал, ни Олег, тогда кто, спрашивается, всех нас сюда вытащил?

— Ха! — хлопнул себя по лбу Артист. — Ну и дураки же мы! Он нас и пригласил всех. И как раз в связи с этой самой датой! Все ясно!

— Что-то сомнительно, — покачал головой Док. — Натурально, является вопросзачем таким сложным путем?

— Все просто, — сказал Артист, — он решил собрать нас всех вместе, чтобы мы пораскинули башками и вспомнили.

— Вспомнили! — буркнул Пастух. — Кое-кто, между прочим, и не забывал.

— Ладно, — сказал Док. — Может, и так. Принимаю как рабочую гипотезу.

Солнышко припекало, стадион быстро пустел. Над полем повисла тишина.

Пастух, сощурившись, смотрел на дальние трибуны.

Грязь вокруг была несусветная, как на свалке. Всюду валялись скомканные початые банки и бутылки из-под немецкого и датского пива, пустые раздавленные стаканчики, разноцветные бумажные флажки, над рядами пустых скамеек летали обрывки газет, пестрые программки… Только кое-где виднелись темные фигурки стариков и старух с мешками и сумками-колясками — шерстили по рядам, рыскали под скамьями, собирали бутылки.

Они сидели и ждали, когда рассосется народ. Артист почему-то все время беспокойно крутил головой, поглядывал по сторонам, словно принюхиваясь к чему-то.

— Ты чего? — спросил его Муха и невольно тоже оглянулся. — Увидел, что ли, кого?

— Да так… — пожал плечами Семен. — Сам не пойму… Не по себе как-то.

— А-атставить разговоры! — отрезал Пастух. — Мы тут ради дела, так? Ну так делом и займемся.

Решено было отправить двоих. Кинули жребий — кому идти. Сосредоточенно и серьезно тянули спички. Выпало Артисту и Мухе.

— Не подкачаете? Народ верит в вас, — сказал Док и значительно поднял к ярко-голубому небу указательный палец.

— Будьте благонадежны, — заверил Артист. — Товарищ и не пикнет.

— Не хвалися, идучи на рать… — заметил Док. — Ты хоть был там? Видел? Это же крепость… — Нет таких крепостей… — Прекратить базар! — оборвал Пастух. — Давай, Иван, малюй схему. А вы вникайте. Чтоб без проколов!

— Зрите сюда. — Перегудов извлек из кармана куртки блокнот и шариковую ручку. — Цель вот здесь, в дальнем здании, на третьем этаже. Объект нешутейный.

Крутые омоны. Но просочиться на территорию — семечки. Основной вопрос — попасть в отделение и выбраться с ним обратно в город. Вся надежда на внезапность, ну и на твой, Сема, бессмертный талант.

— И не вздумайте пустыми вернуться, — прищурил глаз Пастухов.

— Будем ждать вот тут, за углом. — Док начертил крестик на своем планчике.Только отгоним «форд» Боцмана на стоянку — и за вами. Ладно, вперед, марш! Долгие проводы — лишние слезы.

* * *

Через два часа Артист и Муха в превосходных итальянских костюмах и дорогих галстуках вышли из такси на другом конце Москвы в районе между Сокольниками и Преображенкой и провели беглую рекогносцировку.

Осмотр местности не порадовал. Забор, означенный на схеме Дока тоненькой синей ниточкой, оказался серой бетонной стеной почти трехметровой высоты. На сотни метров тянулась она, окружая территорию старой психиатрической больницы.

Для них такая преграда была, как говорится, на раз. Но сейчас надлежало применить в «боевой обстановке» совсем иные навыки и приемы.

Как и предупреждал доктор Перегудов, у больничных ворот прогуливалась усиленная охрана — несколько здоровяков в камуфляжной форме с короткими автоматами «каштан» на плече.

Предосторожность не лишняя: время сейчас лихое, а старая психушка, что на улице Матросская Тишина, вплотную соседствовала с не менее мрачным одноименным учреждением — известной не только всей Москве, но и всей России следственной тюрьмой.

Оба сопредельных спецобъекта с известных пор охранялись особо строго и тщательно. Психушка, как, впрочем, и все столичные больницы, — с первых дней чеченской войны и после нашумевших московских взрывов и угроз Радуева и Басаева.

А угрюмый высоченный тюремный замок СИЗО — после фантастического побега киллера Солоника.

— Та-а-ак, — протянул Мухин. — Без гранат не прорвемся.

— Да, брат. С наскока не возьмешь. Пойдем простым советским путем.

Переговоры беру на себя.

— С «каштанами» не договоришься, — вздохнул Олег.

Артист хмыкнул:

— Не трепыхайся, Муха! Мы при оружии куда большей убойной силы.

Он прижал к груди пышный букет роскошных роз и решительно направился к воротам больницы.

Послеполуденное солнце палило нещадно. Но разомлевшие омоновцы были начекуленивой хозяйской поступью шагнули навстречу неурочным посетителям. Широко расставив на американский манер ноги, загородили проход.

— Больница закрыта — мертвый час… — уминая жевательную резинку, процедил один из них. В то же время он оценивающе рассматривал превосходно одетых Артиста и Муху. — Вход строго по пропускам.

— "Вот братан меня встречает у ворот… — засмеялся Семен, цитируя Галича, — он меня за опоздание корит… Говорит: скорее выпьем по одной, мертвый час сейчас у психов, говорит…"

— Чего-чего? — набычился грозный страж. — Какой я тебе братан?

— Эх, сержант! — укоризненно покачал головой Артист. — Что ж ты, блин, песен народных не знаешь?

— Чево-о? Какие еще песни?

— А вот послушай, — подмигнул Артист и затянул вполголоса:

«Дубняка» я взял пол-литра, косхалвы,

Пиво «Рижское» и керченскую сельдь,

И поехал я в Белые Столбы,

На братана да на психов посмотреть…

Охранники при оружии и дубинках подозрительно уставились на певца. И Злотников, поманив их поближе, допел до конца знаменитую когда-то песенку.

Парни разулыбались, загоготали, расслабились.

— Короче, все, как в песне, — закончил Семен. — Тут у нас, парни, брат лежит.

Брат по оружию. Мы мигом. Только цветочки отдать да передачу. Пусть подкормится.

О'кей?

Омоновцы мгновенно посуровели.

— Ты нам тут петь кончай, понял? Сказано: пропуска гони!

— Есть и пропуска, — миролюбиво сказал Артист, понимающе глядя в их сытые физиономии. — Даже постоянные… Держите!

Тут произошло как бы легкое общее замешательство, в солнечном луче на миг мелькнул зеленоватый узор вокруг «двадцатки» на уголке приятно шуршащего шелковистого «пропуска» — и в ту же минуту посетители уже оказались на территории психиатрической больницы.

— Вот за что я люблю наши времена! — заметил Семен, когда они быстро зашагали по асфальтовой дорожке, держа азимут согласно маршрутной карте, начертанной Доком. — Заметь, Муха, несмотря на жуткие строгости, насколько людям стало легче понимать друг друга!

У входа в больничный корпус, означенный на плане звездочкой, тоже маялся на часах дежурный в камуфляже, но и он, в подтверждение жизненных наблюдений Артиста, оказался человеком на удивление чутким и понимающим.

Второй этаж, третий… А вот и вывеска рядом с белой дверью: «Кризисный центр. Отделение реабилитации».

— Ага! — сказал Артист.

Муха потянул ручку, но дверь, как и предсказывал Перегудов, оказалась запертой. Стерегли пациентов бдительно.

Артист нажал на кнопку звонка. Однако никто не появился. Что ж, мертвый час на то и мертвый час.

Они оглядели маленький холл — жалкие пальмочки, мягкие кресла, акварельные цветочки и пейзажики на стенах… Все окна, как и лестничные пролеты, были предусмотрительно забраны прочными толстыми решетками и стальной сеткой, окрашенными белой краской. Такие, значит, здесь действовали правила и порядки.

Да и понятно: ведь здесь, в этом «кризисном» пытались таблетками и уговорами спасти безутешных печальников и возможных самоубийц.

— Время — деньги, — сказал Артист. — Даже в желтом доме. Ускорим ход событий…Он снова и куда настойчивей надавил на звонок.

Наконец в дверном замке с той стороны что-то лязгнуло и перед ними предстала важная дама в белоснежном халате.

— Вы что трезвоните, молодые люди? Как вы сюда попали? Вход в отделение строго воспрещен! Кто вы такие?

~ Это вам, доктор! Здравствуйте! — Артист одновременно смущенно и чарующе улыбнулся, шагнул навстречу и порывисто протянул ей огромный букет. — Вы столько сделали для нас! Вы спасли мою девушку… Таню Иванову, помните? Она тут лежала у вас… Прошлой весной… Мы еще о ней с вами в кабинете говорили — помните?

Взволнованная искренность его интонации обезоружила бы любого.

— Иванова? — опешила даже эта тертая-перетертая психиатриня. — Подождите… подождите… Какая еще Иванова? У меня этих Ивановых знаете сколько перебывало?

Однако, ошеломленная благородным натиском, она уже обеими руками еле удерживала тяжелый букет благоухающих роз.

— Да вы сейчас вспомните… — взволнованно говорил Артист, — ее трудно забыть… Дела любовные, ошибки молодости… Вы не уделили бы мне буквально десять минуточек? Ну хотя бы пять. Ведь все тогда из-за меня получилось, понимаете… — Ну… — профессионально озаботилась женщина-психиатр и, отступив на шаг, пропустила Семена в дверь ординаторской. — Что же, коли так, зайдите, пожалуйста.

Только напомните все-таки… Полуобернувшись, Злотников успел глазами подать товарищу едва заметный знак: действуй!

Муха обнаружил того, к кому они шли, на койке в двухместной палате. На счастье, он был один. Лежал ничком, уткнувшись в подушку, и сопел в обе ноздри.

Олег оглянулся, быстро шагнул к кровати, наклонился над спящим. В эту минуту влетел Артист и громко шепнул:

— Порядок! Побежала историю болезни искать… У нас полторы минуты! — И не переведя духа, негромко скомандовал:

— Лейтенант Ухов! Вста-ать!

Спящего будто подбросило током. Он резко рванулся и уставился на вошедшихогромный курносый мужчина в измятом спортивном костюме, из-за обширной лысины и растрепанной бороды казавшийся намного старше своих лет.

— Сопротивление бесполезно, — быстро выговорил Семен. — Следуйте с нами!

— Да вы что, мужики, куда? — очумело, будто еще не вырвавшись из сна, забормотал Ухов, быстро переводя взгляд с одного на другого. — Вы хоть соображаете, что будет? — приговаривал он, торопливо нашаривая ногой тапочки под кроватью. — Тут как в Бастилии.

— Без глупостей, Ухов! — оборвал Семен. — Никаких Бастилии! Да шевелитесь вы!

Ну-у!

Муха выглянул в коридор и подал знак Артисту:

— Чисто! Выводи.

— Бегом — марш! — отрывисто скомандовал Семен. — Налево и к двери. Там открыто.

Бросок по пустому коридору был мощен и стремителен.

Покидая отделение последним, Артист тормознул, вставил особое устройство вроде маленькой отмычки в особую скважину особого «психиатрического» замка, и через минуту они уже бежали втроем через тенистый садик перед старыми, обшарпанными корпусами.

Как и предсказывал Док, самое трудное поджидало на выходе с территории. Те же десантники изумленно преградили им выход из калитки. Но Артист только и ждал этой минуты.

— Спокуха, ребята, — отрывисто выкрикнул он еще издали. — Держите пропуска на выход! Того же образца… Больному срочно нужны специальные процедуры! — Тем же легким движением он всучил сержанту зеленоватую бумажку с каким-то благостным президентом в овальном медальоне и с силой выпихнул Ухова через калитку за территорию больницы.

Свистков, криков, сирены тревоги они за собой не услышали.

За углом их поджидал черный «джип» «ниссан-патрол» с темными стеклами. При виде бегущей троицы из него выскочили Пастух, Док и Боцман. Артист и Мухин подтолкнули к ним похищенного.

Сергей шагнул навстречу.

— Здорово, симулянт! Вот где решил от нас спрятаться. Даже бороду отпустил.

Не вышло? — И обернулся к похитителям. — Благодарность в приказе! Задача решена за семнадцать минут. А ну погнали скорей отсюда!

Тут они все по очереди крепко обнялись с бородачом и со смехом набились в сразу просевший «джип» — похищенный был товарищем увесистым.

Наконец они снова были все вместе. Все шестеро.

— И чего это вы удумали, головорезы? — растерянно озираясь и все еще не веря глазам своим, повторял Коля Ухов, он же Трубач, когда битком набитый «ниссан-патрол» взревел и понесся в сторону Стромынки, выскочил на Большую Черкизовскую и помчался в потоке машин к Преображенской.

— Погоди! — сказал Пастух. — Выходит, не ты нам афишки рассылал?

— Какие еще афишки, вы что?

— Не он, ясно, — сказал Док. — Смотри-ка — чем дальше, тем интереснее.

— Да о чем вы хоть? — ничего не понимая, крутил головой Трубач.

— Ладно, — сказал Пастух, — о грустном потом… А почему мы приехали, попробуй догадаться.

— Случилось что-то? — спросил Трубач.

— Совсем, видать, тебе там извилины выпрямили, — покачал головой Пастух. — А ну соображай!

— Антидепрессанты! — авторитетно заключил Док, — Обычный эффект. Снижение интеллекта, притупление реакций, замедление умственных процессов. Какое хоть нынче число, не подскажешь?

— Да вы… вы что, мужики… Помните, что ли? — вдруг обомлел Трубач.

— Нет, как вам эти приколы? — с обидой воскликнул Артист. — Посмотрите на него! Этот чокнутый, кажется, над нами издевается.

— "Сумасшедший — что возьмешь?" — процитировал Высоцкого Боцман, нажимая на газ.

— Короче, — подвел итог дискуссии Док, — поскольку сегодня нашему другу и соратнику лейтенанту Ухову исполняется ровным счетом тридцать лет, он взят в плен как заложник данного обстоятельства ровно на тридцать часов. По истечении указанного срока завтра вечером ты будешь возвращен великой российской психиатрии. Если, конечно, захочешь вернуться в ее объятья. Приказ ясен?

— Мужики! — не находя других слов, промычал Трубач. — Нет, ну вы вообще, мужики… — Так куда летим? — на миг оторвался от дороги Боцман. — Командир, прошу целеуказания!

— Давай крути, — усмехнулся Сергей. — Сейчас в «Новоарбатский» — закупим провиант. После — за город и на Калужское. Есть одно тихое место… Еще через два часа их «джип» быстро катил от Москвы по направлению к Калуге по иссиня-черному накатанному шоссе. Уже вечерело и предзакатное небо начинало отливать золотистым металлом.

— Ну как, больной? — толкнул Док плечом сидевшего рядом Трубача. — Подправили тебе нервишки?

— Да теперь вроде нормально. Сгруппировался.

— Стало быть, кошмары больше не мучат и топиться не тянет, — заключил Артист. — И что это ты надумал, правда?

— Ладно, брось, Семен, — покачал головой Перегудов, — от такого срыва никто из нас не застрахован. Все мы не из железа.

— Хорошо хоть, мне позвонил, — сказал Док. — А то так и валялся бы один, бедняжечка. Знать бы не знали про твои дела.

Мчались по трассе, смеялись, сообщали друг другу разные новости. Все вместе не собирались давно, месяца три. Разнесла житуха, растащила по углам.

Уже переодетый во все гражданское — в новые синие джинсы, красную рубашку с белым орлом и легкую черную куртку с капюшоном на «молнии» (заехали по дороге в магазин «Русский Великан», приодели товарища), • — Николай преобразился, словно помолодел и окончательно смахнул с себя нервную хворь.

Но, узнав об утренней победе и выигрыше Боцмана на гонках, помрачнел и отвернулся к притемненному стеклу.

— Ты чего это? — пихнул его в бок Муха. — Завидно, что ли?

— Вот-вот, — не обернувшись, кивнул Трубач. — Оттого я и в больницу залетел.

Одни в Чечне этой легли ни за что, а какие-то отморозки в это самое время такие турниры затевают… — Слышишь, Боцман? — спросил Артист.

Хохлов не ответил. Он молча гнал тяжелую скоростную машину, все прибавляя ход.

— Ладно, не слушайте меня, — словно извиняясь, повернулся к ним Трубач.Видно, перекололи меня там, в дурдоме этом. О высшем смысле заговорил. Это уж надо полным психом быть. И снова пошел нормальный мужской треп. Когда промахнули тридцатый километр, Артист-Злотников наклонился к уху Сергея:

— Слушай, капитан, ничего не чуешь? По-моему, нас ведут.

— Да ты что?! — Пастухов бросил острый взгляд в зеркало заднего вида. — С каких щей?

— А с каких щей, — в тон ему спросил Артист, — нас все-таки собрали тут всех, причем в этот самый день? Ведь они, сдается, все знают — имена, адреса… — Ты кого-то конкретно приметил? — нахмурившись, спросил Сергей.

Оба оглянулись. За ними тянулась нескончаемая вереница машин — чуть не до самого горизонта. Слежки в таком караване углядеть было невозможно.

— Ну так что? — спросил Пастух. — Кто, где?

— Сам не въеду никак, — пожал плечами Семен. — Просто чувствую все время глаза чьи-то… А кто, откуда… Еще утром на этих гонках почуял и там, у больницы… И после, когда из «Новоарбатского» выходили… — Э-э, брат, — нарочито беспечно улыбнулся Пастухов. — И ты туда же? Никак,кивнул он в сторону Трубача, — от Николы заразился?

Но никакой беспечности ни в глазах его, ни в лице не читалось. Видно, и его заботило то же, что и остальных. Всех, кроме Трубача.

— А пес его… Может, и мнится, — ответил Артист и снова уставился на бегущий навстречу асфальт.

Но Сергей знал: в таких делах Артист не давал промашки. Была в Злотникове какая-то необыкновенная чуткость на незримую опасность, которая столько раз спасала их всех. Сам Семен, смеясь, объяснял этот дар врожденным опытом вечно гонимого еврейского народа. Но теперь и Пастух почувствовал, как нарастает неясная тревога. Однако никаких явных признаков опасности по-прежнему не было.

Промахнули по Калужскому еще несколько верст, и он приказал рулевому-Боцману сбавить ход и свернуть с накатанного асфальта вправо на примыкающую грунтовку. Мощный «джип», урча восьмицилиндровым сердцем, съехал на глину и мягко поскакал в низину, в сторону темнеющего леса.

Минут через сорок они уже расположились на лесной полянке над речкой вокруг набиравшего силу костерка, Артист с Боцманом налаживали нехитрые устройства для шашлыка, и вскоре дразнящий ароматный дымок подкопченной баранины поплыл в воздухе.

Они сидели на молодой траве на опушке светлой березовой рощи и молча смотрели на именинника.

— Начнем, пожалуй! — на правах старейшины, поднявшись, сказал Перегудов и извлек из старого вещмешка шесть походных армейских алюминиевых кружек.

И все встали, глядя на Трубача.

— Конечно, Коля, тридцатка — не деньги, — продолжил Иван. — Но тридцать летвсе-таки возраст. Спасибо, брат, что родился, что воевал с нами рядом, спасибо, что выжил… На первый тост, конечно, положено шампанское… Но мы не дамы. Так что «содвинем бокалы, наполним их разом» добрым медицинским спиртом и выпьем за тебя, чтобы еще столько, столько и полстолька… И содвинулись, и звякнули кружки, и, выдохнув, выпили они их до дна. И только Пастух, держа пожизненный обет, по такому случаю чуть пригубил за друга.

Глаза у всех смягчились, потеплели, даже, кажется, повлажнели.

— Амба! — сказал Пастух. — Поскольку ты, лейтенант Ухов, у нас сегодня вроде как младшенький, — не откажи по дружбе. В багажнике под брезентом — котел с пловом. Еще горячий небось. Тащи его сюда.

— Есть, капитан! — улыбнулся Ухов, поднялся во весь свой огромный рост и отправился за пловом. Пастух переглянулся с остальными, и все уставились в широкую медвежью спину Трубача.

Именинник распахнул заднюю дверцу «джипа» с притороченной запаской. В обширном пространстве за сиденьями и правда громоздилось нечто, любовно укутанное толстым зеленым брезентом. Николай откинул его.

Никакого котла там не оказалось. Там лежала длинная коробка, обернутая белоснежной бумагой. В таких прочных коробках торговцы цветами возили теперь роскошные голландские розы.

Все молчали и ждали. А он стоял и смотрел на эту коробищу. Потом нерешительно прикоснулся, поднял. Вес оказался внушительным. Он сорвал упаковочную бумагу, приоткрыл коробку и замер. Внутри оказался чехол, который он узнал бы и ночью, на ощупь, с закрытыми глазами. Обитый черной тонкой замшей чехол лучшего в мире французского саксофона «Salmer».

Ухов стоял и тупо, словно онемев, смотрел на чехол, не смея щелкнуть застежкой. Но вот, будто набравшись храбрости, протянул руку и отбросил верхнюю крышку. И в глаза ему сверкнул серебристый инструмент, о каком он не смел и мечтать. Великолепный альтовый сакс, точь-в-точь как у первых джазменов мира.

Тут он заметил в уголке сложенную вдвое поздравительную открытку, схватил ее, развернул — и она тоненько зазвенела игрушечным клавесинчиком, проигрывая мелодию «Happy Birthday».

Внутри на мелованной бумаге оказались и поздравительные стишки домашнего приготовления, написанные размашистым почерком Артиста:

Машинка для проверки слуха-

Играй на ней, наш толстый Ухов,

Играй и классику, и джаз,

И рэп, и блюз, и па-де-грас,

И рок-н-ролл, и буги-вуги

И для друзей, и для подруги…

И внизу пять подписей в столбик: Пастух, Док, Боцман, Муха, Артист.

Тут же лежала и сурдина. И три изумительных мундштука — готовились друзья загодя, продумали все.

Видно, нервишки еще пошаливали. Николай понял, что сейчас не выдержит. И тогда он бережно взял в руки это сверкающее чудо, поднес к губам, пробежался толстыми пальцами по легчайшим сверкающим клапанам. И осторожно выдул протяжную, сипловато-гортанную ноту, полную такой боли и радости, какую никто никогда не сумел бы передать словами.

— Ну как, не горячо? — улыбнулся Пастух. Вопреки обыкновению, по случаю юбилея друга выпили немало, но почти не захмелели и, раскинувшись на лесной траве под березами, свободно, никуда не спеша, говорили, глядя в огонь костра, о самом важном и памятном для них.

— Эх, ребята! — с грустью вздохнул Док и закурил «Мальборо». — Если бы не Колькин юбилей, когда б еще собрались все вместе?

— Живем не поймешь как, — подтвердил Муха, — не видимся месяцами. Не по-людски как-то… — Олег прав, — продолжил Док. — Вроде и денег теперь навалом, и работа приличная, а тоска какая-то… Так что причину твоей болезни, Николай, я очень даже понимаю. И не только как врач. Да и не болезнь это, строго говоря.

— А что? — спросил Трубач.

— Обычная реакция здорового организма на сумасшедшее время. И вот сижу я, смотрю на вас и спрашиваю себя: кто все-таки мы такие?

— Чего тут гадать? Наемники!.. — сказал Мухин. — Кто ж еще? Дикие гуси… Нам платят — мы делаем.

— То есть бригада спецов по вызову? — спросил Док.

— Каждый сегодня продает, что может и имеет, — сказал Боцман. — Вот и мы продаем. Чему научили — тем и торгуем. Чего тут голову ломать… — Блеск! — сверкнул темными глазами Артист. — Классический русский разговор!

Дернули по маленькой и с ходу — о смысле жизни… Философы, блин! Что до меня, то ваш Артист в казаки-разбойники больше не игрец.

— Значит, сваливаешь? — спросил Пастух.

— Пойми, Серега, не потому что устал. Не потому что боюсь. И форму не утратил. Да и баксы на дороге не валяются… — Это уж что правда, то правда, — вздохнул Боцман.

— Но за кого драться-то? За кого воевать? — продолжил Семен. — Мне лично пока что не все равно, за что получать свои башли.

— Слушай, — сказал Муха, — кончай политзанятие! Боцман прав — есть спрос и есть предложение. Все!

— Подыхать за этих откормленных боровов в галстуках? — разозлился Семен.Чтоб играли нами, как оловянными солдатиками? Да пошли они! Я свои бабки уж как-нибудь сделаю! Хоть в телохранители пойду… Или спасателем в МЧС.

Сергей всмотрелся в лица товарищей и понял: то, что сумел сформулировать Артист, волновало и остальных.

— Так, — подвел он итог. — Стало быть, конец отряду?

— Неужто сам-то не умотался? — повернулся к нему Трубач.

— Есть маленько… — кивнул Сергей. — Мне двадцать семь, а душе — за полета. Мы ведь не блатные быки, не мясники.

— Раньше отыграться хотелось, доказать всем штабным сукам, кто мы такие,вступил Боцман. — А теперь и я больше не хочу. Да и зачем? — все расписано, все поделено. По мне, так лучше на этих гонках бодаться, чем снова шмалять в кого попало. То ли сегодня сам пулю поймаешь, то ли завтра… Не так, что ли?

— Короче — отвоевались… — заключил Пастухов. — Что ж, видно, такой расклад.

Только все равно жалко чего-то. Если бы нашлось действительно стоящее дело, я бы еще покувыркался. Но только вместе с вами.

— Что тут говорить, — пробасил Боцман. — Было бы дело — ты, Серега, один бы не остался… — Короче — амба! — Пастух швырнул в огонь толстую сухую ветку. — Симпозиум закрывается. Давай, Ухов, бери дудку и дуй! А мы послушаем.

Уже смеркалось и вечерняя синяя мгла окружила их. Все больше звезд проступало в небе. И все ярче и ярче пылал весело пляшущий огонь костра.

Трубач бережно достал из чехла свой «Salmer». Пламя отражалось в сверкающем металле сакса, и казалось, будто Николай поднес к губам изогнутый всполох огня.

И странно, необычно прозвучал в вечернем лесу протяжный металлический голос саксофона. У него и правда был необыкновенный по силе и мягкости звук. И быть может, поэтому только теперь, в этот вечер, все они впервые поняли, каким талантом одарен их друг.

Это была всем знакомая, но словно блуждающая в лабиринте импровизации мелодия — «Песня Сольвейг» Грига в сложнейшей джазовой обработке.

И вот кончилась мелодия, оборвалась. Они сидели и, ошеломленные, смотрели на него.

— Нет, ну ты… дьявол! — пробормотал Артист. — Куда тебе воевать! Тебя беречь надо, как национальное достояние.

— Идите вы! — махнул рукой Николай. — Это просто для вас… Слышь, Муха, плесни-ка мне сто капель!

Он играл им еще и еще. Потом, бережно отложив саксофон, присел на корточки у костра, разворошил, раздул пламя и неподвижно застыл, глядя в огонь.

Несмотря на прохладу и злющих комаров, друзья решили заночевать в лесу, и весь воскресный завтрашний день провести на природе, а беглеца-именинника сдать обратно на лечение следующим вечером.

Когда погасли последние угли в костре и Трубач в наступившем вечернем сумраке сыграл великий блюз «Джорджия в моем сердце», сыграл так, что всех мороз продрал по спине, когда, сморенные лесным кислородом, спиртом и разговорами, одни устроились на ночевку в «джипе», а другие — в легких походных спальных мешках, Артист приблизил лицо к Пастухову и знаком поманил в сторону.

Ночь выдалась лунная, светлая, и березовый лес в зеленовато-голубых лунных лучах казался декорацией какого-то фантастического спектакля.

— Слушай, Серега, — вдруг шепотом заговорил Семен. — Только не думай, что я перебрал… — Да ты и не пил почти, — удивился его словам Пастухов.

— Слушай, командир, — все так же тихо продолжал Артист. — Не могу понять, что со мной. Такое чувство, будто все время на нас кто-то смотрит. Сначала там, когда ехали, на шоссе. Потом вроде прошло. Решил — почудилось. А как стало темнеть — опять накатило. Я ж не псих. И потом, из головы не идет — кто все-таки эти афишки нам прислал?

— Мне тоже это здорово не понравилось, — сказал Пастух. — Главное — непонятно, откуда ветер дует. Знаешь, может, я маху дал, что всех вас сюда в лес затащил… А откуда смотрят, как тебе кажется?

— А вон оттуда, с той стороны. Вон из того примерно леска. — Артист указал на массив, темневший у горизонта за широким полем.

— Да брось ты! — с облегчением засмеялся Пастух. — До него ж километра три!

— Ладно, — сказал Артист. — Ступай на боковую. А я все же встану в охранение.

— Какое охранение? Ты, Семка, бди, да не перебди.

— Не знаю… — откликнулся Артист. — Не знаю, не знаю… В общем, ты ложись. Мы тут с этим саксофоном такой шухер на пять километров навели… Под нашу музыку кто угодно мог подобраться.

— Ладно, — сказал Пастух. — Заступай в караул, докладывай каждый час.

Сергей ушел, а Артист присел в темноте на склоне высокого бугра и внимательно всмотрелся в ту сторону, откуда, как он сказал другу, чувствовал направленный на них взгляд.

Было тихо, звенели комары, и он прихлопывал их то на руке, то на шее, то на щеке. Может, и правда мерещится? Семен сидел и смотрел, вслушиваясь в легкие ночные звуки леса, любуясь красотой серебристых лунных стволов берез, когда ощутил вдруг позади себя движение и осторожные, легкие шаги.

Он мгновенно припал к земле в тени густого куста. Шаги приближались… Отлично натренированный, Злотников бесшумно откатился в сторону. Но из кустов в голубоватый лунный луч вошел Боцман в своем белом спортивном костюме.

— Ты чего это, Сенька? — удивился он. — Не спится, няня?

— Да так, — поднимаясь, ответил Артист. — Контрольная самопроверка. А сам чего не ложишься? По «форду» своему тоскуешь? Тачка на стоянке, хозяина поджидает.

— Да пес с ним, с «фордом» этим, — отмахнулся Боцман. — В голове гудеж. И все тело болит. Синяк на синяке после этих гонок долбаных. И… знаешь, — он смущенно понизил голос, — не пойму, что за напасть… Тревожно как-то… Словно предчувствие.

— Предчувствие, говоришь? — насторожился Семен. — А ну погоди… Он поднялся и пошел к машине. Вскоре вернулся с большим биноклем и прибором ночного видения.

— На гонки твои взял… Вот и пригодится, ~ Семен включил прибор, дождался, когда загорится красная точка светодиода, и поднес к глазам окуляры.

— Двадцатикратный? — спросил Боцман.

— Угу… — буркнул Артист, лег на живот, прочно упер локти в землю и медленно-медленно повел ночным биноклем по тому далекому леску у горизонта.

В поле зрения проплывали причудливые зеленоватые пятна и разводы — силуэты прогретых задень лесных массивов, древесных стволов, кустарников на косогорах.

Никого… Артист насколько мог увеличил чувствительность и разрешение прибора. Никого. Но этот словно залитый тусклым зеленым прожектором ирреальный мир лишь усиливал в нем все нараставшее ощущение надвигающейся беды.

— Ну что? — шепотом спросил Боцман.

— То-то и оно, что никого… А напряг… как в глубоком рейде. Даже в Чечне такого не помню. Слушай, Мить, у нас… какое-нибудь оружие есть?

— Откуда?! — удивился Боцман. — Мы же теперь мирные люди. И с законом на «вы». Только руки да ноги.

— Кисло, — покачал головой Семен, — боюсь, не прижмурили бы тут нас всех.

Боцман нахмурился и огляделся. Артист говорил то, что безотчетно ощущал и он сам.

— Ладно, — сказал Хохлов, — держи на обзоре тот сектор, а я пойду… прошвырнусь в зеленку.

— Смотри, — предупредил Семен, — как бы леших не встретить.

— По мне, так лучше лешие, — усмехнулся Хохлов. — С ними, знаешь, спокойнее… Оба, не сговариваясь, словно вернулись на три года назад на недавнюю кавказскую войну, включили в себе особую биомеханику отборных бойцов спецназа.

Движения Боцмана вмиг стали бесшумными, отточенными, не правдоподобно легкими. Чтоб не светиться во тьме, он скинул белые одежды и, невзирая на комарье, в одной тельняшке и черных трусах растворился в ночном лесу.

Первым делом он проверил машину и спящих друзей.

Подложив большую ладонь под щеку, крепко спал именинник Трубач. Рядом с ним, по-детски раскинувшись, посапывал Муха. Пастух с Перегудовым устроились в «джипе» на раскинутых сиденьях.

Привычно пригнувшись, готовый мгновенно отразить нападение, бывалый разведчик Боцман обследовал всю территорию вокруг их лагеря.

Все было спокойно.

Назад он возвращался уже без опаски, не присматриваясь больше к каждому пеньку, к каждому стволу, к каждой елке и осине.

— Зараза! — погрозил он кулаком луне. — Это все ты, мордастая, башки нам морочишь!

Он потихоньку подобрался к Артисту и замер в кустах, метров с десяти наблюдая, как тот все так же неотрывно смотрит в окуляры бинокля.

Боцман поразмышлял какое-то время — не пугнуть ли Артиста, разыграв внезапное нападение. Но слишком болели все кости и мускулы. К тому же он знал молниеносную резкость приемов, которые мог применить Артист. Это не шибко вдохновляло.

— Ладно, Митька, не дури, — не оборачиваясь, тихо проговорил Семен. — Я тебя слышу уже минуты две. — Топай сюда.

Боцман подошел и опустился рядом, вольготно откинулся спиной на березовый ствол.

— Чепуха все, — сказал он. — Нет никого. Просто луна, тишина… Лес как лес.

Пустой, как в сказке. Никого, кроме нас. Мужики дрыхнут, Колька во сне губами шевелит — видно, все еще в дудку свою дует… Артист молчал.

— Ты чего? — спросил Боцман.

— А ведь, похоже, я их засек… — Кого?

— Если б я знал… Правда, не совсем там, где мне казалось. На удалении две тысячи восемьсот. По силуэтам — два «джипа». Один вроде нашего. Что бы им тут делать, как считаешь?

— Ну а мы тут что делаем? — засмеялся Боцман. — Приехала братва, жуют шашлык, спиртяшку тянут, а может, и с бабами тешатся… — Странные люди, — как бы размышляя вслух, произнес Артист. — Мирные туристы… Скажи, Боцман, видел ты где-нибудь теплую компанию, которая, приехавши в лес, не развела бы костерка? А ведь мы никакого огня не видели, верно?

— Хм. Логично, — согласился Боцман. — Действительно — почему? Спички забыли?

Так что — поднимать наших?

— К чему переполох? — помотал головой Артист. — Надо понаблюдать.

Но тут послышался хруст ветки и к ним из кустов вышел Пастух.

— Ну что? — обратился он к Семену. — Как твои глюки?

— Никаких глюков, командир. В указанной зоне замечены подозрительные объекты. Да вот сам погляди.

Пастух приложился к биноклю. Поводил им из стороны в сторону, оторвал от глаз, обернулся.

— Ничего такого не вижу.

— А ну дай, — сказал Артист, и взглянув в окуляры, воскликнул:

— Мило!

— Чего еще такое? — тревожно спросил Боцман.

— 0-очень мило! — повторил Семен. — Минуту назад два «джипа» как на ладони торчали, а теперь, представляешь, Серега, в одну минуту взяли и растаяли. Как и не было.

— Причем, обратите внимание, — сказал Боцман, — мы тут сейчас говорили и все время смотрели в ту сторону, а огоньков фар и стоп-сигналов не видели.

— Значит, почему-то вдруг снялись и уехали без света. Чтоб не быть замеченными? — спросил Пастух.

— Занятно, да? — откликнулся Артист. — Причем полное ощущение, будто они сейчас зафиксировали этот наш разговор… — Окстись, Семка! — замахал руками Боцман. — За три километра? Ты что?!

— Да что мы знаем? — чуть слышно сказал Пастух. — А вдруг у них такая техника, что нам и не снилась? И потом, мы же не знаем — откуда и кто они?

— Тут вопрос надо иначе ставить, брат. Если все так и они пожаловали сюда по наши души… — начал Боцман.

— То откуда им известно — кто мы? — оборвал его высказывание Сергей. — То-то и оно!

— По-моему, надо сваливать, мужики, — сказал Боцман. — Не иначе кто-то нас взял на прицел.

— Свалить-то можно, — согласился Пастух. — Только, может, им того и надо, чтобы нас на дороге перехватить?

— Значит, ждать тут? — спросил Боцман. — Без оружия, без ничего?

Пастух приумолк, потом сказал:

— Хотели бы грохнуть — времени было навалом.

До утра дергаться не будем. Ты, Артист, продолжай наблюдение. Хохловотдыхать, В половине четвертого Семен растолкал Хохлова. Тот нехотя выбрался из мешка и, зябко поеживаясь на предрассветном холодке, обошел лагерь и занял тот же пост на склоне, где до него сторожил сон товарищей Артист. Рядом, нахохлившись, сидел Пастух и, пожевывая травинку, смотрел из стороны в сторону.

— Ну что, — спросил Боцман, — какая диспозиция?

— Все тихо, — ответил Сергей. — Сижу, думаю… А Злотников, юркнув в нагретый Боцманом мешок и затянув шнуровку до подбородка, лежал в тишине, прислушиваясь к каждому звуку. Заснуть не удавалось.

Не отпускали тревожные мысли… Но пришло сверкающее солнцем лесное утро, ясное, теплое, с радостным пересвистом птиц. Друзья поднялись, пробежались, основательно размялись, покатались по траве, побросали друг друга через плечо да через бедро, побултыхались в холодной речке, растерлись полотенцами и принялись завтракать.

После завтрака Сергей устроил оперативку-пятиминутку. Почему-то серьезней всех отнесся к услышанному Док.

— Всегда разумнее исходить из худшего, — сказал он. — Так что вариант случайных совпадений лучше сразу отбросить.

— Подождите, — вдруг поднял руку Артист. — Подождите, подождите… Все с недоумением уставились на него. А Семен, быстро оглядев всех, вдруг поднес палец к губам. Отбежал к «джипу», достал из бардачка измятую вчерашнюю программку гонок на выживание и капиллярную ручку. Вернувшись к товарищам, которые все так же молча непонимающе смотрели на него, он быстро написал своим мелким четким почерком на обороте программки:

«Как ты вообще оказался на гонках?»

И, показав написанное остальным, протянул программку и ручку Боцману. Тот пожал плечами и написал рядом:

"Позвонил один малый вроде нас, тоже спецназовец. Пригласил покататься.

Обещали штуку за выступление. Почему нет?"

Артист прочитал и кивнул. А после задал очередной письменный вопрос:

«Кто знал, что все мы будем на гонках?»

«Только я да Муха», — коряво вывел Боцман. Подумал и приписал рядом: «Больше никто».

«А костюм этот белый — твой?» — быстро написал Артист.

«Призовой, — ответил Боцман. — Тоже там дали. Все победители такие получают».

Артист усмехнулся и тихо сказал вслух:

— А коли так, извини, Митя, не взыщи… А ну-ка встань да повернись… Так-так-так… Боцман растерянно поднялся.

— Небольшая интимная сцена, — чуть слышным шепотом пояснил Артист.Зайдем-ка, брат Митя, в кустики… И ты, Док, не в службу, а в дружбу — помоги мне.

Они зашли втроем в чащу, где их наверняка не могли увидеть издали, и Артист с Перегудовым методично и кропотливо принялись обследовать великолепный белоснежный адидасовский костюм, в котором Боцман явственно смахивал на матерого северного медведя. Процедура происходила в полной тишине.

Легкая куртка костюма была на «молниях», на «молниях» были и карманы.

Неожиданно внимание Артиста привлекли замочки этих «молний». На их поводках болтались удлиненные металлические висюльки.

Артист присмотрелся к одной из них, сравнил с другими.

— Отличный у тебя костюмчик, — вдруг заметил Артист, — удобный. Думаю, ба-альших денег стоит. — И он показал висюльку Доку.

Боцман ошалело раскрыл рот.

— А ты думал! — серьезно заметил Перегудов. Он приблизил серебристую висюльку к глазам, сильными пальцами хирурга чуть повернул блестящую головку против часовой стрелки. Она вдруг подалась и легко свинтилась, обнажив крохотное электронное устройство.

— Вуаля! Как говорили древние — бойтесь данайцев, приносящих яйцев.

— Вот-вот, — шепнул Артист, — замечательный прикид. Да только ради него одного стоило шишки набивать. А, Боцман?

Док аккуратно вновь собрал хитрую висюльку и вернул в прежнее состояние.

Так же обследовал остальные. Все они оказались подлыми «жучками». А один обнаружился даже на короткой «молнии» заднего брючного кармана.

— Ну это я уж и не знаю, какие звуки транслировать… — заметил Артист.

Все трое усмехнулись и вернулись на прежнее место.

«Все четко, — написал Артист на программке и кинул на траву, чтобы каждый мог прочесть. — Прослушка. Высший класс. Американская или итальянская».

— Ладно, парни, — сказал Боцман. — Коли так, вы тут сидите, толкуйте, а я пойду маленько пошляюсь, обследую окрестности.

Пастухов одобрительно кивнул.

Боцман вытащил из «джипа» маленький кассетный магнитофончик с приемником и, выкрутив на полную громкость забойную музыку и разухабистые голоса бойких ведущих радиостанции «Максимум», неспешно побрел к берегу речки, унося на себе «дары» неведомых данайцев.

Когда Хохлов удалился на приличное расстояние и его ослепительный силуэт замаячил в лучах солнца лишь ярким белым пятнышком среди зеленой травы, Док сказал:

— То-то я все гадал: с чего бы это у меня на прошлой неделе дома телефончик растренькался? Стало быть, «ушки» вешали.

— И у меня… — кивнул Артист.

— И у нас с матерью тоже, — добавил Муха.

— Ясно! Какие будут соображения у честной компании? — обвел их глазами Перегудов.

— Чего тут соображать? — сказал Пастух. — И козе понятно — нас снова взяли в оборот.

— Как думаешь, откуда ноги растут? — спросил Артист.

— Откуда всегда… — мрачно прищурился Пастух. — Кому-то позарез потребовалось собрать нас всех в одном месте. Что им, как видите, удалось. За вычетом Кольки-симулянта. Видно, не достали тебя, Трубач, в твоей палате номер шесть. Не сыскали.

— Или… списали за ненадобностью по болезни как отработанный материал,заметил Перегудов. — Да, Коля, как ты, кстати, загремел туда? А ну-ка расскажи.

— Чего рассказывать? Жизнь обрыдла — вот и загремел, — отвернулся Трубач.Лежал кверху пузом — римских философов читал. А еще Ницше и Эдгара По.

— Понятно, — кивнул Перегудов. — Лучшее чтение для потенциального самоубийцы.

— А в больнице как оказался? — спросил Пастух.

— Да я Доку докладывал… Лежал как-то ночью, обдумывал способ… Тут звонок в дверь — сестра из Саратова. Она ж невропатолог. Только увидела меня, с ходу просекла, в какой я депрюге. Наутро села на телефон, коллег в Москве навалом, ну и сосватала… — Значит, кроме сестры, никто не знал, где ты залег? — уточнил Пастухов.Хорошо подумай! Вспомни.

— Никто. Железно.

— Так, — сказал Артист. — Стало быть, скорей всего, эти типы просто не вычислили твою дислокацию. В любом случае ясно — против нас явно не дураки. Все учли, даже твой, Трубач, юбилей. Сели на подслушку, прицепили хвост.

— Почему бы им прямо на нас не выйти? — почесал за ухом Пастух. — Уж больно капитально все вопросы решают… На хрена такие подходы?

— И работают без дураков, — продолжил Перегудов. — Ведь сколько времени — мы ни сном ни духом… Единственное, чего они сегодня не учли, так этого пикника.

Пришлось тащиться за нами — ну и засветились.

— Может, просто грохнуть хотят? — предположил Муха.

— Не спеши, парень, — жестко усмехнулся Док. — Хотели бы прижмурить — не ломали бы голову. Гонки, приз… Да на фига? Один залп из гранатомета — и пишите письма! Нет, здесь что-то друго-о-е… — Главное — кому все это нужно? — упрямо повторил Артист. — Или кому мы мешаем?

— Ну, тут выбор большой, — развел руками Док. — Даже слишком.

— Стало быть, будем ждать… — сказал Пастух. Боцман вернулся минут через сорок в одной тельняшке и белых штанах.

— А хламида? — повернулся к нему Артист. — По-моему, уходя ты был одет побогаче.

— А ну ее, хламиду. — Боцман сверкнул белыми зубами. — Где-то на сучке осталась. Пускай теперь этим воронам дятлов транслирует.

— Принято и подписано, — согласился Док. — Ну а дальше-то что?

— А дальше — ничего, — сказал Трубач. — Есть, пить, веселиться, лабать на саксе. Если мы им нужны — прорежутся.

— Занятно, — встрепенулся Артист. — Почему-то принято считать, что художники и музыканты, как правило, дураки. Слушай, Ухов, может, ты не музыкант?

— Не-а, — покачал головой Николай. — Куда там! Я просто наемник. Солдат неудачи.

День прошел в точном согласии с программой, объявленной Трубачом. Ели, пили, вспоминали прошлое и по загадочному устройству человеческой психики к вечеру волнения минувшей ночи уже казались им далекими и нереальными.

Сами не заметили, как начало смеркаться, но уезжать не хотелось, да и Трубач обратно к людям в белых халатах не торопился. Вновь развели костер и просидели в разговорах до темноты… В Москву засобирались, когда уже совсем стемнело. Залили костер, сели в машину и медленно тронулись в молчании, понимая, что праздник кончился и они снова вступают в зону неизбежных боевых действий.

Неслись по лесной дороге как бы в узком коридоре между двумя стенами леса.

Лучи фар выхватывали из мрака самые храбрые деревца, выбежавшие из строя прямо к бетонке.

Вопреки обыкновению, Артист упорно молчал, неотрывно глядя вперед в ветровое стекло из-за черных спин сидящих впереди рулевого Боцмана и Пастухова.

Изредка посматривал и назад. Его тревога передалась остальным, и все не чаяли поскорей проскочить этот участок, эти семь или восемь километров лесного массива, откуда их безнаказанно могли «загасить» одним выстрелом из РПГ-7.

Все чувства, мысли и ощущения вновь сделались… фронтовыми, до боли напряженными. И потому Боцман все прибавлял скорость — благо, дорога была прямая, ровная, старая «стратегическая» бетонка, рассчитанная на прохождение танковых колонн.

