/ / Language: Русский / Genre:sci_history / Series: Загадки истории

Берия, последний рыцарь Сталина

Елена Прудникова

Перед вами сенсационное журналистское расследование известного петербургского журналиста Елены Прудниковой, автора нашумевших книг «Двойной заговор» и «Сталин. Второе убийство». Автор пытается обозначить истинную роль и значение Лаврентия Берии, человека, усилиями пришедших после него правителей вычеркнутого из советской истории. Книга в совершенно новом свете представляет историю СССР, начиная с середины 30-х и до середины 50-х годов XX века.

Литагент «ОЛМА»f74bd35c-4e12-102b-94c2-fc330996d25d Берия. Последний рыцарь Сталина Олма Медиа Групп Москва 2007 978-5-373-00948-5

Е. Прудникова

Берия. Последний рыцарь Сталина

Река по имени факт

В последние три-четыре года не то чтобы «наметился», а полным ходом протекает интереснейший, примечательный и крайне полезный для общественного сознания процесс: вышло уже немало книг о Сталине, его ближайших сотрудниках, о том тяжелом и непростом времени, написанных вполне объективно, уже ничего общего не имеющих с теми плоскими побасенками и заскорузлыми штампами, что правили бал во времена перестройки (не к ночи будь помянута). Есть люди, для которых это стало настоящим откровением: многие только теперь начали понимать, что в действительности все обстояло гораздо сложнее, чем пытались внушить иные сочинители басен. Что уничтоженная Сталиным «ленинская гвардия» состояла из субъектов, мягко говоря, не вполне почтенных, умных и честных. Что стенания о «десятках миллионов заключенных ГУЛАГа» истине категорически не соответствуют – да и огромная доля этих самых заключенных состояла из людей, которые за свои деяния получили бы срок в любой другой стране. Что в тридцать седьмом, чрезвычайно похоже, все же готовился заговор военных против Сталина – и это был не единственный заговор, направленный на смену власти.

И так далее, и тому подобное. Что примечательно, процесс этот никоим образом не мог оказаться инспирирован откуда-то «сверху» и уж никак не мог стать результатом действий некоего зловещего подпольного центра «засевших сталинистов». Частное книгоиздание – чересчур обширная и самостоятельная система, чтобы всерьез относиться к подобным глупостям о замыслах «темных сил».

Суть, по-моему, в другом: процесс этот представляет собой нечто столь же естественное, как явления природы. И наше общество в целом, и люди по отдельности, очнувшись от перестроечного угара, начали помаленьку трезветь, умнеть, серьезнее относиться к печатному слову. И осознавать, что отечественная история гораздо сложнее, чем это пытались представить создатели штампов и сочинители сказок.

И вот что знаменательно. Авторы «нового взгляда» на весьма непростую историю СССР, в противоположность своим предшественникам, не на эмоции бьют, не ярлыки приклеивают. Они-то как раз опираются на факты. А факты – вещь упрямая. Одно дело – бездумно повторять запущенную давным-давно в обращение байку о «тупом кавалеристе Ворошилове» и «отсталом Буденном», якобы мечтавших ликвидировать недоступные их сознанию танковые войска и заменить их привычной конницей, скопищем лихих усачей на лошадках. И совсем другое – снять с полки стенограмму одного из партийных съездов 1930 г. и прочитать подлинные выступления, скажем, означенного Буденного. После этого многое переворачивается в сознании самым решительным образом…

До чего же упрямы факты… Ленина до сих пор высмеивают и вышучивают за его произнесенные-де однажды директивные указания о том, что «всякая кухарка способна управлять государством». На деле, как к Владимиру Ильичу ни относись, а говорил он кое-что другое, совершенно противоположное по смыслу: что Советская власть обязана до такой степени поднять квалификацию и сознание простого человека, чтобы каждая кухарка при необходимости могла грамотно вмешиваться в дела государственного управления…

Или, например, история с механизированными корпусами, которые перед самой войной якобы сформировал несведущий в военном деле И. В. Сталин. Упрямые факты свидетельствуют об ином: корпуса эти ликвидировал по дремучей своей технической отсталости генерал Павлов, расстрелянный в первые месяцы Великой Отечественной за вполне конкретные прегрешения…

Но если за Сталиным все же скрепя сердце признается некий государственный ум, а его поступки и решения некоторые «ниспровергатели» все же готовы признать толковыми, то Л. П. Берия до сих пор в массовом сознании предстает олицетворением всех пороков и автором немыслимых зверств, фигурой прямо-таки демонической.

А меж тем ничего подобного не было. Следование упрямым фактам рисует совершенно другой образ: деятельного управленца, человека, всю сознательную жизнь занимавшегося сугубо техническими задачами, осушавшего малярийные болота, создававшего на голом месте то пищевую промышленность, то танковые заводы, то ракетно-ядерный щит…

Просто-напросто пятьдесят с лишним лет назад в СССР произошел классический государственный переворот. Именно в пятьдесят третьем году партийная верхушка и прорвалась к высшей власти, отодвинув тех самых управленцев и советских работников, на которых последние пятнадцать лет своей жизни делал главную ставку И. В. Сталин. Именно с тех пор и установилась партийная диктатура, правление невежд, которые не отвечали ни за одно конкретное дело, но руководить (и идейно окормлять) жаждали буквально всем. Именно тогда был без суда и следствия убит лидер «технарей» Берия, за свои планы отодвинуть партийцев на десятые роли оклеветанный так яростно, надежно и гнусно, что до сих пор ощущается во многих умах отзвук давней лжи, клеветы, злобненьких сказок…

Книга Елены Прудниковой представляет совершенно иного человека – талантливого, незаурядного, не имеющего ничего общего с образом кровавого монстра, грызущего в лубянских подвалах человеческие кости, а в перерывах насилующего школьниц целыми классами. Нравится это кому-то или нет, но перед нами – факты, достоверные свидетельства, отзывы современников, в совокупности рисующие совсем другую картину. Пожалуй, нет даже особенной нужды добиваться официальной реабилитации маршала Берии – потому что и без того ясно, что предъявлявшиеся ему обвинения высосаны из пальца, «следствие» велось вопреки как писаным законам, так и здравому смыслу (не говоря уж о жестких правилах уголовно-процессуального кодекса), «материалы дела» на девять десятых состоят из копий, оригинала приговора о расстреле никто и в глаза не видел, и, наконец, та писулька, которую принято именовать «акт о расстреле Берии», выглядит так, что ее постыдился бы составить молодой стажер прокуратуры…

Мертвых уже не вернешь, но память о них необходимо очистить от клеветы и лжи. История, по сути, это громадная бухгалтерская книга, где реальные деяния и поступки должны быть занесены в соответствующую графу. Заслуга Елены Прудниковой (и всех прочих, кто работает сейчас над созданием подлинной истории, не имеющей ничего общего с политической конъюнктурой и дешевыми сенсациями) как раз в том, что она, опираясь на суровые факты, рисует подлинную картину событий – далеко не самых простых в нашей истории.

Александр Бушков

«…Какую бы должность Берия ни занимал, он всегда строил».

Ю. Мухин

Введение

Нет, все ж таки дух сомнения, коим заразил человечество Фауст, иной раз идет людям на пользу, заставляя подмечать в казалось бы общеизвестных и достоверных фактах странные, непонятные, нелогичные детали. Нестыковки, проще говоря.

Едва ли можно найти в Истории более достоверный факт, нежели темная и мрачная фигура, Лаврентия Берия. Он так же темен и мрачен, как мегазлодей из американских мультфильмов или злой дух из готических романов, при одном упоминании о котором любой добропорядочный обыватель содрогается и начинает истово крестится, не правда ли? Но давайте вглядимся в детали.

«…Я хочу сказать, “не приведи Господь”, чтобы кто-то подумал, что я взялся за перо, дабы оправдать, обелить, реабилитировать, попросту говоря, отмыть от людской крови Лаврентия Берия. Отнюдь! Во-первых, это не моя задача, а во-вторых, это и невозможно, даже если сильно захотеть…»

Этот отрывок взят из самого начала книги «Кто вы, Лаврентий Берия?» заслуженного юриста России Андрея Сухомлинова. Книга его объективна, даже, пожалуй, слишком объективна, вот он и решил лишний раз засвидетельствовать свою лояльность общественному мнению, предварив ее такой оговоркой. Иными словами, он убедительно доказал, что «дело Берия» насквозь фальсифицировано, ни слова правды в нем нет и все обвинения из пальца высосаны (одна из глав так и называется: «Дело Берия – театр абсурда»). Но, дабы люди не подумали чего, автор и оговаривается, что отмывать душегуба от людской крови никоим образом не намерен. А от чьей конкретно, позвольте спросить, крови?

Народ наш знает родную историю прямо-таки до умиления досконально. С некоторых пор я люблю задавать очень простой вопрос: «Вот все время говорят: бериевские репрессии, бериевские репрессии, руки по локоть в крови… А когда они были конкретно, эти репрессии?» Разумеется, большая часть респондентов ничтоже сумняшеся возлагает на Берия ответственность за «тридцать седьмой год», «ленинградское дело», «дело врачей», убийство Кирова… Спасибо, что не потопы, пожары, эпидемии и наводнения! Те же, кто помнит даты несколько лучше, начинают выкручиваться, делая из Лаврентия Павловича этакого «серого кардинала» при старом маразматике Иосифе Виссарионовиче: мол, сам не убивал, но влиял… Как же нам не хочется расставаться с истиной, которую «все знают»!

Впрочем, было ведь такое время, когда все совершенно точно знали, что Солнце вращается вокруг Земли. А несогласных с этой аксиомой немножко, знаете ли, поджаривали – при большом, что характерно, скоплении народа, всецело с властями согласного.

Подобное отношение к аксиомам рождается в результате добросовестного промывания мозгов, проводимого под большим-большим напором. Не знаю, кто как, а я не люблю, когда мне промывают мозги. Тем более, когда это делают столь грубо и непрофессионально, со столь неприкрытым презрением к читателю, как некоторые наши «историки».

Наш человек вообще, кажется, придает печатному слову некий мистический смысл – с такой святой простотой он верит всему, что написано на бумаге. А бумага, к сожалению, не краснеет, иначе бы большинство исторических трудов и мемуаров имело цвет от темно-розового до ярко-лилового. Но почему-то никто об этом не задумывается. А зря.

Хотите пример? Пожалуйста.

«Лаврентий Берия был рожден для грязных дел. Провокатор и жулик проснулись в нем в детские годы, еще в Сухумском начальном училище. Редкая кража или донос совершались без его личного участия – прямого или косвенного. В нем гармонично уживались подлость и мздоимство. Похитив папку с характеристиками-записями о поведении учеников, он подвел классного наставника под увольнение, а сам устроил распродажу документов. Через подставных лиц, разумеется».

Автор этих строк – Антон Антонов-Овсеенко, писатель, знаменитый рекордным количеством грязи, изливающейся со страниц его книг. Согласно официальной биографии, он – сын старого большевика, расстрелянного в 1938 году, да и сам был репрессирован как член семьи «врага народа». В лагерях пробыл, с небольшими перерывами, до 1953 года. В общем, как раз та типичнейшая жертва репрессий, которой принято сочувствовать всем сердцем и сострадать всей душой. Ясно, что ни к наркому внутренних дел, ни к Сталину Антонов-Овсеенко теплых чувств отнюдь не испытывал, и можно понять его желание свести счеты за отца и загубленную молодость. Хотя, с другой стороны… Обратите внимание: всю войну провел в лагере – но не был убит под Москвой, подо Ржевом, на Курской дуге, не умер от голода в блокадном Ленинграде, не сгинул в концлагере, подобно сыну Сталина, не сгорел в танке… Ведь его сверстники на воле не колбасой в мягком кресле объедалися. Впрочем, это к делу не относится, задумаемся о другом.

При ближайшем рассмотрении, при сопоставлении дат обнаруживаются в этой судьбе некоторые весьма любопытные несообразности, те самые нестыковки. Отец Антонова-Овсеенко, небезызвестный старый большевик, был расстрелян в 1938 году, и, соответственно, в том же году сын стал «членом семьи изменника Родины». И в этом малоприятном качестве он год спустя благополучно заканчивает исторический факультет МГПИ – как такое могло случиться? Либо все было не так уж страшно и не всех «членов семей», сажали, либо… либо он отрекся от собственного отца, так надо понимать? А еще через год, когда репрессии уже давным-давно закончились, его вдруг арестовывают как сына «врага народа». Вот уж, что называется, проснулись… Иррациональных объяснений, вроде того, что «органы выжидали», или «машина дала сбой», можно придумать сколько угодно.

Есть, впрочем, и рациональные объяснения такому казусу – например, что роковая аббревиатура «ЧСИР» тут вовсе ни при чем. Его ведь могли арестовать не из-за отца, а по обвинению, совершенному им лично. Что именно он там натворил – мы не знаем, но на определенные размышления наводит тот факт, что освободили его не в 1954–1956 годах, как большинство «политических», а раньше – в 1953-м. Уж не в связи ли с окончанием срока? А посадить могли за что угодно – за банальное воровство или убийство по пьянке. Среди наших политических деятелей есть подобные фигуры – сидел за кражу, а на каждом углу бьет себя пяткой в грудь, что, дескать, за инакомыслие…

К творчеству господина Антонова-Овсеенко мы вернемся еще не раз, но можно сразу отметить и такую странность. Как уже говорилось, по образованию он историк, а не повар или, скажем, агроном. Значит, должен знать, как пишутся исторические книги. Должен знать, что, ссылаясь на какой-либо факт, историк обязан сообщить и источник, где он этот факт откопал. В истории, как в разведке: мало добыть информацию, надо еще и точно указать, откуда она взята. Например, так: «Как рассказывал соученик Берия по Сухумскому училищу Н. Н. своей младшей сестре, подлинные дневники которой опубликованы там-то и там-то». В таком вот аспекте.

