/ Language: Русский / Genre:det_action, / Series: Слепой

Ловушка Для Слепого

Андрей Воронин

Умело оперируя воровскими законами, подполковник Раскошин задумал обеспечить свою старость б-о-льшими деньгами. А где ж такие взять? Естественно, украсть из-под носа у их законных обладателей, для этого-то и понадобились ему наивные робингуды, которых хлебом не корми, дай только восстановить попранную справедливость, даже если она, справедливость эта, выходит за рамки уголовного кодекса. Но волею судеб случай сталкивает московского робингуда с другим эфэсбэшником, который не потерял офицерской чести и верности воинской присяге, и пусть его нынешняя деятельность тоже не вписывается в официальные рамки закона и порядка, но, будьте уверены, ни один мерзавец не уйдет от уготованной ему участи, если на него пал пристальный прищур Глеба Сиверова, по кличке Слепой.

ru ru Black Jack FB Tools 2004-09-05 http://www.litportal.ru OCR LitPortal C10CF5D2-EC83-4198-9136-A7B8EA9E0321 1.0 Андрей Воронин. Ловушка для Слепого Современный литератор Мн. 2000 985-456-498-3

Андрей ВОРОНИН

ЛОВУШКА ДЛЯ СЛЕПОГО

Глава 1

Даже самой поздней осенью порой выпадают деньки, словно специально созданные для того, чтобы радоваться жизни. Солнце в эти дни светит так, будто в него только что ввернули новую лампочку, небо сверкает почти неестественной синевой, а воздух бодрит, как содержимое кислородного баллона. В такие дни засаленные подонки, уже много лет прозябающие на обочине жизни, выползают на солнышко из своих тараканьих нор, растирают грязными ладонями небритые, испитые лица и, щурясь от яркого света, говорят друг другу: «Погодка-то, а? Так и шепчет: займи да выпей».

День, о котором пойдет речь, увы, не относился к числу этих чудесных осенних дней. Это был денек другого сорта, из тех, в которые совершается рекордное количество самоубийств, а на серые улицы выходит победоносная армия вирусов, поднимая над собой мятые знамена несвежих носовых платков. В такие дни измученный грязью и сыростью прохожий мечтает о зиме так же, как сходящий с ума от боли больной раком мечтает о смерти, надеясь, что та избавит его от страданий.

Было начало ноября, и в Москве третьи сутки шел дождь. Глядя в серое, как бетонная стена, казавшееся низким и похожим на ощупь на влажный матрас небо, представлялось невероятным, что где-то там, над мокрой паклей дождевых туч, в синеве сияет солнце. По мокрым тротуарам, влажно поблескивая, плыли черно-коричневые реки зонтов, среди которых то и дело яркими пятнами пестрели дамские зонтики. Их легкомысленная расцветка не спасала положения: город казался таким же серым, как и окружающий воздух. Зонты текли по узкому пространству между отсыревшими громадинами зданий и рычащим, курящимся нечистым паром и выхлопными газами потоком автомобилей, которые, сталкиваясь, закручиваясь водоворотами, скапливались у пешеходных переходов. Здесь они терпеливо ждали зеленого сигнала светофора, чтобы броситься на проезжую часть, как в атаку, и торопливо пересечь ее перед оскаленными радиаторами готовых к стремительному рывку автомобилей.

Человек, сидевший за рулем похожего на реактивный истребитель спортивного «шевроле», замершего у стоп-линий в крайнем левом ряду, расслабился на сиденье, терпеливо пережидая поток пешеходов. Невыразительное лицо с тяжеловатыми, будто вылепленными из сырого теста чертами приобрело выражение терпеливой скуки, а тусклые серо-зеленые глаза смотрели прямо перед собой, скользя по проплывающей мимо толпе так, словно это был бетонный забор или какое-нибудь другое препятствие, неодушевленное и совершенно не представляющее интереса. Отношение водителя «шевроле» к пешеходам целиком укладывалось в одну-единственную фразу из услышанного однажды анекдота: «Для вас, козлов, подземный переход построили».

Его сосед нервно поерзал на сиденье, роясь в карманах плебейской кожаной куртки и поблескивая линзами старомодных очков в черной пластмассовой оправе на пол-лица, извлек из недр своей одежды мятую пачку сигарет, пошуршал целлофаном, чиркнул колесиком зажигалки, закурил и откинулся на спинку сиденья, выпуская дым через ноздри.

– Не пойму, – сказал он, порывистым жестом взъерошивая смоляную шевелюру и дергая себя за кончик длинного крючковатого носа, – откуда их столько? Ты посмотри, валят и валят… Погода – дерьмо, грязи по колено, «жигуленок» в наше время купить – как два пальца обмочить, а они все равно пешком, как, скажи ты, в каменном веке. Или это у них считается здоровым образом жизни?

– Лохи, – лаконично ответил водитель таким тоном, словно речь шла о другом биологическом виде.

– Лохи, – повторил очкарик, куря сигарету короткими нервными затяжками и держа ее по-солдатски, огоньком в ладонь. – Лохи… «Лохи» – это просто слово. Четыре буквы, два слога, и больше ничего. Я пытаюсь разобраться: что им всем мешает жить по-человечески? Неужели так трудно заработать каких-то три-четыре штуки и купить себе колеса? Нет, они будут ходить под дождем и давиться в метро…

Водитель медленно перевел на пассажира взгляд и некоторое время разглядывал его через плечо, будто диковинное насекомое. На светофоре зажегся желтый, и водитель переключил передачу, терзая газ и подгоняя отставших пешеходов грозным ревом мощного двигателя. Когда шедшая последней обширная тетка в ядовито-синем кожаном плаще, семеня на высоких каблуках, проскочила мимо переднего бампера «шевроле», водитель отпустил сцепление, и автомобиль ракетой сорвался с места, взвизгнув покрышками и сразу оставив позади все остальные автомобили. Несмотря на тупое выражение своей тяжеловесной физиономии и общую заторможенность, Михаил Дынников по кличке Тыква был водителем экстра-класса и мог бы, наверное, брать призы на каких-нибудь ралли или трековых гонках. Умение водить машину было у него в крови и костном мозге, и он не помнил времени, когда этого умения не было. Он сидел за рулем с тех пор, как начал доставать до педалей, и примерно с того же времени принялся угонять всевозможные транспортные средства, поскольку знакомые автолюбители не могли удовлетворять его страсть к вождению все двадцать четыре часа в сутки. Впервые он сел за угон еще по малолетке, а всего таких посадок было три.

Впрочем, в колонии Тыква не объявлялся уже лет пять и успел за это время основательно остепениться и даже приобрести собственную машину. Баснословно дорогой и расточительно мощный «шевроле» был словно создан для Дынникова, и внутри Садового кольца этой парочке было откровенно тесно. Пассажир Тыквы всегда испытывал сильнейшие опасения за свою жизнь, когда тот принимался играть в пятнашки со встречным и попутным транспортом, так что садиться в машину к нему рисковал далеко не каждый, да и не каждого он туда сажал, если уж на то пошло.

– Вот смотри, – вдруг заговорил Тыква, когда его сосед уже перестал ждать ответа на свою предыдущую реплику. – Смотри, что это такое – лохи на колесах. – Он с визгом покрышек обогнул перегруженный «гольф», медленно тащившийся по разделительной линии между двумя полосами. – Видишь, что делает? Сам не едет и другим не дает. А если бы вся эта толпа села за руль и выехала на дорогу?

– Да, – неестественно хохотнул его попутчик, стараясь не отводить взгляд от бешено несущейся навстречу мокрой, запруженной автомобилями улицы, – тогда тебе точно пришлось бы самолет покупать.

– А я ходил в аэроклуб, – спокойно заметил Тыква, рявкая клаксоном на зазевавшийся «запорожец». – Целый год.

– Ну?! – весело поразился пассажир. – Оно и видно.

Что ж бросил?

– Я не бросил, – по лицу Тыквы промелькнула смутная тень сожаления. – Я сел.

В боковое стекло со стороны пассажира со стуком и плеском ударила волна грязной воды, и тот, вздрогнув, втянул голову в воротник кожанки. Краем глаза уловив этот жест, Дынников едва заметно приподнял левый уголок своего невыразительного, безвольно опущенного рта, что означало пренебрежительную улыбку.

– Что-то ты нервный сегодня, – сказал он, демонстрируя небывалую словоохотливость. – Не выспался?

– А? – слегка вздрогнув, переспросил очкарик. – Нервный? Ну, знаешь, с тобой ездить… Пересадить бы тебя на «запорожец».

– А мне без разницы, – проскакивая перекресток на желтый свет, сказал Тыква. – Я и на «запоре» могу, и на инвалидной коляске. Я этих уродов пешком могу обогнать.

– Верю, верю, – поспешно сказал очкарик, заметив, что скорость «шевроле» опять увеличивается. – Верю на слово, не надо доказывать.

– А я ничего не доказываю, – небрежно ответил Тыква. – Я еду. Хочу попасть под «зеленую волну».

«Шевроле» пулей пронесся по Новому Арбату, все время держась в крайнем левом ряду, и вылетел на Кутузовский.

Здесь Дынников сбросил скорость почти до разрешенной и перестроился в правый ряд, действуя с четкостью тщательно отлаженного и запрограммированного механизма.

Очкарик вздохнул с облегчением человека, чудом уцелевшего там, где уцелеть было практически невозможно. Поездка по городу в автомобиле, за рулем которого сидел Тыква, по остроте ощущений была сравнима с «тарзанкой» – к этому можно притерпеться, но не привыкнуть.

Скорость продолжала падать. Очкарик первым разглядел шагнувшего к обочине человека в черной матерчатой куртке и указал на него. Тыква остановил машину вплотную к бордюру, очкарик вышел под дождь и откинул спинку кресла, освобождая доступ к заднему сиденью. Человек в куртке сделал неопределенное движение бровями, и очкарик, словно спохватившись, поспешно юркнул назад. Тыква снова едва заметно улыбнулся: очкарика он не жаловал и никогда не давал себе труда скрывать это обстоятельство.

Человек в черной куртке сел на переднее сиденье и кивнул Дынникову: трогай. Спортивный «шевроле» оторвался от бровки тротуара и влился в транспортный поток на Кутузовском, почти сразу перестроившись в крайний левый ряд и набрав прежнюю самоубийственную скорость.

Вновь прибывший вынул из кармана пачку сигарет, откинул крышечку и закурил, не снимая тонких кожаных перчаток и не предлагая своим попутчикам угоститься.

У него было тонкое нервное лицо с гладко выбритыми щеками и немного застенчивой улыбкой, которая открывала неровные передние зубы. Из-под куртки, плечи которой намокли от дождя, кокетливо и вместе с тем солидно выглядывал белоснежный воротник крахмальной сорочки, туго стянутый узлом строгого черного галстука.

Прическа у него была аккуратная, не имевшая ничего общего ни с бандитским «ежиком», ни с неформальными патлами – ни дать ни взять банковский служащий средней руки, дорожащий своей работой и активно делающий карьеру. Курил он неторопливыми глубокими затяжками – так, словно год в глаза не видел сигарет и теперь смаковал каждый кубический миллиметр дыма.

Он всегда курил именно так, и, глядя на него, все присутствующие неизменно начинали испытывать острое желание составить ему компанию. Это относилось не только к курению: он был прирожденным лидером и делал со вкусом буквально все – от употребления кофе до взлома замков.

Очкарик некоторое время боролся с искушением, но в конце концов сдался и тоже закурил. Он полагал себя человеком тонкой душевной организации, во многом превосходящим тот сброд, с которым ему приходилось общаться, и потому всякий раз искренне огорчался, поддавшись обаянию человека с переднего сиденья. Чтобы как-то компенсировать моральный ущерб, он перебросил сигарету в угол рта и насмешливо спросил, щурясь от попадавшего в глаз дыма:

– Слышь, Активист, а ты что же, перчатки и перед сном не снимаешь?

Тот, кого он назвал Активистом, покосился на него через плечо. В этом взгляде не было ничего, кроме пытливого интереса.

– Снимаю, – спокойно ответил он. – Дома я хожу без перчаток, если это тебя интересует. А что, тебя это волнует?

– Да все нормально, – немного сник очкарик. – Просто не пойму, зачем они тебе. Ходишь, как трахнутый злодей из кино…

– Мне не нравится слово «трахнутый», – заметил Активист.

– Извини, – еще больше стушевался зарвавшийся очкарик.

– А перчатки я ношу потому, что мне это нравится, – продолжал Активист так, словно его не перебивали, – и еще потому, что не имею дурной привычки оставлять свои пальчики где попало. Представь себе, что через час твое тело найдут в этой самой машине. Здесь нет ничего, что указывало бы на меня, а Миша никому не скажет. Правда, Мишук?

Тыква совершенно серьезно кивнул. С чувством юмора у него было туговато, зато он умел молчать и готов был пойти за Активистом в огонь. Очкарику это было отлично известно, и он испуганно поджался на заднем сиденье: Дынников шутить просто не умел, а с Активистом вечно невозможно было понять, шутит он или говорит всерьез.

– Расслабься, Телескоп, – сказал Активист, заметив, как вытянулось и побледнело синеватое от проступавшей сквозь кожу щетины лицо очкарика. – Это был просто пример. Помнишь, как в школьных учебниках по русскому языку писали: «Например: зима – зимний, мокруха – мокрый…».

– Тьфу, – сказал Телескоп и раздраженно раздавил сигарету в пепельнице. Курить ему расхотелось напрочь.

Тыква снова перестроился и свернул на 1812 года улицу, направляясь к Филям. Активист докурил сигарету и потушил окурок в стальной карманной пепельнице. Защелкнув круглую крышечку, он убрал пепельницу в карман и, поймав в зеркале заднего вида взгляд Телескопа, подмигнул ему.

– Не оставляй следов, – назидательно повторил он.

Вскоре Тыква остановил машину напротив голого сквера с мокро поблескивающими под дождем зябкими липами и лоснящейся от влаги чугунной витой оградкой. Подняв воротники, все трое выбрались под дождь и, перепрыгивая лужи, двинулись по тротуару. Активист широко и целеустремленно шагал впереди, глубоко засунув руки в карманы. Было самое начало четвертого, но из-за низких туч казалось, что уже наступил вечер. В густых темных волосах Активиста поблескивали дождевые капли, Телескоп ежился и вертел шеей, когда дождинки падали за воротник его турецкой кожанки, то и дело принимаясь протирать стекла очков, а Тыква сердито тряс головой и время от времени проводил короткопалой ладонью по коротко остриженным волосам. На плече у него висела серая спортивная сумка, и из всех троих именно он походил на бандита.

На углу возле гастронома их поджидал какой-то скукоженный субъект под сломанным коричневым зонтом, один край которого бессильно обвис книзу, как перебитое крыло летучей мыши. Субъект зябко переступал ногами в огромных, лопнувших по швам и совершенно раскисших от воды грязно-белых кроссовках и дымил сигаретой без фильтра, распространявшей тяжелый, удушливый смрад.

Увидев Активиста, он бросил бычок в лужу и подался вперед, но Активист прошел мимо него, как мимо пустого места, и обронил, не разжимая губ:

– Во двор.

Двор был старый, густо заросший корявой сиренью и старыми вполобхвата кленами. По случаю нелетной погоды скамейки перед подъездами пустовали, как и почерневшая от времени и непогоды беседка в глубине двора.

– Он дома? – спросил Активист у скукоженного субъекта.

– Дома, дома, – лязгая зубами не то от холода, не то от волнения, подтвердил тот.

Активист, едва заметно морщась, окинул взглядом небритую, испитую физиономию, сине-белую болоньевую курточку и замызганные, сильно обтрепанные джинсы, поправил рукой в перчатке узел галстука и спросил:

– Сколько, говоришь, он тебе должен?

– Четыре тысячи, – снова начиная неловко переминаться, ответил скукоженный. – Иди, говорит, на хер, не брал я у тебя никаких денег…

– Ша, – оборвал его Активист. – Это я уже слышал.

Спрашиваю в последний раз: деньги он брал? Если узнаю, что ты пошутил, это будет твоя последняя шутка.

– Да брал, брал, – зачастил скукоженный, истово прикладывая к впалой груди грязноватый кулак. – Выручай, говорит, зарез мне полный…

– Я же просил: не надо художественной литературы. Условия знаешь? Мы работаем из двадцати пяти процентов.

– Нормальные люди берут половину, – негромко проворчал Телескоп, но Активист даже не оглянулся.

Скукоженный кивнул, все еще прижимая к груди кулак.

– Дом мамашин продал, – невнятно пробубнил он. – Хороший дом, пятистенок, и от Москвы всего ничего – двести верст…

Активист его уже не слышал – он нырнул в воняющую кошками темную пасть подъезда. Телескоп сдержанно вздохнул и шагнул следом. Тыква отодвинул скукоженного с дороги и вошел последним.

– Погуляй, – сказал он скукоженному, и тот, уныло кивнув, побрел на свое место у гастронома.

Приятель скукоженного, кинувший его на четыре тысячи, жил на третьем этаже. Дом был старый, построенный со сдержанным размахом достопамятных сталинских времен, и на лестничную площадку выходило всего две квартиры. Поднимаясь по лестнице, Тыква вынул из-за пазухи и натянул на голову шерстяной спецназовский шлем-маску с прорезями для глаз. Активист и Телескоп уже были в масках. Телескоп залепил глазок в соседней двери пластилином и обрезал телефонный провод, а Активист, позвякивая связкой отмычек, возился с замками богато отделанной железной двери, тихо насвистывая сквозь зубы. В левой руке тускло поблескивал вороненой сталью старенький «вальтер». Щуплый Телескоп вынул из-под кожанки обшарпанный наган и встал позади Активиста, из-за блестевших в прорезях маски очков до жути похожий на какого-то чокнутого инопланетянина. Медлительный Тыква потянул «молнию» сумки и не спеша вынул двуствольный обрез с обмотанной красной изолентой рукоятью. Теперь вся троица была в перчатках.

Активист потратил на оба замка в общей сложности около четырех минут и бесшумно распахнул тяжелую дверь.

– Твою мать, – тихо сказал у него за спиной Телескоп, увидев за первой дверью вторую.

Теперь стало слышно, что внутри квартиры работает включенный на всю катушку телевизор – там раздавалась стрельба, какие-то дикие вопли и хлесткие звуки ударов.

– Все как у людей, – сказал Телескопу Активист и повернулся к Тыкве:

– Мишук, может, ты откроешь? Время – деньги.

Тыква отодвинул его в сторону, бегло осмотрел дверь, пожал плечами и коротко ударил ногой по замку. Косяк с треском вылетел, дверь распахнулась, и Тыква ворвался в квартиру, держа обрез у плеча стволами вверх. Активист стремительно и бесшумно нырнул за ним. Телескоп вошел последним, аккуратно закрыв за собой железную дверь и заперев ее на замок.

Тыква был уже у самых дверей гостиной, когда хозяин квартиры, плотный, почти квадратный бородач в малиновом халате, выскочил ему навстречу, привлеченный шумом. Он сжимал в волосатом кулаке огромный газовый пистолет, который тут же отлетел в угол, разбив стоявшую на низком столике керамическую вазу. Бородач охнул и сел на пол, прижимая ладони к окровавленному лицу. Тыква потряс в воздухе ушибленной левой кистью и от души врезал бородачу ногой по ребрам, продолжая держать обрез стволами вверх во избежание несчастного случая.

– Говори, где деньги, ты, дерьмо, – гнусавым голосом переводчика пиратской видеостудии проквакал в гостиной телевизор.

– Слыхал, что умные люди говорят? – сунул хозяину под нос лоснящийся ствол нагана Телескоп. – Колись, борода, а то я сегодня нервный. За тобой должок, ты не забыл?

– Поищи у меня в заднице, – прогнусавил телевизор.

Активист хмыкнул, перешагнул через хозяина квартиры и вошел в гостиную. На большом плоском экране телевизора маячило залитое кровью небритое лицо. Активист легонько похлопал по телевизору обтянутой черной кожей ладонью и вдруг резким рывком сбросил телевизор с подставки. Кинескоп лопнул с похожим на пистолетный выстрел треском, зазвенело стекло, и в наступившей тишине Тыква проревел неестественно громким голосом:

– Говори, где деньги, козел!!!

Хозяин поднял к нему смятое и влажное, неприятно поблескивающее лицо, и тут Телескоп пнул его в подбородок.

– Какие.., деньги? – валясь на бок, прохрипел хозяин. – У меня ничего… Возьмите вещи.., аппаратуру… Денег нет, клянусь.

– Все на евроремонтик истратил? – с лютым весельем прошипел Телескоп.

Тыква коротко размахнулся и треснул хозяина по шее стволами обреза. Активист брезгливо поморщился под маской и приступил к обыску, безжалостно выворачивая на пол содержимое шкафов и ящиков и обрывая обои везде, где за них можно было ухватиться. Телескоп немного постоял над хозяином, примериваясь, куда бы еще ударить, дернул плечом и присоединился к Активисту. Дынников напоследок еще разок пнул жертву в ребра, бросил обрез в сумку, достал пружинный нож и без предисловий вспорол кожаную обивку стоявшего у стены углового дивана.

Хозяин застонал, словно холодное лезвие прошлось по его животу.

– Дорогой диванчик, – прокомментировал этот стон Телескоп, занятый простукиванием стен. – Должок вернуть, наверное, было бы дешевле.

Тыква тем временем извлек из своей чудо-сумки короткую монтировку и с хрустом выворотил дорогой пластиковый подоконник. Посыпались куски штукатурки, пластиковая оконная рама крякнула, но устояла. Хозяин заскулил.

Тыква наклонился и, чихая от пыли, поднял с замусоренного штукатуркой паркета полиэтиленовый пакет, перетянутый аптекарской резинкой.

– Баксы, – сказал он, заглянув в пакет. – Тысяч пять-шесть.

– С почином, – поздравил его Активист. – Значит, где-то есть еще. Не может же он каждый раз подоконник выколупывать, когда ему с телкой расплатиться надо.

– А ты говорил, нету, – с упреком сказал Тыква и несильно ударил бородача монтировкой по спине. Хозяин взвыл и попытался отползти. – Только не вздумай орать, – предупредил Дынников, – не то возьму грех на душу. Говори, где деньги!

– Мамой клянусь, больше нет, – прохрипел хозяин.

– Мамой клянется, – с некоторым сомнением повторил Тыква, оборачиваясь к Активисту.

– У таких, как он, мамы не бывает, – уверенно ответил Активист. – Они, как бациллы, размножаются делением. Ищи, должны быть.

Телескоп уже со звоном и лязгом орудовал на кухне. Активист направился в спальню, по дороге словно бы невзначай сбросив на пол и растоптав трубку сотового телефона, а Тыква вышел в прихожую и взялся за фигурную медную ручку на двери ванной. Ванная оказалась запертой. Тыква неопределенно хрюкнул, вогнал заостренный конец фомки в щель между дверью и косяком и коротко двинул плечом. Что-то хрустнуло, звякнуло, дверь распахнулась, и вместе с клубами влажного теплого пара в прихожую вырвался истошный женский визг. Активист выглянул из спальни, но раздался звук тяжелой пощечины, и визг оборвался, сменившись тихим скулежом.

Тыква пинком вышвырнул из ванной совершенно голую девку с растрепанными мокрыми волосами, выкрашенными в тигровую черно-желтую полоску.

– Чего женщину пинаешь, урод? – возмутилась она, не делая ни малейшей попытки прикрыться.

– Может, он расколется, если ей сосок открутить? – спросил Тыква у Активиста, не обращая на слова девки никакого внимания.

– Вряд ли, – сказал Активист. – Ты что, не видишь, что она с Тверской?

– Да, – сказал Дынников, – похоже. Сиди тихо, – добавил он, поворачиваясь к проститутке, – и мы тебя не тронем.

– Одеться можно? – капризно спросила та.

– Одевайся, – разрешил Активист, скрываясь в спальне. Через мгновение там что-то затрещало и посыпалось.

Тыква вернулся в ванную и принялся шарить там, опрокидывая какие-то флаконы и роняя навесные шкафчики. Когда он перешел в туалет, хозяин вдруг вскочил, схватил длинный осколок керамической вазы и устремился в атаку с нечленораздельным воплем. Тыква развернулся и свалил его прямым в челюсть. Хозяин плашмя упал на пол в прихожей, ударившись затылком, и затих, не подавая признаков жизни. Тыква наклонился, пощупал у него пульс, удовлетворенно кивнул и занялся унитазом.

В смывном бачке обнаружился запаянный пакет с белым порошком, а в вентиляционной отдушине – еще один сверток с долларами.

Они сошлись в прихожей, остановившись над распростертым на полу телом. Телескоп весь перемазался мукой и в ответ на вопросительный взгляд Активиста лишь отрицательно покачал головой, тщательно отряхиваясь и норовя заглянуть себе на спину. Тыква предъявил свою добычу, а Активист присовокупил к ней увесистый брикет российских рублей – Неплохо, – сказал он и повернулся к проститутке, которая к этому времени уже успела одеться и теперь сидела на распоротом диване, похожая на мокрую пеструю курицу. – Сколько он тебе должен? – спросил он, кивая себе под ноги.

– Триста, – глядя ему в глаза, нахально заявила девица.

– Да тебе красная цена – полтинник деревянными, – возмутился Телескоп, но Активист уже бросил на пол три бумажки по сто долларов.

– Десять минут, – с нажимом сказал он. – После этого можешь делать что угодно кричать, звать на помощь, звонить в милицию. А лучше всего – просто мотай отсюда.

– Пришить бы обоих, – негромко высказался за спиной Телескоп.

Активист даже не обернулся.

– Десять минут, договорились? – повторил он.

Проститутка кивнула.

* * *

Они высадили своего заказчика возле станции метро «Багратионовская». Скукоженный еще раз многословно поблагодарил их, с треском раскрыл свой покалеченный коричневый зонт и с явным облегчением заторопился прочь, шлепая по лужам рваными кроссовками сорок шестого размера и унося за пазухой три тысячи долларов.

– Эх, – со вздохом сказал Телескоп, глядя ему вслед, – зря мы его отпустили, Активист. Зачем ему три штуки? Все равно пропьет.

Активист некоторое время молчал, глядя, как пятнают очищенное «дворниками» лобовое стекло упрямые дождевые капли.

– Эдя, – сказал он наконец. – Эдя-бредя, съел медведя… Кто-то сказал, что все зло в мире от женщин. Это не правда, Эдя. Все зло – от жадности, и судьба нашего бородатого приятеля лишний раз подтверждает мой тезис. – Он вздохнул, по-прежнему глядя прямо перед собой. – Пойми, друг мой Эдуард: три тысячи – это его доля. Доля, понимаешь? Та, которую мы – я – ему обещали. Должно же быть в этом вонючем мире что-то, чему можно верить, как ты полагаешь? – Он снова вздохнул, помолчал, словно дожидаясь ответа, не дождался и кивнул Тыкве:

– Поехали домой, Миша. Надо подбивать бабки и разбегаться в стороны.

Спустя какое-то время Тыква загнал «шевроле» в просторный, но довольно запущенный гараж неподалеку от Калитниковского кладбища. Вдвоем с Телескопом заперев ворота изнутри, они подошли к верстаку, на котором Активист уже раскладывал взятую у незадачливого бородача добычу. Действуя с ловкостью и неуловимой для глаза скоростью опытного банкомета, он разбросал деньги на три одинаковые кучки, время от времени прерываясь, чтобы сбить пепел с дымившейся в углу рта сигареты. Это зрелище поневоле завораживало, и Тыква с Телескопом застыли как вкопанные, не отрывая глаз от мелькавших с бешеной скоростью рук Активиста.

– Вот и все, – сказал Активист, коротким жестом придвигая к ним две кучки. Третья так и осталась лежать на поверхности верстака. – Желающие могут пересчитать.

– Чего там пересчитывать, – проворчал Дынников и потянулся к своей кучке. – Что мы, друг друга не знаем?

– Минутку, Мишель, – остановил его Активист, глядя при этом почему-то не на Тыкву, а на Телескопа. Сигарета по-прежнему дымилась в углу его рта, заставляя его сильно щуриться, и от этого казалось, что он не просто смотрит, а целится. – Эдик, ты ничего не хочешь добавить?

– Не понял, – высоким и ломким от волнения голосом сказал Телескоп и, по обыкновению, сильно потянул себя за кончик длинного крючковатого носа. Активист попытался заглянуть ему в глаза, но не смог – в линзах очков плясали блики от ламп дневного света, совершенно скрывая зрачки.

– Не понял? – удивленно переспросил Активист. – Повторяю: ты ничего не хочешь добавить нам с Майклом?

Телескоп вдруг одной рукой цапнул с верстака свою долю, а другой выхватил из-за пазухи наган. Взвести курок он не успел: стоявший в шаге от него Тыква нанес ему страшный удар локтем в лицо и сразу же добавил в солнечное сплетение. Щуплый Телескоп мучительно захрипел, складываясь пополам и норовя повалиться на испятнанный машинным маслом бетонный пол, но Тыква подхватил хиляка и заставил стоять прямо. Здоровенная пятерня Дынникова рыбкой нырнула во внутренний карман телескоповой кожанки и вернулась оттуда с добычей. Телескоп дернулся, но Тыква нежно взял его за глотку могучей пятерней и слегка сдавил.

– Что же ты, паскуда? – ласково спросил он, свободной рукой выворачивая наган из безвольно повисшей руки Телескопа. – Что ж ты делаешь-то, шваль?

– Это мои, – прохрипел Телескоп, хлюпая сочащейся из разбитого носа кровью. – Охренели вы, что ли? Мои это, ясно?

– Ясно, – кивнул Активист, раздвигая стодолларовые купюры бледно-зеленым веером и снова сбивая в пачку. – Ты пошел на дело, имея в кармане три штуки на мелкие расходы. Это, конечно, странно, но дело твое. Только почему они все в муке?

Телескоп вдруг ударил Тыкву коленом в пах, боднул его головой в подбородок и бросился к запертым воротам. Он успел сделать всего один шаг, прежде чем длинная, как стрела автокрана, ручища Тыквы ухватила его за воротник куртки и мощным рывком швырнула на пол.

Активист посторонился, давая Телескопу упасть, закурил новую сигарету и безучастно отошел в угол. Он докурил до самого фильтра, равнодушно разглядывая небрежно оштукатуренные стены гаража и невольно морщась от звуков, доносившихся из-за верстака. Убрав окурок в карманную пепельницу, он обернулся и негромко хлопнул в ладоши.

– Все, – сказал он, – достаточно. Оставь его, Медведь.

Одышливо пыхтя, Тыква отступил от распластавшегося на испачканном красным бетоне Телескопа. Делая шаг назад, он наступил на валявшиеся поодаль разбитые очки.

Оправа жалобно хрустнула под толстой подошвой тупоносого ботинка.

– Коз-зел, – процедил Тыква, озабоченно вращая кистью и прислушиваясь к своим ощущениям: ему показалось, что он повредил сустав.

Активист подошел к верстаку, брезгливо переступив через копошившегося на полу Телескопа. Телескоп издавал множество звуков – стонал, хлюпал, скреб подошвами по бетону, всхлипывал и что-то неразборчиво бормотал. Он напоминал огромного раздавленного червя – титанического опарыша, такого же бледного, грязного и отвратительного до тошноты.

Активист снова начал делить деньги. Пока он с ловкостью фокусника тасовал купюры, дрожащая, перепачканная кровью рука протянулась снизу и ухватила его за штанину. Активист отпихнул эту руку.

– Убери его отсюда, – сказал он Тыкве, брезгливо кривя рот.

Дынников наклонился, ухватил Телескопа за шиворот и волоком потащил к машине. Телескоп что-то жалобно забормотал, но Тыква заткнул ему рот очередным пинком под ребра.

Закончив делить деньги. Активист взял с верстака пакет с белым порошком и задумчиво взвесил его на ладони. Это тоже были деньги, причем, судя по весу пакета, немалые. По самой скромной оценке, пакетик тянул тысяч на двадцать. Активист закурил еще одну сигарету и снова подбросил пакет на ладони, задумчиво разглядывая его сквозь лениво ползущие кверху завитки голубоватого дыма.

– К черту, – сказал он наконец. – Где-то надо подвести черту.

Держа пакет двумя пальцами, он прошел к укрепленному в углу умывальнику, пустил воду, надорвал пакет и стал тонкой струйкой сыпать порошок в жестяную раковину. Неровная струя воды, дребезжа о жестяное дно, подхватывала белые крупицы и уносила в канализацию. Активист сыпал порошок в раковину неторопливо, словно этот процесс доставлял ему удовольствие.

На фоне порыжевшей эмали порошок казался особенно белым.

Позади хлопнула крышка багажника, послышались шаги, и через мгновение к Активисту подошел Тыква.

Увидев, чем занят его товарищ, Дынников беспомощно хватанул воздух разинутым ртом.

– С-слушай, – с трудом выдавил он, – да вы что сегодня, все белены объелись? Это же кокс! Его же тут штук на пятнадцать.., было.

– На двадцать, – не поворачивая головы, поправил его Активист. – Минимум на двадцать. Но я не стану продавать это дерьмо. И тебе не дам.

– Но можно же было найти толкача…

– Миша, – перебил его Активист, – скажи: я хотя бы раз подвел тебя? Обманул? Подставил? Кинул?

– Нет, – растерялся Тыква, – что ты? Я же просто к тому, что это живые бабки…

– Это кровавые бабки, – сказал Активист, небрежно стряхивая пепел с сигареты на быстро тающую белую кучку в раковине. – Представь себе, что толкач, которого ты наймешь, придет в школу к твоей Машке.

– Закопаю, – после короткого раздумья сказал Тыква. – Живьем закопаю сучью тварь.

– Вот видишь, – кивнул Активист, тщательно выполаскивая пакет. – Это очень хорошо, что ты заботишься о здоровье сестры. А теперь подумай о том, что каждый наркоман – чей-то родственник. – Он увидел, как непропеченная физиономия Тыквы начала пренебрежительно кривиться, и остановил его нетерпеливым жестом руки. – Согласен, тебя это не касается. Но чем больше этой дряни ходит по городу, тем больше шансов у твоей Машки когда-нибудь понюхать «дорожку».

– Она не такая дура, – проворчал Тыква.

– Дура или не дура, – легко сказал Активист, закручивая кран, – двадцать штук уже в канализации, и на то, чтобы их оттуда достать, не хватит даже миллиона. Так что спорить больше не о чем.

– Блаженный, – буркнул Тыква. – Одно слово – Активист. Как повяжешь галстук, береги его…

Активист рассмеялся и похлопал подельника по плечу.

– Не бухти, Мишель, – сказал он. – Жадность до добра не доводит. В нашем деле главное – вовремя остановиться. Чуть дал себе волю, зарвался – и все, ты конченый человек. Посмотри на нашего Эдика. Погорел на трех тысячах. Жадность – страшная штука, Мишук, запомни.

– Ладно, – проворчал Тыква, – хватит воспитывать.

Что ты со мной, как с умственно отсталым… Кончай эту бодягу, не на митинге.

Примерно полчаса спустя спортивный «шевроле» остановился в глухом переулке, кривой загогулиной лежавшем в сыром бетонном ущелье между двумя глухими заборами с колючей проволокой поверх. К этому времени окончательно стемнело, и мертвенный зеленоватый свет горевшего в отдалении одинокого фонаря отражался от мокрого асфальта, блестевшего, как шкура змеи. С неба продолжал сеяться мелкий всепроникающий дождь, и Активист, выйдя из машины, зябко поежился, пряча тлеющую сигарету в сложенную трубочкой ладонь.

Тыква, кряхтя, выбрался следом и вразвалочку пошел к багажнику, откуда доносились размеренные глухие удары.

– Долбится, – проворчал Тыква, прислушиваясь к этим ударам. – Раздолбает мне всю машину, ублюдок.

– Выкинь его здесь, – поднимая воротник куртки, распорядился Активист. – До метро полчаса ходу, доберется.

Тыква вдруг взял его за рукав и отвел на несколько шагов от машины.

– Послушай, – вполголоса сказал он, – зачем тебе головная боль? Давай его просто пришьем.

Активист двинул плечом, высвобождая рукав, и посмотрел на Тыкву почти с жалостью.

– Пришьем? – переспросил он. – Это свежая идея.

А кто пришьет – ты? У меня лично рука не поднимется убить человека из-за вонючих трех тысяч.., да хотя бы и из-за трех миллионов. Бумажки не стоят жизни.

– Как знаешь, – проворчал Тыква. – Только не нравится мне это.

– Мне тоже, – коротко отрезал Активист и пошел к машине.

Вдвоем они вывалили избитого Телескопа на мостовую, и Тыква, не удержавшись, еще раз пнул его под ребра.

– Ну все, все, – невнятно пробормотал Телескоп, с трудом шевеля разбитыми губами. – Хватит, я уже все понял.

Он завозился, пытаясь подняться на ноги, и тогда Активист шагнул к нему и небрежно бросил на асфальт разлетевшуюся веером пачку банкнот.

– Твоя доля, – сказал он, глядя на Телескопа сверху вниз. – Забирай и уходи. И чтобы я тебя больше не видел, недоумок.

– Хорошо, – забормотал Телескоп, снова опускаясь на колени и торопливо шаря окровавленными руками по асфальту в поисках разлетевшихся мокрых купюр, – хорошо, хорошо.

Когда он, прихрамывая и странно перекосившись на левый бок, исчез за углом. Тыква повернул к Активисту удивленное лицо.

– Зачем ты отдал ему деньги? – спросил он. – Этому козлу?

– Это была его доля, – твердо ответил Активист, глядя вслед скрывшемуся жлобу. – Доля, понял? И давай не будем начинать все сначала, ладно?

Тыква пожал плечами, всем своим видом демонстрируя неодобрение. Ему не нравилось то, что делал Активист. В свои неполные тридцать лет Тыква хорошо усвоил простую истину: в бизнесе друзей не бывает. Это была аксиома, а Активист пытался играть по каким-то другим, своим собственным, правилам. Такие вещи обычно кончаются плохо, но Тыква не стал развивать свои мысли вслух: до сих пор он жил за Активистом как за каменной стеной и надеялся, что ошибается все-таки он сам, а не его кумир и товарищ.

От переулка, где они выгрузили Телескопа, было рукой подать до центра, и вскоре «шевроле» уже мчался по широкой, ярко освещенной улице в плотном потоке транспорта, озаренном мерцающими вспышками рекламных щитов. Активист курил, низко съехав на сиденье и полузакрыв глаза. Видно было, что он безумно устал, но державшая сигарету рука в тонкой кожаной перчатке не дрожала. Мимо них, нарушая все правила движения и истошно завывая включенной сиреной, в вихре красных и синих вспышек пронесся милицейский «форд», а следом за ним пулей проскочил «лендровер» спасательной службы.

– Опять где-то шарахнуло, – полувопросительно сказал Тыква, глядя вслед служебным машинам.

– Может быть, – не открывая глаз, откликнулся Активист. – Сучий город. Если бы ты знал, Мишель, как я его ненавижу.

– Город как город, – Тыква пожал покатыми плечами штангиста-тяжеловеса. – Дерьмо, конечно, зато какие бабки тут крутятся!

– Вот за это я его и не люблю, – со вздохом ответил Активист.

– Смотри, – резко меняя тему, сказал Дынников, – бар. Приземлимся?

Активист открыл глаза и провел ладонью в перчатке сверху вниз от лба к подбородку.

– На полчасика, – сказал он. – Что-то нет у меня сегодня настроения гулять.

Тыква включил указатель поворота и припарковал «шевроле» у ярко освещенных стеклянных дверей бара.

Глава 2

Виктор Шараев отпер дверь и шагнул в неосвещенную прихожую. Пробивавшийся откуда-то из кухни голубоватый лучик света от горевшего за окном фонаря тускло поблескивал на гладких вертикальных гранях и легко скользил по льдистой поверхности огромных, во весь рост, зеркал, таинственно поблескивая на отполированной латуни дверных ручек. Здесь пахло совсем не так, как в подъезде.

Подъездная вонь, в которой легко угадывались кошачий запашок и годами оседавшие по углам ароматы кислых щей и жареной на подсолнечном масле картошки, уступала здесь место куда более сложной и изысканной смеси ароматов: превосходный кофе, дорогой табак, индийский чай, тонкая кожа… Виктор протянул руку, безошибочно нащупал выключатель, и прихожая осветилась мягким сиянием скрытых ламп.

Шараев рывками стащил с рук черные перчатки из мягкой кожи и затолкал их в карманы куртки, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть своего отражения в вертикальных полосах зеркального стекла, которые были понатыканы на каждом шагу. Это была его собственная идея – сделать прихожую почти сплошь зеркальной, но теперь она уже не казалась ему такой удачной, как полгода назад.

Раздевшись, он прошел в ванную и долго мыл руки с мылом – гораздо дольше, чем это делает хирург, готовясь к серьезной операции. Вытирая ладони полотенцем, он заметил на левой штанине бурое пятно засохшей крови, гадливо поморщился и принялся стаскивать с себя брюки.

Затолкав их в круглую пасть стиральной машины, он подверг тщательному осмотру всю остальную одежду, но больше ничего не нашел. Он набрал на пульте управления программу, запустил машину, еще раз тщательно вымыл руки и покинул ванную, бесшумно ступая ногами в носках сначала по керамической плитке, а потом по гладкому паркету прихожей.

Ватная тишина пустой, отлично обставленной и идеально приспособленной для жилья и отдыха квартиры навалилась на него, приглашая лечь и расслабиться, бездумно глядя в мерцающий цветными пятнами экран телевизора. Он прошел по квартире, по дороге включая все, что можно было включить: свет, телевизор, радио, музыкальный центр, кофеварку, микроволновку, электроплиту, – и закончил свой маршрут перед платяным шкафом в спальне.

Теперь квартира наполнилась разнообразными звуками, и он с удовольствием слушал их, натягивая чистые брюки. Телевизор бормотал на разные голоса, перекликаясь с радиоточкой, музыкальный центр приглушенно лязгал древним, начала восьмидесятых, металлом, кофеварка интимно булькала и курлыкала, на плите шипела и потрескивала яичница, распространяя по квартире аппетитный дух, соперничавший со сногсшибательным ароматом кофе, в микроволновке постреливали, набухая и лопаясь, сосиски – целых три, поскольку день выдался хлопотным и он не успел даже перекусить.

Затянув поясной ремень, он несколько секунд постоял, закрыв глаза и прислушиваясь к какофонии звуков и запахов, наполнявших квартиру.

– Дерьмо чертово, – сказал он наконец, протянул руку и взял с верхней полки шкафа плоскую бутылочку с коричневой жидкостью.

Коньяк разлился по телу живительным теплом. Шараев завинтил алюминиевый колпачок и поставил бутылку на место. Она стояла на верхней полке шкафа с тех самых пор, как этот шкаф собрали и установили в углу спальни.

Еще одна бутылка – побольше – стояла на полочке в ванной, не говоря уже о баре в гостиной и шкафчике над мойкой в кухне. Виктор Шараев не был алкоголиком – он просто ленился бегать из конца в конец квартиры всякий раз, когда ему хотелось смочить губы.

Теперь можно было жить дальше. Виктор вернулся на кухню, по дороге выключая все лишнее – музыкальный центр, радиоточку, уже начавшую астматически хрипеть кофеварку и, наконец, плиту. Микроволновка выключилась сама, мелодично звякнув и потушив внутри себя свет. Он выложил яичницу и сосиски на тарелку, залез в холодильник и наполнил ледяным томатным соком высокий прозрачный стакан. Стакан мгновенно запотел, и Виктор вдруг понял, что приготовил слишком скромный ужин – сейчас он готов был съесть быка.

Сгрузив провизию на поднос, он отнес все в гостиную и упал в кресло перед телевизором. На экране бестолково бегали люди в камуфляже, и, взглянув на часы, он обнаружил, что идет, оказывается, программа «Время». Он выключил телевизор, чтобы не портить себе аппетит, и поужинал в тишине.

Допив сок, Шараев почувствовал, что соловеет, и поспешно отправился на кухню за кофе. Кофе был черным, как торфяная жижа, и горьким, как яд гремучей змеи. Он мгновенно привел Виктора в порядок, и тот, снова взглянув на часы, решил, что еще не очень поздно Проверив на всякий случай автоответчик и не обнаружив на нем ничего интересного, он снова затянул галстук, надел туфли и набросил на плечи куртку. Куртка показалась ненормально тяжелой. Виктор хлопнул себя по лбу, вынул из внутреннего кармана «вальтер» и убрал в шкаф, прикрыв сверху стопкой полотенец. Теперь можно было ехать.

Он выключил свет, запер квартиру и, не дожидаясь лифта, легко сбежал вниз по лестнице. Его серебристая «Лада» девяносто девятой модели, неизменно вызывавшая у помешанного на автомобилях Тыквы пренебрежительную улыбку, стояла у подъезда. Шараев бросил в угол рта сигарету, мимоходом отметив, что в пачке осталось всего пара штук, чиркнул зажигалкой и сел за руль. Двигатель новенькой «Лады» завелся с пол-оборота, и похожая на выкрашенное алюминиевой краской зубило машина выкатилась из двора, сразу же окунувшись в безумное кипение вечернего центра. Неторопливо ведя машину по пестрым от огней улицам, Виктор вдруг заметил, что неизвестно когда и как опять ухитрился надеть перчатки. Это вызвало у него тень улыбки: привычка – вторая натура. Он не стал их снимать: они ему не мешали.

По дороге он остановился всего один раз, чтобы купить в коммерческой палатке пачку сигарет, и спустя сорок минут затормозил у углового подъезда безликой шестнадцатиэтажной башни, выделявшейся из длинного ряда точно таких же обшарпанных громадин разве что номером да тремя закопченными оконными проемами на пятом этаже – там, где дотла выгорела квартира какого-то предпринимателя.

Исковерканные и выдранные с мясом пожарными оконные решетки все еще ржавели на газоне. То, что осталось от предпринимателя, давно снесли на кладбище, квартира до сих пор стояла опечатанная, а возиться с закопченными железяками никому из жильцов не хотелось.

Виктор подавил желание вынуть из кармана пепельницу и бросил окурок в ближайшую лужу. Здесь ему было нечего бояться.

Из открытой двери подвала тянуло нездоровым влажным теплом – там размещался теплоузел. Это напоминало нечистое дыхание, вырывающееся из великаньего рта, и Шараев поспешно толкнул треснувшую вдоль стеклянную дверь подъезда, ступив на затоптанную керамическую плитку пола. Ожидая лифт, он с легкой грустью отметил, что жильцы давно перестали оставлять в нише под лестницей детские коляски, которые раньше стояли здесь в несколько рядов. Времена менялись на глазах, причем далеко не в лучшую сторону.

Скрипучий и конвульсивно содрогающийся лифт доставил его на одиннадцатый этаж и со вздохом облегчения распахнул заедающие створки. Виктор невольно припомнил рассказ о том, как однажды коварный механизм распахнул по вызову двери шахты, в то время как кабина преспокойно поджидала на первом этаже.

Кнопка звонка вихлялась под пальцем, уворачиваясь, как живая, но в конце концов из недр квартиры донеслось надтреснутое дребезжание, и спустя несколько секунд обшарпанная дверь распахнулась. Шараев вошел в тамбур, с трудом заставив себя не обращать внимания на сырой земляной дух, исходивший из стоявшего по правую руку от него дощатого ларя с картошкой.

– Здравствуй, мама, – сказал он открывшей дверь седой женщине в застиранном темно-синем домашнем платье и мягких шлепанцах с вытертой меховой опушкой.

Он наклонился, чтобы она могла дотронуться до его щеки сухими бескровными губами, привычно глядя в сторону: он не любил выражение вечного укоризненного вопроса, с некоторых пор поселившееся в поблекших материнских глазах.

Мать посторонилась, пропуская его в квартиру, и он шагнул в пахнущее дымом дешевого табака и разогретыми остатками вчерашнего обеда тепло, сразу же зацепившись носком ботинка за отставшую половицу. Привычно сдержав готовое сорваться с губ ругательство, он опустил глаза, чтобы взглянуть, не отлетела ли подметка, и сразу же вспомнил, что здесь принято разуваться при входе.

Откровенно говоря, разуться следовало еще в тамбуре, но он, как всегда, забыл об этом, так же как об отстающей половице.

Он поспешно скинул туфли, ощущая себя полным идиотом в носках и утепленной осенней куртке, из-под которой солидно и добропорядочно выглядывал воротничок белой рубашки и тугой узел галстука. Это тоже было привычное ощущение, и он в который уже раз волевым усилием подавил мысль, что все это подстроено специально для того, чтобы лишний раз заставить его испытать неловкость.

Не дожидаясь приглашения – в конце концов, он пришел домой, – Виктор сбросил куртку и кое-как пристроил ее поверх хлама, загромождавшего косо приколоченную слева от двери вешалку. Украдкой пощупав висевшее с краю зимнее пальто с потраченным молью меховым воротником, он припомнил, что оно висит здесь уже лет пять, никак не меньше, – во всяком случае, за такой срок он мог поручиться.

Стоило ему отвернуться, как куртка сорвалась с крючка и упала на пол. Это повторялось каждый раз, как старинная клоунская реприза, в которой чудак с двумя авоськами пытается собрать рассыпающиеся свертки: стоит ему схватиться за что-нибудь одно, как другое немедленно выскальзывает у него из-под мышки и плюхается на землю.

Виктор неслышно скрипнул зубами и поднял проклятую куртку, высматривая, куда бы ее пристроить. Мать, как всегда, мягко отобрала у сына куртку и легонько подтолкнула в спину: проходи.

Послушно сунув ноги в засаленные домашние тапочки, выглядевшие так, словно они год провалялись на городской свалке, Виктор прошел в темноватую, загроможденную облупившейся от времени и небрежного обращения полированной мебелью гостиную, перегруженную пыльными безделушками и разрозненными собраниями сочинений. В углу у окна мерцал и бормотал телевизор, а на продавленном диване в небрежной позе сидел патлатый и бородатый субъект двадцати пяти лет от роду, обряженный в линялые, вдоль и поперек залатанные джинсы и грязноватую шерстяную тельняшку.

– О, – сказал субъект таким тоном, словно вовсе не слышал звонка в дверь и появление Виктора оказалось полной для него неожиданностью, – брательничек пожаловал! Здорово, родственник!

Виктор пожал протянутую руку и хлопнул брата по плечу, борясь с привычным желанием схватить его за патлы и натыкать носом и в отстающую половицу у порога, и в колченогое кресло, и во многое другое – в частности, в дверной звонок. Он не стал давать волю раздражению: все это уже бывало, и не раз, а половица отставала по-прежнему, и брат по-прежнему нигде не работал, размахивая низкими личными потребностями, как боевым знаменем.

– Что смотрим? – спросил он, чтобы не молчать.

На экране ощеренная толпа с какими-то самотужными плакатами в руках пыталась опрокинуть омоновский заслон. Омоновцы в касках с опущенными забралами укрывались за прозрачными пластиковыми щитами и оттуда остервенело охаживали толпу по чем придется резиновыми дубинками.

Виктор удивленно покосился на часы.

Судя по его хронометру, программе «Время» давно пора было закончиться. Экстренный выпуск? Вряд ли…

Только сейчас он заметил в темном углу справа от телевизора зеленый огонек индикаторного окошечка и понял, в чем дело.

– Вы что, видик купили? – удивился он.

– Ха, – сказал брат, – купили. На какие шиши? Нам жировать не на что. Взяли на время у знакомых.

Виктор стиснул зубы только на короткое мгновение. Того, что он приносил в семью еженедельно, хватило бы не только на видеомагнитофон, но.., кому-нибудь другому, а не этим людям, ближе которых, по идее, у него не было никого.

– Странные у тебя развлечения, – сказал он, кивая на экран, где два омоновца волокли к распахнутой дверце «воронка» расхлюстанную девицу с окровавленной щекой.

Запись была любительская, и потому вместо серьезного, хорошо поставленного голоса диктора за кадром раздавались голоса участников событий – во всех подробностях и безо всяких писков, маскирующих наиболее откровенные выражения.

– Какие развлечения? – переспросил брат таким тоном, словно разговаривал с умственно отсталым. – Изучаем тактику ОМОНа.

– Для грядущих боев, надо полагать? – не удержался Виктор.

Брат не удостоил его ответом, демонстративно уставившись в экран и поигрывая пультом дистанционного управления.

– А отец где? – спросил Виктор, умело скрывая облегчение оттого, что отца не было дома.

– Сегодня среда, – напомнил брат, продолжая смотреть на экран.

– Ну и что?

– По средам он ходит в клуб ветеранов партии.

– Ах да! Я совсем забыл про эту че.., забыл, в общем.

Брат смерил его взглядом и снова повернулся к экрану.

– Неудивительно, – сказал он.