Но вот лес кончился. Они выскочили на открытую местность, через два-три километра должны были выехать на магистральную трассу.

— Странно… — сказал Трубач. — Такой кусок отмахали — и ни одной машины. Ни навстречу, ни по пути. Вечером, в воскресенье… Тут никогда так не бывает. Всегда поток. А сейчас — никого… Очень странно.

— Да мы по той ли дороге пилим? — обернулся Артист. — Может, не там свернули?

И тут впервые ожил за двое суток сотовый телефон, который Артист на время перенес в «патрол» Пастуха из своей «БМВ»: кто-то вызывал их. Пастух взял трубку.

— Слушаю.

Но никто не отозвался.

Сергей свирепо посмотрел на трубку и швырнул на подставку между сиденьями.

— Кто там еще? — подавшись вперед, спросил Артист.

— Если б я знал, — ответил Пастух. — Товарищ не обозначился.

— Может, ошибка? — предположил Муха.

— Не думаю… — нахмурился Пастух. — Скорее, это… они. Давят на психику.

Еще около минуты ехали в молчании. Как вдруг, увидев что-то на дороге.

Боцман подался вперед и сбросил газ.

— Ах ты, яп-понский бог!..

Тут все увидели: впереди поперек узкой бетонной полосы лежала женщина в коротком зеленом платье, видно сбитая недавно проехавшей машиной. Объехать ее было почти невозможно.

Все ближе, ближе… Мрак, ночь, распластанное женское тело в ярком свете фар… — Не останавливай! — вдруг крикнул сзади Артист. — Боцман, гони! Проезжай!

— Да ты что?! — мотнул головой рулевой. Его нога уже автоматически надавила на тормоз. Всех мотнуло вперед, и «джип» встал как вкопанный, припав на передние колеса. Боцман и Пастухов одновременно выскочили из машины и бросились к женщине, не зная, ранена она или погибла. За ними кинулся Док с дорожной аптечкой в руках. Но вдруг, разглядев на бегу, как лежала жертва дорожного происшествия, повидавший сотни раненых и убитых, Док понял… — Назад! — закричал он. — Мужики, назад!

Но было поздно.

Снопы нестерпимо яркого света одновременно ударили из черноты. Мелькнули отсветы на темных кузовах спрятанных в кустах двух или трех больших машин, от них метнулись навстречу массивные тени с ослепляющими галогенными фонарями.

Пастух пересчитал точки фонарей — пять. Но в кромешной темноте нападающих наверняка было больше.

— Занять круговую!

Припав спинами к темным полированным бокам своего «джипа». Пастух и его люди встали в боевую стойку.

— Огни! — коротко, так, чтобы услышали только свои, скомандовал Пастух.

Фонари врагов прожигали насквозь. Но они же были и мишенями. Муха бесшумно взлетел и молниеносным ударом ноги выбил фонарь у ближнего нападавшего. Фонарь еще не долетел до земли, а тот, что держал его, уже был выведен из строя локтевым ударом в ухо. Перевернувшись через голову, как кошка. Муха оказался под «джипом». Схватил закатившийся туда фонарь, тряханул — стекло вылетело, но лампа светила вовсю.

Он направил луч в сторону — и они увидели противников.

В призрачном свете из черноты выступали темные силуэты здоровенных бойцов в пятнистой полевой форме и черных масках. При оружии — но не стреляли. Шли врукопашную. А в рукопашной каждый из людей Пастуха не уступил бы ни альфовцу, ни «вымпелу».

Темнота… Мелькание огней.. Хриплые вскрики, удары, стоны! Утробные вопли сраженных ударами в пах и в печень, дикий мат… Пастух «вывел в партер» первого, второго… Бок о бок с ним методично молотили и сваливали противников Трубач, Боцман и остальные.

Но и враги бились жестоко, умело, ловко. Женщины в зеленом платье, что прикинулась, будто ее сбила машина, уже и след простыл. Не иначе с ними, из их банды. Подлюка!

Вдруг неподалеку, за поворотом дороги, бахнул выстрел и над лесом, осветив все адским багровым заревом, шипя, взлетела яркая, как алая сварка, сигнальная ракета.

Разом погасли все фары и фонари, кроме двух трофейных, что достались в бою Мухе и Трубачу. Натиск противников как обрезало. Они метнулись в тень, таща на себе раненых, поймавших особо меткие увесистые удары. Взревели моторы их «джипов», и они унеслись в сторону трассы.

— Ну, — тяжело дыша, оглядел свою команду Пастух. — Все целы?

— Что за финты? — сплюнув, хрипло спросил Артист. — Чего им надо было? Почему не стреляли?

— Слишком много вопросов, — перебил Пастух. — У меня всего один — почему они свалили? Ведь точно готовили захват.

— Ладно, — потирая руку, сказал Док. — Может, когда и узнаем. Поехали!

Избитые, грязные, в кровоточащих ссадинах, с рассеченными руками, они торопливо забрались в свою машину.

Мчались в темноту, навстречу неизвестности. Все чувствовали: история не закончилась и, хотя у противника сейчас явно что-то сорвалось, ждать теперь можно чего угодно. Артист машинально взглянул на часы — случившееся заняло всего три минуты.

Проехали чуть больше километра, как вдруг опять заметили впереди на дороге какой-то странный предмет. Снова что-то зеленое… темное… И только приблизившись, поняли — та женщина в зеленом. Вернее, все, что от нее осталось: она была только что раздавлена тяжелыми колесами одного из вражеских «джипов». Даже они, навидавшиеся всякого на войне, невольно отвели глаза.

— Выходит, не с ними она была, — прошептал Артист. — Эх, бедняга… — Слушайте, а ведь теперь она на нас будет! — воскликнул Боцман. — Точно навесят!

Останавливаться больше не рискнули. И так было ясно — ей уже не помочь.

Хохлов осторожно объехал тело, впритык подавшись к обочине, и снова нажал на газ. Ехали молча.

— Через километр — трасса. Вон за тем поворотом, — показал Трубач, который хорошо знал эту местность. — Слышь, Боцман, гони потише. Надо осмотреться.

— Подфарники выруби, — подсказал Трубач.

— Блеск! — усмехнулся Артист. — Ни в чем не виноваты, а уже менжуемся, как побитые собаки.

— Нормальная психология, — мрачно кивнул Док. — Российская… Боцман выключил габаритки и резко сбавил скорость. Двигаясь не быстрее десяти километров в час, вползли на горку, откуда открывалась трасса. До нее оставалось метров восемьсот. В вечерней темноте по шоссе, как по столичному проспекту, сплошной вереницей мчались огни. Сотни людей возвращались с дач после выходных. Там, где бетонная отвилка примыкала к широкой трассе, перегородив ее, стояло несколько машин.

— Тормозни-ка, — вытянув шею, произнес Артист и достал бинокль. Навел, вгляделся и молча передал Пастуху, тот — Доку.

— Поворачивай оглобли, — сказал Перегудов Боцману. — Гаишники, ментура, народ с автоматами… Полный ансамбль. Не иначе по нашу душу.

— А ведь тех — пропустили, — заметил Сергей. — Делайте выводы.

Боцман включил задний ход, потихоньку осаживая, сполз назад под уклон.

Стараясь не взреветь мотором, на малых оборотах с трудом развернулся на темной узкой дороге и, понемногу набирая скорость, покатил обратно — туда, где осталась лежать убитая.

Но когда выскочили из-за очередного поворота на прямую в полукилометре от того места, где лежала погибшая, впереди уже мелькали огни, двигались фигурки людей, часто сверкали синими и красными мигалками патрульные машины ГАИ.

Боцман остановил «джип» и повернулся к Пастуху, ожидая дальнейших распоряжений.

— Все, — сказал Сергей. — Ловушка. Они нас переиграли.

— Потому и машин никаких не было, — кивнул Док. — Перекрыли и заперли дорогу с обоих концов, чтобы остались только мы — и те.

— Ладно, — нахмурившись, кивнул Пастух. — Деваться некуда. Готовьте документы. Сидите тихо. Базарить с ментами будем мы с Иваном. Давай, Боцман, двигай!

«Джип» тронулся вперед. Мигающие красно-синие маячки становились все ближе.

Завидев их машину, несколько гаишников и спецназовцев в камуфляже угрожающе двинулись навстречу с «Калашниковыми» наперевес. Рассредоточились, перегородили дорогу, навели стволы на сидящих в машине и колеса «джипа».

— Знакомая картина, — заметил Артист. — Блокпост Харджали или Ведено.

Боцман, Пастух и Иван выпрыгнули из машины и медленно двинулись навстречу гашникам с автоматами.

— Всем выйти! — рявкнул один из гаишников, подскочив к машине и сунув ствол «Калашникова» в окно «джипа». — Лицом к машине, руки за голову! Не дергаться!

Стреляю без предупреждения!

Муха замешкался и тотчас получил прикладом автомата между лопаток.

— Охренел? — обернулся он, но вместо ответа тут же получил повторно дубинкой по ребрам, что вполне отвечало новому стилю общения защитников правопорядка с мирным населением.

— Что?! — приблизился майор ГАИ в бронежилете. — Думали смыться?! Поглядите, что вы наделали! — ткнул он большим пальцем назад, за спину, где лежала погибшая. — Или, скажете, не ваша работа?

— А что случилось-то? — спросил Пастух вполне миролюбиво.

— Ну и сволота! — изумился майор, — Он еще спрашивает! А чего тогда от пикета на трассе назад повернули? Всех обыскать! — рыкнул он и с удовольствием въехал Доку тяжелым ботинком под коленную чашечку. Тот крякнул от боли, но устоял.

— Вы что, очумели, майор? — резко обернулся Пастух.

— Мы-то не очумели, — оскалился тот, — а вот с вами разговор короткий.

«Джип»? — постучал он по капоту их машины. — «Джип»! «Ниссан-патрол»?

«Ниссан-патрол»! След протектора колес на трупе совпадает! Скрыться пытались?

Все, ребятки, приехали!

— Ты смотри, а?! — взвился Муха. — Да так что угодно припаять можно! Где на нашей машине след удара? Где доказательства?

— Не волнуйся, парень! Будут и следы, будут и доказательства, — заверил майор. — Кроме вас, тут никто не проезжал. Так что спрячь зубы, пока торчат.

— Не рыпайся, Муха, — бросил Пастух.

Через считанные минуты все шестеро были в наручниках. Их уже собирались рассаживать по машинам ГАИ, но тут подкатили три небольших темных фургона.

Из них выскочили какие-то люди в армейской форме и после короткого разговора с майором ГАИ они затолкали задержанных в эти глухие фургоны, повалили их на пол и повезли куда-то в полной темноте.

Ехали долго, не менее полутора часов. Говорить запретили. Каждое слово стоило жестокого удара, который следовал из темноты. Фургоны кружили, тормозили и разгонялись… Определить направление было невозможно.

Наконец прикатили куда-то. С лязгом отворили задние двери. Пинками вытряхнули из фургонов. Они еле успели оглядеться.

Фургоны стояли в обширном темном дворе, окруженном высоким забором, за которым высились, освещенные луной, шумящие сосны. С диким рыком и лаем, вставая на дыбы и вздымая шерсть на загривках, на длинных цепях бесновались несколько кавказских овчарок.

Озираться и разглядывать местность не пришлось. Подталкивая автоматами, их погнали к огромному загородному дому, похожему на дорогой дачный особняк, в котором светилось всего одно узкое окно. Ввели в дом, провели коридорами и оставили одних в роскошно обставленной гостиной с камином.

Здесь было довольно светло, в камине потрескивал огонь. Всюду — на стенах и на полу — дорогие ковры. Добротная старомодная мебель красного дерева, в высоких книжных шкафах — многотомные энциклопедии, иностранные словари, собрания сочинений. В нише темнел экран большого японского телевизора, на нем на подставке из прозрачного оргстекла красовалась модель-копия голубой подводной лодки с золотым штырьком перископа над рубкой.

Помещение, судя по всему, было жилое, и в то же время по каким-то неуловимым признакам в нем угадывалось нечто казенное. Почему-то все шестеро почувствовали это сразу.

— Госдача, — шепнул Док Пастуху. — Или вроде того.

Сергей глазами показал, чтобы тот помалкивал.

Вошел плотный человек в дорогом темно-сером штатском костюме. Однако походка и выправка легко выдавали в нем военного, скорее всего из спецподразделения: не то «медведя» — телохранителя, не то опера-"волкодава".

Лицо его скрывала черная вязаная шапка-маска с прорезями для глаз, и такая экипировка выглядела непривычно, как-то не вязалась с цивильной одеждой.

Вошедший достал ключ, молча, переходя от одного к другому, снял с каждого по очереди наручники. Вручил единственному курящему из них, Ивану, пачку сигарет, зажигалку и отступил на шаг.

— Значит, так, господа, — сказал он. — Люди вы опытные, военные, лишних объяснений не требуется. Сопротивление, бегство и прочую дурь из головы можно выбросить сразу. Есть вопросы, пожелания?

Все шестеро молчали. Но вдруг поднял голову Трубач.

— У меня в нашей машине остался саксофон, друзья подарили. Так чтобы был в целости и сохранности.

Человек в маске усмехнулся.

— Если господин Ухов считает, что это для него сейчас самое актуальное, то может не волноваться.

— Кто вы и что вам надо? — резко спросил Пастух.

— В течение часа вам ответят на кое-какие вопросы, — спокойно сообщил тот и вышел.

Все понимали: обсуждать что-либо в этих стенах глупо и бессмысленно.

Растирая запястья, молча переглядываясь и рассматривая обстановку, расселись по креслам. Перегудов закурил и, закинув голову, закрыл глаза.

— Боюсь, Коля, — сказал Артист, — тут тебе не твоя Матросская Тишина. Тут дурдом посерьезнее.

— Тюряга тут, а не дурдом, — сквозь зубы процедил Трубач. — Натуральная гэбэшная хаза.

— Ошибаетесь, Николай Михайлович, — вдруг раздался чей-то внушительный мужской голос из невидимого динамика. — Вы попали совсем в другое место. Нам предстоит очень серьезный разговор. Но прежде мне бы хотелось, чтобы вы ясно осознали свое положение. От вас потребуется тридцать минут внимания. Потом продолжим беседу.

Огромный экран телевизора вспыхнул и засветился. Возникло превосходное цветное изображение: вот они все шестеро сидят на полянке у костра, дружно сдвигая солдатские кружки, вот Трубач отправляется к «патролу» и, остолбенев, молча смотрит на коробку с саксофоном… На всех кадрах в углу четко фиксировались электронные цифры тайм-кода: число, месяц, год, часы, бегущие минуты и секунды записи.

Снято было издалека, сверхсильной цифровой оптикой, и, хотя камера слегка подрагивала, качество записи поражало. Но главное — каждое слово их запечатлелось на фонограмме. Все самые сокровенные, самые доверительные вчерашние разговоры, все смешки, все признания, все воспоминания о прошлых делах. Расслабившись и малость подвыпив у костра, они рассказали о себе слишком много.

Проклятые «жучки» — висюльки на белой хламиде Боцмана оправдали себя с лихвой.

Пастухов сокрушенно покачал головой.

А в это время он сам с горечью говорил с экрана:

«…Если бы нашлось действительно стоящее дело, я бы еще покувыркался. Но только вместе с вами…»

— Н-да, — сказал в пространство Трубач. — Техника!

Потом, но уже с другой точки было запечатлено, как этим утром они разминались, боролись, бегали и бултыхались в речке. А вот Артист и Иван скрываются с Боцманом в лесу, чтобы исследовать его чемпионский костюм. Вот когда уже наткнулись на хитрые висюльки и смекнули, что к чему, разговоры смолкают — и с пленки звучат лишь потрескивания, щелчки, птичий свист, незначительные отрывочные фразы и междометия… — Продолжим наш сериал, — вновь раздался голос из динамиков. — Дальше все значительно интереснее… На черном экране загорелись сдвоенные точки огней, из тьмы возник их «джип», вдруг он резко вильнул, остановился — и взгляд камеры перенесся на изувеченное женское тело, распластанное на дороге. Причем сумели как-то так смонтировать и переставить кадры, что возникла полная иллюзия наезда на женщину в эту самую минуту именно этого «джипа», что подтверждала и ложная фиксация момента записи в углу изображения.

Включили стоп-кадр. Они сидели и молча смотрели на бездыханную женщину, лежащую на бетоне. Кадр не менялся, и эта странная пауза все длилась и не кончалась… Человек, что обращался к ним из скрытых динамиков, спрятанных в разных углах комнаты, где они сидели в заточении перед экраном, был здесь, в этой же огромной даче, на втором этаже.

И он тоже смотрел на экран большого телевизора, стоящего на столе рядом с пультом и аппаратными шкафами, на которых перемигивались разноцветные огоньки светодиодов.

На экране мрачно переглядывались его пленники — Сергей Пастухов, Иван Перегудов, Дмитрий Хохлов, Семен Злотников, Николай Ухов и Олег Мухин.

Человек в затененном кабинете был не один. Рядом с ним сидели еще двое мужчин, чьи лица тоже скрывал полумрак. Но чувствовалось, что первый повелевает здесь всем и всеми.

Он держал в руке дистанционный пульт, которым управлял на расстоянии незримой телекамерой. Ее объектив холодно рассматривал, как товар на прилавке, шестерых бывших элитных офицеров войск специального назначения Российской армии.

Камера брала крупным планом то одно лицо, то второе, то третье.

Вот они все перед ним. В его полной власти. Со всем своим прошлым и будущим. Резко сведенные брови Пастухова. Колючий, напряженный взгляд исподлобья Мухина. Покусывающий губу Перегудов. Насупившийся Хохлов. Погруженный в себя бородатый Ухов. Чуть иронично прищуривший глаз Злотников. Наконец-то он мог не спеша рассмотреть каждого.

— В них действительно что-то есть… — сказал тот, что повелевал здесь всеми.Передайте Чернецову — я им доволен. Он нашел тех, кто нам нужен. Хотя… не будем спешить.

Он приблизил ко рту беспроводный радиомикрофон:

— Прервемся на минуту. Итак, господа, вы сами сообщили о себе все. Выплатные наемники. Все это беспристрастно зарегистрировано камерой, что признает любая экспертиза. Согласно мировой юридической практике наемники — вне закона. Вы пьянствовали на лоне природы, потом усадили за руль нетрезвого приятеля и загубили безвинную юную душу. Продолжим, однако, наш сериал… Те шестеро, что сидели перед ним на экране, молчали. Их лица были угрюмы, но страха или растерянности на них не читалось. И это выводило из себя их собеседника. Он с раздражением нажал кнопку на другом пульте. И вновь Пастух и его товарищи увидели на экране самих себя.

…Вот они бегут в свете фар к распластанному женскому телу на бетоне… Перегудов внезапно приостанавливается на полпути, оборачивается и кричит… Вот их смутные силуэты со всех сторон заливает яркий свет… Они невольно щурятся, озираются… их лица крупным планом. Только теперь все они поняли, зачем устроившим засаду потребовалось столько фонарей. Для этой съемки.

Через мгновение на экране уже метались тени… Прижавшись спинами к своему «джипу», они отчаянно сопротивлялись, раз за разом переходя в контратаку и вырубая нападавших одного за другим… Опять вступил невидимый собеседник:

— Ну и так далее. Правомерен вопрос: зачем мне все это? Ответ прост — вы мне нужны. Потребовались специалисты с вашим опытом и подготовкой.

Вашу группу порекомендовали знающие люди. И я решил провести небольшой контрольный эксперимент. В общем и целом вы меня не разочаровали. Решения принимали верные, дрались неплохо. Я был бы вполне удовлетворен, если бы вы не допустили двух грубейших ошибок. Это рождает во мне сильные сомнения — годитесь ли вы для того задания, которое я бы хотел вам поручить… — Давайте покороче! — решительно перебил Пастух.

— Когда говорю я, капитан Пастухов, — ответил невидимый собеседник,положено слушать и молчать. Так вот, ваша первая ошибка: парни, которые мне нужны, не тормозили бы перед какой-то то ли мертвой, то ли пьяной девкой на дороге. Они спокойно проехали бы мимо. И тем самым избавили бы себя от кучи проблем.

Все шестеро молча переглянулись.

— Все же давайте ближе к делу, — снова прервал его Пастух. — Мы не на лекции.

— Ах, смельчак! — невозмутимо-одобрительно заметил говоривший. — Не спешите, капитан. Ведь я еще не принял окончательного решения. Так вот, вторая ваша ошибка… Вы оказали сопротивление представителям государственной власти. Группе СОН — спецподразделению особого назначения, что само по себе уже составляет преступление.

— Амба! — резко перебил Пастух. — Мы не пацаны. Все поняли еще там, на шоссе.

К делу! Пли кончайте разом.

— Ну-ну, капитан Пастухов! Ни выдержки, ни дисциплины. Разболтались на гражданке. Ладно. Еще один небольшой сюжетец под занавес.

На экране возникло лицо молодой девушки лет двадцати, и из телевизора зазвучал знакомый закадровый голос диктора, ведущего программу «Дорожный патруль»:

«Управлением МВД по Москве и Московской области разыскивается Меркушева Надежда, двадцати трех лет, которая была вчера вечером похищена группой неизвестных в районе метро „Щелковская“. Была одета в короткое зеленое платье и белые босоножки. По свидетельству очевидцев, девушка была увезена в неизвестном направлении в черном „джипе“ „ниссан-патрол“, последние цифры номера которого шестьдесят восемь. Всех, кому что-либо известно о местонахождении похищенной, просят немедленно сообщить по телефону ноль два». Экран телевизора погас.

— Ну, как вам мой сериал? — вновь прозвучал голос из динамиков.

— Неужели вы полагаете, — сказал Пастух, — будто мы будем играть в такие игры? Вас надули — мы не те, кто вам нужен. Так что можете сразу вызывать своих мясников.

— Браво! — воскликнул тот, к кому он обращался. — Нет, все-таки я не ошибся.

Вы именно те… Ну что ж. Теперь, когда вы знаете, какие у меня на руках козыри и на какие расходы мне пришлось пойти, чтобы снять этот маленький боевичок, мы можем приступить к деловой части. Или вам нужен тайм-аут?

— Не нужен тайм-аут! — резко сказал Пастух. — Мы готовы выслушать ваше предложение.

— Да ты что, Серега?! — изумленно воскликнул Муха. — Ты что-о?!

— Разговорчики! — обрезал Пастух.

— Приятно, что среди вас нашелся разумный человек, — насмешливо прозвучал голос. — Выхода у вас нет. У всех вас имеются дети, жены, возлюбленные или родители. Согласитесь, это отличный фундамент для серьезной совместной работы.

Скажете — старый прием? Согласен. Ход тривиальный. Зато самый верный и надежный.

И потом… Я знаю о вас все. Вы же не знаете, кто я, и не узнаете никогда.

— Так. Что дальше? — сквозь зубы процедил Пастух.

— Несмотря на ваш вчерашний зарок, вам придется еще немного повоевать. Вам ведь не хватало только стоящего дела? Верно? Так вот, я его вам предлагаю.

— Какое дело — вот вопрос, — сказал Пастух. — Если вроде того, что вы провернули на шоссе, то мы за такое не возьмемся. Даже под страхом смерти.

— Да-да, помню. Как ни странно, вам еще присущ наивный идеализм. Так вот, о деле после. Обговорим условия контракта. Ваш стандартный гонорар — пятьдесят тысяч долларов США на руки каждому за проведенную акцию. Не так ли?

И снова они переглянулись. Об этом могли знать только… — Допустим, — сказал Пастухов.

— Я плачу щедро, не торгуясь и не скупясь. Сделаете работу — получите больше.

— Так в чем будет состоять работа? — повторил Сергей.

— Все конкретные вопросы потом. Сегодня мы просто познакомились. Я хотел взглянуть на вас, оценить.

— Оценили? — спросил Муха.

— Оценил. Следующий наш контакт, думаю, произойдет в самое ближайшее время, возможно — в ближайшие часы. В какой именно форме — будет зависеть от того, как будут складываться обстоятельства. Скорее всего, вы просто получите приказ прибыть на встречу туда-то и туда-то для получения конкретного задания с указанием точного места и времени. Режим постоянной готовности. И никаких резких движений. Вы блокированы со всех сторон. Согласны? Или у вас… иное мнение?

И, несмотря на предельно накаленную атмосферу этого разговора, все шестеро неожиданно нервно расхохотались.

— Слушайте, вы мне нравитесь все больше, — заметил тот, кого они не видели.Кажется, мы поладим. Через час все вы снова обретете свободу. А сейчас вам нужно привести себя в порядок, расслабиться, смыть грязь и кровь. У меня тут отличная финская сауна и русская банька. Попарьтесь, потешьтесь кипяточком, помашите веничками. После банной церемонии получите пейджеры для получения моих дальнейших распоряжений.

— Связь будет односторонней? — спросил Док.

— Этого вполне достаточно… В динамике щелкнуло — микрофон отключили. В ту же минуту к ним вошли трое мужчин в масках, и вскоре они уже раздевались в предбаннике под присмотром охранников-тяжеловесов. Их одежду сложили в прозрачные целлофановые пакеты и унесли.

Они остались одни. Молча рассматривали друг друга — их тела были в синяках, ссадинах и кровоподтеках. Один за другим вошли в жаркую парную и принялись, как и советовал неведомый заказчик, не щадя сил, охаживать друг друга вениками и обдавать из маленьких шаек горячей водой.

— Пару, пару побольше! — сквозь зубы покрикивал Док.

Горячий туман окутал их. Лишь бледные силуэты фигур выплывали из молочных клубов и снова исчезали в них. Теперь никакая камера не разглядела бы их в этом мареве. Пастух забрался на верхний полок и быстро ощупал поверхность мокрой деревянной плахи, на которой лежал. Доски были обработаны на совесть. И все же он нашел то, что искал. В одном месте у самой стены дерево дало небольшую трещинку, чуть отслоилось, и если теперь… — Трубач! — громким шепотом позвал Сергей. — Окати-ка меня горяченькой… Ухов тут же возник из облака с полной шайкой горячей воды. Плеснул от души.

— У-ух! — вскрикнул Пастух и, перехватив у запястья толстенную ручищу Трубача, приложил его ладонь к выбоине у трещины на доске.

Шепнул в ухо:

— Попробуй оторвать. Я не смог… Николай, ни о чем не спрашивая, прихватил железными пальцами за край доски в том месте, где наметилась трещина, поднатужился, рванул и отщепил узкую лучинку древесины. Этот кусочек с характерным рельефом древесных волокон он показал Пастуху.

— Геракл! — прошептал Сергей. — Этот кусочек надо вынести отсюда.

— Где спрятать-то? — спросил Трубач. — Мы же голые. Обыщут.

— Не допетрят, — сказал Сергей. — Тут, Коля, нужна крестьянская психология.

Сунь хоть в рот, за щеку. Вот твоя молчаливость и сгодится.

Отдуваясь и отфыркиваясь, красные, распаренные, они вывалились обратно в предбанник. Тотчас явились охранники и вернули их одежду. Каким-то образом она была отчищена и выглажена за полчаса. Вместо старых принесли новенькие носки и кроссовки — разумеется, их прежняя обувка с налипшей глиной и песком, прихваченными там, на шоссе, была «приобщена к делу».

— С легким паром! — насмешливо буркнул один из охранников через черную маску.

— Ну как, нашли что-нибудь? — с невиннейшим видом поинтересовался Артист.

Те не ответили.

Когда оделись, то по знаку одного из стражей двинулись за ним из сауны, поднимаясь вверх по крутой лестнице.

Их привели в ту же гостиную с камином, где один из углов загораживало белое полотно и стояли софиты на высоких штативах.

— Это еще зачем? — спросил Муха.

— Значит, с вас и начнем, — сказал человек в маске. Их сфотографировали одного за другим, всех шестерых.

— На память об этой ночи, — пояснил человек в такой же маске, стоявший у фотоаппарата на треноге.

Фотоаппарат был дорогой, роскошный «Хассельблад» — видно, все тут было с размахом, иначе уже не умели жить.

Через час их вывели во двор, посадили в японский микроавтобус, который, выехав за высокие железные ворота, довольно долго катил по черному пустынному шоссе, петлял по каким-то лесным дорогам, вновь возвращался на то же шоссе, потом выбрался на незнакомую трассу и не менее четверти часа летел по ней со скоростью выше ста километров. Затем оказались в узком тоннеле, который неведомо как вывел их на широченную многорядную, разделенную надвое магистраль.

— Кольцевая, — сказал Боцман.

— Точно — кольцевая, — вгляделся Артист. — Только как мы на ней оказались, вот вопрос?

Перед выездом им всем вернули их наручные часы, вручили маленькие черные коробочки новеньких пейджеров «Моторола» и выдали каждому по десятитысячной пачке долларов в упаковке Центробанка.

Как заметил выдававший деньги и часы: «Это аванс. Остальное — после дела».

Микроавтобус отмахал чуть ли ни половину МКАД, потом свернул на Можайское шоссе и понесся в сторону Кутузовского проспекта. Никакой охраны или слежки не было — только немолодой молчаливый водитель.

Он обернулся к ним.

— Ребят, — спросил буднично, как какой-нибудь заурядный левак. — Вас как — по домам развезти?

— Слушай, батя, — повернулся к нему Пастух. — У тебя что, относительно нас никакого приказа? И все адреса есть?

— Адреса имеются, — кивнул водитель. — Московских велено развезти по домам или куда скажете-и все.

— Тогда вот что, — попросил Сергей, — выбрось-ка нас где-нибудь прямо тут.

Они уже были в начале Кутузовского. Впереди призрачно светилась Триумфальная арка.

— Как скажете… — пожал плечами шофер. — Мне без разницы.

Он остановил свой хорошенький японский минивэн, кивнул на прощанье:

— Ну, счастливо… И неспешно укатил по пустынному в этот час Кутузовскому проспекту.

Переминаясь с ноги на ногу, зябко поеживаясь на предутреннем холодке, они молча стояли небольшой кучкой на тротуаре, озирались, будто спустились с другой планеты.

— Тьфу! — словно очнувшись, шепеляво выговорил Трубач и вытащил из-за щеки героически добытую щепку.

— Молодчага, — сказал Пастух. — Человек-сейф.

Он осторожно забрал у него мокрый трофей и спрятал во внутренний карман куртки.

— Чего это? — вытаращил глаза Муха.

— Наш ответ Чемберлену, — ответил Трубач и с наслаждением плюнул себе под ноги.

Они внимательно осмотрелись, проверились… В самом деле — никто за ними не следил, не преследовал, не вел наблюдение. Не сговариваясь, все шестеро свернули в первый же двор, вошли в ближайший подъезд девятиэтажки и тщательно прощупали на себе и друг на друге всю одежду, намереваясь найти еще какую-нибудь мелкую пакость вроде давешних боцманских висюлек. Но ничего такого не обнаружилось — ни в швах курток, ни за отворотами воротников, ни за лацканами пиджаков Артиста и Мухи, ни в новых кроссовках.

Перегудов усмехнулся:

— Не будем обольщаться, коллеги, — и постучал ногтем по своим наручным часам.

Остальные поняли и одновременно стянули браслеты своих наручных часов. У всех были разные — японские, швейцарские, а у Боцмана — старые командирские с гравировкой: «Капитану третьего ранга Василию Хохлову за мужество от командования Северного флота» — отцовский подарок.

Трубач достал из кармана свой старый, заслуженный армейский нож и без колебаний свинтил крышку своей «сейки»… тихонько засмеялся. Он назубок знал, как выглядит сверкающая начинка его японских «непотопляемых». Поманил друзей пальцем — молча показал тончайшую полупрозрачную пленочную пластинку, поблескивающую многочисленными золотыми прожилками. Потом так же быстро и умело открыл крышки остальных часов. Во всех оказались такие же крохотные невесомые полупрозрачные диски.

— Жаль… — задумчиво промолвил Николай. — Думаю, слаженный был секстет.

Нежным движением кончика ножа он отделил пластинки от часовых механизмов, закрыл и раздал товарищам часы. Последующие его действия немало удивили остальных.

Поманив их за собой, он вошел в кабину лифта, без труда дотянулся до се потолка, чуть облизнул языком одну из пластинок и приклеил ее к теплому черному обрамлению светящегося плафона над головой. А остальные пять пластинок, сложив крохотной невесомой стопкой, завернул в носовой платок и осторожно вложил во внутренний карман куртки.

Операции вскрытия были подвергнуты и пейджеры. Но тут сюрпризов умелец Трубач не обнаружил. Однако на всякий случай обесточил питание, вытащив маленькие батарейки.

— Ну вот, — с облегчением вздохнул он, — да здравствует свобода слова и гласность! Хотя бы на время. Напридумывали, сволочи! Читал я об этих херовинках, — показал он на кабину лифта, — но не перил. Оказывается, правда. Эта фитюлька — одновременно мини-микрофон и цифровой излучающий контур. Отсекает шумы часовой механики, передает речь и служит для пеленгации того, на ком часы.

Питается от тепла человеческого тела, антенной служит часовой корпус. Если часы снять — работает еще минут пять-шесть. Но в тепле и на солнце — сколько угодно. На кожаном ремешке дальность действия — триста метров, с металлическим браслетомкилометр. Со станции приема можно транслировать усиленный сигнал хоть на спутник и следить за всеми перемещениями интересующей персоны. Разве не гениально? Ну а сейчас маленький эксперимент. Если он даст положительный результат — значит, других «ушек» на нас сейчас нету. Уходим в темпе!

Они высыпали гурьбой из подъезда, перебежали через двор, вошли в подъезд дома напротив, поднялись на второй этаж и приникли к окну.

Начинало светать. В серо-голубом сумраке все казалось таинственным и тревожным, как в фильме ужасов.

— Засекаем время… — тихо сказал Трубач. И точно — минут через пять во двор медленно въехал знакомый микроавтобус «мицубиси», тот самый, что доставил их в эту часть города.

— Вот он, лапочка, — присвистнул Трубач. — Потерял сигналы с этих хреновин.

Как видите, наш симпатичный водила не так уж прост. Но на ту, в лифте, он должен сделать стойку… Минивэн проехал мимо подъезда, где Трубач демонстрировал им свою смекалку и оставил тончайший пленочный кружок на черном металле светильника в кабине лифта.

Увидеть и найти его там едва ли было возможно.

— Пусть поищет, — злорадно сказал Артист. Микроавтобус сделал несколько кругов по двору. Потом тот самый водитель выскочил из кабины и забегал взад-вперед мимо дома напротив, поминутно поглядывая на свои часы.

— Пытается запеленговать… — прошептал Трубач. — Ну давай, дед, давай… Чего мечешься?

Наконец водитель «мицубиси» уловил направление, скрылся в парадном напротив, пробыл в нем довольно долго и выскочил обратно во двор, явно растерянный и удрученный. Торопливо забрался в кабину своего минивэна, нервно газанул, так что взвизгнули покрышки, и вылетел со двора.

— Не нашел, — сочувственно вздохнул Боцман. — Спасибо, Колька, за представление. На старости лет подавайся в массовики-затейники, не прогадаешь.

— До старости лет дожить надо, — серьезно проговорил Трубач, глядя в сторону;

— Считаю, эксперимент удался, — улыбнулся Док. — А что с остальными фитюльками будем делать?

— Да выкинуть их, — предложил Муха, — и все дела! На фиг нам этот геморрой?

— И правда, ты, Чарли Паркер, или как там его, посоветуй… — сказал Пастух.

— Не поминайте имени гения всуе, — укоризненно покачал головой Трубач. — А выбрасывать такие чудные вещички было бы грешно. Они нам еще наверняка пригодятся.

— А сколько стоит такая фиговина? — спросил Боцман.

— Люблю хозяйственных мужиков, — усмехнулся Трубач. — Точно не скажу, но со всем комплексом слежения и контроля никак не меньше твоего «форда».

— Ого! — присвистнул Боцман.

— Не свисти, — сказал Артист. — Деньги водиться не будут.

И все шестеро негромко загоготали, точно так, как смеялись они на коротких привалах между боями на склонах Кавказского хребта.

— Кстати, о деньгах, — сказал Пастух. — Если этот человек-невидимка знает про пятьдесят штук баксов, стало быть, на нас его вывели в управе. Так? Да и вообще, если пораскинуть мозгой, узнали мы не так уж мало… — Ну что, пошли? — сказал Артист. — По крайней мере, сейчас нас, надеюсь, ни одна гнида не слышит.

— А этот хрен в «мицубиси»? — спросил Боцман.

— Будь спокоен, — ответил Пастух. — Он теперь далеко. Сейчас мы для них временно потеряны. И если б были сиротами, старыми холостяками и импотентами, вполне могли бы без всякого риска раствориться на шарике и исчезнуть навсегда.

— Удивительный день! — откликнулся Артист. — Семен Злотников впервые жалеет, что он не импотент.

— Не грусти, Казанова, — обнял его за плечи Иван. — Что-что, а это у нас у всех впереди. Если, конечно, крупно повезет и сумеем дожить до этих старческих неожиданностей.

И снова их смех странно разнесся по чужому Двору.

Так, словно сбросив на время гнетущую тяжесть этого нового витка своей общей судьбы, они шагали в сторону Триумфальной арки, мимо Поклонной горы.

— Что будем делать, господа офицеры? — приостановился Артист. — Удрать от них нам все равно не удастся. Судя по всему, нас бросят в дело не сегодня завтра.

Так что не вижу смысла расставаться. Предки мои на даче, квартира свободна и гостеприимна. Аида ко мне, и будем ждать.

— Здоровая мысль! — одобрительно воскликнул Док. — Завалимся к Семке, отоспимся, а там война план покажет.

Кончалась зыбкая предутренняя пора, но гулкая тишина, изредка нарушаемая шелестом одиноко летящей черной правительственной «Волги» или «мерседеса», еще висела над пустынным проспектом.

— У тебя пожрать-то найдется что-нибудь в холодильнике? — спросил Боцман. — А то заглянем в ночной магазин, на всякий случай чего-нибудь прихватим.

Так и сделали. И минут через двадцать, обвешанные пакетами, уже стояли на мостовой у тротуара в надежде голоснуть и поймать таксиста или шального левака.

Но редкие машины проносились мимо — то ли спешили по неотложным делам, то ли орава здоровенных мужиков, блуждающих ни свет ни заря по безлюдному проспекту, мало вдохновляла многоопытных московских шоферюг.

— Пустой номер, — минут через десять безуспешной «ловли» сказал Артист. — Нас никто не возьмет. Шесть таких лбов впустить в свой собственный автомобиль?

Взгляните только на Боцмана или Трубача — это ж надо быть профессиональным самоубийцей!

— К тому же нам большая машина нужна, — сказал Перегудов. — Вроде «рафика» или того же «мицубиси»… И странно, не успел Иван договорить эту фразу, как вдруг вдали показался быстро приближающийся голубой «рафик», который лихо подкатил и лихо осадил около них свой стремительный бег. Молодой парень приоткрыл дверцу и высунулся из машины:

— Куда?

— К «Академической», — сказал Артист.

— А сколько дадите?

— Не обидим, — заверил Пастух.

— Двадцать баксов, — непререкаемым тоном потребовал водитель.

— Ну ты пират, однако, — восхитился Боцман.

— Пират не пират, — ухмыльнулся наглый водила, — а свои сто баксов в день имею.

— Это обезьяна в анекдоте имеет, — поправил Артист.

— А мне по фигу, — отозвался тот. — Ладно, залезайте. Раз вы нищие, могу домчать и за так.

— В каком смысле? — не понял Артист.

— В прямом, прямом… — огрызнулся водитель. — А то «пират», «обезьяна»… Да садитесь вы скорей, чего пялитесь!

В его голосе прозвучало непонятное нетерпение. Впрочем, выбирать не приходилось. Хотелось поскорей убраться с этого Кутузовского, и они быстро забрались в салон голубого микроавтобуса.

Расселись по креслам, машина тронулась и понеслась.

И только тут они заметили, что внутри этот «рафик» какой-то необычныймежду водительским сиденьем и пространством позади него вдруг поднялась прозрачная стеклянная стенка, как в дорогом лимузине или нью-йоркском такси. Все окна машины были завешены плотными розовыми занавесками с дурацкой бахромой по какой-то старой колхозной моде.

Неожиданно с заднего сиденья прозвучал низкий, прокуренный голос:

— Ну что, здорово, орлы! Совсем, что ли, обеднели, на халяву катаетесь?

Все шестеро стремительно обернулись, не веря ушам и глазам своим.

— Мать честная! — воскликнул Пастух. — Константин Дмитриевич! Вы?!

С заднего сиденья на них с усталой улыбкой смотрел тот самый человек, что позавчера на стадионе после гонок на выживание так внимательно следил за ними в бинокль и переговаривался со своей странной маленькой зажигалкой.

— Тихо, тихо! — поднял руку полковник Голубков. — Конечно я, а то кто же?

— Да откуда вы взялись тут? — изумился и Перегудов.

— Как понимаете, доктор, чисто случайно, — усмехнулся полковник. — По какому-то немыслимому стечению обстоятельств. Ладно, ребята. Времени — минуты, а обсудить надо уйму всего.

— Куда, товарищ полковник? — по внутреннему переговорному устройству спросил водитель.

— Куда глаза глядят, а после куда седоки прикажут, — ответил Голубков и щелкнул каким-то рычажком, видимо, отключил связь между водителем и салоном.

— Прошу внимания! — начал полковник. — Согласно оперативным данным мы пришли к выводу, что готовится колоссальная афера. Как мы полагаем, осуществляют ее господа-товарищи чрезвычайно высокого ранга. У нас сложилась некая гипотеза, которая требовала подтверждения… Однако лица, о которых я говорю, сидят столь высоко и прочно, что… В общем, понятно. Для закона они сегодня практически недосягаемы. Поэтому мы ждали каких-то действий с их стороны, которые подтвердили бы, что наши догадки не на пустом месте… Голубков перевел дух и закурил. Сделал пару затяжек и заговорил вновь:

— Примерно три месяца назад мы получили информацию, что эти люди интенсивно ищут небольшую мобильную группу специалистов особого назначения, ну, скажем так, вашего профиля и положения.

— Ага! — сказал Артист. — Наконец-то что-то проясняется.

— Как вы догадываетесь, наш прямой интерес был в том, чтобы в эту группу вошли не какие-то случайные парни со стороны, а наши люди. Конкретнее — вы.

— Почему именно мы? — спросил Пастух.

— Мы вас знаем. Вы проверены в деле. Ваш класс, уровень и возможности нам известны. Когда нам сообщили, что этим тузам вдруг позарез потребовались исполнители, не связанные ни с одной госструктурой, мы вывели их на вас.

— Как говорится, спасибо за доверие, — зло усмехнулся Пастух. — А если это нам на хрен не надо? Или наше согласие больше не требуется? Мы ведь роботы — так?

Без прав и желаний… — Просто взяли нас и подставили, — заключил Боцман.

Голубков молчал, спокойно поглядывая на них.

— Пусть так, — сказал он и раскурил погасшую сигарету. — Дело тут не в словах.

— В конце концов, мы не ваши подчиненные! — воскликнул Пастух. — Мы вообще теперь — ничьи! Вольные шпаки! Хотим — беремся за дело, хотим — нет.

В салоне был полумрак, но они видели, как изменился полковник, как он измотан, сколько морщин прибавилось на его лице за те месяцы, что они не встречались. Он слушал их и терпеливо ждал. И когда они смолкли, сказал:

— Все? Тогда перейдем к делу.

— Никаких дел! — отрубил Пастух. — Дела — в Кремле. А у нас — жизнь.

— Пустой разговор, — сказал полковник. — И вы это знаете не хуже меня. Машина запущена, и деваться уже некуда. Ни вам, ни мне.

— Почему нас ввели в дело, не предупредив? — спросил Пастух.

— По соображениям секретности. Эти «клиенты» и секунды не должны были в вас сомневаться.

— Короче, нас, как болванов, ставят перед фактом? — понимающе кивнул Трубач.

— Именно так, лейтенант Ухов. И хватит антимоний. Вы офицеры, отборный спецназ — и бросьте ваньку валять. Работа есть работа.

— Ну и вы тогда не валяйте! — разозлился Пастух. — У вас хватает спецов и без нас. Есть люди из «Альфы», есть из «Вымпела»! Чем они хуже?

— Я же сказал: никому другому я доверить такую работу не мог. Для этой задачи идеально подошли нам только вы. Но что куда важней — судя по всему, вы подошли им. Классные специалисты, прошли войну, обижены властью, не верите никому и за хороший гонорар готовы на все. Нигде не числитесь, работаете сами от себя, не проходите ни по каким спискам. Что бы ни случилось — никто не вступится, не станет докапываться, искать. Будто вас и не было никогда. Хитрым путем мы довели до них ваши данные и координаты и стали ждать — схватятся за вас или нет.

— Они схватились, — по привычке покусывая губу, сказал Перегудов. — Как понимаю, вы решили поймать свою рыбку на живца?

— Примерно так.

— Ну спасибо, товарищ полковник, — сказал Пастух. — Да вы хоть знаете, в какую кашу нас бросили?

— Знаю… И только эти двое суток принесли благодаря вам столько информации, сколько мы и не рассчитывали получить.

— Информация! Информация! — вдруг снова вскипел Пастух. — Самое главное для вас — информация! Да за эту ночь нас двадцать раз могли угрохать, и никто бы даже костей не нашел! Вы хоть знаете, что было?

— Знаю, — хмуро глядя на кончик дымящейся сигареты, сказал Голубков. — Вас взяли в крутую разработку их люди. Ребята нехилые. Под стать вам. Лишь одного они не учли — что по вашему следу за ними идем мы.

— Их отряд называется СОН, — сказал Боцман. — Они девчонку похитили и прикончили на шоссе.

— Да, — тяжело вздохнул Голубков. — Я знаю.

— И что же, — вскрикнул Муха, — неужто никак нельзя было предотвратить?

Голубков помолчал, глядя в пол быстро катящего «рафика».

— Как видите, я не смог. Не думал, признаться, что они так просто пойдут на такое.

— Они — пошли, — сказал Перегудов.

— Да, да, да! — бешено воскликнул Голубков. — Пошли! Мы не спасли бы ее, если бы попытались вмешаться, а вся наша игра была бы безнадежно загублена. Мы и не думали, что эта девушка у них. Гады ловко сработали под блатных. Что делать… Мы с вами люди военные. А это — война.

Все разом замолчали. «Рафик» быстро катил по утреннему городу.

* * *

— Ладно, что от нас требуется? — спросил наконец Пастухов.