Так откуда же товарищ Антонов-Овсеенко берет подробности, коими полнится его книга «Берия»? Написана она смело и уверенно, так, словно автор располагает несокрушимыми доказательствами своих слов, и основана на воспоминаниях неких «старых большевиков, переживших репрессии». Имена их почему-то не называются, хотя, вроде бы, чего им бояться, после ХХ-то съезда?

Тут надо знать, что собой представляют кочующие по нашим историческим книгам эти самые «старые большевики». Сие есть этакий собирательно-страдательный персонаж, на который очень удобно ссылаться, когда надо обосновать то, чему обоснований нет. Какой только бред ни вкладывается в уста этих неназываемых «партийцев» – вплоть до того, что Сталин был отцом собственной жены или что Ленин перед смертью успел сообщить своему повару, что его-де отравили. В девяноста девяти случаях из ста ссылка на неназываемого героя означает, что автор приведенные «факты» просто-напросто выдумал.

То, что товарищ Антонов-Овсеенко Сталина и Берию ненавидит, видно невооруженным глазом – такой злобой дышит каждая строчка его книги. Так-то оно так, вот только почему? За расстрелянного отца? Но при чем тут лично Берия? За свой арест? Но за что его арестовали? Версия ЧСИР явно не проходит…

И ответ скрыт в тексте книги – автор сам выдает себя, причем даже не словами, а интонацией, каковая иной раз говорит больше слов. «Как раз в то время, – пишет Антонов-Овсеенко, – партию сотрясала дискуссия, в ходе которой Сталин, признанный мастер политической интриги, надеялся скомпрометировать Троцкого, убрать с дороги самого опасного соперника». Ну, во-первых, Троцкий успешнейшим образом компрометировал себя сам, и дискуссию развязал тоже он. Историк, да еще живший в то время, должен это знать. Но суть в другом. Невольные нотки почтительности по отношению к Льву Давыдовичу выдают автора с головой – да троцкист он, всего-то и делов! Отсюда и ненависть к Сталину и Берии, отсюда и совершенно троцкистские аргументы. Кстати, уверенная и беспардонная брехня была любимым методом «демона революции» – ври, ври, что-нибудь да останется.

Какие именно «старые большевики» подкидывали Антонову-Овсеенко информацию – ту, которая не выдумана – тоже ясно. Как пишет он сам, в борьбе с Троцким «старая гвардия грузинских большевиков не поддержала генсека». То есть, его «старые большевики» – это пережившие репрессии троцкисты. Ну и что, спрашивается, они могли рассказать о Сталине и его сторонниках? (Кстати, перестроечные «демократы» ухитрились, топча Сталина, политически реабилитировать Троцкого, а между тем троцкизм – самое радикальное и кровавое из революционных учений, сталинизм рядом с ним, все равно печка по сравнению с лесным пожаром.)

Да, ненависть куда сильнее и долговечнее любых политик и идеологий. Давно ушла в прошлое нелепая фигурка «демона революции» с его бредовыми идеями, а запущенная в оборот ложь до сих пор растет и ветвится, живет своей собственной жизнью. Именно Троцкий запустил в обращение сказочки о «посредственности» Сталина, о «гениальном стратеге» Тухачевском, о кровавых расправах Сталина со старыми товарищами и прочая, прочая, прочая. От многократных повторений эти выдумки давно уже обрели статус истины, которую якобы «все знают». И все сказанное о Берии тоже обрело статус истины…

Что ж, тем приятней расправиться с этой подлой ложью, поскольку это не просто ложь, но именно подлая и отвратительная.

Послесталинские властители столь преуспели в этой лжи, их так трясло от ненависти к Берии, что невольно возникает мысль: а в чем дело-то? Ладно бы Берия был тем самым кровопивцем, который извел под корень пресловутую «ленинскую гвардию» – но старых большевиков перестреляли еще при Ежове (к которому, кстати, отношение не в пример спокойнее)! Пребывание Берии на посту наркома отмечено как раз отсутствием массовых репрессий. Так в чем же дело?

Наконец-таки этот вопрос начал потихоньку интересовать историков. Ответы даются разные, все в высшей степени предположительные. Ясно одно: Берия сделал нечто такое, чего «стая товарищей» не могла ему простить даже за гробом и позаботилась, чтобы и потомки простить не смогли, чтобы это имя было опозорено в веках. Навскидку даже не подберешь в истории примера столь полного и безоговорочного очернения человека – до такой степени, что даже сказать про него доброе слово было до последнего времени запрещено. Ну прям Иуда какой-то! Однако ни каждый из старых большевиков в отдельности, ни все вместе как-то не тянут не только на мессию, но даже на самого захудалого святого. Отнюдь не ангелов они напоминают, а нечто диаметрально противоположное – достаточно взглянуть на фотографию, скажем, того же Троцкого.

Позвольте задать чисто теоретический вопрос: а будет ли проклят так же, как Иуда в собрании апостолов, честный человек в собрании Иуд?..

Только с перестройкой, и то не в первые ее годы, начали появляться объективные публикации. И чем дальше, тем крепче становилось ощущение: что-то в общепринятых версиях нашей истории очень и очень не так. Какая-то в них присутствует нелогичность. Вот не вырисовываются портреты людей и картины событий, не вырисовываются, и хоть ты тресни («демократические» версии а-ля Оруэлл думаю, можно изначально не учитывать). Сталин, безусловно, знаковая фигура двадцатого века – да, пожалуй, и всей российской истории. Но и в его портрете чего-то не хватает, некоего звена, скрепляющего разрозненные события. А потом, на уровне интуиции, появилось чувство, что у этого времени есть не только знаковая фигура, но и кодовая – человек, который даст ключ к пониманию времени. И, тоже на уровне интуиции, пришло знание, что эта фигура – Лаврентий Берия, недостающее звено истории.

Так оно и оказалось. В ходе работы над биографией Берии, поиска и систематизации разрозненных сведений – иной раз это была буквально фраза или несколько слов – по мере того, как из этих кусочков собирался портрет человека и государственного деятеля, становилось ясно: да, именно Берия – кодовая фигура эпохи. Его биография дает ключ к пониманию того, что происходило в последние пятнадцать лет жизни Сталина, а эти годы – ключевые, важнейшие в истории страны, определившие ее последующее движение и завершивший это движение позор. Сталин в этом позоре не виноват, он честно сражался и проиграл… Но с кем он сражался, как и во имя чего – это стало ясно, лишь когда определилась подлинная структура власти, когда стало понятно, что послевоенный СССР – это система двойной звезды, двоих равновеликих, но разновозрастных государственных деятелей, один из которых реализовал все, на что был способен, а другой был убит в самом начале, снят на лету, и этот факт, это отсутствие преемственности предопределило последующую трагедию страны, в историю которой 26 июня 1953 года следовало бы вписать траурным цветом.

Такая картина вырисовывается по мере того, как из осколков составляется портрет человека, представляющего собой недостающее звено эпохи.

Часть первая

Портрет, собранный из осколков

Глава 1

«Ничего не имел и не имею…»

Как и положено, начнем с биографии. Будет немного нудно, но придется потерпеть, поскольку, как известно, нет биографии, нет человека.

Фамилия, имя, отчество (кличка): Берия Лаврентий Павлович.

Год и место рождения: 1899 г., г. Сухуми.

Происхождение: крестьянин.

Гражданство (Ваше и родителей): русско-подданные.

Семейное положение: холост.

Когда стали жить самостоятельным трудом: с 1915 г., с 17-летнего возраста.

На Вашем иждивении: мать Берия Марта Ивановна – 54 года. Сестра Анна Павловна – 16 лет, племянница Сусанна Капитоновна – 6 лет.

Не на Вашем иждивении: отец Павел Хухаевич – 50 лет.

Имущественное положение до революции: ничего не имел и не имею.

Из анкеты Л. П. Берия, сотрудника АзЧК, от 10 февраля 1922 года.

Задумаемся над графой: Имущественное положение до революции: ничего не имел и не имею. С одной стороны, ответ расплывчатый и уклончивый: ну да, ну вот бедный я весь такой, поможите, чем можете, а с другой – предельно четкий и ясный: ни черта у меня не было и до сих пор нет. Ноль. Шиш без масла. Полный голяк… Что это, позерство? Желание представить себя стопроцентным гегемоном, которому, как известно, нечего терять, кроме своих цепей? Или – правда?

Давайте разбираться. С самого начала, скрупулезно и вдумчиво.

Лаврентий Павлович Берия родился 17 (26) марта в горном селе Мерхеули, что в 15 верстах от города Сухуми, в бедной крестьянской семье. Село находилось на территории Абхазии, но, как это часто бывает на Кавказе, жили там представители разных национальностей (или, точнее, племен). Отец Лаврентия, Павле Берия, был мингрелом. По молодости лет он участвовал в какой-то заварушке и после стычки с жандармами перебрался из Мингрелии в Абхазию, где полиция оставила его в покое – границы между районами зачастую были для грузинской полиции непосильной преградой.

Мать, Марта Джакели, вроде бы приходилась дальней родственницей князьям Дадиани, но – очень дальней. Да и княжеское происхождение мало помогло женщине, когда она осталась вдовой с детьми на руках, так что вскоре она вышла замуж за пришлого мингрела Павле, который был на четыре года ее моложе, однако ж покорил сердце вдовы храбростью и красотой. Судя по возрасту Лаврентия, было ей тогда чуть меньше 30 лет.

От первого брака у Марты было, как минимум, трое детей – сын Капитон и дочери Елена и Агаша (по крайней мере, это те родственники, что упоминаются в анкетах и автобиографиях Лаврентия Берии). Позднее, по причине крайней бедности матери, попечение о старших детях взял на себя ее брат. От второго брака детей было трое. Старший сын в двухлетнем возрасте умер от оспы, дочь Анна – младшая – после перенесенной в детстве болезни осталась глухонемой. Одна была радость: сын Лаврентий, здоровый и смышленый малец.

Что такое бедная крестьянская семья в Грузии – разговор особый. Это совсем не то, что называют бедностью в наше время, и даже не то, что называлось бедностью в России того времени. До революции, например, крестьянская семья могла считаться бедной, но при том иметь лошадь, или корову, или даже и то, и другое. А в Грузии тех лет у половины крестьянских хозяйств вообще не было скота. Сам Лаврентий Берия не любил вспоминать детство, но сохранился рассказ его жены о том, в какой обстановке выросла она. В нескольких строчках содержится картина яркая и точная – что такое бедность в Грузии начала ХХ века.

«…Отец мой имел в собственном владении два гектара земли, деревянный дом из трех комнат, под крышей которого постоянно стояли деревянные чаны на случай дождя. Не было рабочего скота, не было коровы и даже домашней птицы, т. к. не хватало кукурузы, собранной с этого клочка земли, даже для людей в семье; мясо или кружку молока я видела только в большие праздники, а сахар я первый раз в жизни попробовала в возрасте одиннадцати лет… Отец мой, в моей памяти, будучи уже совсем стариком, целый день босый и раздетый лил пот на этот небольшой участок земли…»

Основной проблемой Грузии всегда была земля. Как гласит кавказская пословица: «На меже всегда валяются черепа». Дом, в котором выросла Нино Гегечкори, был не самым бедным в деревне, однако и здесь основной едой была кукурузная каша – мамалыга, а скота семья не имела не потому, что не было денег купить, а потому, что не было денег содержать. А ведь в России, даже в самых малоземельных районах, основной проблемой бедной семьи было именно купить лошадь или корову, а уж выпасы и сенокосы нашлись бы – пусть в лесу, пусть по неудобьям, но нашлись. В Закавказье же каждый клочок земли полит не только потом, но и кровью.

Как думаете, что ожидало Лаврентия при подобной жизни? Изо дня в день биться на клочке земли, не в силах заработать даже на скудное пропитание?

Единственной надеждой бедняков всегда были сыновья. Умный ребенок в семье, как известно, – надежда родителей на верный кусок хлеба для сына и на обеспеченную старость для себя.

Как вспоминал позднее Серго Берия, сын Лаврентия, дед его до старости жил в деревне и другой жизни для себя и не видел. О том, как складывались отношения в семье, можно только догадываться, но, по всей вероятности, здесь, как и в семье Сталина, именно мать настаивала на том, чтобы сын выучился – глядишь, станет чиновником или священником. Это была мечта многих честолюбивых матерей из бедных семей: дальше их надежды не распространялись. Екатерина Джугашвили мечтала видеть сына священником. Марта Берия, как и мать Сталина, глубоко верующая, отдала мальчика все же не в духовное, а в светское учебное заведение. Когда Лаврентию исполнилось восемь лет, его устроили в Сухумское высшее начальное городское (или, как тогда говорили, реальное) училище.

Обстоятельства, сопровождавшие это решение, темны. Серго Берия, сын Лаврентия, пишет, что, дабы учить ребенка в Сухуми, дед Павле продал полдома. А когда тот решил учиться дальше, «пришлось деду Павле и вторую половину дома продать и перебраться с семьей в хибару из дранки». А вот исследователь Алексей Топтыгин утверждает несколько иное. «Преимуществом Сухумской школы было бесплатное обучение, – пишет он, – но для содержания ребенка в Сухуми требовались средства, поэтому родители продали половину дома, а Марта поселилась вместе с сыном, подрабатывая шитьем…»[1]

В общем, отец остался в Мерхеули, а Марта взяла с собой младшую дочь, которой было от силы два года, и больше в деревню не возвращалась, даже когда сын вырос и вполне был способен сам содержать себя. Как хотите, но на родительское самопожертвование это мало похоже – скорее, это развод с разделом имущества. Иначе мать, поставив на ноги сына, уж наверное, вернулась бы к мужу, не так ли? Или родители нашли бы какой-нибудь способ пристроить мальчика в Сухуми… Естественно, Серго об этом обстоятельстве не упоминает. Зато пишет, что дед до конца дней прожил в деревне, а бабушка оставалась с отцом. (Умер Павле Берия, когда его жена и сын обитали в Тбилиси, то есть в 30-х годах. Марта дожила до глубокой старости, после смерти Лаврентия была выброшена властями из квартиры и последние годы провела в доме для престарелых.)