Виктор промолчал. Нападать ему не хотелось, а в оборонительной позиции было что-то унизительное до непристойности: тот, кто оправдывается, фактически признает за собой вину. Виктор считал, что никакой вины за ним нет… вот только считать и чувствовать – разные вещи. Здесь, в этой похожей на берлогу квартире, чувство вины висело в воздухе, неделями дожидаясь его, Виктора Шараева, персонально, чтобы наброситься и начать остервенело драть в клочья.

Он порылся в карманах, вспомнил, что сигареты остались в куртке, и махнул рукой: все равно курить здесь разрешалось только в туалете да изредка на кухне.

Мать принесла чай в щербатых фарфоровых чашках и тарелочку окаменелостей, бывших когда-то ванильными сухарями.

– Расскажи, как ты живешь, – попросила она, осторожно присаживаясь на краешек колченогого кресла.

Виктор отвел глаза.

– Хорошо, – сказал он. – Как всегда, лучше всех.

– Вика о тебе расспрашивала.

– Гм, – отозвался он, поспешно поднося к губам чашку со слишком жидким чаем.

Девице, о которой говорила мать, было двадцать два года, у нее был огромный зоб, плоскостопие и сильная близорукость. Недостаток чувственных удовольствий это несчастное создание компенсировало бешеной общественной активностью. Матери Вика нравилась, и она почему-то вбила себе в голову, что было бы неплохо познакомить с ней старшего сына – для начала. Возможно, думал Виктор, ей казалось, что идейная жена вернет его в лоно партии – именно так, не больше и не меньше.

– Это не ответ, – сказала мать.

– А я не слышал вопроса, – мягко парировал он, надеясь уйти от неприятного разговора. Вика была только первым снарядом в бесконечной и безрезультатной артиллерийской дуэли, которую мать с присущей ей партийной прямотой и принципиальностью затевала всякий раз, как он переступал порог родительского дома.

Мать нахмурилась.

«Боже, как я устал, – подумал Виктор. – Как безумно все мы устали.»

– Послушай, мама, – как можно мягче сказал он, – давай сегодня не будем говорить о Вике. Не думаешь же ты, в самом деле, что я смогу на ней жениться!

– А кто здесь говорил о женитьбе? – мать высоко подняла брови. Слишком высоко, подумал Виктор. – Да она за тебя и не пойдет.

– Не надо лукавить, мама, – устало сказал он. – Она пойдет за безногого бомжа, если найдется такой, который отважится посмотреть в ее сторону больше одного раза.

– А ты, однако, редкостная скотина, – с отвращением процедил брат, выключил телевизор и, громко стуча пятками по полу, вышел из комнаты.

– Половицу прибей, праведник! – крикнул ему вслед Виктор.

Ответа не последовало. Через мгновение бухнула дверь спальни, да так, что за отставшими обоями зашуршала осыпающаяся штукатурка. Активист осторожно взглянул на мать и увидел, что у той дрожат губы.

– Не надо, мама, – попросил он. – В конце концов, я не виноват, что меня воротит от вашей высокоидейной кунсткамеры.

– Раньше ты придерживался другого мнения, – сухо сказала мать.

Губы у нее больше не дрожали. Это было хорошо, и Виктор подумал, что не напрасно вызвал огонь на себя, задев самое святое – партию.

– Раньше и я был другим, – сказал он. – До тех пор, пока не понял, что идея, высосавшая из нашей семьи всю кровь, не только бесплодна, но и бесчеловечна.

– Вот этого я и не могу понять, – едва слышно прошептала мать. – Как ты мог? Как ты мог так легко поверить всем этим газетным крикунам, этим охотникам за сенсациями, этим толстосумам, продавшимся Америке за ее кровавые доллары? Как ты мог так легко пойти за теми, кто осквернил и опошлил самую светлую идею, когда-либо рождавшуюся в человеческом мозгу?

– Посмотри на нашу семью, – сказал он. – Как у тебя поворачивается язык назвать светлой идею, которая превращает родственников в кровных врагов?

– Тебя никто не гнал, – отчеканила она.

– Разумеется, – Виктор рассмеялся сухим лающим смехом. – Просто в доме сложилась такая обстановка, что мне до смерти захотелось уйти. А почему, черт подери?

Это ваша фраза: человек – это звучит гордо. А вот еще: человек рожден для счастья, как птица для полета. Скажи, это верно?

– Это несколько литературно, – с сомнением произнесла она, чуя подвох.

– Это пролетарская литература, – продолжал наступать он. – Та самая, которой меня закармливали с детства. И вдруг оказывается, что счастье, для которого я рожден, – это размахивание дурацкими лозунгами на дурацких митингах, принципиальная нищета и женитьба на калеке, на которую смотреть без жалости невозможно.

А если меня это не устраивает, значит, я – грязный подонок, продавшийся империалистам.

– Не передергивай.

– Я не передергиваю, но почему бы вам всем не перестать печься о судьбах мира и не позаботиться о себе? Хотя бы чуть-чуть – ровно настолько, чтобы человек, входя в ваш дом, не ломал ноги об отставшие половицы и не демонстрировал чудеса эквилибристики, пытаясь усидеть в кресле с отломанной ножкой? Кто внушил вам эту идиотскую мысль, что деньги – от дьявола? Кто сказал, что нормальная мебель, на которой можно сидеть, не рискуя сломать шею, это плохо? Кресла делают не в аду, а на мебельной фабрике – между прочим, те самые пролетарии, о которых вы так радеете и от которых шарахаетесь на улицах и в темных подъездах. Почитайте своих классиков! – Он раздраженно ткнул пальцем в сторону книжных полок. – Они, хоть и были недоучками, отлично понимали, что деньги – это хорошо и чем их больше, тем лучше. Назови мне хотя бы одного из них, кто жил бы так, как живете вы с отцом!

– Тебя развратили эти нувориши, – грустно сказала мать. – Они развратили всю страну и вот добрались до тебя. Это лишний раз доказывает, что мы должны бороться.

– С кем? – безнадежно спросил он. – С кем вы собираетесь бороться? С собственным народом? Конечно, вам не впервой, но сейчас не тридцать седьмой год – слава Богу, шестьдесят с лишним лет прошло, и ваш усатый упырь давно сгнил. Оглянись вокруг, мама! Ваша идея протухла и смердит. Как ты думаешь, почему от вас все шарахаются? Да просто потому, что ваши флаги пахнут мертвечиной.

– Невозможно убедить того, кто не желает слушать, – сказала она. Она всегда умела оставить за собой последнее слово, после чего оппонент мог только бессильно орать и биться головой о стену.

Чтобы не предаваться этим бессмысленным занятиям, Виктор вскочил и выбежал в прихожую. Пятки громко бухали в облупленные, рассохшиеся половицы, и его передернуло: его шаги звучали так же, как шаги братца за несколько минут до этого. Чтобы придать своему бегству видимость упорядоченного отступления, он устремился к кладовке и рывком распахнул перекошенную дверь, с привычной ловкостью поймав и водворив на место готовый вывалиться наружу хлам.

Старый плотницкий ящик, когда-то собственноручно сработанный отцом из толстой, потемневшей от времени и намертво въевшейся грязи многослойной фанеры, стоял на месте. Виктор рывком сдернул его с полки. Клокотавшее в груди раздражение требовало выхода, и идея прибить наконец чертову доску казалась в данный момент просто гениальной. Молоток лежал внутри ящика вместе с тронутой ржавыми пятнами ножовкой и топором, лезвие которого выглядело так, словно им долго рубили гвозди. Ручка молотка рассохлась, и головка свободно болталась на ней, грозя свалиться, но забить один-единственный гвоздь можно было и этим, с позволения сказать, инструментом. Беда была в том, что гвоздей в ящике не оказалось. Виктор бесцельно порылся в заполнявшем ящик хламе, перебирая пальцами куски вытертой до матерчатого основания наждачной бумаги, обрезки каких-то ржавых труб с резьбой, издававшие острый запах природного газа, гнутые накладки от давно ушедших в небытие замков и прочий мелкий мусор, но так и не нашел ничего, что хотя бы отдаленно напоминало гвоздь.

Прошептав черное ругательство, он распахнул дверь спальни.

Брат лежал на развороченной постели, читая какую-то сложенную пополам брошюру. Он поднял глаза на звук открывшейся двери и тут же снова опустил их.

Виктор для разнообразия решил не реагировать на эту демонстрацию.

– Где гвозди? – спросил он, сдерживая раздражение.

Брат снова поднял глаза, и по его губам скользнула тень улыбки.

– Гвоздей нет, – ответил он. – Кончились.

– Наверняка пошли на нужды партии, – не удержавшись, съязвил Виктор.

– Представь себе.

Активист прикрыл глаза и про себя досчитал до десяти.

Открыв глаза, он обнаружил, что брат опустил брошюру и наблюдает за ним с живейшим интересом, как за распяленной на предметном стекле микроскопа лягушкой.

«Ну, еще бы, – с горечью подумал Виктор. – Такое зрелище: классовый враг в минуту бессильной ярости перед торжеством пролетарской идеологии! Черт подери, но это же смешно! В наше время, в нашей стране… Они что, в самом деле психи? Или я чего-то не понимаю?»

Он вынул из кармана портмоне и, выудив оттуда стодолларовую бумажку, твердо припечатал ее к запыленной крышке письменного стола.

– Купи гвоздей, – сказал он и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты, твердо зная, что никто не станет покупать никаких гвоздей.

Водворив на место ящик с инструментом, он отыскал на вешалке свою куртку и нащупал в кармане сигареты.

Прикуривая, Активист заметил, что руки у него ходят ходуном. «Да, – подумал он, – это тебе не налет с целью выбивания долгов.»

Он стоял под освещавшей прихожую голой пыльной лампочкой, курил быстрыми, нервными затяжками и слушал царившую в квартире нехорошую тишину. Сквозь открытую дверь гостиной он видел отражение матери в полированной крышке секретера. Мать сидела неподвижно и прямо, как кукла из музея восковых фигур. За дверью спальни было тихо, как в склепе, даже страницы не шуршали. Виктор отлично понимал их обоих: он хорошо помнил это дивное ощущение собственной правоты, подогреваемое и нагнетаемое бесконечными пикетами и митингами, с их истеричным напором и полубредовыми речами сидящих в инвалидных колясках ветеранов афганской контузии, призывающих громить коммерческие палатки. Это было просто до обалдения: если у тебя в карманах гуляет ветер, значит, ты прав, прав всегда и во всем. Он уже не мог с точностью припомнить, когда это ощущение стало проходить, уступая место растерянности и озлоблению. «Может быть, это случилось, когда я начал умнеть, – подумал он. – Или просто выздоравливать.»

Виктор раздавил длинный окурок в карманной пепельнице, защелкнул круглую крышечку, глубоко вздохнул и вернулся в гостиную.

– Извини, мама, – сказал он, – я не хотел с тобой спорить.., тем более ссориться.

– Пустое, – тихим бесцветным голосом ответила мать, и у Активиста на мгновение болезненно сжалось сердце: он вдруг понял, что мать быстро стареет. – Я сама виновата.

Посиди еще хоть немного.

Он осторожно опустился на диван, испытывая острое желание бежать без оглядки. Сквозь открытую дверь было видно, как в захламленной прихожей с пожелтевшим потолком и отставшими по углам обоями под голой шестидесятиваттной лампочкой клубится слоистый табачный дым.

На бугристой от множества слоев масляной краски двери кладовки еще можно было разобрать полустершийся карандашный рисунок: всадник в буденовке скакал в атаку, размахивая шашкой. Лошадь была похожа на конструкцию, собранную из сардельки и нескольких макаронин, а шашка больше напоминала ятаган, но звезда на буденовке ставила все на свои места, делая изображение понятным любому, кто хотя бы поверхностно был знаком с отечественной историей. Виктор вспомнил, как он гордился когда-то этим рисунком. Помнится, у него даже была шапочка, сшитая на манер буденовки. Он носил ее до тех пор, пока она держалась на голове, и передал по наследству младшему брату.

– Давай покурим, – сказала вдруг мать.

– С каких это пор? – спросил он, протягивая ей открытую пачку.

Она неумело вытянула из пачки сигарету, неловко вставила в губы и потянулась к огоньку поднесенной зажигалки.

– С тех самых, – расплывчато ответила она, сделала глубокую затяжку и мучительно закашлялась.

Виктор тоже закурил и поставил на журнальный столик свою блестящую карманную пепельницу, смотревшуюся здесь дико, как НЛО. Открытую пачку сигарет он положил рядом.

Он услышал, как тихо отворилась дверь спальни, и через несколько секунд брат вошел в гостиную и присел на подлокотник кресла, в котором сидела мать. Взглядом спросив у Виктора разрешения, он взял из пачки сигарету и тоже закурил, сосредоточенно глядя куда-то в угол и хмуря густые брови в ответ на какие-то свои мысли. Некоторое время все трое молчали, бережно сохраняя хрупкий мир.

Потом мать чуть переменила позу и сказала:

– А давайте споем. Как раньше, а?

Она первая затянула «Там вдали, за рекой». Голос у нее был слабенький, она сильно фальшивила, но пела с большим чувством. Брат обнял ее за плечи одной рукой и подхватил песню. Виктор, поколебавшись, присоединился к пению, борясь с мучительной неловкостью и будучи не в состоянии отделаться от ощущения, что попал в сумасшедший дом. Он чувствовал себя так, словно с огромной скоростью несся спиной вперед по бесконечной пневматической трубе, глядя на эту убогую гостиную, где три полузнакомых человека нестройно тянули старую песню в надежде поправить то, что поправить нельзя.

Он с трудом дождался конца последнего куплета и поспешно встал, пока мать не предложила спеть что-нибудь еще. Одеваясь в прихожей, он незаметно опустил в карман ее плаща конверт с деньгами, в котором была почти вся его доля от сегодняшнего дела. Уголовник по кличке Активист знал, что деньги не принесут матери пользы: скорее всего они будут сданы в партийную кассу и осядут в кармане какого-нибудь высокопоставленного борова, но Виктору Шараеву было на это наплевать. Он надеялся, что хотя бы часть этих денег мать потратит на продукты.

Это была старая игра. Брать у него деньги мать категорически отказывалась, но суммы, которые он опускал в карман ее плаща, никогда не возвращались. Это были крупные суммы, и Активист старался поменьше думать о том, что рискует свободой и жизнью исключительно для того, чтобы спонсировать коммунистическую партию.

Когда он, попрощавшись, уже взялся за ручку двери, брат вдруг нырнул в спальню и вернулся, держа в протянутой руке стодолларовую бумажку.

– Забери, – сказал он, спокойно и твердо глядя Виктору в глаза. Это было почти смешно, но у Активиста уже не осталось сил на то, чтобы оценить юмор ситуации. Дернув щекой, он покорно забрал деньги и положил в карман.

– Ладно, – сказал он, – в следующий раз привезу ящик гвоздей. Ну, счастливо оставаться. Отцу привет.

Выйдя на улицу, он остановился у подъезда и несколько раз глубоко вдохнул и с шумом выдохнул сырой холодный воздух. Оказалось, что, пока он сидел наверху, дождь кончился, а когда серебристая «Лада» выехала на улицу, в разрывах туч блеснули холодные осенние звезды.

Глава 3

Дождь, заливавший Москву в течение трех последних дней, прекратился накануне, и с утра в холодном, словно подсохшем за ночь воздухе отчетливо пахло приближающейся зимой. В тени еще поблескивал стянувший лужи тонкий, как бумага, первый ледок, а на пригреве асфальт уже оттаял и почти высох, снова сделавшись светло-серым.

В десятом часу утра с Маросейки в Армянский переулок свернула вишневая «девятка». Из Армянского она неожиданно нырнула в Сверчков, оттуда в Архангельский и наконец, вдоволь попетляв, въехала в старый двор-колодец, расположенный неподалеку от впадения Кривоколенного переулка в Мясницкую. Загнав машину в дальний угол двора, водитель заглушил двигатель и некоторое время сидел в салоне, бездумно покуривая и глядя по сторонам. Он уже почти привык к реалиям своего нового существования, бывшего, по сути, лишь повторением прежней жизни, но временами накатывало почти непреодолимое ощущение нереальности происходящего. В такие моменты он боялся проснуться и обнаружить, что задремал за столом в больничной котельной подмосковного поселка Крапивино после излишне обильного возлияния в компании сменщика.

В этом не было ничего удивительного. Теоретически Глеб Сиверов получил свой прежний статус секретного агента ФСБ, на долю которого приходятся наиболее сложные и опасные поручения, связанные с физическим устранением лиц, по тем или иным причинам недосягаемых для официального закона. На деле же никто не давал ему никаких поручений, и порой ему казалось, что о нем просто забыли. Его снабдили несколькими комплектами документов, предоставили жилье и конспиративную квартиру в Кривоколенном, щедро ссудили деньгами, выдали оружие и оставили в покое.

Он знал, что забывчивость не входит в число недостатков, присущих его работодателям, и понимал, что это затишье – передышка перед очередным заданием. Новый шеф просто давал Слепому прийти в себя и осмотреться, чтобы во время выполнения задания он не отвлекался на такие пустяки, как мелькнувшее в толпе знакомое лицо или памятный отрезок улицы, где он когда-то назначал свидание.

Слепой не глядя раздавил в пепельнице окурок и неторопливо закурил следующую сигарету. Спешить было некуда, а пищи для размышлений накопилось более чем достаточно. Прежде всего его беспокоила личность нового куратора. Полковник Малахов оставался для Слепого загадкой. То, что он вырвал потерявшего память агента из когтей неминуемой гибели, ровным счетом ни о чем не говорило: на его месте любой из коллег повел бы себя точно так же. Какой смысл, к примеру, оставлять в огне ценный прибор, когда его можно спасти и, более того, присвоить?

Поведение полковника в этой ситуации было логичным и вполне оправданным с любой точки зрения. Непонятно было другое: что он намерен делать со спасенным инструментом? Когда-то Глеб Сиверов сам решал, за какие задания он будет браться, а за какие нет, но с тех пор утекло много воды, и теперь немолодой, похожий на мелкого служащего полковник ФСБ держал Слепого в кулаке. Малахов слишком много знал о своем новом агенте, и это активно не нравилось Глебу Сиверову.

"Посмотрим, – решил он наконец. – Посмотрим, с чем он придет, что скажет, в какую мишень прикажет ударить.

Тогда сразу станет видно, на дело он работает или на собственный карман. И тогда решу, работать с ним или немного поводить его за салом, прежде чем исчезнуть. Не может же он всерьез рассчитывать на то, что меня можно долго держать в кулаке!"

Слепой распахнул дверцу и выбрался из машины, поправляя на переносице очки с притемненными стеклами.

День выдался солнечный, и даже в очках приходилось щуриться, чтобы чересчур яркий свет не резал глаза. Он вздохнул полной грудью и улыбнулся. Новая жизнь была полна проблем, но это была жизнь, а не прозябание, которое предшествовало ей в течение нескольких долгих месяцев.

Заперев машину, он набрал код на двери подъезда и поднялся на пятый этаж по старинной каменной лестнице с широкими пологими ступеньками. Квартира, подысканная для него полковником Малаховым, представляла собой своего рода архитектурный казус, этакий конструктивный выкидыш, нелепый, незапланированный и потому неповторимый и необъяснимо привлекательный. Это были две небольшие комнатки, возникшие в результате перестройки старинного доходного дома, напоминавшие из-за своих мизерных размеров и высоты потолков два спаренных дымохода. Полы в них располагались на разных уровнях, а меньшая из комнат вдобавок щеголяла двумя острыми углами и, соответственно, двумя тупыми. Потолок в ней косо спускался сверху вниз, повторяя линию крыши, и там, на недосягаемой высоте, как полная луна в изображении кубиста, сияло пыльное квадратное окошко.

Окно большой комнаты выходило во двор, а из похожего на бойницу окошка микроскопической кухни открывался вид на переулок. Эта квартира сразу понравилась Глебу, и даже то обстоятельство, что он явно был не первым спецслужбистом, занимавшим это помещение, не могло испортить настроение.

В большой комнате стоял обширный, очень прочный, хотя и далеко не новый дубовый стол, на котором Глеб обнаружил неплохой компьютер. Порывшись в каталогах, он убедился в том, что до него квартиру занимал какой-то офицер ФСБ или ФСК. Что стало с прежним хозяином квартиры и почему секретную информацию, хранившуюся в памяти компьютера, не удалили, Слепой не знал, но подозревал, что секретные файлы оставлены в его распоряжении не без умысла. Никаких государственных тайн в этой документации не содержалось: в основном это были агентурные данные, касавшиеся воротил московского черного рынка и некоторых уголовных авторитетов. Чтиво было на редкость увлекательно, и Сиверов провел за компьютером долгие часы, усваивая информацию, которая, как он догадывался, могла когда-нибудь пригодиться.

Он приходил сюда как на работу: почему-то не хотелось, чтобы звонок полковника Малахова застал его дома. Дома хватало проблем и без полковничьих звонков. Они с Ириной никак не могли заново привыкнуть друг к другу, то сходясь, то разъезжаясь по своим квартирам, боясь прямого разговора и с каждым днем все яснее понимая, что он необходим, если они не хотят окончательно запутать свои и без того неимоверно сложные отношения. Ирина напоминала ему открытую рану, болезненно реагирующую на каждое прикосновение. Его собственное состояние вряд ли выглядело лучше, но он оставался офицером и умел держать себя в руках – не только внешне, но и внутренне.

Он сходил на кухню и сварил кофе на газовой плите, помнившей, казалось, времена прихода к власти Никиты Сергеевича. Джезва тоже досталась ему по наследству – вместительная, медная, с подпаленной деревянной ручкой и потемневшими боками, она имела очень рабочий, сугубо утилитарный вид. Когда Глеб пришел сюда впервые, он обнаружил в шкафчике над мойкой полбанки молотого кофе.

Кофе оказался превосходным, и Слепой проникся к прежнему хозяину квартиры неосознанной симпатией. То обстоятельство, что он пользуется вещами и продуктами человека, который скорее всего умер насильственной смертью, не вызывало в Слепом никаких эмоций, кроме легкого сожаления: этот незнакомый ему эфэсбэшник был, судя по некоторым признакам, неплохим парнем. Глеб даже не стал ничего менять в обстановке квартиры – здесь и так было уютно, а входная дверь, казалось, могла выдержать профессиональный штурм до батальона омоновцев.

Вылив кофе в тонкую фарфоровую чашечку, Глеб вернулся в большую комнату и опустился на диван напротив окна. Все-таки это было здорово – хороший кофе, хорошая сигарета, чистые руки и свобода передвижения. Где-то на заднем плане зловещей тенью маячил непонятный полковник Малахов, отношения с Ириной складывались совсем не так, как хотелось бы, но Слепой чувствовал, что все эти трудности временные: теперь он снова стал хозяином своей судьбы.

Допив кофе, он выдвинул ящик стола и взял в руки пистолет. Это был армейский кольт – к сожалению, не тот, который был у Глеба раньше. Чтобы чем-нибудь занять руки, он в сотый раз разобрал и придирчиво проверил оружие, чуть ли не обнюхав каждый винтик: пуганая ворона, как известно, боится каждого куста, и Слепой не хотел неожиданностей.

Пистолет, как и следовало ожидать, оказался в полном порядке, и Глеб с некоторым сожалением вернул его в ящик стола. Ему казалось, что отдых затянулся, безделье начинало тяготить его. «Это он меня специально маринует, – подумал он о полковнике Малахове, – чтобы я озверел от безделья. Однако безделье бездельем, а некоторая сумма сейчас, откровенно говоря, мне не помешала бы.»

Это была чистая правда: выданный полковником аванс подходил к концу, и в отдалении уже замаячил призрак того, от чего Глеб Сиверов отвык давным-давно, – призрак безденежья. Пора было либо приниматься за дело, либо наниматься грузчиком в ближайший гастроном.

«Интересно, – подумал Глеб, – устроит ли Ирину такая профессиональная переориентация?»

Он снова включил компьютер и принялся до боли в глазах вчитываться в сухие строчки рапортов и донесений. Он читал до тех пор, пока не стало казаться, что с экрана вот-вот закапает свежая кровь. Судя по тому, что он читал, за время его отсутствия людей, остро нуждавшихся в том, чтобы кто-нибудь отправил их на два метра в глубь земной коры, в Москве ничуть не убавилось, а скорее наоборот. Он уже мог назвать не менее десятка фамилий тех, кого не мешало бы убрать, чтобы воздух в городе – да и во всей стране, коли на то пошло, – стал намного чище.

Усилием воли он прогнал эти мысли, зная, что попытки решать судьбы мира в одиночку и по собственному разумению до добра не доводят. Однажды он уже пытался сделать это. Тогда все кончилось нервным срывом, и, если бы не чудо, Глеб Сиверов сейчас был бы покойником. Ему до сих пор время от времени снилась та мартовская метель, и он просыпался в холодном поту, хватая воздух широко открытым ртом и прижимая ладони к влажному от испарины горлу. Постепенно обида, ярость и желание отомстить улеглись, и теперь, просыпаясь от ночного кошмара, он всякий раз думал об одном и том же: а было ли то, что он выжил, чудом? Тот, кто был послан, чтобы отобрать у агента по кличке Слепой жизнь, являлся профессионалом высочайшего класса, и не было случая, чтобы он перепутал живого человека с мертвецом. У тех, кто послал его, имелись веские причины желать Слепому смерти, а у него самого – не менее веские причины хотеть, чтобы Слепой жил. Он был учителем, а Слепой – учеником, и, кроме того, они были друзьями – давно, в позапрошлой жизни.

Глеб выключил компьютер, вернулся на диван и торопливо закурил. Когда-то ему казалось, что он забыл это лицо, но сейчас оно стояло перед глазами как живое. Предпоследняя их встреча состоялась в Афганистане, а последняя – там, на заметенной сырой мартовской метелью дороге, где ученик и учитель сошлись в смертельной схватке. "А ведь я бы его тогда наверняка убил, – подумал Глеб. – Если бы он промахнулся, если бы не подловил меня на этот старый трюк, я убил бы его так же верно, как налетевший на полном ходу тепловоз. А он ухитрился выжить и оставить в живых меня, причем так, что все, кого это интересовало, сочли меня умершим. Старый мастер, как обычно, переиграл всех.

И ведь это он охранял Ирину несколько месяцев, не давая чересчур осторожным господам из нашего департамента довести дело до логического завершения. А потом просто взял и исчез – наверное, увидел меня издали и все понял."

Слепой легко поднялся с дивана, порылся на книжной полке, выбирая нужный диск, и вставил его в дисковод компьютера. Из колонок полилась музыка – звучал Бетховен, более всего соответствовавший теперешнему настроению Глеба. Вслушиваясь в переполнявшие тесную квартирку звуки, Глеб Сиверов мерил комнату шагами и курил сигарету за сигаретой – сейчас он мог себе это позволить, поскольку был не при задании.

* * *

Когда Активист проснулся, было уже светло. Более того, складывалось совершенно определенное впечатление, что уже довольно давно наступил день. Было что-то такое в пробивавшемся сквозь планки жалюзи солнечном свете, что наводило на подобную мысль, и, кроме того. Активист чувствовал себя отменно выспавшимся, хотя совершенно не помнил, когда лег спать.

Покопавшись в памяти, он обнаружил, что не помнит, оказывается, очень многого. Смутно вспоминалось, что по дороге домой от матери он завернул в бар, где они с Тыквой опрокинули по рюмочке сразу после дела, и неожиданно для себя обнаружил там Тыкву, который, казалось, никуда не уходил. Правда, спортивного «шевроле» на стоянке перед баром не было, из чего следовало, что Тыква загнал машину в гараж и вернулся сюда, чтобы взяться за дело всерьез. К моменту появления в баре Активиста он уже зашел по этому пути довольно далеко и приветствовал товарища шумно и бессвязно. Еще Виктор Шараев помнил, что несколько раз заказывал выпивку, стараясь отбить стоявший во рту кислый вкус поражения, появлявшийся всякий раз после визита в родительский дом, а все остальное тонуло в жемчужном тумане, из которого выныривали какие-то малопонятные рожи, некоторые из которых были почему-то разбиты в кровь.

Активист поднес ладони к лицу и тщательно осмотрел одну и вторую. Ладони были в порядке, а значит, морды в баре разбивал не он.

«И на том спасибо», – подумал Активист.

Продолжив осмотр, он обнаружил, что завалился спать в рубашке и галстуке, что было совершенно неудивительно, учитывая имевший место провал в памяти. Покосившись вниз, он увидел на полу брюки. Это тоже было хорошо – значит, он пришел домой в штанах, а не потерял их по дороге.

«Ну дела, – подумал Виктор. – Надо же, как меня разобрало. Это все Тыква, рожа протокольная. Вечно пьет сначала без меры, а потом неделю лечится. Давно я так не напивался.., и давно, признаться, об этом мечтал.»

Похмелья, как ни странно, не было – видимо, он успел по-настоящему проспаться, лишь в висках в ответ на каждое движение начинали часто-часто стучать сердитые молоточки пульса.

Посмотрев на часы, он тихо застонал. Было начало третьего пополудни, и значит, уже не только утро, но и весь день практически миновал. «А в чем, собственно, дело? – сказал себе Активист. – Я что, на работу проспал или коммерческий ларек забыл открыть? Человек рождается свободным. Кто сказал? А черт его знает… Верно, в общем-то, сказал, вот только зря он промолчал о том, сколько усилий приходится потом потратить на то, чтобы эту свободу вернуть, а главное – сохранить. Порой вот так побьешься, побьешься, а потом и задумаешься: а на кой ляд она мне сдалась, эта свобода? Пусть бы дядя за меня думал, а я бы на него работал как придется…»

Он снова посмотрел на часы и обнаружил, что размышления о свободе и работе на дядю украли у него еще пятнадцать минут жизни.

– Все-таки придется вставать, – вслух сообщил он окружающим предметам обстановки. – А вы говорите – свобода… Как в армии, честное слово: вставай-ложись, ложись-вставай…

Ворча, зевая и потягиваясь, он босиком прошлепал в ванную, на ходу стаскивая мятую рубашку и запятнанный какими-то продуктами галстук. В ванной он затолкал все это добро в стиральную машину, попутно обнаружив, что внутри томятся влажные после вчерашней стирки брюки.

– Трах-тарарах я такую и сякую вашу свободу, – в сердцах сказал он, вытаскивая брюки и заталкивая в машину рубашку и галстук.

Он не испытывал раздражения – просто здесь, наедине с собой, ему приятно было иногда побыть этаким ворчливым распустехой, у которого обе ноги левые, а из рук все валится. Он редко мог позволить себе такую роскошь, на людях приходилось быть холодным и собранным.

Приняв душ, он натянул линялую серую майку и застиранные добела старенькие джинсы: брюк у него было всего две пары, и обе пребывали в нерабочем состоянии.

Он уже очень давно не наряжался подобным образом и сейчас испытал нечто вроде ностальгии по тем временам, когда джинсы и старенькая фуфайка были повседневной формой его одежды. В хрустальный ручеек его воспоминаний немедленно вклинилась грязноватая струйка: для начала ему вспомнился брат с его патлами, джинсами, тельняшкой, бородой и брошюрками, а потом и скукоженный субъект – их вчерашний заказчик. Сразу же вслед за скукоженным на ум пришел Телескоп, и настроение стало стремительно портиться. Для прекращения этого неприятного процесса Виктор снял с полки длинную узкую бутылку, свинтил алюминиевый колпачок и сделал добрый глоток.

– Кто хлещет водку по утрам, – переведя дух, сказал он голосом Винни-Пуха, – тот поступает мудро. Тарампарам, парам-тарам.., какое, на хрен, утро?! Какое утро, – повторил он нормальным голосом, – когда половина четвертого? И какая водка, если это коньяк? Если квасишь натощак – значит, клевый ты чувак.., если квасишь ты коньяк.

Он посмотрел в зеркало. Несмотря на выцветшую футболку и в высшей степени неформальные джинсы, на «клевого чувака» он уже не тянул: прическа была не та, да и выражение глаз стало другим – надо полагать, теперь уже навсегда. Виктор задумчиво покачал горлышком бутылки из стороны в сторону, поднял ее повыше, чтобы посмотреть, сколько в ней осталось, с сомнением почесал кончик носа согнутым указательным пальцем, дернул себя за ухо, состроил отражению в зеркале зверскую рожу и с сожалением вернул бутылку на полку. Пить больше не стоило – по крайней мере, до наступления темноты. День прошел только наполовину, и в оставшиеся часы могло произойти что угодно.., особенно учитывая их вчерашние похождения.

Активист недовольно поморщился. Эдик, Эдик… Строго говоря, Тыква был кругом прав: Телескопа следовало пришить за то, что он сотворил. Очкарик был хитер и злопамятен, и теперь, после проведенной с ним в гараже профилактической работы, мог выкинуть любую подлость.

– Господи, – вслух сказал, почти простонал Виктор, – из-за вонючих трех тысяч!

В конце концов он решил махнуть на Телескопа рукой.

При всех своих опасных качествах очкарик был трусоват и никогда не действовал в одиночку.

Пока кофеварка сипела и булькала, исходя ароматным паром, он не торопясь выкурил сигарету, почти не испытывая угрызений совести из-за того, что курит натощак.

"Черта с два, натощак, – подумал он. – А коньяк?

То-то же… Именно это и называется здоровым образом жизни!"

Попивая кофе под следующую сигаретку, Виктор вспомнил одного своего знакомого, который всерьез намеревался прожить не менее ста лет. «Зачем тебе это? – однажды спросил у него Виктор. – Ты что, еще не насмотрелся на весь этот бардак?» – «При чем тут бардак? – послышалось в ответ. – Ты только представь себе: вы все умрете, а я буду жить еще лет тридцать – сорок. Каково тебе это?» – «Кошмар, – искренне ответил Виктор. – Похоже на какой-то фильм ужасов.»

Выбросив из головы своего странного знакомого, Виктор стал думать, не позвонить ли ему Машке. Это была заманчивая идея, в которой не было ничего общего со здравым смыслом. Некоторое время Виктор развлекался, пытаясь представить, что скажет и сделает Тыква, узнав, что Активист уже добрых полгода путается с его младшей сестрой. Родителей у Дынниковых не было, в течение последних четырех лет Тыква растил сестру самостоятельно и вырастил в конце концов сногсшибательную блондинку.

Ума она была невеликого, как и ее братец, – это было у них, надо полагать, фамильное, – но зато обладала завидным темпераментом и к моменту встречи с Активистом уже успела поднабраться кое-какого опыта. Тыква во всеуслышание грозился переломать ноги первому, кто приблизится к Машке на расстояние пушечного выстрела.

Многочисленные кандидаты в инвалиды пересмеивались у него за спиной, и Активисту было неприятно находиться в их числе, но устоять против Машкиных прелестей оказалось сложно.

Размышляя обо всех этих приятных и не очень приятных вещах, Виктор вдруг обнаружил, что уже сидит в гостиной возле столика с телефоном и курит третью сигарету подряд, в нерешительности держа руку над трубкой. В принципе, после удачно проведенной операции полагался отдых, а отдохнуть с Машкой можно было как ни с кем другим: эта соплячка была хороша не только в постели. Он совсем уже собрался набрать номер, но тут телефон вдруг ожил, разразившись длинной мелодичной трелью. Виктор вздрогнул от неожиданности, коротко выругался и, не успев Подумать, рефлекторно схватил трубку.

– Смольный на проводе, – бодро сказал он в микрофон.

– Активист? – послышался в трубке смутно знакомый мужской голос. Голос был немолодой, с этакой ленивой хрипотцой, и Виктор вдруг с неприятным ощущением падения где-то под ложечкой понял, кто звонит. – Все веселишься? – продолжал голос. – Это Кудрявый тебя беспокоит.

– Я узнал, – тщательно контролируя ставшие вдруг непослушными губы, сказал Виктор. – Здравствуй, Кудрявый. Какими судьбами?

– Непонятка вышла, дружок, – по-прежнему лениво проговорил Кудрявый. – Надо бы разобраться.

– Какая непонятка? – спросил Виктор, хотя уже знал, каким будет ответ.

– А то не знаешь? Не смеши, Витюнчик. Я слышал, ты со своими ребятами вчера нашалил в моем околотке.

Обидели хорошего человека, дверь сломали.., ну и все такое. За такие вещи ответ держать надо.

– Погоди, Кудрявый, – сказал Виктор, лихорадочно придумывая, что сказать этому ласковому упырю. – Какие шалости? Какой ответ? Кто тебе такое сказал?

– Я же говорю – непонятка, – увещевательно повторил Кудрявый. – Приезжай, обкашляем это дело. Куда ехать, знаешь?

– Откуда?

– И то правда – откуда? Ничего-то ты не знаешь, а туда же… Ладно, приезжай к трем вокзалам, там тебя встретят. От тебя ведь это недалеко?

– Гм, – сказал Виктор. – А ты откуда знаешь?

– От верблюда, – отрезал Кудрявый. – Времени тебе даю час. Смотри, ждать я не люблю, а уж догонять – и подавно.

– Не пугай, – стараясь, чтобы голос звучал спокойно и твердо сказал Виктор.

– Чудак, – рассмеялся Кудрявый. – Делать мне нечего – тебя пугать. Я жду. Время пошло.

Виктор невольно бросил взгляд на часы, засекая время, и хотел что-то сказать, но в трубке уже зачастили короткие гудки отбоя.

– Правильно, – сказал он, невесело улыбнувшись, – о чем тут можно разговаривать?

Он аккуратно положил трубку на аппарат и начал действовать быстро и продуманно – такую ситуацию он не раз репетировал в мыслях и был к ней готов. Пока он поспешно, но без суеты, собирал дорожную сумку, в голове у него вертелись обрывки благоглупостей, более известных как народная мудрость: «До поры кувшин воду носит», «Не все коту масленица», «Сколь веревочке ни виться…» и прочая подходящая к случаю чепуха. Он помотал головой, вытряхивая из нее этот мусор, и заставил себя думать.

Кудрявый был человеком, снискавшим себе широкую и довольно печальную известность. Он ходил в законе с незапамятных времен и с теми, кто так или иначе посягал на его авторитет, расправлялся быстро и по-звериному жестоко. Бригады гастролеров-беспредельщиков после нескольких кровавых инцидентов обходили район, который контролировал Кудрявый, десятой дорогой. Разумеется, такая мелочь, как квартирный налет, вряд ли могла заинтересовать Кудрявого сама по себе, но кто же знал, что бородатый ублюдок, которого так красиво отделали Тыква с Телескопом, пользуется покровительством местного авторитета!

"Стоп, – мысленно сказал себе Активист, выкапывая из-под груды полотенец пистолет и запасную обойму. – Стоп. Это все ерунда. Главное – откуда он узнал, что это наша работа? Неужели нас кто-то засек? Или… Телескоп?

Точно, он. Ну, сука! Отчаянный. Хватило ума заявиться к Кудрявому и сказать: мы, мол, с Активистом в твоем околотке хату поставили. Идиот."

Спохватившись, он бросился к телефону и набрал номер Тыквы. Он слушал длинные гудки, глядя на часы и мысленно торопя Дынникова, который не то до сих пор спал, не то уже успел куда-то уйти, а может быть, просто не хотел подходить к телефону.

Секундная стрелка раз за разом обегала циферблат, время уходило прямо на глазах, а Тыква не отвечал. Коротко выматерившись, Шараев бросил трубку, достал из тайника деньги, швырнул их в и, натянув на плечи старую кожаную куртку, вышел из квартиры. Ему было неприятно, что приходится бежать вот так, впопыхах, в старой одежде, но выхода не было: «кашлять» с Кудрявым по поводу имевшей место «непонятки» ему совершенно не хотелось.

Сбегая по лестнице с четвертого этажа, он еще раз мысленно проверил себя. Кажется, ничто не было забыто: деньги, оружие, кое-какая одежда, ключи от машины и ключи от дома в деревне, купленного как раз на такой случай через подставное лицо. Об этом доме не знал никто.., по крайней мере, не должен был знать. Активист очень надеялся, что эту тайну ему удалось сохранить лучше, чем секрет своего телефонного номера.

Серебристая «Лада» стояла там, где он бросил ее ночью, – прямо посреди двора. Шараев мимоходом удивился тому, что даже в бессознательном состоянии не забыл запереть дверцу. Нащупывая в кармане ключи, он шагнул к машине, и тут дорогу ему преградил неизвестно откуда взявшийся тип в длиннополом кашемировом пальто и белоснежном галстуке. В уголке маленького, похожего на бледный шрам рта этого неприятного субъекта дымилась сигарета, руки были глубоко засунуты в карманы пальто, а глаза смотрели с холодной насмешкой.

– Активист? – почти не шевеля губами, сказал он. – Торопишься? Молодец. К Кудрявому опаздывать нельзя.

Только почему с вещами?

Виктор стремительно обернулся, и, конечно же, второй тип, казавшийся точной копией первого, обнаружился прямо у него за спиной.

– Сюрприз, – скаля в недоброй улыбке безупречные зубы, сказал второй тип. – Не ожидал?

– Даже неудобно, – с усилием заставив себя улыбнуться в ответ, сказал Виктор. – Из-за меня одного столько хлопот.

– Дорогому гостю – почет и уважение, – сказал тот, что стоял сзади. – Кудрявый давно к тебе приглядывается.

– Кончайте базар, – прервал их беседу первый мордоворот, выплевывая под ноги окурок. – Кудрявый ждет, а мы стоим тут и светимся на весь район. Давай, Активист, садись за баранку. Дяди хотят прокатиться.

Глава 4

О трех вокзалах речь больше не заходила. Сегодняшний маршрут напоминал повторение вчерашнего: через Театральную площадь и Охотный ряд по Воздвиженке к Новому Арбату, оттуда через Калининский мост на Кутузовский проспект. Проезжая мимо 1812 года улицы, Активист, не поворачивая головы, покосился направо, но тип в кашемировом пальто сидел рядом с ним неподвижно, как манекен, и опять курил сигарету, время от времени вынимая ее изо рта четким механическим движением. Судя по его виду, больше всего его беспокоило, чтобы пепел с кончика сигареты не упал на его кашемировое пальто. Он смотрел прямо перед собой и не произнес ни слова с тех пор, как они проехали Триумфальную арку.

– Куда едем? – в очередной раз спросил Виктор.

– Прямо, – послышалось с заднего сиденья. Тип, сидевший рядом с Активистом, даже не повернул головы.

Виктор перестроился в крайний левый ряд и увеличил скорость. Торопиться ему было некуда, но и поездка в такой компании доставляла ему мало удовольствия. Он всегда поступал именно так: видя, что неприятностей уже не избежать, пер напролом навстречу опасности, справедливо полагая, что раньше сядешь – раньше выйдешь. То обстоятельство, что его до сих пор не тронули даже пальцем, вселяло в него осторожный оптимизм: если бы Кудрявый хотел его крови, ему вовсе незачем было затевать всю эту бодягу с телефонными звонками и поездками через весь город. Ему достаточно было послать одного из своих мокрушников с пистолетом, и от Активиста не осталось бы ничего, кроме скромной плиты на каком-нибудь подмосковном кладбище да коротенькой людской памяти.

Выезжая на Можайское шоссе, он не удержался и снова покосился сначала направо, а потом в зеркало заднего вида.

Типы в кашемировых пальто были похожи как две капли самогона. Похожи настолько, что временами Виктору начинало казаться, будто у него двоится в глазах.

– Ребята, – не выдержал он наконец, – вы что, близнецы?

– Двоюродные, – сказал тип с заднего сиденья и хохотнул над собственной шуткой.

Его двойник, сидевший справа от Активиста, молча опустил стекло и выбросил окурок на дорогу.

– За это в наше время штрафуют, – напомнил ему Активист. Он понимал, что зря болтает языком и может нажить крупные неприятности, но удержаться не мог – похоронная серьезность этих шестерок выводила его из равновесия.

Его сосед повернул к нему бесстрастное сухое лицо и некоторое время сверлил холодным взглядом похожих на речную гальку глаз.

– В наше время за многое штрафуют, – сказал он наконец. – Я свои штрафы оплатить могу. А ты?

Это был вопрос по существу, и Виктор не нашелся с ответом. Его платежеспособность, судя по всему, теперь зависела от того, какой именно штраф захочет выписать Кудрявый.

Серебристая «Лада» пересекла кольцевую и пошла по Минскому шоссе, набирая скорость. Когда стрелка спидометра дошла до отметки «сто двадцать», у Виктора мелькнула соблазнительная мысль: вмазаться на полном ходу во встречный самосвал и разом покончить со всеми «непонятками» – как уголовно-финансовыми, так и идейно-политическими.

– Не гони, – сказал близнец, сидевший сзади. – На тот свет всегда успеешь. Через пять километров поворот.

– Значит, не судьба, – сказал Виктор, снижая скорость.

Близнецы не отреагировали. Вскоре показался поворот на проселочную дорогу. Виктор свернул, и машина затряслась по отечественной «щебенке с гребенкой», то и дело с плеском преодолевая разлегшиеся на всю ширину проезжей части мутно-коричневые лужи. Смутно синевший в отдалении лес постепенно придвинулся, прорисовался во всей своей странно упорядоченной мешанине стволов, ветвей, палой листвы и пестрого подлеска, обступил дорогу с обеих сторон, сомкнулся над ней полупрозрачным кружевным пологом голых сучьев. Дорога, вопреки ожиданиям Активиста, вдруг стала ровнее, а потом без всякого предупреждения превратилась в прямую как стрела, идеально гладкую полосу синевато-серого асфальта. Эта ненормально цивилизованная дорога неприятно напомнила Виктору больничный коридор: те же чистота и порядок и те же неприятные ассоциации, связанные с болью, страданием и непредсказуемостью конечного результата. Он стиснул зубы, чтобы они ненароком не застучали – нервное напряжение росло. Активист вдруг впервые по-настоящему пожалел женщин. В его теперешнем положении было что-то от положения беременной, которая до смерти боится родов и при этом отлично понимает, что их не избежать. Ситуация, в которой он оказался, так же, как и живот беременной женщины, ни при каких обстоятельствах не могла рассосаться сама собой.

Занятый этими мыслями, он почти не заметил неброских красот утонувшего в сосновом бору тихого дачного поселка. Наконец сидевший рядом с ним тип в кашемировом пальто сделал едва заметный знак рукой, и Активист остановил машину перед глухими железными воротами в высоченном дощатом заборе. В воротах немедленно открылась неприметная калитка, и из нее высунулся амбал в укороченной кожаной куртке. Амбал явно не искал личной популярности и старался не особенно бросаться в глаза, но теперь, когда дорога осталась позади и вот-вот должны были начаться события, Виктор фиксировал окружающее с четкостью шпионской фотокамеры, так что висевший на плече у амбала короткоствольный автомат не остался незамеченным. Разглядев эту деталь, Активист сразу перестал думать об оставшемся в сумке «вальтере» – с таким же успехом можно было мечтать вырваться из этой берлоги, размахивая сачком для бабочек.

– Вылезай, – сказал ему один из близнецов. – Ключи оставь.

Шараев пожал плечами и выбрался из машины, оставив ключи торчать в замке зажигания. Один из типов в кашемировых пальто – он не понял, какой именно, – выбрался следом и немедленно ухватил его за воротник кожанки.

Виктор повел плечами, пытаясь высвободиться, но в бок ему уперлось что-то твердое, и он готов был биться об заклад, что это не палец. Охранявший ворота амбал распахнул калитку пошире, равнодушно скользнув по лицу Виктора ничего не выражающим взглядом, и Активиста втолкнули внутрь обнесенного забором пространства.

Миновав калитку, Виктор невольно остановился, пытаясь сообразить, что именно не так на этом дачном участке.

Раньше, чем неласковая рука конвоира-близнеца чувствительно толкнула его в шею, он понял, в чем дело, и с трудом сдержал нервный смешок.

На участке не было дома. От ворот метров на пятнадцать в глубь участка тянулась бетонная подъездная дорожка, на которой стояли два забрызганных грязью джипа, а дальше начинался казавшийся нетронутым лес, на фоне которого почти терялись крытый рубероидом посеревший дощатый навес для дров и аккуратная, словно с картинки в модном журнале, печь для барбекю под красным черепичным козырьком. Приглядевшись, Виктор заметил между соснами замшелый бетонный оголовок погреба, и это было все.

– Нравится? – спросил сзади близнец. – Давай шевели поршнями.

– Куда шевелить-то?

– Да все прямо, не заблудишься.

Близнец отпустил наконец воротник, и Виктор зашагал по гладкому бетону дорожки мимо двух замызганных джипов прямиком к встававшей впереди них стене леса.

У него за спиной с лязгом распахнулись ворота, зафырчал мотор – второй близнец загонял во двор осиротевшую «Ладу».

– Хмуриться не надо, лада, – пробормотал Виктор.

Он шагнул с бетона во влажную после затяжного дождя мертвую траву, вдыхая смешанные запахи осеннего леса и солярки, которой тянуло от джипов. Между стволами сосен вилась едва заметная тропинка, и Виктор бездумно зашагал по ней, слушая, как где-то неподалеку дробно стучит клювом по сосновому стволу неутомимый дятел. Близнец в кашемировом пальто неотступно следовал за ним, как аллегорическая фигура, изображающая злой рок, но Виктор очень быстро выбросил его из головы. В лесу было удивительно хорошо, и он был почти благодарен Кудрявому за то, что его привезли именно сюда.

Через несколько минут лес внезапно поредел и расступился, открыв взгляду Активиста травянистый песчаный обрывчик, темное зеркало узкой речушки и пологий противоположный берег, густо заросший какими-то облетевшими кустами. Позади кустов стояли все те же сосны и березы, а из черной воды тут и там торчали корявые, обесцвеченные комли затонувших деревьев и их кривые сучья, похожие на воздетые в предсмертной мольбе руки утопающих.

Над обрывом стоял раскладной столик, на котором красовался квадратный хрустальный графин с янтарной жидкостью и несколько блюд с закуской. Рядом в плетеном кресле сидел лысый как колено человек лет пятидесяти пяти, одетый в щегольский белоснежный плащ, угольно-черные брюки с зеленоватым отливом и лакированные туфли с квадратными носами. Шею его украшал пестрый шелковый шарф, а в унизанных перстнями пальцах левой руки дымилась сигарета. Глаза, похожие на две маленькие зеленые льдинки, остро взглянули на Виктора из-под почти незаметных бровей.

За спиной у Кудрявого по обе стороны от кресла стояли еще два кашемировых пальто. Эти двое, не скрываясь, щеголяли родными смертоубойными «Калашниковыми». Поодаль дымился, распространяя вкусные запахи, закопченный мангал, возле которого вертелся еще один охранник. Этот по причине большой занятости снял свое кашемировое пальто и остался в белоснежной рубашке с засученными рукавами, при галстуке и наплечной кобуре, из которой торчала тяжелая рукоять чего-то очень и очень серьезного. Он сосредоточенно орудовал шампурами, время от времени поливая вспыхивающие угли водой из пластиковой бутылки с таким видом, словно творил сложнейшую операцию по пересадке сетчатки глаза. На Активиста этот деятель даже не взглянул, целиком поглощенный своим важным делом.

Виктор Шараев остановился в нескольких шагах от столика. Картина не нуждалась в комментариях. Это было что-то из средних веков – «Иван Грозный убивает своего сына» или «Утро стрелецкой казни», например. Ему вдруг подумалось, сколько же таких, как он, притаскивали за шиворот и ставили перед такими, как эта лысая сволочь, перед тем как пустить им пулю в затылок. Цифра получалась просто астрономической, и Активист с тоской подумал, что выбрал не ту профессию. Все-таки надо было не грабить награбленное, а стрелять в убийц – и денег больше, и пользы для общества.

– Ну что, красавец, – глядя в сторону, брезгливо проговорил Кудрявый, – начудил и в бега? Ответ держать не хочется?

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался Виктор.

Терять было нечего.

– Я-то здравствую, – проворчал Кудрявый, – и, надеюсь, буду здравствовать впредь. А вот ты… С тобой сложнее, петушок.

– Петушков поищи вокруг себя, – посоветовал Активист. – Они у тебя породистые, все в одинаковых перьях…

Кашемировый близнец сильно рванул его за плечо, но Кудрявый шевельнул зажатой в пальцах сигаретой, и близнец отступил.

– Молодец, – сказал Кудрявый, – правильно. За базар отвечать надо. Каков вопрос – таков ответ. Соображаешь. Тогда должен понимать, зачем я тебя позвал.

– Извини, Кудрявый, – покачал головой Виктор, – не понимаю.

– Бывает, – Кудрявый медленно кивнул. – Одинаковый, прочисти ему мозги.

Виктор не успел обернуться. Кашемировый близнец сделал бесшумный скользящий шаг вперед и нанес ему один-единственный режущий удар по почкам, от которого Активист тяжело упал на колени.

«Начинается», – подумал он с тоской, глядя, как мельтешат перед глазами черные непрозрачные пятна.