— Вот это мужской разговор, — кивнул полковник. — Давно бы так. За эти сутки отпало сразу несколько ошибочных версий. В разработке остались одна-две, не больше. Но все равно мы знаем еще слишком мало. Поэтому теперь я хочу выслушать вас. Рассказывайте до мелочей, тут все одинаково важно.

— Вывод такой, — сказал Пастухов, — против нас — громадная сила, которую они почему-то решили не скрывать. Явно хотели ошеломить могуществом и неограниченной властью.

— И вот тут они сваляли дурака, — заметил Артист. — Если сложить все, что нам показали, нетрудно вычислить, откуда ветер дует. Это не уголовники. Не шелуха.

Это — крупные мажоры. Люди, имеющие право командовать. Им без звука подчиняются и милиция, и ГАИ, и группы антитеррора… В общем, разит этой вонью явно с вершины.

Больше неоткуда.

— Я того же мнения, — кивнул Док. — Как сказал товарищ Маяковский:

Начинается Земля,

Как известно, от Кремля…

— Попробуйте обосновать, Иван Георгиевич, — попросил Голубков. — Сами понимаете, насколько тут все важно.

— Достаточно прикинуть, сколько баксов затрачено только на нас. Думаю, уже не одна сотня тысяч. Такими деньгами не станет запросто кидаться даже самая жирная банда. Это могут позволить себе лишь те, что берут, из государственного кошелька или со счета какого-нибудь хитрого фонда. Ну и, наконец… убит человек.

— Значит, действительно… совпадает, — сказал Голубков. — Так, давайте дальше… — Одного мы не поняли, — сказал Пастух. — Нас вроде хотели захватить, но тут что-то случилось. Как будто им помешали.

— Точно! — подтвердил Док. — Кто-то дал красную ракету, и они вдруг стали отходить. Будто в разгар атаки споткнулись.

— У нас тоже сложилось впечатление, что у них что-то не сработало, — кивнул полковник. — Честно говоря, мы не поняли, кто пустил ту ракету. Ясно одно — это был приказ немедленно сворачиваться и уходить. Так! Теперь рассказывайте, что было после того, как вас схватили на шоссе и увезли. В этой точке мы потеряли вас… ну и… сами можете догадаться, чего только не передумали, пока не увидели, что вы живы.

И они, стараясь ничего не упустить, по-военному сжато и точно доложили все.

Полковник слушал очень внимательно, прикрыв глаза.

— Да… — подытожил Голубков, когда они закончили доклад. — Ну а где, хотя бы приблизительно, эта дача?

— Мы так и не поняли, — ответил Трубач.

— Но если бы оказались там снова, узнали бы? — спросил Голубков.

— Без проблем, — кивнул Артист.

— Разрешите вопрос, товарищ полковник? — по уставу обратился Муха. — Если ваши люди нас потеряли, как вы смогли определить, что мы на Кутузовском?

— Тут нам здорово помогли враги. Для нужд ФАПСИ <Федеральное агентство правительственной связи и информации.> по нашей просьбе в Швейцарии закупили небольшую партию микроприборов, передающих речь и позволяющих определять по импульсному сигналу местонахождение объекта. Мы надеялись, что их могут использовать те, на кого мы объявили охоту. И не ошиблись. Из ФАПСИ нам сообщили, что десять экземпляров этих игрушек примерно месяц назад были запрошены именно теми, кто теперь нас интересует. Вот мы и подумали: а вдруг?

Фургоны, в которых вас увезли, в Москву не въезжали. Значит, остались где-то за кольцевой. На всех развилках и пересечениях с МКАД разместили своих людей с аппаратурой для приема сигналов с этих штучек. Если вас оставили в живых и пометили этими маячками, то либо все вместе, либо порознь вы должны были запеленговаться при въезде в Москву. Игрушки сработали. И мы снова пошли за вами — за тем микроавтобусом.

— Понятно, — сказал Пастух.

— Так что с той минуты вы уже не выходили из нашего поля зрения, — продолжил Константин Дмитриевич. — Но сигналы внезапно оборвались, хотя техника эта безотказная. Что было делать? Пошли простейшим путем. Стали искать в том квадрате города, откуда в последний момент поступали сигналы. Ну и… засекли… в одном замызганном подъезде… — Так вы видели, — хохотнул Трубач, — как тот малый трепыхался?

— Что-то видел, — пришурясь, усмехнулся Голубков, — о чем-то догадался. Ну так куда вы их схоронили, признавайтесь. Сейчас это кое-кого интересует куда больше, чем меня.

— Вот они, — Трубач достал из кармана свои микроэлектронные трофеи. — Мы решили, что выбрасывать их пока рановато.

— Правильно решили, — согласился Голубков.

— Но чего они все-таки хотят? — спросил Трубач.

— Об этом мы пока можем только догадываться. Однако если все так, как мы предполагаем, тут хотят разыграть презанятнейшую комбинацию. Самое главное теперь — чтобы эти люди ни сном ни духом не расчухали, что этой историей занимается наше управление. Иначе — конец! Один намек, даже полнамека… — Но ведь это Зависит не только от нас, — сказал Пастух. — Согласитесь, Константин Дмитриевич, возможны и другие каналы утечки.

— Безусловно, капитан. Но это, как говорится, не ваша головная боль.

— Наша, — возразил Пастух. — Ведь если что, помирать-то нам.

— Не только вам, — заверил Голубков. — Еще и многим другим. Похоже, мы схватились с таким зверем, что… Все, расстаемся. А ты, Николай, верни в часы эти хреновинки. Они нагреются и начнут подавать сигналы через две-три минуты.

— Не хотелось бы, — поморщился Муха. — Ни вздохнуть ни охнуть.

— Ничего, — покачал головой Голубков. — Несказанное слово — золотое. Вы будете действовать совершенно автономно. Где сможем — будем стараться подстраховать, но особо на нас не рассчитывайте. В самом крайнем — подчеркиваю! — только в самом крайнем случае вы имеете право позвонить по известному вам телефону. Ну а это — в подарок. Не помешает.

И Голубков, к удивлению своих собеседников, протянул им два парных комплекта автомобильных номеров, — Держите. В случае чего цепляйте на свои тарантасы. Ни один гаишник не остановит.

— Ну тогда и вам от нас подарок, — сказал Пастух и протянул полковнику тот ничтожный с виду кусочек древесины, что отколупнул в подземной бане от мокрой доски Трубач.

Сергей коротко объяснил, что это за щепочка.

— Да, — сказал Голубков, взяв ее на ладонь. — Подарок царский. Цены ему нет.

Ну, удачи! Будем ждать развития событий.

Стеклянная стенка, отделявшая их от водителя, опустилась.

— Вот здесь сверните, — сказал Артист — А теперь прямо и налево, вон к тому Подъезду… Водитель «рафика» осторожно продвигался в заставленном машинами просторном дворе кооперативного профессорского дома на пересечении улиц Вавилова и Дмитрия Ульянова и мягко притормозил у подъезда.

Было около шести часов утра.

Кивнув на прощанье водителю голубого «рафика», увозившего полковника Голубкова, они прихватили свои пакеты с едой и друг за другом выбрались на асфальт перед парадным, где жил Артист. Утренний двор был еще пуст. Лишь несколько собачников выгуливали своих лохматых и гладкошерстных кумиров на молоденькой травке под распустившимися деревьями.

— Вот так штука! — вдруг проговорил Пастух, остановившись и глядя куда-то вперед. И все шестеро, посмотрев туда же, остолбенели в молчании. На площадке для парковки перед подъездом стоял черный «ниссан-патрол» Пастуха.

Они осторожно подошли к машине. Сергей положил руку на капот «джипа».

Металл был еще горячим — видно, пригнали и поставили всего несколько минут назад.

— Мистика… — тихо проговорил Артист. — Это что же получается! Выходит, они все-таки каким-то образом следят за нами?

— Элементарно, Ватсон, — сказал Трубач. — Никакой мистики. Они ведь про нас все знают, вот и вычислили, что нам деваться некуда — только к тебе.

— Ну и хрен с ними! Аида отсыпаться, нам надо быть свеженькими, как младенцы, — сказал Док.

— А ведь это не мой «ниссан», — вдруг сказал Пастух. — Этот же совсем новенький… Переставили на нее мои номера и все мелочи. А наш «патрольчик» у них остался, со всеми уликами и тэ дэ. Все продумали, гады!

— А ну-ка попробуй ключи… — сказал Боцман. — Неужто успели и замки переставить? Если так — у меня не будет больше никаких вопросов.

Сергей вставил ключ в замок, повернул. Дверь «джипа» мягко отворилась. Ключ подошел. Один из миллиона комбинаций! А вот с замком зажигания те, что подменили «джип», уже возиться не стали — там просто торчал другой ключ с кольцом, на котором болталось еще пять новеньких ключей. Экая любезность.

Сергей нахмурился и завел двигатель. Все было в порядке. И даже полный бак бензина не забыли залить. Он прислушался к перестуку клапанов — да, звук немного другой, потише. Впрочем, по тысяче мелочей всегда отличишь свою машину от точно такой же чужой. А тут все было явно: им пригнали «ниссан» куда новей и свежей его натрудившегося двойника.

— Ну уж коли так… — тихо сказал Трубач, — воспользуемся подарком дяди Кости.

Переставим-ка номера еще раз… Митя, давай в темпе загоним его в укромный уголок.

Ты меняй задний, а я этот… Муха — на часах. Этот стриптиз не для чужих глаз. Ну и ощупать надо каждый сантиметр — чтоб никаких хреновинок.

В машине пиликнул телефон. Артист привычно снял трубку — там была тишина.

Потом что-то щелкнуло и уже знакомый голос выговорил как будто рядом:

— Машину получили? Ждите сообщения на пейджеры или звонка. До скорой встречи.

Через полчаса, повозившись с машиной и обнаружив-таки в салоне несколько странных маленьких металлических предметов, они молча позавтракали в просторной кухне профессора Злотникова и завалились спать.

Они не знали, сколько времени им отпущено на отдых и восстановление формы.

Но употребить его надо было как можно более продуктивно.

* * *

Месяца за два до описываемых событий к высоким стальным воротам НПО «Апогей», сдержанно урча моторами, плавно подъехали четыре длинных черных лимузина с затемненными стеклами.

Машины были одна дороже другой — поставленные по спецзаказу «пятисотые» и «шестисотые» бронированные «мерседесы» ручной сборки, с тонированными стеклами.

Прибывших явно ждали: несколько солидных мужчин в гражданском и в военной форме направились им навстречу, причем военные были все в высоких званиях, не ниже полковника.

В первом «мерседесе» мягко опустилось стекло задней двери и один из встречавших почтительно поклонился.

Створки ворот разошлись в стороны, охранники вытянулись и козырнули, и машины одна за другой вплыли на территорию за высокой бетонной стеной, казавшейся бесконечной, из чего нетрудно было заключить, что территория, которую она скрывала от досужих глаз, огромна.

Проехав несколько сотен метров, машины остановились у другого забора и таких же ворот, и один из пассажиров, находившихся в головном лимузине, предъявил строгим офицерам охраны документы. Те тоже щелкнули каблуками, взяли под козырек, и стояли так, пока машины не исчезли за этими воротами в зоне, густо заросшей высокими соснами.

Кортеж покатил по идеально гладкой асфальтовой дороге, проложенной между соснами и лиственницами. Но вот роща кончилась. Вокруг стояли серые и белые корпуса какого-то огромного не то научного, не то промышленно-производственного комплекса. Одни здания были уже далеко не первой молодости, другие куда новее.

Были тут и похожие на гигантские ангары суперсовременные строения, собранные из рифленых желтых и голубых металлических конструкций.

У одного из них лимузины остановились, из них выбрались дородные, представительные мужчины, в которых легко угадывалось высокое начальство.

Здесь их встречали люди тоже весьма высокого ранга. И по тому, как хозяева и гости приветствовали друг друга, всякий легко бы понял, что они давно знакомы.

— Мы немного задержались, — приятным рокочущим баритоном сказал один из приехавших. — Не обессудьте… И по тому, как смотрели на него, как были встречены его слова, было ясно, что именно он является козырным тузом в этой колоде.

— Все готово, — сообщил тот, кто был главным в группе встречавших. — Милости просим, Герман Григорьевич.

— Времени мало, — напомнил высокий гость. — Поэтому не будем тянуть и откладывать.

— Мы сможем начать минут через двадцать, — сказал хозяин.

В нем не было подобострастия, однако ощущалась безусловная зависимость от того, кто прибыл в его владения.

— По программе встречи, — продолжил он, — сначала осмотр монтажно-сборочного цеха, знакомство с конструкцией, ну а затем… — Вот и давайте приступим безотлагательно, — кивнул гость.

Негромко переговариваясь, они степенно вошли в огромный голубой ангар, в котором басовито гудели десятки вентиляторов вытяжной системы, и оказались в сияющем чистотой зале длиной не менее полутора сотни метров. Здесь было пустынно, лишь кое-где, теряясь в залитых светом пространствах, виднелись люди в белых халатах.

— Вам тоже придется облачиться, — словно извиняясь, ласково произнес здешний хозяин.

И через пару минут все приехавшие тоже оказались в наброшенных на плечи белоснежных накидках — люди свиты, молодые бравые полковники и румяные генералы.

— Подумать только, Андрей Терентьевич, сколько лет мы ждали этого часа!улыбнулся вельможный гость. — Мне много рассказывали о первых результатах… Помощники и специалисты-референты докладывали, но, как говорится, лучше один раз увидеть… — И услышать, — улыбнулся хозяин. — У него такой голосище!

И, как опытный экскурсовод, начал до слова выверенную пояснительную лекцию, стараясь не перегружать ее излишними техническими подробностями.

— Докладывайте подробнее, — неожиданно попросил приехавший. — Я ведь все-таки инженер-физик, хоть и бывший. Если что-то окажется непонятным, попрошу растолковать.

Плотной группой, похожие в белых накидках на стаю пингвинов, они медленно продвигались по блестящему антистатическому напольному покрытию мимо нескончаемой линии сборки.

Здесь громоздились сложнейшие технические агрегаты, небольшие монтажные краны, белоснежные трубчатые тележки, на которых были установлены сверкающие хромированным металлом и разноцветными проводами хитросплетения труб, патрубков, клапанов, к которым тянулись десятки и сотни кабелей контрольно-измерительной и наладочной аппаратуры.

— Так сколько лет вы работали над ним? — спросил гость.

— От Начального эскиза до первого опытного образца больше семи лет.

— Как мне докладывали, работа была сложной, случались и… неприятности?

— Это естественно, — сказал хозяин. — Иначе и не бывает.

— Ведь ничего подобного пока что нет в мире, — добавил шагавший рядом бравый генерал-лейтенант лет сорока пяти. — И, видимо, еще очень не скоро что-то похожее появится.

— Значит, можем все-таки? — удовлетворенно кивнул гость.

— Можем! — воскликнул невысокий узколицый человек в штатском, который, судя по всему, занимал в хозяйской иерархии не последнее место. — Вы сейчас сами все увидите и поймете… — Надеюсь, разочарований не будет, Роберт Николаевич, — сказал именитый гость. — Если вы и Владлен Иванович, — он кивнул в сторону генерал-лейтенанта,даете изделию такую оценку — значит, оно действительно дорогого стоит… Пояснения продолжались. Ведущие конструкторы, технологи, инженеры-проектировщики и испытатели докладывали обо всем, что считали необходимым донести до сведения этого всевластного человека. Он слушал, кивал, задавал вопросы, уточнял какие-то детали и, наконец, сказал:

— Ну что же, господа! Покажите мне наконец его целиком, в сборе, и приступим к основной цели нашего визита.

Хозяин кивнул, и они двинулись в другой конец необъятного цеха, туда, где виднелась замысловатая конструкция, окруженная белыми и красными монтажными лесами — величественный агрегат, похожий одновременно на атомный реактор и огромный паровой котел, из которого смотрел вниз черный конусообразный раструб не менее трех с лишним метров в поперечнике по большому диаметру.

— Да-а, просто фантастика… — подойдя поближе и подняв голову, восхищенно воскликнул гость — вице-премьер Герман Григорьевич Клоков, уже около двух лет курировавший оборонно-промышленный комплекс страны. — Давненько я хотел им полюбоваться. Действительно красавец! Все-таки ни фотографии, ни чертежи не могут дать должного представления. Знаете, когда в Америке в их музее истории освоения космоса я стоял у первой ступени «Сатурна-5», мне казалось, что нам никогда не только не превзойти их, но даже и не повторить что-то подобное… А ведь смогли!

— Итак, товарищ Клоков, — привычно, по-старому, по-советски, обратился к всемогущему гостю хозяин — генеральный конструктор научно-промышленного объединения «Апогей» академик Андрей Терентьевич Черемисин, — перед вами полностью собранный рабочий экземпляр жидкостно-ракетного двигателя «Зодиак РД&#8209;018». Он обладает непревзойденными характеристиками как по мощности, так и по управляемости силы тяги. Он один может вывести на околоземную орбиту одноступенчатую ракету с грузом до двенадцати тонн. Это не просто новое слово в мировом ракетостроении, а новый этап, новое качество, если хотите — новая эпоха.

Условное название двигателя «Зодиак». Его возможности реализуются лишь благодаря применению новейшего уникального двухкомпонентного топлива ФФ-2. Это горючее замечательно тем, что оба топливных компонента по отдельности абсолютно нетоксичны и позволяют персоналу без всякого риска проводить все предстартовые и регламентные работы — наладку, заправку, перекачку, слив, просушку. Третий компонент — окислитель. В этом качестве используется обычная азотная кислота. Что здесь особенно важно: как нет нашего двигателя без этого топлива, так и это топливо может быть использовано пока что исключительно на «Зодиаке». Потому что только его конструкция способна устойчиво работать при таких давлениях и температурах. Несмотря на внешнюю сложность, двигатель очень прост и надежен.

Чтобы все, что я говорю, не смахивало на рекламу, теперь, видимо, пора показать эту игрушку в деле. Через десять минут приглашаю вас на первые стендовые испытания на максимальной тяге одного из опытных образцов.

— Ну что ж, — сказал Клоков. — Собственно, для этого мы и приехали к вам.

* * *

НПО «Апогей», крупнейший в стране экспериментально-производственный комплекс ракетного двигателестроения, был создан под Москвой, километрах в двадцати от Загорска, в конце сороковых годов.

И там, в тихом городе, где сияли из-за крепостцой монастырской стены золотые и синие купола над белыми соборами, часовнями и колокольнями, и во многих окрестных селах и деревнях впервые тогда услышали далекий, протяжный, то нарастающий, то стихающий рев, от которого, во всех избах и домах задрожали стекла. Казалось, он исходил из пасти громадного дракона.

Дракон рычал часто. И по ночам на горизонте, сопровождая рев, вставало нередко огненное зарево, словно пылал пожаром большой город.

Это место, окруженное глубочайшей тайной, получило в народе название «новая стройка». Что делали там, чем занимались, что означали эти страшные звуки, эти всполохи — никому знать было не положено. Однако скрыть колоссальные силы, которые с громом и пламенем высвобождались там по воле человека, было невозможно.

А там случалось всякое, и, заслышав среди ясного дня и безоблачного неба далекий громовый удар, от которого вздрагивала земля и вскоре вставал над горизонтом многокилометровый столб черного дыма, местные жители догадывались, что не все на этой «новой стройке» идет гладко… «Вишь, — понизив голос, говорили тогда в окрестных городках и деревнях,никак опять у них там чего-то на „новой“ рвануло…»

Однако постепенно дела там налаживались, и пожары и взрывы за лесами случались все реже. Но то и дело раздававшийся жуткий, нескончаемый рев, что и зимой, и летом, и ночью, и днем по-прежнему раскатывался на многие и многие километры, неизбежно раскрывал понимающим или догадливым людям один из важнейших секретов советской науки, техники и обороны.

Однако в самые последние годы в силу известных перемен развал национального научно-промышленного потенциала коснулся и «новой стройки». Все реже и реже слышался знакомый окрестным жителям гул, все реже и реже озарялись ночами то огненно-оранжевым, то зеленовато-лимонным отсветом низкие облака.

Но в этот солнечный день гул был такой, будто проснулся недалекий вулкан. И даже старожилы, привычные к звукам, приносившимся с «новой стройки», с тревожным недоумением поднимали головы — такого они еще не слышали.

* * *

Вице-премьер Герман Клоков, генеральный конструктор Андрей Черемисин, его первый заместитель Роберт Стенин, несколько высокопоставленных генералов из Министерства обороны, а также ведущие сотрудники «Апогея» находились в подземных бункерах, у окуляров стереотруб и перископов, в нескольких километрах от испытательного стенда — массивной металлоконструкции, внутри которой параллельно поверхности Земли в глубокой траншее был намертво закреплен опытный двигатель.

Никто не знал, что может произойти после включения зажигания, после того как сольются воедино в огромной камере сгорания два компонента новейшего топлива с окислителем и двигатель впервые будет испытан на полную мощность. Не разнесет ли весь стенд испепеляющим взрывом, не прогорят ли стенки камеры, выдержат ли сверхжаропрочные сплавы циклопического сопла.

Все меры безопасности были приняты, все казалось выверенным до конца… И все же никто из них не мог предположить, что слепяще-яркий факел кипящего пламени из сопла двигателя вытянется почти во всю длину стометровой бетонной траншеи, подняв серо-багровые тучи пыли и дыма. На барабанные перепонки давил чудовищный грохот — казалось, от него сейчас растрескается и разлетится обломками сама земля… Герман Григорьевич, защитив уши плотными противошумовыми заглушками, неотрывно смотрел в окуляры через фильтры темных очков.

Нет, никогда еще не доводилось ему видеть такое.

Согласно с программой испытаний на полной мощности стартового режима «РД&#8209;018» проработал ровно восемь с половиной минут. Именно столько потребовалось бы разгоняемой им ракете, чтобы вынести на пятисоткилометровую орбиту десятитонный спутник. Стартовый ускоритель показал небывалую устойчивость и надежность всех элементов конструкции.

В доказательство этого академик Черемисин расширил рамки испытаний и через двадцать минут после первого запуска распорядился включить зажигание повторно, доведя нагрузку до критической.

Но и тут великолепная конструкция оказалась на высоте. Наконец подача топлива была перекрыта, огненный хвост уменьшился и словно втянулся в добела раскаленный конус сопла.

Клоков снял защитные очки и заглушки. Бледный, взволнованный и счастливый Черемисин подошел к нему.

— Ну что? — спросил он с неожиданным мальчишеским вызовом. — Впечатлило?

Машина отработала как часы. Судя по записям приборов, нам удавалось дозировать силу тяги в пределах плюс-минус одного процента. Такое не под силу ни одному двигателю в мире!

Клоков хотел что-то ответить, но Черемисин вдруг яростно взмахнул рукой и неожиданно возвысил голос:

— И что же? Вот такое чудо техники должно валяться на складе, ржаветь и пропадать? Такую машину — на свалку?

— Да погодите, Андрей Терентьевич… — Бросьте! Вложить миллиарды, вложить силы, вложить талант лучших умов страны, идти к этому дню столько лет — и что же? Выкинуть за ненадобностью? Что же нам делать прикажете? Закрывать лавочку?

— Успокойтесь, Андрей Терентьевич, — воскликнул Клоков. — Успокойтесь, дорогой. И дайте-ка я вас сначала от души поздравлю. Я имею поручение передать вам самую искреннюю благодарность, приветствия и поздравления от премьер-министра и Президента… — Спасибо! — горько воскликнул Черемисин. — Весьма тронут. Мерси. Ведь мы все тут — все двадцать тысяч человек только ради этого поздравления и старались.

Пусть они лучше вместо поздравлений приедут сюда и скажут, что теперь с нами будет и что нам делать.

— Я вижу, вы слишком переволновались, — чуть снисходительно улыбнулся Клоков. — И немудрено — родить такого исполина! Поскольку испытания прошли блестяще, давайте в связи с этим проведем небольшое рабочее совещание. В самом деле, пришло время обсудить все эти наболевшие вопросы и дальнейшую нашу стратегию. Собирайте ведущих руководителей отделов, посидим, поговорим… А «Зодиак РД&#8209;018» еще полыхал жаром. Его раскаленные детали быстро остывали, отдавая жар своих поверхностей окружающему воздуху, который дрожал и вибрировал, как над костром.

Но детали сопла не обгорели, не оплавились. Лишь по титановым, танталовым, вольфрамо-молибденовым элементам обшивки расплылись сине-лиловые разводы, в то время как двигатель остался в идеальном рабочем состоянии, готовый к новым запускам и к новым извержениям ревущего огня.

Перед назначенным совещанием выпили шампанского за успех, за достигнутый феноменальный результат. Настроение у всех было приподнятое, лишь один Черемисин, который, казалось бы, должен был торжествовать больше всех, выглядел подавленным.

Переговариваясь и обмениваясь впечатлениями, хозяева и гости потянулись к главному административному корпусу НПО «Апогей». А вскоре собрались в большом кабинете Черемисина в предельно узком кругу, и вице-премьер Клоков взял слово.

— Дорогие друзья! — сказал он. — Сегодня один из самых знаменательных дней не только в жизни вашего прославленного предприятия, не только в истории нашей ракетно-космической отрасли. Уверен, этот день когда-нибудь войдет в историю и всей мировой ракетно-космической науки. Как сказал поэт, «и невозможноевозможно». Вы наглядно продемонстрировали это — в труднейших условиях, что называется, на полуголодном пайке… В то время, когда все вокруг распадается, ваш прославленный коллектив и прежде всего вы, Андрей Терентьевич, и вы, Роберт Николаевич, сумели довести до конца сложнейший проект и доказали, что Россия жива, что, как сказал великий наш предок, может, может она, Русь-матушка, собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов рожать, как рожала… Мы воочию в этом убедились! Наш российский интеллектуальный научно-технический потенциал, несмотря на все трудности, по-прежнему на высоте. Низкий вам поклон!

Собравшиеся зааплодировали — лишь Черемисин сидел, понуро опустив седую голову.

А вице-премьер продолжал:

— Вы создали то, что не снилось пока ни японцам, ни французам, ни даже американцам. Вы доказали, что… — Он вдруг запнулся, не зная, что, собственно, говорить дальше.

Черемисин тотчас воспользовался паузой.

— Спасибо вам, Герман Григорьевич, за добрые слова! Но скажите, что же будет теперь?

— Да погодите вы, Андрей Терентьевич, дайте хоть порадоваться… — засмеялся Клоков. — О проблемах еще успеем наговориться. Праздник так праздник!

— Может быть… — Черемисин заметно разволновался. — Только нам ведь не до банкетов.

— А мы-то надеялись… — засмеялся Герман Григорьевич, и все вокруг подобострастно заулыбались, оценив вельможную шутку.

— Послушайте, можем ли мы праздновать, когда рабочие без зарплаты сидят?

Что могли, мы сделали, что хотели доказать — доказали. Но повторяю — что же дальше? Какая судьба ждет наш «Зодиак»? Попадем в Книгу Гиннесса? Извините, но мы не для того работали, чтобы прославиться как создатели новой царь-пушки, которая не стреляла, и нового царя-колокола, который не звонил!

— Мне странны ваши вопросы, дорогой Андрей Терентьевич, — сказал Клоков. — К чему такая риторика? Вам не хуже меня известна ситуация, которая сложилась на сегодняшний день в стране, — казна пуста, стоят сотни заводов, тысячи производств, миллионы людей без зарплаты… — Это теперь каждый ребенок знает, — перебил Черемисин. — Что с двигателем будет? Говорите прямо!

— А что касается двигателя, то при всех его сверхъестественных возможностях девать нам его сегодня решительно некуда и использовать негде, — жестко сказал Клоков. — Денег нет. И потому мы будем вынуждены свернуть и временно закрыть программу летных испытаний ракетного комплекса «Зодиак-Апогей». Для которого, собственно, изначально ваш двигатель и предназначался. Это для вас, Андрей Терентьевич, не секрет и не новость. Ракету создавать не на что и незачем. В какой области ее сейчас можно было бы использовать — непонятно. Согласитесь — у страны сегодня есть куда более насущные и мучительные проблемы.

— Значит, все в одну яму? — негромко проговорил Черемисин. — Туда же, куда и лучшие наши боевые корабли, лучшие самолеты, туда же, куда «Буран»… — Честное слово, вы удивляете меня! — уже раздраженно воскликнул Клоков.Почему, Андрей Терентьевич, вы делаете вид, будто все это для вас открытие Америки? Надеялись, что после испытаний, когда мы увидим все своими глазами, то под впечатлением увиденного можем принять какое-то иное решение?

— Может быть, и так. Да, пожалуй, так.

— Но как, по-вашему, должно поступить правительство? Как и что нам делать, если мы стоим на грани промышленно-экономической катастрофы? Научите нас! В ножки поклонимся!

— Я не экономист, я инженер и конструктор, и я не собирался вставать у штурвала государства! — покраснев от гнева, крикнул Черемисин. — Какого черта тогда было устраивать эти показательные испытания? Этот проект обошелся стране в пять миллиардов на старые деньги, то есть в несколько триллионов сегодняшних бумажек. К чему было тогда и сегодня выкидывать на шумовые эффекты еще несколько миллиардов?

— Я не могу, Андрей Терентьевич, — с трудом сдерживаясь, быстро сказал Клоков, — давать объяснения по таким вопросам. Я могу отвечать только за себя.

Ракету и двигатель заказывали военные. Ракету и двигатель просили ученые. Но когда это было? Ведь была совершенно иная ситуация. Так что куда логичнее было бы переадресовать эти вполне правомерные вопросы тогдашним руководителям, тогдашнему Министерству обороны, а заодно — Главкосмосу и Академии наук!

Недобрый, а может даже, и угрожающий смешок пробежал по кабинету.

— Ну вот! Начали за здравие, а кончаем за упокой, — мрачно сказал первый заместитель генерального конструктора профессор Стенин. — Но ведь действительно нужно что-то решать с уже построенными двигателями. Нельзя же их, в самом деле, мариновать на складе. Это же безумие!

— А, — засмеялся Черемисин, — понятно! Роберт Николаевич почувствовал подходящий момент, чтобы толкнуть свои товарно-денежные идейки. Дерзайте, коллега, не теряйтесь!

— О чем вы, Андрей Терентьевич? — возмутился Стенин и тоже покраснел от волнения. — Я, как и вы, только и думаю о том, чтобы спасти наш «Апогей», удержать кадры, сбалансировать производство! Чтоб не полетело все в тартарары!

— А сколько, кстати, у вас к настоящему моменту построено и заложено двигателей? — обернулся к Стенину Клоков. — Мне надо будет доложить на заседании кабинета министров.

— Полностью собрано три движка, включая тот, что сегодня прошел огневые испытания. Заложено еще два. Все на разных стадиях монтажно-сборочных работ.

— Боюсь, по завершении сборки, испытаний и доводки все двигатели придется законсервировать до лучших дней, — глухо сказал Клоков.

— Но вы же знаете, Герман Григорьевич, — вступил в разговор один из присутствующих военных, генерал-лейтенант Курцевский. — У нас намечены два плановых испытательных пуска ракет «Зодиак». От них мы ни в коем случае не можем отказаться. Ракета должна пройти летные испытания. Это вопрос военно-стратегический. И… политический тоже.

— Да, я помню, Владлен Иванович, — кивнул Клоков. — В ближайшее время мы обсудим этот вопрос на правительстве, в Совете Безопасности и в Совете Обороны.

Если не будет возражений — пуски осуществим во что бы то ни стало. Получите здесь, на «Апогее», готовые двигатели и переправите их на космодром.

— Спасибо! — генерал кивнул с благодарностью и снова сел.

— Но в таком случае заказчики должны сначала оплатить нам изделия,поднялся Стенин. — Мы даже со смежниками рассчитаться не можем.

— Ну… мы это как-нибудь утрясем… — махнул рукой Клоков. — Что-нибудь изыщем… Только, видимо, произойдет это не сразу, с отсрочкой платежей… А пока, боюсь, программу производства «Зодиака» придется заморозить.

— А я боюсь, — встал Черемисин, — мне придется тогда отправиться на покой.

Прямо с завтрашнего числа. Если нет никаких перспектив, никаких планов, никаких надежд — к чему тогда все эти игры? В общем, вы можете тут еще совещаться, а мне недосуг, увольте! Мне семьдесят один год, и я имею право на свою честно заработанную пенсию. Счастливо оставаться!

Он поднялся — высокий, худой, сутулый, с двумя Звездами Героя Соцтруда и медалью ленинского лауреата на лацкане пиджака — и вышел из своего кабинета.

Над столом заседаний повисла тишина.

— Ну вот… — помолчав, с горечью в голосе сказал Клоков. — Это надо было предвидеть. Конечно, этот день не мог закончиться иначе. Если в стране беда, она должна была коснуться всех. Я прекрасно понимаю Андрея Терентьевича, прекрасно понимаю… — Но вы-то какой-нибудь выход видите? — спросил Стенин.

— Придется оглянуться назад… — повернулся к нему Герман Григорьевич. — К осени девяносто четвертого года ресурсы и резервы страны были на пределе. По сути дела, мы были уже за красной чертой. Ну а что было потом, не мне вам напоминать. Я был против, но меня спрашивать не стали… Все знали, что было потом.

Потом была Чечня… Через полчаса правительственный кортеж уже мчался обратно в Москву по Ярославскому шоссе. Откинувшись на кожаное сиденье позади водителя, Герман Григорьевич Клоков, чуть прищурясь, смотрел в окошко машины на проносящиеся мимо подмосковные пейзажи.

Неожиданный взрыв академика Черемисина не удивил и не озадачил его.

Клоков слишком давно и хорошо знал генерального конструктора, знал его характер, как знал от нужных доверенных людей, что эта вспышка и решение вовсе не были внезапными или случайными. Они созревали давно и только ждали такой вот минуты.

Что ж, все закономерно. Наступил момент естественной смены поколений. Во главе «Апогея» должен был встать другой руководитель — кандидатура его подразумевалась сама собой. Это был человек с огромным опытом, но куда более молодой, новой формации, новой закваски. С ним не нужно было играть в дипломатические игры и искать общий язык.

Все шло своим чередом… Ни Черемисин, ни его окружение еще не могли знать того, что знал он.

Примерно то же самое, что и у них, позавчера произошло в НИИ высокомолекулярных химических технологий, где точно так же решили «уйти на покой» двое ведущих создателей ракетного горючего для двигателя «Зодиак РД&#8209;018» — рабочего вещества ФФ-2 — сверхсекретного горючего «коктейля», за литр которого, конечную формулу и технологию производства любые заинтересованные лица, научные центры и даже страны отдали бы любые деньги.

Загудел телефон защищенной правительственной связи. Клоков снял трубку -Добрый день, Герман Григорьевич! Ну как, посмотрели? Каковы ваши впечатления? — донесся до него голос, который знала вся страна и весь мир.

— Я на пути в Москву. Да, посмотрел… Что-то невероятное! Почище любой фантастики.

Около минуты он очень внимательно слушал то, что говорил ему собеседник.

Затем сказал:

— Совершенно с вами согласен, им надо помочь… Однако, к сожалению, не обошлось без инцидента. Когда я честно и без прикрас изложил на совещании всю картину, старик вспылил и заявил, что больше не желает работать и уходит в отставку. Ну конечно, потеря… Мы все-таки еще попытаемся уговорить его не делать поспешных шагов. Надеюсь, когда остынет и успокоится, он подойдет к проблеме более трезво, как и подобает ученому его масштаба, одумается и вернется.

— Надо бы успокоить его… Это же такая голова!

— Сделаем все, чтобы он вернулся. Распрощавшись, Клоков положил трубку.

Сверкая синими и красными маячками над блестящими черными крышами, четыре «мерседеса» неслись к Москве со скоростью двести километров в час.

* * *

До вечера отсыпались Пастух и его маленькая команда в заваленной книгами большой квартире профессора Злотникова.

Никто не звонил им, не вызывал, не отдавал приказов. И они ждали — с покорностью пассажиров, временно задержавшихся в аэропорту из-за нелетной погоды.

Пастух с Доком глубокомысленно играли в шахматы и оттягивались после умственных усилий арм-реслингом. Боцман валялся на тахте и листал бесчисленные разноцветные журналы. Мухин сидел перед профессорским компьютером, играя в «Дум», а, утомившись, отжимался на ковре в гостиной и выполнял «крокодила» на одной руке.

Трубач в больших наушниках полулежал в кресле и, закрыв глаза, часами меланхолически слушал классику на компакт-дисках, попеременно сжимая в огромных лапищах теннисные мячи.

Ну а Артист отрабатывал перед зеркалом приемы японского и китайского рукопашного боя, метал ножи, стрелял в мишень из электронного пистолета и крутился по хозяйству, изобретая, чтобы порадовать друзей, все новые блюда посредством свободного соединения, казалось бы, заведомо несоединимых компонентов. Результаты его усилий принимались друзьями вполне благосклонно, без лишней критики.

Но это только казалось, будто они расслабились. На самом же деле каждый был предельно собран и мобилизован.

На рассвете нового дня, ожидая приказа куда-то отправляться и ни на минуту не расставаясь со своими новыми пейджерами, они устроили для Трубача пятикилометровую пробежку, чтобы тот мог вернуть свою обычную физическую форму.

Однако лежание в «кризисном» и разные таблетки, как выяснилось, почти не сказались на его состоянии.

Для своей комплекции метателя молота или борца-тяжеловеса он был, как и раньше, удивительно легок и быстр, да и дыхалка работала идеально, на зависть всем врагам.

— Симулянт он и есть симулянт… — пыхтел Пастух, когда они вдвоем с Мухой не могли одолеть Николая, борясь с ним на молодой травке — …во мамонт!

Кончался второй день ожидания в режиме полной готовности. Как всегда, телефон в квартире общительного, знакомого со всей музыкальной Москвой, профессора консерватории Злотникова звонил часто.

Но те, чьего звонка они ждали каждую минуту, словно в воду канули. Пусты были и дисплеи всех шести пейджеров.

После обещания их неведомого собеседника напомнить о себе в ближайшие часы эта неопределенность томила и выводила из себя.

— Странно, — повторял Артист, — чего они там тянут? Может быть, решили все-таки от нас отказаться? Нашли других, кого-нибудь получше?

— Вряд ли. — Сунув руки в карманы спортивных штанов, Док выхаживал по диагоналям обширной гостиной. — Тогда бы мы уже не прохлаждались тут, а были бы… ну… сами понимаете где и в каком виде. Прикиньте масштаб, так сказать, подготовительных мероприятий… — А ведь это только увертюра, — заметил Трубач. — Первые три или четыре такта.

— Похоже, там просто чего-то ждут. Что-то где-то должно произойти, после этого нас и введут в дело, — заключил Пастух.

Даже тщательно обследовав свою одежду, обувь и все закоулки квартиры, они постоянно были начеку. Жестоко обожженные молоком, они, не жалея легких, дули на воду: гнусного подвоха можно было ожидать теперь отовсюду и в любой момент. Все деловые разговоры велись под громкую музыку или болтовню телевизора.

Завершались вторые сутки их вынужденного безделья, но по-прежнему ничего не менялось.

— По-моему, нам просто подарили в качестве моральной компенсации новый «джип» и по десять штук на рыло, — усмехнулся Мухин. — Если и впредь будут выплачивать по штуке за три приема карате, то, честное слово, я не возражаю!

— Мелкий ты человек, Муха, — покачал головой Артист, — мелкая, ничтожная личность.

— Амба! — оборвал их Пастух и прибавил громкости радиоприемнику. — Давайте лучше подытожим то, что мы узнали. Как говорил товарищ Шерлок Холмс, «человек всегда оставляет следы. Всегда, дорогой Ватсон».

— Весь вопрос в том, — добавил Трубач, — сумеют ли увидеть этот след другие.

Они сидели голова к голове. На всякий случай в разных концах комнаты одновременно работали на разных волнах два приемника и какая-то очередная викторина шла по телевизору. Коварные пленочки, понятное дело, на время совещания были извлечены из-под крышек часов.

Но не успели они начать свою летучку, как заверещал радиотелефон.

Семен снял трубку и услышал строгий хрипловатый мужской голос:

— Злотников?

— Да, я. — Артист отчаянно замахал рукой, чтобы остальные приглушили орущую технику. — Говорите, слушаю вас, — продолжил он и нажал переключатель громкой связи, чтобы ни одно слово из их разговора не прошло мимо остальных.

— Нам необходимо встретиться с Пастуховым, Где он?

— Он здесь.

— Передайте ему трубку.

— Слушаю, — сказал Сергей.

— Здравствуйте, Пастухов. Готовы ли вы встретиться для важного разговора?

— Ну конечно, — ответил Сергей. — Мы готовы.

— Тогда сегодня в двадцать три ноль-ноль вы должны прибыть вместе с этим вашим… хирургом Перегудовым к станции метро «Рижская», на остановку сорок второго и восемнадцатого троллейбусов, у эстакады. К вам подойдут мои люди и проводят к месту нашего свидания.

— Пароль? — спросил Пастух.

— Встречающие знают вас в лицо.

— Ну вот и все, — сказал Пастух, вешая трубку, — занавес поднимается.

Все молчали, понимая, какая предстоит этим двоим поездка. Сергей посмотрел на часы. Было около десяти вечера.

— Через двадцать минут можно выезжать, — сказал Док и протянул Трубачу свои заслуженные швейцарские с черным циферблатом. — Верни на место их шпионские цацки. Вдруг затрепыхаются. И в Серегины тоже.

— И вот что еще, — шепотом сказал Пастухов. — Черт его знает, чем может обернуться эта встреча. В случае чего — встречаемся где всегда.

— Хорошо, — кивнул Артист.

— Все мои метки вы знаете, — нахмурившись, продолжил Сергей. — Перед самой встречей суну за щеку мой личный медальон, — он показал им маленький плоский металлический овал, хранящий все данные капитана Пастухова.

— Мои приметы тоже всем известны, — сказал Док. — Так что в случае чего легче будет найти. Помолчали.

— Лично я ваши бренные останки искать не собираюсь, — рассердился Артист.Ждем вас здесь с планом задания. Я намерен честно отработать свои баксы.

— Баксы, баксы… — вздохнул Иван, — их еще надо суметь подучить.

Трубач произвел «восстановительную операцию» и вернул им часы. Пастухов снова взглянул на циферблат:

— Ладно, Иван. Труба зовет. Не люблю опаздывать на интимные свидания.

Прибудем на точку пораньше, покрутимся, присмотримся. Ну а там — как Бог даст.

Боцман протянул ему ключи от нового «джипа». Пастух крепко сжал их в кулаке и улыбнулся своей неожиданной, яркой улыбкой.

* * *

Над вечерней Москвой только что отгрохотала гроза, и ее зарницы еще посверкивали в разных сторонах темного неба.

Пастух ехал, неукоснительно четко соблюдая правила движения. Громко шелестя по мокрому асфальту широкими шинами, их обгоняли летящие на дикой скорости такие же «джипы», иномарки, да и наши старались не отставать.

— Что значит — люди не ценят собственной жизни, я уж не говорю о чужих,задумчиво сказал Перегудов. — Человек, в сущности, такая хрупкая, уязвимая букашка… Правда, с большими резервами.

Сергей молча кивнул. Он был сосредоточен и собран, как всегда перед выходом на боевую операцию.

— Что, брат, маленько поколачивает? — спросил Док. — Нормальная реакция центральной нервной системы. Конечно, с такой крупной клиентурой нам еще работать не доводилось. Хотя… пока мы им нужны, можно не трепетать. Другое дело, если… решат вывести за штат.

— Голос… — сказал Пастух. — Обратил внимание? Другой голос… Сейчас звонил не тот, с кем мы беседовали на той даче. Что бы это значило?

— Да все что угодно, — усмехнулся Док. — Брат, сват, заместитель. А может, и еще кто… Миновали нескончаемый Ленинский проспект, пронеслись Якиманкой. У храма Иоанна Воина Пастух притормозил и некоторое время провожал глазами в зеркале заднего вида удаляющийся черный силуэт церкви. Он знал, что теперь тут служит вторым священником их отец Андрей из Спас-Заулка. Тот батюшка, к которому они приходили, отправляясь на новые задания.

На подъезде к Большому Каменному, откуда открывалась знаменитая панорама Кремля за Москвой-рекой, Пастух снова сбросил скорость, глядя на ночные терема, соборы и тускло золотящийся купол колокольни Ивана Великого. Как и сталинские высотки, их уже несколько лет с наступлением темноты подсвечивали невидимыми прожекторами, отчего они становились какими-то призрачно-таинственными, как изображения на рентгеновских пленках.

Оба молча и пристально смотрели на кремлевские дворцы, на кое-где светящиеся окна в зданиях над зубчатой стеной, на трехцветный российский флагобвисший и мокрый после ливня.

— Не знаю как тебя, а меня так просто разбирает любопытство, что они нам собираются предложить, — сказал Док.

— Скоро узнаем, — угрюмо промолвил Пастухов.

Как и собирались, к «Рижской» прибыли загодя. У станции метро людей почти не было, только изредка в свете уличных фонарей появлялись прохожие под зонтами.

Покрутившись минут десять по улицам и проездам, сделав пару контрольных кругов под эстакадой, они доехали до Крестовского моста, развернулись под ним и вернулись по проспекту Мира к Рижскому вокзалу.

Немного постояли у тротуара, потом снова вернулись туда, где было назначено свидание и, наконец, минут за десять до условленного времени, не сговариваясь, одновременно сняли, обесточили и спрятали под сиденьями выданные им пейджеры, загнали машину в тень, заперли ее и не спеша двинулись пешком на другую сторону проспекта Мира, к остановке, где их должны были встретить.

Видно, ни автобусов, ни троллейбусов не было давно — за то время, что они кружили, проводя наружную разведку, на остановке собралась изрядная толпа. Они смешались с ней и стояли, невольно прислушиваясь к чужим разговорам, внимательно приглядываясь к тем людям, что ежились под мокрыми зонтиками.

Моросил мелкий дождик. Было черно, мокро, неуютно. Но вот подкатил восемнадцатый троллейбус, за ним пустой сорок второй, народ ринулся к дверям, и вскоре машины унеслись по блестящим мокрым мостовым. В свете золотистого фонаря на высокой мачте остались лишь они двое.

Пастухов взглянул на часы.

— Двадцать два пятьдесят девять, — сказал он негромко. — Пора бы… — Угу… — прогудел Док.

И в ту же секунду откуда-то вынырнула, видимо из темной ниши между двумя киосками, мужская фигура. Человек был один — немного выше среднего роста, коренастый. Возможно, он ^некоторое время наблюдал из укрытия, а теперь неторопливо направлялся прямо к ним вразвалку, сунув руки в карманы полосатых спортивных штанов.