Итак, Марта с сыном и крохотной дочерью перебралась в Сухуми, и теперь их жизнь была подчинена одному – образованию Лаврентия. Основными предметами в реальном училище являлись русский язык, арифметика, закон Божий, в старших классах – немного истории, географии, естествознания. Обучение было, как уже говорилось, бесплатным, уровень не бог весть какой, но вполне достаточный для того, чтобы способный мальчик мог рассчитывать на получение в дальнейшем приличного образования и, ступень за ступенью, проложить себе дорогу в жизни. Именно таким путем шли многие выбившиеся из низов инженеры, промышленники, ученые.

Лаврентий выбрал строительство. Что удивительного, он с детства прекрасно рисовал, мечтал стать архитектором, и, если б не революция, осуществил бы, скорее всего, свою мечту. Архитектура осталась его любовью на всю жизнь, а Тбилиси, его любимое дитя, реконструированный при Берии, даже спустя много лет был одним из самых благоустроенных городов Союза…

Училище, короче, он закончил с отличием, и в 1915 году поступил в среднее механико-строительное училище в Баку.

Очень рано начал работать – как только смог зарабатывать первые копейки. Еще в Сухуми бегал по урокам, писал для неграмотных и не владеющих русским языком письма и прошения, чуть позже летние месяца проводил на заработках в нефтяной компании Нобеля. А когда перебрался в Баку, мать и сестра последовали за ним – и это дает дополнительные основания думать, что Марта к тому времени окончательно разошлась с мужем. Вскоре на их попечении каким-то образом оказалась и маленькая Сусанна, дочь сына Марты от первого брака. Трудно сейчас сказать, как немолодая женщина и учащийся-подросток ухитрялись прокормить такое семейство, чем они жили, но ясно одно: в материальном отношении Берии приходилось куда хуже, чем тому же Джугашвили в этом возрасте, хотя и тот был бедняком из бедняков – будущий Сталин, по крайней мере, жил один. А, как говорят в народе, «одна голова не бедна».

Вот, оказывается, что означает строчка в анкете: «ничего не имел и не имею»…

Но и при столь тяжкой жизни Лаврентий все же не остается в стороне от политики, которой в Российской империи были больны все поголовно – по крайней мере, в образованных и полуобразованных слоях общества.

Как и большинство учащихся той поры, он видел панацею от всех несправедливостей жизни в радикальном переустройстве общества, отчего и оказался среди членов партии, стоящей на левом краю политического спектра. В нищем Закавказье традиционно были сильны социал-демократы, этот регион дал партии большевиков целый букет ярких революционеров – Сталина, Орджоникидзе, Шаумяна, Микояна… А ведь большевиков здесь было не так уж много, гораздо более мощной партией являлись меньшевики. Вот разве что столица Армении, промышленный Баку, был традиционно большевистским центром.

В том же 1915 году, в октябре, Лаврентий принимает участие в работе нелегального марксистского ученического кружка, где становится казначеем. Отметим сей факт, весьма показательный, между прочим – абы кому даже небольшие деньги не доверят. Однако ж Берия сочетает в себе абсолютную честность и скрупулезную бережливость выходца из бедной семьи. Так и впредь: в чем только его ни обвиняли, но в воровстве и расточительности – никогда. В среде учащихся он так же пользуется авторитетом: его избирают (нелегально, правда) старостой класса.

Nota bene! В автобиографии 1923 (!) года Берия пишет, что в марте 1917-го, вместе с четырьмя соучениками, организовал ячейку партии большевиков, и впоследствии отсчитывает свой партстаж именно с марта 1917-го…

И что с того? – спросите вы.

Действительно, что? Ведь во всех до единой биографиях всех без исключения советских деятелей (определенного возраста, разумеется) четко прописано насчет их дореволюционных марксистских симпатий. Все как один участвовали в ученических кружках, все оттуда начинали свой большевистский путь! Да и Алексей Топтыгин, добросовестный и неплохо относящийся к своему герою исследователь, недвусмысленно намекает: «Правда, об этом кружке мы знаем только со слов самого Берии… Конечно, для успешной карьеры в советское время совсем неплохо было иметь дореволюционный партийный стаж. И кружок мог быть просто позднейшей выдумкой…» и т. д.

Вот что значит пристрастное отношение.

Помилуй бог, какая выдумка! Какая карьера! Это в 1923 году-то, когда все в стране стоит вверх дном и вообще непонятно, какого рода власть сформируется из этого месива! Представьте: двадцатичетырехлетний Лаврентий сидит и просчитывает: «А напишу-ка я в автобиографии, что уже шесть лет среди большевиков. Авось, они победят – ого-го, кем я могу стать…» Сие, знаете ли, картинка совсем из других времен, и не надо путать развитой социализм с военным коммунизмом. Берия не до того было, чтобы размышлять о карьере и номенклатуре: он по горам за бандитами гонялся!..

Как бы то ни было, свой партийный стаж Лаврентий Берия отсчитывает с марта 1917 года. К тому времени он, хотя и плохо подкованный в марксизме – какие там марксизмы в восемнадцать-то лет! – но весьма энергичный товарищ, старается приложить свои немногие знания и многие убеждения к делу. Летом 1917 года поступает, в качестве практиканта военно-строительного отдела, в гидротехническую организацию армии Румынского фронта и отправляется, естественно, в Румынию. Страна стоит на ушах, армия разваливается на глазах, в ней процветает «демократия», – и восемнадцатилетний практикант становится председателем отрядного комитета и делегатом от лесного отряда, в котором работает. Ничего из ряда вон выходящего здесь нет, были у Октябрьской революции апологеты и помоложе.

В декабре возвращается в Баку – а царя-то нет, Временного правительства нет, советская власть торжествует: гуляй, братва! И куда, вы думаете, подается Лаврентий? Орет до хрипоты на митингах? Мастрячит листовки? Да ничего подобного: он возвращается к учебе. Рьяно наверстывает пропущенное.

Но вот в январе 1918 года «сессия» Лаврентия Берия заканчивается, и марксистские симпатии приводят его в Бакинский Совет, куда он и поступает в качестве сотрудника секретариата. Берет на себя «текущую работу», – иначе говоря, пишет бумажки за скромное жалованье. И в этом качестве пребывает до самых последних дней существования Совета, даже успевает поработать в ликвидационной комиссии. Перед ним стройной чередой проходят все этапы существования советской власти в Баку – а это история, пожалуй, не имеющая аналогов даже в послереволюционной России.

Глава 2

Взлет и падение Бакинской коммуны

…Термин «война» по отношению к тем событиям не очень-то подходит. Точнее будет назвать их – «смута». Потому как силе и глубине всеобщую мясорубку Гражданской трудно сравнивать с доселе известными войнами. И схваткой собственно «красных» и «белых» ее можно считать лишь весьма условно. Кроме этих, в бойню было вовлечено множество самых разнообразных сил – политических, стихийных, черноземных. И все контролировали свои территории – кто большие, кто крохотные, однако ж на всех территориях продавливались свои законы. А на большей части необъятной страны вообще не существовало ни закона, ни власти. По стране носились люди с ружьями на лихих конях, грабили, убивали, насиловали, стреляли в каждого, кто им не нравился. Другие люди с ружьями защищали свои дома, а на досуге сбивались в банды и – тоже грабили, убивали, насиловали. Информации не было никакой, поскольку не то что телевидения, а даже радио, считай, не существовало, лишь телеграф был, да еще газеты, кормившиеся с того же телеграфа. А в деревнях «информацию» вообще разносили исключительно слухи – и причем не надо забывать, что четыре пятых населения России жило именно в сельской местности. Кое-какая идеология имелась в достаточно крупных городах, остальной стране понимание происходящего заменяли лозунги и классовое чутье. Хлеб был дорог, иголки еще дороже, а жизнь человеческая не стоила вообще ничего.

Так что если это и была война, то война особого рода – в отличие от Первой мировой или, скажем, Великой Отечественной, где существовали фронты, тылы, генералы, военная форма и т. п. Состояние фронтов в 1918 году прекрасно отображено в эпизоде из фильма «Бумбараш», когда мимо спрятавшегося в кустах главного героя во всех направлениях проходят красные, белые, зеленые, золотопогонные, серо-буро-малиновые…

В 1918 году фронт Гражданской войны представлял собой множество разбросанных по карте разноцветных точек – если бы такую карту хоть кто-нибудь потрудился составить и следить за ее изменениями. Белые чернилами рисовали погоны, красные цепляли ленточки на шапки – чтоб во внезапно вспыхивавших остервенелых схватках отличать своих от чужих. Боевые действия были мельтешением отрядов, передвигавшихся во всех направлениях, занимавших города и станицы, оставлявших города и станицы, схватывавшихся со всеми, кто встречался им на пути, гонявшихся за всеми, драпавшими от всех, устанавливавших советскую, белую, зеленую и прочие власти – власти, о которых подчас и сами не имели ни малейшего представления. Они били буржуев, большевиков, жидов, москалей, иногородних, а также тех, с кого можно было поживиться или просто чья рожа не нравилась. И единственной общей чертой у всех был грабеж мирного населения… которое, откровенно-то говоря, лишь называлось мирным, ибо разбежавшиеся с развалившихся фронтов империалистической войны солдатики натащили по домам огромное количество оружия и, не долго думая, начинали шмалить во всех, кто их грабил, и во всех, чья рожа им, в свою очередь, была не по душе.

Так выглядела Гражданская война в России.

На Кавказе было то же самое, только в квадрате, с учетом близости турецкой границы и кавказского менталитета. Распря между большевиками и Временным правительством послужила лишь детонатором, от которого мгновенно рванули все другие мины, заложенные в этом регионе: сепаратизм, межнациональные и межрелигиозные конфликты, наконец, пресловутый кавказский менталитет, когда при каждом удобном случае каждый, кто имеет возможность, тут же окружает себя горсткой головорезов и называется князем, после чего ни до страны, ни до народа ему уже дела нет – хоть трава не расти. И не растет.

Итак, что же творилось в Закавказье в безумных 1917–1918 годах? Чудовищная солянка, разогретая до температуры горячих кавказских парней, поверьте, местами будет посильнее «Фауста» Гете, однако до Лаврентия Павловича мы пока не дойдем. Кому неинтересно, может сразу переходить к Главе 3. Я же считаю, что разобраться в этом винегрете необходимо, дабы в полной мере понять и оценить ту ситуацию, с которой чуть позже столкнулся Лаврентий Берия, простой служащий секретариата Бакинского правительства.

Самоопределение вплоть до отделения

В удаленных от столиц областях немыслимо было всерьез относиться к известию о том, что 25 октября 1917 года в Петрограде произошла заварушка и власть перешла в руки большевиков, – ну кто в то время серьезно относился к большевикам? В первые дни на Кавказе так никто толком и не понял, что, собственно, случилось в столице. Ясно было только одно: центральной власти какое-то время не будет. Вот тут-то и наступил «момент истины» для всех национальных сил.

Уже 11 (24) ноября представители партии азербайджанских националистов «Мусават», партии армянских националистов «Дашнакцутюн» и меньшевиков и эсеров, заступивших место грузинских националистов, собрались в Тифлисе и вынесли решение о создании «независимого правительства Закавказья». Сказано – сделано: 15 ноября был образован орган власти под названием Закавказский Комиссариат.

Сейчас пытаются представить дело так, будто они приняли это решение, спасаясь от большевиков. Да ничего подобного! Повторюсь, никто тогда не воспринимал большевиков настолько серьезно, чтобы от них спасаться! Нет, «спасались» они не от большевиков, а от России, точь-в-точь, как в начале 90-х годов ХХ века…

Война с Германией мало волновала независимых закавказцев. Их основными противниками всегда были турки, которые оказались союзниками немцев в Первой мировой и теперь в меру сил пакостили России. (Собственно говоря, в свое время закавказские республики потому-то и кинулись в объятия России, что спасались от этих милых соседей, кои вели с ними войну буквально на истребление.) Так вот, 30 ноября 1917 года главнокомандующий турецкой Восточной армией Вехиб-паша предложил Комиссариату заключить мир; 5 декабря Закавказский Комиссариат заключил с Турцией сепаратное соглашение о перемирии и начал мирные переговоры.

После подписания перемирия русские солдаты в Закавказье стали вроде как и не нужны. Местным властям не хотелось их кормить, самим солдатам война за четыре года осточертела, и части Российской армии, находившиеся на Закавказском фронте, ринулись по домам. И тут Комиссариат осознал: конечно, это хорошо, что русские уходят, – но Закавказье-то остается без защиты! Перемирие же – вещь ненадежная. Так что решено было срочно создать национальные войска. А чтобы обеспечить их оружием, требовалось разоружить уходящие части.

Председатель краевого центра меньшевик Ной Жордания отправил на места циркулярную телеграмму:

«Ввиду того, что воинские части, уходящие в Россию, забирают с собой оружие и в случае неудавшегося перемирия национальные части могут остаться без достаточного вооружения для защиты фронта, краевой центр Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов постановил предложить всем Советам принять меры к отобранию оружия у отходящих частей и о каждом случае доводить до сведения краевого центра».[2]

Непонятно, чего в этой телеграмме больше: ясноглазой детской наглости или такого же ясноглазого детского убеждения, будто бы Россия обязана снабжать и защищать свои окраины оружием, что бы те ни творили. Как видим, эта убежденность наших «самостийных» братьев родилась не в 90-х годах прошлого века, а гораздо раньше.

А турки между тем играли свою игру. В полном соответствии с прославленным восточным коварством, они и не думали соблюдать условия перемирия. Едва русская армия оставила фронт, Вехиб-паша, вопреки собственным утверждениям, начал наступление на города Турецкой Армении. Его цель была проста и понятна: Баку, нефть!

В ответ Комиссариат созвал 10 (23) февраля в Тифлисе Закавказский Сейм. (Название большевистское, но большевиками там и не пахло, состоял он из депутатов, избранных от Закавказья в Учредительное собрание, представителей все тех же партий – меньшевиков, дашнаков и иже с ними.)