– Все равно не понимаю, – сказал он. – Хоть убей.

Кудрявый ничего не сказал, но сигарета в унизанных перстнями пальцах снова едва заметно шевельнулась, и тяжелый ботинок Одинакового с хрустом ударил Активиста по ребрам, опрокинув его на бок.

Лежать на спутанной, не по-живому мягкой траве было приятно и удивительно покойно, но жесткая рука Одинакового сгребла Активиста за шиворот и поставила на ноги.

Виктор попытался выпрямиться, но боль была сильнее, и он мучительно скрючился, уступая ей. Его светло-голубые джинсы испачкались, из прокушенной губы медленным ручейком текла кровь.

– Приведите этих, – сказал Кудрявый, вложив в последнее слово целую тонну холодного презрения.

Активисту наконец удалось выпрямиться, и теперь он мог без помех наблюдать, как Одинаковый-2 конвоирует пред светлые очи Кудрявого троицу измордованных почти до неузнаваемости людей. Одного взгляда ему хватило вполне, и он стал смотреть на противоположный берег реки, где в корягах лениво плескалась крупная рыба.

– Знаешь их? – славно издалека, донесся до него голос Кудрявого.

– Двоих знаю, – ответил он, указывая подбородком на Тыкву и Телескопа. – Мои люди. За что ты их так?

– Твои люди? – переспросил Кудрявый. – И этот сучий потрох тоже твой? – Он пренебрежительно ткнул сигаретой в Телескопа.

– Был мой.

– Ладно, с этим позже разберемся. А этот?

Дымящийся кончик сигареты с наросшим на нем кривым столбиком пепла переместился в сторону скукоженного, который где-то потерял свой коричневый зонт, но зато приобрел множество синяков и ссадин.

– Какой-то хмырь, – равнодушно сказал Виктор. – Впервые его вижу.

Новый страшный удар обрушился на него сзади. Земля косо метнулась навстречу и больно ударила Активиста по лицу.

– Дурак ты, Одинаковый, – невнятно сказал он, лежа лицом в землю. – Так же убить можно.

– Ну а ты что скажешь? – услышал он голос Кудрявого. – Знаешь его?

– Он это, – торопливо и сипло отозвался скукоженный. – Точно, он. Он у них за главного был. Под галстучком, блин. Кабы я знал…

– Ох, дурак, – простонал Виктор, на сей раз имея в виду своего вчерашнего заказчика. – Так и помрешь дураком.

– Это точно, – подтвердил Кудрявый. – Так оно и есть. Уберите его.

Активист медленно, с трудом повернул голову и увидел, как один из Одинаковых, твердо взяв скукоженного под локоть, потащил его куда-то в сторону, в лес. Скукоженный слабо упирался, но шел, обводя присутствующих мутными с перепоя глазами. В опущенной руке Одинакового Виктор рассмотрел пистолет с тяжелым набалдашником глушителя и отвел глаза. Через минуту из-за деревьев донесся глухой хлопок, а потом вернулся Одинаковый. Он был один.

– Ну вот, – поднося к губам свою почти совсем истлевшую сигарету, удовлетворенно сказал Кудрявый, – теперь, когда посторонних нет, можно поговорить о деле. Ты меня обидел, Активист.., да ты вставай, вставай, не на пляже.., вот так. Спасибо, Одинаковый. Скажи Одинаковому спасибо.

– Закопаю, как картошку, – пообещал Одинаковому Виктор, глядя прямо в его гладко выбритое, лишенное выражения лицо.

Вместо ответа Одинаковый коротко ударил его в подбородок. Активист упал.

– Хватит! – резко прикрикнул Кудрявый. – Некогда мне смотреть, как он тут валяется. Подними его и отойди в сторонку. Так вот, – продолжал он, когда Шараева снова поставили на попа, как свернутый в рулон ковер, – ты меня обидел. Ты же знал, что лезешь в мой район. Нехорошо лезть в чужой район, Активист. Ты мне нравишься, но поставь себя на мое место. Человек мне платит за то, что мои люди его защищают, и вдруг приходишь ты, ломаешь дверь, бьешь его по лицу и забираешь деньги… Более того, ты забираешь даже марафет! Тебе наплевать, что у человека будет ломка. Как в такой ситуации выгляжу я?

– Хреново ты выглядишь, – улыбнувшись окровавленными губами, сказал Виктор.

– О! – Кудрявый вскинул к небу указательный палец. – Вот именно – хреново! А по чьей вине? Человек приходит и говорит: Кудрявый, ты моя крыша, так будь добр, сделай так, чтобы мои бабки и мой марафет снова были у меня, а эти хулиганы в масках забыли номер моей квартиры. Как я должен поступить?

– Ладно, – сказал Виктор. – Ладно, черт подери!

Деньги я верну, марафет тоже. Заработаю и верну.

– Украдешь и вернешь, – поправил его Кудрявый. – Зарабатывать ты не умеешь. Завтра привезешь сюда сто тысяч.

– Сколько?!

– Не булькай, Витенька. Или, по-твоему, моя обида ничего не стоит? А мои хлопоты? Сто штук, и ни центом меньше.

– Стреляй, – сказал Активист. – Чего ждать до завтра?

– Ты получишь пулю последним, – пообещал Кудрявый. – Сначала эти двое, – он кивнул в сторону Тыквы и Телескопа, – потом его сестра, с которой ты так мило резвился…

Тыква вскинул голову и рванулся вперед, но тот из Одинаковых, что был ближе, сбил его с ног и пнул в лицо.

Тыква скорчился на траве и затих, лишь изредка с шумом втягивая в себя кровавую слизь, – А пока ребята будут развлекаться с девчонкой, – продолжал Кудрявый, – кто-нибудь смотается в город и привезет твою старушку мать. Ее мы тоже убьем не сразу. Она еще успеет спеть «Интернационал», сидя на колу.

Это будет веселое зрелище, лучше, чем в кино.

Виктор на мгновение закрыл глаза. «Подохнуть бы, – подумал он. – Ведь бывает же у людей разрыв сердца!» Он знал, что Кудрявый никогда не тратит времени на пустые угрозы, и готов был завыть от безысходности.

– Все это ничего не меняет, – сказал он. – Мне негде достать сто тысяч.

Телескоп вдруг сорвался с места и бросился к лесу.

Одинаковый даже не шевельнулся. Когда очкарик пробегал мимо мангала, орудовавший там охранник с ловкостью фокусника выдернул из закопченного железного ящика тлеющее полено и огрел им Телескопа по шее. Очкарик завизжал, как попавший в силки заяц, и с разгона ткнулся носом в траву. Воротник его кожанки дымился. Один из кашемировых близнецов не спеша подошел к нему и принялся методично обрабатывать ногами его бока и голову.

– Другой на моем месте сказал бы, что это твои проблемы, – лениво обронил Кудрявый, слегка морщась от издаваемых Телескопом звуков. – Но я готов пойти тебе навстречу. В надежде на дальнейшее сотрудничество.

Он замолчал и слегка подался назад, давая охраннику в белой рубашке выложить на блюдо готовый шашлык. Пока тот очищал шампуры, он налил себе из графина и резким движением выплеснул содержимое рюмки в рот.

– Есть у меня на примете одно дело, – продолжал Кудрявый, жуя ломтик лимона. – Сделаешь – и должок отдашь, и с наваром будешь.

– Какой навар? – поинтересовался Активист без особого энтузиазма.

– Такой же, как должок – сто штук, – ответил Кудрявый.

Лежавший на земле Тыква перестал хлюпать носом и поднял голову. Лицо у него было перемазано кровью и грязью, и блестевшие в прорезях этой жутковатой маски глаза казались неестественно яркими.

– Навар ты, надо думать, мне в гроб положишь? – спросил Виктор.

– Это как сработаешь. Вернешься живым и с товаром – получишь деньги из рук в руки. Вернешься без товара – получишь пулю. Не вернешься – вырежу всю семью.., всех, кто тебя, сучонка, знал, до седьмого колена вырежу, чтобы духу твоего на земле не осталось.

– Очень заманчивое предложение, – сказал Виктор и поразился себе: оказывается, он еще был в состоянии иронизировать.

– Да ты не бледней, – отправляя в рот кусок мяса, успокоил его Кудрявый. – Это я для острастки.., чтобы, значит, у тебя неудачных мыслей не возникло. Дело-то плевое. Пошел, взял, ушел. Вернулся, получил свою долю и свалил.

– Ну и сделал бы сам, – уперся Виктор. – Дело-то плевое.

– Светиться мне на этом деле неохота, – сообщил Кудрявый. – И потом, зачем мне о всякую мелочь мараться, когда у меня теперь ты есть? В общем, это все гнилой базар. Либо делай дело, либо гони должок. Это две дороги.

Третья – на кладбище. Выбирай, Активист.

– Выпить дай, – сказал Виктор.

Кудрявый одобрительно кивнул и поманил пальцем одного из охранников. Тот молча кивнул, куда-то ушел и вскоре вернулся с граненым стаканом. Кудрявый щедрой рукой наполнил стакан до краев и протянул Виктору.

– Пей.

Активист с силой выдохнул воздух и в три огромных глотка, давясь и обливаясь, осушил стакан. В стакане оказалось первосортное виски. Виктор ощутил внутри себя мягкий, бесшумный взрыв, глаза заволокло туманом, а голова сделалась легкой и кристально чистой. Он не глядя уронил стакан под ноги и полез во внутренний карман куртки. Одинаковый, который стоял у него за спиной, шагнул к нему, но Кудрявый жестом остановил своего пса. Виктор вынул из кармана сигареты и закурил, морщась от боли в разбитых губах. Он больше не смотрел на реку и встававшую за ней стену корабельного леса. Теперь он не отрываясь смотрел в лицо Кудрявому, торопливо пытаясь просчитать варианты и точно зная, что шансов на спасение нет или почти нет.

Докурив, он бросил окурок на землю и наступил на него подошвой.

– Говори, – сказал он. – Какой товар, где – в общем, давай наводку.

– Товар хороший, – медленно проговорил Кудрявый, глядя куда-то в сторону. – Марафет.

– Нет, – сказал Виктор. – Я не согласен. Что угодно, только не марафет.

– Ответ неверный, – по-прежнему разглядывая нечто находившееся где-то за левым плечом Виктора, сказал Кудрявый. – Попробуй еще раз.

Виктор опять не успел увернуться, и удар Одинакового бросил его на землю. Он перевернулся на спину, поймал Одинакового за ногу, резко крутанул и сделал подсечку.

Кашемировый близнец перевернулся в воздухе и ничком упал в траву. Виктор вскочил, сжимая в ладони подвернувшийся под руку стакан, и залепил им в середину физиономии второму близнецу, который, бросив потерявшего сознание Телескопа, поторопился на помощь брату.

Стакан лопнул с неприятным хрустом. Виктор порезал руку, а Одинаковый опрокинулся на спину, прижимая обе ладони к окровавленному лицу. Активист повернулся к первому близнецу. Тот уже был на ногах. Он почти не запачкался, и именно это обстоятельство почему-то больше всего взбесило Виктора. Одним прыжком преодолев разделявшее их расстояние, он нанес сокрушительный удар, от которого зубы кашемирового ублюдка должны были брызнуть во все стороны.

Одинаковый спокойно блокировал удар, и в следующее мгновение под ложечкой у Виктора словно взорвалась бомба. Его согнуло пополам, и очередная бомба обрушилась на шею. Одинаковый бил расчетливо, причиняя максимальные страдания, но не давая сознанию Виктора отключиться. Через несколько секунд к нему присоединился второй Одинаковый, и они затеяли на лужайке над обрывом странную игру, издали немного напоминавшую футбол.

Кудрявый не мешал им. Откинувшись на спинку плетеного кресла, он вплотную занялся шашлыком. Один из стоявших у него за спиной автоматчиков принес бутылку красного вина и наполнил тонкостенный бокал. Кудрявый с аппетитом поглощал мясо, запивая его вином, и время от времени принимался разглядывать пейзаж сквозь бокал.

Запыхавшиеся близнецы в распахнутых пальто и запятнанных красным белоснежных шарфах пинками прокатили мимо него переставшего сопротивляться Активиста и столкнули его с невысокого обрыва. Внизу раздался тяжелый всплеск. Один из близнецов, скинув прямо на траву запачканное кровью дорогое пальто, спрыгнул следом, ухватил лежавшего лицом вниз на прибрежной отмели Активиста за волосы, оттащил его подальше от берега и окунул головой в воду. Некоторое время Шараев не подавал признаков жизни, потом вдруг начал конвульсивно биться, булькая и пуская пузыри. Одинаковый, бешено скаля безупречные зубы, удерживал его голову под водой.

Кровь, сочившаяся из порезанных крыльев его носа, редким дождиком капала в реку.

– Не увлекайся, Одинаковый, – не оборачиваясь, сказал ему Кудрявый. – Спроси, может, он передумал?

Одинаковый рывком выдернул голову Активиста из воды.

– Кудрявый спрашивает: может, ты передумал? – прорычал он.

Виктор мучительно закашлялся, тряся головой и разбрасывая во все стороны тяжелые ледяные брызги. Потом его вырвало водой пополам с кровью, и наконец он нашел в себе силы едва слышно прохрипеть:

– Да.

– Он говорит, да! – продублировал его ответ Одинаковый.

– Хорошо, – сказал Кудрявый. – Оставь его.

Одинаковый выпустил волосы Виктора, и тот снова упал в воду, едва не захлебнувшись. Пока он слабо барахтался на полуметровой глубине, борясь за свою жизнь, его мучитель успел легко и словно бы вовсе без напряжения вскарабкаться на обрыв. Кудрявый жестом отпустил его, и Одинаковый зашагал к джипам – переодеваться и заклеивать пластырем порезы на физиономии.

Прошло не менее получаса, прежде чем Виктору удалось взобраться на низенький, высотой чуть больше человеческого роста обрыв. Несколько раз он срывался, с плеском падая обратно в воду и увлекая за собой целые груды песка. Но в конце концов и эта пытка кончилась, и он обессиленно вытянулся на краю обрыва, положив голову на откинутую в сторону руку.

Кудрявый к этому времени успел расправиться с шашлыком и теперь, развернувшись лицом к реке, с интересом наблюдал за потугами Активиста, мелкими глотками попивая благородный скотч и покуривая американскую сигарету. Когда Шараев выполз наконец на край обрыва и улегся там, тяжело дыша и закрыв глаза, Кудрявый снова заговорил:

– Это тебе наука, сопляк; на чужой каравай рот не разевай. Еще раз залезешь ко мне в карман – подохнешь, как собака, и могилу никто не найдет. Сейчас ступай домой, отлежись и подумай. Убегать не пытайся – из-под земли достану. Уберите их, – повернулся он к охране.

Через несколько минут Активист, Тыква и Телескоп оказались за воротами. Негреющее осеннее солнце уже спряталось за верхушки деревьев, в лесу быстро темнело.

Шараев огляделся по сторонам, но машины нигде не было видно. Он полез в карман куртки и с отвращением выгреб оттуда совершенно размокшую пачку сигарет.

– С-суки, – процедил он. – Козлы.

– Насчет козлов, – вмешался Тыква. Он стоял напротив Виктора, слегка покачиваясь, и смотрел на него в упор.

Лицо его напоминало жуткую африканскую маску, и Активист подумал, что его собственная физиономия наверняка выглядит немногим лучше.

– Ты что-то хочешь сказать? – устало спросил он, стараясь не выпускать из поля зрения Телескопа, который уныло раскачивался из стороны в сторону, сидя прямо на дороге. Очки его куда-то исчезли, а вся физиономия была причудливо разрисована подсохшими кровавыми разводами.

– Сказать? – медленно переспросил Тыква. – Я думал, это ты хочешь мне что-то сказать.

– Про Машку, что ли?

– Допустим.

– Черт, нашел время… Слушай, ты ведь ей не муж, а всего-навсего брат. Бабе семнадцать лет. Много ты знаешь девственниц семнадцати лет? Или ты предпочел бы, чтобы ее трахал какой-нибудь сопляк с немытым членом и с косяком на губе? Где-нибудь в подвале на груде угля, а? Это было бы лучше?

– Ты, козел, – прохрипел Тыква, страшновато вращая глазами. – Она моя сестра, понял? Ты трахал мою сестру!

– Ну и что? – все так же устало спросил Активист. – Хочешь дать в морду? Давай, только поскорее. Надоело здесь торчать.

Тыква нерешительно поднял кулак и бессильно уронил его вниз. Вяло махнув рукой, он повернулся к Активисту спиной и медленно побрел по дороге в сторону шоссе.

Шараев пожал плечами и двинулся следом – просто потому, что больше идти было некуда. Оглянувшись, он увидел, что Телескоп плетется за ним, отставая метров на десять-пятнадцать. С Телескопом еще следовало разобраться, но сейчас у Активиста не было на это ни сил, ни желания.

На машину они наткнулись в полукилометре от дачного поселка, недалеко от выезда на шоссе. Серебристая «Лада» сиротливо стояла у обочины. Ключ торчал в замке зажигания. Активист обессиленно опустился на водительское сиденье и первым делом полез в пепельницу. Выбрав бычок подлиннее, он закурил и, подождав, пока Тыква и Телескоп усядутся, запустил двигатель. Привычно обежав взглядом приборную панель, он обнаружил, что указатель расхода топлива стоит на нуле.

– А, чтоб ты сдох, – проворчал он и выключил зажигание.

– Что? – спросил Тыква.

– Бензина нет. Надо заправиться.

– Чем заправиться?

– Канистра в багажнике. Помоги.

– Помоги тебе… – буркнул Тыква. – Половой гигант.

– Перестань, – поморщившись, сказал Виктор. – Ну хочешь, я от нее отвалю?

– Да какая теперь разница. – вздохнул Тыква и тяжело полез из машины.

Виктор прихватил ключи и выбрался следом. Вдвоем они подошли к багажнику и заглянули вовнутрь. Канистра была на месте. Кроме канистры, в багажнике находился труп в бело-голубой болоньевой курточке, грязных джинсах и расшлепанных белых кроссовках. Голова его была прострелена навылет, и весь багажник был перепачкан кровью.

В углу, рядом с запаской, стояла дорожная сумка Активиста, поверх которой, брошенный чьей-то торопливой рукой, валялся его старенький «вальтер». Активист молча взял пистолет в руку и понюхал ствол. От ствола остро разило пороховой гарью.

– Ага, – ответил он на вопросительный взгляд Тыквы. – А ты как думал?

– Вот же суки, – почти простонал тот. – Вот животные!

– А что? – устало сказал Активист. – Очень удобно.

Нам теперь долго придется за ними дерьмо выгребать.

Тыква хватил кулаком по крыше кабины, зашипел от боли и ринулся к задней дверце.

– Нет, – сказал он, – я его все-таки убью! Вылезай, урод! – зарычал он, распахивая дверцу. – Вылезай, долбаный стукач, я тебя кончать буду!

Рывком выдернув из машины скрюченного, прикрывающего руками голову Телескопа, он швырнул его на грязную обочину и успел дважды пнуть в живот, прежде чем Активист остановил избиение.

– Погоди, – сказал Шараев.

– Зачем это?

– Затем, что лучше втроем хоронить одного, чем вдвоем – двоих. Чувствуешь разницу?

Тыква неохотно отступил в сторону. Видно было, что он непрочь выместить зло на первом подвернувшемся объекте.

– Вставай, козел, – сказал он Телескопу.

– Ребята, – прошептал Телескоп, – да вы что?

За что?

– А то не знаешь? – спросил Активист, с усталым интересом разглядывая этот экземпляр. – Эх ты, Эдя.., съел медведя. Ну, притырил бабки. Ну, получил в пятак. Казалось бы, в расчете. Зачем же было к Кудрявому бежать?

Стучать зачем? Что ж ты наделал-то, недоумок?

– Я? – Телескоп стоял на коленях. – Я?! Да как ты мог подумать? Да чтобы я… С бабками – да, бес попутал.

Чего там, думаю, все равно никто не видел. Но чтобы на своих стучать… Да чего там! На себя стучать – что я, совсем больной? Что я, Кудрявого не знаю? До сих пор удивляюсь, как он нас живыми выпустил.

– Еще не выпустил, – утешил его Активист. – Ну а если не ты, то кто тогда?

– Да почем я знаю! Может, хмырь этот, который в багажнике. Клиент небось догадался, кто нас на него навел, и сразу к Кудрявому. Ну а Кудрявый спрашивать умеет.

– Ладно, – устало сказал Активист. – Ладно. Пропади оно все пропадом. Давайте копать.

– Ты что, поверил? – вмешался Тыква.

– Да откуда я знаю! Поверил, не поверил… А на дело мы что, вдвоем пойдем? Потом разберемся. Копать надо, а то устроили профсоюзный митинг вокруг свежего жмурика…

Уже совсем стемнело, когда они забросали могилу сухими ветками, заправили машину и двинулись в сторону Москвы. За рулем сидел Тыква, которому досталось меньше, чем Шараеву. Впрочем, ему тоже основательно перепало, так что серебристая «Лада», пересекая Московскую кольцевую автодорогу, двигалась с превышением скорости всего-навсего десять километров в час.

Глава 5

Глеб Сиверов проснулся и не сразу понял, где находится. Вокруг было темно и тихо, лишь где-то на самой границе слышимости раздавался негромкий плеск воды. Он прислушался к себе, проверяя, не бьется ли в дальнем уголке подсознания колокольчик тревоги, но внутренний сторож безмолвствовал. Глебу было тепло и уютно, но щеки и нос почему-то мерзли, и, обратив внимание на это странное обстоятельство, он окончательно проснулся и вспомнил, что находится на задании.

Выпростав из мягкого тепла левую руку, он поднес к глазам запястье. Светящиеся стрелки хронометра показывали без нескольких минут семь. Если верить календарю, до восхода солнца оставалось чуть больше получаса, а значит, вот-вот должно было начать светать.

Глаза уже привыкли к темноте, и Глеб не стал включать фонарик. Расстегнув «молнию» швейцарского армейского спальника на гагачьем пуху, он сел и торопливо обулся, морщась от ледяных прикосновений настывшей за ночь обуви. Набросив на плечи поношенный офицерский бушлат, он отстегнул полог и выбрался из палатки, глубоко вдыхая холодный воздух, в котором уже явственно ощущалось ледяное дыхание близкой зимы.

Небо на востоке уже начало сереть, наливаясь жемчужным предутренним светом. Трава вокруг палатки тускло серебрилась и тихонько похрустывала под ногой, схваченная ночным заморозком. Обрубленный капот стоявшего поодаль потрепанного «виллиса» с полувековым трудовым стажем и фальшивыми номерами стал сизым от тонкого слоя инея, ветровое стекло потеряло прозрачность, сделавшись молочно-белым. Дрова прогорели, но кострище было еще теплым.

Глеб поворошил золу, положил сверху немного хвороста и, опустившись на корточки, раздул небольшой огонь.

Грея руки над робким пламенем, он смотрел, как ширится и становится все ярче полоска света над восточным краем горизонта. Над рекой завис холодный туман. Лес позади молчал – птицам, которые еще оставались там, было не до песен.

Подбросив в огонь несколько веток. Слепой вернулся в палатку и вынул из рюкзака трехлитровый термос с кофе. Термос был хороший, и кофе еще не совсем остыл.

Глеб выпил три чашки подряд, стоя перед палаткой и наблюдая за тем, как все отчетливее выступают из редеющей темноты очертания предметов.

Палатка тоже была старенькая, армейского образца, из выбеленного солнцем и дождями защитного брезента.

Вместе с «виллисом» и линялым офицерским бушлатом с прожженными у костра полами она создавала вполне определенный стереотип, как нельзя более устраивавший в данный момент капитана ФСБ Глеба Сиверова.

Допив кофе, он снова посмотрел на часы. Пора было забрасывать удочки.

Хрустя замерзшей травой, он подошел к «виллису» и, пошарив за сиденьем, вынул оттуда две удочки – пластиковый «телескоп» с катушкой и антикварную бамбуковую трехколенку с самодельным поплавком. Трехколенка принадлежала лично полковнику Малахову, и тот вполне серьезно предупредил Слепого, что за удочку он отвечает головой.

Собирая удочку и разматывая леску, Глеб сдержанно улыбнулся воспоминанию. Пожилой, слегка мужиковатый полковник чем-то неуловимо нравился ему. Было в нем что-то располагающее. Конечно, на поверку все это могло оказаться лишь частью тщательно создаваемого имиджа, но в таком случае полковник Малахов был достоин восхищения как великий лицедей.

Забросив подальше в реку два голых крючка, Слепой положил удилища на вбитые в илистое дно деревянные рогульки и установил рядом с ними складной алюминиевый стульчик с брезентовым сиденьем. Теперь маскировка была доведена до совершенства: глядя с проходящей поверху вдоль границы леса дороги можно было увидеть только чудаковатого рыбака, скорее всего военного пенсионера, который решил в последний раз перед наступлением зимы выбраться на рыбалку с ночевкой. Особой надежды поймать хоть что-нибудь в это время года у него, конечно, не было, но понять такого рыбака было можно: сезон сезоном, а отдых отдыхом.

На минуту Глеб даже пожалел, что не захватил с собой наживку: забрасывать в реку голые крючки в такое утро казалось просто кощунством. Но удочки, на которые хотя бы теоретически могло что-нибудь клюнуть, обязательно отвлекали бы его от главной задачи – совсем чуть-чуть, но даже такой малости он не мог себе позволить.

Слепой уселся на стульчик спиной к дороге и стал ждать, делая вид, что смотрит на поплавки, и в глубине души жалея о том, что нельзя выкурить сигаретку. Установленное им самим в незапамятные времена правило категорически запрещало курить во время выполнения задания. Отчего и почему это правило появилось на свет, Глеб уже не помнил, но оно вошло в плоть и кровь и, кроме того, было одной из немногих ниточек, связывавших Слепого с прошлым.

Он запустил руку в карман, вынул краюху ржаного хлеба и начал неторопливо жевать, глядя на поплавки.

Ему показалось, что один из них дрогнул, но это было простым обманом зрения – рыба в подмосковных водоемах давным-давно поумнела, а экземпляры постарше могли бы, пожалуй писать целые диссертации о способах рыбной ловли и видах рыбацких снастей, так что насчет клева можно было не беспокоиться.

По дороге проехала машина. Глеб осторожно покосился на нее через плечо, хотя и знал, что машина не та – для той, которую он поджидал, было рановато, да и звук двигателя был совсем другой.

Спустя полчаса, громыхая плохо закрепленными бортами и тяжело переваливаясь на ухабах, мимо прокатился грузовик, явно направляясь на дальнюю ферму. Водитель прокричал в открытое окошко что-то неразборчивое, и Глеб, не оборачиваясь, помахал в ответ рукой.

Солнце уже успело приподняться над горизонтом и превратиться из кроваво-красного круга в слепящее желто-белое пятно, когда издали послышался негромкий уверенный гул мощного двигателя. Глеб втянул голову в плечи и повыше поднял воротник бушлата, краешком глаза косясь назад, на дорогу.

Из-за поворота вынырнул огромный, высоко посаженный «шевроле-блейзер» темно-серого цвета. Слепой подвигал удочкой, делая вид, что меняет наживку. Когда внедорожник скрылся из вида, он осторожно положил удочку обратно на рогульку, оглянулся по сторонам и быстро встал.

Нырнув в палатку, он переобулся, сменив высокие болотные сапоги с отворотами на удобные ботинки из мягкой кожи на гибкой резиновой подошве. Стеснявший движения бушлат полетел в сторону. Прихватив из «виллиса» брезентовый чехол с ружьем, Слепой быстро поднялся на дорогу, пересек ее и нырнул в густой подлесок.

Здесь он остановился, расчехлил двустволку, собрал ее и зарядил. Один патрон был с пулей, другой – с картечью, которая могла остановить на бегу крупного лося. Со щелчком ставя стволы на место, Слепой скупо улыбнулся: пассажиры серого «блейзера» приехали сюда именно за лосем.

Глеб вынул из кармана компас и засек направление.

Ему предстояло пройти по азимуту около трех километров.

Этот короткий марш-бросок должен был вывести его в тыл одного из номеров – того самого, на котором должен был стоять нужный ему человек. Слепой потратил на подготовку к операции пять дней, хотя задача – застрелить одного-единственного человека – не выглядела слишком сложной. Это было его первое задание с тех пор, как он вернулся, и первая операция, которую он должен был провести по поручению полковника Малахова, так что любые предосторожности не казались ему излишними.

Почти не производя шума, Слепой быстро шел по лесу, лишь изредка бросая короткий взгляд на компас, чтобы сверить направление, и всякий раз убеждаясь, что идет по азимуту, как по нитке, – старые навыки никуда не делись, они накрепко въелись в мозг, и вытравить их оттуда могла только смерть.

Автоматически считая шаги, Глеб мысленно повторил все, что он знал о своей потенциальной жертве. Журналист Дмитрий Шуляк эмигрировал в Штаты в восемьдесят восьмом году и сделал быструю карьеру на одной из радиостанций, которая вела вещание сначала на Советский Союз, а потом, после его распада, на СНГ. По данным ГРУ, стремительный взлет Шуляка объяснялся активным сотрудничеством с американскими спецслужбами. Помнится, дочитав принесенную Малаховым распечатку до этого места, Слепой с сомнением приподнял брови: это звучало, как фраза из бездарного шпионского романа времен «железного занавеса».

Заметив и правильно оценив его пантомиму, полковник Малахов скупо усмехнулся и сказал: «Ты читай, читай».

Интерес такой серьезной конторы, как ЦРУ, к такому незначительному объекту, каким являлся сбежавший из перестроечного бардака журналист Шуляк, объяснялся просто: Шуляк обладал фотографической памятью и мог со слуха запоминать любой текст – по сто и более страниц за раз.

Это был уникальный шпионский прибор, не нуждавшийся в техническом оснащении и прочих сложностях. Ему не нужно было прятать микропленки в дуплах коренных зубов – он просто садился за компьютер где-нибудь в Лэнгли и начинал страницу за страницей воспроизводить секретные документы и чертежи. Удостоверение журналиста радио «Свобода» отрывало ему многие двери и сердца множества бывших сограждан. Шуляку не нужно было взламывать сейфы и перелезать через проволочные ограждения и бетонные заборы: он мог дословно воспроизвести пьяные намеки окосевшего с непривычки доктора наук или слегка перебравшего офицера службы безопасности. Часть полученной таким образом информации Шуляк просто и без затей выдавал в эфир, а то, что представляло прямой интерес для американской разведки, выкладывал во время своих частых – раз в полтора-два месяца – поездок в Штаты.

Список шпионских операций, в совершении которых подозревали Шуляка, читался, как приключенческий роман. Но подозрения оставались подозрениями – взять Шуляка с поличным было практически невозможно. Не существовало никаких улик, на основании которых его можно было бы взять за кадык и упечь за решетку лет на двадцать пять. Шуляк был неуязвим, и, дочитав ориентировку до конца, Глеб вспомнил Гайдара и описанного им солдата по кличке Феномен с точно такой же памятью. «Не в тебя я стреляю, – вспомнилось ему, – а во вредное для нашего дела донесение.»

«Помните Гайдара?» – спросил он тогда у полковника. – "Гайдара? – переспросил полковник. – Не помню.

То есть, помню конечно: Тимур там, что-то такое про голубую чашку… Только при чем тут Шуляк?" – «Действительно, – сказал Глеб, – при чем тут Шуляк?»

Он перепрыгнул заросшую впадину, похожую на старый окоп, и снова посмотрел на компас. Этого можно было не делать – он шел по прямой, как винтовочная пуля. По его подсчетам, до места оставалось чуть больше километра.

Послезавтра Шуляк вылетал в Нью-Йорк. Что именно он вез своим хозяевам на этот раз, Глеб Сиверов не знал, но полагал, что это было что-то очень важное, раз полковник Малахов решил действовать на свой страх и риск.

Нельзя было исключать и такого варианта, при котором инициатива исходила откуда-то сверху. Глеба не интересовали нюансы, дело представлялось ему вполне очевидным.

Он был офицером, в обязанности которого входила зашита интересов государства, а Шуляк – агентом иностранной разведки, деятельность которого следовало немедленно пресечь. Это был самый настоящий иностранный шпион, а не репортер районной газеты, ненароком скинувший в Интернет компромат на председателя передового колхоза. Следовательно, рассуждать здесь было не о чем, а то обстоятельство, что журналиста в Нью-Йорке ждали жена и двое детей, ничего не меняло: Шуляк был взрослым мужчиной и сам сделал свой выбор.

Глеб замедлил шаг и пошел осторожнее. Теперь он скользил по лесу бесшумной тенью – глаза за притемненными стеклами очков прищурены, руки в перчатках крепко сжимают потертую ложу охотничьего ружья. Вскоре он услышал в отдалении негромкие голоса и пошел еще тише: он был у цели. «Шевроле» с охотниками описал почти полный круг по проселочным дорогам, в то время как Слепой двигался по прямой, так что к этому моменту стрелки только-только начали становиться на номера.

Друзья Шуляка по установившейся у них доброй традиции вывезли свободного журналиста на прощальную охоту, чтобы у себя в Нью-Йорке он мог похвастаться фотографией трофея. В досье, которое принес Слепому полковник Малахов, были копии таких снимков: Шуляк, попирающий ногой в американском армейском ботинке голову лося; Шуляк в той же позе, но уже с кабаном; Шуляк, поднимающий над головой две безвольно обвисшие заячьи тушки; Шуляк, отрубающий огромным тесаком пушистый волчий хвост… Судя по этим снимкам, Дмитрий Шуляк был заядлым охотником и неплохим стрелком. Слепой тем не менее полагал, что журналисту есть чему поучиться: ни разу в жизни этот меткий стрелок не выступал в качестве мишени.

"Ну вот, – с горькой иронией подумал Глеб, медленно, как капля по наклонной плоскости, скользя в сторону островка молодых сосенок, в котором, по его расчету, должен был засесть Шуляк. – Стоит включить телевизор, как журналисты начинают жаловаться, что в них стреляют.

Последнее это дело – стрелять в журналистов. А теперь вот и я туда же. Только я же не виноват, что журналистика для Шуляка – всего-навсего прикрытие, которым он к тому же пользуется довольно небрежно".

Он прошел в нескольких шагах за спиной у высокого бородача в пятнистом бушлате и пограничной широкополой панаме, который, положив стволы ружья на развилку старой облетевшей березы, внимательно смотрел прямо перед собой. Глеб усмехнулся: что-что, а радость удачного выстрела кому-то из приятелей Шуляка была сегодня гарантирована. Об этом по просьбе Глеба позаботился полковник Малахов – не лично, конечно же, а через одного из своих сотрудников, который наверняка был сильно смущен и заинтригован полученным заданием.

Миновав бородатого стрелка, Глеб пригнулся еще ниже, стелясь над самой землей. Вскоре он увидел Шуляка.

Заняв удобную огневую позицию, Глеб стал разглядывать журналиста, не в силах избавиться от мысли, что является последним, кто видит этого человека живым.

Шуляк сосредоточенно жевал резинку, небрежно держа под мышкой дорогую вертикалку с ложей красного дерева, покрытой затейливой резьбой. Вороненые стволы тускло поблескивали на неярком утреннем солнце. Мелковатая нижняя челюсть журналиста размеренно двигалась, отчего бледное лицо с редкими вислыми усами ходило ходуном. Серо-голубые глаза за стеклами сильных очков были внимательно сощурены, а вязаная лыжная шапочка сдвинута далеко на затылок, обнажив могучий выпуклый лоб и слипшиеся от пота жидкие пряди белесых волос. На нем была не новая, сильно потертая на швах, но когда-то, несомненно, очень дорогая кожаная куртка, криво перетянутая в поясе тяжелым патронташем. Рядом с патронташем болтался огромный охотничий нож в тисненых кожаных ножнах – естественно, тот самый, которым Шуляк на фотографии отсекал хвост мертвому волку. Слепой подобрался к нему почти вплотную и снова залег, не издав ни единого звука. Мишень была на загляденье, и Глеб даже заскучал: этих горе-охотников можно было передушить одного за другим голыми руками, и ни один из них ничего не заподозрил бы.

Теперь оставалось только ждать. У охотников наверняка был свой сценарий, но Глеб знал, что события пойдут по плану, намеченному им совместно с полковником Малаховым, – просто потому, что в его плане не было места случайностям.

Через некоторое время до его слуха долетел отдаленный слабый звук – где-то хрустнула ветка. Глеб стиснул зубы и скрестил пальцы на обеих руках, моля Бога и судьбу, чтобы чертово травоядное не испортило ему всю обедню. Хруст веток раздавался все ближе, и наконец Шуляк тоже услышал. Он насторожился, вынул изо рта жвачку, прилепил неаппетитный белый комок к ложе ружья и поднял оружие на уровень глаз, прижавшись щекой к отполированному дереву приклада.

Глеб тоже поднял ружье и повел стволами, ловя на мушку обтянутый потертой коричневой кожей бок журналиста. Покачав головой, он перевел стволы выше, целясь в висок, потом снова опустил их. С ним творилось что-то неладное: впервые за долгие годы он не был уверен, что попадет, хотя мишень как на ладони, а расстояние не превышало десятка метров. Охотничье ружье вдруг показалось ему страшно неудобным: слишком легкое, слишком хрупкое, с мизерной мушкой и неподвижной прицельной планкой, рассчитанное не на точность выстрела, а на то, что из сотни выпущенных из него картечин хотя бы десяток как-нибудь да угодит в цель, размерами превосходящую трехстворчатый шкаф.

Приближающийся хруст веток сделался громче. Кто-то напрямик ломился через лес – кто-то огромный, тяжелый, мерно сопящий и цепляющийся за шершавые стволы деревьев широкими шерстистыми боками. Плечи прильнувшего к ружью Шуляка закаменели от напряжения, и наблюдавший его в профиль Глеб видел, как на левой щеке играет, то появляясь, то исчезая, подвижный, как ртуть, желвак.

Слепой осторожно положил ружье на землю и вытер вспотевшие ладони о камуфляжную куртку. "Да у меня никак мандраж, – почти весело подумал он. – Ай да Слепой!

Знал бы Малахов – заболел бы от огорчения."

В тот момент, когда он снова прижал к плечу обшарпанный деревянный приклад, в просвете между ветвей мелькнуло что-то большое, темно-коричневое. Где-то неподалеку шарахнул выстрел, потом еще один, бурое пятно метнулось, хрустя валежником, Шуляк хищно подался вперед, и Глеб увидел, как напрягся палец на спусковом крючке двустволки. Сомнения вмиг исчезли. Слепой плавно поднял ружье и выстрелил дуплетом в тот самый момент, когда вертикалка Шуляка с грохотом выбросила из дула длинный сноп бледно-оранжевого пламени.

Глеб успел заметить, как голова журналиста словно взорвалась, брызнув во все стороны красным. Шум от его падения был поглощен тяжелым треском, с которым медленно завалилась, содрогаясь в предсмертных конвульсиях, огромная туша подстреленного зверя. Поодаль кто-то издал радостный вопль, который был подхвачен еще дальше.

Глеб быстро отполз метров на двадцать назад и замер, прислушиваясь.

– Есть! – орал кто-то. Похоже, это был тот самый бородач в пограничной панаме. – Митька, есть! Не пойму только, кто его завалил – ты или я. Слышь, Шуляк? Клиент созрел! Где ты там? Мужики, сюда, мы с Митькой его завалили! Ух, здоров! Ух, силен! А рога! Здоров сохатый!

Глеб отполз еще на пару метров, но остановился, решив дослушать до конца. Уверенность бородача в том, что они подстрелили именно лося, поколебала его собственную уверенность в обратном.

Послышались треск веток, голоса других охотников, одобрительные восклицания с оттенком черной зависти, и вдруг чей-то насмешливый голос громко и отчетливо произнес:

– Это, что ли, ваш сохатый? Закусывать надо, ребята.

– Мать твою, это ж корова! – с веселым удивлением произнес другой. – Ну, Серега, ты снайпер!

– Да это не я, это Митька, – мгновенно пошел на попятный бородач. – Эй, Шуляк, ты где? Совсем одичал в своей Америке, корову от лося отличить не можешь! Митька, выходи, не стесняйся, здесь все свои!

Некоторое время все звали Шуляка, активно хрустя ветвями, – видимо, искали. Потом кто-то придушенно охнул и сказал сдавленным голосом:

– Серега, а Серега… Если в корову стрелял Шуляк, то куда, спрашивается, стрелял ты?

– Чего? – переспросил бородатый Серега и вдруг замолчал так резко, словно в глотку ему с размаха загнали кляп.

Слепой, пятясь, отполз еще дальше в лес, осторожно поднялся на ноги, повернулся спиной к месту трагедии, которая еще до наступления темноты будет занесена в милицейские сводки как несчастный случай на охоте, и пустился бежать размеренной рысью, легко огибая деревья и перепрыгивая через замшелые, черные от влаги пни. Он остановился всего один раз, чтобы быстро засунуть ружье в присмотренную заранее барсучью нору. После этого он каблуком обрушил нависавший над норой земляной козырек, бросил сверху охапку хвороста и побежал дальше, пытаясь убедить себя, что не слышал душераздирающего вопля, который издал бородатый истребитель колхозного скота, детально разглядев тело своего приятеля.

Добежав до дороги, он остановился, немного подышал носом и только после этого неторопливо пересек грунтовку, на всякий случай поддергивая штаны, словно отлучался в лес по нужде. Возвращаясь, он ни разу не взглянул на компас, но палатка и «виллис» оказались точно перед ним. Глеб не спеша спустился с откоса, вынул из палатки бушлат, набросил его на плечи и вернулся к удочкам. Через десять с небольшим минут темно-серый «шевролеблейзер», натужно ревя двигателем, на бешеной скорости пронесся мимо, направляясь в сторону Москвы. Никто из пассажиров внедорожника не обратил внимания на чудака в потрепанном офицерском бушлате, который сидел над заброшенными в реку удочками и курил, методично окутываясь густыми облаками табачного дыма.

Выждав некоторое время, Слепой неторопливо залил костер, смотал удочки, свернул палатку и погрузил все свое добро в помятый кузов «виллиса». Выбросив из-под колес фонтан травы и песка, старый вездеход рывком преодолел подъем, козлом выпрыгнул на дорогу, рыкнул, выплюнув из выхлопной трубы сизое облако дыма, и через несколько секунд скрылся за поворотом.

* * *

– Чистая работа, – сказал полковник Малахов, выключая телевизор, по которому только что передали сообщение о трагической гибели репортера радио «Свобода»

Дмитрия Шуляка, случайно застреленного во время охоты на лося.

– Жалко парня, – сказал Глеб, внимательно наблюдая за реакцией полковника. Они все еще присматривались друг к другу, хорошо зная, что личная симпатия – плохой советчик в их профессии.

Седоватые брови полковника удивленно поползли вверх и застряли там, казалось, навсегда. Некоторое время они так и торчали посреди собравшегося гармошкой полковничьего лба, совершая там какие-то неуверенные движения, а потом резко нырнули вниз – полковник понял, о ком идет речь.

– Ах, этого, – сказал он. – Как его? Сергея Гусятникова, кажется? А что его жалеть? Его ведь выпустили – еще вчера, насколько я понял. Двенадцати часов не просидел. Даже по телевизору сказали: несчастный случай. Чистая работа, молодец.

– Гусятникову от этого не легче, – упрямо сказал Глеб.

– Перестань, капитан, – сказал Малахов. – Твоя совесть чиста.

– Чиста ли?

– Чиста, чиста. Устранить Шуляка было жизненно необходимо, причем так, чтобы никому и в голову не пришло, что это убийство.

– Так уж и не пришло, – фыркнул Глеб.

– Только не надо кокетничать. К ордену я тебя все равно не представлю, не имею такой возможности. А что касается любителей строить версии, то им совершенно не во что запустить зубы. Они могут сколько угодно кричать, что Шуляка убили, а что толку? Они ведь и сами в этом не уверены. Никаких сенсационных журналистских находок у него не было уже давным-давно, а о его смежной специальности знали очень немногие в Штатах и только несколько человек в Москве, причем все они работают в нашей конторе. Так что работа действительно проделана мастерски. Спасибо.

– Не за что, – проворчал Глеб. – Хозяину коровы хотя бы заплатили?

– Дважды, – ухмыльнувшись, сообщил полковник. – Сначала наш человек, а потом эти горе-стрелки. Так что наш фермер наверняка третий день не просыхает.

– Хоть кому-то радость, – заметил Глеб. – У меня есть просьба… – продолжал он после паузы.

Полковник озабоченно почесал в затылке.

– Извини, – сказал он. – Я знаю, ты привык жить гораздо шире, чем сейчас, но я в данный момент испытываю временные затруднения с…

Глеб остановил его, выставив перед собой ладонь.

– Обижаете, гражданин начальник, – голосом прожженного урки сказал он. – Зря вы меня, честного фраера, за быка держите.

Полковник не смог сдержать улыбки.

– Нечего улыбаться, – строго сказал ему Глеб. – Я к вам как к человеку, а вы про деньги. Конечно, на то, что вы мне выдали, не откроешь конный завод, но я слышал, что Рокфеллер-старший начинал с гораздо меньшей суммы.

– Я слышал, что Рокфеллер-старший начинал вообще С голой задницей, – поддержал его полковник. – Так что у тебя за просьба?

– «Виллис», – сказал Глеб.

– Это некротическое явление? – удивился полковник. – Зачем он тебе?

– Да черт его знает, – честно признался Слепой. – Чем-то он меня купил.

– Ладно, – пожал плечами полковник. – На днях заеду, занесу документы. Надо поспрашивать в гараже – может, там и запчасти найдутся.

– Обязательно, – рассмеялся Глеб. – В нашем гараже что угодно найдется, если как следует поискать.

– Слушай, – вдруг оживился полковник. – Я знаю одно местечко, где стоит почти новый «фордзон-путиловец» с навесной сеялкой. Не интересуешься?

– Это вы своему знакомому фермеру предложите, – рассмеялся Глеб, – взамен коровы.

– Облезет, – проворчал полковник. – И неровно обрастет.

Заперев за Малаховым дверь, Глеб протиснулся в свою микроскопическую кухню, проделал сложные манипуляции с газовой плитой и наконец разжег одну из конфорок, в очередной раз счастливо избежав ожогов. Поставив на огонь джезву с водой и засыпав в нее точно отмеренную порцию кофе, он закурил и стал смотреть в окно, краем глаза наблюдая за плитой. Когда кофе запузырился и пополз вверх, как лава, пытающаяся вырваться из жерла вулкана, он перекрыл газ и снял джезву с плиты. За окном жил своей размеренной, несуетной жизнью Кривоколенный переулок, и Глебу вдруг стало интересно, как обстоят дела на Старом Арбате, в его бывшей конспиративной квартире, разрушенной во время штурма спецназом.

Он так и не выбрал времени сходить туда: слишком много неприятных воспоминаний было связано с той уютной мансардой под крышей старого дома.

Переливая кофе в чашку, Слепой едва заметно пожал плечами: ему было не впервой отсекать свое прошлое, чтобы запереть его на огромный висячий замок. Прошлое просто обязано умереть, если оно мешает настоящему, – в настоящем и без того хватает проблем.

Он успел не спеша, со вкусом выпить кофе и выкурить еще одну сигарету, прежде чем в дверь позвонили. Глеб удивленно посмотрел в сторону прихожей: он никого не ждал. Может быть, полковник вернулся? Но звонок был совсем не тот, о котором они условились с Малаховым.

Не мог же, в самом деле, полковник ФСБ забыть о правилах конспирации, которые сам же и установил!

Слепой бесшумно выдвинул ящик стола и вынул тяжелый армейский кольт. Звонок повторился. Засунув пистолет за пояс брюк сзади, Глеб вышел в прихожую и осторожно заглянул в глазок.

На лестничной площадке стоял незнакомый мужчина.

Выпуклое стекло глазка искажало черты его лица, и тусклый свет горевшей в подъезде пыльной лампочки нисколько не облегчал Глебу задачу. Человек, стоявший за дверью, мог оказаться кем угодно – от водопроводчика до наемного убийцы, причем ни тому, ни другому совершенно нечего было делать в квартире Глеба Сиверова. Краны у него не текли, а причин отправить его на тот свет у полковника Малахова, насколько понимал Глеб, пока что не было.

Незнакомец поднял руку и снова позвонил в дверь.

«Знаешь, приятель, – мысленно обратился к нему Глеб, – а не пошел бы ты куда подальше. Я тебя не знаю и знать не желаю. Если ты ошибся дверью, то позвонишь и уйдешь, а если у тебя за спиной прячется штурмовой отряд, то я вовсе не обязан облегчать вам задачу, отпирая дверь.»

Подумав про штурмовой отряд, он быстро оглянулся, но в комнатах было тихо. Никто не высаживал окна, никто не влетал в них в вихре стеклянных осколков, спустившись по веревкам с крыши, никто не палил по нему из снайперских винтовок…

Он снова посмотрел в глазок. Незнакомец нерешительно топтался под дверью, явно собираясь уйти. Только теперь Слепой обратил внимание на то, что незваный гость одет только в белую рубашку со свободно распущенным галстуком и расстегнутым воротником. Теперь он узнал его: это был сосед снизу, которого Глеб пару раз мельком видел в подъезде.

– Черт, – невнятно донеслось до Глеба сквозь дверь, – странно. Куда он подевался?

Незажженная сигарета, торчавшая в губах визитера, подпрыгивала в такт словам, и Глеба осенило: вполне возможно, что у соседа просто-напросто кончились спички.

Бежать в магазин только потому, что тебе нечем зажечь сигарету, ясное дело, не хочется, а день будний, в квартирах, наверное, никого нет.., а сосед сверху вроде бы ходит по квартире, и кофейком от него тянет… Его рука потянулась к барабанчику замка, но он заколебался: соседа могли заставить разыграть этот спектакль, угрожая оружием.

«Черт бы меня побрал, – с горечью подумал он, – ну что за жизнь? Как провести черту, которая отделяет осторожность от паранойи?»

Пока он колебался, сосед снизу пожал плечами, печально вынул сигарету изо рта и направился к лестнице. Глеб отпер дверь и выглянул на площадку, заведя правую руку за спину и положив ладонь на рукоятку пистолета.

Услышав щелчок замка, сосед обрадованно обернулся.

Глебу не почудилось: на нем действительно была белоснежная сорочка со свободно приспущенным галстуком, черные брюки и мягкие домашние туфли из коричневой кожи. На левой руке мягко поблескивал браслет дорогих часов, и только припухшая верхняя губа и ссадина на левой щеке несколько портили картину.

– Здравствуйте, – сказал сосед. – А я звоню, звоню… Думал, дома никого нет.

– Я спал, – коротко ответил Глеб, разглядывая его и не давая себе труда хотя бы притвориться приветливым.

– Ох, извините, – огорчился сосед. – Ну и свинья же я.

– Да что там, – немного оттаивая, отмахнулся Глеб. – Пустое. Мне все равно пора вставать. Что, спички вышли?

– Ого, – с уважением сказал сосед и посмотрел на свою сигарету. – Вот это способности. Вы, часом, не в криминальной милиции служите?

– Нет, – не моргнув глазом ответил Глеб. – Я вольная птица. Так принести вам спички?

– Извините, – спохватился сосед. – В самом деле, что это я? Я ведь тоже… В общем, конечно, если вас не затруднит. Я непременно верну, как только выберусь в магазин. А то зажигалка сдохла, я сунулся на кухню, а спичек тоже нет. А в магазине сейчас обед…

– Знакомая картина, – кивнул Глеб, впуская его в прихожую и стараясь не поворачиваться к гостю спиной. – У меня такое бывает редко, но уж если случается, то непременно посреди ночи, когда бежать уже некуда.

– И что вы тогда делаете? – с интересом осведомился сосед. Он смотрел на Глеба, не пытаясь пялиться по сторонам, и Глебу это понравилось. Сосед вообще производил довольно приятное впечатление. «Старею, – иронически подумал Слепой, – Все подряд начинают производить на меня приятное впечатление – от полковника ФСБ до соседа по подъезду. Возлюби ближнего…»

– Терплю, – ответил он на вопрос соседа и спиной вперед нырнул в кухню, благо та была недалеко.

Скрывшись из вида, он первым делом переложил пистолет в карман и только потом достал из кухонного шкафчика коробок спичек.

– Вот, – сказал он, вернувшись в прихожую и протягивая гостю спички левой рукой. Правую руку он держал в кармане, прикрывая ею торчащую наружу рукоятку пистолета.

– Огромное вам спасибо, – поблагодарил сосед, бросив странный взгляд на правую руку хозяина. Судя по всему, у этого парня тоже был полный порядок и с дедуктивным мышлением, и с наблюдательностью.

– Не стоит благодарности, – сказал Глеб, открывая перед ним дверь.