И когда приблизился. Пастух и Док без труда узнали в нем немолодого водителя того минивэна «мицубиси», на котором их доставили назад в Москву с таинственной загородной дачи.

— Здорово, ребята, — по-свойски, буднично приветствовал он их как старых знакомых и протянул руку. Рука была железная. Видно, этот человек умел не только крутить баранку. — Не опоздал? Вы, смотрю, маленько раньше приехали? Ну, топайте за мной.

Он повернулся и двинулся куда-то во тьму узкого прохода между каменными ограждениями и рядами палаток закрытого до утра оптового рынка. Они молча повиновались и двинулись за ним.

Шагали в темноте мимо бесчисленных закрытых и задраенных щитами ларьков и магазинчиков, иногда спотыкались о какие-то коробки, ящики, обломки стальной арматуры. Было грязно, мокро, отовсюду несло мочой и фруктовой гнилью. Шли через какие-то лабиринты проходных двориков, вдоль железных и кирпичных заборов, спускались и поднимались по темным скользким лестницам — вокруг делалось все мрачней и глуше — как будто и не было совсем рядом иной жизни и иного мира огромного города.

Где-то поблизости время от времени грохотали поезда, коротко посвистывали электрички.

Наконец вслед за этим человеком, пригнувшись, нырнули в пролом толстой бетонной стены. И оказались в сырой черноте, где пахло углем и железнодорожной смазкой. Вдали, в темноте, тревожно светились синие огоньки на стрелках, горели прожектора на высоких мачтах и в отсвете их лучей тускло отблескивали бесчисленные мокрые рельсы.

Громадные черные тени высились вокруг. Приглядевшись, они различили нескончаемые ряды неподвижных электричек и пассажирских вагонов дальнего следования, загнанных в тупики. Это был черный спящий город, составленный из вагонов, отстойная зона Ленинградского и Ярославского вокзалов — составы, составы, составы… В вагонах кое-где тускло горели окна, скользили за мутными стеклами какие-то подозрительные пятна света, а в основном было темно.

Но этот странный город жил своей неведомой тайной жизнью… Где-то слышались голоса, смех, где-то хныкал ребенок, откуда-то доносилась пьяная песня и матерная ругань.

Провожатый остановился — под одеждой у него пиликнула и что-то гнусаво пробормотала рация. Он сунул руку за пазуху, достал и приблизил ко рту какое-то помигивающее разноцветными огоньками связное радиоустройство.

— Так точно, прибыли, — ответил он на чей-то запрос. — На девятом пути.

Направляемся к вам.

— Можете следовать, — распорядилась рация.

— Понял вас.

И снова зашагали между составами, мимо поездов, по узким коридорам между путями, — поминутно попадая в лужи и глядя под ноги, чтоб не оступиться на шпалах, не зацепиться за кабели и штабеля старых рельсов, чтоб не разбить головы о поручни и стальные ступеньки, торчащие из распахнутых вагонных дверей. Идти порой приходилось вдоль веток действующих перегонов, по которым время от времени то навстречу, ослепляя прожекторами электровозов, то нагоняя, с тяжелым лязгом проходили дальние поезда и пригородные электрички.

Тут было самое подходящее и удобное место, чтобы в случае надобности спровадить на тот свет человека, да так, что и комар носа не подточит — без свидетелей и улик. И немало, наверное, людей не по своей воле расстались тут с жизнью вот такими мрачными грозовыми ночами.

Мимо них, мерно постукивая колесными парами и набирая скорость, проплыл от Ленинградского поезд до Санкт-Петербурга. Пассажиры стояли возле окон и смотрели, раздвинув занавески, на идущих куда-то троих мужчин.

Тот, что встретил их, шагал уверенно — видно, хорошо знал эту опасную дорогу.

Впереди послышался шум: там двигались и толпились какие-то неясные фигуры, раздавалась гортанная речь и негромкие резкие возгласы.

. — Цыгане? — спросил Пастухов.

— Тут целые таборы ночуют, — обернулся провожатый, — гоняют их, гоняют, а ничего, держатся. Тут много их. Могут погадать — будущее предсказать… Не желаете?

— Мы уж как-нибудь на обратном пути погадаем, — усмехнулся Док. И тот, что вел их, тоже улыбнулся.

Наконец от одного из вагонов отделились и выступили навстречу несколько рослых мужчин, в которых они, люди военные, тотчас угадали своих — служивый, привычный к опасности народ.

Подошли трое, тихо приказали поднять руки, проверили и обыскали вполне профессионально, водя по одежде каким-то нежно попискивающим электронным приборчиком — удостоверились, что нет ни записывающей аппаратуры, ни оружия, и показали на лесенку, ведущую в открытую дверь вагона.

— Давайте забирайтесь, — сказал провожатый, и, потянув в темноте Пастуха за полу куртки, подвел к вагонной лесенке. — До встречи!

Пастух оглянулся и решительно полез вверх по стальным ступеням. За ним вскарабкался и Док.

В вагоне было совершенно темно.

— Проходите вперед по коридору, — сказал сопровождающий.

Двинулись в скользящем луче фонаря и оказались в купе с наглухо зашторенным окном. В этой кромешной тьме раздался вдруг голос, но не тот, что тогда, на той вилле, — другой, незнакомый:

— Здравствуйте. Садитесь. Прошу простить, что принимаю в таком месте. Зато здесь мы сможем спокойно поговорить.

— Говорите, — сказал Пастух.

— Нас уведомили, — сказал человек из темноты, — что вы не просто контрактники. Вы люди, готовые служить идее. Так или нет?

— Допустим, что так, — сказал Док. — С поправкой на то, что нам и нашим близким надо есть и пить.

— Не слышу ответа. Прошу по существу. Повторить вопрос?

— Ну, скажем, осталось шестеро таких чудаков.

— Тогда слушайте, — продолжил их собеседник. — Есть группа сильных, решительных мужчин, для которых не безразличны интересы Отечества… Он тоже не мог их видеть. Иначе заметил бы на лицах обоих усмешку. Потому что они уже хорошо знали, что стоит за такими словами. Стояло всегда одно и то же — жажда власти и денег, добытых чужими руками. Да и много ли стоили эти слова после того, что взяли на душу эти люди там, на ночной дороге?

— Идейные разговоры оставьте для новобранцев, — сказал Пастух. — Мы подрядчики. Наши гарантии — наши головы. И весь разговор.

— Ладно, годится, — сказал невидимый визави. — Хотя есть люди, для которых это пока еще не пустые слова — Родина, Отечество, офицерская честь. Прошу внимания!

Итак, в точке "А" имеется груз "Б". Имеется маршрут "В". Имеется самолет "Г". И, наконец, где-то имеется некто "Д", которому нужен груз "А". Как видите, уравнение даже не из высшей математики. Школьная алгебра. Вам надлежит оказаться на борту "Г", изменить маршрут "В" и доставить "А" туда, где его будет ждать "Д". Все! Разработан детальный, строго просчитанный план. С начала нашего совещания пошел отсчет времени операции. Завтра в двадцать три ноль-ноль вам надлежит прибыть на борт. Любая самодеятельность запрещается. Любое отступление от плана карается по законам военного времени. Ваша функция — перехватить груз у врагов нашей страны и переправить его друзьям. Есть вопросы?

— Вопросов навалом, — сказал Пастух. — Только не знаю, имеет ли смысл задавать их.

— Понимаю вас, — сказал собеседник. — Учитывая вашу ставку, будет лучше, если между нами не останется недомолвок. Задавайте вопросы. Если смогу — отвечу. Если нет, то нет.

— Почему вы решили задействовать именно нас? — спросил Док. — Думаю, в вашем распоряжении имеется немало людей, способных выполнить такую задачу.

— Вопрос резонный. Не хочу льстить вашему самолюбию, однако мы сочли вас наиболее подходящей командой. Хотя отбор личного состава был предельно жесткий.

Здесь не годятся чистые профи. Нам нужны профи, связанные неформальными узами.

— Хорошо, — сказал Док. — Вопрос второй: что за груз?

— Ответственный технологический узел нефтеперегонного комплекса. В нескольких ящиках. Общий вес брутто — порядка двадцати тонн. Охрана — спецназ. Вы возьмете их на себя, нейтрализуете и предложите новый маршрут и пункт прибытия экипажу. Они исполняют — ваша задача решена.

— Такие грузы идут обычным порядком. Для их сопровождения не нужен спецназ.

Там что, контрабанда? — спросил Пастухов.

— Назовем это просто торговлей, — поправил собеседник. — Обычная сделка: продавец — покупатель. А вы — ну, скажем так… резерв на замену для сопровождения груза.

— Сколько будет охраны? — спросил Иван.

— Как и вас — шестеро. «Макаровы» и «каштаны». Для вашей квалификации задача посильная. Вы их просто смените на посту. Так что они уже будут не нужны ни нам, ни вам.

— Откуда работаем и в каком самолете?

— Вылет из Кубинки. Спецрейс. Самолет Ил-76. Главное — грамотно сделать работу на борту. Если дело выгорит, наш с вами контракт сможет принести в казну в десять раз больше, чем экспортная операция наших конкурентов, и поможет созданию у нас нескольких тысяч рабочих мест.

— Хотелось бы верить, — сказал Док. — Только не слишком ли крутую кашу вы заварили? Мы понятливые, дошло бы и без такой артподготовки.

Сергей в темноте сильно сжал его плечо — мол, замолчи, не выскакивай, а слушай.

— Понимаю, о какой подготовке идет речь, — откликнулся собеседник. — Но то и были наши конкуренты. Именно таков их бандитский почерк. Мы знаем, и поверьте, все они ответят за то, что сделали. Мы внедрили к ним своего человека. Он сообщил нам все и вывел на вас. Только благодаря ему и благодаря нам вы еще живы.

— Значит, — сказал Док, — ваш человек, заброшенный в лагерь неприятеля, этот… водитель «мицубиси»?

— Какого «мицубиси»? — не понял собеседник. — Какой водитель?

— Перестаньте, — сказал Док. — Если вы забросили его к ним, такие вещи вам положено знать.

— Попрошу уточнить! — раздался из темноты командный генеральский бас. — Что за «мицубиси» и откуда вас везли?

— Странно! — удивился Пастух. — Неужто мы знаем больше вашего? Я говорю о водителе «мицубиси», который вез нас с той вашей дачи, а сегодня встретил у «Рижской». Такой, в годах уже… — Что за дача? — быстро спросил тот, в котором они невольно заподозрили человека при больших звездах на плечах.

— Дача как дача. Номенклатурный дворец, — усмехнулся Пастух. — Камин с красными изразцами, телевизор с экраном, как окно… Будто не знаете.

— На телевизоре, — вспомнил Док, — модель подводной лодки «С-145», голубая, с золотым перископчиком… — А когда вы там были?

— Позапрошлой ночью. После «артподготовки», которую устроили ваши… конкуренты.

— Ясно… — раздался голос из темноты. И торопливо добавил:

— Можете быть свободны. Считаю, мы обо всем договорились, вводные вы получили, ждите дальнейших указаний.

* * *

Иван и Сергей уехали, и в квартире профессора Злотникова установилась тишина тревожного ожидания.

За открытым черным окном еще шумел ливень, но гроза удалялась, и в комнаты вливалась холодная влажная свежесть. Всем хотелось, чтобы скорей пролетело время тягостной неизвестности, чтобы, наконец, послышался звонок в дверь, чтобы снова раздались голоса друзей… Но время, как всегда в такие минуты, резко сбавило темп и ползло еле-еле… выматывающе медленно.

Все они хорошо знали это чувство неприкаянной опустошенности после проводов друзей на опасное задание. Туда, откуда те могли уже никогда не вернуться… Прошел час, кончался второй.

Перебрасываясь пустыми словами, все четверо, как могли, пытались скоротать эти минуты.

Трубач лежал на диване, закинув руки за голову, Муха механически гонял по экрану компьютера разноцветные кубики «Тетриса», Артист с остервенением метал в коридоре ножи в мишень, Боцман сидел на подоконнике и угрюмо смотрел в окно на черный ночной двор.

— Ладно, — сказал Трубач и сел. — В конце концов, это всего только запланированная рабочая встреча. Встретятся, поговорят, привезут задачу… — Скорей бы они вернулись, — вздохнул Боцман. — Ну ладно, вы как знаете, а мне для закалки нервов нужен на ночь «Дорожный патруль».

Он нажал кнопку на пульте, включил телевизор, высветил в углу черного кинескопа зеленую шестерку и… И первое, что они увидели на большом экране, — бородатое лицо Трубача.

«Внимание! Управлением внутренних дел города Москвы разыскивается особо опасный психически больной Ухов Николай Иванович, который совершил побег или был похищен из специального отделения психиатрической больницы. Приметы Ухова — рост сто девяносто сантиметров, плотного телосложения, имеет большие залысины, носит усы и бороду. Владеет приемами борьбы и бокса, агрессивен и представляет серьезную угрозу для окружающих. Может выдавать себя за музыканта-саксофониста или бывшего военнослужащего. Всем, кому что-либо известно о местонахождении Ухова, предлагается незамедлительно сообщить в милицию по телефонам…»

— О-па! — воскликнул Артист. — Кажется, приехали… Хорошо хоть, побрился!

Прошло еще минут десять, и вдруг неожиданно у всех четверых — у кого в кармане, у кого на поясе — запиликали пейджеры. Ничего не понимая, они переглянулись и, нажав кнопки, уставились на маленькие зеленоватые дисплеи.

* * *

Назад к метро «Рижская» Дока и Пастуха вел другой провожатый. Того пожилого добродушного дядьки, который привел их в вагон, уже не было.

Снова темнота, вагоны, колеса, рельсы, снова сырой черный туман, хриплые голоса цыганок у тех вагонов, где хоронились до утра тайные таборы дневных гадалок и попрошаек.

Обратный путь показался неожиданно коротким, и они удивились тому, как быстро вышли к пролому в бетонной стене.

— Дальше сами найдете, — уже откуда-то издали сказал провожатый и исчез в темноте.

Он прошел несколько десятков метров, нырнул под вагон, и тут у него в кармане часто загудела маленькая рация. Он поднес ее к уху и стремительно ринулся назад, вслед за теми, с кем только что расстался, на бегу сбросив предохранитель бесшумного пистолета.

* * *

Едва Перегудов и Пастухов покинули вагон, тот, что разговаривал с ними, включил маленькую мощную рацию и тотчас раздался мужской голос — видимо, ждал вызова.

— Слушаю! Закончил с ними?

— Закончил. Тут какие-то странные дела. Похоже, после того как мы с ними поработали на дороге и нас спугнули, их кто-то перехватил у гаишников. Они были на какой-то даче.

— На какой еще даче?

— Они сами не знают. Попробовал раскрутить, чтобы вспомнили детали… — Раскрутил?

— Какая-то херня. Каминный зал, модель подлодки с золотым перископом на телевизоре. Да! И еще — бортовой номер «С-145».

Человек, который услышал это в другом районе Москвы, между Пречистенкой и Гоголевским бульваром, в этот момент почувствовал, что у него заныло под ложечкой.

Он сразу понял, что это за дача. Он бывал там не раз, в этом загородном особняке, у того камина. Что же касается подводной лодки — голубой, со сверкающим золотым штырьком перископа над ходовой рубкой, — то, как было ему не знать ее, если он сам ее и подарил на пятидесятилетие хозяину этого дома.

— Это все? — спросил он человека в вагоне.

— Еще тут, какая пенка… Если верить этим козлам, наш Нефедов гуляет налево.

Будто бы он вез их с той дачи в Москву. На каком-то «мицубиси».

— Ты хоть понимаешь, что это значит? — рявкнула рация. — Это ведь он и подсунул нам эту команду! Это провал! Слушай приказ: Нефедова взять, изолировать, допросить так, чтобы сам о смерти молил. Тех шестерых в распыл, пока еще не напели. Обрезать все концы!

— Они знают о Кубинке, — сказал человек в вагоне.

— Тем более! Кубинку отставить и забыть! — после секундного размышления приказала рация. — Переносим на запасную базу. Время то же. Менять уже нельзя.

Сообщи всем. Выполняй немедленно! Исполнение доложишь.

— Понял!

— Где те двое?

— Уже ушли. Наши повели их.

— Так ты их выпустил, мудила?! Вернуть! Дальше — согласно моему приказу. Но сначала вытрясешь из них все!

Рация смолкла. Человек в вагоне поднес к губам переговорное устройство ближней связи.

— Поташин, Крохин, Нефедов! Срочно ко мне! Через минуту из трубки раздалось:

— "Челнок", «Челнок»! Я — «Шанхай». Нефедова нигде нет!

— Найти, мать вашу!

Еще минут через десять в черное купе влетел запыхавшийся рослый человек.

— Нефедова не нашли!

— Найти! Всю Москву перерыть! Поднять «сонников»! Выполнять!

И когда подчиненный вышел, он переключил канал и проговорил:

— Я — «Шанхай». Тревога! «Кострома», «Кострома»! Берешь семь человек «сонников» с Бобом и полным боекомплектом, прибываете на точку, гасите всех. Ты их знаешь — те же, с кем работали на дороге. Все шестеро должны быть в полном жмуре до пяти ноль-ноль. Вопросы есть?

— Нет вопросов, — буркнула рация. — Слушаю адрес.

— Запоминай… И человек в купе продиктовал адрес профессора Злотникова.

* * *

Пастух торопливо отпер двери «джипа». Они сели в машину, Сергей завел мотор и плавно отъехал от тротуара.

— Давай поднажми, — сказал Сергей. — Надо скорей оповестить наших.

Колеса с шумом расплескивали лужи. Ночные улицы были пустынны, и нога Пастуха все сильней вжимала тугую педаль газа. «Джип» разгонялся, они неслись, врубив дальние фары, и пару раз, будто усвоив бандитские ухватки, промахнули на красный.

— А вот это ты зря, — укоризненно покачал головой Док. — Гусей дразнить нам сейчас совсем ни к чему.

Пастух и сам уже заметил — видно, где-то в укрытии, в засаде, прятались гаишники на белом «форде» с мигалками. Сейчас этот «форд» повис на хвосте и легко догонял их.

— Попробую оторваться, — азартно блеснул глазами Пастух. — Силенок, думаю, хватит… — Не дури, — грубо оборвал Док. — Тормози, и давай разберемся с ними как люди. Готовь монету.

— Как знаешь, — разочарованно вздохнул Пастух. — А то бы я точно ушел.

Он тормознул, и через считанные секунды белый «форд» был уже рядом, эффектно обошел слева и притерся к бровке. Из него выскочил здоровяк гаишник с укороченным «Калашниковым» на груди.

— Это уже становится скучным, — сказал Пастух и, не глуша мотора, выскочил на мостовую.

— Ну вы даете, товарищ водитель, — не скрывая возмущения, сказал тот, забирая права. — Э-э, да от вас запашок какой!

— Какой запашок, вы что?! — в свою очередь возмущенно вскинулся Сергей.

— Вы проследовали на запрещающий сигнал светофора! У нас все зафиксировано, — сказал гаишник. — А вы под градусом. Вон как разит. Да и пассажир ваш хорош.

— Слушай, старлей, — сказал Пастух. — Мы люди мирные. Что правда, то правдапоспешил я чуток. Есть такая идея — разойдемся как братья. Сотни хватит?

— Что-о?!

— Стало быть, две? У нас без проблем.

— Водитель Пастухов! — с яростью выговорил парень с автоматом. — Для освидетельствования на предмет обнаружения следов алкоголя прошу немедленно пройти в нашу машину. И вы, гражданин пассажир, туда же!

— Мы, конечно, сядем в ваш «форд ель», — сказал Пастухов, — сядем, не волнуйтесь. Только не надо махать стволом. Мы трезвы как стеклышко. Это дезодорант, чтоб вы знали. Для настоящих мужчин.

Он зло рванул дверную ручку «форда» и плюхнулся на заднее сиденье. С другой стороны под пристальным взглядом черного зрачка автоматного ствола в патрульную машину забрался Перегудов. Там уже сидел какой-то человек в темноте, и он оказался между Пастухом и Перегудовым.

— Ну-ну, — сказал человек. — Может, хватит петушиться? Расхорохорились!

Умеете нарушать, умейте и отвечать.

— Фу ты! — выдохнул Пастух.

Водитель в милицейской форме и бронежилете, точно такой же здоровяк с автоматом, как и тот, что вытаскивал их из машины, будто по команде вышел из «форда».

— Ну, наконец-то! — продолжил Голубков. — Я за эти два дня и полысел и поседел. Ну, соколы мои! Хороши! Нажрались в стельку, на красный шпарят, как блатные молокососы… Ну, давайте, давайте, докладывайте быстрей! Говорите свободно, в этой машине такая аппаратура, что не пройдет никакой сигнал. Задание получили? Кто встречался с вами? Тот же самый, что и на вилле?

— По голосу — не он, а так — все похоже, — ответил Иван. — Сплошные тайны мадридского двора. Ни лица, ни фигуры. Полная темнота. По запаху человек курящий. Военный и в чинах.

— Почему так думаете? — спросил Голубков.

— Рыбак рыбака… — усмехнулся Док. — Строй речи, лексикон, а главноеинтонация. Привык командовать. Причем не гражданскими.

— Мне тоже так показалось, — сказал Пастух. — А вообще, честно сказать, вконец мы запутались — кто есть кто и кто какую игру играет.

— Специфика нашего времени, — невесело согласился Голубков. — Поди, разберись, где человек, где оборотень. А теперь сжато доложите, что вам приказано сделать. Где, когда — короче, весь график.

— Завтра в полночь с аэродрома в Кубинке уходит транспортный Ил-76. В девятнадцать тридцать нас встретят их люди на платформе Голицыне, под видом охраны доставят на борт. В грузовом отсеке самолета уже будет груз и охранники.

Мы должны уложить и заменить этих людей.

— Сколько будет охранников? — спросил Голубков.

— Шестеро. Он дал понять, что груз будет очень серьезным. Да, вот еще что!вспомнил Пастух. — Наверное, это важно. Он почему-то все время давил на патриотические чувства. «Интересы России, интересы России…»

— Да-да… — задумчиво проговорил Голубков. — «Интересы…» Значит, в Кубинке… Слушаю дальше.

— Кладем охрану, проходим в пилотскую, наставляем стволы, требуем изменить курс согласно карте, которую нам вместе с оружием вручат уже на борту.

— Так, а дальше?

— Это все.

— Ну а гарантии для вас? — спросил полковник.

— В точке посадки нас будут ждать их друзья. Они обеспечат наше возвращение в Москву. Оплата услуг здесь же. Как говорится, по факту.

— Сильные гарантии, — усмехнулся Голубков. — Ну а что за груз-то хоть, намекнул?

— Полунамеком. Какая-то техника, связанная с нефтью. Крупногабаритная.

Насосы, что ли?

— То, что вам сообщили, — вполне правдоподобно, — сказал Голубков. — Но мы не знаем, что за груз, кому он предназначается и куда должны перенаправить его вы.

Момент истины тут может открыться уже только на борту транспортника. Так что опять все упирается в вас.

— Но вы хотя бы догадываетесь, что там может быть? — раздраженно спросил Пастух. — Вдруг бомба водородная! Или золота вагон. По нынешним временам я бы не удивился. Во всяком случае, подготовка соответствующая.

— Кое-какие контуры наметились, — глубоко затянулся сигаретой полковник.Есть основания думать, что речь идет о новейшем ракетном двигателе, какого нет еще даже у американцев. Ваше дело — снять все вопросы. Когда предотвратите угон, вернете самолет, возьмете исполнителей — тогда и узнаем, что за товар теперь в ходу и чья тут задумка.

— В общем, все ясно, — сказал Сергей. — Мы в деле, вход рубль, а выход — два… Ответьте нам на такой вопрос: можем ли мы рассчитывать, что вы прикроете хотя бы наши семьи?

— Буду честен, капитан, — сказал Голубков. — Крутить вола тут нечего. Я могу ответить на твой вопрос только так: сможем прикрыть и защитить ваших родных лишь в пределах возможного. Но я сам не знаю, где кончаются эти пределы. Мы схватились с такой силой… И опять-таки все зависит от вас.

— Ответ обнадеживающий, — вздохнул Док.

— Все, расстаемся, — сказал Голубков. — Время вышло. Когда увидимся, да и увидимся ли вообще, теперь один Бог ведает. Но помните — мы в связке, как альпинисты.

Иван и Пастух уже хотели было покинуть «форд», как вдруг Голубков спросил:

— Когда они начинают отсчет времени?

— Они начали его час назад, — сказал Пастух. — С той минуты, как мы приняли их предложение. Хотя выбора у нас, сами понимаете, не было.

— Да, вот еще что, — сказал Иван. — Человек, с которым мы сейчас имели встречу, представился конкурентом той фигуры, с которой мы толковали ночью на вилле. Мы не видели ни того, ни другого. В одной они связке или действительно конкуренты — кто их знает.

— Сегодня мы провели анализ и пришли к выводу, что здесь действительно столкнулись интересы двух, а то и трех конкурирующих групп, — кивнул Голубков.

— Ого! — воскликнул Док. — Это в какую же крутую разборку вы нас изволили впутать?

— Подождите! Тогда, боюсь, мы здорово лопухнулись, — вдруг сообразил Пастух. — Мы-то думали — вышли на «стрелку» с теми, кто нас на вилле принимал… И что-то слишком быстро он свернул разговор.

— Да ты что? — вскрикнул Голубков. — Тогда это может быть смертельным проколом!

— Но вы поймите, — сказал Пастух, — там, на вилле, нам сказали ждать, и мы ждали. Нам позвонили, назначили место и время — мы прибыли. Нас встретил человек, который вез нас с той виллы… Что мы должны были думать? Ясно — одна шайка. Так ведь?

— Значит, никакой Кубинки! — приказал Голубков. — Кубинка сгорела. Вы раскрыты — там вас встретят таким огнем.

— Константин Дмитриевич, — севшим голосом проговорил Пастух, — у Артиста наши ребята. Ведь туда сейчас придут! Надо их срочно предупредить, чтобы уходили.

Голубков быстро схватил трубку телефона, набрал номер.

— Черт, занято! Что же делать? Подумав мгновение, сказал:

— Вот что, мужики, если мы туда сами сунемся, чтобы прикрыть ребят,операции конец. Сейчас это можете сделать только вы. Гоните туда! Вы должны успеть опередить тех, кого туда могут послать.

— Оружие! — потребовал Пастух.

— Держите, — Голубков достал из бардачка «форда» два пистолета «гюрза».Дальше вас никто не остановит. Гоните! Мы сообщим по трассе. Где вы встречаетесь? — крикнул он им вдогонку. — Резервная явка?

— Они знают! — отозвался Пастух. Они выскочили из «форда» и кинулись к своей машине. Около нее стояли гаишники.

— Ну что, доказали? — злобно крикнул Док одному из них.

— Ты полегче, полегче, — подкинул тот автомат на груди. — Держите ваши документы и катитесь. Пастух завел мотор и сорвался с места.

* * *

Расставшись с Пастуховым и Перегудовым, полковник Голубков приказал водителю «форда» во весь опор мчаться на одну из явочных служебных квартир управления в районе Теплого Стана. Надо было, не откладывая, доложить обстановку начальнику управления генералу Нифонтову.

Голубков чувствовал, что измотан до предела. Все-таки пятьдесят два годаэто не тридцать и даже не сорок.

Он почти не спал уже около двух суток. Лишь пока носился по весенней Москве и области в разных неприметных с виду «Волгах» с усиленными мерсовскими моторами удавалось вздремнуть от силы двадцать — тридцать минут кряду. Но резкое торможение, крутой поворот, вызов по рации вновь и вновь вырывали его из сна, и он тотчас оказывался включенным в работу, требовавшую предельной концентрации и ясности ума.

Казалось, болел и гудел каждый нерв, каждая клетка мозга под черепной коробкой. Но об отдыхе и сне теперь и думать не приходилось. А предстоящие дни обещали выдаться еще более напряженными: судя по всему, многомесячная сложнейшая операция входила в завершающую фазу.

Шел десятый месяц, как Голубков был назначен начальником оперативного отдела управления по планированию специальных мероприятий самого секретного ведомства новой России.

Эта должность требовала его непосредственного участия в разработке сразу множества дел и операций. Но теперь ситуация сложилась так, что ему было поручено заниматься лишь одним: разгадыванием многосложной преступной авантюры, которую имело право разрабатывать только их управление, напрямую подчинявшееся высшему лицу в государстве. Их могущественное учреждение, о существовании которого было известно предельно ограниченному числу особо доверенных лиц.

Создание их управления было вызвано возникшей острейшей необходимостью иметь независимый эффективный инструмент для решения вот таких особо сложных и щепетильных оперативных задач, которые по нынешним ненадежным временам уже нельзя было доверить ни Генпрокуратуре, ни МВД, ни Федеральной службе безопасности. На каких-то этапах управлению можно было вступать с ними в контакт, осторожно взаимодействовать и строго дозированно обмениваться имеющимися сведениями, но прямое привлечение их сил к сложнейшим акциям, проводимым управлением, исключалось. Здесь требовалась тысячепроцентная гарантия того, что сверхценная тайная информация будет сохранена и не уйдет на сторону.

С момента создания в конце девяносто первого года управление возглавил генерал-лейтенант Волков, а после его самоубийства — генерал-лейтенант Нифонтов.

Сердцем и мозгом управления по праву считался его аналитический центр.

Никому не известные блестящие эксперты-специалисты вели здесь работу величайшей государственной важности, по сути дела аналогичную той, которая входила в обязанности резидентов разведсетей за границей, но с той разницей, что они решали ту же самую задачу внутри собственной страны, одновременно совмещая работу разведки и контрразведки.

Именно в недрах аналитического центра чуть более полугода назад у одного из его ведущих сотрудников зародилось подозрение, что кто-то из высших российских руководителей, причастный к оборонной промышленности, военной науке и военно-промышленному комплексу, пытается установить через сложную цепь посредников тайный контакт с одной из самых одиозных фигур мировой политикиправителем исламского государства в Азии, эмирата Рашиджистан.

Этот властитель, бессменно и безраздельно правивший в своей стране двадцать третий год, коварный и воинственный политик, давно подавивший в своем отечестве всякое инакомыслие и сопротивление, уже несколько лет давал понять остальному миру, что близок тот час, когда в его руках будет собственное термоядерное оружие, — мол, работы по его созданию уже завершаются.

И согласно имеющимся в управлении данным эти его намеки и заявления вовсе не были пустым бахвальством авантюриста-параноика или блефом.

Из секретной докладной аналитической записки:

"Как достоверно установлено нашим источником по линии военно-стратегической разведки, правитель государства Рашиджистан эмир Хусейн аль-Рашид-Шах, ныне являющийся обладателем не только гигантского личного состояния, но и единоличным распорядителем финансов собственной страны, всеми доступными ему средствами принудил работать на себя не менее 60 высоко эрудированных, блестяще подготовленных физиков-атомщиков, химиков и инженеров-конструкторов из разных стран, способных в короткие сроки разработать и запустить в малую серию современное мобильное термоядерное оружие.

К сведению. Государство Рашиджистан, где установлен режим личной диктатуры эмира Рашид-Шаха, располагает крупнейшими запасами лучшей на планете бесцветной нефти. Этот ценнейший продукт, несмотря на торговое эмбарго, наложенное ООН, и политику изоляционизма, проводимую режимом, тем не менее, через цепи торговых посредников тайно переправляется и реализуется на международном рынке, что приносит ежегодную прибыль, сопоставимую только с доходами самых крупных нефтедобывающих стран.

По агентурным донесениям российской и западных разведок, государство Рашид-Шаха уже сумело к середине 90-х годов тайно провести два или три испытания собственного термоядерного оружия мощностью до 1 мегатонны. Судя по всему, заряды взрывались в глубинных многокилометровых скважинах океанского шельфа, благодаря чему подкупленные эмиром Рашид-Шахом иностранные эксперты и консультанты сумели достаточно квалифицированно выдать их за подводные океанские землетрясения — цунами.

То, что Рашид-Шах, хотя бы даже и в небольшом количестве, действительно располагает ядерными зарядами, косвенно подтверждается и тем, что с начала 1994 года он активно занимается разработкой собственных средств доставки и не менее целенаправленным поиском каналов получения действующих натурных образцов этой техники и соответствующей научно-технической документации.

Есть основания полагать, что в связи с недоступностью получения наиболее современных и перспективных ракетно-космических технологий в странах Запада Рашид-Шах, исходя из ситуации, сложившейся в нашей стране, активизировал свои усилия на российском направлении.

В свете вышесказанного необходимо форсировать работы по разгадке особо сложного кодового ключа для скорейшей компьютерной расшифровки спутниковых радиограмм, прошедших в эфире на закрытых частотах правительственной связи с сентября по декабрь прошлого года и перехваченных нашими техническими службами в Эль-Рашиде и Москве.

З а к л ю ч е н и е Попав в руки такой опасной политической фигуры, как эмир Рашид-Шах, проводящий открыто агрессивную авантюристическую политику, оружие массового поражения вместе со средствами его доставки неизбежно станет грозным фактором военно-стратегической нестабильности в большинстве регионов Азии, а возможно, и всего мира. Тактика ракетно-ядерного шантажа из потенциальной возможности станет реальностью, что кардинально изменит всю геополитическую ситуацию.

По нашему мнению, сложившееся положение является крайне тревожным и требует оперативных решений на самом высоком политическом уровне для предотвращения возможных непоправимых последствий, грозящих не только ближайшим соседям Рашиджистана, но также России и всему человечеству".

* * *

В то январское утро около полугода назад полковника Голубкова вызвал начальник управления генерал Нифонтов. Поздоровавшись, Александр Николаевич некоторое время молчал, как бы собираясь с мыслями. Голубков ждал. Наконец Нифонтов взглянул в глаза своему первому заместителю:

— А что, Константин Дмитриевич, как вы посмотрите на то, чтобы нам немного проветриться?

По его выразительному взгляду Голубков тотчас понял, что тот вкладывал в эти слова: даже здесь, даже у себя, где самой чувствительной аппаратурой были «просвечены» все стены, потолки и оборудование каждой комнаты, Нифонтов не чувствовал себя в полной мере уверенным, что их не услышит кто-нибудь третий.

Был зимний ветреный день, к прогулкам никак не располагавший, но Голубков охотно согласился.

— Поедем в моей машине, — сказал Нифонтов. И уже минут через десять, влившись в поток транспорта на Беговой, они катили в черном «вольво», удаляясь от центра. Погода была отвратительная, в ветровое стекло сплошным потоком летел серый снег.

Нифонтов был мрачен. Когда Голубков вопросительно взглянул на него, тот незаметно кивнул в сторону водителя, и полковник осекся на полуслове ~ видимо, разговор должен был пойти о чем-то слишком важном.

Неожиданно Александр Николаевич нажал кнопку и опустил стекло, отделяющее задний салон от водительского сиденья.

— Вот что, майор, остановите-ка за углом. Мы сейчас выйдем, немного пройдемся и подышим воздухом. Можете быть свободны. В семнадцать ноль-ноль ждите нас там же, где высадите.

И они оказались на резком ветру с колючими ледяными иглами — двое немолодых мужчин в штатском, по виду которых решительно никто не смог бы догадаться, кто они такие и чем занимаются.

— Вот так-то лучше, — сказал Нифонтов, когда «вольво» исчез и смешался с машинами в дорожной лавине. — Сейчас нам не надо ни глаз, ни ушей, ни охраны.

— А наружники?

— Не волнуйтесь, Константин Дмитриевич. Я подготовил нашу встречу довольно тщательно. Но… как сказал поэт, «и все же, все же, все же…».

Они спустились в подземный переход, проехали в поезде метро несколько остановок, снова поднялись на поверхность и вскоре уже топтались на платформе пригородных электричек. Потом, в последнее мгновенье, прыгнули в закрывающиеся двери зеленого вагона, и, только когда поезд понесся в сторону Баковки и они остались одни в промерзлом, прокуренном тамбуре, генерал Нифонтов заговорил без опаски и оглядки.

— Вчера я прочитал секретную докладную моего особо информированного источника наверху. Кажется, у кого-то из наших высших бонз вдруг обнаружились общие интересы с Рашид-Шахом.

Полковник Голубков не удивился.

— Этого следовало ожидать. Эмир был бы готов многое купить. Вопрос лишь в товаре и продавце.

— Что вы имеете в виду? — сквозь грохот и лязг мчащегося поезда спросил Нифонтов.

— Тут гадать нечего. Если он действительно разжился водородными зарядами, ему сегодня позарез требуются современные средства доставки.

— Именно так, — кивнул Нифонтов. — По моим сведениям, Рашид-Шах через пятые и десятые руки закидывал удочки к американцам, французам, японцам, китайцам, даже индийцам и бразильцам… — И насколько успешно?

— С нулевым результатом. Однако после того, как в прошлом году в журнале «Эвиэйшн ньюс энд спейс технолоджи» непонятным образом появилась заметочка о нашем двигателе для «Зодиака», эмир вдруг совершенно утратил интерес ко всем западным ракетным технологиям… — Занятно. Но как могла случиться такая утечка? — спросил Голубков.

— Фактически это было скрытое рекламное объявление. Зондирующая информация для ищущего покупателя. Она могла уйти по любому секретному каналу, из любой структуры, где хоть кто-то посвящен в тайны НПО Черемисина. А в Америке его могли разместить даже через научно-технический отдел нашего посольства. Даже через внешнюю разведку под видом не то пробного шара, не то дезинформации… — Но это же чистое предательство и измена! — воскликнул Голубков.

— О чем вы, Константин Дмитриевич? — усмехнулся Нифонтов. — Надо теперь разделять, что преступление, что предательство, что измена, а что бизнес и научно-технологический обмен под маркой «ноу-хау». Как бы то ни было, кому-то остро потребовалось практически открыто уведомить потенциального покупателя о наличии некой товарной позиции в нашем ассортименте.

— И все же как такое могло произойти?

— Не знаю. Одно тут понятно и очевидно: санкционировать переправку и публикацию таких сведений могли только весьма высокопоставленные и осведомленные люди.

— Почему вы исключаете, что с нами решили сыграть в ладушки мальчики из ЦРУ или из их Агентства национальной безопасности? — спросил Голубков. — Тут же просто-напросто могла показать свои зубки и их разведка… -Да, конечно… Я прокачал и этот вариант, — сказал Нифонтов. — Не сходится.

Понимаете, нет логики. Если бы американцы хотели сами завладеть секретами «Зодиака», то действовали бы иначе. Американцы, как, впрочем, и французы и японцы, строжайшим образом соблюдают эмбарго на торговлю с такими фигурами, как Рашид-Шах. А уж что касается стратегических технологий — и говорить смешно. Они умеют заглядывать вперед. И потом — их технологии слишком сложны и пока что не по зубам промышленности Рашид-Шаха. А в той заметке, заметьте, как раз и делается упор на простоту постройки, монтажа и отладки двигателя Черемисина. Загвоздка лишь в жаропрочных сплавах для сопла и камеры сгорания. Ну и, конечно, в компонентах топлива. Да вот, почитайте сами.

И Нифонтов протянул Голубкову листок ксерокса, снятого со страницы ведущего американского журнала последних новинок авиационно-космических технологий.

Голубков быстро пробежал глазами английский текст и вернул Нифонтову.

— Ну как, уяснили? — спросил генерал.

— Классическая скрытая реклама, — кивнул Голубков. — Как явствует из текста, чтобы построить и испытать копию нашего «Зодиака», необходимо иметь лишь технологические чертежи, монтажные листы, контрольные образцы для сравнительного спектрального анализа, химические формулы и методы получения топлива. Н-да… Лихо!

— Достаточно Рашид-Шаху заполучить все это — и, считайте, уже завтра в его руках самая эффективная и достаточно простая в изготовлении межконтинентальная система доставки любого оружия.

— Ну да, — сказал Голубков, — а дальше, как говорится, дело техники… У него ведь там, в его тайных подвалах, чуть ли не весь интернационал. Немцы построят и отладят саму ракету, японцы и корейцы оснастят всей электронной начинкой, наладят наземные комплексы. Вот и все. А как он всем этим распорядится — уже никто предсказать не сможет.

— Да-да… Но ведь можно еще больше упростить задачу… — быстро сказал Александр Николаевич. — Просто переправить им и сам двигатель, и топливные компоненты… Считаете, нереально?

— Хм… Вчера бы я сказал, что такое и присниться не может. Ну а сегодня… сегодня, пожалуй, головой бы ручаться не рискнул.

— И я тоже, — сказал генерал. — Вот почему, Константин Дмитриевич, мне и пришлось затащить вас в эту электричку. Накапливается кое-какая информация… — Но ведь, по сути дела, — медленно произнес Голубков, — если все так, как мы предполагаем… это слишком смахивает на заговор. И не только против нашей национальной безопасности, но и против всего мира.

— Кого волнуют эти абстракции, если дело пахнет живыми деньгами?

— Вы правы, — согласился Голубков, — тем, кого мы можем подозревать, абстракции не нужны. Это люди конкретные. Весь вопрос в том: кто они?

— Примечательно, что сама вероятность подобной коллизии нам с вами представляется вовсе не химерой, — сказал генерал. — И все же пока это только наши гипотезы.

— В любом случае, — сказал Голубков, — необходимо подготовить доклад и получить личное указание Президента для дальнейшей разработки дела.

— Да-да, — усмехнулся Александр Николаевич, — само собой. Доклад готов.

Однако не могу попасть на прием и остаться с ним наедине хотя бы на пять минут.

Господа из президентской администрации опекают его настолько плотно, что даже я, при всех моих полномочиях, бессилен пробить эту стену. Не могу обсудить важнейшие вопросы безопасности страны. Довольно странная картина, не правда ли?

— Кто знает обо всем этом?

— Пока что только мы с вами. Ну и автор докладной из аналитического отдела.

— Ну а сколько мог бы, как теперь говорят, наварить продавец на такой сделке? — спросил Голубков.

— Я заказал финансово-экономический расчет подобного проекта в стандартах действующих мировых цен. Так вот, полковник, знаете, сколько примерно может стоить такая система, как наш «Зодиак»? Как изделие мирового «ноу-хау», не имеющее аналогов, этот двигатель в комплексе с топливом потянет почти на два миллиарда долларов.

— Сколько-сколько? — не поверил ушам своим Голубков.

— Не удивляйтесь. Использование такого двигателя во много раз сокращает все прочие накладные расходы. При огромных габаритах системе не нужны специальные космодромы и безумно дорогие стартовые комплексы. Одной ступенью можно забросить на орбиту или в заданную точку полезную нагрузку, какая сегодня под силу лишь трех-четырехступенчатым носителям класса «Протон» или «Ариан». Представляете, какая выгода?

— Как могут в дальнейшем развиваться события?

— Рашид-Шах — маньяк. Чтобы на страх соседям завладеть такой игрушкой, он не моргнув глазом выложит продавцу любые деньги. Мы можем действовать только по особому распоряжению Президента, но когда мы его получим?

— Вас обещали допустить к нему?

— Мне ничего не обещали, — сказал Нифонтов. — А мне нужна только личная встреча, с глазу на глаз. Но сами подумайте — с чем я к нему приду? Какие у меня факты и доказательства? Я же не вправе и рта раскрыть, пока не знаю железно, кто там, на самом верху, может плести такую интригу.

— Да-а, — задумчиво произнес Голубков, — тут запросто можно нарваться именно на того, кто все это и затеял. А деньги громадные… Они им теперь всем ой как нужны. Резервные, решающие все проблемы деньги, лежащие где-то на тайных счетах… Ведь все теперь прагматики, реалисты. Все уже смотрят вперед… Да, кстати, как подвигается дело с расшифровкой кодов в ФСБ?

— Я постоянно держу этот вопрос на контроле, — сказал Нифонтов. — Они подключили лучших программистов. Ведут компьютерную обработку, ищут алгоритм ключа. Надежд пока не теряют.

— Мне кажется, Александр Николаевич, мы просто обязаны начать действовать, не дожидаясь поддержки Президента, — сказал Голубков. — Тут слишком легко упустить время.

— Рад, что мы думаем одинаково, — сказал Нифонтов. — Я принял то же решение, но считал необходимым предварительно посоветоваться с вами. С этой минуты я освобождаю вас от всего, кроме этой проблемы. Нам надлежит установить, действительно ли имеет место подобный замысел, кто, так сказать, его вдохновитель и организатор и через кого он действует, каким образом рассчитывает провернуть это дельце.

— Давайте в открытую, Александр Николаевич. Я уверен, вы уже сейчас подозреваете кого-то больше остальных. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Я провел собственный анализ. — Нифонтов извлек из кармана крохотный листок бумаги, чуть больше талончика для проезда в городском транспорте. — Вот список из трех имен. И наша задача — чтобы из них осталось только одно.

— И, разумеется, — продолжил Голубков, — чтобы ни двигатель «Зодиака» — в сборе или по частям, ни его горючка не попали в руки Рашид-Шаха или кого бы то ни было.

— Именно так. Но главное — формула и технология получения компонентов топлива, — сказал генерал. — Вся соль именно в горючем.

— Понимаю, — кивнул Голубков. И, помолчав, добавил:

— А вы не допускаете, что нечто подобное… могло прийти в голову и кому-то еще, помимо этих троих?..

Электричка была дальней. Только через полтора часа она сбавила скорость, зашипела дверьми и остановилась у платформы небольшого старинного городка Московской области. Здесь они вышли, и Нифонтов уверенно повел Голубкова по уютным заснеженным улицам городка, состоявшего в основном из одноэтажных и двухэтажных деревянных домишек. Пройдя примерно с полкилометра, Нифонтов сунул руку за пазуху и достал небольшую черную «зажигалку», щелкнул крышкой, нажал какую-то кнопочку и буквально через минуту около них мягко притормозила черная «Волга» с затемненными стеклами.

Генерал подошел к водителю.

— Благодарю. Можете быть свободны. И когда тот вышел из машины, сам сел за руль рядом с Голубковым.

— Вот так-то, полковник. Приходится быть предусмотрительным. А то не сносить нам с вами головы. А теперь — обратно в Москву. Все детали обсудим по дороге.

— Дорога очень скользкая, — заметил Голубков.

— Да-а уж, ско-ользкая, — прибавляя скорость, кивнул, глядя вперед, генерал Нифонтов, Довольно долго ехали молча. Наконец Нифонтов на миг оторвался от дороги и повернул голову к Голубкову.

— Да, кстати, как там ваши ребята?

— Вы имеете в виду… — Группу Пастухова. Где они, что с ними?

— Наши внешние контакты как бы прерваны, но я постоянно держу их всех в поле внимания.