В ответ турки, едва представители Сейма заговорили о перемирии, тут же вкрадчиво поинтересовались: а кто вы, собственно, такие, ребята? Ах, Закавказская Республика? А признаете ли вы себя частью России? Если да, то, по условиям Брестского мира, ну-ка гоните нам живенько Карс, Ардаган, Трапезунд и Батум!

В ответ Сейм, расставаться с территориями почему-то не желавший, 9 (22) апреля объявил о создании независимой Закавказской Демократической Федеративной Республики, включавшей в себя Грузию, Армению и Азербайджан, со столицей в Гяндже, поближе к бакинской нефти. (К слову, мусаватисты были за отделение от России, дашнаки – против, а все решила позиция грузин.)

Это была как раз та самая ловушка, в которую турки загоняли недальновидных правителей Закавказья. Сразу же после провозглашения ими независимости, Турция предъявила новые территориальные претензии, куда более серьезные, потребовав отдать значительную часть Тифлисской, Эриванской и Кутаисской губерний, и тут же двинула войска на Тифлис, Эриван и Джульфу. Закавказская армия, как уже было сказано, испарилась, у новоявленной независимой республики нормальных вооруженных сил не было, а мусульманская часть Сейма явно больше симпатизировала туркам, чем соседям-христианам. Что же касается христианской части населения, то ничего хорошего в случае победы воинов ислама ее не ожидало.

Так Закавказская республика испытала первый развал – по межконфессиональным границам. И это было только начало.

Закавказское единство не выдержало испытания даже очень небольшим временем. 13 (26) мая Сейм принял решение: «Ввиду того, что по вопросу о войне и мире обнаружились коренные расхождения между народами, создавшими Закавказскую независимую республику, и потому стало невозможным выступление одной авторитетной власти, говорящей от имени Закавказья, Сейм констатирует факт распадения Закавказья и слагает свои полномочия». Сейм сделал свое дело: отделился, не справился с властью и теперь мог с гордо поднятой головой уйти в отставку.

Тогда же, 13 (26) мая была провозглашена Грузинская демократическая республика, 14 мая – Азербайджанская, а 15 мая – Армянская. С этого момента каждый спасался в одиночку.

Едва образовавшись, Азербайджанская республика направила в Стамбул челобитную с просьбой о присоединении Азербайджана к Турции. Были, правда, проблемы, связанные с Баку, но о них несколько дальше.

А грузинское правительство тут же бросилось за помощью к Германии, которая, будучи союзницей Турции в Первой мировой, к тому времени еще не окончившейся, имела на нее некоторые рычаги воздействия. Германия немедленно арендовала у Грузии порт Поти на 60 лет, перебросила сюда несколько рот солдат и занялась грабежом и вывозом всего, до чего могла дотянуться, – но турок она остановила: между Германией и Турцией существовал договор, по которому территории, где находились немцы, не могли быть заняты турками.

Почувствовав себя в безопасности, грузины скоренько побросали позиции на турецком фронте, оставив своих союзников-армян самим разбираться с противником. С превеликим трудом турок удалось остановить неподалеку от Еревана, но вся захваченная территория стала их военным трофеем. От Армении осталось два уезда. С другой стороны, Грузия быстренько захватила все спорные армянские территории, не взятые турками, и заявила, что армянское государство нежизнеспособно и может существовать лишь в составе Грузии. Армяне предпочли голод и призрак близкой смерти.

Но самая интересная ситуация сложилась в Азербайджане. Новообразованная республика просилась в состав Турции, а между тем ведь она не контролировала даже собственную столицу! В столице восседало ни то, ни се: по виду советская власть, а по сути черте что и с боку бантик.

«Высшие власти» города Баку

27 октября 1917 года Бакинский Совет рабочих и военных депутатов, едва прослышав о восстании в Петрограде, бегом собрался на расширенное заседание. Большевики, естественно, были в восторге от происходящего, остальные же лишь неодобрительно хмурили брови. Большинством голосов (то бишь совместным решением представителей трех партий – эсеров, меньшевиков и дашнаков) Совет постановил, что восстание следует ликвидировать, всю власть передать Учредительному Собранию, а до того – коалиционному правительству.

Большевикам, оставшимся в меньшинстве, это, само собой, не понравилось, и они прибегли к испытанной тактике: задавить не кворумом, а числом и глоткой. 31 октября 1917 года они собрали еще одно расширенное заседание Совета, куда привели многочисленных представителей заводских, солдатских и флотских комитетов – тех только, разумеется, кто твердо стоял на правильной политической платформе. Новое заседание тут же объявило себя конференцией Совета; а оная конференция немедля постановила, что она-то и есть главный орган революционной власти. Оскорбленные большевистским самоуправством эсеры и меньшевики помещение покинули, зато на стороне большевиков неожиданно выступили… азербайджанские националисты из партии «Мусават» – эти резонно рассудили, что раз дашнаки против, то надо бы поддержать. Совет был переименован в Совет рабочих и солдатских депутатов – по столичному образцу, объявлен высшей властью и немедля брошен на борьбу с другими «высшими властями» города Баку…

Покинувшие же Совет представители других левых партий создали «Комитет общественной безопасности», объявив его единственным демократическим органом власти. Таким образом, в Баку появился высший революционный орган и высший демократический, а помимо того существовали городская Дума и Исполнительный комитет общественных организаций – местный орган Временного правительства. И все были властями, и все – высшими.

Ситуация возникла совершенно бредовая! Закавказье отделилось от России, как белой, так и советской, – и в то же время в самом Закавказье существовал очаг советской власти, находившийся под контролем большевиков и, естественно, отделяться не желавший. При этом существовал он именно в том самом месте, которое больше всего интересовало как большевиков, так и местных товарищей, и иностранцев. Интересовал больше, чем весь остальной регион, вместе взятый, поскольку Баку – синоним нефти.

Но и это было только начало!

Торжественно удалившиеся из совета меньшевики и эсеры вскоре вернулись, и зимой 1917–1918 годов в Баку правил Бакинский Совет, в котором кого только не было: правые и левые эсеры, большевики, меньшевики, дашнаки, мусаватисты… Даже старообрядцы-молокане. Можете представить себе характер и дееспособность этого органа власти? Я тоже нет. А в самом городе работали Советы уровнем поменьше: фабричные и заводские, военные и флотские, и каждый из которых имел свое большинство и меньшинство, свою политическую ориентацию – при полном отсутствии дисциплины.

Большевики, однако, имели свой джокер в рукаве, было у них одно маленькое хобби, еще со времен революции 1905 года, – организация вооруженных отрядов. И пока прочие политики в Совете заседали, распинались, дебатировали и принимали решения, большевики именно этим и занимались. При Бакинском комитете была создана боевая дружина, в рабочих районах появились отряды красногвардейцев. А после того, как в Баку приехали выдавленные меньшевиками из Тифлиса руководители краевого Кавказского военного совета, началось и создание армии. К июню 1918 года вооруженные силы насчитывали 13 тысяч человек и аж три бронепоезда.

А ведь помимо большевистских, в городе существовали еще национальные армянские и азербайджанские воинские части, а также слонялась по улицам уйма отрядов солдат и моряков, кои, после падения центральной власти, подчинялись всевозможным силам, иной раз в самых невероятных комбинациях…

Альянс большевиков и мусаватистов, естественно, продолжался чрезвычайно недолго, ибо две эти силы были изначально несовместимы. Вообще, на Кавказе политика играла роль гораздо меньшую, чем где бы то ни было. Любое значимое событие определялось какими угодно интересами – национальными, религиозными, клановыми, куначескими, но уж никак не политическими. «Мусават» («Единство»), как уже говорилось, была азербайджанской националистической организацией. И без исторического образования видно невооруженным глазом, что это за сила…

Большевистская же партия всегда была интернациональной, или – Ноевым ковчегом, как кому больше нравится. Кого она только не принимала в свои объятия: грузин, русских, евреев, по большей части безбожников, но с исторически сложившимися корнями и симпатиями… И очень много было в ней армян, коих мусульмане на дух не переносили, особенно на руководящих должностях. Это противоречие было до такой степени антагонистичным, что существовала даже отдельная социал-демократическая партия для мусульман – «Гуммет».

Чтобы лучше ощутить прочность большевистско-мусаватистского союза, надо знать, что в армяно-татарской резне 1905 года большевики выступали на стороне армян, азербайджанцы этого не забыли и не простили. Для азербайджанца-мусульманина турок-единоверец был ближе соотечественника-армянина, а в большевистской партии заправляли русские и армяне, то есть, с точки зрения националистов, оккупанты, мешавшие воссоединиться с турецкими братьями, кровные враги. Утешало лишь то, что большевики пока не дружили с дашнаками…

Едва турецкие войска начали наступление и стало ясно, что их цель – Баку, как мусаватисты принялись готовиться к встрече. В то же время, окрыленные продвижением единоверцев, в Дагестане имам Гоцинский и «пророк» Узун-Хаджи объявили газават – «священную войну» и, собрав под свои знамена армию полудиких горцев, взяли Темирхан-Шуру (Буйнакск) и Петровск (Махачкалу), до того занимаемую красными. Те бежали, частью на пароходах в Астрахань, а частью по железной дороге в Баку, еще больше накалив и без того раскаленную бакинскую атмосферу.

Там, перед лицом прямой и явной мусульманской угрозы сплотились все: местные красногвардейцы, красные части, бежавшие из Дагестана, моряки, рабочие, армянские националисты.

Воспользовавшись неразберихой, большевики решили быстренько прибрать власть к рукам. Они объявили, что в Баку началось восстание, организовали так называемый «Комитет революционной обороны города Баку и его районов», который, со своей стороны, объявил себя очередной «высшей властью» в городе. Сие другим «высшим властям», естественно, не понравилось. И тут же стало ясно, что взять власть мало, ее надо еще и удержать, а для этого нужны вооруженные силы. Армянский национальный совет, в котором преобладали дашнаки, конечно же, на дух не переносившие мусульман, предложил комитету воспользоваться своими вооруженными отрядами. Большевики согласились, и тут же радостно вспыхнула армяно-мусульманская резня, которая, вместе с разборкой за власть, завершилась уличными боями между азербайджанскими вооруженными формированиями и всеми остальными. Приняв помощь армян и допустив резню, Совнарком обрел в лице мусульман непримиримых врагов.

Узнав о «восстании», имам Гоцинский с севера и бек Зиятханов с юга рванулись к Баку на помощь единоверцам. Однако красные были настроены решительно и оружия у них было больше, чем у горских банд. Зиятханова разгромили в Шемахе, а на севере, при помощи десанта из Астрахани, выбили Гоцинского из Петровска и Темирхан-Шуры. Положив под Петровском уйму народу, имам ушел в горы.

Разбитые горские отряды ринулись врассыпную. На их пути оказалась Мугань, населенная русскими. В общем, полноводной рекой полилась кровь, но русские сумели сплотиться, создали тысячный отряд под командованием полковника Ильяшевича, снова разбили горцев и организовали Ленкоранскую республику, продолжив процесс самоопределения вплоть до отделения. Тогда мусульмане ушли в Карабах, населенный армянами, где дело, естественно, закончилось очередным кровопролитием. Тем временем на карте Закавказья появилась Армянская республика, в Нахичевани возникла мусульманская Аракская республика.

Но и это был еще далеко не конец создания новых государств, которые плодились, как кролики, вплоть до 1920 года…

А в Баку набирал обороты процесс генерации «высших властей». 25 апреля 1918 года был образован Бакинский Совнарком, куда вошли исключительно большевики и левые эсеры. В то же время вовсю работал и Бакинский Совет, где по-прежнему спорили все те же партии. Причем – вот уж сюр так сюр – Совнарком являлся исполнительным органом Совета!

И, едва образовавшись, понес революцию дальше: уже в апреле, в частности, он издал декрет о передаче помещичьих земель крестьянам. Земли на Кавказе всегда было мало, и за землю бились отчаянно. Едва начавшись, земельная реформа тут же вышла из-под контроля: крестьяне принялись захватывать помещичьи угодья и жечь усадьбы, убивать помещиков и членов их семей. В общем, началась нормальная «классовая борьба», которая очень быстро перешла в кровавую дележку захваченной земли. Теперь запылал и сельский Азербайджан.

А Баку, таким образом, де-факто вообще стал «вольным городом», сидящим на нефтяных скважинах, да еще и распространяющим свою революционную власть на все каспийское побережье Азербайджана. Это кто ж согласится мириться с таким положением?

Оборона Баку

После развала Закавказской Федерации появилась еще одна, трудно сказать какая по счету, власть: 28 мая 1918 года была провозглашена Азербайджанская демократическая республика, со столицей в Гяндже, где правили мусаватисты. Вооруженные силы новорожденного государства численностью около 14 тысяч бойцов предприняли наступление на все тот же злосчастный Баку. Армия сия состояла в основном из гвардий местных князей-беков и прочих банд, понятия о воинской дисциплине вообще никакого не имеющих.

Им противостояли так называемая Кавказская армия плюс вооруженные силы дашнаков и отряд старообрядцев-молокан, вместе насчитывающие 15–18 тысяч человек. Большевистское правительство перебросило им из Астрахани щедрое вооружение: 80 орудий, 3 бронепоезда, 160 пулеметов, 13 самолетов и 7 броневиков, но вот с дисциплиной и воинским духом было не ахти: моральную основу вооруженных сил красных в то время составляли только советская демократия, да революционный порыв – сами понимаете, сколь это «много» для победы…

В результате противоборства этих «армий» фронт просто-напросто замер у станции Кюрдамир, посередине между двумя столицами, Гянджой и Баку, и с места не сдвигался там до тех пор, пока не прибыли турки.

Турецкий отряд Нури-паши насчитывал всего шесть тысяч человек, но это была относительно регулярная армия. Фронт дрогнул и пополз в сторону к Баку.