Он запер дверь только после того, как внизу щелкнул замок и хлопнула дверь соседа. Теперь он наверняка знал, что квартира соседа расположена в точности под его берлогой.

Дав себе слово в ближайшее время разузнать, кто такой этот вежливый молодой человек со следами побоев на лице и чем он зарабатывает на хлеб, Глеб посвятил два с половиной часа тщательному осмотру квартиры, начав с прихожей, где его гость некоторое время оставался один.

Осмотр не был чересчур утомительным: прежний хозяин не слишком загромождал квартиру мебелью, и Глеб полностью поддерживал его в этом плане, так что ему не пришлось двигать шкафы и сворачивать в рулоны пыльные паласы, чтобы добраться до углов и плинтусов. Никаких «жучков» в квартире не обнаружилось, зато, сняв решетку с вентиляционной отдушины в крохотном совмещенном санузле, Глеб вытащил на свет божий пыльный, обросший мохнатой паутиной тяжелый сверток. Он отнес сверток на кухню, обтер его тряпкой и осторожно развернул.

Под пожелтевшей газетой скрывался полиэтилен, под полиэтиленом – какая-то тряпка. Увидев на ткани желто-коричневые пятна масла, Глеб все понял. Его предшественник был запасливым парнем, и Слепой решил, что ему следует более тщательно осмотреть квартиру – здесь могло обнаружиться что-нибудь еще.

В промасленную ветошь был завернут парабеллум, наверняка принадлежавший в свое время какому-то немецкому генералу. При всей своей грозной убойной мощи это была изящная игрушка – никелированная, с прозрачными плексигласовыми накладками на рукоятке, позволявшими видеть обойму. Правда, плексиглас изрядно потерся и почти потерял прозрачность, но, с одной стороны, и так было отлично видно, что обойма полна, а с другой – потускневший плекс ничего не стоило заново отшлифовать.

Глеб хмыкнул, вертя в руках сверкающую безделушку девятимиллиметрового калибра. Генерал, по заказу которого была изготовлена эта вещица, явно был изрядным фанфароном с сорочьей любовью ко всему блестящему. Для работы это оружие не годилось – оно выдало бы стрелка своим сверканием даже в пасмурный день, – но в качестве сувенира его можно было оставить, тем более что способности стрелять этот сувенир, похоже, все-таки не утратил.

Глеб перебрал и заново смазал парабеллум, думая о том, что ему давно пора позаботиться как о пополнении своего арсенала, так и об оборудовании надежного места для его хранения. Кольт в ящике письменного стола хорош для бизнесмена, пекущегося о личной безопасности, но для профессионала, зарабатывающего свой хлеб насущный стрельбой по живым мишеням, этого маловато. Ему пришло на ум испанское словечко «пистолеро», обозначающее стрелка, и он коротко усмехнулся: вот уж, действительно, в огороде бузина, а в Киеве дядька…

Закончив профилактику и заложив парабеллум обратно в вентиляцию, он вернулся в большую комнату, сел за стол и вскрыл принесенный полковником Малаховым конверт из плотной коричневой бумаги. Полковник оставил пакет на столе без каких бы то ни было комментариев, кроме короткого: «Ознакомься», и теперь, покончив с тем, что можно было с некоторой натяжкой назвать домашними хлопотами, Слепой приступил к процедуре ознакомления.

В конверте оказались две распечатанных на принтере странички с текстом и несколько фотографий. Бегло просмотрев снимки, на которых был изображен представительный пожилой мужчина с располагающей внешностью рубахи-парня. Слепой отложил их в сторону и стал читать.

Он перечитал текст дважды, чтобы ненароком не упустить чего-нибудь важного, и снова вернулся к фотографиям.

Теперь лицо на снимках казалось фальшивым, как неумело слепленная из папье-маше карнавальная маска, а глаза, с веселым прищуром смотревшие сквозь прорези этой маски, напоминали органы зрения доисторической плотоядной рептилии, каким-то чудом пережившей целые геологические эпохи и добравшейся до наших дней. Глебу не впервой было видеть такие глаза, и между делом он подумал, что, несмотря на все его усилия и усилия десятков и сотен таких, как он, людей с подобным взглядом становится все больше с каждым годом.

Он провел за столом еще час, пытаясь отыскать в недрах компьютерной памяти что-нибудь касающееся изображенного на фотографиях человека. Так ничего и не найдя, он сварил кофе, выпил его, оделся и вышел из квартиры. Спускаясь по лестнице, он столкнулся с поднимавшимся ему навстречу человеком в черном кашемировом пальто и белом шарфе. Разглядеть черты его лица было трудновато из-за пластыря, облепившего его вдоль и поперек, но глаза резанули Глеба чем-то очень знакомым. Только дойдя до первого этажа, Слепой понял: человек с заклеенным пластырем лицом смотрел так же, как смотрит переваривающий пищу в липкой прибрежной тине аллигатор.

Глава 6

– Как здоровье? – без тени любопытства поинтересовался Одинаковый, привольно раскидываясь на диване и оправляя под собой полы своего драгоценного пальто.

– Могло быть хуже, – ответил Активист, стоя перед ним с засунутыми в карманы руками. Правая рука лежала на рукояти снятого с предохранителя «вальтера», и Виктор боролся с почти непреодолимым искушением выпалить в ненавистную харю прямо сквозь карман. Поймав себя на этом желании, он мысленно покачал головой: ему еще ни разу не приходилось стрелять в людей, но за последние несколько дней он, похоже, проделал этот длинный путь внутри себя, даже не заметив этого. Сейчас он был готов пристрелить Одинакового не моргнув глазом, и его останавливало только то, что этот поступок лишь ухудшил бы его и без того аховое положение.

Он уже знал, что у близнецов все-таки есть имена:

Олег и Иван. После имевшего место на берегу реки стаканоприкладства их стало довольно просто отличить друг от друга: Ивану наложили на физиономию четыре шва, и он был вынужден ходить с заклеенной пластырем мордой, напоминая не то египетскую мумию, не то человека, пытавшегося изнасиловать кошку.

Сегодня к Активисту явился именно Иван, и, глядя на него, Виктор с удовлетворением подумал, что отныне никто и никогда не перепутает близнецов друг с другом: на лице у Ивана наверняка останутся шрамы, а Олег вряд ли пойдет на то, чтобы резать себе физиономию стеклом только для того, чтобы сохранить фамильное сходство. Таким образом ему, Виктору Шараеву, удалось хоть в чем-то изменить окружающий безумный мир и с Божьей помощью пометить шельму.

– Могло быть хуже, – повторил он, снимая руку с пистолета и тоже садясь. – Гораздо хуже.

– Еще будет, – пообещал Одинаковый, недобро глядя поверх пластыря. – Не думай, что я тебе это забуду.

– Взаимно, – сказал Активист. – Если ты пришел только за этим, то вали отсюда к чертовой матери. Мне некогда.

– До чего же наглый козел, – пробормотал Одинаковый, обращаясь к невидимой аудитории. – Если бы не Кудрявый, я бы тебя пришил с огромным удовольствием.

Я бы даже крови твоей выпил, честное слово.

– Смотри не захлебнись, – предостерег его Активист, вынимая из кармана пистолет и демонстративно ставя его на предохранитель. – Лично я бы твою вонючую кровь пить не стал. С души воротит.

– Смотри-ка, пистолетик! – обрадовался Одинаковый. – Не выбросил, значит. Значит, жаба задавила. Жалко, значит, расставаться. Зря, Активист, зря. Деловые люди так не поступают.

– Не твое собачье дело, – отрезал Виктор, все еще держа пистолет в руке. – Это ты, что ли, деловой? Выкладывай, зачем пришел, и проваливай отсюда, а то на перевязку опоздаешь.

Лицо Одинакового вокруг пластыря приобрело угрожающий кирпично-красный оттенок, затем на красном фоне проступили зловещие белые пятна, разрослись, сливаясь и перемещаясь, и наконец лицо медленно приобрело нормальный оттенок.

– Обалдеть можно, – сказал Виктор. – Жалко, ты себя в зеркало не видел. Вылитый осьминог после встречи с атомной подводной лодкой.

Одинаковый еще немного помолчал, глубоко и трудно дыша носом, и Виктор понял, что лишь непререкаемый авторитет Кудрявого только что спас одному из них жизнь.

На всякий случай Активист решил больше не дразнить Одинакового – во всяком случае, пока. «И потом тоже, – мысленно приказал он себе. – Дразнить можно гусей или, скажем, хорошо привязанного цепного пса. А бешеную собаку, разгуливающую по улице, дразнить не надо. Ее надо прикончить, и чем скорее, тем лучше.»

– Вот, – обычным бесцветным голосом сказал Одинаковый, вынимая из внутреннего кармана пальто и бросая на стеклянную крышку журнального столика какую-то сложенную в несколько раз бумагу. – Это передал Кудрявый.

Виктор развернул бумагу, оказавшуюся планом Москвы, и некоторое время разглядывал две проведенные разноцветными фломастерами – красным и зеленым – ломаные линии, пересекавшие план. Вдоль красной линии было мелко выведено «Туда», вдоль зеленой – «Обратно». В точке, из которой расходились линии, красовался жирный красный крест. Он торчал в глубине Царицынского парка, недалеко от Верхнего пруда, в месте, где, насколько понимал Активист, брать было абсолютно нечего.

– Исчерпывающий план, – саркастически процедил он. – Скрупулезная проработка деталей, а главное, все понятно с первого взгляда. По красной дорожке туда, по зеленой обратно. Действительно, плевое дело. Даже компаса не надо. А на словах Кудрявый ничего не велел передать?

На изуродованном лице Одинакового мелькнула слабая тень улыбки.

– На словах Кудрявый велел ответить на твои вопросы, если они у тебя возникнут.

– Обязательно. Скажи, почему ты и твой Кудрявый такое жуткое дерьмо? – немедленно спросил Виктор.

Просто не смог удержаться.

Вопреки его ожиданиям, Одинаковый не полез в драку и даже не обиделся.

– Жизнь дерьмовая, – спокойно ответил он. – А чтобы вышибать монету, надо соответствовать ее требованиям.

– Однако, – протянул Активист. – Я и не знал, что ты у нас мыслитель. Оксфорд? Сорбонна?

– МГИМО, – невозмутимо ответил Одинаковый. – Диплом показать?

– Ха, – чувствуя, что теряет почву под ногами, сказал Виктор. – А сколько ты за него заплатил?

– Я учился в те времена, когда образование в нашей стране было бесплатным, – все так же спокойно ответил Одинаковый. – Ну, мы будем дальше беседовать на философские темы или все-таки перейдем к делу?

Виктор поперхнулся, откашлялся и тупо уставился в карту, пытаясь справиться с растерянностью. Вот тебе и Одинаковый! А я педагогический бросил на втором курсе…

– Хорошо, – сказал он, – о деле так о деле. Что там, в этом парке? О чем вообще речь?

– В этом парке, – едва заметно пародируя интонацию Активиста, сказал Одинаковый, – с некоторых пор функционирует небольшой частный заводик по производству медпрепаратов. Строго говоря, ни черта они там не производят. Получают товар из-за бугра по оптовым ценам, здесь фасуют, разливают, развешивают, клеят этикетки.., ну, кое-что, конечно, смешивают, готовят.., ну а потом, само собой, толкают в розницу с большой накруткой.

Милое дело!

– Понимаю, – медленно проговорил Виктор. Он действительно начал кое-что понимать.

– Ни черта ты не понимаешь, – небрежно сказал Одинаковый. Он почему-то разговорился, и это обстоятельство настораживало Виктора. – Это только половина дела. А вторая половина вот какая. Мусорщина в последнее время что-то сильно роет землю, и таможня туда же.

За полгода они накрыли три крупных партии марафета… нашего марафета, не дядиного. Дилеры задыхаются, доход падает.., ну, сам понимаешь, что к чему. А на этот вонючий заводишко через десять дней должны притаранить энное количество.., скажем так, заменителей. Барбитальчик, валиум.., даже немножко Morphini hydrochloridum.

– Морфий? – воскликнул Активист. – Ничего себе, заменитель!

– Согласись, это все-таки не героин, – сказал Одинаковый.

– Не вижу большой разницы, – проворчал Виктор.

– Это потому, что ты не специалист. И вообще, это, как ты выражаешься, не твое собачье дело. Твое дело – взять, все это и отвезти по маршруту, который нарисован на плане.

– Черт возьми, – сказал Виктор. – И сколько это – «энное количество»?

– Немногим более полутонны, – безмятежно ответил Одинаковый.

Виктор хватанул ртом воздух.

– Сколько?! Полтонны?!

– Брутто, – уточнил Одинаковый.

– Вы что, рехнулись там все? Полтонны наркоты! Столько просто не бывает.

– Бывает, дружок. Что я, Хрюша, чтобы сказки тебе рассказывать?

Активист прикрыл глаза разом потяжелевшими веками. На него навалилась апатия, и он подумал, что было бы, наверное, неплохо заснуть и больше никогда не просыпаться. Только чтобы не больно… Полтонны дури, которые с его помощью выбросят на улицы города эти твари, загодя лежали на его совести тяжким грузом. Не он ли пару дней назад читал нотации Тыкве, высыпая в канализацию кокаин?

Дело было даже не в нотациях. Он уже несколько лет пытался доказать что-то всему миру и себе самому. Глупо размахивать красными тряпками и орать на площадях. Те, кому адресованы все эти вопли, их даже не слышат. Если ты недоволен тем, как распределены моральные и материальные блага в этом старом запутавшемся мире, кричать бесполезно. Взять у богатого и отдать бедному – старая тактика, такая же порочная, как и все остальные, но она, по крайней мере, дает возможность действовать, а не сидеть сложа руки, причем действовать так, чтобы плоды твоей деятельности стали наконец заметны. Это все были, конечно же, слова, но Активист до сих пор ни разу не запятнал рук кровью и никогда не отбирал у людей последнее. Ни один из тех, чье имущество он присвоил тем или иным путем, не имел права называться человеком, и совесть Активиста была чиста.., или почти чиста, если быть откровенным до конца. Как-то раз в запале спора мать обозвала его инфантильным анархистом, и он не стал ее опровергать: ее определение было недалеко от истины.

Полная свобода действий и полная ответственность за свои поступки – таково было его кредо, и, сколько он ни думал, ничего лучшего придумать так и не смог.

«Ну, и чем ты недоволен? – спросил он у себя, сидя с закрытыми глазами под холодным взглядом Одинакового. – Ты так и жил, а теперь настало время платить по счетам. Вот только неизвестно, что лучше – платить или не платить. Сука Кудрявый! Прощай, чистая совесть! Так ли, этак ли – как ни крути, все равно я по самые уши в дерьме.»

– Я вижу, тебя терзают сомнения, – снова заговорил Одинаковый, и Виктор неохотно открыл глаза. Кашемировый близнец сегодня явно был в ударе. Пожалуй, лучше было бы, если бы он говорил поменьше. – Я думаю, вот это поможет тебе с ними справиться.

Он бросил на стол перед Виктором пачку глянцевых фотографий. Шараев нехотя потянулся к пачке и взял верхний снимок. На снимке была изображена Машка – светлые волосы по ветру, брови вразлет, машет кому-то рукой и хохочет… На следующей фотографии он увидел мать, которая стояла в озябшей толпе себе подобных с плакатиком в руке, другой рукой обнимая за плечи похожую на обкурившегося кролика Вику и что-то ей втолковывая.

Виктор скрипнул зубами: калека-то чем виновата? Не выпустят, вымотают душу, кишки на кулак навертят, но заставят сделать то, что им нужно…

Он отшвырнул фотографии и посмотрел на Одинакового. Иван улыбался, словно его только что угостили конфеткой.

– Что ты скалишься, козел? – спросил у него Виктор. – Вас в МГИМО учили на руки не мочиться… Что ты скалишься, я спрашиваю?

Внутри у него все болело, как гигантский гнилой зуб.

Хотелось только одного – чтобы все это поскорее как-нибудь кончилось.

– Мне весело, – ответил Одинаковый. – А когда мне весело, я улыбаюсь. Иногда даже смеюсь. Ты очень смешной. Тебе никто этого не говорил?

– Да пошел ты, – сказал ему Виктор. Он обнаружил, что все еще держит в руке пистолет, и раздраженно отшвырнул его в соседнее кресло. – Значит, вот что вы придумали? По-вашему, полтонны марафета стоит двести штук?

Теперь Одинаковый действительно засмеялся. Он хохотал, блестя безупречными, как на рекламном плакате, зубами и далеко запрокинув голову.

– Ox, – простонал он, закончив смеяться и утирая навернувшиеся на глаза слезы тыльной стороной ладони. – Ох, уморил… Ты что же, сопляк, поторговаться хочешь?

– А почему бы и нет? – сказал Активист. – В конце концов, это я рискую головой, а не Кудрявый.

– Запомни, говнюк, – резко подавшись вперед, негромко сказал Одинаковый. – Тебе нечем рисковать. Нет у тебя никакой головы, понял? Ни головы, ни задницы, ничего. Ты все это уже потерял. Ты просто ходячий покойник, понял? И то, что я с тобой разговариваю, вовсе не значит, что мы с тобой – живые люди. Ты – труп, а я – твоя смерть. И так будет до тех пор, пока Кудрявый не подарит тебе жизнь.

– Сразу видно начитанного человека, – сказал Виктор, старательно делая вид, что слова Одинакового не произвели на него никакого впечатления. – Слушай, как ты работаешь на этого придурка? У него же три класса образования, да и те заочно.

Одинаковый в ответ только презрительно хрюкнул и снова полез в карман. На этот раз он вынул из недр своего кашемирового пальто сложенный вчетверо лист писчей бумаги и перебросил его Виктору.

– Общий план завода, – пояснил он. – Склад помечен крестиком. Внизу указано время прибытия последней партии груза. Детальный план разработаешь сам. Если понадобится помощь – деньгами, оружием, техникой, – проси.

На людей не рассчитывай, обходись своими. Деньги, само собой, в долг. Еще вопросы есть?

Виктор с трудом заставил себя думать о предстоящем деле. Вопросы… А что у него еще есть, кроме вопросов?

– Ладно, – хрипло сказал он, откашлялся и повторил:

– Ладно. Вопрос. Почему нельзя перехватить груз по пути? Зачем это нужно – лезть на завод? Ведь придется, наверное, прорываться. Стрелять, может быть, придется…

– Не может быть, а наверняка, – поправил его Одинаковый. – А перехватить груз по пути нельзя по одной простой причине: он будет поступать мелкими партиями в течение, как минимум, трех дней. И по разным дорогам.

Захватишь одну машину – остальных не видать как своих ушей. Современные фармацевты – та-а-акой ушлый народ! Особенно частники.

– Козлы вы с вашим Кудрявым, – сказал Виктор.

– Поосторожнее с языком, – предостерег Одинаковый. – Сумма долга может увеличиться.

– Пошел в задницу, вурдалак.

– Уже лучше, – легко вставая, сказал Одинаковый. – Умнеешь, петушок.

– Козел, – получая странное удовольствие, повторил Виктор. – Пидор гнойный. Сука лагерная. Дешевка.

– Я тебя убью, – стоя в дверях, буднично пообещал Одинаковый. – Как только Кудрявый перестанет в тебе нуждаться, я тебя разорву в клочья, сопляк.

– До этого еще надо дожить, – философски ответил Виктор, распахивая перед ним дверь.

* * *

В метро ему удалось сбросить «хвост» – во всяком случае, он на это очень надеялся. Виктор понимал, что по большому счету это мало что даст ему, но рассчитывал хотя бы потрепать Кудрявому нервы.

Сделав пять или шесть ненужных пересадок и вдоволь поколесив по подземным дорогам Москвы, он вышел из метро в Орехово и первым делом бросился к кабинке таксофона. Торопливо закурив, он набрал номер и стал ждать, считая гудки, почти уверенный, что все это напрасно и к телефону никто не подойдет. Хуже всего было то, что ему был нужен не всякий, кто возьмет трубку: он хотел поговорить с матерью, и только с ней. Из всей семьи, как казалось ему, она одна сохранила остатки здравого смысла.

Небо услышало его молитвы. Трубку наконец сняли, и он услышал голос матери.

– Здравствуй, – сказал он ей.

– Здравствуй, – ответила она. – Что случилось?

Виктор вздрогнул. Ее проницательность иногда ставила его в тупик. Или на нее уже вышли?

– А что должно было случиться? – осторожно поинтересовался он, косясь по сторонам и сжимая в кармане куртки рукоять пистолета.

– Тебе виднее, – со знакомой до отвращения полуосуждающей интонацией сказала мать. – Наверняка что-то произошло, раз ты вспомнил мой номер.

Это был удар ниже пояса, настолько привычный, что Виктор на него даже не отреагировал.

– У вас все в порядке? – спросил он.

– А что должно быть не в порядке? Все хорошо – настолько, насколько это вообще возможно в нашем возрасте.

– Приятно слышать. Ты сильно занята?

– Вообще-то, да. Я затеяла стирку. В ванной хлещет вода, и у меня все руки в мыле.

У Виктора чесался язык сказать, что раз уж вода все равно хлещет, то руки можно было бы и ополоснуть, но он сдержался: сейчас было не до ссор. Кроме того, он чувствовал, что ссора еще предстоит.

– Послушай, – сказал он. – Сколько времени вам нужно на то, чтобы собрать манатки?

На противоположном конце провода воцарилось молчание. Виктор словно наяву увидел, как мать хмурит брови, пытаясь понять, что должен означать его вопрос, и с каждой секундой раздражаясь все сильнее, поскольку в ванной хлещет вода, с мыльных рук капает на пол, а ее непутевый сын развлекается игрой в шарады.

Он использовал паузу для того, чтобы сделать несколько жадных, торопливых затяжек. После ухода Одинакового он выкурил столько, что его уже подташнивало, но курить хотелось все равно – так, словно он не курил сутки.

Он курил и ждал ответа, настороженно глядя по сторонам сквозь грязное стекло телефонной будки.

– Что случилось? – снова спросила мать. Вопрос был тот же, что и вначале, но тон изменился: теперь в ее голосе звучала настоящая тревога – Это очень долго объяснять, – сказал он. – Тем более по телефону. Я все объясню при встрече. Соберите вещи – только самое необходимое – и ждите меня. Я увезу вас в безопасное место.

Мать молчала. Виктор знал, что она ответит, но надеялся, что сумеет ее переубедить.

– Послушай, – быстро заговорил он в трубку, – да, ты права, я влип. Ты все время права, ты всегда права, а я кругом не прав, но сейчас, просто в виде исключения, сделай так, как я прошу. Послушай меня хотя бы один раз в жизни. Поверь, от этого многое зависит. Я…

– Прекрати истерику, – спокойно сказала она, – и послушай меня. Я никуда не собираюсь бежать и ни от кого не собираюсь прятаться. Я уже слишком стара для того, чтобы отсиживаться по норам в компании уголовников. Как там это у вас называется – малина? Или хавира?..

– Ото, – устало сказал Виктор, – вот это эрудиция.

Но никто не собирается прятать тебя по малинам и хавирам, тем более что я не знаю ни одной. Вы просто поживете в деревне, подышите свежим воздухом и попоете «Там вдали, за рекой» не вокруг газовой плиты, а вокруг настоящей печки, с настоящим живым огнем…

Мать снова помолчала, и Активист был благодарен ей за это: молчание означало работу мысли, а вовсе не поиск контраргументов. С контраргументами у нее всегда был полный порядок, на любой случай жизни в ее арсенале хранилась подходящая ядовитая колючка, и колючки эти она обычно пускала в ход, совершенно не задумываясь, стремясь лишь к одному – посрамить оппонента и оставить за собой последнее слово, не переходя при этом на крик.

– Приезжай, – сказала она. – Это надо обсудить.

– Я не могу приехать, – устало ответил он.

– Все настолько серьезно?

– Все гораздо серьезнее. Гораздо.

– Где ты?

Виктор объяснил, где его найти, пользуясь намеками и определениями, которых не смог бы понять никто, кроме членов его семьи.

– И постарайся не привести за собой «хвост», – закончил он.

– Конспияция, батенька? – спросила она почти весело. Виктор даже вздрогнул. Он никак не ожидал, что в такой ситуации мать станет шутить – не пилить его, не объяснять ему, как низко он пал, не напоминать о том, что она его предупреждала, а именно шутить, причем шутить вот так – пародируя своего мумифицированного кумира.

Он вышел из телефонной будки, прикуривая новую сигарету. Он волновался, и спички все время ломались. Это напомнило ему, что он забыл купить жидкость для своей зажигалки. Активист пожал плечами – ладно, успеется. В коробке, которым ссудил его сосед сверху, спичек было еще больше половины, вот только ветер мешал – оказалось, что, разбалованный благами цивилизации, он совершенно разучился прикуривать на ветру. Сдохшая «зиппо» лежала в кармане, и он на всякий случай откинул крышку и повращал колесико, высекая искру, – бесполезно.

Сигарету удалось прикурить с восьмой спички. Активист поставил торчком воротник куртки и углубился в парк, на ходу припоминая, в каком именно месте стоял на переданном ему Кудрявым плане красный крест, обозначавший интересующий его объект. Красоты осеннего парка оставляли его равнодушным. Мысли упорно крутились вокруг Кудрявого, морфия, потайной норы в деревне, упрямства родных и предстоящего трудного дела. Активист почти не сомневался, что на дело идти придется, и его попытка уговорить мать скрыться была предпринята скорее для очистки совести, чем в надежде действительно повлиять на ход событий.

Он сто лет не был здесь, и потому не сразу нашел то, что искал. Наконец дорожка круто свернула в сторону, деликатно огибая высокий кирпичный забор, стоявший здесь с незапамятных времен, и Активист понял, где находится.

Это было место, отмеченное на плане, и теперь, стоя в нескольких метрах от него, Виктор только диву давался, как он сразу не сообразил, где это.

Он сошел с дорожки и, шурша листвой, приблизился к забору. Старый крошащийся забор капитально обновили, заменив кое-где целые кубометры обветшалой кирпичной кладки, замазав щели, оштукатурив и побелив. За забором, насколько помнил Виктор, стояло старое здание – кирпичное, длинное, давно заброшенное и испокон веков неофициально выполнявшее роль общественного туалета пополам с распивочной.

Шараев поднял голову и оценивающим взглядом пробежался по виткам скрученной спиралью колючей проволоки, натянутой поверх кирпичной стены. Раньше этой детали не было, и он подумал, что старое здание теперь наверняка выглядит совсем по-другому. Еще ему подумалось о том, сколько денег нужно было рассовать в бездонные карманы чиновников из мэрии, чтобы получить разрешение на оборудование производства именно здесь. Прикинув размеры капиталовложений, он болезненно поморщился: это была не его весовая категория, и он чувствовал себя так, словно его упорно выталкивали с саперной лопаткой переть против танка. О том, что принесет задуманная операция Кудрявому, можно было только гадать, но вот насчет собственной судьбы Виктор не сомневался: его почти наверняка ждала смерть.

Снова закурив, он двинулся вдоль забора, изучая его гладко оштукатуренную поверхность. Он почти сразу убедился в том, в чем, в общем-то, и не сомневался: украсть здесь ничего не удастся, и значит, придется идти на прорыв и брать то, что требовалось, силой.

Деревья и кустарник вокруг забора были тщательно вырублены – кто-то старательно расчистил карантинную зону, чтобы никто не мог незаметно подобраться к трехметровой кирпичной стене. Виктор на всякий случай отошел под прикрытие деревьев и двинулся дальше, обходя стену справа. Стена повернула, и вскоре Активист вышел на дорогу, в тупике которой маячили решетчатые ворота, увешанные запрещающими знаками и грозными табличками. У ворот топтался какой-то тип в камуфляжном бушлате, слишком рослый и плечистый для обычного вохровца, и еще один такой же красавец бродил взад-вперед по ту сторону решетки. Автоматов у них, кажется, не было, но в том, что они охраняют ворота не пустыми руками, можно было не сомневаться.

Сквозь прутья решетки виднелось длинное одноэтажное строение – то же самое, но приведенное в идеальный порядок и сверкавшее чисто промытыми стеклопакетами широких, без решеток и переплетов, окон. Над окнами Виктор заметил светлые прямоугольные кожухи ролет. Немного правее над верхним краем забора торчала полукруглая кровля сборного металлического ангара, приспособленного, по всей видимости, под складское помещение.

Охранник, стоявший снаружи, беспокойно зашевелился и сделал шаг в сторону от ворот. Виктор понял, что уже довольно долго столбом торчит посреди дороги, привлекая к себе внимание, выплюнул под ноги окурок, повернулся к заводу спиной и не спеша побрел прочь.

Нужно было обсудить все это хоть с кем-нибудь, и он попытался представить себе, что скажет мать, если ей объяснить ситуацию во всех подробностях. "Мама, меня заставляют напасть на завод медпрепаратов, чтобы украсть полтонны наркотиков. Обещают дать сто тысяч. Да, мама, долларов. Что ты посоветуешь? Только учти, что эти сто тысяч можно раздать неимущим, чтобы они могли потратить их на украденные мной наркотики или на водку.

Или еще можно опустить их в вашу партийную копилку и тешить себя иллюзией, что они пойдут во благо. А? Что ты посоветуешь? О том, что будет с тобой в случае моего отказа, я вообще не говорю…"

«Думай, сын, – наверное, скажет она. – Нежелание думать завело тебя в этот тупик, а теперь ты спрашиваешь у меня совета. Я не знаю, что тебе посоветовать и как бороться с этой твоей всегдашней манерой загонять себя в крысиный угол и потом биться головой о стену до тех пор, пока стена не упадет. Только на этот раз стена, похоже, довольно крепкая.»

"Я не прошу у тебя совета, – мысленно сказал он ей. – Я прошу только об одном: чтобы ты упаковала самое необходимое в пару дорожных сумок и убедила отца и Бориса в том, что, помимо их представлений о жизни, существует еще реальный мир, в котором иногда случается так, что пуля не боится смелого, а просто вышибает ему мозги.

Уезжайте, развяжите мне руки, и я попытаюсь что-нибудь предпринять. Если я при этом сверну себе шею, вас сразу же оставят в покое: без меня вы не представляете для этих мерзавцев никакого интереса. Я не хочу воровать для них наркотики, пойми, но, если вы не уедете, они меня заставят. Ты представляешь, что это такое – полтонны марафета?"

«А ты представляешь, что это такое – сто тысяч долларов в партийную кассу? – вдруг ответило голосом матери его вышедшее из-под контроля воображение. – Это бесплатные обеды, это помощь профсоюзам, это акции протеста, это предвыборная кампания, наконец… Об этом ты подумал?»

"Нет, – сказал он себе, – это уж я загнул. Это не мама. Это не она, это мое раздражение против ее правоверной слепоты нашептало эти слова. Но пропади я пропадом, если это не правда! Она, конечно, никогда такого не скажет, но подумать.., да, подумать такое она может.

А Борька, дурак, мог бы и сказать, причем с полной уверенностью в собственной правоте. Он у нас вечно прав, как и всякий уважающий себя люмпен. А батя просто промолчал бы, ушел от ответа, предоставив мне право решать, а себе – право быть недовольным моим решением.

А Машка? А что – Машка? У Машки есть брат Мишка, которому сильно хотелось набить мне морду за свою сестру. Пусть Кудрявому набьет, коли такой храбрый. Если дело дойдет до этого, я ему с удовольствием помогу. Только вряд ли, вряд ли… Одно дело – съездить в пятак Телескопу или даже Активисту, и совсем другое – допрыгнуть до Кудрявого. Для этого даже наш Тыква, пожалуй, росточком не вышел. Замочат нас всех, – вдруг подумал он с холодной уверенностью. – Так ли, этак ли – все равно, никому из нас не жить."

Он свернул в боковую аллею, где какая-то чокнутая парочка миловалась на мокрой скамейке, словно на дворе был не ноябрь, а август. Он прошел мимо них, стараясь не ускорять шаг и при этом не слишком пялиться. Девица была в очках, и это неприятно напомнило ему о Вике.

Сходства между очкастой миловидной брюнеткой, взасос целовавшейся с сопляком в клепаной мотоциклетной куртке, и плоскостопой зобатой Викой не было никакого, если не считать оптических приспособлений, но внутри у Активиста все болезненно сжалось, как бывало всегда, когда он видел чужие увечья. «Еще и это, – подумал он с отчаянием. – Навязалась на мою голову… Как нарочно, ей-богу.»

Он закурил и все-таки, не сдержавшись, ускорил шаг, чтобы парочка поскорее осталась позади. Ему казалось, что они перестали целоваться и смотрят ему в спину, но это, конечно же, было не так, и, обернувшись в конце аллеи, он в этом убедился: девчонка по-прежнему сидела на коленях у парня, низко склонив к нему голову, а он все так же увлеченно тискал ее. Активист с его проблемами был для них неинтересен – скорее всего они его даже не заметили.

Он свернул еще раз, держа путь к станции метро. Сигарета, как бикфордов шнур, тлела в его сделавшихся толстыми и словно бы чужими после близкого знакомства с ботинком Одинакового губах, избитое тело однообразно ныло, не давая забыть о пережитом унижении. Активист снова начал чувствовать, что может в конце концов не удержаться и убить человека. Принципиальное неприятие идеи убийства себе подобного, казавшееся раньше неотъемлемой частью его натуры, на самом деле представляло собой лишь тонкую, хрупкую, как безе, корочку на поверхности бездонного топкого болота, в котором прятались жуткие монстры. Виктор Шараев с болезненным любопытством заглядывал в темные глубины этого болота, пытаясь угадать, что вынырнет оттуда в критический момент. Он не хотел никого убивать, но Кудрявый со своими шестерками словно нарочно испытывал его нежелание на прочность, загоняя в угол, как крысу.

Он снова, в который уже раз, подавил инстинктивное желание плюнуть на все и бежать куда глаза глядят.

Страдания и смерть близких людей могут иметь смысл только в том случае, если с их помощью на него можно будет оказывать давление. Какой смысл убивать его мать, если он об этом не узнает? Какой смысл пытать несчастную уродину Вику, если он в это время будет на расстоянии в две тысячи верст от Москвы?

Он зло скрипнул зубами. Логика, логика… Логика хороша, когда решаешь шахматную задачу, а к Кудрявому человеческая логика неприменима, как к какому-нибудь стихийному бедствию вроде торнадо. Он замучает и убьет просто для того, чтобы отыграться, сорвать злость. Нет, чтобы выскользнуть из цепких лап Кудрявого, нужно было вывозить из города и прятать всех, кто был ему близок, – буквально всех. А после этого придется попытаться поймать Кудрявого на мушку.

Он был уже совсем недалеко от выхода из парка, когда увидел едущий навстречу по аллее автомобиль. Автомобиль был как автомобиль – новенькая «Волга» цвета маренго, в полном соответствии со временем года и погодными условиями забрызганная грязью по самую крышу, но при виде этой машины что-то сжалось у него внутри, словно навстречу двигался «Летучий голландец».

Сигарета, догорев до фильтра, обожгла губы, и Виктор бросил ее в лужу, замедляя шаг по мере приближения автомобиля. На мгновение ему почудилось, что вот сейчас «Волга» с ревом рванется вперед, резко вильнет в сторону, пытаясь поддеть его бампером, но ничего подобного не произошло.

Поравнявшись с ним, «Волга» плавно затормозила и остановилась. Тонированное стекло задней дверцы медленно опустилось, и Одинаковый выставил в окошко довольную физиономию. Это был Олег – тот, что без пластыря.

– Гуляешь? – весело спросил он. – Присматриваешься к театру будущих военных действий?

У Виктора немного отлегло от сердца.

– Гуляю, – сдерживая нервную дрожь, ответил он. – Присматриваюсь.

– Командирская рекогносцировка, значит, – удовлетворенно прокомментировал Одинаковый. – Молодец, хвалю. Один совет: не балуйся больше с телефоном.

Он откинулся на спинку сиденья, и Виктор разглядел в глубине салона еще одно лицо. Он не сразу узнал его: мешали плохое освещение и широкая полоса пластыря на месте рта, а когда узнал, рванулся к машине, на ходу выхватывая из кармана пистолет.

Он не успел. Одинаковый выставил в окно куцый автоматный ствол, и Виктор услышал скользящий лязг затвора.

– Помаши маме ручкой, козел, – сказал Одинаковый.

Стекло поднялось, машина резко рванула с места и в мгновение ока скрылась за поворотом аллеи.

Некоторое время Активист стоял на обочине, держа в опущенной руке бесполезный «вальтер», потом спохватился, спрятал пистолет в карман и зашагал к станции метро нетвердой походкой смертельно усталого человека.

Глава 7

– Это правда? – спросил Слепой у полковника Малахова, постукивая согнутым пальцем по лежавшим на столе листкам распечатки.

Полковник невесело улыбнулся, воткнул в улыбку горелую спичку и некоторое время сосредоточенно жевал ее, гоняя из угла в угол рта. Не прерывая своего занятия, он придвинул к себе широкую керамическую пепельницу, неторопливо скомкал распечатку, чиркнул спичкой, поджег бумагу и аккуратно опустил в пепельницу.

Слепой поморщился.

– Теперь полдня будет вонять, – недовольно сказал он. – Есть же ванная.

– Извини, – задумчиво глядя на огонь, ответил полковник, – не подумал. Вот что, Глеб Петрович. Я читал твое досье. Не просто читал, а изучал, поскольку нам с тобой работать и работать. Знаю, что ты привык сам решать, за какие задания браться, а за какие – нет. Не скажу, чтобы мне, как старшему офицеру, это так уж сильно нравится, но, в конце концов, у меня и без тебя есть кем командовать, а ты.., как бы это сказать.., мастер. Я это ценю и, поверь, изо всех сил стараюсь не предлагать тебе дел, которые у меня самого вызывают сомнения. Хотя бы просто потому, что ты – последнее средство. Наподобие.., гм, гильотины.

– Мерси, – вставил Глеб, кончиком карандаша осторожно вороша в пепельнице бумагу, чтобы лучше горела.

– Не перебивай, – сказал полковник. – Так вот, мне очень хотелось бы, чтобы ты поменьше сил и времени тратил на сомнения в правдивости моих слов и их проверку и перепроверку. Понимаю, что напоминать о таких вещах – дурной тон, но это именно я вытащил тебя с того света, и мне кажется, что я достоин за это хоть какого-то уважения.

Он замолчал, сердито уставившись в пепельницу. Распечатка уже превратилась в кучку скукоженных черных хлопьев, над которой тонкой струйкой поднимался белый дымок.

– Вы что же, в самом деле обиделись? – спросил Глеб.

– Не дождешься, – буркнул полковник. – «Правда, не правда»… Что я тебе, мальчик?

– Вы должны меня понять, – осторожно сказал Глеб. – Раньше я с вами не работал и даже не слышал о вас. Откуда мне знать, что вы действуете не от имени и по поручению какого-нибудь политического или, того чище, делового конкурента этого человека?

– Вот послал Господь сотрудничка! – воскликнул полковник. – Ну что ты привязался? Ну допустим, все это вранье, а я скажу: правда. Как ты меня проверишь?

Слепой пожал плечами.

– Обычно я это чувствую.

– Хрен редьки не слаще, – проворчал Малахов. – Он еще и экстрасенс. Этому тебя сатанисты в Крапивино научили? В общем, если ты имеешь в виду доказательства причастности этого мерзавца к террористическим актам, то их нет. Больше нет.

– То есть?..

– Пропали. Испарились. Безвозвратно утеряны. Дискредитированы. Один свидетель уехал в Бразилию и там куда-то исчез, другой просто пропал, третий вдруг решил сигануть из окошка с шестнадцатого этажа…

– Чистая работа, – заметил Глеб.

– Наглая работа, – ответил полковник. – Обрати внимание, после всего этого он никуда не побежал, а как ни в чем не бывало процветает в центре Москвы. Если бы это было возможно, я познакомил бы тебя с десятком наших ребят, которые все про него знают, которые видели доказательства, разговаривали со свидетелями, но это, сам понимаешь, из области фантастики.

– И кто-то из ваших, как вы выражаетесь, ребят – стукач, – задумчиво заключил Глеб, вертя в пальцах незажженную сигарету.

– Я бы сказал, что это скорее кто-то наверху, – поправил его полковник. – Мои ребята, при всем моем к ним уважении, все-таки не того калибра.

– Стукач наверху? – с сомнением переспросил Слепой.

– Ну, пусть не стукач, но кто-то, чьи интересы пострадают, если прищучить этого…

– ..козла, – подсказал Глеб.

Полковник нравился ему все больше с каждой минутой.

– Козла… – повторил полковник, задумчиво почесывая левую бровь. – Все телята любят петь, все козлята любят петь…

– Все кудряшки на барашке любят песенки свистеть, – подхватил Глеб. – Ну ладно. Можете считать, что некролог на вашего человека уже опубликован в центральной прессе.

– Даже так? – позволил себе усомниться полковник.

– Кто-то здесь говорил об уважении, – сказал Глеб. – Вы не слыхали?

– Об уважении? – полковник высоко задрал седеющие брови в притворном удивлении. – Черт подери, похоже, я пропустил что-то интересное.

– Кого-то интересного, – поправил его Глеб. – Хотите кофе? В моем досье наверняка не отражен этот момент.

– Какой еще момент? – насторожился Малахов.

– Что я умею хорошо варить кофе, – сказал Слепой.

– Без мышьяка?

– Даже без клофелина. Кстати, о клофелине. Коньяк у меня тоже есть.

– Боже мой, – сказал Малахов. – Я еще не говорил, что весь мой отдел укомплектован одними клоунами?

– Нет, – сказал Глеб. – Но я догадался. Это было не слишком сложно.

Полковник недовольно подвигал бровями, совершил сложное движение нижней челюстью, озабоченно нахмурился и проворчал:

– Хам. Просто очередной нахальный мальчишка. И как это я ухитряюсь все время подбирать себе таких Сотрудников?

Они еще немного поговорили, неторопливо попивая сваренный Глебом кофе и больше не вторгаясь в сферу профессиональных интересов. Главные слова уже сказаны, и это кофепитие было просто данью взаимного уважения, сродни подписанию договора о сотрудничестве. Оба не были наивными и восторженными юношами, но для обоих эта разделенная пополам джезва черного, как отвар каменного угля, напитка значила больше, чем любые писаные документы и изукрашенные разноцветными печатями верительные грамоты. В конце разговора полковник Малахов, слегка стесняясь, положил на край стола почтовый конверт без надписей и легонько подтолкнул его к Слепому.

– Признательность Родины, – смущенно сказал он.

Глеб, приведенный в немой восторг его замешательством, нарочито спокойно взял конверт и, не заглядывая вовнутрь, небрежно столкнул его в ящик стола.

– Только один раз в году, двадцать третьего февраля, Штирлиц мог позволить себе такое, – торжественно сказал он, задвигая ящик.

Когда полковник ушел, Глеб неторопливо сполоснул чашки, с удовольствием выкурил сигарету, зная, что это последняя порция никотина, которую он получает при жизни клиента, и только после этого посмотрел на часы. Чувство времени не подвело – самое начало восьмого. Глеб скупо улыбнулся: попивая коньяк с полковником, он отсчитывал секунды, поскольку решение было принято задолго до разговора. Вся последующая болтовня ничего не стоила, она лишь укрепила уверенность Слепого в том, что полковник не врет и работает не за страх или деньги, а за совесть.

Он посмотрел в угол, где стоял принесенный полковником продолговатый брезентовый чехол, и едва заметно покачал головой. Чехол и его содержимое могли пригодиться ему в дальнейшем, но сегодня он предпочитал обойтись, что называется, домашними средствами. В чехле находилась снайперская винтовка, которую Глеб решил приберечь для более сложного случая. Насколько ему стало известно, охрана его нынешнего клиента была самой обыкновенной, План, разработанный еще позавчера, не предусматривал применения таких спецсредств, как дальнобойная винтовка с оптическим прицелом.

Тем не менее он расчехлил винтовку и придирчиво осмотрел ее, любовно оглаживая и похлопывая по прикладу ладонью. Он любил оружие за скрытую, не лезущую в глаза мощь и никогда не скрывал этого от себя. Он и оружие составляли единое целое, и притворяться перед самим собой вряд ли стоило.

Снова посмотрев на часы, он спрятал винтовку в чехол, заткнул за пояс брюк кольт, положил в карман глушитель и запасную обойму и вышел из квартиры. Проходя мимо двери соседа, который недавно приходил к нему за спичками, Глеб услышал странные звуки, словно в квартире ломали мебель. Он остановился, прикидывая, не предложить ли соседу помощь, и даже потянулся к звонку, но доносившиеся изнутри звуки стихли так же внезапно, как начались, и он решил не вмешиваться в чужие дела, тем более что время поджимало.

Он сел за руль своей вишневой «девятки» и через Банковский переулок выехал на Мясницкую. Выбравшись из центра, Глеб разогнал машину до строжайше запрещенных ста двадцати километров в час и помчался туда, где в гараже ждал его под завязку заправленный бензином «виллис» – щедрый подарок Родины в лице полковника Малахова.

Без помех миновав сонного сторожа на въезде в гаражный кооператив и спугнув парочку темных личностей, нахально взламывавших ворота соседнего гаража, он остановил «девятку» перед своим боксом и вышел из машины.

Ночь откровенно дышала морозцем, в небе дрожали крупные звезды поздней осени – правда, только те из них, у которых хватало сил пробиться сквозь электрическое зарево огромного мегаполиса. Глеб вывел из гаража «виллис» и загнал на его место «девятку».

– Есть работа, старичок, – сказал он, дружески похлопав «виллис» по высоко задранному обрубленному капоту.

Он опустил ветровое стекло на капот и одним плавным движением уселся на потертое водительское сиденье.

На соседнее сиденье он положил кольт с навинченным на него глушителем, прикрыв его сверху куском промасленной ветоши. Ехать предстояло недалеко, а в конце пути ждала работа.

Встречный поток холодного ночного воздуха ударил в лицо, когда Слепой вывел машину за ворота гаражного кооператива. Сонный сторож, не поднимая головы, помахал рукой, и Глеб махнул в ответ, между делом подумав, что этому пьянице не мешало бы вправить мозги. Над северным горизонтом кроваво-красным зигзагом горела в ночи неоновая реклама «Макдональдса», окна квартир мерцали голубоватым свечением телеэкранов, и Глеб мимолетно позавидовал обывателям, озабоченным лишь собственным микроскопическим благополучием да просчитанными на сто ходов вперед поворотами судеб героев очередной мыльной оперы. Выруливая на проспект, он вспомнил об Ирине, но тут же прогнал эти мысли.

– Как сумеем, так и сыграем, – вслух сказал он, имея в виду свою личную жизнь.

Ему вспомнилась реклама стирального порошка: «Если ваш муж – суперагент…», – и он подумал, как было бы хорошо, если бы все проблемы можно было решить с помощью стиральной машины-автомата и порошка «Тайд».

Увы, Ирину интересовала не столько чистота мужниных воротничков, сколько чистота его совести и отсутствие кровавых пятен на руках. "Черт подери, – подумал Слепой, вдавливая в пол кабины неподатливую педаль газа, – я не выбирал себе судьбу. Меня никто не спрашивал, хочу ли я стать тем, кем я стал, и будь я проклят, если понимаю, в чем моя вина. И все. И хватит об этом. Если любит – будет любить такого, каков я есть. А если не любит… Ну, тут уж ничего не попишешь. На эту область человеческих отношений Устав внутренней службы не распространяется.

Можно, конечно, пожаловаться полковнику Малахову, но вряд ли он поможет."

Он, как всегда, рассчитал время с точностью до секунды и догнал серо-стальной «ровер» в сотне метров от гостеприимно распахнутых дверей казино – именно там, где и рассчитывал с ним встретиться. Поравнявшись с приземистым, похожим на управляемую ракету «ровером», дребезжащий кургузый «виллис» вдруг резко вильнул в сторону, прижал «ровер» к бордюру и со скрежетом боднул его в гладкий бок своим высоко задранным облезлым бампером. Пропахав в сверкающей эмалью жести безобразную борозду, древний внедорожник поспешно отвернул влево, увеличил скорость и нырнул в боковой проезд, мигнув на прощание круглыми фонарями стоп-сигналов.

– Ах ты, козел! – в сердцах воскликнул водитель «ровера» и покосился на сидевшего рядом с ним на «хозяйском» месте пожилого мужчину с располагающей внешностью рубахи-парня.

Хозяин отлепил от нижней губы коричневую кубинскую сигарету, сплюнул в сторону табачную крошку и негромко, очень спокойно сказал:

– Догони его. Костя.

Водитель обрадованно воткнул четвертую передачу, вдавил в пол педаль акселератора и, взвизгнув покрышками, свернул в переулок, где за пару секунд до этого скрылся «виллис». На заднем сиденье завозился, копаясь за пазухой, плечистый бритоголовый охранник.

– Игорь, – строго сказал хозяин, – не вздумай. Трупы мне не нужны. : :

– Тубо, Полкан, – хохотнув, вставил водитель.

– Ты рули, рули, – проворчал охранник. – Шумахер недоделанный.

– Ты меня понял? – обернувшись, с нажимом спросил хозяин.

– Да понял, Анатолий Палыч, – отозвался охранник. – Чего тут не понять? Он за крыло заплатить должен, а с трупа что возьмешь?

– Умен не по годам, – удовлетворенно заметил Анатолий Павлович, откидываясь на спинку сиденья.

Впереди снова мигнули, скрываясь за очередным поворотом, тормозные огни «виллиса».

– Орел, – с невольным уважением сказал водитель. – На таком корыте пытаться уйти от «ровера» – .

Орел, одно слово.

– Догоняй, – проворчал телохранитель. – Руки чешутся этому орлу клюв на сторону своротить.

– Сей момент, – сказал водитель. – Эйн, цвей, дрей… Ух ты, блин! – испуганно воскликнул он, заслоняясь рукой от ударившего в глаза слепящего света фар.

Переулок был загроможден припаркованными по обе стороны машинами настолько, что развернуться в нем нечего было и думать. «Виллис», сверкая круглыми глазами широко расставленных фар, стремительно мчался навстречу. Водитель Костя среагировал мгновенно. Ударив по тормозам, он врубил заднюю передачу и до отказа выжал акселератор.

Завывая двигателем, «ровер» устремился назад.

Ведя «виллис» одной рукой, Глеб поднял кольт с навинченным на ствол длинным глушителем и выстрелил поверх опущенного ветрового стекла. «Ровер» пьяно вильнул. Слепой нажимал на курок до тех пор, пока шедший задним ходом впереди него автомобиль не остановился, с грохотом и звоном воткнувшись багажником в борт припаркованной у тротуара «копейки». Задняя дверца распахнулась, и из нее, пригибаясь, выскочила темная фигура. Сиверов снова выстрелил, и фигура, запнувшись на полушаге, покатилась по асфальту, как сбитая кегля.

Бампер вездехода с хрустом вломился в капот «ровера». Слепой перегнулся через рулевое колесо, быстро прицелился и выпустил последнюю оставшуюся в обойме пулю в обмякшее на переднем сиденье «ровера» грузное тело. Пуля ударила человека с внешностью кандидата в президенты Соединенных Штатов в центр лба, но он этого не почувствовал, поскольку к этому моменту был безнадежно мертв. Безжизненное тело подпрыгнуло и завалилось на бок, пуля сорок пятого калибра, пройдя навылет, вонзилась в перепачканный кровью подголовник.

Слепой со скрежетом воткнул заднюю передачу, «виллис» с видимой неохотой оторвался от искалеченного капота «ровера» и, светя одинокой фарой, уцелевшей после столкновения, задним ходом скрылся в глубине переулка.

Развернувшись на перекрестке и переключив передачу, Глеб закурил – задание было выполнено, и он имел на это право.

Полковник Малахов узнал обо всем из утренней сводки происшествий по городу и тоже закурил, старательно пряча от подчиненных довольную улыбку: в глубине души он полагал, что древний принцип «око за око» не лишен рационального зерна.

* * *

Ирина Быстрицкая допила кофе и с благодарным кивком вернула опустевшую чашку секретарше шефа, неугомонной болтушке Светлане, которая, заложив ногу на ногу, сидела на столе забюллетенившего экономиста Горячева, дымя длинной тонкой сигаретой и без умолку тараторя. Присутствующие попивали принесенный Светланой кофе и принимали участие в разговоре в основном на уровне кивков и междометий – большего Светлане не требовалось, говорить она могла и сама.

Ирина тоже закурила и, развернув вращающийся стул, вернулась к работе. Проект был почти готов, осталось только закончить смету и привести в порядок техническую документацию. Обычно Ирина любила эту часть работы – не потому, что ей нравилось складывать и вычитать, а просто потому, что это была заключительная часть, своего рода подведение прочного фундамента под полет архитектурной фантазии. Но в данный момент ни о каких фундаментах не могло быть и речи: Светлана трещала, как целая стая сорок, время от времени принимаясь увлеченно и громко хохотать над собственными шутками.