— Пусть пока все так и остается. Но, похоже, нам опять без них не обойтись…

* * *

Через полчаса, перебрасываясь лишь короткими репликами, Пастух и Док добрались до дома профессора Злотникова и, задрав головы, поглядели вверх. В окне кухни горел свет.

Пастух, снова и в какой уж раз набрал по мобильному телефону номер квартиры Артиста. Там по-прежнему было занято. Осмотрев территорию, они не заметили ничего подозрительного. Похоже, не опоздали.

Но мешкать было нельзя. Они вбежали в кабину лифта, поднялись на восьмой, и Сергей позвонил условным звонком. Никакого движения за обитой темно-вишневым дерматином стальной дверью. Не было и света в глазке.

Они переглянулись. Пастух снова надавил на кнопку звонка. Тишина… Ключей они не взяли. Как-то в голову не пришло, что друзья могут исчезнуть среди ночи.

Иван нахмурился.

— Что будем делать? — быстро спросил Пастух. Тишина была за дверью. Зловещая тишина.

— Ладно, — решительно сказал Пастух. — Пойдем другим путем.

Через минуту они стояли на верхнем, двенадцатом этаже. Стальная лестница вертикально уходила к чердачному люку.

Было около двух ночи.

Пастух полез по лестнице, надавил плечом на люк. Док смотрел снизу. Сергей надавил сильней, что-то негромко лязгнуло, и стальной лист подался, открыв черный квадрат. Пастух сверху взглянул на Друга.

— Хочешь рискнуть? — тихо спросил Перегудов.

— А что остается? Попробуем… Жди меня тут. Он спустился с лесенки, снова вошел в лифт и через десять минут вернулся запыхавшийся, с мотком витой особо прочной альпинистской веревки, широким поясом монтажника с карабином и фонарем.

— Что так долго? — спросил Иван, убирая пистолет за пояс. — Что там внизу?

— Да тихо все, — хмуро сказал Сергей. — Только бы выход на крышу не был перекрыт.

— Сколько в тебе? — спросил Док, прикинув на глаз вес товарища.

— Семьдесят семь, — так же хмуро ответил Сергей. — Я сейчас снизу все осмотрел. Окно в кухне открыто, свет по-прежнему горит.

— Нет, — покачал головой Перегудов. — В кухню нельзя. По голой стене, без снаряжения… Нет! Давай лучше по торцам балконов.

— Добро, — кивнул Сергей и, поднявшись, включил фонарь.

Чердак был заставлен всякой рухлядью, какими-то ящиками, обломками батарей отопления, но вскоре они наткнулись на ступеньки, поднимавшиеся к слуховому оконцу, выходившему на крышу. На их счастье, крыша была плоской, с прочным ограждением. Пастух перегнулся через стальную ограду, направив вниз узкий луч.

— Я там внизу белую коробку поставил, — сквозь зубы пояснил он, — чтобы не промахнуться. Ага, вон она… Значит, тут.

Над крышей дул ветер, небо было черное, в облаках, но кое-где между ними виднелись тусклые звезды. Панорама города открывалась во все стороны — огоньки, огоньки… Редкие светящиеся окна и никому не нужные в этот час зеленые, красные, синие надписи световых реклам… Пастух закрепил веревку двойным морским узлом, сделал скользящую петлю, бухту мотков передал Ивану, перехватил кольцо вокруг пояса, обвязался, пропустил через карабин.

— Серега, — сказал Док, — возможно, эти гады еще там. Как же ты один?

Пастух пожал плечами, взял у Ивана второй пистолет и тоже засунул за пояс.

— Ну давай, трави помаленьку… Перегудов тщательно выбрал позу, рассчитав, как будет сбрасывать петлю за петлей. Четыре этажа плюс верхний чердачный ярус — примерно шестнадцать метров.

Сергей перекрестился и, набрав в грудь воздуха, перелез через ограждение как через границу между жизнью и смертью.

Под ним была сорокаметровая бездна. До балкона верхнего, двенадцатого этажа было не меньше трех метров.

Сергей скользнул по веревке вниз, и в тот же миг Перегудов ощутил страшной силы рывок, и веревка впилась в его руки. Тяжесть тащила вниз, намертво прижав к стальной загородке. Но он испытывал такое много раз в жизни, когда приходилось десантироваться из вертолетов и принимать на борт раненых и убитых. Напряглись все мышцы спины, натянулись все жилы и сухожилия, но держал он Сергея надежно.

— Трави! — донесся снизу придушенный голос Пастухова.

Иван начал осторожно пропускать натянутую веревку вниз. Сергей оказался на уровне первого балкона. Удерживаясь одной рукой, чтобы сохранить равновесие в пространстве над черной пропастью, где внизу темнели кроны деревьев и маленькие автомобильчики, раскачиваясь из стороны в сторону и стараясь не шуметь, не зацепиться за что-нибудь и не переполошить хозяев балкона, он закрепил вторую веревку, просунув и обогнув ее конец одной рукой через решетку ограждения.

Теперь удерживаться стало легче. Док стравил еще несколько витков с бухты, и Пастух проделал то же самое на решетке балкона одиннадцатого этажа. Потом десятого. Потом девятого. Вторая страховочная веревка могла потребоваться для возвращения на крышу, если бы не удалось выйти через дверь квартиры Артиста на лестничную площадку.

Ну вот и восьмой. Он перелез через ограждение балкона и снова вернулся из пространства смерти в пространство жизни. Надолго ли? Возможно, смерть ждала там, за балконным стеклом.

На балконе у профессора Злотникова тоже полно было всякой дряни, и каким-то чудом ему удалось не наделать шума. Сергей перевел дух, немного отдышался. Руки горели и мелко дрожали от недавнего напряжения. Все было тихо. Он глянул вверхдалеко вверху на фоне неба чернела свисающая голова Дока.

Пастух два раза мигнул фонарем верх: я на месте.

На счастье, балконная дверь была не заперта. И Сергею вдруг сделалось страшно при мысли о том, что он сейчас может увидеть. Он вытащил пистолет и шагнул в квартиру. Остановился, прислушался. Было так тихо, что он, кажется, слышал, как шумит кровь в голове.

Луч его фонаря скользнул по полу, по письменному столу, по креслу, по коврам, по бесчисленным книгам на стеллажах и полках. Свет в кухне горел, трубка одного из телефонов была снята.

Квартира оказалась пуста.

Он прикоснулся к белому боку электрочайника «Сименс». Еще не остыл. В четырех чашках был налит чай. Он тоже был еще теплый.

Где же все? Ушли сами или их увели? Может быть, все-таки дозвонился Голубков?

Сергей не стал зажигать свет в других комнатах, только сейчас сообразив, что их акробатику запросто могли бы наблюдать те, кого прислали следить за квартирой.

Перед спуском он разулся и оставил на крыше кроссовки. Сейчас не пожалел об этом. Беззвучно ступая в одних носках по коврам, он обследовал квартиру — ни следов борьбы, никаких признаков вторжения и захвата. Все было так, как в тот час, когда они, в начале одиннадцатого, расстались.

Светя под ноги, Сергей прошел через холл в прихожую, мягко повернул защелку замка, второго, третьего. Входная дверь тихо открылась.

Он вернулся на балкон, снова взглянул наверх. Иван наверху ждал, все так же напряженно вглядываясь вниз. Пастух снова мигнул фонарем. И тотчас голова Дока исчезла. Через три минуты их было в квартире уже двое.

— Обувайся, — Док бросил кроссовки Сергея к его ногам.

Сергей молча надел их.

— Покажи руки, верхолаз, — потребовал Док, когда они вошли в кухню.

— Да ладно, — отмахнулся тот.

— Покажи! — Док перехватил его запястья и резко повернул к себе ладони. Как он и думал, ладони и пальцы кровоточили, стертые и порезанные веревкой.

— Прямо как братья, — хмыкнул Перегудов и показал свои руки, в таких же кровавых потертостях и порезах.

— Да уж, побратались… — Что делать-то будем? — спросил Док. — Похоже, мы разминулись на какие-то минуты.

— Оставаться нельзя. Те могут вот-вот явиться… И тут в тишине квартиры оглушительно зазвонил телефон.

— Ну что, берем трубку? — спросил Иван.

— Давай, — махнул рукой Пастух. — Вдруг это наши… — «Подари мне лунный камень, все пути преодолей…» — услышали они незнакомый мужской голос.

Наверняка это был пароль, но отзыва они не знали, и Сергей положил трубку.

— Это те! — воскликнул Док. — Сигнал своим. Видно, решили, что дело сделано.

— Значит, их еще не было, — воскликнул Пастух. Наши ушли сами. Снялись мгновенно — значит, получили приказ. Все, Иван, нам тут делать нечего — в машину!

Они захлопнули дверь и бросились к лифту. Палец Сергея уже уткнулся было в кнопку вызова кабины, как вдруг они услышали на нижних лестничных маршах осторожные шаги двух или трех человек.

— Стоп, — прошептал Док. — Это они. Внизу нам не выйти.

— Через крышу, — кивнул Пастух.

Но те были уже совсем близко.

Повинуясь безотчетному солдатскому чувству угрозы, они мгновенно вытащили оружие, двумя беззвучными прыжками забросили себя на один лестничный марш вверх и замерли, глядя вниз через лестничные пролеты. Возможно, это возвращается какая-то подгулявшая парочка, но скорей всего, приближается сама смерть.

И вот они увидели человека. По тому, как легко, словно не касаясь лестницы, почти беззвучно тот перемахивал через три-четыре ступеньки, было видно: не гуляка… наверняка спец, имеющий классную подготовку — двухметровый громила в легком спортивном костюме с бесшумным складным автоматом «ПП-95М» и в черной маске.

Так же беззвучно появился второй — такой же гигант в маске с точно таким же маленьким автоматом в руке. Обменялись жестами, оглянулись. Пастух напрягся, но, на счастье, обследовать верхний лестничный марш те двое не посчитали нужным.

Тот, что поднялся первым, был в кроссовках на специальной губчатой подошве.

Бесшумно подошел к двери и вставил отмычку в верхний замок злотниковской квартиры. Затем так же умело открыл второй и третий замок. Отмычки, видно, тоже были не без хитрых прибамбасов: дорогие сейфовые замки сработали без малейшего щелчка. Дверь подалась и первый скрылся в прихожей. За ним, оглядевшись, в квартиру проник и второй.

Пастух мгновенно оценил ситуацию. На раздумья не было и пяти секунд. Внизу, у выхода, наверняка поджидали, страхуя своих, другие убийцы. А то, что они именно убийцы, сомневаться не приходилось. Каждое движение и лица, закрытые черными масками с прорезями для глаз, выдавали их с головой.

Они исчезли, и надо было мотать на крышу… Но тех было только двое. И это был единственный шанс хоть что-нибудь узнать.

В такие мгновения все они действовали как давно притертые, прилаженные детали единого механизма. Артист и Док, Муха и Боцман, Трубач и Пастух — двое, трое, одновременно все шестеро… Быть может, только поэтому они и были еще живы пока. Те двое пришли убивать, но это не значит, что игра будет по их правилам.

Сергей рассчитал время, когда незваные гости пройдут из прихожей в глубь квартиры. Убийцы предусмотрительно не заперли за собой дверь. Это упростило задачу.

Через двадцать секунд Пастух и Док уже стояли у той же полуприкрытой двери.

Док занял на площадке удобную позицию для стрельбы, и, оставив его у входа, капитан спецназа Пастухов скользнул в прихожую вслед за теми, что явились по его душу и по души вверенных ему людей.

Иван остался на площадке один.

А Пастух, войдя, замер за выступом стены у вешалки.

Стрелять было нельзя. Он сжимал в руках концы полуметрового обрывка той сверхпрочной альпинистской веревки, по которой спускался с крыши. Надо было, чтобы в коридоре перед ним оказался спиной один из пришельцев — один, а не двое.

Тут уже все решала только судьба, чистая фортуна. Оба противника были крупнее и сильнее его, но вряд ли превосходили по другим параметрам.

Из соседней комнаты раздался негромкий шипящий матерный выдох — видно, успели уже осмотреть все помещения.

— Ушли… — хрипло прошелестел один из голосов.

— Чухня какая-то, Егоров, — уже погромче ответил второй, посвечивая во все стороны фонарем. — Может, им свистнул кто?

— Ладно, внизу перехватят. Как есть, так и доложим. Пошли.

— А ну пойди сюда, глянь, Егоров, — откуда-то издали донесся первый голос.Это что тут за веревка на балконе болтается?

Пастух изготовился. Чтобы попасть на балкон, второй непременно должен был пройти мимо и именно так, как и нужно было ему — из дверного проема спиной. По интонации голосов Сергей определил — оба расслабились, утратили контроль.

— Иду, — откликнулся второй и, выходя в коридор, зажег свет.

Из-за угла появилось плечо, широченная спина, налитая шея. Наверняка такому не впервой убивать… Веревка беззвучно мелькнула в воздухе и тотчас перетянула толстую шею.

Пастух затянул сильней. По телу пошли волны судорог… Вот и все.

Он не дал телу противника упасть — мягко опустил его на пол, привалив к стене. Через секунду складной автомат с глушителем, и шипящая включенная рация побежденного уже были в руках Пастуха. Через стеклянную дверь он видел, что первый, задрав голову, на фоне светлеющего окна рассматривает что-то вверху над балконом. Он тоже стоял спиной.

Черный цилиндр глушителя уперся ему в ямку пониже затылка, прямо в основание черепа. Он не заорал, не дернулся, только поднял руки — видно, знал, к кому шел.

— Умница, — прошептал ему в ухо Пастух. — Молодец… Гони текст в рацию… Тот даже не попытался провести контрприем: стальной холод ствола действовал отрезвляюще: он беспрекословно стянул с груди и прижал к губам коробочку приемопередатчика.

— Повторяй за мной: "Они смылись, — прошептал ему в ухо Пастух. — Ведем осмотр помещения. Пусто. Всюду пусто. Ушли… Минут через десять встречайте внизу.

Полный отбой. Конец связи".

Сергей чувствительно ткнул тупорылым глушителем в затылок. Тот был догадлив — выдав сообщение, отрубил связь.

— Соображаешь! А теперь слушай сюда, — быстро сказал Пастух. — Ты труп.

Напарника твоего уже нет. Могу заквасить и тебя. Дарю вариант. Согласен?

Тот молча кивнул.

— Отвечаешь, не раздумывая, без запинки! Иначе дырка.

Тот снова кивнул.

— Чей приказ? — быстро, спросил Пастух. — От кого пришли? Кто вы? Отвечай!

— Если б знал чей приказ, сказал бы, — стертым от смертного ужаса голосом проскрежетал тот. — Мы группа СОН.

— Что за СОН?

— Спецподразделение особого назначения.

— Кому подчиняетесь?

— Второму управлению Минобороны. Генералу Бушенко.

— Кто над ним?

— Без понятия. Пригнали срочно, дали адрес, поставили задачу — и все.

— Убрать нас?

— Ну… — Сколько вас тут?

— В нашей группе семеро.

— Командир группы?

— Фамилии не знаю. Зовут Боб. Майор спецназа. Из Москвы. Длинный, со шрамом на лбу. Он тут, внизу.

— Сколько за нас заплатили? — Две тыщи аванс. Еще три — после. «Зелеными».

— Стало быть, по пятерке на рыло? Не густо. Кто я, в курсе?

— Я ж не вижу, — промычал тот.

Сергей стянул с него черную маску и, не отрывая ствола автомата от его стриженого затылка, подвел к большому зеркалу в коридоре.

— А ну глянь… — Пастухов, — прошептал тот.

— Значит, знаешь, кого велели глушить?

— Знаю, — кивнул тот.

— Ночью в воскресенье на дороге был?

— Был.

— Почему тогда не стреляли?

— Не было приказа.

— А теперь, значит, получили?

— Угу… — Кто дал красную ракету?

— Сами не поняли. Был приказ захватить вас. Сорвалось… — Кто девчонку задавил?

— Боб… — Ну, так взгляни на меня получше, парень. Взгляни и запомни капитана Пастухова. Он дарит тебе жизнь.

Тот молчал, с ужасом глядя на противника в зеркале.

— У нас без обмана, — усмехнулся Пастух. — Живи. Что надо сказать?

— Спасибо… — прошептал тот.

— Ложись! — негромко рявкнул Пастух. — Ложись, гнида! Сейчас будет больно.

И едва тот повалился ничком — тем же обрывком веревки в два приема были стянуты его руки за спиной. Тот тихо взвыл.

— Хреновый ты спецназовец, — заметил Пастух. — Хо-очешь жить, паскуда… хо-очешь! Ладно, дыши пока. Все равно свои кончат — сам знаешь. Ты теперь не в цене.

Сергей сложил и спрятал под куртку второй автомат, сунул в карман удостоверение, еще одну чужую рацию. Проходя мимо убитого, он наклонился, сунул руку к нему в карман, нашел запасной магазин автомата и набор отмычек.

И вдруг тот шевельнулся… Он был жив. Пастух пощупал пульс — биение едва ощущалось. Ничего не стоило остановить это биение, редкое, замирающее.

Остановить навсегда. Он стянул с него маску, вгляделся в загрубевшее молодое лицо, взглянул на лиловую борозду вокруг шеи. Парень оживал, лицо розовело.

Могучие мышцы все же спасли его. Чей-то сын, брат, может быть — отец, муж… Но Пастух не позволил себе отмякать сердцем. Он помнил то женское тело в окровавленном зеленом платье, нелепо раскинутые руки и ноги, как у большой сломанной куклы.

Он тихо приоткрыл входную дверь. К нему шагнул бледный Перегудов.

— Сейчас, — будто что-то вспомнив, сказал Пастух и опять скрылся в квартире.

Он вернулся минуты через полторы, подталкивая стволом автомата белого от страха «гостя», который, пригнувшись, тащил на спине едва живого напарника.

Сергей торопливо запер массивную дверь на все замки.

— Наверх, быстро! — процедил он. — В штурмовом темпе! Тащи и думай, как тебе сегодня повезло, Егоров.

На двенадцатом этаже он пристегнул запястья обоих противников к стальной перекладине лестницы.

— Слушай, Егоров, ты меня знаешь. Хочешь выжить — сиди тут и не питюкай.

— Стрельни мне в руку, — попросил Егоров.

— Умница, — оскалился Пастух. — Хочешь жить… Тогда терпи.

Жестоким ударом он надолго отключил его от малоприятной реальности и вслед за Доком торопливо скрылся на чердаке.

— Думаешь, на крыше их нет? — тихо спросил Перегудов.

— Вам знаком этот предмет? — чуть отвернув полу куртки. Пастух показал второй автомат.

— Бесшумные «ПП-95М», — заметил Док. — Спецназ такие пока и не нюхал.

Занятно!

— Еще бы! Ну — вперед и вверх, а там… Снова они были на крыше. Тут не было никого. Видно, Боб еще не допер.

Пригнувшись, чтобы не быть замеченными, короткими перебежками они добрались до следующего входа в чердачное помещение и скрылись в нем. Но люк на лестничную площадку оказался заперт. Другой — тоже заперт. Следующий — замурован намертво.

Лишь в шестой секции чердака, уже отчаявшись выбраться, они нашли узкий лаз, по которому выползли на площадку лестницы, вошли в лифт и спустились вниз.

Утренний двор еще был пустынным. В отдалении, у входа в парадное, где жили Злотниковы, стояли двое, судя по виду, готовые в любую секунду открыть огонь по выходящим из подъезда. Двое других хоронились за густыми высокими кустами шиповника. Между колесами припаркованных машин охотничий глаз Пастуха различил еще чьи-то ноги, и, когда тот сделал шаг и показался из-за машины, он без труда узнал бывшего майора Боба.

— Пятеро, — тихо проговорил Сергей. — Эх! Вон тому длинному дырку бы добавить… Жалко, времени нет. Ладно, может, еще встретимся… «Патрола» на стоянке у подъезда не наблюдалось.

— Черт, — проговорил Док, — «джипчик» — то наш — тю-тю! Не иначе отошел врагу.

— Ни фига, — прошептал Сергей. — Я когда ночью спускался, в соседний двор его отогнал. От греха. И номера еще раз сменил — дяде Косте поклон… Из кустов вышла кошка и удивленно уставилась на них. Постояла и побежала по своим кошачьим делам. Вдруг во дворе показалась пожилая дворничиха. Она толкала перед собой разломанную детскую коляску, на которой стояла огромная коробка из-под японского телевизора. Из коробки выглядывали метлы. Коляска громко повизгивала несмазанной осью и дребезжала на весь двор. Те пятеро, что ждали у подъезда, готовые открыть огонь, быстро обернулись на этот звук и скользнули в парадное.

— Вот спасибо, тетенька, — прошептал Пастух и, вытащив пистолет «гюрза», пригнувшись, стремглав выскочил и исчез в зелени. За ним рванул и Перегудов.

Почти беззвучно отталкиваясь от асфальта, за шумовой завесой разбитой коляски они добежали до полукруглой арки, выходящей в соседний двор. Через пустую детскую песочницу, по кратчайшей линии, легко перемахнув через несколько бетонных заборчиков, окружавших дворовую спортплощадку, они добрались до своего «джипа». Пастух перевел дух, бегло осмотрел машину, быстро открыл ее, завел мотор.

— Ну вот, кажется, и все, — сказал он и плавно тронул приглушенно рокочущий черный «патрол» со стоянки.

Утро занималось чудесное, чистое, омытое ливнем ночной грозы.

— Куда? — спросил Док.

— Будто не знаешь, — усмехнулся Пастух. Храм Иоанна Воина на Якиманке, мимо которого они пронеслись этой ночью, только что открылся.

Прихожан еще почти не было. Лишь несколько старушек стояли перед закрытыми царскими вратами алтаря, откуда доносился негромкий голос дьякона. В северном приделе храма у аналоя с крестом и Евангелием отец Андрей, в епитрахили поверх черного подрясника, готовился принимать исповедь.

Он почти не изменился с тех пор, как они виделись последний раз в Спас-Заулке и, Несмотря на бороду и облачение, выглядел не намного старше Пастуха.

Пастух и Док оглядели храм. У иконы Георгия-Победоносца, побивающего змия, измотанные волнением, с незнакомыми строгими лицами, стояли их друзья — молча молились со свечами в руках перед ликом своего святого покровителя. Издали встретились глазами, сошлись, молча обнялись. Помолчали. Тут не нужны были слова. Главное — остались живы, снова встретились.

Знали: жизнь каждого отныне снова была лишь в руце Божией.

Отпустив грехи какой-то крохотной старушке, исповедник оглядел храм и увидел их всех. Вгляделся и… узнал. Поманил их, и они медленно приблизились к аналою.

— Здравствуйте, батюшка, — поклонился Пастух.

— Здравствуй, Сергий. Вот и встретились. Отец Андрей подвел его к аналою.

— Слушаю тебя. Говори. Раб Божий Сергий молчал.

— Писано, Сергий, «уклонись от зла и совершишь благо».

— Я бы уклонился, — сказал Пастух. — Но я солдат, я присягал. Как быть, если приходят враги, чтобы убивать?

Отец Андрей молчал, опустив голову, и глядел в пол. Потом поднял глаза.

— Нет вопроса трудней. Уверен ли, Сергий, что не служишь злу? Умеешь ли различить?

— Война всегда зло, — сказал Пастухов.

— Молись и веруй. Если веруешь всем сердцем, что не служишь злу, — ступай с миром. И повернулся к остальным.

— Подойдите ко мне и склоните свои главы… Отец Андрей осенил их наперсным священническим крестом.

— Помоги вам Бог.

Они поклонились, молча поставили свечи и тихо вышли из храма.

Шесть горящих свечей остались на подсвечнике у иконы. И одна — на кануне, за упокой их седьмого, который не придет сюда уже никогда.

* * *

— Я уж думал, больше не увидимся, — с облегчением сказал Артист, когда они вышли из храма и приостановились во дворе у строеньица с надписью «Просфоры».Мы получили приказ срочно уходить, но сумеют ли предупредить вас — кто же знал?

Думал, сердце разорвется.

— Дядя Костя дозвонился? — спросил Пастух.

— Да нет, не он. Кто-то другой.

— Не понял… — повернулся к нему Док. — А ну, Семен, давай поточней. Кто, что и когда… — Погодите вы! — оборвал Пастух. — Все потом. Сейчас нам перво-наперво надо от палачей удрать. У нас свой приказ, у них — свой.

— Так, значит, все-таки приходили? — спросил Семен.

— Еще как приходили! — ответил Док. — Мы их видели. И ушли только чудом.

— Все было на острие ножа, — подтвердил Пастух. — Нас сейчас наверняка по всей Москве ищут-рыщут. Если они наши головы хозяину не принесут — им не жить.

Тут игра всерьез. Да и ставка немалая. Сваливать надо — туда, где нас точно не найдут.

— Может, в метро? — предложил Док.

— Отпадает, — покачал головой Артист. — Вы же еще не знаете. Колькину рожу сегодня ночью в «Дорожном патруле» демонстрировали. Как беглого психа. Наверняка фотки у каждого мента.

— А я-то думаю, чего это он имидж сменил, — засмеялся Пастух. — Просто неузнаваем!

— А с чего вы взяли, что они все-таки шли нас гробить? — спросил Хохлов.

— Знаешь, Митя, — прищурил глаз Док, — чем ты всегда был мне дорог?

Неистребимым оптимизмом. Только, дорогой мой оптимист, вот с такими инструментами, по-моему, на мирные переговоры не ходят. Лично я не пошел бы. — И Иван распахнул куртку, показав друзьям висящую под мышкой плоскую черную коробочку.

— А это что ж такое? — удивился Муха.

— Прошу заметить, — сказал Док, — лейтенант российского спецназа Олег Мухин понятия не имеет, что это за штучка. Симптоматично, не так ли? Показываю!

Демонстрация для несведущих… Одним движением Перегудов перевел защелку на черной стальной коробочке, и в доли секунды она раскрылась и распалась надвое буквой "г", открыв потайной ствол и превратившись в маленький пистолет-пулемет.

— Оружие двадцать первого века, — сказал Пастух. — Бесшумный автомат. Оружие сугубо секретное. Состоит на табеле только в спецслужбах.

— Так куда нам теперь деваться-то? — спросил Муха.

— Предложение такое, — сказал Боцман, — на первой же пристани садимся на любой прогулочный броненосец, отчаливаем и плывем куда волна прибьет. На судне все и обсудим. На реке они нас искать не станут. «Джип» припаркуем и оставим в любом дворе. Если и наткнутся — так не сегодня. Да и номера мы сменили.

— Ну ладно, — усмехнулся Артист, — по морям, по волнам. Поехали!

Не обнаружив ничего опасного или подозрительного вокруг церкви, они сели в машину и покатили в сторону Кремля. Ехали по Москве и мысленно прощались с ней.

Обе рации, захваченные Пастухом ранним утром, были включены на постоянный прием, но, кроме шипения и потрескивания эфира, из них теперь не раздавалось ни звука — видимо, перешли на запасную волну.

Через час они уже плыли по реке на нижней палубе прогулочного теплохода «Москва&#8209;17».

* * *

Для Германа Григорьевича Клокова не составило труда выяснить, что после того драматичного совещания в кабинете генерального конструктора НПО «Апогей», когда Черемисин ушел, хлопнув дверью, удрученный старик скрылся у себя на даче в академическом поселке и сидит там как сыч, прервав все связи с внешним миром.

Клоков поехал к нему сам, без шума и помпы, без большого кортежа, лишь с одной машиной охраны, в неприметной черной «Волге».

Он прихватил с собой только самого близкого помощника — старшего секретаря-референта аппарата Бориса Владимировича Лапичева, чрезвычайно способного тридцатидвухлетнего человека, который давно и прочно связал свою жизнь с делами и тайнами своего грозного шефа.

Водитель вел машину спокойно. Лапичев сидел сзади, рядом с шефом. Они работали вместе давно, почти десять лет. Плечом к плечу прошли через многие тяготы и испытания. Борис показал себя человеком не просто полезным, но действительно преданным и надежным, и Клоков часто советовался с ним по самым тонким, деликатным вопросам и ни разу не пожалел об этом. Лапичев всегда оказывался во всеоружии знаний, всегда находил нетривиальные решения, всегда был умнее и проницательнее врагов своего патрона, и его точные своевременные подсказки сыграли немалую роль в стремительном возвышении Германа Григорьевича.

— На наше счастье, — потягивая тонкую американскую сигарету, говорил Клоков, искоса поглядывая на своего собеседника, — старик мудр, но бесхитростен. Да, этакий мамонт канувших времен… — Классик! — откликнулся Борис. — С ним надо очень тонко, очень бережно… Главное — не пережать.

— Будь спокоен, Боря, или, как говорили наши учтивые предки, будьте благонадежны&#8209;с.

На загородное шоссе спускался вечер, и машин было мало. Вот и знакомый поворот. Сколько раз приходилось Клокову проезжать здесь… За последние годы он перезнакомился едва ли не со всей академической элитой, так или иначе связанной с военно-промышленным комплексом, со всеми ведущими учеными и инженерами, работавшими на оборону.

Вот и знакомый забор и живописно-запущенная дача.

Лапичев вышел из машины, заглянул на участок через прутья забора, потом нажал кнопку звонка.

Вскоре из двери террасы вышла молодая женщина, а за ней протиснулся неуклюжий дряхлый сенбернар, вся былая мощь которого осталась лишь в устрашающем басистом лае. Оба они знали эту женщину — это была дочь вдовца-академика, незамужняя тридцатипятилетняя Наташа, неизменная помощница и хозяйка при гениальном отце.

— Здравствуйте, Борис, — быстро и холодно сказала она. — Напрасно приехали.

Отца нет, я не знаю, где он и когда будет.

— Его нет или не велено принимать? — светская улыбка тронула губы Лапичева.

Помимо быстрого, цепкого ума, природа не обидела его ни ростом, ни статью, ни благородством черт.

— Какая разница? — пожала она плечами. — В конце концов, отец просто старый, уставший человек. Наверное, он заслужил право хотя бы на личную свободу и покой.

Или что-то случилось?

— Случилось… — сказал Борис и показал глазами на автомобиль. — Я привез Германа Григорьевича. Он приехал просто поговорить. Не как член кабинета, а как старый знакомый. После того, что случилось в «Апогее», он просто не решается беспокоить старика. В общем, все в руках ваших… — Ну ладно, сейчас узнаю, — нахмурилась она и ушла, а пес остался у калитки, сердито поглядывая на пришельца.

На крыльце террасы долго никого не было, но, наконец, появился сам Черемисин. И через несколько минут «Волга» въехала на участок и остановилась, обогнув дачу по периметру. Вице-премьеру было решительно ни к чему, чтобы кто-нибудь узнал, что он здесь. А еще через несколько минут они уже сидели с Черемисиным наедине в плетеных соломенных креслах.

— Уговаривать явились… — понимающе кивнул академик.

— Дорогой Андрей Терентьевич, — сказал Клоков, — мне все надоело не меньше, чем вам. И как мне хочется повторить то, что сделали вы, — плюнуть на все и уйти.

Как мы ждали все этой правды, этой свободы. И к чему пришли?

— Вы приехали сообщить мне эти новости? — усмехнулся ученый. — Вы же по табели о рангах то ли пятая, то ли шестая фигура в стране. Так что вы плачетесь, на что сетуете? У вас же все козыри на руках. Говорят, вы имеете на него влияние. Так подсуетитесь, черт возьми, повлияйте!

— Он теперь слушает других людей, сегодня уже не восемьдесят девятый… — Вам сейчас… сколько?

— Пятьдесят два, — сказал Клоков.

— А мне семьдесят. Но такой циничной, хамской расправы над наукой не допустил бы ни Хрущев, ни Ленька, никто… А уж Сталин пустил бы вас всех за такое правление на шашлык, и был бы прав. Так что говорить мне с вами решительно не о чем.

— Так что же, — грустно улыбнулся Клоков, — аудиенция окончена, поворачивать оглобли?

— Как вам будет угодно, — сказал академик и отвернулся к окну. — Я вас не приглашал.

Клоков понял: умный иезуит Лапичев все рассчитал точно. Не прилагая усилий, что называется, и пальцем не пошевелив, дали вспыльчивому старику выпустить первый пар. Теперь можно было потихоньку приступать к делу.

— Я бы уехал, — сказал Клоков. — Но неужели вы думаете, — вдруг вскричал он и вскочил из кресла, — вы, зная меня столько лет, допускаете, что у меня душа болит меньше вашего!

— А черт вас теперь всех разберет! — с желчным презрением ответил Черемисин. — Оборотень на оборотне… Уж какие люди, казалось бы… Лишь прикоснулись к власти, лишь чуть понюхали денег — и что же? Может, назвать имена? Перечислятьвечера не хватит. Русская наука! От Ломоносова! Во что вы ее ввергли?!

— Хотите коньяку? — спросил Клоков.

— А что? За упокой отечественной научной мысли можно и выпить. Чокаться с вами, уж простите, не пощажу ваших титулов и регалий, неохота, да на поминках, знаете ли, и не чокаются. Наташа! — крикнул Черемисин.

Его дочь сидела с Лапичевым в гостиной у камина и, невольно подчиняясь бодрому напору и мужскому очарованию своего визави, слушала сплетни и байки с самого верхнего этажа российской власти, о каких нельзя было бы узнать даже в самой информированной прессе.

Она поспешила на зов отца.

— Сообрази-ка нам чего-нибудь, — пощелкал пальцами академик. — Закусончик какой-нибудь… В общем, сконструируй для знатного гостя.

— Да бросьте вы, Андрей Терентьевич! — с сердцем воскликнул Клоков. — Сегодня именитый, а завтра… — А вот завтра и поглядим… — уже явно помягче сказал академик.

Наташа Черемисина ушла готовить, и, когда она скрылась, академик сказал:

— Значит, так, Герман Григорьевич, обсуждать проблему моего возвращения считаю излишним. При нынешнем раскладе — не вернусь. И покончим с этим. Вы ведь знали, когда ехали, что другого ответа не будет. Стало быть, приехали с чем-то иным. Слушаю… — Ошибаетесь, Андрей Терентьевич. Никакого камня за пазухой у меня нет. Но если бы вы вернулись, это было бы радостью для тысяч людей. Вы лидер коллектива, его символ.

— Лидер, символ… — вновь чувствуя приближение едва стихшего гнева, покраснел Черемисин. — Что я их, этим символом, что ли, кормить буду?

— Вот это и надо бы обсудить, — сказал Клоков.

— А что тут обсуждать? Теперь же всюду коммерческая основа. Можно, конечно, взять наш монтажно-сборочный корпус длиною сто семьдесят пять метров, разбить его штук на тыщу клетушек да и открыть на месте научно-производственного объединения общедоступный публичный дом. Вот вам и деньги на бочку! Только это уж как-нибудь без меня. После моей смерти, которой ждать, конечно, недолго, поскольку видеть все это, отдав делу сорок пять лет, никакое сердце не выдержит.

Потукает-потукает, да разорвется.

— Насчет супердома идея хорошая. Ну а если всерьез?

— Слушайте, — сказал Черемисин, — не морочьте мне голову. Вы же не просто так явились. У вас наверняка есть идея, которую требуется освятить легендарным именем вышедшего в тираж старика Черемисина. Излагайте.

— Все как раз наоборот, — строго, почти жестко сказал Клоков. — Напротив, Андрей Терентьевич, я приехал искать у вас совета и поддержки. Если хотитепомощи. Для вас, возможно, не секрет, что у меня есть враги. Тьма-тьмущая врагов. Им только и надо, чтобы я ушел по вашему примеру. Вот тогда-то они и разгуляются.

— Охотно верю, — кивнул конструктор. — Ну и что из того? Какой помощи вы ждете?

— В стране есть две соперничающие группы. И те и другие атакуют меня с двух сторон, чтобы я дал согласие и убедил Президента снять гриф секретности с вашего «Зодиака».

— Та-ак, — сказал Черемисин. — Чрезвычайно интересно… И что же, позвольте узнать, будет дальше? Небольшая тихая распродажа?

— Да что вы, Андрей Терентьевич, — невесело усмехнулся Клоков. — Кто ж его купит?

— То есть как — кто? — изумился Черемисин. — Это же истинное «ноу-хау», в полном смысле высокая технология! С руками оторвут! Или вы думаете, эти ваши толкачи-щипачи снятия секретности просто так добиваются? Наверняка уже снюхались с кем-нибудь за кордоном. Вот и теребят вас, чтобы других обойти… — Но это же преступление, — замахал руками Клоков, — вот так, за здорово живешь взять и отдать мировой приоритет!

— Обижаете, Герман Григорьевич, обижаете… Вовсе не за здорово живешь, а за о&#8209;очень приличные миллионы. Тут, дорогой мой, такими нулями пахнет — глаза разбегаются.

— Все, что вы говорите, очень серьезно, — сказал Клоков. — Более чем серьезно. И как вы полагаете, кто бы мог раскошелиться?

— Ну это уж вам видней, политикам. Практически каждый обладатель ядерного оружия нового поколения был бы очень даже не прочь заполучить мой двигатель, а то и ракету в сборе. Ну и, конечно, с топливом в придачу.

— Но мы не можем этого допустить, — воскликнул Клоков. — И не допустим!

Признаюсь, настойчивость, с какой меня пытались уломать, мне показалась весьма подозрительной.

— А то вы сами не догадывались, откуда такой интерес и чем тут дело пахнет? — сощурил глаза Черемисин. — Такими вещами торговать сегодня нельзя. Одно дело — ну пушки там, ну самолеты… А тут двадцать четыре минуты полета, считайте, в любую точку планеты. Не игрушки… Разумеется, все, что слышал сейчас Клоков от бывшего генерального, для него новостью не являлось. Куда там! Он знал обо всем этом гораздо больше, чем его собеседник, и еле скрывал улыбку, слушая наивные речи великого старика.

— Так вот, Андрей Терентьевич, мы тут с вами единомышленники. Я знал это и до нашей встречи. Но нужно было удостовериться, потому и приехал. Сами понимаете — по нынешней жизни ни по телефону, ни по факсу по таким вопросам мнениями не обменяешься. Послезавтра этот вопрос должен решаться на правительстве. Я был бы очень признателен вам, если бы вы тоже присутствовали на этом заседании и высказали свою точку зрения.

— О чем разговор! — вдруг улыбнулся Черемисин. — Приеду и выступлю.

— Подготовьте доклад минут на пять. Я внесу вас в список выступающих.

— Но в каком качестве? Пенсионера?

— В качестве академика Черемисина. И… еще одна важная проблема. Мы решаем сейчас вопрос о вашем преемнике. Уж извините, но мы живем в мире реальностей.

Кого бы вы рекомендовали на должность генерального?

— А ваши кандидатуры?

— Мы считаем, только Роберт Николаевич сейчас мог бы потянуть… Тем более он ваш первый заместитель.

— Что ж, — сказал Черемисин. — Мы проработали со Стениным рука об руку пятнадцать лет. Думаю, справится.

* * *

…За время, прошедшее после назначения на должность, начальник Управления по планированию специальных мероприятий генерал-лейтенант Нифонтов сумел узнать и понять многое, что позволило ему стать одним из самых осведомленных людей в стране.

За свою жизнь он не раз убеждался: чаще всего люди выдают себя, свои цели и намерения невольно. Так случилось и теперь, когда всего за несколько месяцев Нифонтову удалось едва ли не лучше всех узнать, какие люди и какие силы рвутся наверх и что может принести стране и народу их власть.

Он думал и думал, просчитывал ходы, прикидывал, выстраивал сложные схемы… В результате этой огромной умственной работы, на основе множества разрозненных фактов, их наложений и сопоставлений, начальник управления очертил круг лиц, которые, как он понял, могли представлять в будущем наибольшую опасность — не только для Президента и его курса, но и для России в целом.

Всего в этот круг вошло девятнадцать человек. То были как люди широко известные, так и персоны из тайного теневого мира, о которых никогда и ничего не писали газеты и чьи имена едва ли что-нибудь сказали бы рядовому обывателю.

Самым тревожным и настораживающим генералу Нифонтову представлялось то, что никто из этих людей почему-то не стремился занять вожделенный трон кремлевского владыки.

Похоже, все они были готовы довольствоваться функциями закулисных кукловодов, тайно манипулирующих легко управляемыми честолюбцами.

Самыми разными путями и в короткие сроки они стали обладателями огромных состояний, и выяснение происхождения их капиталов могло бы стать чрезвычайно интересной профессиональной задачей для сотрудников его управления. Нифонтов располагал надежными сведениями относительно того, во что вложены или где утаиваются миллионы и миллиарды многих из тех, кто полагал, будто тайны их состояний надежно похоронены до конца времен.

Весьма симптоматичным и важным Нифонтов считал то, что все эти люди множеством видимых и невидимых нитей были связаны друг с другомпроизводственными, денежными, политическими, а часто и семейными клановыми интересами.

Это была мощная промышленно-финансово-криминальная олигархия.

И лишь один человек, весьма почитаемый и авторитетный в этом тесном кругу, по одному параметру, казалось, совершенно выпадал из данной сплоченной когорты.

Судя по аналитическим выкладкам и оперативным данным, он не имел никакого состояния. Во всяком случае, то, чем он реально владел или даже гипотетически мог бы владеть, даже в сравнение не шло с теми богатствами, которыми обладали и распоряжались люди из его окружения.

Нифонтов чувствовал: именно тут крылось что-то чрезвычайно важное и опасное. Либо этот человек умел скрывать свои доходы и их источники несравнимо лучше всех остальных, либо его состояние было помещено в нечто такое, что невозможно было найти и выявить обычными методами.

На протяжении всего последнего десятилетия этот человек считался одним из самых известных, самых последовательных борцов за дело перестройки. Собственно говоря, благодаря такой репутации он и добился столь видного положения на демократическом Олимпе.

Но в отличие от подавляющего большинства его соратников он не нажил палат каменных и за ним не тянулся шлейф унизительных слухов. Единственное, чего он реально достиг, — это рост личной карьеры — от одного из помощников и советников Президента до поста вице-премьера, чуть ли не ключевого в правительстве. Этот пост давал ему колоссальное влияние в кремлевских верхах, так как к нему сходились все нити, соединявшие в единое целое важнейшие отрасли промышленности, науки, вооруженных сил и секретные спецслужбы.

Он уже давно входил в узкую группу неприкасаемых, тех, кого без личного распоряжения Президента не имели права проверять или брать в оперативную разработку ни Генеральная прокуратура, ни отчасти подчинявшиеся ему Федеральная служба безопасности и Министерство внутренних дел, ни даже их особое управление.

По крайней мере, так, и только так, могло быть, пока у власти находились те, кого представлял этот деятель — нынешний вице-премьер Герман Григорьевич Клоков.

Но почему этот великолепный администратор и личный друг самых заметных и известных представителей новейшей демократической элиты числился в списке генерала Нифонтова номером первым среди потенциально самых опасных людей? Какие на то были причины и основания?

То-то и оно, что прямых изобличающих фактов, поступков, высказываний Герману Григорьевичу Клокову предъявить было нельзя. Тут он был чист… Но было другое — сама система и характер его связей, обилие в высшей степени странных, сомнительных контактов, которых он в принципе должен был бы избегать.

Вместе с тем — и Нифонтов говорил себе это не раз — на фоне общей картины жизни, этой новой жизни и новых отношений, в том, что настораживало его в Клокове, уже вряд ли кто-нибудь усмотрел бы что-то предосудительное — слишком все перемешалось, перепуталось, поменялось местами. И тем не менее его уверенное барственное лицо рождало в Нифонтове тягостное беспокойство: для современного чиновника, участвующего в процессе преобразования всей российской индустрии, военно-промышленного комплекса, армии и обладающего при этом громадными полномочиями и правами распоряжаться колоссальными средствами, он был слишком, настораживающе безупречен.

Как-то уж чересчур точно, необъяснимо складно сходились у него все концы с концами, чего даже чисто теоретически теперь не могло быть в российской реальности.

Вот это-то и тревожило Нифонтова. Тревожило уже давно, задолго до той поры, когда, после смерти Волкова, он занял свой нынешний пост. За много месяцев до того, как было создано и само управление, когда он, будучи еще только полковником госбезопасности, на свой страх и риск, неофициально, используя самые невинные, самые окольные из всех путей, взял Клокова в негласную, возможно, смертельно опасную для собственной жизни, оперативную разработку.

Однако сколько ни возился с материалами, ничего компрометирующего не выявлялось, и Нифонтов уже готов был признать свои подозрения надуманными и беспочвенными.

Но в конце сентября девяносто третьего, примерно дней за пять до кровавых событий, когда на глазах у всей планеты заполыхал и почернел «Белый дом», он случайно увидел Клокова и глазам своим не поверил, когда тот, под прикрытием двух высоких молодых людей, быстро вышел украдкой из узенькой двери какого-то бокового служебного подъезда блокированного дома Верховного Совета и, согнувшись, явно стараясь быть никем не замеченным, юркнул не в черный «вольво» и даже не в «Волгу», а в задрипанный фургончик-"уазик", покрашенный какой-то неприметной мутно-зеленой краской. Да и одет был друг и советчик Президента явно в чужое потертое пальтецо и кепчонку.

Скорее всего, Нифонтов никогда не узнал бы его в этом наряде, если бы не провел столько вечеров в разглядывании самых разных фотографий Германа Григорьевича.

Все это заняло буквально несколько секунд, но эти секунды многое открыли Нифонтову и дали повод к новым размышлениям.

Что заставило столь осторожного, столь изощренного человека так рисковать, чтоб, изменив облик, отправиться в стан противников своего патрона? Что делал он там, с кем встречался? Или, быть может, был отправлен с некой тайной миссией, с неким дипломатическим поручением, как тайный парламентарий? Или?.. Тут было, было над чем поломать голову.

Нифонтов запомнил номер того фургончика. Он распорядился негласно установить, чей это «уазик», откуда и по какому прописан ведомству. Ответ, который через три часа лежал на столе, потряс полковника Нифонтова.

Как оказалось, зеленоватенький «уазик» был не московский. Он был зарегистрирован в области и принадлежал местному военно-спортивному клубу, вернее, его учебно-тренировочному центру. А этот центр Нифонтов по роду свой деятельности хорошо знал.

Согласно данным оперативных источников там тайно проходили силовую, оперативно-тактическую и диверсионно-террористическую подготовку боевики праворадикальной организации НДРЛ — "Национальное движение «Русская лига».

Получив эти сведения, Нифонтов долго сидел неподвижно, понимая, что, по-видимому, перед ним случайно приоткрылась тайна невидимой оборотной стороны жизни, быть может, не одного только Германа Григорьевича Клокова, но, возможно, и некой глубоко законспирированной, разветвленной организации, которая незримо пронизала и объединила многих и многих людей.