Впрочем, на стороне бакинцев тоже имелось регулярное воинское формирование – как раз в это время из Персии домой пробирался двухтысячный отряд терских казаков под командованием войскового старшины Лазаря Бичерахова. Поначалу казаки вроде бы собирались воевать с мусульманами, даже заняли позиции на своих участках фронта. И если б они остались там до конца, возможно, история Бакинской коммуны сложилась бы иначе. Однако, с одной стороны, бакинское правительство Бичерахову не приглянулось, а с другой – аккурат в это время дома, в Терском крае, его родной брат Георгий поднял восстание, и мигом перекрасившийся Бичерахов в самый критический момент обороны снялся и ушел на север, разбил три встретившихся по пути красных полка, занял Дербент и отныне плевать хотел на любую власть.

Боеспособность же остальных частей была неплохой, но лишь до той поры, пока они наступали. Стоило туркам потеснить Кавказскую армию, как в ее частях тут же воцарились разброд и шатание…

В общем, дело оборачивалось хреново. Заставить Кавказскую армию нормально воевать так и не удалось. В июле азербайджанские войска подступили вплотную к городу. Мусульманское население готовилось к встрече, предвкушая, как рассчитается за мартовскую резню. Остальные ударились в панику. И 25 июля 1918 года состоялось расширенное заседание Бакинского Совета совместно с фабрично-заводскими, армейскими и корабельными комитетами, озабоченное одним: ничего хорошего от мусульман ждать не приходилось. Поэтому большинством голосов было принято решение: для обороны Баку обратиться к англичанам, небольшой воинский контингент которых стоял неподалеку, в Персии. Те согласились, тем более что формально Азербайджанская республика, против которой им предстояло выступить, была союзницей Турции, а мировая война, где англичане туркам противостояли, к тому времени еще не закончилась. А главное, это дало англичанам повод приблизиться вплотную к вожделенной нефти.

Большевики и левые эсеры были против этого решения, неизвестно, на что рассчитывая. Точнее, известно на что. На собрании бойцов и командиров гарнизона Степан Шаумян говорил: «Только из России! Только от революционных товарищей из центра мы можем получить поддержку!» Но поддержки из центра не было и быть не могло. Кидать боеспособные части в бакинскую мешанину, где не было уже ни порядка, ни организации, – все равно что топить ими печку. Да и не дал бы им никто боеспособных частей, слишком уж их было мало в 1918 году. Единственной поддержкой из центра стал пришедший в июле отряд левого эсера Петрова численностью около 600 человек.

Сгоряча фракция большевиков даже приняла решение об уходе народных комиссаров со своих постов, но практически сразу они передумали, решив, что Совнарком должен продолжать работу. Сдаться? Еще чего! Отставка – не большевистский метод…

Вот как описывает Микоян обстановку в Баку того времени:

«…Не было хлеба: Баку уже был отрезан от Северного Кавказа казачьими бандами. Голод гулял по рабочим кварталам. Баку был отрезан от источника доброкачественной воды. Под стенами города скапливалось все больше и больше контрреволюционных полчищ. Гул артиллерийского огня заглушал притихшие заводские гудки. Страх возможной расправы… подтачивал силы рабочих».

Если что и было хуже голода и артиллерийского огня, так это приближающиеся мусульманские войска Азербайджанской республики.

Вечером 29 июля в Баку получили известие, что турки и азербайджанцы прорвали фронт и погнали красных, которые теперь находятся уже в Баладжарах, пригороде Баку. Именно в этот момент ушел с фронта казачий отряд Бичерахова. Что делали три красных бронепоезда, вообще непонятно. Красные войска, полностью деморализованные, воевать не хотели и были настроены паникерски. В городе тоже царила паника, после бесконечных заседаний сговорившиеся между собой меньшевики с эсерами, Центрокаспий и Армянский национальный совет решили послать корабли за англичанами в персидский порт Энзели. Армянский совет, пытаясь спасти свое население от резни, потребовал поднять белый флаг и начать мирные переговоры. Турки обстреливали Баладжары. А что же большевистский Совнарком?

А Совнарком в это время писал одну из самых позорных страниц всей гражданской войны.

Бегство

До последнего дня призывавший не сдаваться бакинский Совнарком 31 июля 1918 года внезапно сложил свои полномочия, и в тот же день большевистская верхушка, воинский отряд того самого левого эсера Петрова и некоторые другие части на семнадцати пароходах попытались драпануть в Астрахань, бросив войска на фронте. И так торопились при сборах, что совершенно забыли предупредить своих товарищей в городе. Проще говоря, каждый за себя, а кто не успел – тот опоздал.

Таким образом, в городе осталась другая «высшая власть» – Совет, теперь уже без большевиков. Реальную же власть, исполнительную, приняла так называемая Диктатура Центрокаспия. Центрокаспий в апреле 1918 года был настроен пробольшевистски, но, видя происходящее безобразие, надо полагать, изменил свою политическую ориентацию. По крайней мере, об этом говорят его дальнейшие действия. Представители Центрокаспия, совместно с представителями исполкома Совета, и вошли в новое правительство.

Новая власть распорядилась задержать пароходы и вернуть их в Баку, на окраинах которого уже были турки. Понимая общую опасность, отряд Петрова выгрузил на берег артиллерию и, стреляя прямо с пристани, выбил неприятеля из города. Однако в бой красные части не пошли. «Беженцы» высадились на берег, заняли район пристани и стали ждать. И вот что они удумали – снова цитируем Микояна:

«Точно не помню, 2 или 3 августа была созвана партийная конференция, чтобы обсудить создавшееся положение и решить, как быть дальше. После долгих споров конференция постановила: вооруженные силы в Астрахань не эвакуировать, а, наоборот, используя перелом в настроении бакинцев в пользу большевиков, вновь захватить власть в свои руки. Практически это было возможно. Противник располагал в городе меньшими силами, нежели мы, а подтянуть войска с фронта он бы все равно не успел…»

То есть что эти паразиты задумали! «Противник» – это не турки, как логично было бы подумать. Это вчерашние товарищи по баррикаде. Пользуясь тем, что все наличные части Диктатуры были брошены защищать город, в том числе и этих пристанских сидельцев, предполагалось, пока те удерживают врага на фронте, ударить им в спину и занять Баку. Ну, хорошо, допустим, заняли – а дальше-то что? А дальше предполагалось, ни больше ни меньше, как, опираясь на свои силы и на помощь с Волги, организовать оборону и отбросить турок.

Однако план этот так и не был реализован. По счастью, среди большевиков нашлись и трезвые головы. Ясно ведь, что помощи ждать не приходится, своими силами оборону уже организовывали и не организовали, да и красные войска были решительнейшим образом настроены не воевать, а драпать. А 4 августа в городе высадились англичане. Правда, их оказалось всего около тысячи человек, но это было регулярное войско, а по масштабам того времени тысячное регулярное войско – немалая сила. Так красные части и сидели в районе пристани, выставив охранение. Они не могли выйти в море, поскольку Центрокаспий не выпустил бы корабли, но и на фронт идти решительно не хотели.

14 августа они предприняли еще одну попытку бегства, все на тех же семнадцати пароходах. Поняв, что послать доблестных красноармейцев в бой все равно не удастся, правительство Баку снова задержало эти несчастные пароходы, но уже не затем, чтобы вернуть беглецов обратно, а чтобы отобрать у них оружие – черт с вами, драпайте, сволочи, все равно от вас толку нет, но оружие оставьте, оно нужно для защиты города. Арестовано было всего лишь 35 человек – верхушка Совнаркома и армии. Бросив своих командиров, красные войска благополучно добрались до Астрахани.

Тридцати пяти арестованным были предъявлены обвинения в попытке бегства без сдачи финансового отчета, в вывозе военного имущества и в измене. 11 сентября они были преданы военно-полевому суду. Но 15 сентября в Баку вошли азербайджанские войска. В суматохе бегства оставшиеся на свободе большевики сумели добиться от распадающегося на глазах правительства освобождения арестованных. Микоян вспоминает, что когда он, с ордером на освобождение, пришел в тюрьму, заключенные-большевики стояли у дверей камер, «словно ожидая чего-то»… Ясно, чего – надеялись, что товарищи их все-таки не бросят, как они недавно бросили товарищей.

Из тюрьмы все отправились в порт, где должен был ждать теплоход «Севан» с большевистски настроенной командой, но в панике эвакуации теплоход, под завязку набитый беженцами, не дождавшись «комиссаров», вышел в море. Те успели вскочить на последний отходящий из Баку пароход «Туркмен», у которого не хватало топлива, чтобы дойти до Астрахани, и он отправился в ближайший порт Красноводск, находившийся на противоположном берегу Каспийского моря. Правительство же Диктатуры Центрокаспия ушло в Дербент к Бичерахову.

Красноводск не был ни турецким, ни советским. Город находился в области, контролируемой так называемым Закаспийским временным правительством, пришедшим к власти в Ашхабаде 11–12 июля 1918 года. Это был невероятный конгломерат из временно объединенных общими интересами эсеров, меньшевиков, туркменских националистов, дашнаков, белогвардейцев, находившийся под патронатом английской миссии. На местах власть осуществляли органы, называвшиеся стачкомами. В Красноводске у власти также был стачком, состоявший из рабочих-эсеров, во главе с эсером по фамилии Кун. Узнав, кто к ним прибыл, они тут же снова арестовали большевистскую верхушку, обвинив их в сдаче Баку туркам. Председатель стачкома связался с Дербентом, получил оттуда информацию о том, что арестованных собирались предать военно-полевому суду, и решил довершить начатое.

Стачком не очень-то заморачивался процессуальными вопросами. Следствие и суд были чрезвычайно простыми. У одного из арестованных, бывшего старосты камеры бакинской тюрьмы, нашли список, по которому тот распределял продукты. Рабочие приняли его за список «членов правительства» и всех поименованных в нем, присовокупив сюда командира вооруженного отряда Амирова, посадили в вагоны и вывезли из Красноводска, заявив, что отправляют в Ашхабад для предания суду. Но до Ашхабада их не довезли – расстреляли на 207 версте. Трудно сказать, то ли так и было задумано, то ли решение не возиться с арестованными приняли спонтанно, в порядке революционной инициативы. На самом деле вместе с настоящими «комиссарами» были расстреляны и их охранники, делопроизводитель, еще какие-то служащие – разбираться особо не стали.

Вообще-то, в 1941 году за дезертирство и сдачу городов неприятелю тоже не усиленными пайками награждали.

Если эсеры знали, за что расстреляли «комиссаров», то у англичан явно были от страха глаза велики. Они придавали этому опереточному бакинскому правительству совершенно ни с чем не сообразное значение и были чрезвычайно озабочены их судьбой.

А в 1967 году в Лондоне вышла книга под названием «Закаспийский эпизод», написанная бывшим участником английской миссии Эллисом. Там говорилось: узнав о том, что всю эту братию повезли из Красноводска в Ашхабад, генерал Маллесон сказал, «что он считает, что ни при каких обстоятельствах комиссарам не должно быть позволено совершить переезд по железной дороге до Ашхабада», и предоставил своим подчиненным «решать, какие именно меры предложить для предотвращения этого».

Железная дорога-то тут при чем? Вот и пойми этих английских джентльменов…

Такова подлинная история Бакинской Коммуны и бакинских комиссаров. Легенда же появилась значительно позже. В 1920 году их перезахоронили на одной из площадей Баку, которая с тех пор стала называться «Площадью 26-ти бакинских комиссаров». И миф зажил своей, самостоятельной жизнью, обрастая новыми подробностями и «фактами». В 1958 году там появился памятник, а через десять лет – мемориал.

Очень любят вспоминать о том, что Сталин-де был врагом Шаумяна. Трудно сказать, так ли это было до революции, но после революции «комиссаров» он сильно не любил. Уже после Великой Отечественной войны, по воспоминаниям Шепилова, «зарезал» Сталинскую премию авторам одной исторической книги только за то, что в ней деятельность бакинских комиссаров была представлена исключительно в хвалебном «свете». Сталин, в куда более трудных условиях отстоявший Царицын, сказал тогда: «Бакинские комиссары не заслуживают положительного отзыва. Их не нужно афишировать. Они бросили власть, сдали ее врагу без боя. Сели на пароход и уехали». Это он сказал через тридцать лет. Сколь же велико было его возмущение действиями Шаумяна сотоварищи…

Глава 3

Нелегал

Лаврентий Берия, в то время служащий секретариата Бакинского Совета, знал сию историю «от» и «до», все это позорище разворачивалось на его глазах. И говоря о дальнейших его поступках, надо учитывать этот первый опыт советской работы. Вот уж насмотрелся!

Может быть, поэтому он в будущем, сталкиваясь с беспомощностью и безответственностью, иной раз терял выдержку и впадал в холодную (а то и «горячую») ярость. Кстати, сам Берия, будучи большевиком, ни тогда, ни потом от опасностей не бежал…

В общем, это был первый опыт советской работы в биографии Берии. А первый опыт работы партийной (не считая кратковременного участия в митингах на Румынском фронте), был у него сугубо специфический и, если вдуматься, весьма неплохо его характеризующий. Не каждому, так сказать, по плечу подобное.

Итак, продолжая тему: в сентябре 1919 года город захватили войска Азербайджанской республики – мусаватисты и турки. Быстренько ликвидировали Советы, отменили 8-часовой рабочий день и коллективные договоры, устроили охоту на большевиков, начали перестройку армии и госаппарата по турецкому образцу, но завершить начатое не успели. Закончилась Первая мировая, и туркам пришлось, в соответствии с мирным договором, отправиться по домам. Ну вот не повезло.

Зато им на смену появились англичане: 17 ноября в Баку прибыла 39-я пехотная бригада во главе с генералом Томпсоном, который объявил себя генерал-губернатором города. Собаку съевшие на колониальных делишках британцы и здесь чувствовали себя форменными «сагибами»: немедля ввели телесные наказания и публичные казни для местного населения (даже поставили пару виселиц на одной из бакинских площадей). Попытались было и население разоружить, но сие оказалось делом напрочь безнадежным. Это что касается внутренней политики. Что же до экономики, то британцы, исходя, разумеется, из самых лучших побуждений, взяли под контроль и весь транспорт, и государственный банк, а также запретили бакинским нефтепромышленникам продавать нефть кому бы то ни было, кроме Англии. Даже союзная Франция получила вместо нефти большой шиш. Зато весь английский флот ходил на топливе из Баку… Англичане считали Закавказье своей сферой влияния, фактически уже колонией, и не собирались пускать сюда посторонних.