Ирина незаметно покосилась по сторонам, убедилась, что кофе выпили далеко не все, и с незаметным вздохом вызвала на монитор графический файл.

Проект удался на славу. Изображенный в изометрии особняк выглядел просторным, удобным и красивым той строгой, лишенной всякой вычурности красотой, которая так импонировала Ирине. Она терпеть не могла громадные кирпичные сундуки, нелепо и безвкусно увешанные балкончиками и башенками, которые ей часто приходилось проектировать, уступая нажиму набитых деньгами заказчиков. Проект, работу над которым она заканчивала сейчас, мог считаться, пожалуй, ее лучшей работой за последние полгода.

Незаметно для себя она отвлеклась от мыслей о проекте и стала думать о событиях, которыми были наполнены последние шесть-восемь месяцев. Это время напоминало медленное пробуждение от леденящего кровь ночного кошмара, словно она, бредя по бесконечному топкому болоту, вдруг ощутила под ногами твердь и увидела впереди зеленый пологий берег. Глеб Сиверов мало походил на поросший травкой-муравкой бережок. Скорее он напоминал гранитный береговой утес, у подножия которого даже в мертвый штиль кипит бешеный прибой, но это был берег, за который можно ухватиться.

Ирина сама не понимала, зачем мучает его и себя, сама не знала, чего хочет от него, в чем пытается убедиться сама и убедить его. Было время, когда ей казалось, что жизнь кончилась раз и навсегда и что ждать больше нечего. Потом на смену этому пришла робкая надежда. Тогда ей казалось: окажись Глеб живым, и все сразу станет хорошо и солнечно. А затем наступило смутное время, полное сомнений и неопределенности: любит ли? Способен ли он любить вообще – при такой-то профессии? И сможет ли она ужиться с ним под одной крышей, зная, теперь уже наверняка зная, кто он на самом деле? Ирина с грустной улыбкой вспомнила время, когда ореол тайны, окружавший Глеба, очаровывал и кружил ей голову. За последний год она сильно повзрослела и окончательно поняла, что любая тайна неприглядна.

На самом дне глубокого и темного колодца всегда спрятано что-то неаппетитное, издающее неприятный запах и вызывающее тошноту и отвращение, как раздавленная лягушка на тротуаре.

Ирина отрицательно покачала головой, отвечая на собственные мысли. Нет, дело было не в этом. Дело было в том, что Глеб все еще не вернулся с войны. Война стала его жизнью, война целиком заполняла его мысли и поступки, он был весь для войны, он сам был – война. Отголоски этой войны лишь изредка долетали до мира в виде газетных некрологов или кратких сообщений по телевидению, но Ирина, один-единственный раз увидев Слепого в деле, все поняла. Этот человек, как и миллионы других, вставал по утрам, пил кофе, чистил зубы и брился, но в то время, когда другие уходили на работу, он шел в бой – не в переносном, а в самом прямом смысле. Туда, где надо убивать, чтобы не быть убитым. И всегда один.

"Вот в этом-то все и дело, – подумала Ирина, безотчетно кусая нижнюю губу. – До сих пор он всегда рано или поздно возвращался, но это не может длиться вечно.

Его чуть не убили весной, и сколько времени пройдет до того момента, когда убьют по-настоящему? И не надо морщиться, дамочка. «Убьют» – правильное слово, наиболее полно отражающее суть процесса. Оно означает, что однажды он уйдет и больше не вернется, и никто не позвонит мне домой и не скажет, что с ним и жив ли он. Он просто исчезнет, и я не буду знать, исчез он на месяц, на год или навсегда. Так уже было, и во второй раз я этого не вынесу. И эта отвратительная кличка – Слепой.

Пью, Билли Боне, Черная метка… Сверкнуло лезвие кинжала, и белый песок обагрился кровью. Ах, как все это увлекательно и романтично в приключенческих романах!

И как это, оказывается, страшно на самом деле."

Новый взрыв Светланиного хохота вывел Ирину из задумчивости. Вздрогнув, она посмотрела на монитор и увидела, что изображение на нем давно сменилось заставкой.

Она нажала пробел и вернула изображение. Пора было приниматься за работу.

– Что это у вас такое симпатичненькое? – поинтересовалась Светлана, заглядывая через плечо Ирины на экран. – Вот бы мне такой домик!

Одним из несомненных достоинств Светланы была ее полная девственность в вопросах архитектуры. Благодаря этому ценному качеству все, что делали сотрудники бюро, нравилось ей до умопомрачения – в полном объеме и без разбора, о чем она охотно сообщала окружающим.

– Прелесть какая! – продолжала восхищаться она. – Сюда бы еще башенку.

Ирина осторожно покосилась на секретаршу, проверяя, не шутит ли она.

– А что? – поймав ее взгляд, спросила Светлана. – Обожаю башенки!

– Увы, – сказал Ирина. – Клиент, в отличие от вас, башенок не любит.

– А он кто? – живо заинтересовалась Светлана.

– Какой-то Петелин, – пожав плечами, ответила Ирина. – Анатолий, кажется, Петрович.., или Павлович. Вам лучше знать, вы же оформляли заказ.

– Петелин? – глаза у Светланы округлились. – Петелин, говорите? И что, все уже готово?

– Почти, – сказала Ирина. – А в чем дело?

– Плакали наши денежки, – сообщила Светлана. – Придется вам башенки подрисовывать. Новые русские любят, чтобы с башенками.

– Что за ерунда? – удивилась Ирина. – При чем здесь новые русские? Что случилось? Он что, отказался оплачивать заказ?

– Ой, да вы что – новости не смотрите? – всплеснув руками, воскликнула секретарша. – Его же убили позавчера. Расстреляли в машине вместе с водителем и охранником.

– Дела, – сказал кто-то. – А убийцу поймали?

– Как же, – саркастически ответила Светлана. – Это не «зайцев» в троллейбусе ловить. Убийца тю-тю, и денежки наши тоже тю-тю.

– Жалко, – сказала Ирина. – Такой приличный дядечка. Даже приятный.

– Скажете тоже, – Светлана снова взгромоздилась на свободный стол и прикурила очередную сигарету, явно готовясь к пространному обсуждению новости. – Что в нем приятного? Я его теперь вспомнила. У меня на мужиков чутье, как у служебно-розыскной собаки на чужую колбасу.

Отвратный тип. Улыбается, а у самого глаза, как бетонная стена, – серые, холодные, даже в дрожь бросает. Глядит как удав на кролика. Два раза пришлось договор перепечатывать – сбиваюсь, и все тут, пальцы по клавишам не попадают. А вы говорите – приятный. Бандит он, и больше ничего. Свои же небось и прихлопнули.

– Очень даже может быть, – поддержал кто-то за соседним столом.

– Да перестаньте, – сказала Ирина. – Ну какой он бандит? Ему же лет под шестьдесят, никак не меньше.

– Крестный отец, – страшным голосом произнесла Светлана и громогласно расхохоталась.

– А работал настоящий профи, – сказал сосед Ирины по рабочему месту. – Пришел, расстрелял и ушел.

Его слова почему-то больно кольнули Ирину, заставив невольно вздрогнуть и осторожно оглянуться по сторонам, чтобы проверить, не заметил ли кто ее странной реакции.

На нее никто не смотрел – всеобщее внимание было поглощено Светланой, которая сидела на столе, болтая длинными, плотно обтянутыми темной лайкрой ногами. Ноги у нее были на уровне мировых стандартов, она прекрасно об этом знала и не упускала случая напомнить об этом окружающим.

Она уткнулась в монитор, бесцельно перебирая клавиши и с некоторой натугой думая о делах – о том, например, что Светлана скорее всего права: теперь, чтобы продать проект, его придется основательно изуродовать, внося коррективы в угоду обделенным вкусом и чувством меры заказчикам.

Ирина представила, как будет смотреться спроектированный ею особняк, если к нему присобачить башенку, а еще лучше – две, и ей стало почти смешно. Она любила свою работу. Конечно, ей и ее коллегам нечего было даже мечтать о той свободе творчества, которой пользовался, к примеру, Ле Корбюзье или, скажем, прораб перестройки Зураб Церетели, но все-таки это было творчество, а не унылое и бесконечное перечерчивание типовых проектов, которым большинство из них, и сама Ирина в том числе, занимались когда-то.

Вскоре все остальные сотрудники бюро проследовали на рабочие места, поскольку из кабинета высунулся шеф и принялся реветь быком, в своей обычной манере, позаимствованной у Карабаса-Барабаса, напоминая подчиненным о том, что до обеденного перерыва осталось еще полтора часа, а до конца рабочего дня при таком трудовом энтузиазме вообще доживут считанные единицы.

– Всех удушу собственными руками, – закончил он свое эмоциональное выступление и, хлопнув дверью, скрылся в кабинете.

Шеф был золотым человеком, большим добряком и по-настоящему талантливым архитектором, так что его слова были приняты к сведению, и народ без жалоб и протестов стал расползаться по мастерской. Светлана скорчила в сторону двери уморительную гримаску, собрала кофейные чашки и, уверенно попирая паркет высоченными каблучками, отправилась нести службу на своем рабочем месте.

Ирина вздохнула и взялась за работу всерьез. Так или иначе, проект нужно было довести до конца. Постепенно привычная рутина без остатка вытеснила тревожные мысли, и вскоре она уже с головой ушла в хитросплетения расчетов и сравнительных характеристик строительных и отделочных материалов. Она работала так почти до самого обеда, а потом ее вызвал к себе шеф.

На экране его монитора красовался тот самый проект, над которым в последнее время трудилась Ирина и который теперь, судя по всему, рисковал остаться невостребованным. Шеф смотрел на экран и задумчиво почесывал лысину, другой рукой теребя оттопыренную нижнюю губу. Очки у него совсем съехали и теперь криво сидели на самом кончике великолепного, ярко выраженного семитского носа, которым он очень гордился и по которому в свое время неоднократно получал именно за эту свою гордость. В пепельнице дымилась забытая сигарета, успевшая дотлеть более чем наполовину, а на стене тихо бормотала радиоточка: шеф упрямо следил за ходом событий в стране по сообщениям официальных источников информации. "А мне плевать, что они врут, – задиристо заявлял он, когда ему указывали на то, что официальные версии, мягко говоря, не всегда соответствуют действительности. – Все врут, и никто ничего толком не знает.

Зато если слушать радио с закрытыми глазами, можно представлять себе, что у нас все тихо, мирно и очень хорошо. По радио вещают спокойное вранье, наподобие вечерней сказки для малышей. Страшилки рассказывать я и сам могу, а вот так, чтобы успокаивало, мне уже не сочинить. Пробовал, не получается."

Когда Ирина вошла, шеф встрепенулся, сел прямо и потушил сигарету. При этом он зачем-то возил ногами по полу под столом, и Ирина готова была поклясться, что он втихаря напяливает туфли, которые снял, чтобы дать отдых ступням.

– Присаживайтесь, Ира, – предложил он. – Это ничего, что я к вам так запросто, без отчества?

Ирина улыбнулась. С шефом они были знакомы целую вечность, две трети которой проработали вместе, но он не уставал задавать этот вопрос всякий раз, как ему приходилось разговаривать с Ириной с глазу на глаз. Спорить с этим было бесполезно: шефа, с его железным характером и очень устойчивой психикой, убедить в чем-то можно было только с неопровержимыми фактами на руках.

– Ничего, – усаживаясь, сказала Ирина. – Так даже приятнее.

– Ум-гу, – промычал он, снова хватая себя за нижнюю губу и утыкаясь взглядом в монитор. Последних слов Ирины он, похоже, даже не услышал. – Черт, – пробормотал он наконец, – угораздило же этого Петелина подлезть под пулю! Такой проект! Ему хорошо, он помер, и вся недолга, а нам что прикажете делать? А? Но аванс я верну только через суд.

– А что, уже требовали вернуть аванс? – спросила Ирина.

– Да нет, собственно… Это я так, в предчувствии грядущих битв. Мало ли что? Вдова, например, решит погреть руки за наш счет или, скажем, детишки. Так что нам делать?

– А что делать? – Ирина пожала плечами. – Смету я уже почти закончила. Горячев выйдет с больничного – пересчитает. Тем более что это, насколько я понимаю, теперь не к спеху. И пусть себе лежит. Понадобится – достанем и продадим. Некоторых клиентов вполне устраивают готовые проекты.

– Тоже верно, – покивал лысой головой шеф. – Все верно. Так мы и поступим. Я очень доволен вашей работой и хочу, чтобы вы это знали.

– Спасибо, – сказала Ирина. Это уже было что-то новое.

Шеф с некоторым смущением снял и протер очки, снова водрузил на кончик носа, потеребил нижнюю губу и наконец осторожно спросил:

– Ну а как.., вообще?

– Я что, так ужасно выгляжу? – ответила она вопросом на вопрос.

– Да с чего вы взяли? Я просто поинтересовался. В порядке.., э.., как это принято было говорить раньше?., человеческого отношения. У меня в личном комплексном плане заложена неделя установления с подчиненными более тесных, не подумайте дурного, дружеских отношений.

Ирина наблюдала за тем, как шеф неумело громоздит горы чепухи, маскируя свое смущение, и готова была расплакаться. «Черт возьми, – подумала она. – Не пора ли покончить со всеми этими сложностями и просто жить, раз уж осталась жива? Сколько можно мучить себя, Глеба и даже сослуживцев? Наверное, я действительно до такой степени похожа на живой труп, что бедняга шеф решил, так сказать, подставить дружеское плечо. Это черт знает что!»

– У меня все в порядке, – сказала она, прерывая путаную и чудовищно длинную шутку шефа.

Шеф замолчал с видимым облегчением и виновато улыбнулся.

– Все в полном порядке, – повторила Ирина, – а скоро станет совсем хорошо.

Сразу после обеда позвонил Глеб, который пропадал где-то целых четыре дня. Голос у него был веселый, и Ирине невольно подумалось, каких усилий, должно быть, стоит ему это веселье. Тень смерти все еще лежала между ними, как пропасть, и перешагнуть через нее было непросто.

– Как ты? – спросил он.

– Лучше всех, – ответила она.

– А если я встречу тебя после работы, станет еще лучше или, наоборот, хуже?

– А ты встреть, тогда и посмотрим. Где ты пропадал?

– Просил милостыню в Конотопе.

– И много собрал?

– Ты просто представить себе не можешь, какое это прибыльное занятие – просить милостыню. Слушай, а ты не можешь сбежать?

– Сбежать? – нарочито громко переспросила Ирина и покосилась в сторону соседнего стола, где шеф сосредоточенно вникал в детали какого-то застопорившегося проекта. Шеф перехватил ее взгляд, улыбнулся и кивнул головой. – Могу, – сказала Ирина.

– Тогда беги прямо сейчас.

– Как – сейчас? Ты где?

– А ты выгляни в окно.

Ирина подошла к окну и посмотрела вниз. На тротуаре никого не было, но прямо напротив подъезда стояла вишневая «девятка» со знакомыми номерами. У нее отлегло от сердца. Она даже не подозревала, в каком напряжении провела последние четыре дня, и ощутила это напряжение только сейчас, когда оно исчезло. Глеб звонил не из больницы и не из тюрьмы – на этот раз ему удалось вернуться целым и невредимым.

"На этот раз, – подумала Ирина. – А на следующий?

А через раз? А в будущем году?"

– Я иду, – сказала она.

Глеб не вышел из машины, чтобы встретить, но она не обиделась: она постепенно привыкала жить по его правилам и подчиняться законам, которым подчинялся он. Она уселась рядом с ним на переднее сиденье, расправив под собой плащ, ахнув, приняла огромный букет роз, выхваченный им словно бы из воздуха, и не стала задавать вопросов, когда «девятка», резко рванув с места, понеслась вдоль улицы, протискиваясь в крайний левый ряд.

– Представляешь, – сказала она вдруг, – моего клиента позавчера застрелили. Петелина Анатолия Павловича. Я проект закончила, а заказчик весь вышел, и платить некому. Смешно, правда?

Она сама не знала, зачем упомянула о Петелине. Видимо, слова о том, что Петелина застрелил настоящий профессионал, все-таки запали ей в душу.

– Смешно? – переспросил Глеб, сосредоточенно глядя на дорогу. – Может быть.., не знаю. А кто это – Петелин?

Его сильные ладони спокойно лежали на рулевом колесе, светлые глаза смотрели прямо перед собой, а голос ни разу не дрогнул, но Ирина поняла, что напрасно затеяла этот разговор. Теперь она не подозревала, а знала почти наверняка, кого надо благодарить за то, что сделанный ею проект так и останется неоплаченным и, более того, невостребованным.

Но судьба проекта почему-то больше не занимала ее.

– Вот и мне интересно, – сказала она, отлично понимая, что говорит лишнее, – кто это – Петелин?

Глеб усмехнулся краешком твердо очерченных губ, по-прежнему глядя прямо перед собой.

– Странный вопрос, – сказал он после красноречивой паузы. – Откуда мне знать? Бандит, наверное, какой-нибудь. Возможно, один из тех, кто взрывал дома в Москве в начале осени.

– Возможно? – переспросила Ирина.

Вот это уже был действительно лишний вопрос. Глеб повернул голову и бросил на нее быстрый внимательный взгляд.

– Возможно, – повторил он. – А возможно, ему просто не повезло. Кто знает?

– Кто знает? – эхом повторила Ирина и подумала, что такой ответ ее, пожалуй, вполне устраивает.

Глава 8

Тыква остановил угнанную час назад машину у обочины, неодобрительно прислушиваясь к тому, как неохотно, с каким-то металлическим кряхтеньем и дребезжанием замирает своенравный мотор. В тесном салоне старых «Жигулей» отвратительно воняло застоявшимся табачным дымом, засаленные чехлы вызывали брезгливую дрожь.

В наступившей тишине стало отчетливо слышно, как шмыгает носом и возится на заднем сиденье Телескоп, ухитрившийся накануне операции подхватить какую-то вирусную инфекцию. Он вдруг начал с шумом хватать ртом воздух и наконец оглушительно чихнул. Тыква пригнулся и демонстративно вытер шею рукой в кожаной перчатке.

– Ну ты, бацилла, – проворчал он. – Ты что, новостей не слышал?

– Каких еще новостей? – гнусаво спросил Телескоп, ожесточенно шмыгая носом.

– Японцы классную штуку изобрели, – ответил Тыква. – Носовой платок называется. Не слыхал?

– Да пошел ты, – вяло огрызнулся Телескоп.

Активист удивленно покачал головой, подтягивая перчатки. Пробуждение чувства юмора у Тыквы было событием из ряда вон выходящим. «Напоследок», – вдруг подумал Активист и суеверно испугался: когда-то ему доводилось читать, что любая мысль, не говоря уже о произнесенном вслух слове, оставляет на ткани мироздания вещественный, материальный след.

– Время тянете, золотая рота? – нарочито грубо спросил он. – Хотите жить вечно?

Ему не хотелось говорить с ними и даже смотреть в их сторону. Они вызывали у него органическое отвращение, как будто уже начали понемногу разлагаться. Неприятнее всего было то, что эти двое недоумков, хоть и побаивались, шли на дело с явным энтузиазмом: перспектива разом отхватить по тридцать с лишним тысяч на нос совершенно заслонила от них все остальное. Тем более что в заложники взяли его мать, а не их.

«Уголовники, – с горечью подумал Активист. – Такие же мелкие бандиты, как и вся остальная шваль. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Очень умно. Чтоб ему пусто было, этому философу.»

Короткий осенний день уже догорел, оставив после себя лишь узкую розоватую полоску над краем горизонта.

Горизонт был изломан темными силуэтами высотных зданий, густо усеянных желтыми пятнами освещенных окон.

Москва равнодушно шумела вокруг: ей было наплевать на тройку психов, собиравшихся рискнуть головой ради призрачной надежды выжить.

С трудом распахнув заедающую дверцу. Активист выбрался из машины. Дверцу он оставил открытой. Ночь выдалась ясной, и морозный воздух опять напомнил ему, что зима не за горами. «Дожить бы до нее, – с тоской подумал Активист. – Страсть как неохота умирать посреди этой грязищи.»

Он закурил, зачем-то поднял воротник куртки и медленно пошел туда, где, тускло освещенная одиноким фонарем, маячила необъятная, сплошь залепленная грязью и потеками застывшего цемента корма тяжелого КрАЗа.

Телескоп и Дынников догнали его и пошли рядом, нелепые и смешные в своих камуфляжных комбинезонах, – жалкое войско, обреченное на смерть и не желающее замечать очевидного.

Карабкаясь в высоченную кабину самосвала, Виктор в последний раз оглянулся на брошенный «жигуленок».

Тыква не позаботился даже о том, чтобы выключить фары, и круглые желтые глаза ветерана отечественного автомобилестроения бессмысленно пялились в темноту. Салон тоже был освещен грязно-желтым светом потолочного плафона. «Жигуленок» словно приглашал одуматься и повернуть назад. Сейчас, когда за ними никто не следил, казалось, что в этом приглашении есть резон: пустая вечерняя улица создавала иллюзию свободы, пистолет в кармане придавал уверенности в себе и чудилось, что все еще можно переиграть и решить в свою пользу.

«Черта с два, – подумал Виктор, плюхаясь задом на продавленное дерматиновое сиденье. – Ничего уже не изменишь и не поправишь, и остается только идти напролом, стиснув зубы и зажмурив глаза, – авось пронесет.»

Тыква уселся за руль. Телескоп втиснулся на сиденье рядом с Виктором, утирая сопли рукавом пятнистого бушлата с сине-красно-белым флажком повыше локтя, и мотор самосвала ожил с грохотом и лязгом. Выхлопная труба выбросила в небо невидимое в темноте облако черного дыма, и машина тронулась.

Смотреть на дорогу из кабины КрАЗа было непривычно, словно они летели на вертолете. Под ноги все время попадался лежавший на полу «Калашников» с длинным глушителем – оружие, предназначенное для Тыквы. «Серьезное оружие, – подумал Виктор, косясь на Тыкву, который, насвистывая, вел тяжелый самосвал в сторону Царицыно. – Это тебе не колеса тырить.»

Через двадцать минут они остановились, и Виктор с Телескопом пересели в поджидавший их грузовой микроавтобус. Добывая микроавтобус. Тыква постарался превзойти себя и откопал где-то почти новенький грузовой «фольксваген-каравеллу», способный, по его словам, без особого напряга развить скорость до ста пятидесяти километров в час. Садясь за руль микроавтобуса, Виктор подумал, что, двигаясь на такой скорости по московским улицам, он свернет себе шею безо всякой посторонней помощи.

Теперь они шли колонной – впереди огромный КрАЗ, сзади темно-зеленый обтекаемый «фольксваген». Телескоп все возился на сиденье, шмыгая носом и позвякивая железом, – осматривал автомат.

– Гляди, Активист, что я ради такого дела раздобыл, – сказал он, вертя у Виктора перед носом здоровенной противотанковой гранатой, похожей на банку тушенки с ручкой. – Ка-ак шарахну!

– Ты что, совсем ошизел? – спросил Виктор, свободной рукой отталкивая от себя гранату. – Ты шарахнешь, а через две минуты вокруг тебя соберется вся московская легавка вместе со спасателями, пожарными и эфэсбэшниками.

– А что, – оживился Телескоп, убирая гранату куда-то в темноту за сиденьем и снова принимаясь ковыряться в автомате, – это идея! Шарахнуть не на заводе, а где-нибудь в стороне. Все туда – а мы на завод. А?

– X., на, – грубо сказал на это Виктор. – Заткнись ты, Христа ради, без тебя тошно. И перестань, наконец, шмыгать носом!

Очкарик обиженно замолчал и некоторое время действительно не шмыгал, только поблескивали, отражая бегущий свет уличных фонарей, огромные очки.

Тыква дисциплинированно включил указатель поворота и свернул к парку. Движение грузовых автомобилей здесь было запрещено, заляпанный грязью мастодонт занимал своей железной тушей почти всю ширину проезжей части, и Активист скрестил на удачу пальцы обеих рук – встреча с инспектором ГИБДД была сейчас чревата самыми неприятными последствиями.

Он надеялся, что кривая вывезет: улица была глухая, час поздний, и все менты, по идее, должны были сейчас косить бабки где-нибудь поближе к свету и суете центральных улиц. Активист посмотрел на часы. Отсчет времени уже пошел, заводские ворота должны были показаться через каких-нибудь пару минут, и тут лежавшая на приборном щитке рация пискнула и разразилась серией предсмертных хрипов.

– Коробочка, я сундук. – пробился через эту свистопляску бодрый голос Тыквы. – Впереди кучка мусора.

Что делать, а?

Виктор коротко выматерился и нажал на кнопку передачи.

– Откуда я знаю, что делать? – раздраженно ответил он. – Надо как-то отмазываться.

– Отмазываться? – с сомнением переспросил Тыква. – Н-да… Ладно, щас отмажусь.

Болтавшаяся впереди грязная корма самосвала вдруг начала стремительно удаляться: Тыква разгонялся вместо того, чтобы тормозить. Виктор даже решил было, что Тыква с перепугу перепутал педали, но тут Телескоп, первым сообразивший, в чем дело, издал восторженный индейский клич.

– Во дает! – заорал он. – Во, блин, дает!!! Топчи его, Тыква!!!

– Идиот, – простонал Активист, заранее щурясь.

Впереди раздался грохот столкновения, КрАЗ тяжело мотнуло в сторону, он с лязгом подпрыгнул, и из-под его передних колес полыхнуло дымное оранжевое пламя. Тяжелый самосвал отшвырнул сплющенный милицейский «уазик» прочь, как сломанную игрушку, и, не снижая скорости, помчался дальше. Щурясь и изо всех сил стискивая зубы, Виктор проскочил полосу дымно полыхающего асфальта, краем глаза заметив и навечно зафиксировав в памяти откатившуюся далеко в сторону милицейскую фуражку. Колеса «каравеллы» с ходу наскочили на что-то, с жутким глухим стуком пробарабанившее по дну.

Машину подбросило, и Виктору почудилось, что он различил хруст ломающихся костей. Телескоп с размаха треснулся носом о ствол автомата и разразился восторженной матерной тирадой.

КрАЗ мчался впереди, роняя с бешено вращающихся колес последние пылающие брызги. Виктор снова поднес ко рту рацию, облизал сухим языком сухие губы и с трудом проговорил:

– Что же ты делаешь, сволочь? Сейчас человек сто в ментовку названивает.

– А чего делать? – возбужденно прокричал в ответ Тыква. – Ты сказал: отмазывайся. Вот я и отмазался. Я отмазался, а он размазался. – Тыква заржал. Его чувство юмора, раз проснувшись, ни в какую не желало засыпать, приобретая все более зловещий оттенок. – А насчет телефонов… Погоди-ка, это мы сейчас поправим.

КрАЗ вдруг с ходу выскочил на газон, коверкая его тяжелыми колесами, сбил трубчатое металлическое ограждение и, смяв полосу декоративного кустарника, с ревом вылетел на тротуар. Казалось, он вот-вот врежется в угол дома, но в последнее мгновение Тыква ухитрился вывернуть огромный неподатливый руль, и тяжелый черный бампер самосвала лишь глубоко пробороздил стену, подняв в воздух облако известковой пыли. Что-то полыхнуло ярким бело-голубым светом, дождем посыпались искры, и из-под колес самосвала, дребезжа и переворачиваясь на лету, выскочила какая-то смятая, расплющенная и исковерканная жестянка.

– Ага!!! – завопил Телескоп, возбужденно подпрыгивая на сиденье. – Распределительный шкаф!

– Что? – не понял Виктор. – Какой шкаф?

– Телефонный! Теперь во всем районе телефоны сдохли!

– Кретины, – процедил Виктор сквозь стиснутые зубы. – Сундук! – закричал он в рацию. – Теперь не останавливайся, бери ворота с ходу! Времени ты нам не оставил, сволочь, – добавил он, уже отключив рацию, и рывком опустил на лицо шерстяную маску с прорезями для глаз.

– Эхма! – бешено проорал Телескоп, передергивая затвор автомата и опуская стекло со своей стороны. Очки его сверкали, как противотуманные фары, в углах губ пузырилась слюна.

Активист оторвал от руля руку и дернул книзу край Телескоповой маски. Телескоп, похоже, этого даже не заметил, и Виктор дал ему по шее.

– Маску опусти, кретин! – крикнул он, и до Телескопа наконец дошло, чего от него хотят.

По обе стороны дороги уже мелькали сплошной стеной темные деревья, а впереди, почти заслоненное кормой самосвала, разгоралось туманное электрическое сияние. Через несколько секунд КрАЗ с лязгом вышиб ворота, проволок их на капоте по всему двору, зацепился ими за угол здания, сбросил ненужный груз и вломился в ворота складского ангара.

Виктор увидел вспышки и услышал несколько разрозненных хлопков: деморализованная охрана палила из пистолетов по стальному ковшу самосвала. «Каравелла» влетела в ворота и резко остановилась. За секунду до этого в лобовом стекле микроавтобуса вдруг возникла аккуратная круглая дырка, но обращать внимание на такие мелочи было уже некогда.

Виктор схватил автомат и пинком распахнул дверцу.

С другой стороны микроавтобуса уже шепеляво лопотал оснащенный глушителем АКМ Телескопа, и Виктор от души понадеялся, что очкарик стреляет поверх голов.

– Бросай оружие! – хрипло прокричал он и дал очередь в воздух. – Бросай оружие, я сказал, суки рваные!

Бегом к складу! Все бегом к складу, твари!

Со стороны производственного корпуса звонко бахнул одиночный выстрел, пуля глухо ударилась в борт микроавтобуса. Виктор обернулся на звук, вскидывая автомат, но из-за кузова клокотавшего на холостых оборотах КрАЗа негромко, словно резиновым молоточком по дну жестяной кастрюли, простучала короткая очередь, и тучный человек в полувоенной форме кулем свалился с крыльца.

Незавидная судьба этого одинокого героя решила исход сражения. Побросав пистолеты, пятеро охранников неторопливой рысью двинулись к выбитым вовнутрь воротам склада. Виктор вернулся за руль «каравеллы» и подогнал ее к ангару, все время косясь на часы и про себя считая секунды. Он не сомневался, что где-то уже ревут, захлебываясь, сигналы тревоги, и люди в бронежилетах бегом занимают места в машинах. У них изначально было восемь минут на то, чтобы захватить груз и смыться из-под носа у ментов, но выходка Тыквы, на глазах у всей улицы протаранившего автомобиль гаишников, сократила этот срок минуты на две, если не больше.

Телескоп с лязгом распахнул дверцу грузового отсека.

Виктор выпрыгнул на бетонную площадку перед ангаром и взял на прицел охранников, которые уже стояли наготове с громоздкими картонными ящиками.

– Только морфий! – крикнул Активист. В горле запершило, и он с удивлением понял, что умудрился сорвать голос. – Остальное дерьмо не трогать! Только морфий!

Читайте надписи на ящиках, уроды!

– Ты чего? – боком придвигаясь к нему, спросил Тыква, не спуская глаз с работавших охранников и подбадривая их повелительными движениями автоматного ствола. – Нам же ведено забрать все.

– Время, Мишук, – сквозь зубы процедил Виктор. – Время, понимаешь? Не нужно было таранить ментов. И потом, полтонны лекарств в «фольксваген» все равно не влезет. Они же легкие, мать их. Ты посмотри, сколько упаковочного материала.

Тыква выматерился и снова принялся орать во всю глотку:

– Живее, ублюдки! Кто не будет шевелиться, пристрелю на хрен! Без марафета мы отсюда не уедем, а если нас здесь заметут, я возьму вас всех в заложники, потребую миллиард баксов выкупа и буду шлепать вас по одному каждые пять минут. Шевелитесь или занимайте очередь к доктору Калашникову!

– Время, – снова негромко сказал Активист, но Тыква каким-то образом услышал его сквозь собственные вопли и обернулся. – Время, Мишук. Ворота.

Тыква торопливо кивнул, выпустил короткую очередь поверх голов охранников, которые с лихорадочной скоростью таскали громоздкие картонные коробки, забросил автомат за плечо и бросился к самосвалу. Огромный КрАЗ, взревев и выбросив облако черной гари, пятясь задом, по широкой дуге отъехал от склада, остановился, скрежетнул коробкой передач, снова рыкнул и, набирая скорость, устремился прямиком на кирпичную стену, которой была обнесена территория завода. Сидевший в кабине Тыква что-то неразборчиво орал – может быть, пел, а может, просто матерился. Незакрытая дверца со стороны водителя моталась в воздухе, как перебитое крыло.

Тыква даже не стал выпрыгивать из кабины. Еще позавчера они с Активистом пришли сюда и поковырялись в стене, без труда обнаружив, что под новой штукатуркой скрываются старые крошащиеся кирпичи. Когда передние колеса самосвала ударились о бордюр, Дынников изо всех сил вдавил педаль акселератора в пол кабины и нырнул под приборную панель, чтобы рулевая колонка не впечаталась в грудь.

Многотонный КрАЗ с грохотом ударился о кирпичный забор и с первого раза проломил его. Это оказалось даже легче, чем они планировали, и машина пострадала совсем не так сильно, как можно было ожидать. Смятый капот встал торчком, заслоняя обзор, правое переднее колесо лопнуло, из пробитого радиатора с плеском хлынула нагретая вода, лобовое стекло осыпалось вниз каскадом мелких осколков, но двигатель продолжал неровно, взахлеб рокотать внутри груды искореженного металла, в которую превратилась кабина. Незакрытая дверца с жестяным стуком упала на груду курящихся известковой пылью обломков, на спину Тыкве свалился кирпич, заставив его взвыть от неожиданной боли, но дело было сделано. Дынников выпрямился, столкнул с сиденья кирпичный мусор и с диким скрежетом врубил заднюю передачу. Изувеченный самосвал медленно, с трудом выбрался из-под груды битого кирпича и, сильно припадая на правую сторону, задом пополз к воротам. Бессильно отвисший книзу бампер со скрежетом бороздил асфальт дороги, высекая из него бледно-красные искры.

Телескоп захлопнул грузовую дверь и, дав прощальную очередь поверх голов, запрыгнул на пассажирское сиденье «фольксвагена».

– Всем лежать! – проорал он в открытую дверцу. – Не двигаться, вохра! Щас шарахнет!

Тыква все возился возле самосвала, хотя откуда-то издали доносился приглушенный расстоянием истеричный вой сирен. Наконец возле перегородившей ворота машины вспыхнул неверный оранжевый огонь, осветивший сосредоточенно склоненную плечистую фигуру Дынникова. Тыква повернулся к самосвалу спиной и бросился бежать. Пламя за его спиной ширилось, росло, и в тот момент, когда запыхавшийся Тыква ввалился в кабину «каравеллы», больно ткнув Телескопа автоматным стволом в ребра, топливный бак КрАЗа взорвался, в мгновение ока превратив самосвал в жарко полыхающий костер. Теперь ворота были перекрыты наглухо, и Телескоп рассмеялся сухим лающим смехом, блестя очками сквозь прорези маски.

Виктор подвел «каравеллу» к пролому в заборе и осторожно, на первой передаче направил ее вперед. Колеса запрыгали по обломкам, машина застряла, дернулась, вырвалась из капкана и пошла дальше, тошнотворно скрежеща брюхом по битому кирпичу. Из-под днища то и дело доносились громкие удары, заставлявшие Активиста болезненно морщиться, микроавтобус швыряло, как настоящую каравеллу, попавшую в шторм, и дышавший ртом из-за насморка Телескоп все время лязгал зубами, рискуя начисто отхватить себе язык. Последний удар получился самым сильным, машина мучительно содрогнулась и вдруг начала жутко тарахтеть, словно вдруг превратилась в легендарную тачанку, из которой на полном ходу кто-то вел интенсивный пулеметный огонь.

– Глушитель потеряли, едрена мать! – весело воскликнул Тыква, с облегчением сдирая с потного лица пропыленную маску. – Хорошо, что не кардан!

«Фольксваген» с выключенными фарами пулей несся по темным аллеям парка, который при таком освещении больше смахивал на дремучий лес. Ведя машину одной рукой, Активист тоже стащил с головы опостылевший шерстяной презерватив и не глядя швырнул под ноги.

– Черт возьми, – выдохнул он, – неужели целы?

– А что нам будет? – весело скаля зубы, спросил Телескоп. Очки у него съехали на сторону, слипшиеся от пота волосы торчком стояли над взмокшим лбом, а крючковатый нос воинственно торчал, напоминая нос боевой галеры.

– Не пропусти ее, Активист, – напомнил Тыква. – Вон она!

– Вижу, – сквозь зубы сказал Виктор, резко ударил по тормозам и вывернул руль влево так резко, что едва не вывихнул себе оба плечевых сустава.

Он намеревался поставить «каравеллу» поперек дороги, но немного не рассчитал – машину занесло слишком сильно, она качнулась, теряя равновесие, встала на два колеса, потом под одно из них подвернулся камень, микроавтобус тяжело подпрыгнул, переворачиваясь в воздухе, и с глухим грохотом опустился на крышу. Его проволокло по дороге еще метра два, и наконец он остановился.

– Все целы? – спросил Виктор, пытаясь сообразить, цел ли он сам.

– Он еще спрашивает, – простонал Телескоп и начал выбираться наружу сквозь выбитое лобовое стекло.

– Хорошо, что не на бок, – сказал Тыква, воздерживаясь от комментариев по поводу водительских талантов Активиста. – Выгружать было бы труднее.

В воздухе свежо и пронзительно воняло бензином, позади над верхушками деревьев дрожало оранжевое зарево – там все еще горел самосвал, помогая им выиграть время. Виктор выполз на дорогу и встал, зашипев от боли в ушибленном плече.

«Каравелла» лежала вверх колесами, перегородив дорогу. Ее колеса еще медленно вращались, Виктор с опаской посмотрел на дверь грузового отсека и понял, что сегодня ничего плохого произойти просто не может. Удача была с ними, и дверь, вместо того чтобы заклиниться намертво, открылась нараспашку, вывалив на асфальт несколько картонных коробок.

– Подгоняй, Мишель, – скомандовал он и, кивнув Телескопу, принялся вместе с ним выволакивать громоздкие коробки на асфальт, чтобы не терять даром драгоценных секунд.

– А она не шарахнет? – опасливо спросил Телескоп, бочком отодвигаясь от перевернутой машины.

– Шевелись, – волоком оттаскивая в сторону тяжелую коробку, сквозь зубы процедил Виктор. – А то я тебе шарахну. Быстрее, Мишель!

Тыква молча скрылся в темноте. Через несколько минут там закудахтал стартер, вспыхнули белые фонари заднего хода, и на дорогу, пятясь, выполз защитный микроавтобус УАЗ. Белые круги с красными крестами внутри, украшавшие его борта, намекали на принадлежность автомобиля к медицинской службе, а цифры «03» и тянувшиеся вдоль обоих бортов надписи «скорая медицинская помощь» были призваны развеять любые сомнения.

Работая с лихорадочной быстротой людей, за которыми по пятам гонится сама смерть, они перегрузили коробки в «уазик» и, содрав с себя камуфляжные костюмы, побросали их возле перевернутой «каравеллы». Перед тем как скомкать и швырнуть на асфальт куртку, Виктор проверил, не выпало ли из нагрудного кармана закатанное в прозрачный пластик удостоверение офицера госбезопасности республики Ичкерия Алимхана Долманова. С фотографии в удостоверении смотрело угрюмое бородатое лицо, обезображенное неразборчивой фиолетовой печатью. Помнится, он указал Одинаковому на то, что эта улика шита белыми нитками – слишком уж просто все получается. Одинаковый на это ответил, что так и должно быть: более тонких улик райотдельские Холмсы и Пуаро могут просто не заметить.

Он подтолкнул в костлявую корму замешкавшегося Телескопа, захлопнул за ним заднюю дверь фургона и, обежав машину, запрыгнул на сиденье рядом с водителем.

Тыква, похожий на ряженую гориллу в своем наспех натянутом на плечи белом халате, сорвал машину с места и погнал ее по темным аллеям прочь из парка. Выскочив на оживленную улицу, этот наглец врубил сирену, вырвался в левый ряд и под ее потусторонние завывания понесся вперед, распугивая попутный транспорт синими сполохами проблескового маячка. Минуту спустя они разминулись с целой вереницей милицейских машин, спешивших к месту происшествия.

Активист откинулся на спинку сиденья, по привычке ища затылком подголовник, не нашел, плюнул и наконец закурил, с наслаждением вдыхая теплый дым и глядя на мельтешение городских огней за окном кабины.

Это казалось чудом, но они вырвались из огромной мышеловки, вхолостую захлопнувшейся за их спиной.

Шараев представил себе бестолковую суету вокруг догорающего самосвала и перевернутой «каравеллы», переговоры по радио, рыщущие по всему парку патрули с собаками, множество приводимых в действие планов и механизмов, бесчисленные кордоны, которые закрывались один за другим, ловя пустоту, потому что им уже удалось проскочить, оторваться, и никто не знал, в какую сторону они подались и как выглядят. Представив все это, он тихо рассмеялся, не вынимая изо рта сигареты. Смех лился сам собой, хотя смешно Активисту не было. Больше всего это напоминало тихую истерику, и он усилием воли заставил себя замолчать. Первая серия кошмара осталась позади, но впереди маячила вторая, так что радоваться, по сути дела, пока что было нечему.

Позади шуршали и потрескивали, подпрыгивая на рытвинах, сваленные кое-как коробки, от которых по салону расползался тяжелый дух отсыревшего картона и какой-то едкой медицинской дряни. В глубине фургона, возле самой задней двери, возился, расчищая себе место на скамье, и по-прежнему шмыгал носом Телескоп. Тыква невозмутимо вертел баранку, почти беззвучно насвистывая что-то приблатненное. Вокруг глаз у него светлели какие-то странные матово-белые круги, и Виктор не сразу понял, что это просто известковая пыль, осевшая на не прикрытых маской участках кожи, когда Тыква геройски таранил забор. В сочетании с напяленным наизнанку белым халатом это выглядело довольно дико, но Виктор промолчал: если едущую с включенной сиреной машину «скорой помощи» остановят, это будет означать, что их каким-то фантастическим образом вычислили, и тогда не будет иметь никакого значения, чистое лицо у рецидивиста Дынникова или нет.

Телескоп перестал возиться и вдруг во все горло затянул «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла». Этот корифей духа, мнивший себя жемчужиной в навозной куче, голосил, как мартовский кот, и оставалось только радоваться, что он сидит на некотором расстоянии, заслоненный от слушателей коробками.

– Мишель, – громко сказал Активист, когда Телескоп сделал паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха. – Как ты думаешь, автоматная пуля пробьет все эти коробки?

– Запросто, – лаконично ответил Тыква, бросив на коробки короткий взгляд в зеркало.

– А если с глушителем?

– Один хрен, пробьет. И коробки, и этого петуха, и даже задний борт. Это ж АКМ, он рельс пробивает. Что ему твои коробки?

– Говнюки, – обиженно сказал из-за коробок Телескоп. – У человека душа поет, а они сразу из автомата.

– Душа у него поет, – проворчал Активист, щелчком сбивая пепел с кончика сигареты себе под ноги. – Эх ты, Эдя… Помнишь, был такой певец – Эдуард Хиль? Потолок ледяной и так далее. Ты вот что, Эдуард Хиль… Скажи, гранату свою ты не посеял?

– Лучше бы посеял, – недовольно откликнулся Телескоп. – Тяжелая, падла, как я не знаю что… А чего?

– А она у тебя рабочая или так, для блезира?

– Скажешь тоже, для блезира. Стал бы я такую дуру для блезира таскать. Ни в один карман не лезет, сволочь, хоть ты на дорогу ее выбрось. У меня их две было. Одну я еще в прошлом году шарахнул – рыбу мы с братом глушили, – а эту для дела приберег.

– У тебя есть брат? – удивился Активист. – У меня тоже.

– Козел он, а не брат, – не вдаваясь в подробности, но почему-то очень зло сказал Телескоп.

– У меня тоже, – вздохнув, повторил Виктор. – А гранату береги. Пригодится.

– Скоро? – хищно спросил Телескоп.

– Очень скоро, – пообещал Виктор Шараев, поднося к губам сигарету и глядя перед собой задумчивым взглядом.

* * *

Человек в строгом деловом костюме и небрежно наброшенном поверх него дорогом светло-сером пальто подошел к краю невысокого обрыва, неслышно ступая по мертвой ноябрьской траве начищенными до зеркального блеска тупоносыми ботинками, и остановился, дымя сигаретой и задумчиво глядя на темную воду, с тихим журчанием обтекавшую торчащие из реки коряги. В правой руке он держал уникальной формы тонкостенный бокал, небрежно зажав между пальцами узкую длинную ножку, так что бокал лежал у него на ладони, как пиала. Холодное ноябрьское солнце желтым огнем горело в бокале, превращая его содержимое в огромный драгоценный камень. Человек неторопливо поднес бокал к губан и отпил немного этого золотого огня, по-прежнему сосредоточенно глядя в воду.

– Хорошо живешь, Василий Андреевич, – сказал он.

Говорил он негромко, хотя все охранники были предусмотрительно удалены на расстояние, исключавшее всякую возможность подслушать разговор. Конечно, собеседник вполне мог утыкать весь берег микрофонами, но человек с бокалом сознательно шел на риск. Он не сомневался, что его деловой партнер старательно собирает на него компромат, скрупулезно протоколируя каждую беседу, но бояться даже не думал: партнер был у него в руках и, более того, человек с бокалом давно уже знал, где его собеседник хранит свои досье, так что в случае необходимости их можно было изъять и уничтожить в любой момент.., так же, впрочем, как и того, кто их составлял.

– Кто много работает, тот хорошо живет, – назидательно ответил собеседник и слегка переменил позу, отчего плетеное кресло под ним негромко скрипнуло.

– В таком случае лучше всех должна жить ломовая лошадь, – заметил человек с бокалом и обернулся. У него было длинное и породистое, немного непропорционально вытянутое лицо с гладкой кожей и проницательными темно-карими глазами, которые приятно контрастировали с абсолютно седыми бровями и волосами. – Л ты. Кудрявый, на ломовую лошадь не похож.

Солнечный блик заиграл на лысом черепе старого вора, когда тот покачал головой.

– Ты что, – не без яда спросил он, – в налоговую полицию перевелся? Может быть, декларацию составить по дружбе?

– Боже сохрани, – человек снова сделал глоток из бокала и затянулся сигаретой. – Трудно с тобой, Василий Андреевич. Ни слова в простоте. А я только хотел сказать, что у тебя здесь чертовски здорово.

– Вот так бы и говорил, – Кудрявый завозился, закуривая сигарету, и снова откинулся на спинку кресла. – А тебя на зоологию потянуло. Тоже мне, ветеринар. Чудак ты. Сивый. Хочешь попросту, а сам ходишь кругами, как кот вокруг сала.

– И молодец ты, что не стал дом строить, – снова заговорил Сивый, пропустив тираду Кудрявого мимо ушей. – Как гляну на все эти терема, с души воротит, честное слово. Выеживаются друг перед другом, как мухи на стекле пока и в самом деле налоговый инспектор в дверь не постучит.

– Гм, – сказал Кудрявый. – Я так понимаю, что дальше мы будем говорить о погоде.

Сивый беззвучно рассмеялся, залпом допил содержимое бокала и щелчком отправил в реку недокуренную сигарету. Он двигался легко, словно танцуя, и Кудрявый поймал себя на том, что опять ломает голову, пытаясь догадаться, откуда свалился на его голову этот тип и почему с ним нельзя разобраться так же, как со всеми остальными смертными. Он знал ответ, но старательно прятал его от себя самого. Суть заключалась в том, что этот человек вовсе не был простым смертным в обычном понимании этого слова. В свое время, когда седоголовый молодчик впервые возник на горизонте и положил свои музыкальные пальцы на морщинистую глотку Кудрявого, Кудрявый попытался эти пальца откусить и не дотянулся. Люди, посланные следить за Сивым, потеряли его на первом же перекрестке и больше не нашли, а пятеро «быков», которых Кудрявый отправил за головой этого красавца, и вовсе не вернулись. После исчезновения последнего из них Сивый нанес ответный удар. На протяжении одной недели сонные райотдельские мусора вдруг встрепенулись, вышли из ступора и красиво, как на учениях, накрыли подпольный игорный дом Кудрявого, комиссионку, директор которой много лет клевал у Кудрявого с ладони, две блат-хаты и мастерскую по превращению краденых автомобилей в чистенькие. Опера раскрывали многолетние «висячки» и получали благодарности с занесением в личное дело, а Кудрявый отсиживался в вонючей норе, подсчитывал убытки и ждал, что за ним вот-вот придут.

В течение этой черной недели менты выпили из Кудрявого почти всю кровь, а потом вдруг резко угомонились и снова впали в спячку, словно им перекрыли кислород.

Как только Кудрявый убедился, что буря улеглась, ему позвонил Сивый и как ни в чем не бывало поинтересовался здоровьем.

Кудрявый не был идиотом и мог сложить два и два.

«Чего тебе надо, сволочь?» – спросил он, закончив этот несложный подсчет. – «Долю», – раздалось в ответ. – «Дулю, – отрезал Кудрявый, который в то время еще очень трепетно относился к таким вещам, как авторитет и воровская честь. – Я тебя достану, мусорюга.»

Сивый бросил трубку, не дослушав, а посреди ночи в нору Кудрявого, о которой не знала ни одна живая душа, с треском и грохотом вломились трое здоровенных сержантов и, не тратя времени на разговоры, сделали из него отбивную. Это были самые обыкновенные менты, которых Кудрявый привык видеть исключительно на задних лапках в ожидании подачки, и то, как они обошлись с вором в законе, было оскорбительно до слез.

«В следующий раз мы тебя опустим, козел», – пообещал ему здоровенный сержант с кривым носом и расплющенными ушами, глядя сверху вниз на распластанного на полу Кудрявого. С шумом втягивая в себя хлещущую из разбитого носа кровь, Кудрявый посмотрел ему в глаза и вдруг понял, что ни этот одетый в тесный серый китель бугай, ни два его приятеля сроду не служили в ментовке, а если и служили, то совсем не в той, с которой он привык иметь дело.

Воровская честь требовала сказать что-нибудь презрительное и злое, но благоразумие взяло верх, и Кудрявый промолчал.

Сивый не давал о себе знать еще неделю – ровно столько, сколько понадобилось Кудрявому, чтобы поднять на ноги всех своих людей в милиции и убедиться в том, что он знал с самого начала: его обидчики не числились среди личного состава московской ментуры. За это время Кудрявый успел сменить нору и был очень удивлен, когда однажды утром кодовый противовзломный замок на дверях его убежища словно по волшебству открылся, дверь распахнулась, и на пороге возник Сивый – широко улыбающийся и с двумя бутылками водки в левой руке.

Правая рука Сивого пряталась в кармане плаща, и Кудрявый, успевший к этому времени сильно поумнеть, не стал хвататься за лежавший под подушкой пистолет: он не чувствовал себя достаточно подготовленным к загробной жизни.

Разговор затянулся на добрых четыре часа, и в конце концов Кудрявый смирился с неизбежным. Кроме того, в ходе разговора Сивый как будто невзначай дал ему пару-тройку наводок, с помощью которых Кудрявый мог в кратчайшие сроки поправить свои пошатнувшиеся дела, так что, если подходить к делу с точки зрения взаимной выгоды, заключенное в тот день соглашение было не таким уж гиблым, как показалось Кудрявому в самом начале.

Кудрявый очень быстро понял, что имеет дело с офицером госбезопасности, причем не с кабинетным протирателем штанов, а с полевым работником высокого класса. С точки зрения кодекса воровской чести, это было типичное западло – даже хуже, чем выносить парашу или подбирать подмокшие бычки в сортире, но деваться было некуда, а наводки, которые давал Сивый, приносили ощутимую прибыль. Что же до кодекса чести, то греха, о котором никто не знает, вроде бы и вовсе не существует.

На заводик, где московские умники расфасовывали немецкие таблетки, Кудрявого навел тоже Сивый. Этот человек-призрак совершенно непостижимым образом узнавал такие вещи, о которых знали считанные единицы, и сейчас Кудрявый испытывал определенный дискомфорт: дело пошло не совсем так, как он рассчитывал. Возможно, ему стоило сразу шлепнуть Активиста вместо того, чтобы затевать с ним игру в кошки-мышки. В конце концов, все, что он мог потерять, отправив на дело своих людей, – это несколько безмозглых нажимателей курков.

– Значит, о погоде ты говорить не хочешь, – все еще улыбаясь, сказал Сивый. Он зубами вытащил из пачки новую сигарету и прикурил от зажигалки, по-прежнему держа в одной руке опустевший бокал. – О погоде, о природе… Что там у тебя вышло с этим ублюдком? Как там его – Активист? Ну и погоняло… Так что произошло?