Все это могло оказаться бредом, полной нелепостью. Но когда в начале октября в самом центре Москвы развернулись кровопролитные боевые действия и внутри «Белого дома» неведомым образом очутились сотни отлично подготовленных вооруженных бойцов со стилизованной свастикой на рукавах, которые точно так же загадочно и беспрепятственно ушли потом с оружием из горящего здания, полковник госбезопасности Александр Нифонтов получил неопровержимое подтверждение своим догадкам.

Из множества оперативно-следственных фотографий защитников «Белого дома», убитых при штурме и вокруг здания, его внимание привлекли два снимка. На них он без труда узнал двух тех самых молодых людей, которые выводили тогда Клокова из здания и уехали вместе с ним в кузове фургончика.

Повинуясь скорее интуиции, чем рассудку, Нифонтов затребовал заключения судебно-медицинских экспертов по обоим трупам и не очень удивился, узнав, что оба были убиты из одного и того же пистолета выстрелами в упор в затылок.

Сомнений не осталось — согласно чьему-то приказу таким образом убрали ненужных свидетелей.

Никаких прямых доказательств, которые связывали бы эти убийства с Германом Клоковым, разумеется, не было. И тем не менее для Нифонтова с этого момента многое разъяснилось.

Хотя могущественный помощник-советник, а затем и вице-премьер оставался недосягаемым для закона, Нифонтов уже догадывался, что скрывается на дне этой тщательно забаррикадированной души, и неотступно держал этого человека в поле своего внимания, используя малейшую возможность для предельно осторожных и глубоко засекреченных оперативных действий в отношении его связей, контактов, передвижений… Прежде всего Нифонтова интересовало перемещение материальных и финансовых средств, к которым имел пусть даже самое отдаленное касательство Герман Клоков.

Но, видимо, тот действовал чрезвычайно тонко, грамотно и хитро. Практически не делал промахов. Каждый шаг его был продуман, подстрахован и обеспечен со всех точек зрения. Удивляться не приходилось. В его команде, состоявшей из официального аппарата помощников, референтов, советников и секретарей, имелись и добровольцы — едва ли не самые опытные и эрудированные столичные юристы, политологи-аналитики, программисты, ну и, конечно, лучшие эксперты во всех сферах и отраслях разведки, военной техники и науки.

Стараясь ничем не выдать себя, Нифонтов по своим каналам сумел установить, что все эти люди за очень короткий срок, а именно — за то время, что были рядом с Клоковым, не просто повысили свой материальный статус, но фантастически разбогатели.

Шло накопление информации. Она собиралась по штришкам, по крупицам, которые понемногу складывались в некую общую картину и неизбежно приводили к определенным выводам. А выводы и предположения Нифонтова были таковы, что могли поразить любого… Во всяком случае, у него появилась пока не доказанная, юридически ничем еще не подтвержденная версия относительно того, во что могло быть обращено и вложено как бы не существующее, незримое состояние Клокова и для чего, на какие расходы в недалеком будущем ему могли бы потребоваться колоссальные средства от многосложных тайных банковских операций, а также от продажи нелегально переправленного за рубеж уникального ракетного двигателя и технологии производства его фантастического топлива.

Истощенная, обнищавшая российская военно-космическая отрасль в обозримом будущем при всем желании не могла использовать ракету с новым двигателем «Зодиак РД&#8209;018», и производственная программа по этому проекту специальным правительственным постановлением по НПО «Апогей» вот-вот должна была быть свернута и закрыта на неопределенный срок.

* * *

Генерал-лейтенант Владлен Иванович Курцевский, как один из наиболее авторитетных представителей заказчика от военного ведомства, решил выступить с предложением пополнить казну Министерства обороны и поддержать НПО «Апогей», попытавшись реализовать на коммерческой основе никому не нужные двигатель и ракету через объединение «Армада», где он состоял одним из основных учредителей.

По имеющимся сведениям, такая сделка могла заинтересовать сразу нескольких зарубежных партнеров. Но заключить ее надлежало в строжайшей тайне, под видом какого-либо иного технологического оборудования, продажа которого не возбудила бы ничьих подозрений и не привела бы к международному скандалу, как это уже было несколько лет назад. Тогда заключению сделки с Индией воспротивились одновременно все ее соседи, и уж конечно не остались в стороне американцы, которые, по сути дела, и сорвали этот контракт.

Та история не должна была повториться.

Да и не о нуждах родной Российской армии, а уж тем более фирмы Черемисина думал генерал-лейтенант Курцевский. У него были совсем иные цели.

Дело, за которое он принялся, затягивать было нельзя: наперекор мнению, что Русь-матушка обеднела умными людьми, генерал Курцевский полагал иначе, а это значило, что не сегодня-завтра весь их замысел может полететь вверх тормашками по милости каких-нибудь не менее умных конкурентов.

А то, что такие конкуренты у их торгово-коммерческого объединенияакционерного общества закрытого типа «Армада» — имеются, что их просто не может не быть, он отлично понял еще тогда, в «Апогее», в день испытаний двигателя.

Присутствовал он вместе с некоторыми из своих нынешних компаньонов из Министерства обороны и на том совещании, когда конструктор Черемисин заявил о своем уходе.

Осторожно, тщательно выверяя каждое слово и действие через доверенных лиц, он прощупывал людей из разных ведомств, так или иначе причастных к созданию двигателя «Зодиак РД 018» — что там у них на уме, не предпринимают ли они что-нибудь схожее с тем, что планировал он со своими генералами. И вскоре стал получать сигналы, подтверждавшие его подозрения.

Надо было спешить.

В безбрежной Москве или в неоглядном Подмосковье нашлось бы множество укромных уголков, где они могли бы спокойно собраться и не спеша обсудить все свои проблемы.

Однако эпоха фантастических технологий принесла в мир столько средств негласного аудиовизуального контроля и дистанционного наблюдения, что сделала подобные «планерки» слишком рискованными. Поэтому эта встреча была невозможна ни в их обширных кабинетах на Арбатской площади или в Генштабе на улице Шапошникова, ни в одном из учебных центров, не говоря уж о чьей-то даче где-нибудь в Баковке, Жаворонках или Архангельском… И, тем не менее, несмотря на риск, им было совершенно необходимо провести генеральное совещание, решить все вопросы перед окончательным утверждением задуманного плана.

Они рисковали, рисковали смертельно… Если бы их тайные цели и намерения стали известны — тут запахло бы не просто отстранением от должностей, позорным разбирательством и трибуналом. Это грозило бы каждому из них скорой и верной смертью.

А все они слишком любили жизнь, слишком дорожили тем, что имели. Поэтому встреча, на которой они должны были присутствовать все семеро, ни у кого не должна была вызвать ни малейшего подозрения. Но это казалось почти невозможным.

Всюду были соперники, завистники, соглядатаи… Но наконец был найден простой, абсолютно надежный повод для встречи, на которой они могли бы, как говорится, на глазах у всех оказаться рядом и в сугубо неформальной обстановке, за какие-то пятнадцать — двадцать минут, обсудить все вопросы.

Решение это, разумеется, было слишком деликатным, чтобы тот, кто пришел к этому решению, открыто посвятил в него всех остальных. Но он был мозговым трестом, инициатором всего их предприятия, а значит — ему и карты в руки.

А уж поймут ли, допетрят остальные — это уж, как водится, в их досье. Во всяком случае, он знал, как запустить этот механизм, знал, на какие рычажки и пружинки нажать, через кого и как привести в действие все передаточные шестерни, чтобы система сработала безотказно…

* * *

Весть о самоубийстве генерал-лейтенанта Сидорчука, одного из руководителей Главного строительного управления Министерства обороны, потрясла практически всех в огромном белом здании на Арбатской площади.

Сослуживцев генерала потрясло, что вот таким образом покинул сей грешный мир товарищ, считавшийся абсолютно непотопляемым: ни для кого не было секретом, какие связи были у покойного, что именно через генерала Сидорчука можно было решить пресловутые «задачи взятия дачи». То, что вокруг его имени давно витали нехорошие слухи, уж кого-кого, а Сидорчука вряд ли могло привести к намерению защитить офицерскую честь последней свинцовой точкой в висок.

Все были убеждены, что такие, как он, не стреляются никогда, ни при каких обстоятельствах. Если, конечно, не откроется нечто такое, что сделает финальный выстрел спасительным избавлением от настоящей беды.

Однако смерть есть смерть. А мертвому положены подобающие почести. Тем более что, как установило следствие, самоубийства никакого не было, а имела место трагическая случайность при штатной чистке личного табельного оружия.

И хотя официальное заключение это у всех вызвало скептическую усмешку, в положенный день и час длинный кортеж из черных министерских «ауди», «Волг» и разнопородных «джипов» потянулся вереницей в сторону Николо-Архангельского крематория.

Ну а там было все, что положено согласно ритуалу и протоколу, — рыдания вдовы и родни над гробом, каменное лицо сына-офицера и белое — молодой дочери, скорбные речи, перечисление едва ли не всех добродетелей, коими обладал усопший, упоминание его заслуг перед родиной и государством, а также троекратный залп в хмурое январское небо, произведенный взводом автоматчиков в ту минуту, когда тело покойного генерала Игоря Ивановича Сидорчука навеки кануло в бездонную шахту вечности, навстречу огню, которому надлежало обратить в прах до Страшного суда эти бренные останки вместе со всеми военными и штатскими тайнами.

На мрачной церемонии было множество генералов из разных ведомств, управлений, штабов и округов, причем многие присутствовали там лишь по ритуальной обязанности, а вовсе не по долгу совести или памяти. Напротив, едва ли не большинство с удовольствием предпочло бы отсутствовать на этих похоронах, дабы не связывать себя с именем того, кого только что поглотила черная бездна.

Но для семерых высокопоставленных генералов это событие пришлось весьма кстати. Именно здесь, в толчее, в разговорах, в мелькании парадных шинелей, генеральских и полковничьих погон, темных женских одежд и черно-красных траурных повязок на рукавах, среди цветов, венков, развевающихся лент, под рокот военного оркестра, они смогли оказаться рядом и соответствующим печальному событию шепотом на глазах у всех начать и почти закончить свое тайное совещание, с тем чтобы отдельные конкретные детали обсудить на поминках, в огромной квартире Сидорчуков, в известном маршальском доме на улице Рылеева.

На тризну по генералу допущены были лишь те, кого сочли самыми близкими, своими.

Их набралось немало, с полсотни человек, это были люди в больших погонах, при больших постах, а с ними их дородные супруги, наряженные по случаю в неброско-роскошные траурные одеяния.

Тут не было лиц случайных — их, как и разную пронырливую журналистскую нечисть, жестко отсекли порученцы и адъютанты еще на подступах к парадному подъезду маршальского дворца.

И не было тут напыщенных дежурных фраз — здесь о покойном говорили воистину от сердца, ибо не было среди сидящих за столом никого, кто не мог бы помянуть его душевно, искренне.

— Да, — поднявшись и, не мигая, глядя в свой стакан с водкой, начал слово о почившем генерал-лейтенант Курцевский. — Это был действительно крупный человек, видный человек, сильный человек… Настоящий боевой товарищ. Многим он сделал добро, многие запомнят его не просто блестящим военным, организатором и руководителем, но и человеком большого сердца, отзывчивым и понимающим другом… И все невольно, в какой уж раз, обернулись к большому портрету генерал-лейтенанта Сидорчука под двумя грустно поникшими красными гвоздиками и всмотрелись в его открытое лицо, в его прозрачные светлые глаза, глядящие отныне куда-то так далеко, куда никто из присутствующих заглянуть пока что не спешил.

Курцевский хотел было уже сесть, но сын почившего, высокий красавец майор со значком выпускника академии на груди парадного мундира, просительно взглянул на говорившего.

— Владлен Иванович! Мы знаем, вы были последним, кто видел отца живым. Если можно, хотя бы несколько слов о тех последних минутах… — Собственно, рассказывать особенно нечего, — на миг замялся Курцевский. — Он был такой веселый в то утро, оживленный… Я встретил его в коридоре, зашел к нему в кабинет. Мы немного поговорили о делах, посмеялись, покурили… Но тут ему позвонили, и мы распрощались. Кто мог подумать… Тихий ангел пролетел над поминальным столом. Все задумались о превратностях судеб и о том, что не дано человеку ведать свой день и час… Впрочем, некоторые думали о другом. О том смутном, темном, отныне навечно запрятанном в могилу, что окутало эту внезапную смерть бравого генерала, который шел в гору, резво взбирался все круче и вдруг непостижимым образом сорвался.

Курцевский выпил, выдохнул и сел. И все молча выпили вслед за ним. Владлен Иванович с мукой утраты в повлажневших глазах взглянул в глаза на портрете… Что ж, он действительно был последним, кто говорил с покойным. И тот разговор, что был четыре дня назад, не выходил у него из памяти.

* * *

Генерал-лейтенант Сидорчук и правда казался бодрым и веселым в то утро, когда Курцевский вошел вслед за ним в его кабинет. Они, в самом деле, курили, когда он вперил в хозяина кабинета беспощадный взгляд.

— Чего ты лыбишься, генерал? Ты что, решил нас всех на дно опустить?

Сидорчук вытаращил непонимающие глаза.

— Ты дурочку не валяй, — сказал Курцевский. — Что наше — то наше. Ты знаешь, о чем я. А что твое — то твое, ~ и на других не вешай. Мы с тобой в расчете.

— Да о чем ты? — вскинулся генерал-лейтенант Сидорчук.

— Решил всех утопить, да? — продолжал Курцевский. — Всех под камень, а самвот он я, цел-невредим! Ванька-встанька!

— Ты что, выпил лишку, что ли? — перебил Сидорчук. — Или с похмелюги?

— Я сейчас от Чухнина, — прошипел Курцевский. — Ему все известно. И про тот эшелон из Дрездена, и про кирпич для городка Двадцать третьей армии.

Спрашивается, откуда, если про то знали, как оно было, только ты да я?

— Ты что, Владлен, очумел? Мне пока еще жизнь дорога.

— Да это все мелочи, — очень тихо, раздельно, свистящим ненавидящим шепотом проговорил Курцевский. — А вот откуда ему про ноль-восемнадцатый известно? А?

— Значит, так, — справившись с волнением, отчеканил Сидорчук. — Это все какая-то полная херня. Какая-то провокация. Я же не чокнулся, чтоб о таком звонить.

— Факты есть факты, — сказал Курцевский. — Чухнин в курсе наших последних дел с «Армадой», а стало быть, всем нам конец.

— Продали, сволочи? — понимающе усмехнулся Сидорчук. — Хотите меня кинуть? Я теперь лишний?

— Мы — офицеры, — перебил его Курцевский. — Тут выход из положения один. Как говорится, иного не дано. У него все документы, железные свидетели, все есть… В этот момент на боковом приставном столике Сидорчука низко загудел телефон спецсвязи. Хозяин кабинета нервно сорвал трубку:

— Сидорчук слушает!

Курцевский ждал и молча смотрел в окно. Он знал, кто сейчас на том конце провода. Знал, потому что этот звонок он сам и организовал. То был Чухнин, главный военный прокурор, у которого появились чрезвычайно серьезные вопросы к генерал-лейтенанту Сидорчуку, вопросы, на которые требовалось немедленно дать абсолютно правдивые и недвусмысленные ответы. А это значило — и Курцевский знал это наверняка, — что Сидорчуку надлежит вытащить из памяти такие дела и такие имена, которые в любом случае обрекали его на тот единственный шаг, о котором у них был разговор минуту назад.

— Я мог бы вызвать вас официально, — сказал главный прокурор, — но не знаю, надо ли доводить это дело до крайности. Так что думайте и решайте сами. В четырнадцать за вами приедут мои люди. У вас два часа на размышление. По-моему, вполне достаточно, чтобы все взвесить, здраво рассудить и найти силы на мужской поступок… Прощайте.

Сидорчук опустил трубку. Глаза его остановились, лицо вытянулось и окаменело, словно он этот «мужской поступок» уже совершил и смотрел на все вокруг откуда-то из дальней дали, из-за той черты… — Даю совет за полцены, — тихо сказал Курцевский. — В жизни всегда есть место… несчастному случаю. Чистка оружия, патрон в стволе и-ни следствия, ни трибунала, ни конфискации. Похороны с почестями, некролог в газете, чистая репутация… Может быть… помочь?

Но помощь не потребовалась.

* * *

И вот он смотрел в это холеное красивое лицо на траурном портрете, невольно восхищаясь своей находчивостью, когда одним махом удалось ухлопать чуть ли не дюжину зайцев: убрать из цепочки самое слабое, ненадежное звено, вывести из-под удара всех остальных, спасти от разорения и позора почтенное гнездо, избавить армию и ее руководство от нового скандала и газетного визга очернителей и к тому же — создать оптимальные условия для этой встречи и совещания у всех на виду, когда никто, решительно никто не мог ни о чем догадаться.

Собственно говоря, почти все удалось обсудить еще там, в Николо-Архангельском. Осталось немногое — распределить роли и раздать конкретные задания.

Не бывает поминок без той минуты, когда удрученные мужчины встают и неспешно, опустив головы, уходят от стола — покурить. Вот и теперь, как-то само собой, семеро генералов собрались в одной из роскошно обставленных комнат.

Курцевский включил телевизор и прикрыл дверь. На экране мелькали участники одной из бесчисленных телевикторин.

Генералы закурили и тесно сошлись у телевизора.

— Ну а теперь основной вопрос, — тихо сказал Курцевский — Надо постараться, чтобы он подписал постановление правительства и лицензию на экспорт. Без его подписи вся наша затея — хренотень.

— Да, задачка, — кивнул один из генералов. — Говорят, там, в Барвихе, три стола и два сейфа бумагами завалены — ждут подписи.

— Это, конечно, скверно, — еще больше понизив голос, заметил Курцевский,такая затяжка времени. Тут главное, чтобы кто-то сумел нашу бумажку подсунуть в нужный момент. Он теперь и не такое подмахивает.

— Допустим, — кивнул третий генерал. — Только кто мог бы это сделать?

~ Я знаю кто, — сказал Курцевский. — Имена ни к чему. Но я попрошу — и он сделает.

— Когда? — спросил один из генералов. — Время не ждет.

— Думаю, в течение месяца, — уверенно тряхнул головой Владлен Иванович.Если, конечно, не приключится чего-нибудь… чрезвычайного. Бушенко, ты нашел людей, которые нам нужны?

— На них вышел Нефедов.

— Что это за кадры? Сколько их?

— Шестеро. Бывший спецназ. Головорезы.

— Проверить всех, каждого, глубокий рентген! Чтобы за ними все было чисто и в случае чего на нас никто не вышел. Головой отвечаешь… — понизил голос Курцевский, и генералу Бушенко стало не по себе под его взглядом. — Приглядывать.

На проверку — два месяца. Все должно оборваться на них. И с концами.

Посовещавшись еще несколько минут, они, вернув лицам прежнее выражение, возвратились к столу, и снова зазвучали скорбные речи и воспоминания о безвременно ушедшем товарище. Они были уверены, что теперь можно быть совершенно спокойными. Возможно, именно потому ни Владлен Иванович Курцевский, ни его коллеги-сослуживцы так и не заметили особого выражения в глазах Евгения Сидорчука и его быстрых взглядов, которые тот время от времени бросал на них.

Генералы не могли знать того, что знал этот ладный майор.

А знал он вот что.

* * *

Примерно за месяц до случившегося воскресным январским утром Сидорчук-старший растолкал сына и заставил ни свет ни заря вылезти из теплой постели.

— Одевайся, — приказал он. — Пойдем выгуляем нашего зверя.

И было в голосе отца нечто такое, что заставило Евгения безмолвно повиноваться.

Надев теплые куртки и спортивные шапочки, с огромной кавказской овчаркой на поводке они вышли из своего дома и медленно пошли по чистому снегу, по пустынному еще переулку.

— Значит, так, сынок, — после долгого молчания наконец выговорил генерал.Поверь мне: я бы хотел, чтобы этого разговора между нами никогда не было. Однако он неизбежен.

— Ты о чем, папа? — Евгений обратил к нему свое румяное, свежее лицо.

— Слушай внимательно и не перебивай. Чтобы объяснить все, потребовалось бы слишком много времени. Его у меня уже нет.

— Ты что, папа… заболел?

— Сказано — не перебивай. Не заболел. Хуже, гораздо хуже… Ты же знаешь, что говорят, что шепчут обо мне все эти профурсетки… Ты знаешь, как мы живем, понимаешь, почему так… И пожалуйста, никаких вопросов.

— Но-о… — снова не выдержал Евгений. — По-моему, так, как мы, живут все люди нашего круга.

И он назвал несколько фамилий известных военачальников, чьи имена последние несколько лет взяли за правило трепать разные газетенки, что в этом самом «их кругу» принято было называть «шельмованием армии».

— Да, живут… живут… — согласился Сидорчук. — Короче, так. Как обычно в таких случаях говорится, я здорово запутался, Евгений. Посвящать тебя в детали незачем. Одно тебе должно быть понятно — мои мотивы. Да, мне, простому рабочему парню, слесарюге из Коломны, всю жизнь хотелось вырваться из нищеты, подняться, достичь, добраться… Хотелось доказать, что я сам, моя жена и мои дети не прокляты от рождения лишь потому, что я вырос в бараке. Что и они будут жить не хуже директора нашего завода и всякой райкомовской шелупони. И я добился всего.

На это ушло тридцать лет. Вы с матерью и сестрой обеспечены всем. Тебе открыт путь, так что я могу быть спокоен.

— Да что случилось, папа?

— Сказано тебе — запутался. Я наделал много такого, что делать было нельзя, никогда. Путь назад мне отрезали. Меня взяли за горло и держат крепко. Суки газетчики называют это нашей круговой порукой. Чего мудрить, так оно и есть… Вырваться они мне не дадут. Я сам загнал себя в этот загон, куда в любой момент могут прийти и заколоть меня как свинью.

— Отец… Ты что?! Это так серьезно?

— Серьезней не бывает. А теперь они затеяли такое… Ну там… с «Армадой». В общем, так: пока силы есть, я буду держаться до последнего. Я не баба, не тряпка. Дать себя сожрать — нет уж, хрен вам! Короче говоря, если вдруг окажется, что генерал Сидорчук ушел из жизни каким-то странным, непонятным образом, ну… выпал из окна, попал в автокатастрофу, покончил жизнь самоубийством… — Что ты говоришь, пап?

— Молчать, майор! Слушай внимательно и запоминай. Всех вас тогда возьмут под особый надзор. Дома все перероют, вы и не заметите. Бумаги, документы — якобы по соображениям секретности — изымут и увезут. Впрочем, дома у меня и нет ничего.

Если это случится, твои действия в первые же минуты — именно в первые, сразу!иначе потом будет поздно. Где бы ни был — хватаешь такси, а лучше левака и летишь в почтовое отделение номер сто пятьдесят. Адрес: Четвертый проезд Подбельского, дом четыре. Там на твое имя будет конверт до востребования, большой, в полный лист. В нем, внутри, пакет. Этот пакет ты должен будешь немедленно передать в ФСБ, прямо в руки — слышишь, только в руки и только лично! — полковнику Макарычеву. Его внутренний телефон — семнадцать-пятьдесят. Приказ понятен?

— А что в этом… пакете?

— Там все. Документы, счета и мое личное письмо на имя зам председателя ФСБ Касьянова.

— Я имею право их прочитать? Генерал Сидорчук задумался, потом глухо сказал.

— Что ж, имеешь. Только у тебя уже не будет времени.

— Но погоди! — воскликнул Евгений. — Погоди, отец! Почему ты не можешь просто сам пойти к этому Макарычеву, встретиться с Касьяновым, зачем… так?..

— Потому что так, и только так! — отрезал отец. — Потому что иначеследствие, трибунал, позор, гибель всем. Вы останетесь ни с чем, а меня все равно уничтожат. Возможно, для верности и вас всех. А так моя внезапная трагическая смерть все спишет, всему подведет черту. Семью не тронут. Вы им будете уже не нужны.

— Слушай, папка, — в отчаянии вскрикнул Евгений, — ну неужели нет спасения?

— Для меня спасения нет! Я знаю, как это у нас делается, — пощады не бывает.

А ты обязан спасти мать и сестру. Я оставляю их на тебя. Клянись, что сделаешь все!

— Клянусь, — тихо сказал Евгений. Огромный пес, угрожающе поглядывая по сторонам, неспешно бежал впереди, натягивая толстую цепь.

— Вот и я на цепи, — после долгого молчания сказал генерал Сидорчук. — Хотел счастья, дурак, а попал на цепь. Ну давай, что ли?

Он достал из кармана плоскую бутылку коньяка, отвинтил пробку, сделал большой глоток и протянул сыну. Вскоре бутылка была пуста. Майор Евгений Сидорчук с силой швырнул ее в стену дома, и она разлетелась на мелкие осколки.

— Жаль, — сказал генерал. — Напрасно. Оставил бы на память…

* * *

Время, прошедшее с того морозного утра, сын генерала Сидорчука прожил как во сне.

Его не оставляло ощущение какого-то жуткого морока, как бывает нередко перед пробуждением. Но он знал: нет, не морок. И когда через несколько недель ему на работу, в огромное серое здание Министерства обороны на Фрунзенской набережной, позвонили с Арбатской, он не стал медлить и данную отцу клятву выполнил.

Летя мимо Лефортова по заснеженному берегу замерзшей Яузы в чужом «жигуленке», он успел прочитать все, что было в том пакете, от знака до знака.

И, сразу смекнув, что держит в руках, заскочил по дороге в какую-то фирмочку, снял ксероксы со всех документов и, не раздумывая, отправил их самому себе ценной бандеролью до востребования на главпочтамт города Владимира, куда часто выезжал по делам службы.

Еще через полчаса подлинники документов в запечатанном конверте уже держал в руках полковник Макарычев.

А Евгений Сидорчук, побывав на Арбатской площади в опустевшем кабинете отца, где работала следственная группа Главной военной прокуратуры, вез страшную весть матери и сестре в сопровождении старого отцовского товарища и друга дома генерала Курцевского.

Только клятва, данная отцу, останавливала его в желании сделать то, что он считал нужным. Он молча слушал слова утешения, отвернувшись к окну машины, уже зная имена, пароли и схему всего задуманного тайного предприятия.

* * *

«Вчера, на космодроме Байконур в Казахстане, был произведен первый испытательный пуск новейшей российской ракеты-носителя „Зодиак“ с искусственным спутником связи на борту. Специалисты Главкосмоса и российских Военно-космических сил отмечают безупречную работу всех систем и агрегатов. Во время запуска на космодроме присутствовали члены Российского правительства, а также ряд иностранных дипломатов, военных атташе и журналистов, что в полной мере отвечает духу доверия и гласности» (ИТАР&#8209;ТАСС).

* * *

Генерал Нифонтов пригласил в кабинет Голубкова и вызвал одного из помощников.

— Отключите на сорок минут все телефоны, кроме прямого президентского, премьер-министра № оперативного дежурного Минобороны. До девятнадцати ноль-ноль я никого не принимаю. — И когда они остались вдвоем с полковником, сказал:

— Хочу ознакомить вас с видеозаписью сегодняшнего заседания правительства.

Нифонтов включил видеомагнитофон. На экране возникло изображение длинного стола, по обеим сторонам которого сидели наиболее авторитетные руководители страны, отвечающие за вопросы, связанные с обороной. Здесь были министры, заместители министров, руководители ведомств и управлений. Камера показала всех присутствующих — военных и гражданских, среди которых на миг мелькнуло лицо и самого Нифонтова.

Встал председательствующий — вице-премьер Герман Григорьевич Клоков.

«В повестке сегодняшнего заседания дальнейшая судьба последней разработки НПО „Апогей“ — ракетного двигателя нового поколения „РД&#8209;018“. От того, какое мы примем решение, напрямую зависит судьба тысяч людей. Поэтому мы должны тщательно все взвесить, чтобы не наломать дров. В чем суть вопроса? Есть два пути. Первыйв виду отсутствия средств заморозить дальнейшие испытания и производство двигателя. Второй — предложение, с которым вошли в правительство представители армии и торгово-коммерческое объединение „Армада“: снять с двигателя гриф особой секретности и предложить его на зарубежный рынок для реализации и привлечения средств».

По залу прошел шумок, и Клоков чуть возвысил голос:

"Минуточку внимания! Вопрос в самом деле сложный, щекотливый, но мы тут других и не решаем. Разумеется, поставка уникального двигателя иностранным государствам — вещь обоюдоострая. Но инвестиций нет, и сама жизнь ставит сегодня вопрос ребром — либо рассекретить это изделие, либо закрывать, как полностью убыточную, фирму «Апогей». Существование некогда могучего научно-производственного комплекса зависит от того, к чему мы сегодня придем.

Прошу высказываться".

«Разрешите?» — поднял руку сидевший у второго стола, неподалеку от неприметного Нифонтова, бравый красавец, генерал-лейтенант Владлен Курцевский.

Председательствующий кивнул, и на микрофоне Курцевского вспыхнула красная лампочка.

«Разумеется, — сказал он, — передавать такую машину в чужие руки было бы мучительно тяжело. Но, как человек военный, я знаю: бывают ситуации, когда под натиском противника воинские соединения вынуждены отступать. Вконец расстроенная экономика загнала нас в угол, и, чтобы сберечь хоть какие-то силы, хотим мы этого или нет, мы поставлены перед необходимостью отступить».

Он говорил с такой болью, что никто не усомнился в искренности его чувств.

«Ведь дело не только в спасении НПО „Апогей“, — продолжил он. — Выгодно продав двигатель платежеспособному покупателю, мы смогли бы отчасти поправить и финансовое положение армии. То есть речь идет о проблеме общегосударственного значения. Не стану скрывать — проведя маркетинговые исследования, мы пришли к убеждению: не поставив продукцию НПО „Апогей“ на коммерческую основу, его не спасти».

Один из участников совещания поднял руку.

«Скажите прямо: может быть, вы уже подыскали покупателя?»

«Мне непонятен ваш вопрос, — резко повернулся к нему Курцевский. — Мы решаем задачу в принципе. В моем управлении подготовлено финансово-экономическое обоснование. Оно передано в правительство и рассмотрено специальным экспертным советом».

«Это действительно так, — сказал министр финансов. — Обоснование признано достаточно убедительным и вселяющим определенный оптимизм».

«Может быть, еще кто-нибудь хочет высказаться?» — спросил Клоков.

«Да, я хотел бы, — раздался голос, и на экране появилось лицо Черемисина.Думаю, по известным причинам у меня есть особые права, если речь идет о моем детище и о моем коллективе, пусть даже и бывшем. Положение действительно аховое, а жизнь моих сотрудников и коллег для меня не звук пустой. Да, я не знаю, чем им помочь сегодня, если бессильно само государство. Да, „Апогей“ надо спасать. Но этот двигатель не может быть предметом торговли! Надо руководствоваться не сиюминутными соображениями, а геополитическими. Все здесь присутствующие должны понимать это не хуже меня. Я инженер, а не политик. А политики обязаны мыслить масштабнее, мыслить перспективно. И я пекусь в данном случае даже не о сохранении национального приоритета, а о безопасности огромных регионов, а может быть, и всего мира».

Он сел, и тотчас поднялся Клоков.

Нифонтов на минуту остановил видеомагнитофон, и на экране застыло хмурое, озабоченное лицо вице-премьера. Начальник управления взглянул на Голубкова.

— А вот теперь прошу вас быть особенно внимательным. Мы, конечно, можем потом прокрутить это место еще не раз, но мне важно ваше самое первое впечатление.

Оцепеневшее было лицо Клокова вновь задвигалось, он прокашлялся и оглядел всех сидящих через очки в тонкой золотой оправе, так называемые «а-ля Горби».

«Я полностью поддерживаю уважаемого Андрея Терентьевича, — твердо сказал он. — Рассекречивать двигатель и выкладывать его на прилавок было бы просто преступно. Не говоря уже о том, какой скандал это вызвало бы во всем мире. Это же не зенитный комплекс, а межконтинентальный носитель. Такой шаг наверняка привел бы к резкому осложнению наших отношений с американцами, со странами НАТО, с нашими соседями на юге и на востоке и даже в Африке. Так что эту торговую идею считаю мертворожденной. Что же касается спасения „Апогея“ и финансовой подпитки армии, то здесь надо изыскивать другие резервы. Нельзя очертя голову распродавать последнее, подобно банкротам-самоубийцам. Если сегодня мои доводы окажутся недостаточно убедительными и вы примете абсолютно неприемлемое решение, я буду вынужден просить Президента об отставке».

Все это было сказано веско, убежденно, непререкаемым тоном. В зале повисла тишина.

«Ну что же, по-моему, вопрос ясен… Может быть, есть еще какие-нибудь мысли?»

«Разрешите мне! — встал новый генеральный директор „Апогея“ профессор Стенин. — Я думаю, всем понятно мое нынешнее положение. На мне двадцать тысяч человек, и я не знаю, что завтра говорить этим людям. В то же время я не могу не разделить точку зрения Германа Григорьевича и Андрея Терентьевича. У меня есть альтернативное предложение. Наш двигатель без специального топлива — просто кусок железа. Таков был замысел, такова конструкция. Мы могли бы без всякого риска продавать единичные образцы двигателя по особо оговоренным целевым контрактам, согласно которым Россия поставляла бы необходимые объемы топлива для каждого зарубежного запуска под полным нашим контролем, не рассекречивая химической формулы его компонентов, что исключило бы несанкционированное использование „РД&#8209;018“. Состав топлива определить почти невозможно».

«Как порошок кока-колы?» — вставил один из участников совещания.

"Совершенно верно, — подтвердил Стенин. — Секрет состава кока-колы сохраняется уже полвека. Таким образом, Россия останется единоличным монополистом на горюче-топливную смесь для «Зодиака».

«И что же?» — спросил Клоков.

«На таких условиях, — сказал Стенин, — продажа „Зодиака“ не нанесла бы нам урона, и поэтому мы хотели бы показать ракету на авиакосмическом салоне в Сингапуре. Пусть не думают некоторые, что мы навсегда выброшены с мировой ракетно-космической арены».

Все молчали. Вдруг слово попросил зам директора Федеральной службы безопасности генерал Касьянов. Он поднялся, прошел вдоль стола и встал около председательствующего с большим бумажным рулоном в руке.

«Мы тоже по своим каналам получили кое-какую информацию об этом двигателе и ракете. Так что проблемы его секретности, рассекречивания и так далее считаю уже утратившими актуальность».

«То есть, как?» — поспешно обернулся к нему Клоков.

«Сейчас поясню».

Он развернул рулон, и все участники заседания увидели несколько крупноформатных цветных фотографий.

«Эти снимки получены с американских спутников. Они переправлены нашими людьми. Вот здесь, как вы видите, вывоз ракеты из монтажного корпуса на стартовую позицию на Байконуре, здесь — установка комплекса на стартовый стол, а это — ваш двигатель».

«Но ведь по этим снимкам мало, что можно понять», — заметил вице-премьер.

«Специалист поймет все», — сказал Черемисин.

"Так что, как видите, ваш диспут, — продолжил Касьянов, — уже мало чего стоит. Это секрет полишинеля. Так что, на наш взгляд, показ на сингапурском салоне такого экспоната никакого урона обороноспособности страны уже не нанесет.

А схема, предложенная товарищем Стениным, достаточно разумна".

«А вы как считаете, Андрей Терентьевич?» — обратился к Черемисину Клоков.

Тот задумался. Взял в руки фотографии, всмотрелся… «Ну что ж, — вздохнул он. — Может быть, и стоит показать. Но не сам „Зодиак“, а только самый схематичный выставочный макет».

«Резонно, — заключил Клоков. — Значит, будем готовить соответствующее постановление…»

Запись кончилась. Нифонтов выключил видеомагнитофон.

— Ну, что скажете?

— Все довольно странно, — сказал Голубков. — И неожиданно. Как будто бы опрокидывает все наши предположения.

— Значит, наша задача теперь, — подвел итог Нифонтов, — установить, действительно опрокидывает или все-таки «как будто бы».

* * *

Почти два месяца генерал-лейтенант Владлен Иванович Курцевский начинал рабочий день коротким телефонным разговором с одним из сотрудников аппарата вице-премьера Германа Григорьевича Клокова.

Именно он, влиятельный помощник-референт Борис Владимирович Лапичев, должен был проследить и ускорить прохождение документов, дающих торгово-коммерческому объединению «Армада» разрешение на внешнеэкономическую деятельность, по всем инстанциям, вплоть до стола главы государства.

Бумаг в президентской канцелярии, как всегда, была уйма, и многие из них вполне могли быть завизированы и введены в действие на куда более низком уровне.

На это, собственно, и рассчитывал Курцевский. Однако, сколько он ни звонил, дело не двигалось, и в ответ на свои вопросы генерал слышал только одно: «Надо ждать», «К сожалению, пока еще нет…», «Наберитесь терпения…».

Спорить тут было бессмысленно. Курцевский прекрасно это понимал. Сдерживая ярость, опускал трубку на рычаг и матерился.

* * *

С тех пор как речное пароходство взвинтило цены, водные прогулки сделались приятным времяпровождением лишь обеспеченных влюбленных мальчиков и девочек, деловой братвы да удачливых «челноков» с периферии. Так что появление утром на борту шестерых крепких молодых людей ни у кого не вызвало удивления.

Конечно, куда лучше было бы в этот солнечный день плыть на верхней палубе, дышать речной свежестью да потягивать пивко, поглядывая на любимый город. Но они собрались внизу, в закрытом салоне, где не было ни прохладного влажного ветерка, ни чаек, ни белых облаков в синеве над городом.

Когда отплыли. Пастух вежливо постучал и заглянул в рубку капитана, где состоялись небольшие дипломатические переговоры. Результатом их стало соглашение на скромной коммерческой основе, по которому нижний салон вплоть до конца рейса полностью переходил в распоряжение этой странной шестерки. Молодой капитан «семнадцатой», видно, был парень тертый, вдаваться в подробности не стал. Скорее всего, принял их то ли за солнцевских, то ли за люберецких. У трапа в нижний салон появился молчаливый матрос, а также табличка — точь-в-точь как на ресторанных дверях: «Закрыто на спецобслуживание». Так что ни одна живая душа не могла теперь согласно договору и носа сунуть туда, где сидели эти очень спокойные крепкие парни.

— Значит, так, мужики, — начал Пастух, рассказав где и как их принимали на «Рижской». — Как выяснилось, нас подрядили сразу две, если не три команды.

Понятное дело, не считая портного дяди Кости и его ателье. Сегодня ночью мы с Доком имели с ним короткую встречу и обсудили положение.

— Задание получили? — спросил Артист.

— Так точно. Но вышла накладка. Помните мужика, который вез нас на «мицубиси», а после тыркался в том дворе с пеленгатором? Он нас и встретил на «Рижской». Во время разговора приказали сработать под террористов и захватить самолет после вылета с аэродрома в Кубинке. Ну и мы, не раскумекав, кто есть кто, трепанули лишнего… — То есть как? — спросил Трубач.

— Элементарно. Мы-то думали, что нас вызвали люди с той дачи — так? А угодили к их конкурентам. Выложили сдуру две-три детали, и товарищ запросто допетрил, что мы повязаны с другими. А поскольку нас с Иваном успели кое во что посвятить, у них, понятное дело, с ходу возникло острое желание зарыть нас как можно глубже и навсегда. Мы это просекли и рванули к вам. Но вас уже не было.

Потом приехали мясники. Мы малость помахались и рванули к вам. Вас кто предупредил?

— Без понятия, — сказал Боцман.

— Тогда докладывайте, — приказал Пастух.

— Чего докладывать, — сказал Ухов. — Покажем пейджеры.

Трубач, Муха, Артист и Боцман одновременно выложили на столик в салоне речного теплохода свои черные коробочки фирмы «Моторола». На четыре маленьких дисплея в двенадцать минут первого поступило одно и то же сообщение. Текст гласил:

«Серега, привет! День рождения отмечаем сегодня вечером в Быкове. Вас встретят на платформе в 20.40. Подробности при встрече».

— Смотрите, — воскликнул Пастух, — в это самое время мы с Иваном как раз беседовали с нашим ночным заказчиком в вагоне.

— Мы маленько прибалдели, когда поступила эта директива, — сказал Артист.На хрена, спрашивается, было гнать послание, если вас все равно вызвали на личную встречу? Какая-то нестыковка. Стало быть, вы тоже это получили?

— То-то и оно, что нет, — сказал Перегудов. — Когда подъезжали к «Рижской», мы сочли, что пейджеры ни к чему, обесточили от греха и сунули под сиденье.

— Мужики! Да ведь это вас, а может, нас всех и спасло… — вытаращил глаза Артист. — Представляете, если б пейджеры сработали на сигнал прямо там, в вагоне?

— Ладно, отставим лирику, — сказал Трубач и яростно зажмурил глаза — видно, так ему легче думалось. — Что происходит дальше? Во сколько вас тормознули гаишники?

— Могу сказать точно, — ответил Пастух. — Разговор в вагоне начался в двадцать три двадцать. Закончился в десять минут первого. Пока тащились между вагонами, по всем этим закоулкам — к «джипу» выбрались в ноль двадцать и врубили форсаж. А дядю Костю увидели в ноль тридцать пять.

— Сколько вы толковали?

— Минут тридцать.

— Значит, сразу после часа ночи вы рванули обратно на «Академическую», гнали резво и прибыли в час сорок. А в ноль двадцать пять у нас раздался звонок и мужской голос сказал: «Приказ группе Пастухова. Немедленно уходите. Слышите, немедленно! Сейчас вас придут убивать. Они уже едут».

— В ноль двадцать пять, говоришь? — спросил Док. — Занятно! Мы же и дяде Косте еще ничего сообщить не могли. Так? Кто тогда звонил? Кто мог знать, что убийцы уже в пути?

— Вот холера! Аж голова кругом, — чуть не взвыл Боцман. — Ты представь, Серега, наше положение. Уходить? Остаться? Надо же было дождаться вас с Иваном, перехватить, чтоб вы не приехали под пули.

— Ну и?.. — спросил Пастух.

— И тут позвонили опять, — сказал Артист. — В ноль тридцать шесть. Тот же голос: «Почему не ушли? Выполняйте приказ!» Я ответил — передаю текстуально:

«Неполный состав». А он: «Мы в курсе. Примем меры, чтобы задержать тех и прикрыть ваших двоих. Уходите верхним путем. Сбор где всегда. Как поняли?»

— А вы? — поднял голову Пастух.

— Мы поняли, что можно уходить, — сказал Трубач. — Уж если знают, где наше место сбора, — значит, без вас не обошлось. Мы вылезли на крышу, спустились через другой подъезд, ну и… — А что мне было делать? — глухо спросил Семен. — Ты приказал мне принять командование — я принял. Что бы ты делал на моем месте?

— Исполнял бы приказ и уводил подчиненных.

— Ну вот так я и поступил. Но когда мы еще сидели и ждали вас на крыше, поступил еще один пейдж.

Сергей нажал кнопочку прокрутки сообщений на дисплее. Там значилось:

«00.47. Кубинка умерла. В Голицыне сломаете шеи. Встреча сегодня не позднее 21.30 у Валерия Павловича. Подарок у Руслана. Выбирайтесь любой ценой».

— Еще чудней, — сказал Пастух. — Положим, «Валерий Павлович» — аэродром в Чкаловской. Это еще понятно. А что дальше?

— В вагоне нам успели назвать Кубинку, — сказал Док. — Это уже их прокол.

Значит, с Кубинки они в любом случае действовать не будут. И нас кто-то предупреждает и перенацеливает на Чкаловскую.

— Точно! — сказал Пастух. — Другого ответа нет.

— Но вы ведь тоже должны были получить это сообщение, — сказал Трубач. — На ваши пейджеры.

— На наши последний сигнал не прошел, — ответил Пастух. — Мы в это время сидели в машине дяди Кости. А там такая радиозащита… Не вылетит, не влетит.

Значит, вам пришел приказ выходить на встречу в Быкове. И новое указание, что работать надо вместо Кубинки с Чкаловской. Причем и там и там надо быть практически в одно и то же время. Так что будем делать, господа офицеры, давайте решать.

— Либо у них самих — неувязка, либо кто-то в курсе дел обеих групп и знает все коды и пароли, либо… — Тут Артист осекся и замолчал.

— Либо кто-то третий, — сказал Трубач, — нарочно решил запутать нас, сбить с толку и тем самым вывести из игры.

— Однако, похоже, этот кто-то, — заметил Док, — за прошлую ночь минимум дважды спас нас от смерти. Это факт.

Пастухов мельком глянул на часы.

— Двенадцать сорок восемь. За оставшиеся часы мы должны принять единственно верное решение.

— Думать нечего. Придется разделиться, — вздохнул Перегудов. — Троим ехать в Быково, троим — на Чкаловскую. Другого пути просто нет.

— Веселенький вариант, — сказал Муха. — К тому же и там и тут мы нужны вшестером. Пойдут вопросы — где остальные? Что отвечать?

— Что-нибудь сочиним, — ответил Боцман, — не впервой.

— Эх ты, сочинитель! — усмехнулся Иван. — Мы имеем дело с серьезными людьми.

Их байками не заморочишь. И потом, одно дело идти в атаку ротой, и другоевзводом. Но, видно, делать нечего… Придется действовать так.

— Отряд, слушай приказ! — объявил Пастухов. — Группа первая: Пастухов, Мухин, Хохлов. Старший Пастухов, за него — Хохлов. Вторая группа: Перегудов, Злотников, Ухов. Старший Перегудов, замещает Злотников. Вопросы есть?

— Принято и подписано, — кивнул Иван.

— Разлучаться неохота, — поморщился Мухин. Остальные промолчали.

— Ну а кому куда? — спросил Боцман.

— А спички на что? Давайте тянуть, — сказал Иван.

* * *

Роберт Николаевич Стенин, месяц назад назначенный новым генеральным директором НПО «Апогей», в этот июньский день приехал на работу около восьми утра.

Он уже вполне освоился в кабинете своего бывшего начальника, академика Черемисина, и чувствовал себя в нем превосходно. Сколько лет мечтал он о том, чтобы возглавить фирму! И вот сбылось, осуществилось.

Наследство после Черемисина ему досталось огромное — прославленное на весь мир особое конструкторское бюро, мощнейшая экспериментально-лабораторная база, монтажно-сборочные цеха, испытательный полигон… Отношения Стенина и Черемисина были, что называется, непростые.