(Еще в 1918 году английский генерал Денстервиль писал: «Они должны продолжать убивать друг друга, пока не придут в изнеможение, а потом мы, может быть, сумеем навести там порядок».)

Нефтедобывающие отрасли охватил затяжной кризис: с одной стороны, англичане запрещали продавать нефть, но и всю ее купить не могли. С другой же, основной потребитель – Россия – была вычеркнута из списка покупателей. Так что зарплата снижалась, цены росли, не за горами было закрытие нефтепромыслов…

Да, а что же насчет революционных сил? В декабре 1918 года рабочие устроили забастовку, и с тех пор в городе функционировала вполне легальная организация – Бакинская Рабочая Конференция, находившаяся под контролем меньшевиков и эсеров, которые не разбежались и в период оккупации. Большевики же были полностью разгромлены, большая их часть скрылась в России, а те, что остались, были разобщены и запуганы… Но постепенно, с огромным трудом, воссоздавалась организация, уцелевшие члены партии группировались в крошечные ячейки. Партия более-менее начала функционировать к январю – февралю 1919 года, а первая партийная конференция прошла уже в марте, спустя полгода после начала оккупации. Оправившиеся от разгрома большевики постепенно налаживали работу. Они даже захватили ключевые посты в Рабочей Конференции – пролетарий, как это обычно бывает в дни кризисов, стремительно «левел». Это была если не легальная, то хотя бы полулегальная часть большевистской работы, которой, кстати, массу сил отдал Анастас Микоян.

А вот Лаврентий Берия занимался работой насквозь нелегальной.

Как уже говорилось, никуда бежать он не собирался. Берия работал в Совете до последнего дня и покинул его в числе последних матросов тонущего корабля власти, когда капитанов уже давно и след-то простыл.

Потом вновь засел за учебники (это совершенно невероятно, но все время Гражданской войны и до самого своего перевода в Тифлис он параллельно ухитряется еще и учиться) и в 1919 году закончил училище, получив диплом с отличием и специальность техника-строителя. С февраля 1919 года Берия, как он сам писал в 1922 году, на посту председателя коммунистической ячейки техников, помогает в качестве инструктора другим ячейкам. А осенью 1919 года вдруг оказывается… в мусаватистской контрразведке. С этим отрезком его жизни связана целая мифология.

«Секретарем Кавказского бюро РКП(б) в Баку был старый подпольщик Виктор Нанейшвили, опытный конспиратор… Подпольное бюро находилось в захваченном мусаватистами Баку, на Телефонной улице, около немецкой церкви – кирхи. Помещение сняли на имя Мирзы Давуда Гусейнова, преданного партии товарища. Нанейшвили появлялся там редко… Адрес знали немногие. Дежурили на Телефонной улице по очереди, необходимую информацию передавали Нанейшвили поздно вечером, после дежурства.

Однажды в бюро пришли молодые члены партийной ячейки Технического училища Вася Егоров и Гриша Канер. Они привели с собой еще одного студента – невзрачного такого, прыщавого. Неизвестный назвался Лаврентием Берия и сказал, что ему нужно увидеться с товарищем Нанейшвили…

Прошло несколько дней, Саркисов спросил Нанейшвили:

– Зачем приходил тот человек?

– Он работает в мусаватистской охранке и просит принять его в нашу партию. Обещает давать ценную информацию.

– Но ведь у нас уже есть свои люди в мусаватистской контрразведке – Мусеви и Ашум Алиев. Мы их туда специально послали. Зачем нам этот самозванец?

Опасения юного Саркисова вскоре же нашли косвенное подтверждение: Мусеви и Алиева убили в ресторане, за обедом, двумя выстрелами в упор».

А. Антонов-Овсеенко. «Берия»

Ну, дорогие мои, ну как же можно, прочитав хоть одну книгу о подпольщиках или разведчиках, верить этой галиматье! Хорошо «подпольное бюро», члены которого водят на конспиративную квартиру кого попало, а «юный Саркисов» (стало быть, и прочие юные и не очень юные ее члены) знает имена большевистских агентов, засланных во вражескую контрразведку! Да тут никакого лазутчика Берии не нужно, удивительно, что этих агентов раньше не шлепнули – с такой-то конспирацией…

Позднее из этой истории раздули форменный триллер: как Берия, используя связи и интригуя на каждом шагу, тщательно уничтожал улики – «доказательства» своей работы в контрразведке, как исчезали люди, хотя бы косвенно причастные к той жгучей тайне… На самом деле все это, конечно, чушь собачья, ибо никакой тайны тут нет, сей факт был прекрасно известен еще в 20-е годы, Берия, ничуть не скрываясь, самолично отразил его в автобиографии!..

Короче, осенью 1919 года он начинает работать в мусаватистской контрразведке, вместе с большевиком М. Ф. Мусеви. Ясно, что разведчиком в стане врага был вовсе не двадцатилетний Берия, а именно Мусеви, Берия же ему помогал. Скорее всего, был связным. Из чего следует два вывода: во-первых, после падения Коммуны он в легальной деятельности большевиков не участвовал – иначе был бы, так сказать, «засвечен» и для конспиративной работы уже не годился. Во-вторых, он к тому времени уже имел опыт нелегальной работы – абы кого в самое логово врага не пошлют, а, кроме того, едва ли Мусеви взял бы на столь опасное дело неопытного и непроверенного соратника…

Но в марте 1920 года Мусеви был убит, и Лаврентий ушел из контрразведки. А что ему было там делать, без руководителя-то?

И этот «хвост» тянулся за ним многие годы – несмотря на то, «жгучая тайна» была секретом Полишинеля! Даже спустя семь лет, в 1926 году, И. П. Павлуновский, назначенный председателем Закавказского ГПУ, в письме Сталину писал: «Перед отъездом в Тифлис меня вызвал к себе Пред. ОГПУ т. Дзержинский… и сообщил мне, что один из моих помощников по Закавказью т. Берия при мусаватистах работал в мусаватской контрразведке. Пусть это обстоятельство меня ни в какой мере не смущает и не настораживает против т. Берия, так как т. Берия работал в контрразведке с ведома ответственных тт. закавказцев и что об этом знает он, Дзержинский, и т. Серго Орджоникидзе». Все знали, что Берия служил в контрразведке противника, причем с ведома самых что ни на есть «ответственных товарищей»! Так где же здесь предательство, где сокрытие доказательств? Если уж сам Железный Феликс был в курсе и ничего против не имел… Так нет же: после смерти Берии Хрущев и его идеологи зловонно вдохнули в сплетни о двуличии Лаврентия новую жизнь, и они, сплетни эти, благополучнейшим образом просуществовали до наших дней. Как, впрочем, и аналогичные россказни о том, что Сталин-де был осведомителем царской охранки… М-да. Недаром Эркюль Пуаро сравнивал сплетни с Лернейской гидрой, у которой на месте одной отрубленной головы вырастают две новые. Сколько слухи не развеивай, с каждым новым поколением историков они вновь вылезают на печатные страницы, как наиновейшая и правдивейшая информация.

…После ухода из вражеской контрразведки Берия некоторое время работает в таможне – совсем, впрочем, недолго, ибо близится решающий поворот его судьбы.

…Естественно, Советская Россия не собиралась вот так взять и отдать крупнейший нефтеносный район неизвестно кому. И его, района, фактическое присоединение к России было проведено по классическому сценарию: в ночь с 27 на 28 апреля 1920 года был образован Временный революционный комитет, который провозгласил образование АзССР и тут же обратился к РСФСР с просьбой о военной помощи.

Впрочем, как водится, помощь была оказана загодя. Уже 27 апреля 11-я армия красных пересекла границу Азербайджана, в качестве авангарда пустив в сторону столицы четыре бронепоезда с десантом, на которых в Баку въехали и руководители компартии во главе с Микояном. Большего и не потребовалось: понимая, что игра проиграна, азербайджанское правительство попросту разбежалось. Вскоре в городе появились командующий 11-й армией Левандовский, а также Орджоникидзе и Киров. И с этих пор Азербайджан можно было считать советским.

Берия, к тому времени отлично зарекомендовавший себя на нелегальной работе, по рекомендации комитета партии становится сотрудником регистрационного отдела (регистрода) при РВС 11-й армии – так тогда называли военную разведку. И вот вам еще одно, убедительнейшее подтверждение того, что Лаврентий если и работал в мусаватистской контрразведке, то, несомненно, по заданию партии: почти сразу краевой комитет и регистрод определяют Берию в качестве уполномоченного для подпольной деятельности в меньшевистскую Грузию – это уже совсем не похоже на должность простого связного, не так ли? Но не в том суть. Подумайте: направили бы его со столь опасным заданием в столь опасное место, если б он плохо зарекомендовал себя на нелегалке в Баку?..

Краткий курс истории независимой Грузии

Кстати, почему Грузию тогда называли меньшевистской? Председателем правительства в ней стал известный меньшевик Ной Жордания, в правительстве и парламенте ведущую роль играли социал-демократы (естественно, не большевики). В январе 1919 года состоялись выборы в Учредительное Собрание Грузии, и из 130 мандатов 109 получили также социал-демократы.

Первым актом нового, независимого от «тиранической» Российской империи, правительства стала договоренность с Германией и приглашение немецких войск – чтобы обезопасить страну от турок. В Поти высадилось несколько рот солдат. Правда, часть территории все равно пришлось отдать Турции – потому как ворон ворону глаз не выклюет.

15 февраля 1918 года, выступая в Сейме по поводу Брестского мира, Жордания со страстью говорил: «Такой мир, какой подписали большевики, мы такого мира не подпишем, и лучше умереть с честью на посту, чем опозорить и предать себя на проклятие потомков». Менее чем через четыре месяца, оказавшись на посту главы государства, он подписал мир гораздо худший, фактически сделав Грузию немецкой колонией – и, вишь ты, не умер…

О том, что на самом деле искали немцы в Грузии, говорит дополнительное соглашение к договору между странами. В первую очередь, Грузия интересовала Германию как территория, по которой проходит нефтепровод. (В то время ее иной раз так и называли: Грузинская нефтепроводная республика.) Кроме того, грузинское правительство на время войны предоставляло немцам исключительное право на покупку на своей территории всех материалов, не требовавшихся для внутреннего потребления страны, и вывоза их без ограничений и пошлин. Совместное (половина на половину) владение горнорудными предприятиями и, опять же, право неограниченного вывоза их продукции. Всего лишь с мая по сентябрь немцы вывезли разнообразной продукции на 30 млн марок. Ну что ж, вполне умеренная плата за освобождение от «русских оккупантов»!

Правда, вскоре немцы стали вести себя на оккупированной территории со всей прусской бесцеремонностью, привлекая к активному сотрудничеству немцев местных, что едва не привело к междуусобицам… Ушли они из Грузии лишь в декабре 1918 года, после поражения Германии. А поскольку прибыльно место пусто не бывает, их тут же сменили англичане.

У тех тоже были вполне определенные интересы. 30-тысячный английский экспедиционный корпус занимался тем, что охранял нефтепровод Баку – Батум и железную дорогу, а едва турецкие войска оставили Тифлисскую губернию, как началась стычка между Грузией и Арменией за Ахалкалакский уезд, которая была прекращена лишь по требованию англичан. Английские власти разделили спорную территорию: одну часть передали Грузии, другую – Армении, а среднюю объявили «нейтральной зоной» и подчинили английскому генерал-губернатору. И, конечно, совершенно случайно в этой «нейтральной» части оказались Алавердские медные рудники…

Грузинские же войска, едва обеспечив собственные тылы, немедля вторглись на Кубань, захватили Адлер, Сочи, Туапсе, занимаясь, в первую очередь, грабежом да отправкой всего более-менее стоящего в Грузию: увозили оборудование, угоняли скот, сперли даже рельсы Гагринской железной дороги.

Эта территория находилась под контролем Добровольческой армии. 25 сентября 1918 года, прибыв на переговоры с Деникиным, грузинская делегация во главе с министром иностранных дел потребовала включения Сочинского округа в состав Грузии (кстати, британский представитель в Тбилиси генерал Уокер их в этом поддерживал – а что, Британии очень не помешала бы такая колония). Лишь к февралю 1919 года войска Деникина вышибли доблестных джигитов из Черноморской губернии обратно в Грузию.

В самой же Грузии, сразу после обретения ею независимости, началась настоящая охота на всех не грузин: во-первых, русских, а во-вторых – малых народов, территории которых новорожденная республика поспешила к себе присоединить. Русских увольняли с работы, лишали избирательных прав, арестовывали, выселяли. Дошло до того, что созданный в 1918 году Русский национальный Совет организовал русский корпус, целью которого было защитить русских крестьян от истребления.

А как грузины поступали с беззащитными малыми народами, можете представить себе, зная политику независимой Грузии образца 1990-х годов. За семьдесят лет мало что изменилось. Уже в июне 1918 года восстали осетины и грузины Цхинвали, поднялись жители Абхазии, опрометчиво подписавшие договор с Грузией, когда к ним подходили большевики. Теперь они просили Добровольческую армию избавить их от грузин…

(Я пишу эти строки, а за стеной по телевизору идет программа «Время». «…Открыть автомобильное движение через Цхинвали, прекратить огонь, урегулировать ситуацию в зоне конфликта…» «…Вооруженные группы, стреляющие и по грузинам, и по осетинам, и по миротворцам…» «…Сегодня выяснилось, что из гаубиц по своим и чужим стреляли внутренние войска Грузии…». Новая независимая Грузия вернулась на круги своя…)

Пыл разошедшихся грузинских меньшевиков несколько охладила 11-я армия красных, в апреле 1920 года занявшая соседний Азербайджан. Тут-то они и призадумались: а не с огнем ли мы, генацвале, играем?.. И уже в мае скоренько заключили мирный договор между РСФСР, обменялись послами. По договору Грузия обязалась очистить свою территорию от иностранных войск, а также легализовать большевистскую партию.