– А что произошло? – очень натурально удивился Кудрявый.

– Стар ты, Василий Андреевич, чтобы цепочку из себя строить, – заявил Сивый. – Я тебе сразу сказал, что ничего хорошего из этой твоей затеи не выйдет. Активист-то твой пропал. Вместе с грузом, между прочим. Всем нос натянул: и фармацевтам, и тебе, и мне. О ментах я уже не говорю. Наворотил черт знает чего, всех обвел, запутал, набросал повсюду каких-то развороченных машин, проломил забор и ушел.

– Вот стервец, – мрачнея, сказал Кудрявый. – А я голову ломаю: куда он, гад, подевался?

– Вот-вот, – подхватил Сивый. – Это главный вопрос: куда он подевался? Талантливый малый. Ведь план был – загляденье. Все разжевали и в рот положили. Другой на его месте заглотил бы крючок вместе с удочкой, а этот пососал, выплюнул и все сделал по-своему. Когда мои ребята под видом ментов туда приехали, им оставалось только любоваться пожаром.

– Каким пожаром? – спросил Кудрявый.

– Этот вундеркинд загородил ворота КрАЗом и поджег его к чертовой матери, а сам смылся через пролом в стене.

– Сучонок, – процедил Кудрявый, сильно сдавив зубами фильтр сигареты.

Он нервничал не напрасно. План действительно был продуман до мелочей. Люди Сивого по этому плану должны были прибыть на место раньше милиции, перестрелять бригаду Активиста и спокойно уйти с грузом. На тот случай, если у них там что-нибудь не заладится, Кудрявый блокировал подъезды к заводу своими лучшими стрелками, придав им пару микроавтобусов, если вдруг машина Активиста пострадает во время его ликвидации.

Дикая выходка Тыквы, размазавшего по дороге некстати подвернувшегося гаишника, привела к тому, что настоящая милиция прибыла на место практически одновременно с милицией фальшивой. И те, и другие опоздали – Активист ушел, перекрыв за собой дорогу и обойдя стороной выставленные Кудрявым сторожевые посты, о которых наверняка даже не догадывался.

– Дуракам везет, – сказал Кудрявый, отставляя в сторону бутылку с вином и придвигая к себе квадратный хрустальный графин с коньяком.

– Возможно, я повторюсь, сказав следующее: если бы дуракам везло, ты сейчас был бы арабским эмиром, – съязвил Сивый. – Нет, Василий Андреевич, нет, дорогой.

Этот парень вовсе не дурак, и это очень плохо, потому что он украл наш груз. Если бы ты поменьше корчил из себя вершителя судеб, а побольше думал о деле, этого не случилось бы.

– Да что ты заладил: украл, украл, – взорвался Кудрявый, щедро наполняя коньяком свой бокал. Часть коньяка при этом пролилась на крахмальную скатерть, которой был накрыт раскладной столик. – Он ему сто лет не нужен, этот груз! Он же придурок, блаженный! Он на дело не хотел идти только потому, что взять надо было не бабки или рыжье, а марафет. Просто он понимает, что живым я его не выпущу, и хочет поторговаться. Куда он денется? К тому же его мать у меня.

– Эта маразматичка? – Сивый презрительно скривился и стряхнул пепел с сигареты в свой пустой бокал. – Ты считаешь, что он за ней придет?

– Она его мать, – напомнил Кудрявый.

– Матери бывают разные, – возразил Сивый. – Так же, впрочем, как и сыновья.

Он почему-то помрачнел и дернул щекой, словно отгоняя комара.

– Ладно, – сказал он после паузы. – Поживем – увидим, какой он сын. Ищи его, Кудрявый, и я тоже буду искать. Этот сопляк слишком шустрый. Смотри, как бы он до тебя не добрался.

Кудрявый презрительно фыркнул, заглотил коньяк, как лекарство, и зашарил рукой по столу, вслепую нащупывая лимон.

– Кто-то из твоих орлов идет, – негромко предупредил Сивый, глядя в сторону леса.

Кудрявый обернулся и увидел охранника, который широко шагал к нему от опушки, держа на отлете трубку сотового телефона. Полы его кашемирового пальто задевали метелки сухой травы, и на черной шерсти даже издалека были заметны рыжие точки налипших семян.

Кудрявый протянул руку и принял трубку, одновременно с этим вопросительно приподняв брови. В ответ на эту пантомиму охранник слегка пожал плечами.

– Какой-то Шараев, – сказал он.

– Шараев? – удивился Кудрявый. – Это который же?

– Ну, ты даешь, – негромко сказал Сивый.

– Ax ты, черт! – воскликнул Кудрявый. – Ну вот, а ты говоришь: сбежал, украл…

Сивый промолчал, занявшись раскуриванием новой сигареты. С реки налетел ветерок, растрепал его серебряные волосы и потушил огонек дешевой одноразовой зажигалки.

Кудрявый давно заметил за Сивым этот бзик: он пользовался только биковскими зажигалками янтарно-желтого цвета, и никакими другими.

– Слушаю, – сказал Кудрявый в трубку. – Это ты, Активист?

– Я, – ответил Активист.

– Куда ты подевался, сынок? Нехорошо бегать, когда тебя ждет мама. Приезжай скорее. Ты знаешь, где меня искать.

– Слушай меня внимательно, Кудрявый, – сказал Активист. – У меня в руке канистра. В канистре бензин. Девяносто пятый, если тебя это интересует. Сделаем так: ты высадишь ее возле метро Арбатская и уедешь. Я буду поблизости и пронаблюдаю за процессом. После этого получишь свой товар. Ровно через час после того, как ты отпустишь мою мать, встретимся в карьере.., ты знаешь, о каком карьере я говорю. Не забудь мои деньги. Кстати, я решил, что ста тысяч будет мало. Сто пятьдесят – по полтиннику на брата. Ты меня понял? И не вздумай шутить.

– Сынок, – сказал Кудрявый, – ты забыл, с кем разговариваешь. В твоем положении не диктуют условий.

– Это ты забыл. Про бензин. Если ты с чем-нибудь не согласен, я сожгу все это дерьмо к едрене фене, а потом доберусь до тебя. Ты мне веришь?

– Кого ты пугаешь, сявка?! Ладно, подожди.

Он зажал микрофон ладонью и повернулся к Сивому.

– Требует выпустить старуху и увеличить его долю на пятьдесят штук. Я же говорил, что он станет торговаться.

– Соглашайся, – посоветовал Сивый. – Старуху шлепнуть успеем всегда, а этого шустрого парня надо как-то выманить из норы. Соглашайся. И не забудь прихватить на стрелку деньги. Пусть он возьмет их в руки, пусть поверит, что это не сон, и тогда пусть умрет счастливым.., а главное, с занятыми руками.

– Не учи, – проворчал Кудрявый. – Алло, Активист? Черт с тобой. Не ссориться же, в самом деле, из-за пятидесяти штук! Сотня действительно плоховато делится на троих. Значит, через час у Арбатской, и еще через час в карьере. Я правильно тебя понял?

– И не забудь деньги, – напомнил Активист.

– Не забуду, – пообещал Кудрявый уже в короткие гудки отбоя и не глядя сунул трубку охраннику. – Вот козел, – пожаловался он Сивому.

– Козел – чрезвычайно широко распространенное в средней полосе России животное, – отозвался Сивый и после короткой паузы печально добавил:

– К сожалению.

Глава 9

– Ты все понял? – спросил Активист, нервно подтягивая перчатки и щурясь от попадавшего в глаза сигаретного дыма. Зажатая в углу рта сигарета подпрыгивала в такт его словам, роняя пепел на грудь его черной матерчатой куртки, но он этого не замечал.

– Да чего тут не понять? – Тыква пожал покатыми плечами, изобразив на своей малоподвижной физиономии что-то вроде пренебрежения. – Не дрейфь, братуха, оторвемся в лучшем виде. Ты же меня знаешь.

– Знаю, – сказал Активист. – Потому и напоминаю.

У нее сердце слабое, так что постарайся обойтись без каскадерских штучек.

Тыква недовольно пожевал губами, глядя в сторону.

– Не нравится мне это, – сказал он наконец. – Как вы там без меня справитесь? С Кудрявым шутить – это, знаешь… А кстати, где этот хмырь очкастый?

– Эдик? – переспросил Активист. – Да черт его знает. Договорились встретиться на кольцевой, я его там подберу. А что?

– Да так, ничего, – ответил Тыква, барабаня пальцами по пластмассе рулевого колеса.

Некоторое время они молчали. Активист в три затяжки докурил сигарету и потушил окурок в своей карманной пепельнице, думая о том, что в последнее время перестал доверять кому бы то ни было. Он отлично знал, где сейчас Телескоп, но почему-то ничего не сказал об этом Тыкве. Это было, конечно, правильно: с одной стороны, вопрос Дынникова был скорее всего продиктован пустым любопытством, которое, как известно, во все времена вредило здоровью; с другой стороны, его любопытство могло оказаться вовсе не пустым – игра в кошки-мышки с Кудрявым кого угодно заставит задуматься о перспективах. Активист тяжело вздохнул: месяц назад ничего подобного ему бы просто в голову не пришло, и на вопрос Тыквы он ответил бы не задумываясь – просто сказал бы, где Телескоп, вместе с Тыквой порадовался бы удачной выдумке и заговорил о чем-нибудь другом. Но с тех пор прошел целый месяц, в течение которого слишком многое изменилось в жизни Виктора Шараева, и он промолчал, глядя через улицу на выход из метро и не забывая время от времени оглядываться по сторонам.

– Ну ладно, – сказал он наконец, – я пошел.

– Счастливо, – напутствовал его Тыква. – Аккуратней там.

– Взаимно, – ответил Активист и вышел из машины.

Чувствуя себя голым и незащищенным, он пересек тротуар и нырнул в открытую дверь универсама, откуда в лицо ему дохнуло нездоровым теплом. До условленного времени оставалось еще пятнадцать минут. Виктор зашел в кафетерий, занял очередь в кассу, выбил чек и, взяв чашку кофе, устроился с ней у окна, из которого был хорошо виден вход в станцию метро и припавший к обочине спортивный «шевроле» Тыквы – вызывающе чистый, ухоженный и стремительный даже сейчас, когда он просто стоял у бровки тротуара. Все-таки Тыква и его автомобиль были созданы друг для друга и для больших скоростей.

Задумавшись о Тыкве, он едва не проглядел кое-что важное. На противоположной стороне улицы притормозил большой черный джип и тут же укатил, оставив на тротуаре двоих рослых молодчиков. Само по себе это ни о чем не говорило, лица парней были Активисту незнакомы, но один из них был одет в длиннополое кашемировое пальто угольно-черного цвета и белоснежный, как грудь пингвина, шарф. Виктор мрачно улыбнулся и с интересом пронаблюдал за тем, как один из людей Кудрявого укрылся в тамбуре ближайшего магазина, а другой нырнул в кафе.

Вскоре в поле зрения Активиста появилась «Волга» – та самая, что встретилась ему в Царицынском парке. С тех пор прошло чуть больше недели, но казалось, что миновала целая геологическая эпоха. Виктор посмотрел на часы. Машина прибыла минута в минуту, и это было хорошо – он и так рассчитал время в обрез, а ведь предстояло еще предпринять что-то в отношении тех двоих, что притаились по соседству.

Задняя дверь «Волги» распахнулась, и мать неловко выбралась на тротуар. Изнутри протянулась чья-то рука, чтобы помочь ей выйти, но она резко вырвала локоть и отступила на шаг от бордюра, растерянно оглядываясь по сторонам и придерживая у горла края воротника. Голова у нее была непокрыта, и ветер от пролетавших мимо машин трепал рассыпавшиеся седые волосы.

Активист стиснул зубы и отодвинул чашку с недопитым кофе. Сине-зеленая «Волга», фыркнув глушителем, влилась в транспортный поток и ушла в сторону Нового Арбата. Черного джипа нигде не было видно, но можно было не сомневаться, что он притаился неподалеку в ожидании сигнала. Похоже, Кудрявый решил не рисковать и покончить с делом одним махом, иначе зачем ему было присылать сюда своих людей? Кудрявого можно было понять: лысый упырь не привык, чтобы люди, посланные им на дело, нарушали выданные им инструкции и ускользали вместе с добычей.

Переходя улицу, чтобы встретить мать, Виктор не испытывал ничего, кроме усталости и желания махнуть на все рукой. Вдруг оказалось, что простое выживание требует массы утомительнейших телодвижений, выполнять которые уже не было ни сил, ни желания.

– Здравствуй, – сказал он, подходя сзади и беря мать за локоть.

Она испуганно рванулась, повернула к нему голову и замерла. Виктор очень боялся, что она бросится ему на шею или, наоборот, залепит пощечину – короче говоря, закатит театрализованную постановку в лучших традициях синеблузых агитбригад и латиноамериканских сериалов, но она просто некоторое время стояла молча, а потом едва заметно кивнула и спокойно ответила:

– Здравствуй. Куда мы сейчас?

Виктор огляделся. Люди Кудрявого не лезли в глаза, но они были здесь, совсем рядом, на расстоянии пистолетного выстрела, а может быть, даже на расстоянии удара ножом, и от этого становилось как-то неуютно.

Снова тронув мать за локоть, он увлек ее к переходу и через минуту уже усаживал в приземистый, похожий на управляемую ракету «шевроле» Дынникова. Тыква превзошел себя: выдавив приветливую улыбку, сказал: «Здрасьте». Это было не бог весть что, но большего от него ожидать просто не приходилось.

– Не волнуйся, – сказал матери Виктор перед тем, как захлопнуть дверцу. – Все будет хорошо.

– Разве ты не поедешь? – встревоженно спросила она.

– Все будет хорошо, – повторил Активист, глядя уже не на нее, а на знакомую «Волгу», появившуюся со стороны Нового Арбата. – Миша тебя довезет. Давай, Мишель, действуй, как договорились. И учти, что тебя пасут.

– Ну да? – радостно изумился Тыква. – Это вон те, на «Волге»? Интересно, у них есть запасные штанишки?

– Тыква, – строго сказал Виктор, – я тебя предупредил.

– Отвали, – сказал Дынников. – Напьемся – разберемся. Пристегнитесь, пожалуйста, – с непривычной почтительностью в голосе обратился он к матери Активиста.

«Шевроле» тронулся с места так, словно им выстрелили из пушки, выскочил в крайний левый ряд, резко затормозил, развернулся на месте и пулей понесся к Новому Арбату мимо ехавшей в противоположном направлении «Волги» Кудрявого. «Волга» взревела и тоже пошла на разворот. Когда она проезжала мимо, Активист не удержался и показал ей кулак с отставленным средним пальцем. Гоняться на «Волге» за дикой парочкой, состоявшей из Тыквы и его «шевроле», было пустой тратой времени.

Активист закурил и снова посмотрел по сторонам.

Из дверей магазина вышел и со скучающим видом двинулся в его сторону тип в кашемировом пальто. Его приятель в темно-серой парке приближался слева, на ходу прикуривая сигарету и старательно делая вид, что просто гуляет.

Вокруг сновали сотни людей, но Активист видел только этих двоих да еще милицейский патруль, неторопливо прошагавший в сторону Гоголевского бульвара.

Активист поправил узел галстука рукой, между пальцами которой дымилась сигарета, пригладил волосы и не спеша двинулся навстречу человеку в кашемировом пальто.

По мере приближения на лице у того начала расцветать гаденькая улыбка, но Виктор заранее все продумал и плевать хотел на мимику этого человека. Когда их отделяли друг от друга каких-нибудь пять или шесть метров, он вдруг резко свернул направо и нырнул в гостеприимно распахнутую дверь какого-то магазинчика. Захлопнув дверь за собой, Виктор повернул барашек накладного замка, обворожительно улыбнулся преследователю сквозь стеклянную пластину двери, вынул из кармана пистолет и шагнул в торговый зал.

– Спокойно, – сказал он присутствующим – нескольким покупателям и двоим продавцам. – Спокойно, – повторил он специально для охранника, направляя на него пистолет. – Это не ограбление. Просто мне нужно воспользоваться вашим служебным выходом. Провожать не надо, я разберусь сам.

Говоря это, он пересек тесный торговый зал и протиснулся за прилавок. Продавцы шарахнулись от него, словно он был с головы до ног обвешан готовыми взорваться тротиловыми шашками, но он не стал отвлекаться на мелочи.

Пройдя через служебные помещения, он толкнул заднюю дверь и оказался в проходном дворе, выходившем на Воздвиженку, где была припаркована его машина.

Проехав три или четыре квартала, Активист убедился, что «хвоста» за ним нет. Пока что все шло по плану, но усталость и желание бросить все к чертовой матери и просто позволить себя убить никак не проходили. Он чувствовал себя против воли втянутым в какую-то глупую и никому не нужную игру наподобие бега в мешках, которую организовал не в меру ретивый массовик-затейник. Разница заключалась лишь в том, что ставкой в этом забеге была жизнь, а из всех участников соревнования мешок надели почему-то только на него.

Вскоре он уже сменил серебристую «Ладу» на защитный «уазик» с красными крестами на бортах. Салон «уазика» по-прежнему заполняли картонные коробки, а за сиденьем лежал прикрытый какой-то промасленной тряпкой автомат. Ведя машину прочь из города, Активист непрерывно курил, словно торопясь накуриться впрок. «Перед смертью не надышишься», – вспомнилось ему, и он с ожесточением раздавил сигарету о приборный щиток. Шараев торопился – надо было успеть к месту встречи раньше Кудрявого.

Встреча была назначена в заброшенном песчаном карьере недалеко от кольцевой. Когда-то карьер оккупировал гаражный кооператив, здесь даже было начато лихорадочное строительство, но потом что-то не заладилось, кооператив лопнул и самоликвидировался, и с тех пор карьер пустовал, а вырытые котлованы и заложенные фундаменты медленно зарастали чахлой сорной травой, которой нечем было питаться в лишенном перегноя глубинном песке котлованного дна. Это место как нельзя лучше подходило для встреч, подобных той, на которую торопился Виктор Шараев.

Выехав из города по Каширскому шоссе, он проехал еще несколько километров в сторону Домодедово и свернул в неприметное боковое ответвление. Зеленый «уазик» миновал ветрозащитную полосу, с жестяным громыханием проскакал по ухабам проселочной дороги и наконец осторожно съехал в карьер по насыпной дороге, в незапамятные времена укатанной колесами груженых самосвалов до каменной твердости.

Выкатившись на середину карьера, микроавтобус остановился в нескольких метрах от заброшенных фундаментов гаражей. В чахлом, почерневшем от дождей бурьяне возникло какое-то движение, но Виктор, приоткрыв дверцу, сердито махнул рукой, и движение замерло.

Через несколько минут послышался шум мотора, и в карьер осторожно спустился громоздкий черный джип с тонированными стеклами. Виктор вылез из кабины, держа под мышкой автомат, и сделал несколько шагов навстречу джипу.

Джип остановился, и из него вышли четверо. На всех были кашемировые пальто, и Виктор невольно поморщился: он чувствовал, что у него навеки выработалось отвращение к этой модной и действительно очень красивой одежде. Носить длиннополые пальто, конечно, никому не возбранялось, но ходившие под Кудрявым урки явно перебарщивали в единообразии – им не хватало разве что знаков различия для того, чтобы модная среди новых русских одежда окончательно превратилась в униформу.

У одного из них в руке был небольшой черный кейс.

Приглядевшись, Виктор узнал Одинакового. Одинаковый двинулся вперед, остальные остались на месте, наведя на «уазик» автоматы. Виктор дернул щекой, уронил под ноги окурок и широко распахнул обе створки задней двери «уазика», демонстрируя громоздившиеся внутри до самого потолка картонные коробки.

Одинаковый подошел. Это снова был Иван. Швы ему уже сняли, и теперь вместо пластыря у него на лице неприятно розовели свежие шрамы. В свободной руке Одинаковый держал пистолет.

– Опять ты, – со вздохом сказал ему Виктор. – Принимай товар. До смерти надоело таскаться с этим дерьмом.

Одинаковый заглянул в фургон и, подняв вверх руку с пистолетом, сделал ей приглашающий жест. От группы людей возле джипа отделилось еще одно кашемировое пальто и двинулось к «уазику».

– Не возражаешь? – насмешливо спросил Одинаковый. – Береженого Бог бережет. Это ты у нас, я вижу, храбрец – в одиночку на стрелку приезжаешь.

– Пусть оставит автомат, – потребовал Виктор.

– Оставь автомат, – крикнул Одинаковый через плечо. Бандит, к которому он обращался, обернулся и отдал своим приятелям «Калашников».

Когда он приблизился, Одинаковый отдал ему кейс, вынул из кармана пружинный нож, со щелчком выдвинул лезвие и вспорол один из стоявших в машине ящиков. С треском разорвав упаковку, он высыпал на ладонь несколько запаянных ампул с прозрачным раствором.

– Однопроцентный раствор, – проворчал он. – Дерьмо. Кристаллы есть?

– Откуда я знаю? – огрызнулся Виктор. – Должны быть, наверное. Смотри-ка – дерьмо… Это дерьмо выписывают сантиграммами, а тут его центнеры. В любом случае меня это не касается. Я свою часть уговора выполнил.

Одинаковый высыпал ампулы в карман пальто, забрал у охранника кейс и жестом отправил его в сторонку.

– Ладно, – сказал он, – не кипятись. Ты красиво сработал, грамотно. Не поверишь, но у Кудрявого челюсть отвисла, когда он узнал, как было дело. Я думаю, он посмотрит сквозь пальцы на то, что ты привез не все.

– Машина не резиновая, – сказал Виктор. – И потом, если бы я стал грузить еще и таблетки, меня бы обязательно замели.

– Да, – согласился Одинаковый, – главное – это вовремя сделать ноги. Если честно, то никто не ожидал от тебя такой прыти. Даст бог, еще поработаем вместе.

Виктор промолчал, и тогда Одинаковый, положив кейс на предплечье согнутой руки, второй рукой поднял крышку.

– Сто пятьдесят тысяч, – сказал он, – как в Сбербанке. Можешь проверить.

Виктор наугад взял одну пачку и невнимательно пробежал пальцами по срезу.

– Порядок, – равнодушно сказал он.

– Тогда получи.

Одинаковый захлопнул крышку кейса, щелкнул замками и торжественно протянул чемодан Виктору. Охранник, стоявший поодаль, деловито закрыл дверцы «уазика», сел за руль и укатил. Активист скучающим взглядом посмотрел в низкое серое небо, пошарил глазами по сторонам и лениво поднял автомат повыше.

– Ну, ты берешь бабки или нет? – спросил Одинаковый. – Кстати, на чем ты поедешь обратно? Может, тебя подвезти?

– Подвезти? – переспросил Виктор, немного сдвигаясь влево. Теперь спина Одинакового полностью закрывала его от автоматчиков, стоявших у джипа. – Не стоит, – сказал он. – Я как-нибудь сам доберусь. Автобусом или попуткой…

– Тогда бери деньги, – повторил Одинаковый.

– А ты поставь чемоданчик на землю и ступай себе, – сказал ему Активист. – Ты ступай, а я буду держать тебя на мушке.

Одинаковый презрительно улыбнулся, поставил кейс на дорогу и выпрямился.

– Дурак, – сказал он. – У тебя в руках автомат. Воспользуйся им, чтобы умереть быстро и безболезненно. Ты все равно подохнешь, но сначала тебе придется хлебнуть горя.

– Иван, – проникновенно проговорил Виктор, – Ванюша, дружочек… Ты помнишь, что я тебе обещал? Я обещал тебя прикончить – тебя и твоего трахнутого братца.

Жаль, что ты приехал без него.

Он передернул затвор автомата и поднял ствол еще выше. Теперь автомат смотрел Одинаковому в живот. Одинаковый понял, что Активист не шутит, и попятился.

– Ты что, бешеный? – бледнея, спросил он. – Тебя же в капусту покрошат, изрешетят, как сито…

– Не-а, – сказал Активист и спустил курок.

Выстрела он не услышал – тот потонул в грохоте взрыва. На месте черного джипа вырос огромный фонтан земли и дыма. Тугая волна горячего воздуха ударила Активиста в грудь и опрокинула на спину, выбив из рук автомат. Он успел прикрыть лицо руками за секунду до того, как с неба градом посыпались дымящиеся комья земли. Когда все, что было в воздухе, упало обратно на землю, Активист осторожно открыл глаза, опустил руки и сел, очумело тряся головой.

В двух шагах от него лежал густо припорошенный землей труп Одинакового. Там, где стоял джип, дымилась широкая воронка, а сам внедорожник лениво горел, лежа на боку. Через несколько секунд, глухо фыркнув, взорвался топливный бак, и увенчанное черным султаном дыма пламя столбом поднялось вверх.

Активист медленно поднялся на ноги, отряхивая с волос и одежды землю. Кейс с деньгами лежал поодаль, отброшенный ударной волной. Над заросшим чахлым бурьяном бетонным фундаментом гаража показалась всклокоченная черноволосая голова, сверкнули перекошенные очки, и Телескоп проорал срывающимся от восторга голосом:

– Вот это шарахнуло! А?!

Виктор наклонился, подобрал кейс и пошел к Телескопу. Вдвоем они подняли и выкатили на дорогу спрятанный в бурьяне мотоцикл.

– Кудрявый охренеет, – сказал Телескоп, затягивая подбородочный ремень шлема. – Только зря мы им марафет отдали. Это ж такие деньжищи!

– Нельзя было не отдать, – вяло ответил Активист. – Нельзя, понимаешь? В крайнем случае, Кудрявый не постеснялся бы на нас ментовку навести. Ты что, по нарам соскучился? Знаешь, сколько тебе дадут за твои подвиги?

Телескоп вздохнул и с внезапной тоской оглядел место побоища.

– Трах-тарарах, – грустно сказал он, – какая разница? Сколько дадут… Ты думай, сколько человек Кудрявый за нами отправит. Дались нам эти деньги. Перебьют нас к чертовой матери.

– Послушай, сэр Эдуард, – сказал Активист. – Мы не просили Кудрявого на нас наезжать. Мы сделали дело, и эти деньги – наша доля. Наша доля, – повторил он с напором. – Я плевать на них хотел, но какой-то порядок должен существовать.

– Ха, – сказал Телескоп, по-прежнему разглядывая валявшегося поодаль лицом вниз Одинакового. – Опять ты со своими бреднями. Порядок ему подавай. Где ты его видел, этот свой порядок?

– Нигде, – признался Активист, перекидывая ногу через сиденье мотоцикла и снимая его с подножки. – Именно поэтому я пытаюсь навести порядок хотя бы в радиусе метра от себя. Ну, ты едешь?

Телескоп поспешно уселся на заднее сиденье, одной рукой обхватив Активиста за талию, а другой крепко прижимая к себе кейс.

– Чемодан не потеряй, – сказал ему Активист.

– Шутишь, – ответил Телескоп.

Мотоцикл затрещал, окутался голубоватым дымом и с деловитой неторопливостью дышащего на ладан отечественного механизма покатился к выезду из карьера, оставив позади перевернутый догорающий джип и распластанный на дороге труп Одинакового.

Уже наверху Активист на секунду притормозил и посмотрел назад. Глядя на Одинакового, с высоты напоминавшего сломанную куклу, брошенную в песочнице капризным ребенком, он подумал, что отныне проблема нарушенной идентичности близнецов решена раз и навсегда: шрамы на лице лежавшего в карьере трупа наконец-то перестали иметь какое бы то ни было значение.

Еще он подумал о том, что противотанковая граната – превосходное оружие.

– И как ты ее добросил? – удивленно пробормотал он, обращаясь к Телескопу.

– Сам удивляюсь, – ответил тот, покрепче прижимая к себе кейс.

* * *

Тыква оказался богатым наследником. Как выяснилось, у него была тетка, которая, отойдя в лучший мир, оставила племяннику квартиру в Чертаново. Хрущевская пятиэтажка, где проживала когда-то эта почтенная дама, о существовании которой Активист узнал только тогда, когда попал в ее апартаменты, стояла на улице Красного Маяка, в двух шагах от станции метро «Пражская». Строение это, как и все остальные строения подобного типа, сильно напоминало обувную коробку, поставленную на ребро. Его убожество несколько скрадывалось вымахавшими выше третьего этажа деревьями, в которые за долгие годы превратилась воткнутые первыми жильцами дома в перемешанную со строительным мусором глину прутики.

Однокомнатный скворечник Тыквиной покойной тетушки располагался на втором этаже. Ленивый Тыква, имевший к тому же свою собственную квартиру, появлялся здесь редко – в основном для того, чтобы спрятаться от какой-нибудь очарованной его автомобилем бабы или не в меру приставучего кредитора. Естественно, ни о каком ремонте он и не помышлял, и квартира уже три года стояла именно в таком виде, в каком осталась после поминок. Единственное, что удосужился сделать Тыква, так это через цепочку подставных лиц продать квартиру себе самому, превратив ее таким образом в идеальную нору, где можно было отсидеться в случае надобности.

Теперь такой случай, похоже, наступил. Активист не был уверен в правомерности такого словосочетания – «случай наступил», но оно как нельзя лучше выражало глубинную суть имевшей место ситуации. И Тыква, и неприкаянно маявшийся на продавленном теткином диване Телескоп выглядели так, словно на них основательно наступили, лица их казались плоскими и какими-то серыми, словно припорошенными землей. Активист подозревал, что сам он выглядит ничуть не лучше. Боевой азарт прошел, уступив место унынию. Нужно было быть полным кретином, чтобы не понимать: они обрекли себя на гибель в тот самый момент, когда отважились пойти против Кудрявого.

– Ну, что загрустили? – нарочито бодрым голосом спросил он, ковыряясь в сигаретной пачке. – Во чужом пиру похмелье?

– Да уж, – отводя взгляд, буркнул Телескоп.

– Молчи, сучонок, – рыкнул на него Тыква, так резко подавшись вперед, что старый облезлый стул с круглым фанерным сиденьем и гнутой спинкой протестующе скрипнул под ним. – Не думай, что кто-то забыл, как ты нас Кудрявому заложил!

– Да пошел ты на хер! – сиплым сдавленным голосом заорал Телескоп. – Сколько раз повторять: это не я!

– Это еще разобраться надо, ты или не ты, – непримиримо проворчал Тыква. – И не ори, как роженица на качелях, всех соседей на уши поставишь.

Активист прикурил, откинул крышечку пепельницы и аккуратно поставил ее перед собой на покрытый пыльной захватанной скатертью круглый обеденный стол. Выпущенная струя дыма заставила плавно колебаться свисавшие с древнего плюшевого абажура нитки пыльной паутины. В наступившей нехорошей тишине вдруг с отчетливым щелчком включился и громко застучал компрессором ископаемый холодильник, включенный специально для того, чтобы охладить принесенную водку.

– Хватит, – сказал Активист, когда молчание затянулось. – Нечего себя хоронить. И нечего грызться, как бешеные псы. Мы теперь в одной лодке…

– Трое в лодке, считая суку, – вставил начитанный Телескоп.

– Вот именно, – Активист кивнул, разглядывая висевший над головой малиновый абажур. – Суку мы вычислим.., если среди нас есть сука. Лично я очень надеюсь, что нет. А что до Кудрявого… Ну что тут скажешь? Нам всем уже давно положено быть жмуриками, а мы, как видите, не только живы, но и с наваром. Товар мы отдали, а что его быки подохли, так дело это житейское…

Он вдруг словно со стороны услышал свои слова, и его замутило. Он говорил, как Кудрявый, и уже процентов на пятьдесят думал, как он. Это было отвратительно, словно в груди у него поселилось мерзкое чудище, исподволь переваривавшее Виктора Шараева и превращавшее все, что было в нем человеческого, в холодное слизистое дерьмо.

Стиснув зубы, он переждал приступ тошноты и прежним спокойным тоном продолжал:

– Может быть, с ним удастся договориться.

– А если не удастся? – спросил Тыква. Посмотрев на него, Активист впервые обнаружил, что Тыква, оказывается, тоже умеет играть желваками.

– А если не удастся, – сказал он, – тогда… Что ж, на войне как на войне. Или мы, или он. В конце концов, у него на руках огромная партия марафета, взятая с боем. Черта лысого он успеет избавиться от нее за пару дней.

– Стучать? – Тыква скривился, словно откусил от лимона. – Западло, Активист.

– Решил жить по понятиям? – спросил Шараев. – Ну-ну. И потом, это ведь на самый крайний случай. Может, он вообще махнет на нас рукой.

– Гм, – с сомнением произнес с дивана Телескоп.

– Я сказал, заткнись! – рявкнул на него Тыква. – Этот козел мне не нравится, – сообщил он Активисту.

– Не нравится – не ешь, – отрезал Активист. – Все, хватит. Всем зашиться по норам и не высовывать носа. Посмотрим, что он предпримет. Кстати, где Машка?

– Не твое дело, – буркнул Тыква. – Что, перепихнуться не с кем?

– Дурак, – спокойно сказал Активист. – При чем тут это? Ты хотя бы удосужился ее спрятать?

– Удосужился, – проворчал Дынников, играя желваками. – Черт, выпускной класс, а она в школу не ходит!

– Зато жива, – сказал Активист. – Попробуй перевести ее в другую школу, куда-нибудь на другой конец Москвы.

– Из лицея? Что я, больной?

– Дело хозяйское, – устало сказал Виктор. – Тебе, конечно, виднее. Ладно, довольно о грустном.

Он поднял стоявший у ножки стола кейс, щелкнул замками и вытряхнул его содержимое на скатерть. Тугие пачки расползлись по крышке стола неровной горкой. Тыква невольно подался вперед, а сидевший на диване Телескоп привстал и вытянул шею.

– Все не так уж плохо, правда? – спросил Активист, заметив их оживление. Во рту у него стоял мерзкий привкус, и очень хотелось лечь и заснуть. Вид денег почему-то не вызывал в нем самом никакого восторга – возможно, потому, что цена этой расползающейся кучки была непомерно высока. Он чувствовал себя так, словно его бессовестно надули, подсунув жалкие гроши взамен чего-то важного и невосполнимого.., быть может, кусочка души, а может быть, и всей души целиком. – По пятьдесят штук на брата. Это делает мир немного светлее, правда?

– Почему по пятьдесят? – вскинулся Телескоп. – Бабки взяли мы с тобой, при чем тут Тыква?

– Ах ты, козел! – взбеленился Дынников. – А там, на заводе, что бы ты без меня делал? Ах ты, козья морда!

Он вскочил, опрокинув стул, и бросился к дивану. Телескоп тоже вскочил, словно подброшенный пружиной, и выставил перед собой наган, держа его обеими руками и направив прямо в лоб рассвирепевшему Дынникову, которому, похоже, было плевать на оружие.

Активист встал, поднял с пола опрокинутый Тыквой стул, размахнулся, держа его за спинку, и обрушил на крышку стола. Рассохшийся стул с грохотом развалился, и наступила тишина, в которой было слышно, как поскрипывает, бешено раскачиваясь на пыльном шнуре, задетый ножкой стула плюшевый абажур.

– По пятьдесят тысяч, – негромко и очень спокойно повторил Активист.

Он снова уселся, столкнул со скатерти обломки стула и принялся быстро и ловко делить деньги на три кучки: пачку направо, пачку налево, пачку в центр, и снова – пачку налево, пачку в центр, пачку направо… Пачек было немного, и процесс дележки не занял много времени. Через минуту на столе лежали три кучки, в каждой из которых было по пять пачек – по десять тысяч долларов в пачке, по пятьдесят зелененьких, как весенняя травка, тысяч в кучке.

– Вот так, – заключил он, распихивая свою долю по карманам. – Если у кого-то есть возражения, обращайтесь в арбитражную комиссию при Верховном суде. Только имейте при этом в виду, что поодиночке Кудрявый перещелкает нас, как куропаток. Я вам советую оставить разборки до тех пор, пока эта бодяга не уляжется.

Телескоп убрал за пазуху наган, который все еще держал в руках, и двинулся к столу, обойдя Тыкву, как неживой предмет. Тыква с шумом выпустил из легких воздух, очумело помотал головой и тоже подошел к столу.

– Говно, – пробормотал он, подкидывая на ладони пачку стодолларовых купюр. – Разве это деньги? За что кровь проливали?

– Будем живы – заработаем еще, – не веря собственным словам, пообещал Виктор.

Он уже стоял, поправляя галстук и застегивая куртку. Ему вдруг показалось немыслимым остаться в этой затхлой квартире еще хотя бы на десять минут. Кроме того, его ждало дело – тягостное, неприятное и почти невыполнимое, но совершенно неотложное. Говоря по совести, его нужно было сделать давно, но таскать при себе общие деньги Активисту очень не хотелось.

Виктор взял со стола перевернувшуюся пепельницу, подобрал выкатившийся из нее окурок, затолкал его обратно, защелкнул крышечку и убрал пепельницу в карман.

Привычным жестом подтянув перчатки, Активист сделал прощальный жест ладонью и, не оглядываясь, вышел из квартиры. Телескоп устремился за ним – видимо, оставаться наедине с Тыквой ему не улыбалось.

– Ты куда сейчас? – спросил он, догнав Активиста на лестнице. Шараев на секунду остановился и ответил ему удивленным взглядом. – Ну да, ну да, – скрипуче рассмеявшись, спохватился Телескоп, – понимаю. Кто много знает, тот мало живет, и все такое прочее. Не оставлять следов, в общем.

– В общем, да, – сказал Виктор, снова трогаясь с места. – Еще говорят, что любопытство кошку сгубило.

– Да я же совсем не то имел в виду! – воскликнул Телескоп и для убедительности прижал ладони к груди. – Просто я думал, вдруг нам по дороге? Ты бы меня подбросил… А то у меня на такси денег нет.

На этот раз Активист не стал останавливаться, а просто посмотрел на него через плечо.

– У тебя в кармане пятьдесят кусков зеленью, – напомнил он. – На такси должно хватить.

– Вот разве что, – проворчал Телескоп. – На такси, наверное, хватит…

– Мало? Пойди к Кудрявому, попроси еще.

– Ты на что намекаешь?

Активист устало вздохнул и все-таки остановился.

– Знаешь, Эдя, – сказал он, – мне все-таки кажется, что это ты навел на нас Кудрявого. Молчи, не перебивай. Я не убиваю людей только потому, что мне что-то там показалось, и только поэтому ты до сих пор жив. Ты неплохо показал себя в деле, но я работал с тобой в последний раз и только потому, что у меня не было выбора.

Это просто к твоему сведению, чтобы ты не обольщался.

До конца этой истории мы вместе, но если я замечу, что ты работаешь на две стороны, тебе несдобровать. Я достаточно ясно выразил свою мысль?

– Да уж куда яснее, – пробормотал Телескоп. – Значит, придется ловить такси.

– Значит, придется, – холодно сказал Виктор и стал быстро спускаться по лестнице.

Глава 10

Оставив машину за углом, Виктор прогулялся пешком, дыша воздухом и пытаясь засечь наблюдателей, если таковые имелись. Уже почти совсем стемнело, и темные громадины шестнадцатиэтажников были усеяны прямоугольными пятнами освещенных окон. Остановившись перед подъездом, Шараев задрал голову и отыскал окна родительской квартиры. Свет горел только на кухне.

Смотреть на окна одиннадцатого этажа, стоя на тротуаре, было неудобно – затекала шея. Виктор опустил голову, невольно зацепившись при этом взглядом за обугленные оконные проемы на пятом этаже. Оконные решетки все так же ржавели на газоне, и Активист нервно дернул щекой: в реальном мире прошли считанные дни, в то время как внутри себя он прожил, казалось, целую жизнь, умер и родился вновь совершенно другим человеком.

Он уронил окурок на асфальт и растер его подошвой ботинка. Нужно было делать дело, а не торчать под окнами, как влюбленный пацан.

Лифт опять не работал, и ему пришлось тащиться на одиннадцатый этаж пешком. Тускло освещенные лестничные пролеты чередовались с абсолютно темными, под ногами шуршал и бренчал мусор, со стен кричала выписанная полуметровыми буквами похабщина. «С-с-сволота!» – прошипел Активист, споткнувшись в темноте об оставленную кем-то на ступеньках пустую бутылку и с трудом удержав равновесие.

Проходя через узкие балкончики, заменявшие здесь лестничные площадки, Виктор высоко поднимал ноги и вытягивал вперед руку: балкончики тонули в кромешной тьме и были загромождены каким-то хламом, выставленным сюда хозяйственными жильцами. Активист вспомнил, что его отец всякий раз, когда ему приходилось пользоваться лестницей, поминал Иосифа Виссарионовича и Гулаг – в том смысле, что кое-кому из соседей не повредило бы свести краткое знакомство с тогдашними порядками.

Шараев-старший до самого выхода на пенсию возглавлял партком исторического факультета в пединституте – том самом, который в конце второго курса бросил его сын.

Он преподавал на факультете историю КПСС и, само собой, звался среди студентов Вождем краснокожих – как в силу своей должности, так и благодаря склонности к употреблению крепких напитков, из-за которой его лицо действительно слегка напоминало цветом стяги революции.

После первого инфаркта пить он бросил, а через год КПСС приказала долго жить. Вождя краснокожих вежливо проводили на пенсию, и все остальное время он провел, малюя лозунги, размахивая ими на площадях и матеря Ельцина в родном клубе ветеранов партии. Младшего сына он считал дураком, старшего – предателем Родины и мелким уголовником, а мать не раз клеймил как оппортунистку и соглашательницу. В свете всего этого ожидавшая Активиста миссия представлялась посложнее Чеченской кампании, но деваться было некуда: помимо сыновнего долга, существовала проблема личной безопасности, посреди которой гвоздем торчали отец и брат.

Где-то на полпути он сбился со счета, и ему пришлось, спотыкаясь и набивая шишки, выбираться к лифту, чтобы установить свое местонахождение по выписанным на стене цифрам. Оказалось, что он уже на восьмом этаже. Это вселяло надежду на то, что он доберется до одиннадцатого раньше, чем наступит утро.

Между девятым и десятым кто-то схватил его за плечо.

Виктор мысленно попрощался с жизнью, уверенный, что это кто-то из людей Кудрявого, а может быть, и Одинаковый, явившийся отомстить за брата, но тут его ноздрей коснулось насквозь пропитавшееся алкоголем дыхание, и голос, принадлежавший, вне всяких сомнений, сопляку лет семнадцати, произнес:

– Закурить не найдется, мужик?

Виктор обернулся. Он ошибся: на вид сопляку было даже не семнадцать, а пятнадцать-шестнадцать. Сопляков оказалось трое, и все были при оружии: один поигрывал ножом-бабочкой – из тех, что можно по дешевке купить в любом коммерческом киоске, другой похлопывал по ладони огромным самодельным тесаком, которым можно было бы завалить медведя, а третий развлекался тем, что открывал и закрывал лезвие опасной бритвы. Виктору некстати вспомнилось, что у него по карманам рассовано пятьдесят тысяч долларов.

– У меня есть закурить, – спокойно сказал он. – На первое дело вышли, пацаны?

– Не твое дело, козел, – заявил смазливый блондинистый сопляк, угрожающе поднимая бритву. – Бабки гони, котлы снимай и вали отсюда, пока цел.

– Значит, на первое, – сказал Активист. – Все мы когда-то начинали. Только не советую тебе с такой смазливенькой мордахой идти в зону. Или ты любишь грубых небритых мужчин?

Один из приятелей блондина хихикнул. Блондин стиснул зубы и опять замахнулся бритвой.

– Ну, что же ты? – равнодушно спросил Активист. – Открою тебе маленький секрет: если бы ты не строил из себя крутого, а сразу полоснул меня по горлу, у вас на троих уже было бы пятьдесят тысяч гринов. Обидно, правда?

Заканчивая фразу, он вынул из кармана «вальтер» и передернул затвор.

– Газовый, – не очень уверенно сказал блондин, – Ступай, ступай, – поторопил его Виктор. – Не хочешь же ты, в самом деле, проверить, газовый он или боевой?

Слушая, как дробно топочут вниз по лестнице три пары ног, Активист вздохнул и убрал пистолет.

– Мальчишка, – сказал он, имея в виду вовсе не блондина с бритвой.

Дверь ему открыл брат. Он был бледен и всклокочен больше обычного, а на груди тельняшки красовались пятна томатного соуса. В квартире было сине от табачного дыма и сильно пахло подгоревшей пищей.

– Где она?! – трагическим шепотом завопил брат, хватая Виктора за грудки и встряхивая. – Где она, говори!

Виктор молча отцепил от себя его руки – по одной, как каких-нибудь гигантских клещей, – закрыл за собой дверь и, отстранив брата с дороги, вошел в квартиру, немедленно споткнувшись об отставшую половицу.

– А, чтоб тебя! – в сердцах сказал он. – Отец дома?

– Отец дома, – все с тем же трагическим надрывом сказал брат, – а вот матери нет!

– Ты заметил? – удивился Виктор. – Надо же!

– Не шути, – зашипел брат, – ты уже дошутился!

Вот они, твои бешеные деньги! Ты расхаживаешь в галстучке, как чертов распроклятый банкир, а маму похитили какие-то.., какие-то твои дружки!

– Заткнись, баба, – устало оборвал его Виктор. – Позови отца и ступай одеваться.

– Ты мне еще покомандуй, – тоном ниже сказал брат.

– Борис, кто пришел? – послышался из гостиной голос отца. Виктор без труда уловил в нем знакомые нотки.

– Давно запил? – тихо спросил он у брата.

– Со вчерашнего дня, – так же тихо и как-то очень безнадежно ответил брат. – Нам позвонили и сказали, чтобы мы не смели обращаться в милицию, если хотим увидеть ее живой. Еще они сказали, чтобы мы спросили у тебя, где она. Мы стали звонить тебе, но тебя не было…

В общем, он звонил-звонил, потом грохнул телефон о стену и пошел в гастроном.

– Узнаю Вождя краснокожих, – едва слышно произнес Активист. – Ладно, иди одевайся. И подбери сопли, мать в безопасности. Я все уладил. Сейчас поедем к ней.

Борис быстро-быстро закивал и скрылся в спальне.

– Борис, – снова донеслось из гостиной, – кто пришел?

Активист знал, что, выпив, отец может бесконечно повторять один и тот же вопрос, доводя окружающих до полного исступления. При этом ему было безразлично, отвечают ему или нет: он забывал ответ, как только его слышал. Поэтому Виктор шагнул вперед, остановился на пороге гостиной и сказал:

– Это я.

– А, – совершенно пьяным голосом сказал отец.

Виктор с болью отметил, как сильно он сдал со времени их последней встречи. – Ты… Гроза тугих кошельков. Экспроприатор. Камо, так тебя и не так… А кто пришел?

– Я пришел. Ты не хочешь прогуляться?

– Что я, совсем рехнулся? Разве что до магазина…

А где Борис?

– Одевается. Он хочет прогуляться.

– А где мать? Куда ее подевали твои коллеги?

– Они не мои коллеги. Мать в безопасности и ждет вас. Сейчас мы к ней поедем. Помочь тебе одеться?

– Глупости. Никуда я не поеду. Где ее носит? Мы тут с ума сходим от беспокойства, в дверь все время кто-то ломится.., воры какие-то…

– Кто к вам ломился? Когда? – встревожился Виктор.

– Да вот только что, минуту назад. Ты не видел, кто пришел?

Виктор закрыл глаза, секунду постоял так, снова открыл глаза и сказал:

– Кто-то ошибся этажом. На площадке темно, и лифт не работает.

Отец пожевал губами, глубокомысленно потер залысый лоб. Виктор заметил, что кожа у него на руках стала совсем старой, дряблой и покрылась стариковскими коричневыми пятнами.

– С-слушай, – медленно сказал отец, – ты не сбегаешь в магазин? Горючее кончилось, а этого дурака Бориса не дозовешься. К нему кто-то пришел, сидят в комнате…

Сбегай, а?

– Давай сбегаем вместе, – предложил Виктор. – Только по-быстрому, а то скоро закроется.

– Не закроется, он круглосуточный… И не надо пудрить мне мозги, я никуда не собираюсь ехать.

Виктор обессиленно привалился плечом к дверному косяку и вынул из кармана сигареты.

– И не кури здесь, – сказал отец. – Ты знаешь, что мать не переносит табачного дыма.

Виктор красноречиво посмотрел на стоявшую перед ним до отказа набитую пепельницу, но промолчал и убрал сигареты.

– Надо ехать, отец, – тихо сказал он. – Надо, понимаешь? Вас убьют.

– Подумаешь, – сказал Вождь краснокожих, глядя в окно. Серая от пыли тюлевая занавеска на окне оборвалась и косо свисала до самого пола, придавая комнате разоренный вид.

– А что будет делать мама? – спросил Виктор. – Что я ей скажу?

– Об этом надо было думать раньше, – ответил у него за спиной Борис. – Гораздо раньше. Но тогда тебя почему-то не волновало, что ты ей скажешь.

– Послушайте, – обратился к обоим Виктор, чувствуя, как от невыносимого напряжения начинает раскалываться голова. – Пусть. Хорошо. Вы двое во всем правы, а я кругом не прав – пусть, не спорю. Мне некогда спорить, поэтому пусть будет так, если вам от этого легче. Но вы же взрослые люди, вы же мужчины, в конце концов! Неужели вы не можете понять, что иногда все ваши принципы, лозунги, обиды и слова – просто пустой звук? Бывает, они что-то значат, и бывают, наверное, ситуации, в которых без них просто не обойтись, но сейчас не тот случай. Сейчас все просто: прячься или умри. Не станете же вы читать правила дорожного движения грузовику, который вот-вот вас переедет?

– Только не надо нас пугать, – сварливо заявил Борис, и Виктор понял, что с таким же успехом мог обращаться к смывному бачку в туалете. – Пугали уже разные.

– Боря, – массируя виски, сказал Виктор, – ты меня прости, пожалуйста, но порой мне кажется, что ты все-таки клинический дебил. Речь идет о жизни и смерти, а ты становишься в позу, как плохой драматический актер, и декламируешь заученный текст.

– Вот оно что, – раздельно, чеканя слова, проговорил Борис. – Вот, значит, как. Значит, я дебил, а ты у нас, значит, светоч разума. Луч света в темном царстве. В перчаточках. Запачкаться боишься?

Виктор посмотрел на свои руки и увидел, что действительно забыл снять перчатки.

– Ладно, – сказал он, – я вас предупредил. Встретимся на том свете. Вы взрослые люди, а мне действительно некогда. Мать там одна. Не могу же я, в самом деле, грузить вас в машину силой.

– Ему некогда! – снова переходя на трагический полушепот, полувопль, воскликнул Борис. – Он нас предупредил! Ты нас в это втравил, а теперь предупредил и умываешь руки, потому что тебе некогда! Ах ты – Заткнись! – вдруг рявкнул на него отец. – Недоумок волосатый. Ты уже оделся? Причешись и ступай собирать вещи. Где, черт побери, мой свитер?

– Плевать на вещи, – сказал Виктор, испытывая слабость в ногах от огромного облегчения. – Надевай свой свитер – и ходу. Времени действительно нет.

– На вещи ему плевать, – проворчал отец, оглядываясь в поисках свитера. – А вот мне на мои вещи не плевать".

Впрочем, мне тоже плевать. Деньги в доме есть?

– Нет, – обронил Борис, ставший от обиды лаконичным.

– К черту деньги, – сказал Виктор. – Где твой свитер? Вот он, на полу. Надевай скорее.

Он первым вышел на лестничную площадку, держа в руке пистолет. То, что людей Кудрявого до сих пор не было, казалось невероятным. Если бы Кудрявый всерьез хотел посчитаться с Активистом, то ему вряд ли дали бы доехать сюда. Неужели он действительно решил оставить Виктора в покое, удовлетворившись взятой на заводе медпрепаратов добычей? Зная Кудрявого, в это верилось с трудом.

– Ну, что там? – спросил у него за спиной присмиревший Борис.

– А черт его знает, – честно ответил Виктор. – Вроде все тихо.

Позади раздался глухой стук.

– Да пропади ты пропадом! – во весь голос закричал отец. – Никому ни до чего нет дела!

– Что там такое? – не оборачиваясь, спросил Виктор.

– Половица, – ответил Борис. – У тебя нет второго пистолета?

Виктор прижался ухом к двери, которая вела на лестницу, и некоторое время чутко вслушивался в тишину.

– Нет, – сказал он, осторожно поворачивая ручку и плечом вперед выдвигаясь на темный балкончик. – Ни второго пистолета, ни второй головы, ни запасной пары яиц для тебя я не захватил. Присмотри за Вождем краснокожих, тут черт ногу сломит.

Они без приключений спустились вниз, под недовольное ворчание отца миновали два квартала и без помех сели в машину.

– А ничего тележка, – наполовину одобрительно, наполовину осуждающе сказал отец, как-то совсем по-детски подпрыгивая на переднем сиденье.