Блестящий конструктор и инженер, чье имя вошло во все энциклопедии, создатель нескольких поколений лучших ракетных двигателей, Андрей Терентьевич был человеком настроения и вдохновения. Он терпеть не мог работы административной, всякой хозяйственно-организационной рутины, всего того, в чем его первый заместитель, профессор Стенин, оказался куда способнее, он в этом был как рыба в воде.

Не сговариваясь, они поделили обязанности, и много лет отлично дополняли друг друга. С радостью свалив на своего первого заместителя массу мелких и нудных проблем, академик всецело отдался работе над последним и самым дорогим своим детищем — гигантским жидкостным двигателем нового поколения. А Стенин надежно и безропотно тащил свой тяжелейший воз. В вопросы научные, инженерные, конструкторские он вникал лишь в той мере, в какой это требовалось, чтобы обеспечить бесперебойную работу всех служб, отделов и подразделений объединения.

По сути дела, он был исполнительным директором комплекса с огромными правами, возможностями и полномочиями, и если бы не наступление новой эпохи и новых отношений, возможно, так продолжалось бы еще очень долго.

Но ход истории переменил все. И в новой эпохе Стенин почувствовал себя иначе. Он понял: наконец-то пришло его время. Время людей его склада, его устремлений.

Стенин не сомневался: эпоха энтузиастов и старомодных романтиков вроде Черемисина приказала долго жить. То положение, которое еще недавно устраивало всех, в том числе и его самого, мало-помалу стало казаться Роберту Николаевичу абсурдным и нестерпимо-тягостным. Вздорный старик Черемисин со своими иллюзиями и абстрактными принципами все сильнее мешал делать то, что Стенину казалось совершенно необходимым и неизбежным.

Надо было переоснащать и переориентировать весь комплекс, ставить его на новые рельсы согласно новым задачам, которые напрашивались сами собой и диктовались временем.

Положение «Апогея» осложнялось день ото дня. Ни Министерство обороны, ни Главкосмос уже не могли быть теми надежными заказчиками, которые десятилетиями обеспечивали работой многотысячный коллектив.

Надо было придумывать что-то новое, современное, чтобы каким-то образом избежать разорения и участи банкротов. Пришла эра торговли, и, значит, надо было учиться торговать.

Но Андрей Терентьевич, мудрец и светило науки, об этом и слышать не хотел.

И сам того, разумеется, не желая, вел возглавляемый им «Апогей» к скорой и верной гибели.

Это была проблема проблем, из-за которой и без того непростые отношения двух первых руководителей объединения обострились и испортились вконец. Мало кто знал об этом. На людях они были, как всегда, предельно вежливы и корректны друг с другом, хотя конфликт двух идеологий, двух политик не мог не привести к решительному столкновению.

Черемисин и в самом деле не знал, как в сложившейся ситуации вытащить из трясины созданное им предприятие.

Он привык к тому, что правительство всегда и без промедления давало все, а то и сверх требуемого, тем, кто, как писали советские газеты, «крепил могущество Родины, выковывая ее ракетно-ядерный меч». И вот внезапно это благоденствие кончилось. Заказы сокращались, закупки Минобороны отменялись и в конце концов почти прекратились. Все останавливалось, замирало, приходило в упадок и запустение. Но все равно, несмотря ни на что, Андрей Терентьевич отвергал идеи и предложения своего первого заместителя. Он считал их не просто ошибочными, но пагубными и вредными для всей национальной ракетной отрасли в целом.

Предвидя надвигающееся столкновение и разрыв, Роберт Николаевич решил искать поддержку и опору на самом верху, среди наиболее влиятельных и реалистически мыслящих единомышленников в правительстве. Он знал, к кому идти, к кому обратиться. И когда полтора месяца назад они встретились с Клоковым, когда обсудили все проблемы и обнаружилось полное совпадение их принципов и взглядов на дальнейшую перспективу развития и реорганизации «Апогея», Роберт Николаевич Стенин испытал огромное облегчение.

— Я рад, что мы поняли друг друга, — прощаясь с ним у себя в кабинете, сказал Клоков. — Мы с вами оба мыслим стратегически, системно, сообразуясь с реалиями времени. Вы прекрасно знаете, как искренно и глубоко я уважаю Андрея Терентьевича… — Да я сам преклоняюсь перед ним, — подхватил Стенин. — Это же не человек, а легенда. Быть может, я лучше всех представляю его масштаб… — И тем не менее, — сказал Клоков, — как ни горько нам с вами это сознавать, мы оба понимаем, что время легенд прошло. Я ведь знаю, зачем вы приехали, Роберт Николаевич.

Стенин молчал.

— Знаю, знаю, — махнул рукой Клоков. — Вам нужно заручиться моей поддержкой, чтобы возглавить «Апогей» вместо великого мавра, который может уходить. Вы получите эту поддержку. И заметьте — вы ни о чем меня не просили, я сам пришел к такому решению. Скала на дороге должна быть устранена, и я это сделаю. О нашем разговоре никто и никогда не узнает. Но скажите, Роберт Николаевич, если придет момент, когда не вам, а мне потребуется ваша помощь и поддержка, смогу ли я тогда рассчитывать на вас?

Воодушевленный всем услышанным, Стенин не думал и секунды. Да и мог ли он колебаться в такой момент?

— Всегда и во всем! — твердо сказал он.

* * *

И вот он сидел в этом кабинете, наконец-то чувствуя себя полноправным хозяином, способным принимать окончательные решения, миловать и карать. За эти два месяца было сделано много. После первого пуска ракеты, произведшего такое впечатление на сиятельных гостей, было уже легче. Удалось, не без помощи Клокова разумеется, добиться разрешения правительства и на второе летное испытание. Мало того, тот же Клоков надавил на военных, для чьих нужд этот второй двигатель предназначался, и они сделали двадцатипроцентную предоплату с условием полного погашением всей суммы после успешного пуска. И хотя эти суммы кардинально повлиять на финансовое положение предприятия не могли, Стенин считал эту сделку своим личным достижением, первой ласточкой будущего возрождения.

Настроение было превосходным. Накануне утром ему доложили, что полностью отлаженный, испытанный и вновь разобранный двигатель подготовлен к транспортировке на космодром.

Он съездил в монтажный цех, чтобы самому лишний раз удостовериться, что все в порядке. Разделенный на три основные части — насосный блок, камеру сгорания с контурами охлаждения и жаропрочное сопло, — «РД&#8209;018» теперь покоился в трех огромных контейнерах. Здесь уже были представители заказчика и сопровождающие груза. Роберт Николаевич поблагодарил всех инженеров и рабочих, принимавших участие в монтаже и подготовке изделия, и лишь убедившись, что контейнеры со всеми предосторожностями погрузили на железнодорожные платформы, с чистым сердцем вернулся к себе в кабинет.

Теперь двигателю предстоял дальний путь. Специальным поездом с усиленной охраной на аэродром в Кубинке, погрузка в самолет Ил-76 и доставка по воздуху на Байконур.

Неожиданно зазвонил телефон. На проводе был генерал Курцевский.

— Все в порядке, Владлен Иванович! — не без внутренней гордости бодро сообщил Стенин. — В девять утра наш «самовар» отправился по назначению.

— Да, я знаю, — сказал Курцевский. — Только вот какая штука, Роберт Николаевич… Мне сейчас сообщили из Кубинки, там у них какие-то неполадки с нашим «илом». Причем достаточно серьезные, что-то с гидравликой. Ремонт займет не менее пяти дней, — Ну, так в чем дело? — спросил Стенин. — «Самовар» под охраной, никуда он не денется.

— Все так, — усмехнулся генерал, — только мы тянуть с запуском никак не можем.

— Так что будем делать? — поинтересовался Стенин.

— Есть возможность использовать «Руслан». Только не из Кубинки, а из Чкаловской.

— Ну а какая разница? — не понял Роберт Николаевич. — Тут же, как говорится, что поп, что батька… — Вот именно, — сказал Курцевский. — Просто я считал своим долгом предупредить вас, что мы меняем схему доставки.

~ — Ну спасибо, что предупредили.

Они распрощались, и до середины дня Стенин не вспоминал об этом звонке. Но через несколько часов, непонятно почему, он ощутил вдруг необъяснимую тревогу.

Он вновь и вновь перебирал в памяти, восстанавливал каждое слово этого утреннего разговора и не мог понять, что, собственно, насторожило его, что встревожило.

Время шло, волнение не стихало, но лишь усиливалось. Он ходил по кабинету и наконец, кажется, понял: интонация! Сам голос Курцевского! Какое-то непонятное скрытое напряжение в нем. Отчего, почему? Может быть, просто показалось? Да и мало ли причин для каких-то переживаний у такого человека, как Курцевский.

Однако успокоиться не удавалось. Он связался с начальником аэродрома в Кубинке, с которым был давно и хорошо знаком, но тот ни о каких неполадках специального Ил-76 не знал. А к услышанному отнесся на удивление благодушно, утешив Стенина тем, что у всех «илов», как и у любой машины, где-нибудь что-нибудь маленько барахлит, однако же летают, не падают, драматизировать тут нечего.

— Уж как-нибудь довезут мои летуны вашу «керосинку», — заверил он. — На другом «иле».

— Да нет, — вздохнул Стенин. — У. нас тут кое-что изменилось. Повезут уже не ваши.

Все это было странно, и Роберт Николаевич, набравшись духу, решил позвонить Клокову. Но не успел он поднести руку к трубке, как своим особым сигналом басовито загудел телефон правительственной связи, еще с советским гербом на диске. Это был Клоков.

Поздоровавшись, он попросил генерального конструктора, отложив все дела, срочно приехать к нему в Москву для очень важного разговора.

— Просто удивительно! — воскликнул Стенин. — Своим звонком вы опередили меня буквально на несколько секунд. Тут, понимаете, в сущности, ерунда, конечно… — Что-то мне голос ваш не нравится, Роберт Николаевич. Что случилось?

Стенин вкратце изложил ситуацию и причину своей непонятной тревоги.

— Да бросьте вы! — засмеялся Герман Григорьевич. — Какая, в конце концов, разница? Чкаловская так Чкаловская. Груз под охраной. Военные теперь его фактические хозяева, пусть везут как хотят. А вы садитесь в машину и приезжайте.

День уже кончался, но срочный вызов одного из первых лиц в правительстве, по сути, был приказом, а после того разговора тет-а-тет в кабинете у Клокова — и подавно. Хотел того Стенин или не хотел, в глубине души он прекрасно понимал: все, что пришло к нему, все, чем он обладал теперь, напрямую связано с тем разговором, когда, сумев не назвать кошку кошкой, они заключили с Клоковым тайный сепаратный договор, основным условием которого должна была стать его, Стенина, абсолютная преданность.

Быть обязанным, быть зависимым — разумеется, радости в этом было мало. Но было и еще нечто, что сделало их с Клоковым не просто партнерами, союзниками и соратниками, но и… соучастниками. Их связывали теперь не только деловые отношения. Их связал Черемисин, его судьба низверженного патриарха, отправленного ими на покой.

Да, они не назвали тогда кошку кошкой, и тем не менее кошки скребли на душе у Стенина. Он не хотел чувствовать себя предателем, интриганом, но дело было сделано. Единственное, чем он пытался утешить и уговорить себя, — это то, что их руками был исполнен закон жизни, непреложный закон диалектики.

* * *

Они завершали уже четвертый или пятый круг по реке на борту теплоходика «Москва&#8209;17», когда к ним в нижний салон спустился капитан.

— Ну, как вы тут? Еще долго будете?

— Можем доплатить, — сказал Артист.

— Я-то не возражаю, — блеснул глазами капитан.

— Ну что ж, алаверды, — кивнул Пастух и протянул ему еще сотенную.

— Ну так вот, — сказал капитан, пряча купюру. — Я чего заглянул… Прошла радиограмма по всем судам. Менты досматривать будут на всех пристанях и дебаркадерах. Так что, если что… соображайте сами.

— То-то ты мне сразу понравился, капитан, — серьезно сказал Пастух. — Может, где-нибудь высадишь нас?

— Не имею права. Категорически запрещено. Да и негде.

Он повернулся и пошел к трапу. Уже поднявшись на несколько ступенек, обернулся:

— Ближайшая пристань — Ленинские горы. Там народу будет навалом. Запущу к вам в салон… И потом, может, этих, фараонов, еще не будет?

— Слушай, кэп, — сказал Пастух, — такие досмотры часто бывают?

— Случается. Если тревога по всему городу. Когда большая облава, крутых ловят… Ну давайте, подходим. Сейчас швартовка будет.

Все шестеро переглянулись. Ни слова не говоря, Пастух с усилием опустил стекло иллюминатора. В салон ворвался свежий речной воздух.

— Жаль, — сказал он, — очень жаль. С этими словами он вытащил из-под полы куртки стальную черную коробочку сложенного автомата. Иван вытащил точно такую же коробочку, и через мгновение «ПП-95М» отправились на дно Москвы-реки. Вслед за ними полетели и две трофейные рации и пистолеты, полученные от Голубкова.

Пастух понюхал руки. От них исходил явный запах оружейной смазки и РЧСраствора чистки стволов.

— Ну и запах! — хмыкнул Иван. — А вот с долларами что делать? У каждого по пачке. Ни документов, ни расписок, ни квитанций.

Теплоход медленно подходил к дебаркадеру. Муха перебежал к борту швартовки, глянул в иллюминатор.

— Точно, менты! Усиленный наряд.

— Ха! — вдруг вскрикнул Боцман. — Все бабки мне! Да живее! — С этими словами он извлек из внутреннего кармана большой, чуть не в пол-ладони, памятный медальон призера победителя гонок на выживание. — Авто выиграл? Выиграл. Загнал?

Загнал. Как говорится, «моя вещь, хочу — крашу». Вот и бабки. Награждение должны были по телеку показывать, в новостях спорта. А вот еще доказательство. — И на его жесткой ладони появилась цветная карточка «Поляроида» — Боцман в белом костюме у своего «форда».

— Такая тачка не тянет на шестьдесят штук, — сказал Муха, — сам знаешь.

— А, ладно, обойдется.

Теплоход ткнулся бортом в причал, взревел и захлебнулся дизель. Послышались голоса, топот ног. Вполне возможно, вся эта ментовская катавасия была затеяна из-за них.

— Надоела мне Москва, — вдруг заявил Трубач. — На волю хочу, на простор.

— Лучшее средство от всех депрессий — вот такие трое суток, — усмехнулся Перегудов. — Все психозы как рукой снимет.

— Ну что, пошли сдаваться? — сказал Пастух. Они стали подниматься друг за другом по трапу. Вышли на верхнюю палубу к ограждению фальшборта, легко, пружинисто, чуть снисходительно улыбаясь, сбежали по трапу на дебаркадер. Менты трясли всех подряд, мужчин и женщин, просматривая документы с подчеркнутой хмурой серьезностью.

Пастух, а за ним и остальные полезли в карманы, достали красные корочки общегражданских паспортов, а у кого были — и заграничные. Артист вдруг замешкался, отстал, и это не прошло мимо внимания блюстителей порядка. Один из милиционеров шагнул к нему:

— Ваши документы.

Семен растерянно смотрел то на товарищей, то на милиционеров. Он хлопал себя по бокам, рылся в карманах, пожимал плечами. Пастух чувствовал, что их уже профессионально взяли в незримое кольцо, отсекли от остальных. Он шагнул к Злотникову:

— Ну что у тебя?

— А фиг его знает! — нервно пожал плечами Семен. — Ни паспорта, ни черта… Видно, выронил где-то.

Один из милиционеров, видимо, старший в наряде, криво усмехнулся:

— Знаем мы вас! Вечно вы то роняете, то теряете. Ты откуда? Из Грузии небось? Или армян?

— Азебарджан! — огрызнулся Артист.

— Регистрационное удостоверение, быстро!

— Слушайте, лейтенант, — вмешался Боцман. — Вы что, не видите, москвич он.

Просто паспорт с собой не взял.

— С таким шнобелем надо брать, — хохотнул лейтенант.

— Во! — вскрикнул Семен. — Тоже мне, нашли «лицо кавказской национальности»!

У вас рация — свяжитесь с Центральной, сверите адрес, данные паспорта я помню… — Щас прям! — оборвал начальник наряда. — Делать нам нечего! Вот возьмем тебя на тридцать суток, тогда и разберемся.

Но Артист, незаметно подмигнув своим, вдруг качнулся, как пьяный, толкнул плечом дюжего парнягу в бронежилете с автоматом и как бы на миг повис на Пастухе, успев шепнуть:

— Сваливайте, живо! С Трубачом! — и внезапно рухнул на дощатый причал.

Милиционеры отпрянули. А Семен вскочил, будто подброшенный подкидной доской и кинулся в толпу. Вскрикнули женщины, чья-то услужливая нога высунулась, намереваясь сделать убегающему подножку, но Артист перепрыгнул ее и кинулся вверх по гранитной лестнице. За ним следом метнулся и Олег Мухин.

— Рвем когти! — хриплым шепотом быстро проговорил Пастух и помчался вверх по гранитным ступеням противоположной лестницы, выходящей на набережную. Трубач, Боцман и Док, не рассуждая, бросились за ним.

Артист миновал верхнюю ступеньку, без труда оторвавшись от преследователейфиз-подготовка у тех была явно не та.

— Стой, стрелять буду! — кинул в спину старший под визг шарахнувшихся в разные стороны прохожих. И тот, что был с автоматом, на бегу передернул затвор.

Злотников тут же остановился и присел на гранитный парапет, с улыбкой поджидая парней в голубых рубашках с погонами. Те подскочили, заломили ему руки.

— А в чем, собственно, дело? — благодушнейшим тоном, уже не делая попыток вырваться, с удивленной улыбкой повторял он. — Ничего не понимаю! Хватают граждан средь бела дня, применяют насилие… Один из наряда с садистским наслаждением вытянул его резиновой дубинкой по спине.

— Ой-ей-ей! — даже не поморщившись и все так же улыбаясь, воскликнул Артист. — Господа! Граждане! Обратите внимание! Лупцуют мирных людей ни за что ни про что! Чем я провинился, что нарушил?!

Дрожа от нервного возбуждения, рядом стоял и Муха, сбитый с толку метаморфозой, внезапно произошедшей с товарищем. Как водится, из мгновенно возникшей толпы послышались сердобольные женские голоса:

— Совсем озверели! Избивают людей!

— В чем дело? — выступил дюжий мужик, не иначе свой брат, офицер-отставник.Что случилось, капитан?

— Без документов, хотел удрать… — То есть в каком смысле без документов? — часто-часто заморгал Семен.Пожалуйста, вот мой документы. Скажите лучше — мой нос вам не понравился. Может, он мне и самому не нравится, что ж теперь делать? Что выросло — то и есть.

В толпе засмеялись.

— Ты мне тут цирк кончай! — рявкнул лейтенант. — То у него нет документов, то они есть! — Он торопливо пролистывал странички новенького паспорта. — Та-а-к, та-ак… Злотников Семен Львович… прописан — Вавилова, тридцать семь… квартира сто сорок восемь… А чего тогда убегал?

— Испугался очень, — развел руками Артист и подмигнул Мухе. — Нервы, знаете ли… проблемы… Трудное детство… Лейтенант, видно, не знал, что делать.

— Подожди, — вдруг спохватился один из его подчиненных. — А остальные-то где?

Их же вроде еще четверо было.

До лейтенанта вдруг что-то дошло.

— У с-сука! — заорал он на Семена. — А ну в машину!

— Да почему, — кинулся к ним Муха, — почему в машину, какую машину? Товарищи, да помогите вы, это ж полный беспредел!

— И этого тоже в машину! — вновь заорал лейтенант.

— Ну так и я с вами! — гаркнул мужик, похожий на отставника. — А то знаюпривезете сейчас, изметелите парней, а после с вас и взятки гладки.

— Да, да, поезжайте! — закричали в толпе. — Поезжайте обязательно!

— Вы из какого отделения? — подскочила какая-то дамочка в дорогих очках. — Я тоже поеду!

— Спасибо вам большое! — обернувшись, сердечно поблагодарил их Мухин.

Их затолкали в два патрульных милицейских «жигуленка», и машины тронулись с места.

* * *

— Артист он и есть Артист, — переводя дух, сказал Пастухов, выглядывая из арки соседнего дома.

— Что-то я ничего не пойму, — сказал Боцман, — Чего это он?

— А ты подумай, — строго ответил Пастух. Боцман подумал, но на лице его сохранилось прежнее недоумевающее выражение.

— Тьфу! — плюнул Док. — И до меня только сейчас дошло! «Дорожный патруль»!

Колькина будка у них наверняка есть. Отвел Артист от нас этих архаровцев. Ну а дальше-то что будет? Нас же осталось двое и двое.

— Как-нибудь выкрутятся ребята. Брать их не на чем.

— Ну да, — сказал Док, — если только не подвалят те, что заявились ночью.

— Надо деваться куда-то, — сказал Боцман. — Фото в «Патруле» — не хрен собачий. Колькина личность наверняка теперь у каждого постового.

* * *

Артиста и Муху привезли в обычное замызганное отделение. Их уж собрались пихнуть за решетку в дежурке, где полным-полно было всякого лихого уличного народа, но Артист закричал, что требует начальника, сейчас же, немедленно, что творится, мол, форменный произвол, и его с Мухой оставили перед барьерчиком, за которым сидел унылый дежурный, одуревший от криков, матерщины и расквашенных пьяных морд. Лейтенант, перегнувшись, что-то пошептал коллеге, и тот протянул ему листок протокола о задержании, но отставник, решивший грудью встать за правое дело, вдруг гаркнул привычным командирским басом:

— Товарищ дежурный! Я свидетель, и вот эта дама — тоже. Мы все видели. Ребят взяли ни за что.

— Ну, так в чем дело? — закрутил головой дежурный, попеременно переводя взгляд со скромно сидящих задержанных на свидетеля-доброхота и ретивого лейтенанта. — Давайте объясняйте… Артист поднялся, и с доверительной улыбкой обратился к нему как к полноправному вершителю истинной справедливости.

— Понимаете, лейтенант, я мог бы, конечно, жаловаться, мог бы устроить грандиозный скандал… Но это не нужно ни мне, ни вам, верно?

— Ну, говорите, говорите, в чем дело.

— Ваш товарищ потребовал документы, — начал Семен. — Я предъявил документы, они у вашего лейтенанта — мой паспорт и паспорт моего друга.

— Ничего не понимаю. — Дежурный даже глаза прикрыл: пытаясь сосредоточиться.

— Ха… — выдохнул Семен с вековой скорбью в глазах. — В общем, разрешите мне позвонить.

— Кому?

— Родственнику, дяде… Вы же не можете отказать гражданину в такой мелочи.

— Давайте номер, я сам наберу, — сказал дежурный.

Семен назвал семь цифр. Это был тот самый телефон, которым они имели право воспользоваться только в крайнем случае.

Артист и Муха с нетерпением смотрели на аппарат. Наконец дежурный сказал в трубку:

— Здравия желаю! Дежурный сто восемьдесят первого отделения лейтенант Квашнин. — Поднял глаза на Артиста:

— Кого позвать?

— Дядю Костю.

— Здравствуйте, дядю Костю позовите, — продолжил дежурный. — Дядя Костя?

Гражданин Злотников Семен Львович приходится вам племянником, так? Он находится у нас, задержан. Передаю трубку.

— Что стряслось? — быстро заговорил на том конце провода Голубков. — Куда вы делись? Докладывай, племянничек!

— Беда, — дрожащим от волнения и обиды голосом проговорил Артист. — Вы меня хорошо слышите, дядя Костя?

— Слышу хорошо, говори!

По голосу Артиста Голубкову стало ясно, что произошло действительно нечто непредвиденное и чрезвычайное.

— Шли мы по городу с ребятами, а тут ни с того ни с сего пришлось прощаться и расставаться. Мы туда, а они — сюда. Понимаете?

— Не совсем, — сказал Голубков. — Скажи яснее.

— Были мы все вместе, а теперь, как в песне — «ты налево, я направо, ну и до свидания».

— Вы чего это, чего мелете? — вскинулся дежурный. — При чем здесь песни?

— Понял тебя, — наконец сориентировался Голубков. — Вы разделились?

— Ну да, да! — воскликнул Семен. — Мы-то думали к Быкову заехать. А тут, оказывается, еще и Валерий Павлович вызывает, ну тот, знаете?.. Летчик. Друг нашего дяди Мони! Хоть разорвись!

— Понял, понял, — воскликнул Константин Дмитриевич, — все понял. Ну спасибо, племянник, ну удружил! Тащись теперь невесть куда. Ладно. Сидите там в отделении и ждите меня. Сейчас приеду, попробую договориться… Артист вернул трубку дежурному. Он и Муха не слышали, что сказал полковник Голубков лейтенанту, но лицо последнего сразу смягчилось.

— Вы уж извините нас. Видно, ошибочка вышла, — сказал дежурный, возвращая им паспорта. — Можете идти. И вы, граждане свидетели. Все свободны. А ты, Баландин, в другой раз смотри, кого хватаешь… Однако, к удивлению дежурного, задержанные уходить не спешили. Они остались в милиции, скромно сидели на продавленных стульях около дежурной части, тихо переговаривались и поглядывали на часы в ожидании Константина Дмитриевича.

— Понял он? — спросил Муха.

— Да вроде… — кивнул Артист.

— Слушай, а при чем здесь какой-то… дядя Моня?

— Не врубился? — улыбнулся Артист. — Это станция Монино, как раз рядом с Чкаловской. Олег мотнул головой и усмехнулся.

* * *

Звонок Артиста по спецтелефону был для полковника Голубкова самым радостным событием этого тяжкого дня. На много часов он утратил связь с отрядом Пастухова.

В то же время это известие еще туже затягивало запутанный узел, который им с Нифонтовым надлежало развязать.

Как следовало из сообщения Артиста, на горизонте внезапно возник аэродром в Чкаловской. Что еще могло скрываться под «Валерием Павловичем» и «дядей Моней», как не эта крупнейшая воздушная база, которую он узнал как свои пять пальцев за многие годы, когда улетал с нее в Афганистан, Литву, на север и на юг, а в последние годы — в Чечню и Таджикистан. Сообщение Артиста как будто мгновенно соединило в замкнутую цепь разрозненные провода. Последние месяцы они отслеживали и брали на заметку буквально всякую мелочь, так или иначе имевшую отношение к ракете «Зодиак», ее двигателю «РД&#8209;018» и топливу ФФ-2.

И как выяснилось, именно с аэродрома в Чкаловской был намечен вылет гигантского военно-транспортного самолета АН-124 «Руслан» с разобранной ракетой «Зодиак» и макетом двигателя на борту. Как было решено на заседании правительства, это новейшее изделие военно-космической технологии отправлялось прямым рейсом в Сингапур, на открывающийся через неделю международный салон.

* * *

Два милицейских «жигуленка» унеслись куда-то по набережной, увозя Муху и Артиста.

— Эх, — воскликнул Пастух, — хотел бы я знать, случайная была проверка или по нашу душу.

— Теперь не узнаем, — сказал Док. Они быстро уходили дворами в сторону от Москвы-реки.

— И попрощаться не успели, — вздохнул Трубач. — Когда увидимся-то теперь?

Никто не ответил ему. Но все подумали одно: увидятся ли вообще когда-нибудь.

— Йе-о!.. Да у них ведь и денег-то нет, — вдруг вспомнил Боцман. — Ни копейки не осталось.

— Не гони печаль, — оборвал его Пастух и нервно потер щеку. — Надо дать знать дяде Косте. Семка и сам сообразит, но лучше подстраховаться.

Они нашли телефон-автомат, предусмотрительный Боцман достал из кармана несколько жетонов. Пастух набрал номер, подождал… — Не берет трубку.

— Как поступим? — спросил Док.

— Ну а что, собственно? — пожал плечами Пастух. — Задача поставлена, цель ясна. Что еще надо? Работаем в автономном режиме. Не привыкать… — Однако опасно шибко, начальник, — с «чукотским» акцентом заметил Боцман и цыкнул зубом.

— А что теперь не опасно? Выхода нет, — покачал головой Пастух.

Они проходили мимо детской площадки. Никого не было там. Пустая голубая лавочка стояла под кленом.

— Ну что? — вздохнул Док. — Видно, и нам расходиться теперь. Разделимся по двое, дождемся часа пик, а после… Ну, присели на дорожку.

Они сидели на голубой лавочке плечом к плечу, глядя в солнечное небо, на зелень листвы, на дома, на какие-то заборчики… Чье-то белье чуть колыхалось на веревке, в песочнице валялось забытое малышом зеленое пластмассовое ведерко… Город жил, чего-то ждал, на что-то надеялся. И никто знать не знал, что предстояло им.

Сидели не шевелясь, впитывая в себя эти минуты сосредоточенного безмолвия.

Пастух встал.

— Все, парни! Обнялись, разошлись! Все четверо поочередно крепко стиснули друг друга, коротко взглянули в глаза, кивнули и быстро, не оглядываясь, зашагали по двое в разные стороны.

* * *

— Слушай, Боцман, — сказал Пастухов, когда они вышли на какую-то неприметную улицу, — ты сколько раз бывал на аэродроме в Чкаловской?

— Что я, считал? — пожал плечами Хохлов. — Раз двадцать, может. Улетал, прилетал… Ты это к чему?

— А вот припомни, Митя, много ты видел там штатских? В пижонских шпаковских курточках и джинсах «леви-страус»?

— Эх, — стукнул себя по лбу Боцман, — что же делать?

— Как говорит Артист, «за что люблю я наши времена»… Лично я люблю их за свободу выбора и широту ассортимента. Кстати, и время убьем. С барышнями побазлаем… Знаю я один такой неприметный магазинчик.

Минут через сорок они уже переодевались в подсобке магазинчика, заваленной разным привозным и нашим тряпьем.

Пастух сбросил свою легкую куртку и уже хотел было напялить серо-буро-зеленую пятнистую робу, когда Боцман вдруг засмеялся.

— Запасливый ты, как моя бабка. Тоже вечно булавки за подкладку вкалывала.

И он показал серебристую булавочную головку на внутренней стороне полы старой куртки Пастуха.

Пастух поднес ее к глазам.

— Вот так клюква, блин! — Он вытащил булавку. — Вот ведь как интересно.

— Думаешь, «клоп»? — спросил Боцман.

— И думать нечего. Когда только успели приладить? Надо вспомнить. Хотя бы попытаться.

Он напряг память, но ничего в голову не приходило.

— А ну подожди, — сказал Пастух и снова надел эту куртку. — Где она была? Вот тут? Ну-ка, Боцман, попробуй потяни за фалду.

И едва Хохлов прикоснулся к его куртке в том месте, где была булавка, Пастух тотчас вспомнил то же ощущение минувшей ночью — он поднимался по железной лесенке в вагон, когда чья-то рука вот так же потянула за куртку.

— Вспомнил! — воскликнул Пастух. — Это тот, с «мицубиси», который встретил нас. И думать нечего — он!

— Что теперь делать с ней? — спросил Боцман.

— А ничего.

Пастух бросил булавку на пол и расплющил ее подошвой нового ботинка армейского образца.

Через пять минут они оба были облачены в такую обычную теперь в городе военизированную камуфляжную форму — удобные пятнисто-зеленые одеяния и высокие ботинки, в которых оба сразу почувствовали себя уверенно.

— Неплохо, — сказал Боцман, придирчиво разглядывая друга. — Ты даже слегка смахиваешь, Серега, на военного человека.

— Служил когда-то, — кивнул Пастух. — Пришлось.

— Одно паршиво, — сказал Боцман, — новье. За километр видать.

— Ну эт-то мы щас исправим, — сказал Пастухов. — Айда, обомнем маленько.

Тот, кто увидел бы их через пару минут, наверняка решил бы, что у них с головами нешуточные проблемы.

Уединившись в темном пыльном подъезде, два совершенно трезвых молодых человека деловито боролись, сосредоточенно катались по площадке, вставали на ноги, отряхивались, обрызгивали друг друга из большущей бутыли минеральной водой «Вера» и вновь катались по полу, а затем подходили к замызганному окну и критически разглядывали друг друга.

— На швах еще пыли вотри, — наставительно говорил Боцман. — Локти, локти погуще и коленки. А главное — на заднице. Самое ходовое место… — Как бы не переборщить, — бормотал Пастух, — а то на губу упекут за неряшливый вид. Погончики бы нам еще, нашивочки, эмблемки… — Перебьются, — сказал Боцман. — Там же вольнонаемных до и больше. Все в таких формах. Они доводили себя до кондиции долго и с удовольствием, до жаркого пота, и вышли из парадного изрядно потрепанные, как бы покипевшие в семи котлах.

И когда у метро тормознул мимоходом комендантский патруль при бляхах и штык-ножах и несколько разочарованно проверил их гражданские паспорта, Боцман и Пастух заключили, что усилия были не напрасными.

* * *

Черный служебный «Вольво-850» быстро мчался по Ярославскому шоссе, приближаясь к Москве. Едва миновали Абрамцево, в машине Роберта Николаевича загудел телефон. Он снял трубку и невольно сжался, впервые после того памятного совещания услышав голос того, о ком думал весь этот месяц и кого страшился услышать.

— Здравствуйте, Андрей Терентьевич, — упавшим голосом ответил он на приветствие Черемисина. — Как я рад, что вы мне позвонили.

— Позвольте усомниться, — желчно усмехнулся старик. — Мы проработали вместе пятнадцать лет. Так что мое отношение к лицемерам и фарисеям вам известно. Я бы никогда не позвонил вам, если бы, так сказать, не событие чрезвычайное. Несмотря на мои возражения, вы все-таки отправляете в Сингапур на авиасалон ракету с нашим «Зодиаком». Пусть так… Пусть моим мнением пренебрегли — пинать мертвого льва у нас всегда охотников хватало. Однако, сведения о смерти льва, как говорится, сильно преувеличены. Я еще жив и в здравом уме. И я не допущу того, что вы затеяли.

— Простите, Андрей Терентьевич, — смешался Стенин, вдруг ощутив, что неясная давешняя тревога, нахлынувшая после разговора с Курцевским, с новой силой наваливается на него. — Я что-то не пойму… Ведь вы же знаете — мы отправляем натурный макет. Вы согласились с этим. Одно сопло, торчащее из нижней части носителя. Там будет только пустая оболочка ракеты с имитацией начинки. Поверьте, это будет выглядеть весьма внушительно и… — Зачем вы лжете?! — перебил его Черемисин. — Что за мерзость! Мне только что позвонили с «Апогея». Им приказано смонтировать и установить в моторный отсек ракеты настоящий двигатель! И вы, генеральный, не знаете об этом?

Стенин от души рассмеялся.

— Этого не может быть, Андрей Терентьевич, это же чистый бред. Кто вам сказал? Просто курам на смех! То же самое, что в витринный манекен вставить живое сердце.

— После того, что случилось, я могу поверить всему. Но вам, сударь мой, я уже не верю. Не взыщите — я немедленно отправляюсь в ФСБ! Пусть они разберутся, что тут правда, что ложь, где бред, а где истина!

Черемисин бросил трубку.

Стенин смотрел вперед через ветровое стекло, но не видел ничего — ни залитого солнцем вечернего шоссе, ни разноцветных машин, ни деревьев… Накатила мертвящая истома, как перед обмороком. Он ничего не мог понять.

Вдруг острое желание бросить все, забыть, забиться в какую-нибудь темную щель охватило его.

Миновали Мытищи, впереди виднелась Москва, игла Останкинской телебашни уже прокалывала впереди столичное небо.

* * *

— Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, — быстро говорил Голубков, когда они с Артистом и Мухой уходили задними дворами от приземистого строения отделения милиции. — Просто неслыханная удача, что вас сцапали эти охламоны.

— Ну… мы им тут сами маленько помогли, — засмеялся Семен. — Надо же было найти какой-нибудь способ, чтоб побыстрей ввести вас в курс текущих событий. А в чем удача?

— Как вы знаете, в нашей операции задействован предельно узкий круг лиц.

Предельно узкий! Мы не хотели бы подключать кого-то еще. Только самые доверенные. А вы уже в курсе дела, в работе, понимаете задачу… И вот сейчас, когда позарез нужны, вы оказались в моем распоряжении.

— По воле судьбы или по воле рока? Как сказал бы принц Датский, «вот в чем вопрос», — усмехнулся Артист. — Ладно, шучу. Простите, Константин Дмитриевич. Мы слушаем вас.

— Сегодня днем нам сообщили, — продолжал Голубков, — что топливо двигателя, видимо, уже в пути. Его образцы похитили в лаборатории неделю назад.

— Ну и при чем тут мы? — не понял Артист.

— Тут понимаете какая связка… Без этого топлива сам по себе двигатель мало чего стоит. Так что возможному покупателю железо и горючее требуются только одновременно.

— В одном флаконе, — кивнул Артист.

— Вот-вот. Тот, кого мы считаем таким потенциальным покупателем, это, конечно, знает. И отвалит деньги продавцам не раньше, чем сразу получит и то и другое. А для тех, кто намерен толкнуть весь этот комплекс, вопрос времени — то есть скорейшего получения денег — играет важную роль… — Что ж, я отлично понимаю и тех и других, — вставил Артист.

— В общем, так, Семен… — сказал Голубков. — Как у тебя с вождением автомобиля в экстремальных условиях? Тебе, Олег, после гонок на выживание задавать такой вопрос было бы просто неприлично.

— Как с вождением? — улыбнулся Артист. — Тягаться с Мухиным и Хохловым я бы не рискнул. Хотя, конечно, кое-какой кураж имеется… — Не слушайте вы его, товарищ полковник! — перебил Муха. — Отлично он водит!

Не гроссмейстер, но на уровне мастера. Спецназ все-таки.

— Так что от нас требуется? — спросил Артист.

Глаза у Мухина азартно загорелись.

— Неужели?..

— Как вы знаете, — сказал Голубков, — завтра семнадцатый день, как идет международное авторалли «Европа—Азия»… — Еще бы! — с нескрываемой завистливой тоской воскликнул Муха. — Кто ж не знает! Весь мир по телеку смотрит. Супермарафон! Самое сложное ралли из всех, какие были. Таких до конца века уже не будет.

— Ну да! — недоверчиво воскликнул Артист.

— То-то и оно, — не унимался Муха. — Трасса — через восемнадцать стран — от севера Финляндии до Сингапура. Пустыни, горы, лесные дороги, морские и речные паромы, форсирование сотен водных рубежей.

— Да-да, — сказал Голубков. — Вижу, Олег не отстал от жизни. Трасса тяжелая и крайне опасная. В Финляндии стартовало двести сорок машин, лучшие гонщики со всех континентов. На маршруте осталось не больше сотни.

— А главное, — жарко продолжил Мухин, — на всех этапах вне конкурса на трассу может выйти кто угодно, любой человек. При условии, конечно, что его машину квалифицируют… — Переведи, — сказал Артист.

— Если тачку пропустят большое жюри и оргкомитет как соответствующую правилам безопасности для гонок такой категории сложности.

— А гонщиков тоже квалифицируют?

— В том-то и фокус, что добровольцев — нет. Люди квалифицируют себя сами.

Самим участием. Рискуя своими бабками и шеей. Только, конечно, чайникам там делать не фига. В конце концов, есть много других способов самоубийства. А что касается крутых профи… — Так за чем дело стало, Мушка? — засмеялся Артист. — Ты у нас не любитель, а крупный ас. Чего ж не пристал к ним? Они ведь проезжали через Москву, хлебом-солью их встречали… — А где бы я машину такую нашел? Где бы оборудовал? Ты хоть представляешь, сколько все это стоит? Да еще за право участия тоже надо «зелень» отстегивать.

— Короче, парни, — сказал Голубков, — расклад такой: правитель Рашиджистана, известный вам эмир Рашид-Шах, на время ралли дал разрешение открыть границы своей страны на том участке, где проходит трасса.

— А что, обычно границы закрыты? — спросил Муха.

— Последние семь лет его территория наглухо закрыта для всех. Кроме друзей эмира, близких по духу. Вроде известного африканского полковника… Но теперь Рашид-Шах почему-то решил сделать исключение из правил и пропустить участников.

— Почему? — спросил Артист. — Действительно, странно. Этот дядя тот еще фрукт. Мы его еще в школе проходили.

— Да уж… Цивилизованный мир разорвал с ним все экономические и культурные связи. В отместку эмир пообещал поднять зеленое знамя над всей планетой и начал необъявленную войну против всех, кого считает своими врагами. Хотя, конечно, на всех углах клянется на Коране в своем миролюбии.

— Приятная фигурка, — сказал Артист. — Ну а Россия тут как?

— Кое-кто, в том числе и мы с американцами, формально сохраняем с ним дипломатические отношения. Геополитика! Нефть! Уходить нельзя — надо заявлять о своем присутствии в регионе. Вот и сидят наши парни в посольстве как в осажденной крепости — человек восемь, что ли. Присутствуют.

— А как же ралли? — спросил Олег. — Что-то изменилось? С чего это он вдруг так подобрел?

— То, что Рашид-Шах сразу дал согласие на прохождение маршрута через свои пустыни и высокогорные дороги, нам тоже показалось весьма подозрительным.

Наверное, при всех проклятиях и угрозах миру ему все-таки ужасно хочется выглядеть красиво. Есть уйма других мотивов и соображений: политика, деньги, желание усилить свои позиции, просто напомнить о себе жестом доброй воли. Ведь он как бы великодушно входит в положение мирового сообщества….

— Не понимаю… — пожал плечами Артист. — Поясните, пожалуйста.

— Дело в маршруте. Единственный прямой путь — через короткий участок Северного Рашиджистана. Иначе — огромный крюк в обход непроходимых горных массивов. И Рашид-Шах это прекрасно понимает.

— То есть у него как бы ключ от двери в коридор?

— Именно так. И все-таки нам показалось, что тут должно быть что-то еще… В противном случае за разрешение пропустить гонщиков по его землям он наверняка выторговал бы себе весьма выгодные и политические и денежные условия. Но он почему-то вовсе не выставил никаких условий. Такого с ним не бывало никогда. Это не его стиль, не его характер. И это насторожило не только нас.

— А кого еще? — спросил Артист. — Кому еще охота поковыряться в зубах у старого тигра?

— Согласно нашим данным, — усмехнулся полковник, — под видом участников ралли сейчас на трассе могут находиться люди не менее чем трех западных разведцентров.

Кто же откажется от возможности легально наведаться на закрытую территориюверно? Они могут там быть как гонщики, механики, врачи, представители клубов или автомобильных фирм, ну и, само собой, как журналисты… — А наши? — спросил Артист. — От нас-то хоть кто-нибудь участвует в этих гонках?

— Ну и темный ты, Семен! — изумился Муха. — Наших три экипажа, и пока все на трассе. Два «джипа» и «Нива». Плюс технички, подсобные и тэ дэ.

— Так вот, — сказал Голубков, — сопоставив факты, наложив, так сказать, друг на друга контуры событий, мы пришли к заключению, что участие в ралли может быть идеальным каналом доставки топлива для «Зодиака» прямо в руки Рашид-Шаха.

— Кто, по-вашему, его может везти? — спросил Артист.

— А вот этого мы не знаем, — ответил Голубков. — Хотя логично думать, что оно у кого-то из членов нашей команды или техперсонала. После схода с трассы двух экипажей сейчас там осталось тринадцать человек. По три человека на машинах и механики на техничке.

— Какое оно хоть из себя, это горючее?

— Это два компонента. Две разные жидкости. Одна — бесцветная и почти без запаха, как вода. Вторая — тяжелая, черная, как тушь.

— Небось ядовитые обе, сволочи, — заметил Артист.

— В том-то и дело, что нет, — усмехнулся полковник. — По отдельности вполне безвредны, хотя для коктейлей вряд ли подходят. Собственно, топливом они становятся только при соединении, а так — совершенно безопасны.

— Наша задача? — спросил Артист.

— Задача такая: догнать участников на трассе, включиться в гонку под видом вольных стрелков или под любой другой легендой.

— А дальше?

— А дальше — установить, кто везет топливо, где оно, и любой ценой предотвратить передачу технологической документации и образцов обоих компонентов людям Рашид-Шаха. Или… кому-нибудь еще.

— Ничего себе! — воскликнул Артист. — Только и всего?

Все трое замолчали.

— Но это же… невозможно, — выговорил наконец Муха. — Столько машин, столько людей, всякого оборудования, запчастей… А нас всего двое. Абсолютно нереально.

— Все так, — сказал Голубков. — Но формула топлива — важнейший военно-стратегический секрет России. Мы не должны допустить, чтобы он ушел на сторону. Если топливо на трассе, там наверняка не только образцы, но и документация. Технология получения, способы хранения и эксплуатации. Ну и, понятное дело, при нем должен быть человек, ответственный за доставку.

— Почтальон Печкин, — кивнул Муха.

— Почтальон, не почтальоны — не важно, — улыбнулся Константин Дмитриевич.Это ралли — уникальная, исключительная возможность переправить топливо и материалы одним махом.

— Но ведь его там может и не быть! — в отчаянии воскликнул Муха. — Это только ваше предположение, что оно там. Могли же найти и другой способ переправки… Согласны?

— Согласен, — кивнул Голубков. — Но если возможна такая лазейка, мы обязаны попытаться перекрыть ее. Образцы были похищены за день до прибытия в Москву участников ралли. Вероятно, к этому дню уже были скопированы и все документы.

Прихватить и то и другое здесь было проще всего. Приблизительно через четверо суток головные машины участников пересекут границу государства Рашид-Шаха.

Делайте выводы… — Где они сейчас идут? — спросил Артист.

— Прошли участок Западного Казахстана, подходят к границам Туркмении. Еще через сутки должны выйти к границе с Ираном. А там, как вы понимаете, все для нас резко осложнится. Вы должны их догнать и присоединиться к гонке, пока они еще на территории бывшего Союза.

— А как же визы, документы, карты маршрутов, снаряжение? Машина, наконец!воскликнул Артист. — Когда мы успеем все это?

— Поднажмем — успеем! — заверил Голубков. — Документы все уже есть, все оформлено, нужно только вписать данные и приклеить фотографии. Ну как?

— Вы же знаете наш ответ, — сказал Артист.

— Коли так, вы должны знать самое главное: вся эта заваруха не только ради сохранения военных секретов. Мы должны выявить и разоблачить тех, кто осуществляет этот, с позволения сказать, проект века. Нам нужны железные, неопровержимые доказательства. Нужны свидетели и исполнители. Только живые и в трезвой памяти.

— Есть вещи возможные и невозможные, — засомневался Артист. — Мы не боги.

— Значит, станете богами, — сказал Голубков. — Через пять часов с аэродрома дальней авиации в Андреаполе, под Тверью, уходит транспортный Ил-76.