Можно только гадать, почему Грузия тогда не разделила судьбу Азербайджана. Тут прослеживаются две причины.

Во-первых, совершенно непонятную симпатию к ней питал Ленин. После захвата Азербайджана и Армении большевистский ЦК вдруг заговорил о «мирном направлении политики РСФСР на Кавказе». А уже после свержения правительства Жордания, 2 марта 1921 года, Ленин телеграфирует Орджоникидзе: «Гигантски важно искать приемлемого компромисса для блока с Жордания или ему подобными меньшевиками, кои еще до восстания не были абсолютно враждебны к мысли о советском строе на определенных условиях». Наверное, Ленину, при его ненависти ко всему великорусскому, просто нравилась антирусская позиция грузинских властей. (Интересно, что и впоследствии Ленин проявлял странную слабость теперь уже к грузинским так называемым национал-уклонистам, которые подхватили эстафетную палочку русофобии из рук меньшевиков. Широко известна история с грузинским большевиком Кобахидзе, который оскорбил Серго Орджоникидзе, обвинив его в коррупции, и получил в ответ пощечину. История дошла до Кремля. Расследованием дела занялись Дзержинский со Сталиным и пришли к выводу, что Орджоникидзе не виновен. И то верно: если судить Серго за все случаи, когда он распускает руки, то он из судов не будет вылезать. Однако Ленин взорвался и обозвал все это великорусским шовинизмом.)

А во-вторых – Грузия была меньше нужна Советской России, нежели Азербайджан и Армения. Азербайджан – это нефть, Армения – это турецкая граница, а нефтепровод к портам Черного моря Советской России был не так уж и необходим…

Кстати говоря, меньшевистское правительство было настроено не только резко антирусски, но и антибольшевистски, несмотря на то, что большевики и меньшевики начинали в одной организации. Впрочем, если бы дело было только в политическом оттенке, то, уж наверное, они как-нибудь договорились бы, но деление на большевиков и меньшевиков на Кавказе, как и любое другое деление, и тогда и теперь, было явлением каким угодно, но только не политическим. Горячие грузинские парни с большевистской и меньшевистской стороны еще в 1905 году при выяснении отношений то и дело доходили до мордобоя – но время идет, прогресс движется! Вот, например, как отметили в Тифлисе появление на свет Закавказского Сейма.

10 февраля 1918 года, в день начала работы Сейма, был без предупреждения расстрелян митинг, созванный большевистски настроенным стачкомом железнодорожников в Тифлисе. Вот как описывает тактику властей очевидец в своем письме в Москву, в Совнарком:

«Явилось на митинг, несмотря на все принятые меры для срыва митинга, более 3000 рабочих и солдат… Среди митинга вошли в сад (приблизительно около двух рот) милиционеры и “красногвардейцы”. С красными знаменами в руках и успокаивая митинг знаками, они подкрались к собравшимся.

Часть митинга, намеревавшаяся разойтись, осталась и, считая, что подходят свои, начала их даже приветствовать криками “ура”… В это время пришедшие быстро рассыпались цепью, окружили митинг и открыли бешеный ружейный и пулеметный огонь по митингу. Целились главным образом в президиум, стоявший на эстраде. Убито 8 человек, ранено более 20 человек… Часть публики разбежалась, другая легла на землю. Стрельба продолжалась минут пятнадцать.

Как раз в эту минуту только что открылось первое заседание расширенного Закавказского сейма, и Чхеидзе держал речь под аккомпанемент ружей и пулеметов, трещавших тут же недалеко от дворца…»[3]

Это не к тому, что вот, мол, какие меньшевики злодеи.

Это к тому, что все время пытаются представить дело так, будто тираническая Советская Россия оккупировала демократическую Грузию. Грузия была ничуть не более демократической, чем Россия, там правили бал те же товарищи, просто из другой группировки. За тем исключением, что большевики все же раздавали землю крестьянам и переселяли население трущоб из подвалов в барские квартиры, а грузинские меньшевики всю социальную сторону оставили как есть. Более того, они отдали собственное государство на разграбление сначала немцам, а потом англичанам, лишь бы отделиться от России и сидеть на своем троне – пусть он размером со спичечный коробок, зато свой!

Ну в точности, как сейчас…

Разведчик – это не карьера: подробности подпольной работы

Что ж, работа нелегала для юного подпольщика Берии привычна. «В Тифлисе связываюсь с краевым комитетом в лице тов. Амаяка Назаретяна, раскидываю сеть резидентов в Грузии и Армении, устанавливаю связь со штабами грузинской армии и гвардии, регулярно посылаю курьеров в регистрод города Баку».

Не совсем понятно, кому он на самом деле служит – компартии или военной разведке? Дело в том, что в то время разведывательная работа теснейшим образом переплеталась с партийной, деятели компартий зарубежных стран состояли на службе в нашей разведке, разведчики сплошь и рядом являлись активистами компартий, однако, судя по тому, что Берия связывается с армией и гвардией, работает он в основном как военный разведчик, лишь пользуясь помощью партийного комитета.

Это важно: свою карьеру в спецслужбах он начинал не как простой чекист, а как разведчик. Как резидент, сказали бы теперь.

Впрочем, в Грузии ему не повезло. Как раз в то время в Тифлисе меньшевистским правительством были арестованы члены ЦК Компартии Грузии, и в тот же невод попал Берия. Правда, после переговоров известного большевика Георгия Стуруа с не менее известным меньшевиком Ноем Жордания арестованных все-таки освободили, но предписали в трехдневный срок покинуть Грузию.

А вот нелегал Берия ухитрился остаться.

Как уже говорилось, 7 мая 1920 года Грузия и Советская Россия подписали мирный договор, в Тифлисе появилось представительство РСФСР – во главе с Кировым. Берия (под фамилией Лакербая) поступил туда на службу. Однако полоса невезения продолжалась: в мае 1920 года он уехал в Баку за новыми директивами, а на обратном пути Берию, до того благополучно работавшего в подполье, арестовывают, как он пишет, «по телеграмме Ноя Рамишвили» – это вам не простой следак, это аж сам министр внутренних дел. Опять же пока неясно, был ли Берия арестован как сотрудник миссии или как большевик-нелегал, но как мы покажем ниже, второе более правдоподобно.

Как водится, и этот арест отмечен насквозь лживой байкой, кою пустил все тот же неуемный Антонов-Овсеенко.

«В ту пору представителем Москвы при меньшевистском правительстве Грузии был Сергей Киров. 9 июля он обратился к Ною Жордания с просьбой освободить арестованного. Выйдя на волю, Берия поехал в Тифлис и здесь сразу же вошел в контакт с мусаватистской охранкой.

Когда до Кирова дошли сведения о тайных связяхсоветского шпиона, Берия почел за благо бежать. Представитель Москвы тот час телеграфировал в освобожденный Баку начальнику особого отдела штаба XI армии. “Из Тифлиса бежал изменник Берия Лаврентий. Арестуйте немедленно. Киров”. Посадили Берию в подвал здания Азербайджанской ЧК. Помочь ему мог по старой дружбе Багиров, который в то время уже примеривался к посту председателя ЧК…»

А. Антонов-Овсеенко. «Берия»

По правде сказать, по прочтении этого отрывка возникают ба-альшие сомнения по поводу умственной полноценности Лаврентия Берии – в представлении Антонова-Овсеенко. Или же в полноценности самого автора бестселлера «Берия». Ну, то, что в Тифлисе на грузинских меньшевиков, оказывается, работала контрразведка азербайджанских националистов – это, извините, уже само по себе шизофрения. Но дальше-то еще круче: бежать, спасаясь от представителя Советской России, из меньшевистской Грузии, где ему ничто не грозило, в советский Азербайджан?! Согласитесь, на такой шаг пойдет только клинический дебил! И не стоит забывать о том, что долгие годы Киров был куда сильнее и Багирова, и Берии – так что же, он просто-напросто забыл свою грозную телеграмму?

А, ну конечно, конечно: Лаврентий Павлович уже тогда, предвидя лихую аппаратную карьеру, закорешился со Сталиным, и Киров, как пить дать, не посмел, да-да, не посмел…

На самом же деле июнь и июль 1920 года Лаврентий Берия провел в кутаисской тюрьме. Приятного, конечно, в этом мало… впрочем, как ни странно, нашлись и положительные моменты – именно тогда Лаврентий, между прочим, познакомился со своей будущей женой. (Кстати: в той тюрьме готовился побег, организатором которого был Шалва Церетели, офицер, кавалер Георгиевского креста. В подготовке побега Берия не участвовал, поскольку был работником дипломатической миссии и рассчитывал на официальное освобождение, но Шалву Церетели запомнил и впоследствии взял на работу в ЧК. А после 1953 года того расстреляли… в числе других людей из команды Берии.[4])

Лишь в августе, после пятидневной голодовки политзаключенных Кутаисской тюрьмы, Берию по этапу высылают в Азербайджан…

Вроде бы тягостный тюремный эпизод позади? Черта с два. Дома его тоже берут под арест – на сей раз родная Азербайджанская ЧК. «Ага! – воскликнет проницательный читатель. – Стало быть, рыльце у Лаврентия все ж таки в пушку!»

Не торопитесь. Во-первых, очень быстро Берия вновь оказывается на свободе, а во-вторых, осенью 1920 года идет в ту же ЧК. Работать. О чем это говорит? Да только об одном: арест был либо недоразумением, либо, что вероятнее…

Ну вот сами посудите: почти три месяца разведчик проводит во вражеском плену, а потом его отпускают. Да любая спецслужба мира, не задумываясь, продержит самого благонадежнейшего сотрудника в кутузке – ровно столько, сколько потребуется, дабы выяснить, не перевербовали ли парня!.. А раз Берию вскорости отпускают, да еще и берут, спустя некоторое время, на службу в ЧК, то… Сами понимаете, да?

В общем, с нелегальной работой, слава богу, покончено, война завершилась, теперь можно вернуться и на студенческую скамью.

Ничуть не бывало! Берия еще не знает, что доучиться ему не дадут, высшее образование так на всю жизнь и останется недосягаемой мечтой. Не знает он и того, что впереди его ждет новая работа, не менее опасная и весьма увлекательная… впрочем, увлекательной она кажется лишь со стороны. Эта работа будет преследовать его всю жизнь и, в конце концов, приведет к роковому июню 1953 года. К смерти.

К смерти от пули…

Свою чекистскую работу будущий легендарный нарком НКВД, сколь это ни кажется парадоксальным, никогда не любил. По крайней мере, ничто в его биографии не позволяет сделать вывод, будто он стремился к какой бы то ни было карьере по этой линии. Наоборот, Берия при любом удобном случае пытался из органов удрать. «Вы будете удивлены, – писал много лет спустя его сын Серго, – когда я скажу вам, что отец все время хотел уйти и из ЧК, и из ЦК. Он мечтал завершить учебу, стать инженером и добиться успехов в этой области…»[5] Но, как известно, человек предполагает, а отдел кадров располагает…

Итак, вернувшись из Грузии, Берия тут же уходит из разведки. Некоторое время, до октября 1920 года, он снова чиновник – работает управделами ЦК КП Азербайджана. Почему вдруг? «Опять карьеризм!» – всполошится наш проницательный читатель. Да ничего подобного! Человек надежный и, что очень важно, образованный, хорошо читает и пишет по-русски, с опытом работы, был секретарем Совета. А много ли грамотных среди большевиков Азербайджана?.. Так что все объясняется очень просто и без всякого карьеризма.

Затем его назначают ответственным секретарем Чрезвычайной комиссии по экспроприации буржуазии и улучшению быта рабочих. «Эту работу я и товарищ Саркис (председатель комиссии), – пишет Берия, – проводил в ударном порядке». Еще бы: уж что-что, а жалкий быт рабочих Закавказья Лаврентий знает на собственной шкуре.

Но ко всему этому у него явно не лежит душа. В феврале 1921 года комиссия расформировывается, и Берии, по его собственному выражению, «удалось упросить» ЦК позволить ему продолжить учебу. Училище, которое он закончил, преобразовано в Архитектурно-строительный институт, и Лаврентия отпускают учиться, вроде бы даже дают стипендию, что совсем не лишнее, тем более, что надо кормить семью… но не тут-то было! Уже через две недели его снова выдергивают на работу. В апреле 1921 года Багиров, назначенный председателем ЧК Азербайджана и подбирающий себе кадры, назначает Берию, «опытного сотрудника», заместителем начальника секретно-оперативного отдела. Практически сразу он становится начальником этого отдела, а потом – заместителем председателя АзЧК.

«Опытному сотруднику» к тому времени едва исполнилось 22 года.

Отвлечемся на минутку.

Нина

«Находясь в конце 20-х годов в Абхазии, Берия жил в роскошном специальном поезде, в котором он приехал в Сухуми. Поезд стоял на запасных путях, на некотором расстоянии от здания станции, и состоял из трех пульмановских вагонов: спальни, салон-вагона с баром и вагона-ресторана.

В тот вечер, когда Берия собирался отправиться в Тбилиси, около станции к нему подошла девушка лет шестнадцати, среднего роста, с черными глазами и сдобной комплекции.

Девушка приехала из родной мингрельской деревни, соседствующей с селом Мерхеули, откуда родом был сам Берия. Она попросила его заступиться за ее арестованного брата. Берия заметил красоту девушки. Якобы желая получить сведения о брате, он пригласил ее в поезд, но не в салон-вагон и не в ресторан.

В спальном купе Лаврентий приказал девушке раздеться. Когда она, испуганная, хотела убежать, Берия запер дверь. Затем он ударил ее по лицу, скрутил руки за спиной, навалился на нее всем телом.

Девушка была изнасилована.

Берия продержал ее всю ночь. На следующее утро он приказал ординарцу принести завтрак на двоих. Перед тем как уехать по делам, Лаврентий снова запер свою жертву. Берия был покорен свежестью и очарованием этой девушки, он также понял, что она именно тот тип, который полностью соответствует его чувственности. Она была молода и невинна, но выглядела созревшей. Она была скромна, изящна, но ни в коем случае не худа. У нее были маленькие груди, большие глаза, излучавшие добрый свет, и маленький чувственный рот.