– Что? – рассеянно переспросил Виктор, зубами вытаскивая из пачки сигарету. – Ах да, ты же ее еще не видел… из идейных соображений. Собрана на Волжском автомобильном заводе руками пролетариев. Правда, руки у наших пролетариев почему-то хронически растут не оттуда, но машина все равно иногда ездит. Видимо, в результате происков американского империализма.

Отец почему-то промолчал, никак не отреагировав на звучавший в голосе сына ядовитый сарказм. Борис тоже молчал, нахохлившись на заднем сиденье, как невиданный бородатый воробей, и Активист вдруг почувствовал, что тоскливое раздражение, владевшее им с того самого момента, как он подошел к треснувшей сверху донизу стеклянной двери подъезда, бесследно испарилось, уступив место какому-то другому, щемящему и пронзительному, давно забытому чувству.., уж не нежности ли? Или то была обыкновенная жалость пополам с чувством вины? Так или иначе, в носу у Виктора Шараева вдруг защипало. Он до хруста стиснул зубы, загоняя вовнутрь нежданные и непрошеные слезы. Мир перед его глазами расплылся и задрожал, но это продолжалось всего лишь мгновение. Активист запустил двигатель, включил передачу и между делом растер по щеке одинокую слезинку, сделав вид, что просто смахивает упавшую ресницу.

– Боря, – позвал он, разгоняя машину и наконец-то прикуривая сигарету, – ты детективы смотреть любишь?

Боевики?

– Это все жвачка для тупых, – буркнул Борис, – средство для затуманивают мозгов. Люблю, – признался он после паузы.

Отец, не поворачивая головы, издал неопределенный хрюкающий звук и завозился, устраиваясь поудобнее и завинчивая заросший седой колючей щетиной подбородок в высокий ворот слегка побитого молью синего свитера.

– Значит, должен знать, как выглядит «хвост», – сказал Виктор. – Будь другом, последи за дорогой сзади и, если что-нибудь заметишь, скажи.

– А если не замечу? – немедленно встревожился Борис, который, как всякий корифей духа, полностью терялся за пределами своей неприбранной комнаты.

Отец снова хрюкнул и сокрушенно покачал головой.

От него по салону распространялся кислый дух несвежего белья, старческого пота и водочного перегара.

– Если не заметишь, замечу я, – спокойно ответил Активист. – А если не заметим оба, значит, подохнем где-нибудь на обочине.

– Дай мне пистолет, – потребовал Борис.

– Не давай, – сказал Вождь краснокожих, который, казалось, дремал.

– Зачем тебе пистолет? – возразил брату Активист. – Смотри глазами. И вообще, не дай тебе бог когда-нибудь попасть в ситуацию, единственным выходом из которой будет убийство.

– Отменно сказано, – по-прежнему не открывая глаз, заметил Вождь краснокожих.

Виктор не удержался и, протянув руку, легонько сдавил его плечо, не зная, как еще выразить теплое чувство, нахлынувшее на него после многолетнего отсутствия. Отец открыл глаза, повернул голову и некоторое время смотрел на сына, словно видел его впервые, после чего вдруг подмигнул и снова отвернулся, прикрыв глаза набрякшими морщинистыми веками.

* * *

– Здесь, – сказал полковник Малахов.

Глеб нажал на педаль тормоза. Старенький «виллис» остановился, словно с разгона налетев на кирпичную стену: тормоза явно нуждались в регулировке. Полковник в последний момент успел выставить вперед руку, чтобы не протаранить ветровое стекло, а женщины сзади хором взвизгнули. Визг у них получился слаженным и хорошо отрепетированным – за время дороги Глеб нажимал на тормозную педаль не менее пятидесяти раз, и они успели прекрасно спеться.

– Виноват, – сказал Глеб и втянул голову в плечи, словно ожидая подзатыльника.

– Да, брат, – проворчал полковник, шаря рукой в воздухе в поисках дверной ручки. – Вот же черт! – спохватившись, воскликнул он и полез из машины прямо через то место, где у обычных автомобилей расположена передняя дверь.

– Алексей Данилович! – укоризненно сказала осанистая дама с высокой прической, выглядевшая именно так, как, по мнению Глеба Сиверова, должна выглядеть настоящая полковничья жена.

– Чего? – делая простоватое лицо, спросил полковник.

– Во-первых, не чертыхайся при дамах, а во-вторых, помоги дамам выбраться из этой соковыжималки.

– Ай эм coy сорри! – с рязанским акцентом сказал полковник, галантно подавая ей руку. – Маргарита Викентьевна у меня дама, – доверительно сообщил он Глебу.

– Старый нахал, – отреагировала Маргарита Викентьевна, с подчеркнутой ревностью наблюдая за тем, как полковник помогает Ирине спуститься на землю.

Глеб с хрустом потянулся, расправляя затекшие плечи, И двинулся вслед за полковником, чтобы помочь открыть тяжелые, в два человеческих роста, сильно просевшие посередине ворота. Металлические полосы оковки стали бурыми от ржавчины, серые доски местами крошились под рукой, открывая желтое трухлявое нутро, но хорошо смазанные петли ни разу не скрипнули.

– Антикварная вещица, – сказал Глеб, приподнимая левую створку ворот и так, приподнятую, относя ее в сторону.

– Судя по твоему автомобилю, тебе должны нравиться подобные анахронизмы, – прокряхтел в ответ полковник, сражаясь с правой створкой.

Глеб помог ему оттащить ее в сторону, вернулся к «виллису» и загнал машину во двор, вспугнув стайку соседских кур под предводительством черно-золотого с зеленым отливом петуха. Ирина обошла петуха стороной, опасливо косясь в его сторону и стараясь держаться поближе к Маргарите Викентьевне.

Дом был старый, вручную срубленный из крепких, хорошо подсеченных и правильно высушенных бревен.

Он почернел от времени, но сохранился гораздо лучше ворот и производил солидное впечатление жилища, выстроенного на века. Фронтон и наличники украшало затейливое, местами выкрошившееся деревянное кружево, а резной навес над крыльцом поддерживали, совсем как в сказке, витые деревянные столбики, называемые балясинами.

Сразу за домом начинался разросшийся, наполовину одичавший сад, по периметру которого просматривались густые заросли увядшей крапивы, летом, судя по всему, поднимавшейся чуть ли не в человеческий рост.

– Типичное кулацкое хозяйство, – сказал Глеб. – Вот погодите, придет к власти Зюганов, он вам покажет кузькину мать.

– Типун тебе на язык, – Малахов суеверно поплевал через левое плечо. – Не поминай лукавого…

Глеб рассмеялся и пошел закрывать ворота.

Идея пикника принадлежала полковнику. Глеб был несколько шокирован предложением Малахова, но, поразмыслив, согласился. Если полковник ФСБ считает возможным подобное нарушение конспирации, субординации и прочих «…аций», то капитану остается только согласиться с решением начальства. Тем более что начальство имеет, как любил выражаться первый и последний президент Союза, «человеческое лицо».

За этими полуироничными размышлениями проглядывала самая обыкновенная тоска по нормальному человеческому общению без полунамеков, недоговоренностей и долгого хождения вокруг да около. Разумеется, обсуждать служебные дела при дамах никто не собирался. Глеб был для Маргариты Викентьевны бывшим подчиненным мужа, давным-давно работавшим в какой-то строительной фирме и полтора десятка лет на пушечный выстрел не подходившим ни к Старой площади, ни к Лубянке. Что же касается Ирины, то она очень умело делала вид, что видит полковника Малахова впервые в жизни, и заинтересованно кивала, выслушивая предназначенное исключительно для ушей Маргариты Викентьевны вранье полковника по поводу его маленькой военной пенсии и увлечения рыбалкой. Наблюдая за ней, Глеб мысленно поблагодарил полковника за удачную идею: Малахов, как никто, мог убедить Ирину в том, что в ФСБ встречаются вполне приличные люди, и хотя бы частично примирить ее с профессией мужа.

Пока Сиверов закрывал ненормально огромные ворота, Малахов уже разгрузил «виллис» и отпер дом. Вдвоем они отогнали женщин от привезенных из Москвы кастрюль и свертков, без обиняков объяснив им, что шашлыки – дело сугубо мужское, как и кулинария вообще.

– Да?! – радостно изумились женщины – опять хором. Они действительно отлично спелись.

– Только походно-полевая, – поспешно поправился полковник.

– Связанная с риском для здоровья и жизни, – не менее поспешно добавил Глеб.

Маргарита Викентьевна рассмеялась и увела Ирину осматривать дом. Малахов велел Глебу нанизывать мясо на шампуры, а сам принялся разводить костер, время от времени озабоченно косясь на небо, которое что-то начало хмуриться, хотя с утра вовсю светило солнце и казалось, что на дворе не ноябрь, а начало октября.

Мангалы полковник не признавал принципиально, получая заметное удовольствие от примитивных условий готовки пищи. Он собственноручно натаскал из сада и наломал целую гору сухих сучьев, хотя с того места, где сидел на корточках Глеб, была отлично видна большая, аккуратно сложенная поленница березовых дров. Это было, конечно, чудачество, но вполне невинное. Глебу, который знавал чудаков, любивших играть в русскую рулетку или закусывать водку сырым человеческим мозгом, оно казалось даже симпатичным.

Пока шашлыки, шипя и источая дурманящий аромат, жарились над углями, женщины накрыли стоявший под облетевшей яблоней в глубине сада дощатый стол. Колдовавшим у огня мужчинам принесли по стопке водки и по огромному антоновскому яблоку на закуску. Полковник повертел яблоко так и этак, понюхал, закатив глаза от удовольствия, затем придирчиво осмотрел рюмку и сказал:

– Простите, а нельзя ли наоборот: бо-о-ольшую рюмку водки и ма-а-аленькое яблочко?

– Пенсионерам, – строго сказала Маргарита Викентьевна, – нельзя!

Вид у нее при этом был такой заговорщицкий, что Глебу стало ее жаль: она была уверена, что знает больше всех, на самом деле являясь единственной из присутствующих, кому было неизвестно истинное положение вещей.

Глеб выпил ледяную водку, понюхал яблоко и с хрустом вонзил зубы в плотную, сочную мякоть. Ноздри его наполнились пьянящим ароматом осени, по телу разлилось приятное тепло пришедшегося к месту алкоголя. Он крякнул и восторженно замычал с набитым ртом. Ирина тихо рассмеялась и потрепала его по непокорному ежику светлых с проседью волос. Глеб замер, боясь спугнуть эту нечаянную ласку, но Ирина уже отправилась помогать Маргарите Викентьевне накрывать на стол.

– Отходит? – переставая хрустеть яблоком, спросил полковник и незаметно кивнул в сторону Ирины.

Глеб слегка нахмурился, а потом скорчил неопределенную гримасу и подвигал бровями. Пронаблюдав за танцем его бровей над оправой притемненных очков, полковник вздохнул и отложил надкушенное яблоко.

– Ты извини, Глеб Петрович, – сказал он. – Я понимаю, что лезу не в свое дело, но…

Он надолго замолчал и полез в карман старенького солдатского ватника за сигаретами. Глеб подождал продолжения, не дождался и заговорил сам.

– Вы хотите сказать, что в прошлый раз я сорвался именно из-за нее?

Полковник помедлил с ответом. Он не торопясь прикурил сигарету от тлеющей головешки, сосредоточенно скосив к переносице глаза, бросил головешку обратно в костер и сказал, твердо выговаривая слова:

– Она прекрасная женщина. Не надо на нее грешить.

Если бы ты сорвался из-за нее.., если бы ты был способен сорваться из-за женщины, мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Она стала последней каплей, не спорю, но ее вины в этом нет. Знаешь, досье, которое мне тогда подбросили, было очень подробным, так что все твои секреты я знаю едва ли не лучше тебя. И давай закроем эту тему. Я задал вопрос просто – ну просто по-человечески. Если он тебя как-то задел, возьму обратно.

– Извините, Алексей Данилович, – сказал Глеб, но глаза его за стеклами очков потемнели.

– Извините, Алексей Данилович, – совсем по-мальчишечьи передразнил Малахов. – Кстати, если тебе это интересно, могу сообщить, что то досье я уничтожил.

– Это уже интересно, – сказал Глеб, тоже закуривая и расслабленно усаживаясь прямо на землю. – То есть, это, конечно, приятно, но позвольте спросить: почему? Согласитесь, для полковника ФСБ вы поступили скажем, не совсем типично.

– Видишь ли, Глеб Петрович-. Ты, конечно, мужик хороший, но есть в тебе что-то от пулемета, который какой-то не слишком умный шутник смеха ради подбросил в деревню папуасов или других каких-нибудь дикарей.

Лежит себе этакая штуковина, и никто не знает, что с ней делать. И так покрутят, и там нажмут, а пулемет молчит, потому что затвор лежит отдельно, под соседним кустиком. Вот это самое досье и есть затвор, с помощью которого можно заставить пулемет работать. Вернее, было.

– Почему же – было? – задумчиво спросил Глеб. – Ведь вы уничтожили только дискету, а дискета – это так, копия, и, возможно, не первая. Может быть, тот доброхот разослал по дискете каждому сотруднику ФСБ в чине от майора и выше, и теперь все они в свободное от работы время ищут капитана Сиверова по кличке Слепой. Как вам нравится такой вариант?

Малахов, морщась от жара, слегка повернул шампуры над углями, побрызгал на угли водой и снова опустился на корточки.

– Скоро будут готовы, – сообщил он. – Хорошо, а то жрать охота до беспамятства. За кого ты меня держишь? – добавил он после коротенькой паузы. – Я сказал, что досье уничтожено. Не веришь – иди и проверь.

– К черту, – сказал Глеб. – Ничего не буду проверять. Так хочется иногда для разнообразия кому-нибудь поверить…

– Тогда кончай трепаться и волоки сюда какую-нибудь посудину, – распорядился Малахов. – Сил моих нет больше ждать. Знаешь, как моя бабка говорила? Горячее сырым не бывает.

– Как, как? – улыбаясь, переспросил Глеб.

Полковник повторил.

Слепой расхохотался, запрокинув голову.

– Иди, иди, – улыбаясь, повторил полковник.

После обеда Маргарита Викентьевна осталась убирать со стола, а Глеба и Ирину прогнала гулять, заявив, что их дело молодое. Мужу она тоже придумала какую-то работу и не позволила Глебу остаться, чтобы помочь.

– Ступайте, ступайте, – сказала она. – Сам справится. Ему делать нечего, он у нас пенсионер, вот пусть и растрясет жирок. Помните, одно время нас всех пугали гиподинамией? Даже песня такая была. А он у меня все норовит после обеда в кровать завалиться.

Полковник, напустив на себя виноватый вид, проводил Глеба и Ирину до калитки на задах, открывавшейся прямо на пологий откос, который спускался к неглубокой и узкой речушке, тихо струившейся в зарослях голой красноватой лозы.

Они спустились к воде по едва заметной тропинке, без видимой нужды прихотливо петлявшей по косогору.

– Как здесь все.., с размахом, – нарушила молчание Ирина. – Даже тропинка. Вот посмотри: если повернуться спиной к деревне, не видно ни одной прямой линии. Все плавно, все округленно… Помнишь, как у О'Генри?

– «Квадратура круга», – припомнил Глеб название рассказа.

– А твой полковник.., полковник, да?

– Это страшная служебная тайна, но тебе я скажу: да. Кстати, откуда ты знаешь, что он полковник?

– Маргарита Викентьевна проболталась. Сказала, что он полковник, а потом поправилась: был. Так вот, если тебе интересно, твой полковник производит впечатление вполне приличного человека.

Глеб вздохнул и почесал левую бровь.

– Ты действительно хочешь об этом поговорить? – спросил он.

– А тебе не приходило в голову, что я тоже живой человек и имею право знать, чего мне ждать от жизни?

– О, – сказал Глеб, – это древнейшая мечта человечества, до сих пор, правда, увы, не осуществленная. Я тоже не знаю, чего мне ждать от жизни. Что же касается полковника, то офицер спецслужб вовсе не обязан быть кривым на один глаз, иметь клыки по грудь, руки по локоть в крови и мясницкий нож за поясом. Кстати, отсутствие вышеперечисленных признаков не означает, что перед тобой обязательно приличный человек. Я встречал очень обаятельных мерзавцев.

– Я тоже. А ты их всех– Ирина замялась.

– Убил? – закончил за нее Глеб. – Да нет, это вряд ли. Но многих. А ты?

– Не смешно.

– Не смешно.

– Знаешь, с точки зрения религии, я, наверное, конченый человек. Я все время нарушаю одну и ту же заповедь – ты знаешь, какую именно.

– Не прелюбодействуй? – спросила Ирина.

– Да… Что? Тьфу, да нет конечно! О боги, боги! И ночью, при луне, мне нет покоя!

– Ага, попался? И не воруй у великих.

– Великим все равно, – сказал Глеб. – Они выше этого. И потом, я не ворую, а цитирую. Ты не хочешь продолжать разговор?

– Типично мужской стиль, – со вздохом сказала Ирина. – Все нужно сказать – от "а" до "я", все точки должны быть расставлены, все поезда обязаны соблюдать расписание, и кратчайший путь из точки А в точку Б, конечно же прямая.

– А разве нет? – с интересом спросил Глеб.

– Эх ты, капитан Слепой. Ничего-то ты не понимаешь. Я все про тебя знаю без всяких ваших досье и микрофонов, и не надо рассказывать мне про людей, которые делают нужную работу. Мне про это каждый вечер рассказывают по телевизору. Меня не интересуют эти люди.

Меня интересует только один из них – самый засекреченный врун из всех, какие есть на свете. Я очень рада, что ты немножечко рассекретился. Ты не стал больше говорить, но теперь в твоих словах заметно меньше вранья.

И не бойся, я про тебя никому не скажу. Просто иногда мне бывает так одиноко… И страшно…

Глеб обнял и бережно прижал Ирину к себе, со щемящей нежностью ощущая, какие узкие и слабые у нее плечи, – этого не могли скрыть даже теплая куртка и грубый свитер.

– Не плачь, – сказал он. – Я совершенно не умею утешать плачущих женщин.

– Еще бы, – всхлипывая, проговорила она ему в грудь. – Когда тебе было учиться?

– Учиться никогда не поздно, – сказал Слепой, сильнее прижимая жену к себе.

Вечером, сидя с Малаховым за бутылкой водки в просторной комнате с высоким дощатым потолком и стенами, сложенными из отполированного временем темно-коричневого кругляка, Глеб спросил, глядя в занавешенное пестрой ситцевой шторкой окно с массивным дубовым подоконником, на котором стояли горшки с геранью:

– Алексей Данилович, а можно узнать, кто раньше занимал мою квартиру? Я имею в виду конспиративную квартиру.

Полковник задрал подбородок, выпустил длинную струю табачного дыма, щурясь, понаблюдал, как он клубится вокруг накрытой самодельным абажуром лампочки, задумчиво похрустел малосольным огурцом (при этом у него из ноздрей продолжал тонкими струйками вытекать дым), зачем-то заглянул в пустую рюмку и, как-то неловко отводя глаза в сторону, сказал:

– Я понял, что ты имеешь в виду. А зачем тебе это?

Глеб пожал плечами и потыкал вилкой в огурец, словно проверяя, не станет ли тот кусаться.

– Да, в общем, незачем, – ответил он. – Просто от него там кое-что осталось… Компьютер, например. Вы знаете, что у него в памяти?

– Знаю конечно, – сказал Малахов и наполнил рюмки. – Ясное дело, проверил… Я решил, что тебе эта информация не повредит и поможет быстрее войти в курс дела. Ну, давай по маленькой за упокой души нашего подполковника. Дай бог, чтобы не воскрес.

– Даже так? – удивился Глеб, не донеся рюмку до рта. – А мне показалось, что он был довольно симпатичным парнем.

Прежде чем ответить, полковник выпил, опять похрустел огурцом, морщась, затянулся сигаретой и наконец сказал, внимательно разглядывая обкусанный малосольный огурец у себя на вилке:

– А он и был симпатичный. Красавец и умница. Знаешь, как бывает: служит человек, служит, а потом начинает задумываться. Что это, думает, я, такой красивый, умный и талантливый, вкалываю за копейки, жизнью рискую, ночей не сплю, а вокруг меня всякая сволочь на «мерседесах» ездит? Жалко ему себя становится. А от этой жалости один шаг до того, чтобы в суки податься.

Глеб понимающе кивнул, огорченно покачал головой и тоже выпил. История была знакомая, даже слишком знакомая. Людям вроде полковника Малахова приходилось сражаться сразу на два фронта, и, судя по всему, они проигрывали драку – их становилось все меньше, они вымирали, как динозавры, но пока что именно они определяли лицо организации, которая платила Глебу Сиверову деньги.

– В общем, когда мы решили его брать, – продолжал полковник, – оказалось, что брать некого. Не то погиб он, не то инсценировал свою смерть – неизвестно. Дача его сгорела, а труп, который в ней нашли, обуглился до такой степени, что.., ну, сам понимаешь. Начальство наше, конечно же, дело быстренько закрыло: мертвый офицер все-таки лучше, чем сука в бегах. Ну и вот… – Малахов развел руками и виновато улыбнулся. – Такой вот винегрет получается, Глеб Петрович. Я его, конечно, искал в порядке художественной самодеятельности, но найти так и не сумел. Может, там, на даче, и впрямь был он?

Слепой задумчиво покопался согнутым пальцем в сигаретной пачке, заглянул вовнутрь, смял пачку и сунул ее в карман. Малахов подтолкнул к нему свою, и Глеб закурил.

– Не знаю, – сказал он. – Мне так не кажется. Хотя откуда мне знать? Я его в глаза не видел, этого вашего подполковника. Может, он и сплоховал, и труп на даче был все-таки его. А может, и нет. Возможно, я с ним каждый день встречаюсь в гастрономе, а он смотрит на меня и думает: что же это за сволочь такая в моей квартире поселилась?

– Тьфу на тебя, – Малахов замахал руками, разгоняя облака табачного дыма. – Скажешь тоже. Даже перекреститься захотелось.

– Он был так опасен? – уточнил Глеб.

– Не опаснее тебя, – мрачнея, ответил Малахов, – но я бы предпочел голыми руками ловить какую-нибудь гюрзу или кобру, чем связываться с ним.

– Это не так сложно, – рассеянно заметил Слепой, наполняя рюмки.

– Что не так сложно?

– Ловить гюрзу голыми руками. Нужно только, чтобы реакция была быстрее, чем у нее.

– Ага, – ядовито сказал полковник Малахов, беря свою рюмку и зачем-то нюхая ее содержимое, словно там и впрямь мог оказаться змеиный яд. – Ну спасибо просветил. Это действительно несложно.

– Да. – в тон ему подхватил Глеб, – буквально раз плюнуть.

Глава 11

Было уже начало третьего ночи, когда Виктор Шараев остановил машину у подъезда хрущевской пятиэтажки, где жила когда-то тетка Дынникова. Подгонять машину к самому дому было неразумно, но Активист справедливо полагал, что если дом пасут, то никакие меры предосторожности не уберегут его от пули. Он был уверен только в одном – «хвоста» за ним нет, а значит, если нора Тыквы засветится, то произойдет это не по его вине.

Ему не хотелось видеть никого из подельников, но оставаться в тесном, явно не рассчитанном на такой наплыв посетителей, провонявшем печной сажей деревенском доме и отвечать на вопросы и упреки ему хотелось еще меньше. Выбрав меньшее из двух зол, он приехал к Дынникову, тем более что понятия не имел, где может прятаться Телескоп.

С отвращением посасывая сигарету, он неторопливо поднялся на второй этаж, тяжело опираясь рукой в кожаной перчатке на бугристые от наслоений масляной краски, изрезанные перочинными ножами, липкие от грязи перила. Он был уверен, что Тыква давно выпил принесенную, чтобы отпраздновать завершение дела, и забытую в запале ссоры водку и завалился спать. Поздний визит Активиста вряд ли мог привести его в восторг, но Виктор решил, что друг Мишель как-нибудь потерпит: больше идти было просто некуда.

Он позвонил в дверь условным звонком и приготовился ждать, но дверь, как ни странно, открылась почти мгновенно, словно Тыква поджидал его, глядя в глазок.

Активист шагнул с полутемной лестничной площадки в освещенную голой двухсотваттной лампочкой прихожую и сразу понял, что здесь что-то неладно. Тыква стоял перед ним в съехавших широких трусах и разорванной майке, одной рукой держась за окровавленную щеку, а другой сжимая направленный на визитера обрез. Майка тоже бы ла густо запятнана кровью, обрез ходил ходуном, а сам Тыква заметно покачивался, благоухая свежим водочным духом. Рука, державшая обрез, то сжималась, то разжималась, и Виктор первым делом отвел в сторону плясавшие перед лицом стволы.

– Ты что, с кровати упал? – спросил он, прикрывая за собой дверь.

Тыква опустил обрез, трубно отхаркался и сплюнул в угол комок темно-красной слизи.

– Уронили, – невнятно сказал он, не отнимая ладонь от лица, повернулся к Активисту спиной и побрел в комнату.

В комнате царил страшный разгром: мебель была перевернута, навеки провонявшее нафталином содержимое теткиных шкафов и комодов валялось по всему полу, а пыльный бордовый абажур с потемневшей золотой бахромой отлетел в угол.

На сдвинутом в сторону круглом обеденном столе стояли наполовину опорожненная бутылка водки и одинокий стакан, обильно испачканный кровью. Судя по всему, пил Тыква уже после того, как его «уронили».

Виктор неторопливо вынул из кармана пепельницу, откинул крышечку, спрятал в пепельницу окурок, снова захлопнул крышечку и убрал пепельницу в карман.

– Что здесь было? – спросил он.

– Ты что, слепой? – огрызнулся Тыква. – Не видишь? Или издеваешься? Дали в морду, забрали бабки и ушли, вот что здесь было. Здорово, правда?

Он швырнул на стол обрез, колотя горлышком по краю стакана, налил себе водки и шумно выглотал ее, давясь, обливаясь и невнятно мыча от боли в рассеченной щеке.

– Пить будешь? – задыхаясь, спросил он, протягивая Виктору бутылку. – Только придется из горла. Всю посуду переколотили, суки, насилу стакан отыскал. Так он, видишь, запачкался…

Виктор отрицательно покачал головой.

– Не буду, – сказал он, – и тебе не советую. Ты что, держал деньги здесь?

– А где еще мне их держать? – вызверился Тыква. – В Сбербанке? Про это место никто не знает.

– Знает, как видишь, – поднимая уцелевший стул и садясь, возразил Активист. Давешняя усталость вернулась, навалившись на плечи, как тонна сырой земли, и сделав веки тяжелыми, как крышки канализационных люков. – Расскажи толком, что тут было.

Тыква снова потянулся за бутылкой, но Активист опередил его и зашвырнул бутылку в угол. Бутылка с треском разбилась, оставив на обоях темное оплывающее пятно, от которого по комнате пополз острый и отвратительный запах водки.

– Успеешь нажраться, – сказал Виктор. – Рассказывай.

Бормоча черные ругательства, Тыква забросил на кровать валявшийся возле нее распотрошенный матрас и рухнул на него так, что панцирная сетка жалобно взвыла и провисла почти до самого пола.

– Что было, что было, – недовольно проворчал он, осторожно трогая поврежденную щеку. Виктор отвел глаза и торопливо закурил. – Позвонили нашим звонком, я открыл.., ну и вот… Вломились какие-то в масках, накидали по чавке, прошмонали хату, забрали баксы и ушли. Сказали, что, если недоволен, могу позвонить в ментовку.., козлы вонючие, тузы дырявые, твари!

– Нашим звонком, говоришь? – медленно переспросил Активист. – Ты уверен?

– Если бы не нашим, хрен бы я открыл, – сказал Тыква и вдруг замер с открытым ртом. Активист с болезненным любопытством наблюдал за тем, как до его подельника медленно, со скрипом, доходит очевидное. – Погоди, погоди, – забормотал Дынников, – это что же получается? Это что же, мать твою, выходит? Выходит, этот сучонок, вошь эта очкастая, на меня каких-то козлов навел?

– Выходит, надо надевать штаны, – устало сказал Активист, – и идти разбираться. Надеюсь, про мою нору ты им ничего не сказал?

– Да они и не спрашивали, – пожал плечами Тыква, вставая с кровати и принимаясь шарить по углам в поисках штанов. – Они вообще почти не разговаривали. Дали монтировкой по морде, и весь разговор. Может, этот педик очкастый просто связываться с тобой не захотел?

– Может быть, – пожав плечами, ответил Активист. – Видишь, как опасно ссориться с такими людьми?

– Да уж, не тронь дерьмо… – пробормотал Тыква, затягивая ремень на бледном дрябловатом животе. – Я еще не так с ним поссорюсь, дай только срок.

– Умойся, – напомнил ему Активист, – и заклей чем-нибудь свою щеку. Смотреть же страшно, не человек, а какой-то Терминатор. Кстати, ты знаешь, где его искать?

– Понятия не имею, – отозвался Тыква уже из ванной. – А ты?

– Я тоже, – сказал Активист.

Он курил, прикрыв глаза отяжелевшими веками, и думал, как здорово было бы заснуть прямо здесь, на этом шатком от старости стуле с гнутой спинкой и обшарпанным фанерным сиденьем, не снимая теплой куртки и перчаток и даже не вынимая изо рта тлеющей сигареты. Ограбление Тыквы не вызывало в нем никаких чувств, кроме скуки и раздражения: нужно было снова вставать и выходить в холод и темноту, куда-то ехать, кого-то расспрашивать, тыкать кому-то в нос пистолет…

– Мишель, – позвал он, не открывая глаз, – у тебя нет запасной пушки?

– Нету, – сказал Тыква, выходя из ванной. – Ну, я готов. А зачем тебе пушка?

– Стрелять, – по-прежнему сидя с закрытыми глазами, ответил Виктор.

– А твоя где?

– Где-где.., в борозде.

«Вальтер» он отдал Борису, велев без предупреждения стрелять во всякого, кто станет ломиться в дверь.

– Ножик тебе дать? – спросил Тыква.

– Ножик? Ну давай ножик.

Дынников прошел на кухню, долго гремел там какими-то кастрюлями и наконец вернулся с длинным и острым, как игла, самодельным ножом. Рукоятка была сделана из темного рога и удобно ложилась в ладонь. Активист с усилием открыл глаза, осмотрел нож и долго возился, пристраивая его под курткой так, чтобы он и не выпирал, и не кололся.

Они вышли из квартиры. Тыква запер дверь на два оборота и первым стал спускаться по лестнице, придерживая под курткой обрез. Карманы куртки заметно отвисали, оттянутые книзу полутора десятками заряженных крупной картечью патронов. Активист, борясь с апатией, спускался следом, думая о том, где им искать Телескопа.

– Этот говноед любит сидеть в «Семейном вечере», – словно подслушав его мысли, сообщил Тыква.

– Надо быть полным кретином, чтобы после всего, что он наворотил, сидеть там, где его часто видели, – сказал Активист.

– А что ты предлагаешь?

– Да ничего я не предлагаю, разве что пойти и застрелиться. Шучу, шучу… Поехали в «Семейный вечер». Ну и название, мать его…

– Ага, – буркнул Тыква, – название – полный отпад.

Кафе «Семейный вечер» располагалось недалеко от центра, в полуподвальном помещении, которому неизвестный декоратор постарался придать более или менее жилой, уютный вид. Кафе было открыто в незапамятные времена действительно семейной четой, радостно подавшейся в кооператоры и попытавшейся сколотить капитал на общественном питании. Место было бойкое, кормили здесь вкусно и недорого, дела кооперативной семьи пошли в гору, и, как водится, очень скоро на сцене появился один из тогдашних, ныне уже позабытых, выбитых, севших или ушедших в большую политику авторитетов со своей бригадой. Кафе, из которого эти подонки ведрами пили кровь, стало стремительно хиреть и чахнуть, и в конце концов как-то незаметно сменило хозяев и, если можно так выразиться, ориентацию. Название осталось прежним, но семейные пары теперь захаживали сюда разве что по ошибке, введенные в заблуждение сулившей уют и сытный ужин вывеской. Кормить здесь почти перестали, зато поили до упаду, а в задней комнате можно было перекинуться в картишки и переговорить с покладистой девочкой о расценках, тарифах, видах услуг и прочих интересных вещах.

Толкнув массивную, обшитую понизу потускневшей латунью темную дубовую дверь. Активист первым оказался на лестнице. Обитый мореными под черное дерево панелями сводчатый проход круто спускался вниз. Его освещали красноватые отсветы неярких, сработанных под свечи светильников, укрепленных на стене по левую руку. На верхней площадке топтался вышибала, немного знакомый Виктору, который в самом начале своей уголовной карьеры частенько захаживал сюда, чтобы спустить часть добычи и пообщаться с себе подобными. Именно здесь он познакомился и сошелся с Телескопом.

– Привет, Колюня, – сказал он вышибале. – Эдик здесь?

– Здорово, – ответил вышибала. – Это который Эдик – Телескоп, что ли? Так его уже дня три не видно. Он мне, хмырюга, двадцатку должен еще с прошлого месяца.

– Ясно, – Активист вздохнул. – А где он может быть, не знаешь?

– А леший его знает, – пожал плечами Колюня. – У Стасика спросите. А что, сильно нужен?

– Очень сильно, – сказал Активист. – Мишель вот забеременел и хочет узнать, что по этому поводу думает счастливый отец.

Вышибала заржал и посторонился, давая плечистому Тыкве пройти вслед за уже начавшим спускаться в полуподвал Активистом.

В забегаловке было сине от слоистого табачного дыма и пестро от вспышек цветомузыки, моргавшей в такт доносившимся из скрытых динамиков задушевным хрипам какого-то криминально-попсового «братана». Над столиками вполнакала тлели засиженные мухами бра, звенело стекло и гудели голоса завсегдатаев. На отведенном для танцев круглом пятачке медленно и томно выламывались две обкурившиеся девки в микроскопических юбчонках и блестящих клеенчатых курточках с опушкой из искусственного меха. Разница между ними заключалась лишь в том, что у одной курточка была ярко-красная с оранжевым мехом, а у другой – темно-синяя с зеленой опушкой. На девок никто не смотрел, да они в этом, похоже, и не нуждались – им было хорошо и так.

Отвечая на приветствия, время от времени пожимая чьи-то руки и одно за другим отклоняя предложения присесть и выпить, Шараев и Дынников протолкались к стойке и заказали выпивку – здесь было не принято разговаривать всухую. Уже набравший разгон Тыква немедленно опрокинул свой стакан и сразу же заказал вторую порцию, а Активист лишь пригубил.

– Стасик, – обратился он к бармену, – ты Эдика не видел?

– Не-а, – лаконично ответил Стасик, орудуя шейкером и внимательно наблюдая за залом.

– Стасик, – снова позвал Активист. – Отвлекись на минутку от приготовления своего пойла и сфокусируйся, пожалуйста, на самых близких к тебе в эту минуту. Мне очень нужен Эдик.

Он порылся в кармане и положил на стойку двадцатку.

Стасик продолжал невозмутимо трясти шейкер, но двадцатка бесследно исчезла.

– По-моему, он лег на дно, – сказал Стасик, все так же глядя в сторону. – Даже не знаю, что вам посоветовать. Попробуйте поговорить с Макакой.

– С кем? – не понял Активист.

– Вон та шмара, что в синей куртке.

– Эта?! – поразился Виктор, а Тыква пренебрежительно хрюкнул. – Он что, путается с этой дешевкой?

– Не он, а его брат, – уточнил Стасик. – Веньямин.

– Вениамин? – переспросил Виктор.

– Это по-русски Вениамин, – Стасик позволил себе криво улыбнуться, – а у этого придурка – Веньямин. Он сам так говорит и других заставляет.

– Придурок?

– Отмороженный, – убежденно подтвердил бармен. – Психованный, как таракан из КПЗ. Вы с ним поосторожнее, ребята.

– Я и сам такой, – успокоил его Активист. – Особенно сейчас. А уж Мишук у нас нынче… Эй, Мойша, хватит надираться.

– А кто надирается? – оскорбился Тыква, поспешно допивая второй стакан. – Я лечусь.

– Лечится он… Пошли, инвалид.

Стасик выразительно посмотрел на подмокший кровью пластырь, украшавший щеку Дынникова, но ничего не сказал: ему доводилось видеть и не такое, и он давно уже усвоил, что любопытство зачастую вредит здоровью гораздо сильнее, чем алкоголь, никотин и наркотики, вместе взятые.

Не вынимая изо рта сигареты и не снимая перчаток, Активист протиснулся на пятачок и аккуратно взял под локоть девицу в темно-синей блестящей курточке с зеленым воротником. Девица отреагировала не сразу. Некоторое время она еще совершала плавные и вместе с тем какие-то ломаные телодвижения, закатив густо подведенные глаза и приоткрыв полудетский, но уже многоопытный рот с пухлыми, тяжелыми от помады губами. Активист потянул ее с пятачка, и тогда она наконец очнулась.

– Че те надо, козел? – плывущим голосом спросила она. Шараев порадовался тому, что музыка грохочет во всю мощь, перекрывая эти пьяные вопли: скандал ему был не нужен.

– Побазарить надо, – ответил он, перекрикивая музыку.

– Охренел, че ли? – выдирая локоть, возмутилась Макака. – Кто в четвертом часу ночи базарит? Ночью кайф надо ловить или трахаться. Иди в пень, не мешай отдыхать.

Она снова принялась было выламываться под музыку, но Активист дернул ее за рукав курточки и стащил с пятачка. Макака упиралась и даже пыталась отбиваться, но она явно не вполне понимала, где находится и что происходит, так что Виктор сравнительно легко дотащил ее до туалета.

В умывальной комнате, общей для мужского и женского туалетов, он выпустил ее локоть. Макака, которой такие экскурсии, видимо, были не в новинку, пьяно вздохнула и, одним ловким движением задрав юбку, принялась стаскивать с себя колготки вместе с трусиками.

Виктор дал ей сначала по рукам, потом по шее, схватил за загривок и, заставив наклониться над раковиной, пустил холодную воду. Он долго плескал ей в лицо, терпеливо удерживая это брыкающееся и царапающееся создание над раковиной. Макака ругалась черными словами, в считанные минуты пройдясь по всей родословной Активиста и упомянув не менее полутора десятков изощренных половых извращений.

Когда она иссякла и перестала брыкаться, Виктор закрыл кран и поставил ее прямо. Взгляд у нее стал испуганным, но гораздо более осмысленным, чем прежде, а вот с макияжем дело обстояло совсем плохо. Такие лица Активисту доводилось видеть разве что в фильмах ужасов – подобным образом гримировали актрис, которые играли восставших из могилы мертвецов или вампиров. Страшные сине-черно-красные разводы покрывали физиономию Макаки, как трупные пятна. Активиста перекосило, и он поспешно вынул из кармана носовой платок.

– Утрись, – сказал он, подавая Макаке платок.

Та послушно взяла платок и круговым движением растерла по физиономии остатки боевой раскраски. Лучше от этого не стало – скорее уж наоборот. Виктор взял ее за плечи, развернул лицом к зеркалу и снова пустил воду. Макака посмотрела в зеркало, испуганно подпрыгнула и принялась орудовать платком – уже осмысленно и с полным пониманием важности выполняемого дела.

– Поговорить надо, – повторил Активист. Музыка сюда долетала, но уже не была такой оглушительной, и можно было не надрывать голосовые связки, пытаясь докричаться до собеседника.

– Да пошел ты, – сказала Макака, оттирая со щек следы туши и постепенно вновь обретая человеческий облик. – Импотент хренов. Извращенец.

Виктор заметил, что во рту у него все еще торчит намокшая, лопнувшая по шву сигарета, выплюнул ее в урну и сразу закурил новую: несмотря на астрономические цены, в туалетах «Семейного вечера» заметно попахивало.

– Где найти Веньямина? – спросил он, пряча в карман зажигалку.

– В манде, – не прерывая своего занятия" ответила Макака.

Активист вздохнул, встал у нее за спиной, чтобы она лучше видела в зеркале его отражение, и с видимой неохотой вынул из-под куртки нож. Лезвие было чересчур длинным, как у старинного кортика, и жест получился широким и эффектным. Макака взвизгнула и шарахнулась в сторону, но Активист поймал ее левой рукой и, развернув к себе лицом, толкнул обратно к раковине.

– Послушай, – сказал он, – я задал тебе простой вопрос и хочу получить простой ответ. Ты отвечаешь, я ухожу, и больше мы никогда не встречаемся. Идет? Ты еще слишком молода, чтобы иметь неприятности с такими старыми и сердитыми дядьками, как я.

– Я сейчас завизжу, – едва шевеля побледневшими губами, предупредила Макака.

– Не возбраняется, – сверкнув невеселой улыбкой, сказал Активист. – Тебя никто не услышит, а если услышат, решат, что ты визжишь от удовольствия. По-моему, твою привычку задирать юбку в дверях мужского туалета здесь уже все успели изучить. Кстати, это вредная привычка. Когда-нибудь ты плохо кончишь. Да что это я? Про СПИД слыхала? Если ты не ответишь на мой вопрос, то плохо кончишь прямо сейчас.

Вспомнив о Тыкве, он с некоторым недоумением оглянулся через плечо, но Дынникова как корова языком слизала. «На стреме стоит», – решил Виктор.

– Так как? – спросил он.

– Что – как? – плачущим голосом переспросила Макака.

– Как найти Веньямина? – уточнил он.

– Веника? А его что, здесь нет?

– Ты куришь или ширяешься? – спросил Виктор. – Бросай, подохнешь.

– Да пошел ты. Весь кайф поломал, – голос Макаки вдруг задрожал, и Виктор с удивлением понял, что она вот-вот расплачется. – Я за него все бабки отдала, последние копейки отовсюду повыгребла, а он – мордой в холодную воду. Ну что ты за козел?

Виктор покачал головой, спрятал нож, достал портмоне и показал Макаке веер сторублевых купюр.

– Я не козел, – сказал он. – Я могу починить то, что поломал. Так ты вспомнишь адрес Веника или мне убрать деньги и вынуть нож? Учти: потом починить я тебя не смогу.

– Ну чего вы к нему привязались? – проныла Макака. – Что вам всем от него надо?

– А кто еще к нему привязался? – насторожился Виктор.

– Да все.., разные.., не помню я! Что он вам сделал?

– Лично мне он ничего не сделал, – честно сказал Виктор. – Просто я хочу, чтобы он помог мне найти своего брата.

– Это какого брата? Это очкастого такого, носатого?

Извращенца этого?

– Он еще и извращенец? Вот не знал.

– Извращенец, извращенец. Еще какой извращенец.

До сих пор сесть не могу… Чего его искать? Он у Веника живет. Прячется от кого-то. От тебя же, наверное, и прячется.

– Нет, – покачав головой, медленно сказал Виктор. – Не от меня.

– Рассказывай! Вон пика какая.

– Слушай, – теряя терпение, сказал Виктор, – что-то мне все это надоело. Наверное, если бы я сразу занялся пластической хирургией, разговор у нас получился бы другой.

Ты здесь выкобениваешься, а я теряю время. Позвони мне от Склифосовского, расскажешь, как доехала.

Он полез за ножом, и Макака немедленно отбарабанила адрес – четко и громко, как примерная ученица, отвечающая у доски вызубренный урок. Виктор не глядя сунул ей несколько сторублевых бумажек и вышел из умывальной.

Тыква и вправду оказался в тамбуре. Он с самым невинным видом стоял, привалившись к стене могучим плечом, и с озабоченным видом разглядывал свежую ссадину на огромном мосластом кулаке. В углу сидел незнакомый парень в кожаной куртке и, казалось, дремал, прислонившись спиной к стене и уронив на грудь чубатую голову.

– Это что такое? – поинтересовался Активист.

– Это? Это человек. Спит. Танцевал, танцевал, устал и решил вздремнуть. Перед сном пошел пописать, как воспитанный мальчик, но не дошел – уснул.

– Ox, доиграешься ты когда-нибудь, – предупредил Виктор. – Ох, доскачешься!

– А чего я? – обиженно забубнил Тыква. – Сам виноват. Сказано же было: занято. Нет, надо ему… Вот и споткнулся.

Активист молча сплюнул и стал пробираться к выходу под грохочущие раскаты музыки и бархатный рев исполнителя. Тыква торопливо и не совсем твердо семенил сзади.

Виктор подумал, что водка для русского человека – вещь абсолютно незаменимая. Ведь вот кинули человека, обобрали до нитки, рассадили морду тяжелой монтировкой, а он выпил и – как не было ничего, здоров и весел, хоть сейчас иди с ним на дело. Никаких переживаний, никаких заламываний рук и эмоциональных выкриков: надел штаны, заложил за воротник пол-литра и пошел отбивать свои бабки.

Они поднялись по тускло освещенной лестнице, попрощались с вышибалой и вышли на улицу. Температурка была явно минусовая, и Виктор с грустью заметил мельтешащие в воздухе ледяные кристаллики – еще не снег, но его предвестье.

– Дай я поведу, – сказал Тыква, дергая ручку запертой дверцы.

– Перетопчешься, – отрезал Виктор. – Пить надо меньше.

Под обиженное бормотание Тыквы он отпер дверцу и сел на водительское место. Машина уже успела порядком остыть, и, прежде чем запустить двигатель, Виктор немного поерзал, согревая под собой сиденье. С ним творилось что-то удивительное: обычно в острых ситуациях он мог не спать неделями, питаясь от случая к случаю и практически не испытывая усталости, но на этот раз желание махнуть на все рукой и провалиться в сон не оставляло его ни на минуту. Все приходилось делать через силу, и Виктор подумал, что это, наверное, где-то глубоко внутри его организма наконец-то переполнился сосуд, предназначенный для сбора и отстоя всякой дряни. Слишком много дерьма нахлебался он за последние дни, вот оно и полилось через край, отравляя организм продуктами распада.

– Порядок, – с горькой иронией процитировал он самого себя. – Порядок хотя бы на расстоянии вытянутой руки.

– Чего? – спросил Тыква.

– Ничего, – ответил Активист. – Поехали, говорю.

– Давно пора, – согласился Тыква и, вынув из-под куртки, положил на колени тускло блеснувший обрез.

* * *

Сдержанно ворча мощным мотором, большой пятидверный джип выполз из деревни и пошел месить слегка подмерзшую грязь проселка высокими колесами с глубоким протектором. Свет фар беспорядочно плясал по изрытым, разъезженным колеям, выхватывая из темноты и рельефно прорисовывая смерзшиеся комья земли и заставляя кристаллики инея сверкать, как мельчайшие осколки стекла.

Под колесами с едва слышным хрустом ломалась подмороженная корочка, матовые зеркала промерзших до самого дна небольших лужиц громко трещали, и призрачными силуэтами мелькали по сторонам дороги голые скелеты облетевших деревьев и растопыренные костлявые ладони кустов.

В салоне джипа остро пахло бензином, тянуло почему-то дымком и царило возбужденное оживление. Четверо плечистых парней, сменивших по случаю ночной работы в сельской местности свои кашемировые пальто на более демократичные кожанки, все время оглядывались назад, где над скрывшейся за бугром деревней медленно, но уверенно разгоралось мерцающее оранжевое зарево, и переговаривались веселыми голосами, любовно обсасывая подробности удачно проведенной операции. Правда, без стрельбы все-таки не обошлось. Один из них получил легкое ранение, больше похожее на царапину, а собаки в радиусе десяти километров наверняка будут разрываться на части до самого утра, но разборка – она и есть разборка. Такие дела не делаются втихаря, тем более что в данном случае шум пойдет только на пользу.

Джип пробирался в сторону города окольными тропами.

Деревенский участковый, прибежавший на шум с пистолетом в руке и в резиновых опорках на босу ногу, вряд ли успел вызвать подмогу, но исходить все-таки следовало из того, что успел. Так учил их Кудрявый: надейся на лучшее, но готовься к худшему и никогда не действуй на авось.

Именно так вынудил их поступить полузнакомый фраер, на обратном пути пересевший за руль джипа и выразивший удовлетворение проделанной ими работой всего-навсего коротким молчаливым кивком. С фраером трудно было спорить по двум причинам: во-первых, за ним стоял непререкаемый авторитет Кудрявого, который лично втолковал им, что седоголовый хмырь – человек большой и очень нужный, не чета им, быкам необразованным, а во-вторых, этот Сивый казался боевикам Кудрявого личностью довольно опасной, спорить с которой себе дороже. Именно Сивый первым заметил готового открыть огонь поселкового мента и свалил его одним-единственным небрежным, с виду вовсе неприцельным выстрелом навскидку. Мент даже вякнуть не успел: как стоял, так и лег пузом кверху на дорогу, широко раскинув руки и разбросав ноги в резиновых сапогах с обрезанными голенищами. Пуля Сивого пробила ему голову – чистенько, как в стрелковом тире.

Сивый гнал машину прочь от деревни, не затрудняя себя утомительным лавированием между ухабами. Джип трясло и швыряло, руль рвало из рук, но все это не мешало Сивому думать. Думать ему не мешало ничто и никогда. Он мог вести прицельный огонь по противнику или играть в «очко» с синими от татуировок урками, прокручивая при этом в мозгу несколько сложных многоходовых комбинаций одновременно. Это было что-то вроде собирания умопомрачительно запутанной трехмерной головоломки с огромным количеством возможных комбинаций. По сравнению с этой внутренней работой управление тяжелым джипом на корявом ночном проселке было сущим пустяком, и Сивый почти не уделял этому занятию внимания – такие вещи получались у него рефлекторно, он мог бы вести машину во сне или вообще в бессознательном состоянии.

Один из боевиков, пытавшийся наложить временную повязку на оцарапанное пулей плечо другого, в очередной раз ударившись головой о стойку кузова, оставил бесплодные потуги – трясло так, что попытка поковыряться в носу наверняка закончилась бы переломом пальца и разрывом ноздри.

– Давно бы так, – не поворачивая головы, сказал Сивый. – Было бы на что бинт переводить.

– Так больно же, елы-палы, – возмутился раненый.

– Если бы было больно, ты бы не права качал, а выл и катался по полу, – утешил его Сивый. – Не дай тебе бог узнать, что это такое – больно. Больно – это когда нельзя терпеть.

– А может, я такой терпеливый, – неуклюже обращая неприятный разговор в шутку, возразил боевик. – Как Овод.

– Чушь, – отрезал Сивый, глядя на дорогу и продолжая думать о своем. – Так не бывает. Организм не дурак, и, когда становится по-настоящему больно, мозг не в силах подавить инстинкт самосохранения. Боль – это сигнал тревоги, и мозг чисто рефлекторно реагирует на этот сигнал. Рефлекс можно подавить, когда боль невелика, но когда болит по-настоящему… В общем, не дай тебе бог. А что до Овода, так это беллетристика. Писанная к тому же женщиной.

На некоторое время в машине стало тихо, лишь хрустел, ломаясь под колесами, лед да тяжело ухало, подскакивая на ухабах, все, что не было намертво закреплено, включая пассажиров.

– А куда это мы едем? – спросил Одинаковый, который, не принимая участия в споре, сидел рядом с Сивым. – Вроде бы нам в другую сторону. Ты не заблудился, начальник?

– Есть работа, бригадир, – ответил Сивый. – Срочная и хорошо оплачиваемая.

– А что скажет Кудрявый? – решив на всякий случай перестраховаться, поинтересовался Одинаковый.

– С Кудрявым я договорился, он не против. Неужели ты думаешь, что я поехал бы с вами, не будь у меня своего интереса? Оплата почасовая, с каждой головы премия меткому стрелку.

– Тогда нет базара, – удовлетворенно заключил Одинаковый. – А что за работа?

– Абсолютно та же самая, – успокоил его Сивый. – Пустить красного петуха и перещелкать тех, кто выскочит из дома. Ничего сверхъестественного.

– А что за люди? – позволил себе поинтересоваться Одинаковый.

– Мертвые люди, – ответил Сивый. – Они давно уже умерли, но до сих пор об этом не знают. Вот мы поедем и сообщим.

– Телеграмму надо было отправить, – в шутку предложил Одинаковый.

– Не выйдет, – Сивый покачал головой. – Телеграф захвачен большевиками еще в октябре семнадцатого.

На заднем сиденье заржали хором. Сивый позволил себе улыбнуться уголком рта, закурил и оделил сигаретами всех присутствующих. Раздались одобрительные реплики: сигареты были из очень дорогих. Сивый снова усмехнулся. Дело, которое предстояло ему и этим безмозглым быкам, было его личным делом, и тут важно было завоевать расположение исполнителей. В сущности, он солгал им: Кудрявый возражал против проведения этой акции, полагая, что лишний риск сейчас ни к чему, и Сивому пришлось как следует надавить на него, чтобы плешивый дьявол занял в этом вопросе хотя бы нейтральную позицию. Сивый подумал, что Кудрявый в последнее время вообще стал чересчур много себе позволять, словно почувствовал, что позиции партнера изрядно пошатнулись.