Коммерческий груз для свободного демократического Туркменистана… Посадка в Красноводске, на берегу Каспия. Гонка придет туда, и вы встретитесь с ними.

— Какая у нас будет машина? — спросил Муха.

— На твой выбор.

— То есть как?

— Как сказано.

— Тогда я бы, конечно, предпочел «лендровер», — ответил Муха. — А легенда?

— Ты — гонщик, — сказал Артист, — я — штурман. Радиожурналист. Наушники, микрофоны… Шебутной парень, проныра, всюду суется, со всеми на «ты», сорвиголова… — Годится, — одобрил Голубков. В кармане легкой курточки полковника Голубкова вдруг завибрировала черная «зажигалка».

— А ну погодите, — сказал он. Выпустив антеннку, Голубков отошел в сторону и поднес хитрый агрегатик к уху.

— Как дела? — донесся искаженный голос генерала Нифонтова. — Докладывайте.

— Хохлов и Пастухов в данный момент должны выйти в расположение аэродрома Ч. Перегудов и Ухов выходят на встречу для работы на объекте Б.

— Поддерживаете с ними связь?

— По оперативным соображениям все контакты обрезаны.

— Что с гонщиками для ралли? Вы нашли людей?

— Так точно! Злотников и Мухин.

— Патроны из той же обоймы? Разумно, — отозвался генерал. — Успеют?

— Должны успеть.

— А вы сами?

— Все согласно нашему плану. Как только отправлю ребят, рвану на объект "Ч".

— Может быть, отправим туда кого-нибудь из наших? Вы же не железный.

— Нет, я должен сам.

— Понимаю… Тогда немедленно в Тушино, и берите мой вертолет.

— Спасибо.

Он выключил микрорацию, вновь подошел к Мухе и Артисту.

— Оба со мной. В машину!

* * *

Вице-премьер Клоков принял Роберта Николаевича в Доме правительства, в «Белом доме» на набережной, в том же своем роскошно убранном кабинете. Но разговор начал не в нем, а в небольшой смежной «переговорной» комнате без окон с плотно закрывающейся толстой металлической дверью.

Герман Григорьевич усадил Стенина в кресло и сел напротив. Примерно с минуту оба молчали. Наконец Клоков озабоченно взглянул на своего гостя и сказал:

— Мне не нравится, как вы выглядите. Устали? Нездоровы? Тяжела шапка Мономаха?

— Да уж, не легка… — кивнул Роберт Николаевич.

— Так что все-таки произошло? На вас лица нет.

— Да бред какой-то. Даже смешно говорить. Минут сорок назад, когда я ехал к вам, мне позвонил в машину Андрей Терентьевич. Он был вне себя. Вообразите: он сообщил, будто бы я отдал распоряжение нашим людям подменить макет разгонного модуля ракеты, который мы готовим для авиасалона, на такой же блок, но с настоящим собранным двигателем.

Клоков молчал, спокойно глядя в глаза Роберту Николаевичу. Неожиданно на лице вице-премьера появилась улыбка.

И при виде этих прищуренных светло-голубых глаз и этой улыбки профессор Стенин, генеральный директор, доктор наук, лауреат многих премий, вдруг почувствовал леденящий ужас, какого не испытывал никогда.

А Клоков, подавшись к нему, заговорил очень тихо, внушительно и непреклонно:

— Дорогой Роберт Николаевич, помните наш разговор несколько месяцев назад в этом кабинете? Тогда мы поняли друг друга с полуслова, верно? Я спросил вас, смогу ли когда-нибудь рассчитывать на вашу помощь и поддержку. И помню ваш ответ. Этот момент наступил.

— Да, но… — чуть слышно пролепетал Стенин. — Ведь это же… — Это большая политика. Высшие интересы государства. Не все и не всегда совершается явно, гораздо чаще вопросы высшего порядка решаются в тишине и тайне. Вы в самом деле отдали такое распоряжение, и в Сингапур будет отправлен подлинный рабочий экземпляр двигателя.

— Но зачем?! Для кого?!

— Это не моя инициатива, и я не имею полномочий давать вам отчет. Скажу больше: вы несете личную ответственность за то, чтобы эта акция была доведена до конца и осталась в абсолютной тайне.

— Но это невозможно! Совершенно невозможно! — вскричал Стенин. — Ведь там же люди — инженеры, монтажники… Как говорится, шила в мешке не утаишь. А это, прямо скажем, не шило!

— Все эти люди много лет работают в обстановке абсолютной секретности. Они привыкли молчать и будут молчать. Их обязанность — выполнить ваше распоряжение, не больше и не меньше. Но самое главное — они ничего не будут знать. После того как двигатель будет смонтирован и надежно укрыт оболочкой обшивки, вы распорядитесь, чтобы весь персонал был заменен. В монтажных боксах рядом будут стоять на стапелях два нижних блока. Внешне неотличимых. После сборки вы, как обычно, прикажете зачехлить оба блока. Вот и все. Остальное — дело техники.

— Но… Я не хочу… Я не имею права! Вы хотя бы понимаете… — Я-то понимаю, — усмехнулся Клоков. — А вот понимаете ли вы? Он взглянул на часы.

— Я не знаю, — почти беззвучно, мертвым голосом проговорил Стенин, — я не знаю, что и думать… — А зачем вам думать? — сказал Клоков. — Вы получили приказ. Так что думать вам нужно совсем о другом.

Несколько минут они сидели в молчании. Герман Григорьевич снова взглянул на часы и нахмурился. Затем легко поднялся из кресла.

— Так я… могу ехать? — поднял голову Роберт Николаевич. — Мне действительно что-то… нехорошо… -А куда вам спешить? — улыбнулся Герман Григорьевич. — Поспешишь — людей насмешишь. Посидите, передохните, Я сейчас распоряжусь — выпьем с вами кофейку с хорошим коньячком, а? — Он негромко рассмеялся. — Вернемся в кабинет.

Стенин почти не мог двигаться. С трудом сделав с десяток шагов по кабинету вице-премьера, он тяжело опустился в кресло, обитое черной кожей.

За высокими окнами кабинета садилось солнце. Его теплые огненные лучи скользили по столам, стульям, книжным шкафам, по узорам ковра на полу.

Роберт Николаевич смотрел на закат. Клоков сидел в таком же кресле против солнца, и его почти не было видно за черным силуэтом высокой спинки с подголовником. За ним просматривался большой российский флаг у стены.

— Пейте, пейте кофе, — чуть иронично прозвучал его спокойный голос.

— Да-да… — отозвался Роберт Николаевич, не притрагиваясь к дымящейся чашке.Назвался груздем — полезай в кузов… Хочешь кататься, люби и саночки возить.

— Ах, бросьте! — решительно оборвал его Клоков. — Пропади пропадом эта народная мудрость, ибо цена ей — грош!

— А какая вообще чему-нибудь цена? Клоков опять засмеялся, вырвал из блокнота листок и, быстро написав что-то на нем, протянул Стенину. На листке значилась цифра: 3000000.

— Долларов, — как бы между делом сказал Клоков. — На мелкие расходы.

— А-а… — усмехнулся Роберт Николаевич. — И, взяв из рук Клокова этот листок, зачеркнул пять нулей и показал ему. — Сребреников… — Чушь, чушь! — продолжал веселиться Клоков. — Совершеннейшая чушь! И вообще, к вашему сведению, дорогой мой, мы живем в постхристианскую эпоху. — Он снова взглянул на часы и пожал плечами.

— Мы ждем чего-то? — спросил Роберт Николаевич.

— Возможно, — неопределенно протянул вице-премьер.

И тут негромко заверещал внутренний телефон. Клоков не спеша снял трубку.

— Герман Григорьевич, возьмите, пожалуйста, шестую трубочку, — раздался по внутренней связи голос секретаря-референта Лапичева.

Клоков положил трубку и поднял другую. Несколько секунд он слушал молча, и вдруг лицо его исказилось.

— Да как?! Когда? Как это могло случиться? Боже мой! Какая страшная весть!

Хоть какие-то подробности известны? Да… да… да… Он положил трубку и несколько секунд сидел молча, уперев взгляд в бумаги и папки докладов, лежащие на столе.

Наконец Клоков поднял глаза.

— Полчаса назад на Можайском шоссе в автомобильной катастрофе погибли академик Черемисин и его дочь… Они куда-то очень спешили.

Глаза их встретились.

— Постхристианская эпоха, — очень тихо выговорил Стенин.

— Постхристианская… — подтвердил Клоков.

* * *

Как и Боцману, за свою офицерскую жизнь Пастуху не раз приходилось бывать на аэродроме в Чкаловской, и потому он отлично знал все подходы к нему, помнил расположение всех КПП, строений штаба, штурманских и технических служб, подъездных путей и стоянок самолетов у ремонтной авиабазы и на линейке вдоль взлетной полосы. Знал он и другое: большой военный аэродром, центральный узел военно-транспортной авиации, всегда, а особенно с афганских времен, охранялся по нулевому номеру строгости. Усиленные караульные наряды, двойной бетонный забор за колючей проволокой, стальные нити с сигнализацией на кронштейнах, прожектора и вышки… Внаглую попасть на поле нечего было и думать. Тут требовалось особая смекалка, на крайний случай — дикая везуха. Только рассчитывать на нее едва ли приходилось.

Весь этот день, куда бы ни заходили, они едва ли не поминутно проверялисьнет ли наружки. Однако заметить погоню или слежку не смогли.

— Что ж, — сказал Пастух, когда они присели в рощице на пригорке, откуда, с расстояния примерно километр, открывалось летное поле, — когда-то здесь нас два месяца днем и ночью и в любую погоду натаскивали брать живьем разную нечисть на борту воздушных судов. Придется на время изменить профиль.

— Все замечательно, — скептически прищурил глаз Боцман. — Все ты складно поешь, командир. Только у меня есть пара вопросов. Как нам забраться туда, за этот хилый штакетник? Это раз. Вопрос второй — с этой высотки я вижу на стоянке аж два «Руслана». Какой из них наш?

Пастух не отозвался, задумчиво почесывая слегка обросшую щеку. Оба эти вопроса мучили и его самого.

— Послушай, — сказал Боцман, — наш дядя Костя, конечно, мужик что надо, однако у меня чувство: нас в очередной раз подставили. А возможно, и его заодно с нами.

Пастух молчал. И Боцман продолжил:

— Ни пропусков, ни документов, прикрытия-обеспечения — ноль-ноль сотых… Как работать-то? Чего молчишь? Скажешь, я не прав?

Сощурив глаза, Пастух, не мигая, смотрел на два гигантских белых самолета на самой дальней стоянке у противоположного края аэродрома.

Их пузатые, почти семидесятиметровые фюзеляжи, казалось, возлежали брюхами прямо на траве.

— Видишь ли, дорогой мой лейтенант Хохлов, если бы дядя Костя мог сделать все, о чем ты абсолютно справедливо тут говоришь, он нашел бы, наверное, сотню других ребят кроме нас. Однако он почему-то их не нашел. Значит, не так все просто. Значит, не мог иначе. А нам — хотим мы того или нет — надо подтверждать класс и оправдывать репутацию. В общем, думать надо, Боцман. Смотреть и думать.

Как говорил мой ротный, «шевелить шариками».

* * *

Обшарпанная черная «Волга» Голубкова притормозила у Тушинского аэродрома.

От того некогда знаменитого московского летного поля, где столько десятилетий устраивались авиационные праздники и каждый год восемнадцатого августа все звенело и содрогалось от оркестров, игравших «Все выше и выше, и вы-ыше!..», теперь не осталось почти ничего. Чуть ли не все поле было заставлено торговыми рядами: ларьками, киосками, магазинчиками, здесь шла ныне своя жизнь, такая далекая и чуждая всему, что было прежде. Тут царило и правило, утверждая себя, сугубо земное, а небесному был презрительно оставлен лишь убогий маленький уголок, где сиротливо ютились ветхие спортивные самолетики да несколько вертолетов с эмблемами прославленного когда-то Центрального аэроклуба и армейскими звездами.

Голубкову смотреть на это было больно, но Артист и Муха, дети нового поколения, ничего странного или грустного во всем этом не видели. Им уже не дано было «почувствовать разницу», и полковник с грустью отметил это.

Их «Волга» въехала в неприметные ворота со стороны Волоколамки и подкатила к низкому дощатому строеньицу — то ли сторожке, то ли бытовке строителей. Но, завидев эту «Волгу», оттуда немедленно, как чертик из табакерки, навстречу выскочил удалой малый в цветастой рубашке и таких же ярких шортах. Вид у него был крайне легкомысленный, однако обратился он к Голубкову строго по уставу:

— Здравия желаю, товарищ полковник! Машина заправлена, к полету готова!

— Эти товарищи со мной, — коротко бросил Голубков, и они поднялись втроем на борт защитно-зеленого армейского Ми-8.

В салоне вертолета был всего один человек, и Голубков сказал ему:

— Передаю вам этих молодцев, как говорится, с рук на руки. Все инструкции вами получены. Из кабины выглянул командир вертолета.

— Куда, товарищ полковник?

— В Чкаловскую.

Двигатели загрохотали, засвистели винты, вокруг машины поднялся вихрь.

Вертолет, дрожа и покачиваясь, завис в воздухе, затем земля быстро ушла вниз и словно куда-то откатили и ухнули все земные проблемы, осталось только закатное небо позади машины и город внизу в огненно-медных лучах садящегося солнца.

Они летели невысоко, не выше двухсот — трехсот метров, и открывающаяся картина была прекрасна и волнующа.

Прильнув к иллюминаторам. Артист и Муха молча смотрели на свой город.

Вон там, на Крылатских холмах, всего четыре дня назад они сидели на стадионе после гонок на выживание… Вон оттуда, из больницы в Сокольниках, похищали Трубача… Вон там, на Юго-Западе, скрывались и ждали развития событий в квартире Семена… И всего несколько часов назад, раз за разом вперед и назад проходя тем же фарватером, плыли в салоне теплохода «Москва&#8209;17»… А вон там, на Якиманке, в едва различимой крохотной церкви Иоанна Воина сейчас служил, наверное, вечерню отец Андрей.

Артист и Муха на мгновение оторвались от иллюминаторов, переглянулись и опять прижались к ним лицами.

Игрушечно маленький Кремль, поставленные на попа искрящиеся в солнце серебряные кирпичики Нового Арбата, улицы, улицы, разноцветные букашки автомобильчиков, ажурные перемычки мостов… — все было как на архитектурном макете, подсвеченном низко висящим ярко-оранжевым фонарем. Как огромен город, понять можно было только отсюда, с высоты. Он уходил и скрывался за горизонтом с левого и с правого борта, и сзади, и по курсу.

Солнце садилось, и облака в густой вечерней синеве полыхали огненным светом, они были близко, куда ближе, чем с земли, и, покачиваясь, приближались к звонко грохочущему маленькому вертолету.

А с земли улетающий маленький вертолетик видели в этот час многие, провожали глазами, задрав головы. Люди жили в этом городе или были его гостями, но никто из них не догадывался, как связан с их жизнью и судьбами этот вечерний полет громко жужжащей стальной стрекозы… От одной окраины столицы до другой личный вертолет Нифонтова пролетел всего за десять минут и, тарахтя, понесся над пригородными лесами и поселками к пункту назначения.

Вскоре среди холмов в огромной ложбине открылось поле аэродрома. Пилот связался с командным пунктом, получил добро на посадку и, снижаясь, направил вертолет куда-то в сторону от ангаров, штабных зданий и контрольной вышки руководителя полетов.

— Ух, мать моя! — вдруг, глядя вниз, воскликнул Муха. — Семка, смотри!

Внизу по взлетной полосе полз только что, видимо, приземлившийся гигантский белый самолет — настолько больше всех остальных, что эта разница казалась не правдоподобной.

Где-то там, внизу, в этой расплывчатой вечерней синеве уже, наверное, были Пастух и Боцман.

Артист показал глазами Голубкову на «Руслан», ползущий по бетону и так же без слов, одними глазами, задал вопрос и получил такой же безмолвный ответ.

А тот человек лет тридцати, который был назначен их сопровождающим, за весь полет не проронил ни слова и ни разу не глянул в иллюминатор.

Вертолет приземлился, но двигатели не глушил, содрогаясь под вращающимися винтами.

Сопровождающий отстегнул и снял с полки перетянутый ремнями зеленый армейский баул и передал его Голубкову. Константин Дмитриевич открыл его, достал летнюю полевую форму подполковника ВВС и толстую кожаную офицерскую папку-планшетку. Быстро переоделся.

— Ну вот и все, — сказал он. — Мне сюда, а вам дальше, под Тверь. Все остальное для вас сделают наши люди. Доверять им можно полностью. Ну а это от меня на память, вроде талисманов. — И он протянул им две черные плоские «зажигалки». — Тут все: радиостанция с дальностью больше пяти километров, система вызова, микродиктофон. Как все умещается, сам не знаю, однако работает. Такие есть только у нас в управлении и у ребят в ФСБ. Не помешают. Ну летите!

И шагнул к провожатому, с которым тоже расставался:

— Все запомнил?

— Так точно!

— Ну… давайте!

* * *

Пастух и Боцман по-прежнему неприметно сидели в кустиках, откуда могли обозревать едва ли не все самолеты на аэродроме.

Воздушного движения почти не было. Редко-редко на полосу выползали зеленые транспорты АН-12 и серебристые Ил-76. Они, грохоча движками, долго рулили вдоль полосы, выкатывались на старт, давали форсаж, разбегались и уходили ввысь. Один раз зашли парой на посадку и чертовски красиво, картинно приземлились остроносые истребители МиГ-29. Пробежав положенную дистанцию и выпустив белые тормозные парашюты, они уползли с полосы и спрятались в капониры. По аэродрому бегали, мигая оранжевыми маячками, машинки сопровождения, перемещались крохотные военные «газики», тянулись в разные стороны оранжевые многометровые цистерны топливозаправщиков.

— Эх, — сказал Боцман, — сюда бы бинокль Артиста!

— А такой тебе не подойдет? — Пастух вытащил из кармана и показал маленький черный цилиндрик — половинку театрального бинокля.

— Откуда? — изумился Боцман.

— В киоске одном попался. Четырехкратный, но нам хватит, — ответил Пастух, вынимая вторую половинку.

Сергей и Боцман поднесли к глазам и навели на летное поле черные цилиндрики.

Жизнь там была, судя по всему, довольно сонная, хотя людей на траве и на бетонных дорожках в круглое поле зрительной трубочки попадало немало.

Практически все были в таких же формах, что и у них, с этим они не ошиблись.

— И долго нам тут торчать? — спросил Боцман.

— От нас зависит, — ответил Пастух. — Соображай!

В поле зрения был и ближний КПП, и ворота, к которым подходила шоссейная дорога, скрывавшаяся в лесном массиве. Из будочки контрольно-пропускного пункта время от времени выходили и вновь возвращались солдаты, офицеры, контрактники-вольнонаемные. Ворота изредка расходились. Из них выезжали, а через какое-то время возвращались и вновь подкатывали длинные, как кашалоты, цистерны ТЗ — «КрАЗы» — топливозаправщики.

— Слушай… — сказал Боцман.

Пастух встретился с ним глазами и кивнул.

— Рискнем. Но попозже, когда малость стемнеет. Меня сейчас другое волнует… Гляди-ка, Митрий, у «Русланов» рыла и хвосты в чехлах, на двигателях заглушки, рули застопорены струбцинами. Они как минимум недели две не поднимались. И уж сегодня точно не полетят.

— И как тогда все это понимать?

— Ждать надо, — сказал Пастух. — Посмотрим… Очередной заправщик неспешно подъехал к воротам аэродрома.

Пока они отворялись, Пастух внимательно наблюдал процедуру проверки и досмотра, а также тщательно рассмотрел машину — цистерну, раму, под рамой — бак с соляркой.

— А что? — проговорил он. — Может, и получится… Начинало смеркаться. Но они все не трогались с места, ждали. Когда там еще выдастся время поесть — не знал никто. И они, не спеша, как следует, подзаправились перед дальней дорожкой. Вдруг Боцман тряхнул Пастуха за плечо и ткнул пальцем куда-то вдаль.

И точно — было на что посмотреть. Словно рождаясь из темно-синего неба, почти бесшумно скользя по снижающейся глиссаде, к посадочной полосе приближался гигантский самолет. Даже издали, с расстояния несколько километров, было заметно, как он громаден — сверкающий разноцветными огнями, с мерно вспыхивающим и гаснущим алым маяком над хвостом, с тремя яркими глазами посадочных фар.

Сомнений не было… — Вот он! — воскликнул Пастух. — Это он, Митька, точно! Для него эти тэзэшники и керосин таскают. Лететь, видно, далеко… — Как думаешь, — спросил Боцман, — груз уже на борту?

— Не знаю. Коли так, скорее всего — отрулят и поставят на техстоянку к заправочной централи, а после — снова на полосу. Тогда нашей миссии хана. Если еще пустой, отгонят куда-нибудь вон туда, к тем большим ангарам. Загрузка у них всегда там. Туда ветка железнодорожная подходит.

— Сколько времени ему нужно на заправку? — спросил Боцман.

— А хрен его знает, — пожал плечами Пастух. — Сам прикинь — четыреста тонн на взлете. Чистый груз сто двадцать тонн. А сколько у него там сейчас в баках… В это мгновение самолет коснулся бетона. Из-под десятков колес взметнулись дым и пыль. Казалось, он плывет на брюхе, откинув назад высоко расположенные стреловидные крылья. Зрелище было грандиозное и устрашающее. «Руслан» замедлил бег, свернул на рулежную дорожку и пополз в сторону огромного ангара. Царственно подплыл к его титаническим воротам, плавно развернулся на месте, поворотившись к ангару хвостом, огласил окрестности громом четырех колоссальных турбин и смолк.

Несколько длинных топливозаправщиков тотчас двинулись туда гуськом через летное поле. И почти одновременно где-то на отшибе аэродрома, тарахтя роторами, приземлился воинский вертолет.

Пастух взглянул на часы.

— Ну, либо грудь в крестах, либо голова в кустах! Поднажмем!

После короткого кросса они уже были на пустынном темном шоссе и, чтобы никому не попасться на глаза, схоронились в придорожных кустах.

Ждать пришлось довольно долго. Наконец вдали показался очередной заправщик, двигавшийся в сторону ворот аэродрома. Таща свои двенадцать тонн керосина, рыча дизелем, он медленно двигался по бетонке, окруженный вонючим облаком выхлопных газов. На повороте водитель еще сбавил ход. Не сговариваясь, Пастух и Боцман на бегу ухватились за массивные выступы позади сдвоенных ведущих колес, подлезли прямо под цистерну, уцепившись руками и ногами за грязные пыльные балки несущей рамы, за какие-то шланги.

Они висели, едва не касаясь спинами бегущего под ними бетона, ежесекундно рискуя сорваться. Тягач приволок свою емкость к воротам и остановился. Сквозь рокот мотора до них доносились голоса охраны.

Но вот дизель снова взревел, Пастух и Боцман инстинктивно ухватились покрепче и пересекли заветную линию: они были уже на летном поле.

Казалось, мускулы не выдержат напряжения, разорвутся. А заправщик все полз и полз и, наконец, остановился, на их счастье, немного в стороне от освещенной прожекторами площадки, где сгрудились остальные бензовозы. Они расслабили руки и рухнули как кули в черную тень под цистерной. Несколько минут лежали, приходя в себя. А вокруг двигались люди, слышались разговоры, время от времени их перекрывали шумы двигателей. Пастух и Боцман подползли друг к другу.

— Ну а дальше чего? — горячим шепотом прошелестел Боцман в ухо Сергею.

— Посмотрим пока, — таким же шепотом отозвался Пастух. — Не трусь, Митька!

Бог не выдаст — свинья не съест.

Они лежали между колесами, прижавшись к скатам. Приземлившийся «Руслан» был совсем близко, не дальше чем в сотне метров. Мимо топали ноги в сапогах, в ботинках на шнуровке, все было свое, знакомое… — Ковалев! — гаркнул кто-то совсем рядом.

— Я, товарищ капитан! — из кабины ТЗ выскочил солдат-водитель.

— Заливка в этот «Руслан»!

— Знаю, товарищ капитан.

— И чтоб не волынил, как в тот раз!

— А чего он с центральной не заправляется?

— А хрен его знает. Не доложили. Рейс внеплановый, уходит через три часа.

— Ясно, товарищ капитан.

— Гляди-ка, — ткнул Боцман Пастухова, — во прорва! Живоглот!

Пастух и сам смотрел во все глаза — видеть такое раньше не приходилось. Вся носовая часть «Руслана» медленно задиралась вверх, открывая просторное и широкое, как тоннель метро, чрево фюзеляжа. Одновременно к земле опускались широкие пандусы-аппарели — мощные стальные настилы, по которым внутрь грузового отсека могли бы въехать несколько железнодорожных вагонов, несколько средних танков или еще какой-нибудь негабаритный груз. Но сейчас туда подтягивались тягачи с открытыми платформами, на которых громоздились обшитые досками огромные ящики и контейнеры. Такая же груда ящиков высилась и у открытого заднего хвостового люка.

— Зашиби-ись! — восхищенно прошипел Боцман. — Неужто все запихнут?

— Запихнут, не оставят, — чуть слышно ответил Пастух.

— Неужто за три часа утрамбуют?

— А ну давай считай ящики! — прервал его восторги Пастух.

— Тридцать четыре, — несколько раз сбившись при счете, доложил наконец Боцман. — И контейнеров три. Пятитонные! Тут же полк солдат надо!

Полк не полк, а вокруг тягачей и груза народу сбежалась тьма-тьмущая. С разных сторон слышались команды и распоряжения.

— Эх, мать-Россия! — сказал Боцман. — Хоть бы «Дубинушку», что ли, вспомнили!

Тут без эй-ухнем хрен погрузишь!

Впрочем, в самолете обнаружились мощные, под стать летающему левиафану, подъемно-погрузочные механизмы. Но там, как водится, то ли что-то забарахлило, то ли тянуло не на вою железку — Боцман как в воду глядел: на дело бросили дармовую солдатскую силу.

— Ну вперед, Боцман! — Глаза Пастуха блеснули в темноте. — Поможем салагам, а?

* * *

После расставания с друзьями положение в Москве дуэта Док — Трубач было самым рискованным: объявленный в розыск сердобольными психиатрами Николай при его габаритах, даже без бороды, мог стать легкой добычей для любого мало-мальски бдительного милицейского патруля.

— Эхе-хе, — бормотал Док, — нам бы сейчас наш «патрольчик»!

Николай, по обыкновению, хмыкал и отмалчивался.

От греха подальше, чтоб, чего доброго, не нарваться на проверку документовпаспорт Ухова, как положено, забрали при поступлении в приемном покое больницы.

Они сговорились за сто тысяч с каким-то дедом на стареньком «Москвиче», и он довез их до Раменского, где пришлось погулять мирно по-над озером до наступления вечера. К месту встречи добрались электричкой, двигаясь по направлению к Москве.

Они подъезжали к платформе Быково минут за сорок до назначенного срока.

Трубач сказал:

— Скорее всего, они ждут нас из Москвы. Так что будет время оглядеться.

— Это точно. «Стрелка» — дело серьезное, — наставительно подтвердил многомудрый Иван, будто всю жизнь только и сводил на толковища воровские кодлы.

Смеркалось. Как и следовало ожидать, никого из тех, кто походил бы на возможных «компаньонов», вокруг не наблюдалось. Они ушли с платформы, пересекли пути и немного пошатались по шоссе, зорко присматриваясь к тому, что делалось на станции и наблюдая вялую жизнь Быковского аэропорта, который через час по чайной ложке принимал и отправлял в небо маленькие самолеты Як-40.

Электрички приходили, выпускали народ и с воем уносились. Никого не было… — Что ж, — минут за пять до условленных двадцати сорока промолвил Док,обозначим наше присутствие. Давай, Коля, вставляй в часы наши путеводные маяки.

Лейтенант Ухов выполнил приказ старшего по званию. Еще минуты через три заветные пленки уже должны были начать подавать сигналы. Однако по-прежнему никто не появлялся. Шатались по платформам пьяные, какие-то местные братки табунились и гоготали на всю станцию, их опасливо обходили интеллигентные дачники.

— Знаешь, в чем дело? — сказал Док. — Они ведь ждут большую компанию. Скорее всего, не показываются, пока не подъедут остальные. Этак вся наша свиданка пойдет коту под хвост.

— Ничего, — успокоил его Ухов. — Если мы им действительно нужны, слопают и сладкую парочку. Они вернулись на платформу и свободно расположились на лавке в крытом станционном павильоне. Две молодых дачницы в легких куртках поверх спортивных костюмов несколько раз прошлись из конца в конец по платформе, видимо встречая кого-то, а потом вошли в тот же павильон и сели напротив, оживленно обсуждая какие-то свои дамские дела. Достали сигареты, но зажигалки, видно, забыли, и одна из них поднялась и легкой, пританцовывающей походкой приблизилась к Доку и Пастуху.

— У молодых людей случайно огонечка не найдется?

— У молодых, — сказал Док, — может быть, и найдется. Только где вы видите молодых? — и с улыбкой протянул ей зажигалку. — Наше время прошло, да и вы, видно, других встречаете.

— Да, встречаем, — сказала она и очень внимательно посмотрела на Ивана, потом на Николая. — Встречаем шестерых друзей, а приехало почему-то двое… — А-а-а, — сказал Док. — Понятно.

— Ну а где же остальные?

— А вы разве командный состав, — прищурился Док, — чтобы я раскрывал вам служебные тайны?

— А все-таки? Мне приказано доставить шестерых.

— Двоих сегодня" почти наверняка не будет. Где они, я сообщу не вам. Где еще двое, я бы и сам хотел знать. Давайте ждать… — У нас нет времени, — сказала она.

— А это уж ваши трудности, — сказал Трубач. — Связывайтесь со своими основными, принимайте решение.

— Хорошо, — недобро кивнула она и вышла из павильона, в то время как ее подружка спокойно покуривала, глядя на них. На коленях ее лежал пакет, в котором явно угадывалось что-то специфически-увесистое.

— Мадам, — сказал Док, — уберите подальше ваш ридикюль. Бежать нам некуда.

Она вспыхнула и, отвернувшись, глубоко затянулась. Вернулась та, что уходила, и, несмотря на необычность ситуации, друзья невольно залюбовались ее грацией циркачки.

— Приказано не ждать, — сказала она. — Пошли.

— Вы просто девочка на шаре, — сказал Иван. — Может быть, познакомимся?

—  — С удовольствием, — насмешливо улыбнулась она. — Меня зовут Марина, мою соседку по даче — Лариса. Ну а вы себя можете не называть, мы и так знаем и даже видели недавно интереснейший фильм с вашим участием.

— Ого! — не выдержал Док. — Наша популярность растет!

«Ого, ого»! — передразнила она, в то время как вторая шла сзади, храня суровое молчание.

Они спустились с платформы и вскоре оказались в салоне красной «восьмерки».

— Теперь, вероятно, наши милые спутницы нам завяжут глаза? — спросил Трубач.

— Что вы, что вы! — засмеялась Марина. — Прямо какое-то средневековье.

Дверцы захлопнулись. Черный «джип» подлетел откуда-то сзади, притормозил, обогнал и покатил впереди. Темнело. Машины въехали в дачный поселок и принялись плутать по узким улицам между заборами, за которыми кое-где виднелись силуэты темных дач под высокими черными соснами. Кружили довольно долго, не менее получаса, пока окончательно не стемнело. Ухов и Перегудов полностью потеряли ориентировку, чего, вероятно, и добивались их спутницы. Вдруг обе машины выключили фары, некоторое время медленно двигались в темноте и, неожиданно круто съехав куда-то вниз, остановились.

— Выходите, — резко сказала Марина. Они выбрались из машины, и тотчас вспыхнул свет. Они были в подземном гараже, и перед ними в луче резкого света стоял человек. Несмотря на черную маску, они без труда узнали того, с кем беседовали ночью, в той богато радиофицированной гостиной с камином и японским телевизором.

— Вот и снова встретились, — сказал он. — Садитесь, — и указал Доку на ободранный железный стул. — А его уведите, — он ткнул пальцем в широкую грудь Трубача.

И когда увели Николая, продолжил:

— Сегодня все разговоры буду вести я.

— Вам что, — зло улыбнулся Док, — добавили звездочку?

— Оставьте ваши шутки, Иван Георгиевич, — угрожающе ответил тот. — Положение куда серьезнее, чем вы можете вообразить. Итак, давайте по порядку. Где Пастухов, Мухин, Злотников и Хохлов? Почему на явку вышли только вы двое?

— А разве вы не знаете? — вопросом на вопрос ответил Перегудов. — Мы думали, вы и правда не спускаете с нас глаз.

— Попрошу по существу, — непреклонно произнес человек в маске.

— После того как мы расстались, получив у вас пейджеры для связи, мы прождали почти полтора дня на квартире у Злотникова. Ну а дальнейшее вы сами знаете… — Что я должен знать?! — вспылил собеседник. — Излагайте четко, вы же не баба! Вы хирург и офицер.

— В ночь на вторник нам позвонили, вызвали на встречу. Поехали мы с Пастуховым. Встречу назначили на «Рижской», в вагоне, там, где отстойник составов, недалеко от метро. Нас встретил и проводил ваш человек.

— Какой человек?

— Водитель микроавтобуса, на котором нас отвезли в Москву… — Та-а-ак… — сказал собеседник в маске. — Продолжайте.

— Мы разговаривали в темном вагоне, в закрытом купе с каким-то человеком.

Лица мы не видели. Но, как нам показалось, это был человек военный, причем в больших погонах.

— Почему вы так решили?

— Потому что мы офицеры, а не шпаки! Родной запах казармы!

— О чем был разговор? Конкретно и точно!

Иван задумался на минуту.

Похоже, здесь и правда не знали о той встрече. Значит, конкретность и точность надо было исключить, припустить туману, а там будет видно. Но за одно он был уже благодарен Богу. Предвидя подобный допрос, идиллически гуляя у озера в Раменском в ожидании этой встречи, они с Николаем детально оговорили, вплоть до мельчайших подробностей, что и как нужно будет рассказать, если последуют вопросы. Так что на сей счет Иван был спокоен — разночтений и расхождений ожидать не приходилось.

— Нам было сказано, — ответил Иван, — что нас решено задействовать в какой-то секретной операции, имеющей важное значение для России. Он вообще особенно давил на наши патриотические чувства. Сказал, что речь идет о переправке какого-то важного груза, что мы имеем право тактические задачи решать по своему усмотрению, то есть действовать любыми силами и в любом составе.

— Так, дальше… — с заметным волнением поторопил его человек.

— Мы и на минуту не усомнились, что это ваш человек. Поэтому и говорили с ним, исходя из того, что ему известно все предшествующее. А дальше началась какая-то чертовщина. — Иван решил идти ва-банк. — Мы вернулись к Злотникову. И в это время нам всем на пейджеры поступил ваш приказ: сегодня в двадцать сорок прибыть в Быково. А под утро, на рассвете, кто-то позвонил и приказал немедленно уходить. И у нас снова не возникло сомнений, что звонят от вас.

— Продолжайте, продолжайте, — нетерпеливо требовал собеседник.

— Пастухов отдал приказ остальным уходить. Мы назначили встречу в городе… — Где именно?

— В церкви Иоанна-Воина, на Якиманке. Ребята ушли, а мы с Пастуховым решили задержаться.

— Для чего? — спросил он.

— Чтобы проверить сообщение.

— Результат проверки?

— Черт возьми! — взорвался Иван. — Зачем вы ломаете комедию? Вы же наверняка висели на телефоне, имеете записи прослушки. Так что проверку на вшивость устраивать нам нечего!

Собеседник помолчал и сказал уже спокойнее:

— Наше любопытство вовсе не праздное. И дело не в проверках. Поэтому извольте излагать факты. И пожалуйста, без эмоций.

— Ну что ж… — сказал Иван. — Примерно через час в квартиру проникли люди в форме спецназа, с новейшими автоматами бесшумного боя. У нас вопросов не былопришли убивать. Мы ушли просто чудом.

— Сколько их было?

— В квартиру вошли двое, прикрывали пятеро, возможно, и больше.

— Как вам удалось уйти?

Похоже, он действительно ничего не знал.

— Они рассчитывали, что мы спим. Сергею пришлось выключить обоих. Ушли через крышу. С их оружием и средствами связи.

— Лихо… — Да, вот еще что… Держа на стволе, Пастухов коротко допросил одного. Это была какая-то группа СОН.

— Это точно?

— Так было сказано… Мы не могли понять, что происходит — кто, откуда, почему… Хотя проще всего было бы подумать на вас.

— Почему не подумали? — быстро спросил человек в маске.

— Другой стиль. Другие приемы. Вы могли бы гробануть нас и раньше. И потом, нас ведь кто-то предупредил… Скорее всего, тот, кому мы действительно были нужны. А нужны мы были, как мы считали, только вам.

— Вы понимаете, насколько все это важно? — спросил собеседник.

— Догадываюсь. Ведь только благодаря этому звонку мы не проспали свою смерть. И тогда мы поняли, что в это дело, возможно, вмешался кто-то второй.

Что, может быть, нас снова продали и перепродали. Проще говоря, разыграли. После этого ходить вшестером уже было опасно. Мы понимали, что приказ убрать нас остается в силе. Мы нашли убежище на несколько часов.

— Какое?

— Прогулочный теплоход.

— Браво! — воскликнул собеседник.

— Там мы обсудили положение и решили разойтись, чтобы встретиться уже здесь, в Быкове.

— Почему не встретились?

— При сходе на пристань попали в облаву — шерстили всех подряд. Ухов был без документов, и к тому же он в розыске. Семен решил нас прикрыть, и его с Мухиным упекли в отделение. Остальным пришлось разбегаться. Нам с Николаем удалось уйти.

С тех пор мы не видели никого. То, что они не вышли на встречу, для нас не меньший сюрприз, чем для вас с вашей Мариной. Мы просили их подождать, но они привезли нас сюда. Это все.

— Значит, так… — Человек в маске прошелся по гаражу. — Наш разговор, как вы догадываетесь, записан на пленку. Точно так же записана и беседа с Уховым. Мы сличим их. Проверим все, каждый шаг, каждое слово. Если что-то не совпадет — не обессудьте… Не буду скрывать — у нас тоже случилось ЧП. Тот человек, как вы назвали его, водитель микроавтобуса, — наше особо доверенное лицо. Он не мог тогда быть там, где вы говорите.

— Если только у него, — усмехнулся Док, — нет брата-двойника, который тоже почему-то узнал нас.

— Этот человек исчез, и мы не знаем, где он.

— Поздравляю, — усмехнулся Иван. — Чисто работаете. При таком раскладе, будь я вашим начальником, остановил бы все дело и переждал. Только вряд ли вы нуждаетесь в моих советах… — Совершенно верно, не нуждаемся. Тем более на кону пока что не наши, а ваши жизни.

— Смотрите, — сказал Иван. — Дело серьезное, как бы не промахнуться.

— Мы не промахиваемся никогда, — спокойно сказал человек в маске. — Не промахнемся и на этот раз. Мы будем слать на пейджеры вашим друзьям подтверждение предыдущего приказа. Ждем ровно сутки. Если они не обнаружатся, я имею приказ вас расстрелять.

— Меньше народу — больше кислороду? — спросил Иван.

— Именно так, — подтвердил человек в маске.

— Черт возьми! — вскричал Перегудов. — Конечно, было бы смешно взывать к здравому смыслу. Но допустите — а вдруг их все-таки сцапали те, что приходили убивать. Может быть, их нет уже — ведь может быть такое, если это, конечно, не ваши заячьи петли?

— Что делать, — развел руками собеседник. — Участь заложников всегда непроста. Убивать вас мне не хочется. Но моего желания здесь недостаточно. Так что ждите… И если веруете — молитесь.

* * *

Они выбрались из-под цистерны топливозаправщика, поднялись и без спехакакой нормальный служивый разбежится уродоваться и рвать пупок? — вразвалку двинулись туда, где шла погрузка. Навстречу подскочил маленький злющий прапор.

— Чего, бля, будки воротите? Народ надрывается, а эти ходют, как курвы в пачках! Из какой команды?

— Из второй, — вытянулся Пастух.

— А ну марш! Во-он тот контейнер тягайте! Нечего, нечего!

— Есть! — вяло козырнул Пастух и закатал рукава.

Как и положено, техники безопасности тут не знали никакой — страшная тяжесть могла подмять, придавить, раздавить любого ежесекундно. Из всего инвентаря имелись только пятитонный автокран, который осторожно шуровал стрелой, чтоб между делом не шарахнуть контейнером по самолету, да толстые рабочие рукавицы для личного состава. Напялив их, друзья деловито кинулись в гущу солдат, уперлись плечами, руками — и пошла работенка!

В темноте ярко светили прожектора, мелькали тени, блестели мокрые лица, в воздухе висел мат, десятки хриплых дыханий, смех, команды и извечное "И-и-и-раз!

И-и-и-два! Взяли! Взяли!". Самое трудное было стащить ящики с открытых прицепов тягачей и осторожно, мягко установить на ролики аппарелей. За этим бдительно следили авиаторы, ответственные за сохранность летной материальной части.

Пятый ящик, седьмой, девятый… Мускулы горели, в них словно вскипала и пузырилась кровь. Оба — и Пастух и Боцман — с их многолетней физ-подготовкой и то выдохлись через полчаса. А внутренние лебедки и транспортеры втягивали груз внутрь самолета. Несколько офицеров в кожанках и в форме ВВС, видимо члены экипажа, строго распоряжались правильным размещением груза, чтоб не нарушить центровку «Руслана».

— Куда спешим-то так, товарищ лейтенант? — задыхаясь, повернулся один из солдат к здоровенному парню в замызганной полевой форме.

— Значит, надо, раз спешим! — огрызнулся тот.

— Перекур бы, товарищ лейтенант.

— На гражданке, бля, перекуришь, — мыча от натуги, отозвался лейтенант.

Однако и сам, видно, обессилел, крикнул зычно:

— Первая, вторая! Пять минут на передых!

Пастух и Боцман вместе с другими солдатами и младшими офицерами вповалку рухнули — кто на бетон, кто на травку. Момент был опасный — этот верзила лейтенант запросто мог задать крайне неприятный вопрос, кто такие и откуда взялись. Но темнота, сутолока, усталость… — как и всем, лейтенанту было ни до чего.

Пять минут пролетели мигом, и снова, поплевав на ладони и надев рукавицы, они вместе с другими кинулись на ящики, как в последний решительный бой. Где-то здесь, в этих контейнерах и обшитых сосной коробках, скрывалось то, ради чего они выкладывались и рвали жилы, ради чего отправлялись теперь, может быть, в самое дальнее, невозвратное путешествие.

Вдруг рука Боцмана крепко сжала локоть Сергея. Тот быстро обернулся. Хохлов показывал куда-то глазами. Пастух глянул искоса — в тени самолета негромко переговаривались несколько офицеров. Один из них стоял вполоборота — худой, высокий, в форме подполковника военно-воздушных сил. Не узнать его было невозможно.

Дядю Костю они узнали бы в любом мундире.

Он как бы не видел их в упор. Стоял неподалеку, прислушиваясь к разговору, поглядывал туда-сюда и беспокойно разминал сигарету, видно здорово мучаясь исполнением священной заповеди авиации: на летном поле курить строго запрещено.

В другой руке он держал обычную офицерскую кожаную папку-планшетку.

Пастух и Боцман переглянулись. Эта минута, наверное, была самой радостной за весь этот долгий, выматывающий душу день.

* * *

В подземный гараж, где человек в маске допрашивал Перегудова, вошла Марина с подносом, на котором была превосходная закуска и рядом с небольшой бутылкой коньяка — сигареты.

— Это что же — пир перед казнью? — улыбнулся Док.

— Возможно, — кивнул человек в маске. — Кстати, девушка может остаться с вами.

— На десерт? — поднял брови Иван. — Нет уж, благодарю. Неподходящие условия.

Так что уж давайте без сладкого.

Они ушли. Иван прошелся по гаражу, прикидывая, где бы тут мог быть спрятан глазок телекамеры. Ясное дело, не нашел… Этот допрос навел его на серьезные размышления.

Работа военного хирурга научила его мыслить быстро — накинуть крючок, пережать сосуд, отсечь, подшить, не ошибиться. Многим парням сумел он спасти жизнь, не растерявшись в критические мгновения у стола.

Нельзя было ошибиться, растеряться и сейчас. Конечно, не стоило тогда разделяться. Но был ли другой выход? И вот теперь от того, живы ли Серега с Митькой, сумеют ли выкрутиться Семка с Олегом, смекнут ли, как действовать дальше и что без них им с Трубачом хана, — зависело все.

Он подумал о матери, о бывшей жене, о сыне… Если что — никогда не узнают.

Никогда.

Скрипнули засовы. В гараж втолкнули Трубача. Лицо его было в крови, огромный кулак распух, он любовно дышал на него и рассматривал с интересом.

— Бедняга, — посочувствовал Иван.

— Да уж! — кивнул Николай. И снова подул на руку.

— Да не ты, мудила грешный! — расхохотался Док. — А тот, кто попался под твою кувалду. Что стряслось-то?

Они прекрасно понимали, что каждое слово их слышат где-то там, за стеной или наверху.

— Что-что… — мотнул буйной головой Трубач. — Говнюки несчастные! Стали мотать струны, слово за слово — ну и сказали, будто Пастух с ребятами вышли из дела, а нас кинули на живодерню. Тут и подвернулся один… — Ну и как? — с живым интересом спросил Иван.

— Водой отливают… — вздохнул Трубач. — И рука вот болит. Отвык без тренировки.

— Погоди, — сказал Иван. — Не скули. Сейчас попользую тебя старым народным способом. Так называемая газетная терапия.

— Это что еще за способ? — Николай с грустью посмотрел на свой лиловый кулак.

В гараже было сложено немало газет и журналов. Иван оторвал страницу с черно-белой фотографией улыбающихся друг другу Чубайса и Коржакова, обильно смочил минеральной водой из своего ужина, разорвал на кусочки и обложил ими ручищу Друга.

— Заживет как на собаке, — заверил он. — Ну а помимо кулачных упражнений?..

— Всю душу вымотали — кто, что, когда… Расстались на том, что, если наши не возникнут, кончат… — У меня тот же сюжет, — сказал Перегудов.

— И куда они могли деться, олухи? Должны же понимать: не прискочат сюданам крышка. Может, эти пугают просто? — еле заметно Трубач подмигнул другу.Психологическое воздействие?

— Не похоже, — ответил Док. — Лично я воспринял все это всерьез.

И, помолчав, прибавил о