Этот ночной рейд не мог помочь Сивому поправить его с некоторых пор пошедшие наперекосяк дела. Это была месть – по большому счету, ненужная, бесполезная, но крайне необходимая для душевного спокойствия. Человек, почти до основания разрушивший его жизнь и на корню загубивший многообещающую карьеру, должен был умереть. Случай был – лучше не придумаешь. Сивый ждал такого много дней и вот наконец дождался.

– Бензин остался? – не поворачивая головы, спросил он.

Сзади погремели железом и ответили, что бензина осталось еще две полные канистры – вполне достаточно для задуманного.

Через некоторое время джип выбрался на асфальтированный проселок, уходивший, как видно, к какой-то ферме. Километрах в полутора от того места, где машина выехала на дорогу, светилась парочка фонарей да горели неярким желтоватым светом три или четыре окна. Сивый решительно повернул в противоположную сторону, и спустя десять минут они оказались на шоссе. Впереди, уже совсем недалеко, пылало бессонное электрическое зарево Москвы.

Джип без помех миновал два милицейских поста, описал широкую плавную дугу по кольцевой, преодолел запутанную развязку, и свернул на Варшавское шоссе.

– Хорошие тут места, – подал голос Одинаковый. – Лес, речка.. Название у нее смешное – Проня.

– Вот к Проне и поедем, – отозвался Сивый. – Заодно и посмеемся.

До места оставалось каких-нибудь двадцать километров, и Сивый кратко, но исчерпывающе проинструктировал своих людей, сделав упор на то, что на этот раз, в отличие от предыдущего, им придется иметь дело с профессионалами.

– Там что, база спецназа? – с затаенной насмешкой спросили с заднего сиденья.

– Там нет никакой базы, – спокойно ответил Сивый, – и спецназа там тоже нет. Наши клиенты наверняка спят. Они даже вряд ли вооружены.

– Тогда в чем дело? – лениво спросили сзади.

– Дело в том, что это профессионалы, – повторил Сивый.

– А мы кто – любители?

– Вы? Вы дилетанты. А по сравнению с ними вы вообще пустое место.

Заднее сиденье обиженно заткнулось, а Одинаковый повернул голову и с интересом посмотрел на Сивого. Похоже, эта затея перестала ему нравиться.

– Только не надо пугаться, – сказал Сивый. – Вы же не боитесь электрической розетки. Просто не надо лезть в нее дамской шпилькой, и все будет хорошо. Так и здесь: не подставляйся – и будешь цел.

– Вот спасибо, – ядовито откликнулось заднее сиденье. – А то мы тут все хором обмочились от ужаса.

– Ну-ну, – непонятно ответил на это Сивый и съехал на проселок, уменьшив скорость ровно настолько, чтобы не перевернуться на повороте.

Сивый остановил машину в сотне метров от крайнего дома и заглушил двигатель. Утонувшая во тьме деревня спала, погасив огни. В тишине было отчетливо слышно, как возится, устраиваясь поудобнее в своей будке, и громыхает при этом цепью чья-то собака.

– Пойдем задами, – негромко скомандовал Сивый. – Берите канистры. За мной.

Он сделал бесшумный скользящий шаг и растворился в темноте. Одинаковый поспешно двинулся следом и с трудом разглядел темную фигуру метрах в четырех впереди себя. Сивый двигался, вообще не производя шума, и Одинаковый невольно проникся к нему опасливым уважением.

Они обошли крайний дом слева и двинулись по пологому косогору, стараясь не шуметь. Через несколько минут, однако, позади Одинакового кто-то споткнулся и шумно упал, глухо брякнув канистрой и зашипев от боли. Деревня немедленно взорвалась собачьим лаем, и им пришлось не менее получаса неподвижно сидеть на корточках, давая чертовым псам успокоиться.

– Яйца оторву, пидоры криволапые, – едва слышно пообещал Одинаковый, мучаясь от безделья и некстати возникшего желания помочиться.

– Пошли, – сказал Сивый, когда собаки угомонились. – И смотрите под ноги, мать вашу.

– Хрена ли смотреть, когда ни черта не видно, – сердито пробормотал кто-то.

– Профессионалы, – презрительно процедил Сивый и снова бесшумно заскользил вперед, как темное облако.

Внизу, под косогором, тихо журчала речка Проня. а справа чернели на фоне звездного неба голые ветви деревьев и печные трубы над крышами спящих домов. Ориентируясь по одному ему известным приметам, Сивый вдруг резко взял вправо и стал карабкаться по склону.

Звездный свет сумрачно поблескивал на вороненом стволе его пистолета. Заметив этот блеск, Одинаковый осторожно оттянул затвор «Калашникова» и услышал, как позади приглушенно залязгало железо – его люди приводили себя в боевую готовность.

Высокий ветхий забор казался сплошным, но Сивый, похоже, знал, что делал: в заборе обнаружилась незапертая калитка, через которую боевики беспрепятственно проникли в запущенный сад. Собаки здесь не было, и они без помех подобрались к дому вплотную.

– Эй, – почти неслышно позвал Одинаковый, – эй, Сивый! Может быть, порежем их по-тихому, без шума и пыли?

– Нет, – шепнул в ответ Сивый, – будем действовать по плану. Во-первых, пытаться резать их в кроватях просто опасно, а во-вторых, это принципиальный вопрос.

Они должны сгореть. Должны, понял?

– Чего же тут не понять, – проворчал Одинаковый и дал знак своим людям.

Бензин с плеском и бульканьем полился из канистр, обильно орошая старое сухое дерево стен. Сивый поморщился: все-таки эти бестолочи производили чудовищно много шума. Они брякали канистрами, громко шуршали сухой травой, сопели и спотыкались. Увы, это было лучшее, на что он мог рассчитывать в своем теперешнем положении, и с этим приходилось мириться.

Краем глаза он заметил какую-то темную массу посреди двора – там, где раньше ничего не было. До боли в глазах вглядевшись в темноту, он разобрал очертания какого-то автомобиля, похожего на старый, а точнее, старинный внедорожник – чуть ли не лендлизовский «виллис». Сивый пожал плечами, поймал за рукав пробегавшего мимо боевика с канистрой и толчком направил его в сторону машины. С наслаждением вдыхая аромат бензина, казавшийся ему сейчас самым изысканным из всех существующих на свете запахов, Сивый засунул пистолет под мышку, полез в карман и вынул коробок спичек, припасенный специально для этого случая. Спички были самые обыкновенные – балабановские, с зелеными головками, но он хранил этот коробок больше полугода. Ему казалось, что картонный коробок все еще хранит запах того, другого пожара, и Сивый намеревался посмотреть, загорится ли в этот раз так же хорошо, как в предыдущий.

Он уже вынул из коробка спичку и приготовился чиркнуть ею, когда со стороны стоявшей во дворе незнакомой машины вдруг коротко и оглушительно хлестнул выстрел.

Глава 12

Глеб долго не мог уснуть. Водка, чрезмерное количество выкуренных на ночь сигарет и долгий, за полночь, разговор с Малаховым возбудили его, заставив сердце стучать ровно и мощно, а глаза – бессонно таращиться в темноту.

Слепой лежал на слегка отсыревших простынях, утопая в пуховой перине, слушал сонное дыхание Ирины и смотрел в дощатый потолок, казавшийся ему серым и плоским, как передержанная фотография. Он не боролся с бессонницей, точно зная, что может заставить себя уснуть в любой момент. У него была богатая пища для размышлений, и сейчас, в мертвой тишине спящего деревенского дома, думалось на удивление хорошо.

Мысли его неторопливо и плавно текли сразу по трем руслам: он думал об Ирине, о своем новом начальнике и о том растаявшем в воздухе подполковнике, который прежде занимал конспиративную квартиру и которому, судя по всему, принадлежали оставшиеся в памяти компьютера досье на самых крупных московских бандитов и спрятанный в вентиляционной отдушине никелированный парабеллум. Глеб не очень-то верил в смерть подполковника: он и сам не раз растворялся в воздухе, оставив позади косвенные улики собственной смерти и свидетелей, с пеной у рта уверявших, что он умер на их глазах. Все это была азбука конспирации, способная обмануть только того, кто сам хотел быть обманутым. Малахов не сказал этого напрямик, но Глеб чувствовал, что полковник разделяет его мнение и не напрасно выложил всю эту, по большому счету, секретную информацию. Слепому казалось, что, если он когда-нибудь случайно встретится со своим предшественником и понаделает в нем дырок для вентиляции, Малахов не станет обижаться.

Малахов тоже беспокоил Глеба Сиверова. Утверждению полковника, что досье на Слепого уничтожено раз и навсегда, очень хотелось верить, тем более что возможности проверить его слова у Глеба не было. Но верить и знать – разные вещи, и это беспокоило Слепого, как попавшая в глаз соринка.

Лежа в темноте, Глеб улыбнулся своим мыслям. Он понимал, что это мальчишество, но серьезные и мрачные проблемы, связанные с его работой, бледнели и отступали на задний план рядом с тем простым фактом, что ему наконец-то удалось сломать лед между собой и Ириной. В последние месяцы его больше всего мучило чувство полной оторванности от остального человечества. Такое же чувство, наверное, испытывает гонимый ветром куст перекати-поля, вприпрыжку катясь по голой степи. Теперь ему казалось, что он наконец-то пустил корни. Ему было тепло и уютно, и красавец подполковник с гнилым нутром и навыками профессионала выглядел совсем маленьким, жалким и неопасным, да и был ли он вообще, этот подполковник?

Слепой почувствовал, что выпитая накануне водка недвусмысленно дает о себе знать, и сел на кровати, спустив босые ноги на ледяной дощатый пол. Зябко ежась, он оделся: раз уж все равно приходилось тащиться на улицу, то можно было постоять несколько минут, любуясь звездами, подышать свежим морозным воздухом и выкурить на сон грядущий сигаретку, а то и две – смотря по настроению.

Старый дом отзывался скрипом и потрескиванием на каждое движение, и Глеб постарался как можно скорее выбраться в сени. Он давно привык к ненормальной чувствительности своего зрения, позволявшей ему видеть в темноте, но, пробираясь через загроможденные ведрами, корзинами и каким-то сельхозинвентарем сени, лишний раз порадовался этой аномалии: человек с нормальным зрением наверняка запутался бы в этой мышеловке и перебудил всю деревню, не говоря уже об обитателях дома.

Он вышел в сад, прогулялся до притаившегося в кустах крыжовника узкого покосившегося строения с односкатной крышей, закурил и прислонился к пыльному переднему крылу «виллиса», изучая рисунок созвездий. Заниматься этим здесь было гораздо легче, чем в Москве, где звездный свет забивает лихорадочное электрическое сияние. Здесь небо выглядело огромным и почти пугало своей бездонной глубиной. Через несколько минут Глебу уже казалось, что он может на глаз определить, какие звезды расположены ближе к Земле, а какие дальше. Ему даже захотелось вернуться в дом и разбудить Ирину, чтобы и она могла полюбоваться этим небесным великолепием, но, поразмыслив, он отказался от этой затеи: он мог ненароком поднять на ноги весь дом, а нарушать сон Маргариты Викентьевны ему не хотелось: за день он соскучился по тишине.

На улице было так хорошо, что Слепому окончательно расхотелось идти в дом. Он залез в машину, выволок из-под заднего сиденья свернутый тент, откинул спинку переднего сиденья, завернулся в жесткий, пахнущий пылью брезент и улегся спать под открытым небом. Это оказалось неожиданно здорово – как когда-то, давным-давно, в позапрошлом существовании, в пыльных чужих горах, бок о бок с товарищами… Глядя на звезды, он незаметно для себя уснул.

Открыв глаза, он увидел, что рисунок созвездий над его головой почти не изменился, и понял, что проспал совсем немного. Сна тем не менее не было ни в одном глазу, по телу вместе с кровью волнами гулял адреналин, и Слепой понял, что что-то неладно, еще раньше, чем бешеный собачий лай дошел до его сознания.

Глеб осторожно выпростал из-под брезента правую руку, дотянулся до бардачка и вынул оттуда свой кольт, не переставая чутко вслушиваться. Он так ничего и не услышал, кроме собачьего концерта, который постепенно пошел на убыль и минут через двадцать затих совершенно. Слепой послушал еще немного, но спящая деревня молчала.

– Чертовы барбосы, – пробормотал Глеб, который не жаловал дворняг за бестолковость и склонность пресмыкаться перед каждым, у кого в руках есть кость или хотя бы палка.

Он положил пистолет на место, поплотнее укутался в брезент и через две минуты провалился в сон.

Выспаться ему, однако, так и не дали. Буквально через десять минут его разбудили какие-то новые звуки, на этот раз не имевшие ничего общего с собачьим лаем. Осторожно приподняв голову, Слепой помотал ею, чтобы окончательно проснуться, и прислушался.

Возле дома кто-то шастал, шурша сухой ломкой травой, плескалась и булькала какая-то жидкость, время от времени раздавался приглушенный жестяной стук – похоже, кто-то опорожнял на стены загородного дома полковника Малахова какие-то канистры. Спросонья Глебу почудилось, что это сам Малахов вдруг решил посреди ночи заняться какими-то странными хозяйственными делами, но возле дома суетилось явно несколько человек, и Слепой понял, что происходит что-то интересное. Его подозрения превратились в уверенность, когда до ноздрей донесся запах бензина. Он вспомнил об оставшихся в доме женщинах, одна из которых была для него дороже всего остального человечества, и с трудом подавил желание немедленно выскочить из машины и открыть стрельбу.

Стараясь не производить шума, он выпутался из своего брезентового кокона, снова взял пистолет и осторожно выставил голову в дверной проем. Вокруг дома суетились пятеро. Четверо из них были при автоматах, а пятый – видимо, главный – держал в руке пистолет с глушителем и настороженно косился по сторонам. Он вдруг уставился прямо на машину, и Глебу стало не по себе: казалось, что человек с пистолетом смотрит ему в глаза. Тут Слепому очень кстати вспомнилось, что далеко не все видят в темноте так же хорошо, как он, и он продолжил наблюдение.

План ночных гостей был прост, незатейлив и понятен с первого взгляда: поджечь дом со всех сторон и, стоя на безопасном расстоянии, выкосить автоматным огнем всех, кто попытается выбраться из пылающего сруба. Глеб еще раз пересчитал бандитов и сочувственно покачал головой: их было всего пятеро, и они ничего не знали о том, что в тылу у них засел хороший стрелок с кошачьим зрением.

Человек с пистолетом поймал за рукав пробегавшего мимо верзилу с полупустой, судя по звуку, канистрой, развернул его в сторону «виллиса» и толчком направил прямо в объятия Слепому. Глеб ужом соскользнул на землю и притаился у переднего колеса.

У человека, который шел навстречу собственной смерти, помимо канистры, имелся еще и автомат. Смертоубойный «Калашников» висел у него за плечом стволом вниз, как какая-нибудь берданка. Это был просто подарок судьбы, и Глеб перехватил пистолет, взявшись за ствол и мимоходом с сожалением подумав, что Ирину, как и всех обитателей деревни, ожидает далеко не самое приятное пробуждение.

Боевик с канистрой приблизился к «виллису» и для начала щедро плеснул на капот. Это было последнее, что он успел сделать, В следующее мгновение канистра глухо шмякнулась в траву, а боевик, которого Глеб успел подхватить под мышки, мягко опустился рядом в лужу бензина, который, лениво булькая, выливался из канистры.

Глеб торопливо завладел автоматом и запасным магазином, который торчал из кармана куртки только что убитого им человека. Слепой спешил: ему почудилось, что под стеной дома глухо брякнул спичечный коробок.

Он оттянул затвор, и в траву бесшумно выпал патрон, тускло блеснув в свете звезд округлым медным боком. Глеб с брезгливым сожалением покосился на мертвого боевика – этот «ниндзя» таскал за плечом поставленный на боевой взвод автомат, нимало не заботясь о том, что, споткнувшись, запросто мог отстрелить себе ползадницы и переполошить всю деревню.

Слепой расположился со всеми удобствами, надежно опершись локтями на капот «виллиса», и посмотрел на противника так, как он привык – через прорезь прицела.

Это было сделано очень вовремя: предводитель шайки как раз готовился чиркнуть спичкой.

Глеб выстрелил. Выстрел получился не самым удачным: поджигатель, в темноте показавшийся Глебу блондином, выронил спички и схватился за простреленное плечо, но устоял на ногах и метнулся в сторону, выхватив откуда-то свой пистолет. Второй выстрел Слепого гулким эхом прокатился по деревне, снова всполошив собак, и один из боевиков упал, накрыв своим телом пробитую пулей пустую канистру. На этот раз Глеб был уверен, что бандит не встанет.

Он соскользнул с капота и, пригнувшись, перебежал на несколько метров вправо за секунду до того, как боевики открыли ответный огонь. Несколько пуль с глухим стуком ударило в борт «виллиса», со звоном посыпалось ветровое стекло.

– Идиоты, – процедил Слепой. – Где я для него запчасти достану?

Он начал бить очередями, все время меняя позицию и стараясь достать блондина с пистолетом. Тот, однако, оказался на удивление ловким воякой и никак не желал подставляться под пулю. Тем не менее Глеб был доволен: ему удалось отсечь блондина от дома, и каждая выпущенная им очередь заставляла поджигателя пятиться и менять укрытие.

Он подрезал еще одного боевика во время перебежки, и тот с коротким воплем упал в траву, выронив автомат.

Глеб отчетливо видел, что бандит жив и, отчаянно работая локтями, уползает в глубь сада, но решил не обращать на него внимания: раненый и безоружный, боевик не представлял для него опасности.

Теперь на ногах оставались только двое противников: раненый в плечо блондин и автоматчик, показавшийся Глебу смутно знакомым. Эти двое уцелели не случайно: они действовали умело и продуманно, и Слепой очень быстро обнаружил, что его весьма успешно пытаются взять в клещи. Он начал пятиться, понимая, что это не самая лучшая тактика. Автоматчик бил трассирующими, и вскоре одна из пуль угодила в лужу бензина, стоявшую у переднего колеса «виллиса». Бензин вспыхнул с глухим хлопком, пламя мгновенно перебросилось на капот машины, взметнулось к небу, и Глеб понял, что теперь он виден своим противникам как на ладони.

Невыгодность его позиции не замедлила подтвердиться. Пуля выбила фонтанчик земли у него под ногами, другая рванула за плечо, прошив куртку и пройдя в миллиметре от кожи. Ревущее пламя заслоняло бандитов от Глеба. Стрелять наугад он тоже не мог – позади бандитов был дом.

Он метнулся вправо, слыша, как свистят вокруг пули, дырявя трухлявые доски ворот, и понимая, что почти проиграл, упустив инициативу. Автоматчик на мгновение обернулся и выпустил короткую очередь по дому. Трассирующие пули сработали лучше всяких спичек. Дом загорелся, и тут на втором этаже со звоном вылетело оконное стекло. На бегу Глеб успел разглядеть высунувшийся наружу длинный, маслянисто отсвечивающий ствол, потом там звонко бахнуло, и у правой ноги автоматчика фонтаном брызнула во все стороны земля.

Глеб нырнул наконец за поленницу и выпустил длинную очередь вслед блондину, который, отстреливаясь, уходил через сад. Теперь, в оранжевых отсветах разгорающегося пожара, Сиверов видел, что блондин на самом деле не блондин, а седой. Это была ранняя седина, которая так нравится романтически настроенным женщинам. Очередь прошла высоковато, срезав несколько веток с яблонь и заставив седого пригнуться. Глеб взял пониже, но курок лишь щелкнул вхолостую. В следующее мгновение автоматчик, увернувшись от второго выстрела Малахова, с треском перемахнул через забор в соседний двор, а седой окончательно исчез, ускользнув через калитку, выходившую к реке.

Дверь дома с грохотом распахнулась, и на крыльцо, кашляя и задыхаясь, вывалился Малахов в синих семейных трусах и с двустволкой наизготове. Женщины выбежали следом. Глеб представил себе, что было бы, не потяни его на свежий воздух, и зябко повел плечами. Он словно наяву увидел мордоворотов в кожаных куртках, палящих от живота длинными очередями, и падающие на дымящееся крыльцо тела.

Где-то по соседству хлопнула дверь, и раздался крик:

«Пожар! Данилыч горит!».

Глеб бросил автомат, сорвал с себя куртку, набросил ее на Ирину и, наспех удостоверившись в том, что она цела и невредима, побежал помогать тем, кто с ведрами и топорами спешил поучаствовать в увеселении. Первый из добровольцев, здоровенный усач лет пятидесяти в солдатском ватнике на голое тело, уже осторожно заглядывал в калитку, опасаясь, как видно, получить шальную пулю.

– Заходи, дядя, фейерверк уже кончился! – крикнул ему Глеб. – Остался только пионерский костер.

Через полчаса полковник Малахов, совершенно непохожий на полковника в своих мятых трусах, кирзачах на босу ногу и впопыхах надетом наизнанку женском свитере, в сердцах бросил на землю пустое ведро и зычным командным голосом прокричал, перекрывая гул огня и треск рушащихся балок:

– Шабаш! Хватит коптиться, все равно без толку…

Егорыча заливайте, а то как бы кровля не занялась!

Утро застало их на пепелище. Внутри черной дымящейся груды все еще что-то потрескивало, догорая, проседая и рассыпаясь пеплом, по обугленным обломкам время от времени пробегали синеватые язычки пламени, а сухой жар, волнами исходивший от этого страшного горелого пятна, заставлял соблюдать приличную дистанцию. Сгоревший дотла «виллис» печально торчал посреди черного круга выгоревшей травы, стоя на покоробившихся от жара дисках колес.

– Вы всегда так весело проводите выходные? – поинтересовался Глеб у стоявшего рядом полковника Малахова.

– Время от времени, – ядовито проворчал Малахов. – Хочется, знаешь ли, иногда развеяться, пошуметь.

Вот только ты, понимаешь, помешал. Если бы не ты, погуляли бы на всю катушку, по-нашему, по-русски – так, что проснулись бы уже в раю.., или в пекле.

– Мученики попадают в рай, – обнадежил его Глеб. – Тем более что огонь, если верить святой инквизиции, очищает от скверны.

– Хочешь сказать, что мы упустили шанс? – фыркнув, осведомился Малахов. – Нет, ты мне скажи, зачем тебя ночью во двор понесло?

– А зачем люди ночью во двор бегают? По нужде.

– Твой мочевой пузырь надо представить к правительственной награде, – проворчал полковник, поплотнее запахивая на груди солдатский парадный китель образца восьмидесятых. Кроме кителя, на нем были огромные полосатые брюки, вязаный свитер с прожженной дырой на животе и заскорузлые, рыжие от глины кирзовые сапоги.

Он запустил руку в карман кителя, порылся там, брезгливо морщась, и вытащил мятую пачку «Примы».

– Покурим, снайпер? – предложил он, протягивая Глебу открытую пачку. – От щедрот местного населения.

Кстати, я еще не поблагодарил тебя за…

– С вас бутылка, – быстро сказал Глеб. – И хватит об этом.

– Что? – растерялся полковник. – Бутылка?

– А вы посмотрите на себя, – предложил Глеб. – Ну что с вас еще возьмешь?

Полковник хмуро покосился на него, укоризненно покачал головой, но не выдержал и улыбнулся.

Они закурили и стали молча смотреть, как поднимается к небу серый дым.

– Этот дом построил мой отец, – негромко сказал Малахов. – Давно, задолго до войны. В сорок первом на него упала бомба, пробила крышу, потолок и там застряла.

Она так и не взорвалась. Говорят, пленные французы и поляки, которые работали на немецких заводах, иногда набивали бомбы песком. Мама как раз рожала меня, когда это случилось. Бомба проломила потолок как раз над ее кроватью.

Глеб помолчал, глубоко затягиваясь вонючей «Примой» и выпуская дым через ноздри.

– Один из них показался мне знакомым, – сказал он после паузы. – Где-то я его видел, а вот где – не припомню. И еще их главный. Наверное, я смог бы его опознать и даже составить фоторобот. У него запоминающееся лицо и такая, знаете, ранняя седина на всю голову.

Малахов вдруг повернулся всем корпусом и уставился на него так, словно увидел морского змея. Печали и мутной ностальгической поволоки в его взгляде как не бывало – глаза смотрели остро и цепко.

– Как это ты ухитрился его разглядеть? – спросил он. – Темно же было, как у негра в ж.., гм.., в ухе.

– Моя кличка – Слепой, – напомнил Глеб. – Неужели в досье не было ни слова про то, что я обладаю нокталопией – вижу в темноте.

– Ну да?! Представь себе, не было. Тогда… – Малахов на некоторое время задумался, теребя кончик носа. – Высокий? – тоном, каким, наверное, привык вести допросы, вдруг спросил он. – Голова седая, так? Глаза темные, лицо вытянутое, как у лошади или, скажем, у Александра Блока, верхняя губа длинная, шнобель… – полковник сделал энергичный жест, показывая, какой у описываемого им человека нос, – вот такой вот шнобель, капитальный… Похож?

– В общих чертах, – сказал Глеб. – Неужели знакомый?

– Ах ты, мразь, – словно не слыша его, процедил полковник. – С того света, значит, вернулся, чтобы меня туда отправить. Жаль, ах как жаль, что ты промазал, Глеб Петрович!

– Я его задел, – поправил полковника Слепой.

– «Задел» не считается, – морщась, как от боли, сказал Малахов. – Эту сволочь если бить, то прямо в глаз, как белку. Я смотрю, ты даже не спрашиваешь, о ком речь. Неинтересно?

– А чего тут интересного? По-моему, все и так ясно.

– Н-да, – промямлил полковник, – что ясно, то ясно… В общем, фамилия его – я имею в виду настоящую – Раскошин. Подполковник Раскошин. Псевдонимы я сейчас не припомню, да это и не важно.., так или иначе, они будут в его досье. Возьмешься?

– А если не возьмусь?

– Тогда придется идти убеждать начальство, что мертвые иногда воскресают. И я подозреваю, что возобновление дела ничего не даст: у него были сильные покровители, так что вряд ли собранные нами улики до сих пор лежат в архиве.

– И вы так спокойно об этом говорите?

– А как мне об этом говорить? Что мне – землю грызть, голову пеплом посыпать? Поймаю кого-нибудь за руку – оторву эту руку к чертовой матери и не посмотрю, сколько там генеральских звезд на погонах, из-под которых она растет. А какой смысл потрясать кулаками наедине с собой или с тобой? Что от этого изменится?

– Привозите ваше досье, – сказал Глеб. – Есть у меня кое-какие соображения на этот счет. Мнится мне, что недаром он материальчик на самых крутых авторитетов в свой компьютер загонял. Узнать бы, на кого работали те двое, которых я подвалил. Их куда повезли?

– На Кудыкину гору, – проворчал полковник. – Оживлять электрошоком и вежливо спрашивать, на кого они работали при жизни.

Вдали послышался шум приближавшегося автомобиля.

Глеб прислушался и вздохнул.

– Это за вами, – сказал он. – Ирину подвезете?

– Дурацкий вопрос, – ответил Малахов.

– Ну, тогда я пошел. Или вы не против, чтобы ваши ребята со мной повидались?

– А ты?

– Я? Я – категорически против. В общем, спасибо за веселые выходные.

– Ну, Глеб Петрович, – Малахов развел руками, – кто же мог знать?

– Да я серьезно, – сказал Глеб. – Все действительно было здорово, пока не пришли эти отморозки. Так ведь отморозки – это специфика нашей с вами работы. Профессиональная вредность, так сказать. На них обижаться – все равно что возмущаться по поводу плохой погоды. А все-таки мясо на шашлыки я мариную лучше вас.

– Это мы еще проверим! – крикнул Малахов в его удаляющуюся спину.

– Проверим, проверим, – ответил Глеб и скрылся за калиткой в дальнем углу сада.

* * *

Приблизительно в то же время, когда сердобольный усач Егорыч вынес полковнику Малахову свои старые штаны, Виктор Шараев остановил машину возле ветхого двухэтажного дома, который явно должен был пойти на слом в ближайшее время. Он уже выглядел нежилым, пустые оконные проемы щерились редкими клыками выбитых стекол, и оттуда тянуло плесенью и нужником.

Задрав голову. Активист разглядел на втором этаже три застекленных, хотя и грязных почти до полной потери прозрачности окна. На одном из них даже болталось что-то вроде занавески.

Задремавший было Тыква проснулся от толчка, схватился за обрез и очумело завертел головой во все стороны.

– Чего это? – забормотал он. – Куда это мы приехали?

– Станция Березай, – объявил Виктор, – кто приехал – вылезай.

– Это чего? – повторил Дынников. – Это он здесь, что ли, живет, Веньямин этот? Во дает! Правда, отмороженный. Здесь же, наверное, не топят ни хрена! Ноябрь же на дворе, что он, совсем охренел?

Виктор молча указал ему на жестяную трубу, торчавшую из крайнего справа застекленного окна.

– Буржуйка, что ли? – поразился Тыква. – Вот клоун!

– Сейчас посмотрим, какой там клоун, – сказал Виктор, подтягивая перчатки. – Только не начинай сразу палить из своей мортиры.

– Обижаешь, – протянул Тыква. – Зачем палить?

Мы тихо-мирно…

Они обошли дом и, толкнув скрипучую дверь, нырнули в вонючую темную пасть подъезда. Это напоминало экскурсию в пещеру большого и очень неопрятного дракона, вот разве что идти пришлось не вниз, а вверх. Подсвечивая себе зажигалкой, чтобы ненароком не вляпаться в то, что источало тошнотворный запах, подельники поднялись на второй этаж по загаженной, замусоренной лестнице и остановились перед облезлой деревянной дверью, на которой чудом сохранилась табличка с номером пять.

– Тут? – тихо спросил Тыква, плавным движением вынимая из-под куртки обрез.

– Кажется, да, – сказал Виктор. – Ну что, постучим?

Тыква пожал плечами, но этот жест остался незамеченным из-за царившей на площадке темноты.

Виктор снова чиркнул зажигалкой, осветив номер, вздохнул и громко, уверенно постучал в дверь.

– Откройте! – повелительно сказал он. – Милиция!

Ему никто не ответил. Активист ударил в дверь кулаком, и она вдруг открылась, протяжно взвыв ржавыми петлями.

– Слиняли, – почти простонал позади него Тыква. – Бля буду, слиняли, суки!

– Тихо ты, истеричка! – шикнул на него Активист. – Пошли.

Он боком вдвинулся в прихожую, держа в руке вдруг показавшийся смешным и бесполезным нож и каждую секунду ожидая удара или выстрела из темноты. Сделав шаг, он немедленно въехал ногой в груду пустых бутылок, которые с грохотом и звоном разлетелись в разные стороны. Ни о какой конспирации теперь не могло быть и речи, и Виктор с облегчением чиркнул колесиком зажигалки.

Дрожащий оранжевый огонек почти ничего не осветил.

Активист поднес зажигалку поближе к стене, поводил ею из стороны в сторону и нашел выключатель. Пощелкав клавишей, он убедился в очевидном – света не было.

Под ногой что-то зашуршало, и, наклонившись, Виктор подобрал пыльную пожелтевшую газету. Он свернул газету в жгут и поджег этот импровизированный фитиль.

Стало немного светлее, но газета горела слишком быстро.

Прежде чем неровный, пляшущий огонь добрался до пальцев, Виктор успел заметить в метре справа от себя округлый блеск стекла керосиновой лампы. Он затоптал газету, на ощупь отыскал лампу, снял с нее стекло и поджег фитиль.

Лампа оказалась вполне исправной и под завязку заправленной керосином. Виктор попытался припомнить, когда в последний раз ему встречалась керосиновая лавка, но не смог: такое заведение на московской улице выглядело бы не менее дико, чем постовой милиционер с каменным топором.

В тусклом оранжевом свете керосиновой лампы Активист разглядел большую прихожую с почерневшими от сырости, отстающими обоями и высоким, изборожденным трещинами потолком. Штукатурка с потолка местами обвалилась, обнажив гнилую дранку. Из мебели здесь были только батарея пустых разнокалиберных бутылок, в которую сослепу врезался Виктор, да несколько вбитых в стену ржавых гвоздей, на одном из которых висел древний, сильно потертый кожаный плащ с пелериной. Виктор никогда не был экспертом в вопросах военной формы, но у него сложилось вполне определенное впечатление, что точно такие же плащи когда-то носили офицеры СС.

– А плащик-то фрицевский, – подтвердил его догадку Тыква.

Виктор осторожно двинулся вперед, держа лампу подальше от себя в расчете на то, что, стреляя на свет, Телескоп не заденет его. Под каблуком что-то хрустнуло. Виктор посмотрел вниз и увидел одноразовый шприц. Еще один шприц валялся в углу, а немного левее того места, где он лежал, на обоях красовалась криво выведенная углем свастика. Свастика была нарисована в каких-нибудь двадцати сантиметрах от пола. Похоже, ее рисовали сидя, а то и лежа на полу.

– Ну и берлога, – сдавленным голосом сказал Дынников. – Пошли отсюда, Витек. Эти пидоры давно слиняли.

– Проверим и пойдем, – ответил Шараев. – Куда ты торопишься? Твои бабки ищем, а не дядины.

Тыква промолчал и половчее перехватил обрез.

Они пошли по квартире, последовательно проверяя все: ванную, в которой грудами валялись какие-то затхлые тряпки, загаженный вонючий туалет, захламленную кухню, выглядевшую так, словно здесь недавно пировало стадо свиней, черную от грязи и сырости гостиную, где обои свисали клочьями, а напротив сломанного, с торчащими наружу пружинами дивана нелепо и дико стоял старинный телевизор с мизерным экраном в разбухшем и перекошенном от влаги полированном корпусе, просторную пустую спальню с окном во двор и еще одну спальню – поменьше.

Именно здесь, судя по всему, и жил пресловутый Веньямин, давший приют своему брату Эдуарду. В углу у окна стояла на ржавом листе жести печка-буржуйка, рядом с которой громоздилась куча изломанной в щепки мебели, поодаль обнаружился накрытый грязной газетой колченогий стол с разбросанными на нем объедками. Единственный табурет валялся в метре от стола кверху ножками, а со стены над столом таращил бешеные глаза писанный маслом фюрер. Стены здесь были густо измалеваны орлами и свастиками, и Виктор с содроганием подумал, что раз уж в наше время от политического безумия никуда не денешься, то лучше все-таки иметь брата-коммуниста. Теперь он понял, что имел в виду Телескоп, так нелестно отзываясь о собственном родственнике.

Виктор повел лампой вправо и увидел продавленную, дышашую на ладан кровать, возле которой прямо на холодном замусоренном полу сидел человек. В первый момент Виктору показалось, что это Телескоп, но этот человек был повыше, не носил очков и не брился, как минимум, две недели. Голова у него была острижена наголо, что давало отличную возможность разглядеть страшную рану повыше левого виска. Вся левая половина головы у покойника была залита кровью, казавшейся черной в тусклом свете керосиновой лампы. Рядом с трупом валялась тяжелая монтировка, которой, по всей видимости, его и убили.

– Мать твою, – хрипло выдохнул Тыква. – Вот тебе и Веньямин… Смотри, Витек, монтировка. Та самая, блин.

– Ты уверен? – спросил Активист, опускаясь на корточки и щупая шею покойника под подбородком. Ни о каком пульсе и речи быть не могло – шея была твердая, как камень, и холодила пальцы даже сквозь перчатку.

– Уверен? – переспросил Тыква. – Если бы тебя этой хренью по морде гвозданули, ты бы тоже был уверен.

Не поделили, выходит, мои денежки, козлы. Одним отморозком меньше. Только где теперь второго искать?

Активист брезгливо вытер пальцы полой куртки мертвеца и тяжело разогнулся.

– Найдем, – глухо сказал он. – Никуда не денется. Вот так Эдя! Не ожидал, если честно. Смотри, Мишель. Смотри и запоминай, до чего люди доходят из-за жадности.

– Линять отсюда надо, Витек, – нервно сказал Тыква. – Как бы нас тут с этим жмуриком не замели.

Активист зажал в зубах сигарету, просунул ее кончик внутрь лампового стекла и закурил.

– Да, – сказал он, не вынимая сигареты изо рта, – пойдем. Делать здесь нечего.

Он шагнул к дверям и вдруг замер, держа ногу на весу и напряженно вслушиваясь. Тыква тоже прислушался, и на его невыразительном лице медленно проступило недоумение. Из прихожей доносились какие-то звуки, словно кто-то бродил по ней, оступаясь и спотыкаясь впотьмах. Наконец там загрохотали бутылки, и стало ясно, что им не почудилось. Активист поспешно задул лампу и только после этого опустил на пол занесенную для шага ногу.

– Трах-тарарах, ну и бардак, – донесся из прихожей знакомый голос. Судя по интонации, Телескоп был навеселе. – Где эта передолбанная лампа? Венька! Эй, люди! Витек, вы что, трахаетесь там в потемках?

– Ч-черт, – пробормотал Виктор. – Машина возле дома. Стань за дверь, Мишель.

Он чиркнул зажигалкой и снова засветил лампу. Тыква бесшумно скользнул за дверь.

– Совсем оборзел, отморозок, – пробормотал он.

В его голосе слышалось беспомощное удивление перед наглостью Телескопа, рискнувшего вернуться на место преступления.

Активист, хмурясь, поставил лампу на стол и, сдернув с кровати серую простыню, жестом фокусника набросил на труп. Он бросил взгляд на дверь, за которой прятался Дынников, спрятал нож и присел на край стола, передвинув лампу так, чтобы его спина не загораживала свет.

– О! – донесся из прихожей довольный возглас Телескопа. – Вижу маяк! За-жи-гает свет-ля-чок свой фо-нарик мая-чок, – дурашливо пропел он и, судя по последовавшему за этим грохоту, упал.

Пока он возился в коридоре, поднимаясь на ноги, снова падая и невнятно матерясь, Активист не спеша докурил сигарету, спрятал окурок в свою пепельницу и привел в порядок туалет, то есть в очередной раз поправил галстук, подтянул перчатки и пригладил волосы. Он продолжал хмуриться: на его памяти Телескоп ни разу не напивался до потери памяти, а его теперешнее поведение трудно было объяснить чем-либо, кроме пьяной амнезии.

– Витек! – радостно воскликнул Телескоп, появляясь в дверях спальни. – А я гляжу – машина. Извиняться пришел? Не надо, Витек, не извиняйся. Я гордый. Сам ненавижу унижаться и не могу смотреть, как другие унижаются.

Ну, поспорили, ну, вышла непонятка – с кем, мать его, не бывает? Устали все, перенервничали, вот и рычим друг на друга, как пауки в банке… Или пауки не рычат? Ну да, точно, не рычат. Они сразу – пр-р-рыг! – и жрать.

Он поднял руки со скрюченными пальцами и показал, как прыгают друг на друга пауки. При этом его так сильно качнуло, что он едва не упал. Виктор смотрел на него с усталым удивлением. Глаза у него горели, словно их засыпали песком, и временами казалось, что пьяное кривлянье Телескопа ему только снится.

– Все это хрень и чепуха, – восстановив равновесие, продолжал разглагольствовать Телескоп. – Милые бранятся – только тешатся. Я так и знал, что пыль уляжется и все будет тип-топ. Кстати, как ты меня нашел?

– Случайно, – сказал Виктор. – Ты где был-то?

– Я-то? – Телескоп пьяно ухмыльнулся. – Ну, от Тыквы заехал сюда.., брата, блин, нету, на душе погано – спасибо вам с Тыквой.., ты извини, но из песни слова не выкинешь. В общем, пошел я в кабак…

– В «Семейный вечер»? – невинным тоном уточнил Виктор.

– Да пропади она пропадом, эта тошниловка! – Телескоп скривился. Он либо говорил правду, либо был великим актером. – Я там горилле какие-то деньги должен, не помню сколько… В «Варшаву»! Музычка, девочки, холуи в смокингах, что твои пингвины… Потом где-то еще добавил, и – ура! – печаль рассеялась, развеялась тоска.

Прихожу – а тут ты. Знал бы, прихватил бы пузырь на вынос, а так ошибочка вышла.

– Да, – медленно сказал Активист, – человеку свойственно ошибаться. Иногда человек ошибается крупно.

В остекленевшем взгляде Телескопа появилось осмысленное выражение. Он поморгал глазами за толстыми линзами очков, тряхнул головой и внимательно уставился на Виктора.

– Это намек? – спросил он.

– Это аксиома, – ответил Активист, – про которую некоторые постоянно забывают.

– Вот это уже точно намек, – напряженным голосом сказал Телескоп. Его правая рука почти незаметно скользнула за спину.

– Это не намек, мать твою, – яростно прошипел Дынников, выходя из-за двери и упирая в затылок Телескопу сдвоенные стволы обреза. – Это абзац.

Держа обрез правой рукой, левой он ловко задрал на Телескопе куртку, выудил из-под нее наган и бросил его Активисту. Шараев поймал револьвер за рукоятку, взвел курок и направил оружие на Телескопа.

– Скажи мне, Эдик, как можно быть таким жадным? – спросил он. – Зачем ты убил собственного брата? Из-за вшивых пятидесяти косарей?

– Что? – Телескоп так достоверно изобразил растерянность, что Виктору на секунду стало не по себе. – Какого брата? Где Венька?!

– Вот блин, – с отвращением сказал Тыква. – Неужто не помнишь? Или ты так много братьев перемочил, что не поймешь, про которого тебя спрашивают? Вот он, твой Венька!

Он сдернул с трупа простыню, и Телескоп задохнулся, ловя воздух широко открытым ртом. Секунду он стоял, зевая, как выброшенная на берег рыба, а потом с каким-то жалобным, неприлично бабьим вскриком бросился к трупу. Тыква нацелился было сцапать его за шиворот, но Виктор остановил подельника отрицательным движением головы.

Некоторое время Телескоп шарил руками по трупу, жалобно вскрикивая и причитая, потом вдруг замолчал, еще секунду посидел, низко склонив голову словно в глубокой задумчивости, и вдруг, цапнув с пола монтировку, бросился к Тыкве. Глаза у него были совершенно белые, как у вареной селедки, очки воинственно сверкали. Он был так страшен, что растерявшийся Тыква выронил обрез и беспомощно прикрыл голову скрещенными руками.

Активист выбросил вперед свободную руку и быстрым движением выдернул монтировку из ладони Телескопа. Телескоп этого, похоже, даже не заметил, со всего маху врезав по скрещенным рукам Дынникова кулаком. Тыква заверещал от ужаса. Телескоп вцепился в горло своего бывшего товарища, но это было уже не то. Придя в себя и обнаружив, что до сих пор жив и даже невредим. Тыква отцепил от своей шеи скрюченные пальцы Телескопа и нанес короткий режущий удар в живот. Телескоп охнул и сложился пополам. Тыква размахнулся, готовясь добить противника страшным ударом пудового кулака, но в последнее мгновение передумал и несильно съездил противника по уху. Телескоп отлетел в сторону, врезался в стол и затих на полу, издавая странные звуки. Сидевший на столе Активист посмотрел себе под ноги и с тягостным чувством понял, что Телескоп плачет.

– С-с-сука, – дрожащим голосом произнес Дынников, подбирая обрез. – Чуть не угробил, сморчок четырехглазый.

Ты видал, как он ловко с этой железякой управляется?

– Да уж куда ловчее, – сказал Виктор. – А ведь ты обгадился, Мойша.

– Твари, – пробормотал из-под стола Телескоп. – Какие же вы твари… Зачем вы его убили? Что, про деньги он вам не сказал? Так он же не знал ничего про эти вонючие деньги, он же не видел… Деньги вам? Забирайте, суки позорные, подавитесь ими, твари, убийцы…

– Во дает, – отдуваясь, сказал Тыква. Голос его все еще немного дрожал, но звучал уже вполне добродушно. – Не чувак, а филармония. На концерт ходить не надо. Почище Аркадия Райкина, ей-богу.

Телескоп завозился, вставая. Тыква толкнул его в плечо носком ботинка, и он снова упал.

– Убейте, – сказал Телескоп, лежа на спине. Глаз его не было видно, очки отсвечивали, отражая оранжевый свет лампы, и казалось, что вместо глаз у него два пылающих окошка в ад. – Если не убьете, вам не жить. Из-под земли достану, зубами загрызу.

– Не волнуйся, – утешил его Тыква. – За нами не заржавеет. Кончаем его, Витек?

– Подожди, – остановил его Виктор. – Широко шагаешь, Мишук. Смотри, штаны не порви. Вставай, – обратился он к Телескопу, – показывай, где твои деньги.

– Правильно, – подхватил необидчивый Тыква. – А то шарь тут потом в темноте, как этот. – На кухне, – равнодушно сказал Телескоп. Очки его продолжали гореть оранжевым огнем, и это почему-то не давало Активисту покоя. – Под половицей. Вам надо – вы и шарьте.

– Удавлю козла, – пообещал Тыква.

– Да заткнись же ты, – раздраженно оборвал его Виктор. – Вставай, Эдя. Нам не нужны твои деньги. Честное слово, не нужны. Я просто хочу на них взглянуть.

– Ха, – сказал Телескоп.

– Я дал слово, – напомнил Виктор.

– Ты убил моего брата, подонок, – послышалось в ответ.

– Я его пальцем не трогал.

– Значит, он, – Телескоп непримиримо повернул пылающие линзы в сторону Тыквы.

– Ах ты, пидор гнутый! – взорвался Тыква. – Да я тебя…

– Заткнись, я сказал! – рявкнул Виктор так, что зазвенело в ушах. Тыква отступил в тень, угрюмо набычившись и нервно тиская казавшийся игрушечным по сравнению с громадными лапами обрез.

– Он говорит, что это не он, – перевел Виктор слова Тыквы. – Пожалуйста, Эдик. Пойдем посмотрим на твои деньги. Вставай.

До Телескопа наконец начал доходить скрытый смысл слов. Он лихорадочно завозился, подбирая под себя руки и ноги, вскочил, схватил со стола лампу и, оттолкнув стоявшего на дороге Дынникова, устремился на кухню, время от времени непроизвольно приседая и хватаясь за живот.

Активист и Тыква последовали за ним, внимательно глядя под ноги и держа наготове оружие: Телескоп был опасен, как загнанная в угол крыса.

На кухне Телескоп сразу сунулся в дальний угол и замер, наполовину наклонившись, в нелепой позе пассивного педераста. Активист подошел к нему и заглянул через его плечо.

В углу зияла дыра. Две короткие доски, некогда прикрывавшие отверстие, валялись в стороне, угрожающе оскалив острия ржавых гвоздей. В дыре виднелся край массивной, слегка подгнившей лаги и покрытая однотонно серым от многолетних напластований пыли поверхность перекрытия. Больше в дыре не было ничего.

– Забрали, – упавшим голосом произнес Телескоп. – Все забрали к чертям собачьим. Так чего вам еще от меня надо, сволочи?

– Опять ты за свое, – устало сказал Виктор. – Я ведь уже сказал: это не мы.

– А кто тогда?

– Мы думали, что это ты, – сказал Активист. – А теперь надо садиться и думать снова.

– О чем думать? Что ты несешь?

– Дело в том, что Мишеля тоже ограбили. Дали по башке монтировкой и все забрали. Он говорит, что монтировка та же самая – та, которой.., ну, ты понимаешь.

– Интересно, – медленно разгибаясь, сказал Телескоп. – Интересно, интересно… А тебя тоже ограбили?

– Меня? Что за дикая мысль?

– Вот видишь, – сказал Телескоп почти торжествующим тоном. – Что, большевикам на предвыборную кампанию бабок не хватило? Из Германии больше не шлют? Правильно, не семнадцатый год.

Активист почувствовал на своей шее прикосновение холодного железа. Позади щелкнули взводимые курки.

– Ай-яй-яй, Витек, – укоризненно сказал Тыква. – А я на тебя, как на Господа Бога… Нехорошо получается.

Ты у нас самый умный, да? Так вот, умник, подумай, что с тобой будет, если ты нам денежки не вернешь.

Телескоп, нехорошо улыбаясь, выдернул из пальцев Активиста свой наган и немедленно навел его на Виктора.

– Не думал я, что ты такая сука, – сказал он Виктору. – Поехали, гнида!

– Куда? – устало спросил Виктор.

– За нашими деньгами, – ответил Телескоп.

Глава 13

– А может, кончим его прямо здесь? – предложил Тыква. – Чего с ним таскаться? Я знаю, где у него нора.

– Кончить успеем, – возразил Телескоп. – А вдруг бабки в другом месте. Пусть покажет где.

– Да чего там – в другом месте, – сказал Дынников. – Кончаем его, и поехали.

– Торопишься, Мишель, – спокойно заметил Виктор. – Частишь.

– А ты молчи, ворюга, – огрызнулся Тыква. – Ты свое уже сказал. Надо же, какая сволочь! Все, молись.

– Я сказал, успеется, – неприятным скрипучим голосом остановил его Телескоп. – Убери свою гармонь.

– Не понял, – удивленно проговорил Дынников. – Что это еще за командир на мою голову выискался? В паханы метишь, говноед очкастый? Не получится, кишка тонка.

– Посмотрим, – сказал Телескоп и вскинул револьвер, целясь мимо плеча Активиста в голову Дынникова.

Тыква среагировал мгновенно. Схватив Виктора сзади за шею и прикрывшись им, как щитом, он выставил обрез из-под мышки своего пленника и без дальнейших разговоров выпалил в Телескопа. Телескоп метнулся в сторону, и заряд картечи высадил окно, чудом не задев стоявшую на подоконнике лампу.

Выстрелить еще раз Тыква не успел. Виктор прижал локтем его руку, державшую обрез, и быстро нанес три удара: каблуком по носку ботинка, ребром левой ладони в пах и затылком в лицо, норовя попасть по пластырю на щеке.

Это ему удалось. Тыква взвыл от боли и шарахнулся назад, во второй раз за сегодняшний вечер выронив обрез.

Активист стремительно обернулся и изо всех сил ударил его кулаком, снова угодив по пластырю. Набрякший кровью пластырь отклеился и криво повис на щеке. Тыква зарычал, но не упал, и тогда Активист, развернувшись всем корпусом, ударил его в челюсть локтем. Тыква пошатнулся, как бык под обухом мясника, и тяжело опустился на колени. Виктор занес ногу для последнего удара, но Дынников, снова качнувшись, мягко повалился ничком.

– Вот и ладно, – сказал Телескоп, снова наводя на Шараева револьвер. – Вот и славно. Теперь поедем за денежками, а эту падаль я сейчас пристрелю. Все равно нашумели, так что выстрелом больше, выстрелом меньше – не играет роли.

– Не пойдет, – тяжело дыша, возразил Активист. – Его надо взять с собой. Без него я не поеду.

– А кто тебя будет спрашивать?

– Эдя-бредя, – сказал Виктор. – ТЫ хочешь узнать, кто убил твоего брата и попятил твои бабки?

– Допустим.

– Я тоже хочу. Только прежде, чем начать задавать вопросы, мне нужно кое-что проверить. Берем его.

– Надеешься слинять? – недоверчиво спросил Телескоп.

– Послушай, – сказал Виктор. – Труп твоего брата лежит здесь уже несколько часов. Он же весь окоченел. В то время, когда ему раскроили череп, я был очень далеко отсюда. Кстати, эта монтировка тебе не знакома?

– Это наша монтировка, – угрюмо проворчал Телескоп. – Точнее, его Венькина.

– Вот видишь. Наш Мишель утверждает, что его отоварили по морде именно этой монтировкой. Боюсь, что он говорит правду.

Вот теперь Виктор почувствовал, что окончательно проснулся. Дурное предчувствие крепло в нем, выпускало метастазы и стремительно росло, как раковая опухоль, вызывая сосущее, почти болезненное ощущение под ложечкой. Он испытывал потребность в незамедлительном энергичном действии и леденящий, сковывающий страх: если его предчувствие было верно, то действовать было поздно.

Тыква зашевелился и попытался встать. Рука его потянулась к обрезу. Виктор наступил ему на запястье и поднял обрез. Продолжая стоять на вяло скребущей ногтями по полу руке, он наклонился, пошарил у Тыквы в карманах, выудил оттуда тугой картонный цилиндрик патрона и перезарядил обрез.

– Вставай, Мойша, – сказал он, отступая на шаг. – Нас ждут великие дела.

– Да пошел ты, – огрызнулся Тыква, садясь на полу и держась за разбитую щеку.

– Мишель, – серьезно проговорил Активист, – ты должен понять одну вещь: времена, когда ты мог дружески хлопнуть меня по плечу и послать подальше, увы, прошли. Теперь мы можем общаться исключительно с позиции силы.

– Чего? – не понял Тыква.

– Шевелись, или завалю, как оленя, – перевел Виктор. – Так понятнее? Встать!!!

Перед тем как закрыть за собой д