Было бы глупо с его стороны отказаться от такого создания природы. Берия провел еще несколько дней в Сухуми, проверяя выполнение пятилетнего плана 1928–1933 годов в деле строительства местных дорог и шоссе, нового жилья, больниц и школ. Все это время он держал свою пленницу запертой в поезде.

Так маленькая Нина стала его женой».

Эту гнилую «клубничку» приводит в своей книге «Маршалы и генсеки» Н. Зенькович, которому принадлежит честь раскапывания первоисточника большего числа легенд о сексуальных похождениях Берии.

Что характерно, аналогичная история существует и про Сталина и Надежду Аллилуеву, а если покопаться, то можно найти подобные байки и о возлюбленных многих других известных людей – причем людей, вовсе необязательно одиозных. Причем байки эти в народе популярны, живут столетиями… если не больше. Обывателю вообще свойственно считать, что если кто-то из этих людей (мужеского полу) лично ему не нравится, то и ни одна женщина добровольно за него замуж не пойдет.

Как бы то ни было, придется разочаровать читателя. В этой стороне жизни Берии все до невозможности банально. Женился он нормально, как положено, по взаимному согласию.

А вот в биографии Нины Теймуразовны Гегечкори – да, там присутствуют определенные странности. Ее жизнь в детстве известна из рассказа ее сына Серго и из двух источников, подписанных ее именем, в которых эта биография выглядит по-разному.

Сначала слово Серго Берия: после гибели отца Нины, Теймураза, «…мама переехала из Кутаиси в Тбилиси и окончила там гимназию святой Нино… Юную сиротку в столице опекал известный большевик Саша Гегечкори…

Саша Гегечкори – мой родной дядя, а Евгений Гегечкори, член меньшевистского правительства, маме приходился двоюродным дядей. Кстати, мой отец познакомился с мамой в кутаисской тюрьме, где он сидел в одной камере с Сашей. Мама носила туда передачи дяде. Когда в Грузии установилась Советская власть, отец продолжал работать в Баку, поэтому он специально приехал в Тбилиси, чтобы у Саши попросить руку племянницы. Саша отказал: девочка, мол, несовершеннолетняя. А мама решила, что можно выйти замуж и без благословения старших, поэтому похищение отцом своей возлюбленной – это лишь красивая легенда…»[6]

Его рассказ подтверждает сама Нина Берия – в частности, в интервью тбилисской газете «7 дгэ»: что жила в Кутаиси, в семье своего родственника Саши Гегечкори. Вместе с женой Саши навещала его в тюрьме, тогда-то и познакомилась с Лаврентием, который находился в одной камере с Сашей. И это вполне согласуется с биографией Берия – именно тогда, в тюрьме, он и повстречался с Ниной, которая приходила на свидания к его соседу по камере.

Вот ее подлинные слова:

«После установления в Грузии Советской власти Сашу перевели в Тбилиси. И я, естественно, переехала с его семьей. Была уже взрослой девушкой…

Как-то по дороге в школу мне встретился Лаврентий (после советизации он часто приходил к Саше, я его уже знала). Спросил, не хочу ли я с ним встретиться и поговорить. Я согласилась. Встретились мы в Надзаладеви, там моя сестра и зять жили, поэтому я хорошо это местечко знала. Сели на скамью. На Лаврентии было черное пальто и студенческая фуражка. Он сказал мне, что уже много времени я ему очень сильно нравлюсь… Да, так и сказал, что полюбил меня и хочет взять в жены. Было мне в то время 16 лет.

Как он объяснил, Советская власть хочет направить его в Бельгию для изучения вопросов переработки нефти. Но с одним условием: у него должна быть жена. Пообещал, что поможет мне в моей учебе. Я подумала и согласилась – чем жить в чужой семье, лучше создать собственную. Лаврентию в то время было двадцать два года.

Я, правда, никому не сказала, что выхожу замуж. Наверное, поэтому и родились сплетни, что Лаврентий меня будто бы украл. Нет, по собственному желанию вышла…»[7]

А теперь смотрите внимательно. 7 января 1953 года Нина Берия (так, по крайней мере, гласит официальная версия) написала из тюрьмы письмо на имя Хрущева. Точнее, существует некий документ, написанный от руки и подписанный ее именем. Отрывок из него, рассказывающий о ее раннем детстве, приведен в первой главе. А вот что там говорится дальше:

«При меньшевистской власти в Грузии я в возрасте от 11 до 16 лет жила в Грузии в крайней бедности (как и большинство населения) без отца, при больной матери. За возможность иметь кусок хлеба и посещать школу я батрачила в г. Кутаиси в доме Раждена Хундадзе два года, где в результате непосильного труда для моего возраста заболела. Меня забрал к себе брат мой по матери Николай Шавдия в г. Тбилиси, который служил счетоводом или бухгалтером в таможне. Я обслуживала его и училась… Жили мы в Нахаловке, на Магистральной улице № 19, в доме Утошева, который был заселен железнодорожниками. Для того, чтобы иметь возможность доехать до училища на трамвае, я стирала на весь двор, но поскольку это у меня не всегда получалось, я покрывала расстояния более пятнадцати километров ежедневно босая, одевая тапочки только в подъезде училища…»

Ни слова о Саше Гегечкори и о свиданиях в тюрьме!

Как видим, рассказы матери и сына согласуются между собой, если не считать некоторых мелочей. Зато версия, изложенная в письме Хрущеву, резко отличается от обоих! Почему это важно?

Потому что после прихода к власти Хрущева была проведена большая работа в архивах. По некоторым данным, было уничтожено несколько железнодорожных (!) составов архивных документов. Возможно, это и преувеличение – но архивы в самом деле почистили тщательно. И вместе с тем было изготовлено множество фальшивок. Позднее мы встретимся с некоторыми документами, которые приводятся в книгах и на которые ссылаются как на достоверные, потому что они подписаны громкими именами… между тем документы эти с подлинными не имеют ничего общего.

И вот вопрос: мог ли один человек до такой степени по-разному излагать собственную биографию? А если да, то зачем?

Есть такое правило у любого следствия, сохранившееся еще с древнеримских времен: «Ищи, кому выгодно». Так вот, выгодно ли было Нине, простой грузинской женщине, в политических закулисных играх разбирающейся далеко не ахти, лгать в столь незначительных, на первый взгляд, мелочах? Сомнительно. Зато уж идеологам перелопачивания истории в угоду Хрущеву!.. Так что, вполне может статься, письмо Нины Берия из тюрьмы – тоже фальшивка…

Как бы то ни было, они поженились. Лаврентию было двадцать два года, его невесте – шестнадцать, что, по грузинским понятиям того времени, вполне нормальный возраст для брака. В 1924 году у них родился сын Серго. Правда, в Бельгию они не поехали, и нефтедобычей ему заниматься не пришлось – колеса судьбы Лаврентия Берии свернули совсем на иную колею.

Глава 4

Работа, которую он не любил

Итак, Лаврентия Берию назначили на должность заместителя начальника секретно-оперативного отдела. С одной стороны, основания для такого назначения вроде бы имелись: опыт нелегальной и разведывательной работы, отличные рекомендации, среднее техническое образование – по тем временам для большевистской партии это много. А с другой, если вдуматься: опыт хоть и есть, но минимальный, с собственно чекистской работой вообще не соприкасался, и сразу же – на одну из ключевых должностей в ЧК! Секретно-оперативный отдел – это было все: разведка, контрразведка, работа с осведомителями, наружное наблюдение, участие в боевых операциях, цензура и многое другое. С третьей же стороны… а кого назначать-то?! Люди с соответствующим опытом работы имелись, но исключительно по другую сторону баррикады. Доверить такое дело «специалисту» из царской охранки большевики, при любом кадровом голоде, едва бы рискнули.

Несколько позже, в 1923 году, Р. Ахундов, секретарь ЦК КП Азербайджана, писал о Берии: «…Обладает выдающимися способностями, проявленными в разных аппаратах государственного механизма… Работая управделами ЦК Азербайджанской компартии, чрезвычайным уполномоченным регистрода Кавказского фронта при реввоенсовете 11-й армии и ответственным секретарем Чрезвычайной комиссии по экспроприации буржуазии и улучшению быта рабочих, он с присущей ему энергией, настойчивостью выполнял все задания, возложенные партией, дав блестящие результаты своей разносторонней деятельности. Его следует отметить как лучшего, ценного, неутомимого работника, столь необходимого в настоящий момент в советском строительстве…».

Авторы книг о Берии головы изломали, размышляя, что побудило Ахундова дать такую характеристику. Версий было множество, кроме одной-единственной: да герой этого документа на самом деле таким и был! И возраст тут не при чем: в конце концов, если взять орленка и цыпленка, то уже в самом нежном возрасте ясно, из кого какая птица вырастит… Так что, думаю, на этом можно и остановиться. Берию назначили на эту должность исключительно по двум причинам: во-первых, за неимением других опытных кадров, а во-вторых, потому, что был он работником многообещающим и весьма перспективным.

А должность была та еще! Нынешний начальник ГУВД легендарных «криминальных столиц» Казани или Тольятти за голову бы схватился, да так в столбняк бы и впал. И правильно, что назначили молодых – двадцатипятилетнего Багирова да двадцатидвухлетнего Берию, ибо справиться с таким делом можно только по неведению, не зная, что справиться с ним нельзя.

…Уже стало хрестоматийным утверждение, будто большевики, взяв власть, тут же принялись на корню изничтожать своих политических противников. Но при этом обычно стыдливо умалчивается, что это были за противники – словно чекисты в парламент с пулеметом вломились. Ничего подобного, штурм парламента – картинка совсем из иных времен, времен торжества демократии. А те, с кем боролись большевики, отнюдь не были занудной парламентской оппозицией, кликушами-монархистами и прочими болтунами-кадетами. Политическими их противниками были недавние товарищи по борьбе, примерно столь же законопослушные и мирные, как и сами большевики, то есть, выражаясь современным языком, полные отморозки, с таким же, а то и большим опытом терроризма и конспиративной работы. Побежденные в открытом бою, они не собирались складывать оружие и мириться с поражением, а переходили на нелегальное положение и продолжали борьбу теми же методами, что и большевики, когда те оказывались в роли проигравших.

В Азербайджане особо активны были правые эсеры и чрезвычайно агрессивная партия «Иттиход» («Единение ислама»), число членов которой исчислялось «всего-навсего» десятками тысяч. Эсеровские боевики вошли во все революционные летописи, что же касается «Иттихода», то перевод названия говорит сам за себя: эти товарищи за восемьдесят лет изменились не слишком сильно. Эти партии вели пропаганду, всячески мешая большевикам в любом деле и саботируя любое начинание, а у их боевых групп любимым видом политической активности был террор, деньги же на хлеб насущный и не менее насущные патроны добывали грабежами. Так что в слове «оппозиция» заложена определенная лукавая игра терминов. Чеченские боевики, например, тоже подходят под категорию «оппозиции», как себя иной раз и называют.

Впрочем, бандитов хватало и без боевиков. После окончания Гражданской войны в стране активнейшим образом действовало огромное количество банд, мешающих политику с уголовщиной в таких пропорциях и сочетаниях, что даже головы основоположника марксизма не хватило бы в этом салате разобраться. Чекисты и не разбирались – они били всех: уголовников, исламистов, эсеров, «гастролеров» из Турции и Ирана. А секретно-оперативному отделу надлежало это битье обеспечить: отдел занимался наблюдением, вербовкой агентуры, разработкой боевых операций. За ликвидацию Закавказской организации правых эсеров начальник секретно-оперативного отдела Берия и начальник секретного отдела Иоссем были награждены именным оружием. А правые эсеры – это, извините, не зеленые краснодонские молодогвардейцы, это волчары битые, матерые, верные соратники Савинкова. За хорошую работу Азербайджанское ГПУ – так с 1922 года стала именоваться ЧК – наградило Берию также золотыми часами.

…Кроме ГПУ, как человек, по кавказским меркам, образованный, Берия работает в Азербайджанской междуведомственной комиссии, в комиссии Высшего экономического совета, в комиссии по обследованию ревтрибунала, в партячейках и в Бакинском Совете. Кадров тогда – впрочем, как и впоследствии – было крайне мало, и пригодные к работе товарищи несли множество нагрузок… а вот непригодные занимали свое и чужое время революционной болтовней да путались у всех под ногами. И говоря о старых большевиках и «верных ленинцах», не следует упускать из виду эту категорию революционеров.

Чем занималась грузинская ЧК

В ноябре 1922 года Закавказский крайком направляет Берию «на усиление» в Грузию, начальником секретно-оперативной части и заместителем председателя ЧК. Там обстановка была та же, что и в Азербайджане, только значительно хуже – Грузия дольше прочих сопротивлялась большевикам, и теперь туда стягивались остатки разбитых противников режима и просто бандиты из всех республик.

В феврале 1921 года меньшевистское правительство Ноя Жордания бежало в Париж, откуда принялось старательно подпитывать оставшихся на родине единомышленников морально, идеологически и, по мере возможности, материально. Здесь же, в Грузии, последней из несоветских республик Закавказья, нашли убежище мусаватисты и правые гумметисты из Азербайджана, армянские дашнаки, эсеры, национал-демократы, члены совсем уж мелких партий и групп, не говоря уже об ушедших в подполье грузинских меньшевиках. Программа грузинских меньшевиков известна, у них было время ее предъявить – Великая Грузинская империя. А в общем-то, все эти партии мало разнились программами: в основном это были традиционные для Грузии компашки джигитов, окружавшие князей, только роль князей теперь играли «политические лидеры». Боевые отряды всей этой публики немногим отличались от уголовников и, вместе с немногим отличимыми от них уголовниками, создавали в маленькой республике обстановку, печатными словами совершенно невыразимую.

Правда, в том же 1921 году грузинская оппозиция попыталась было навести порядок в своих рядах, создав так называемый «Комитет независимости», куда на паритетных началах вошли представители всех крупных партий, противостоящих режиму. Во главе комитета стал Ной Хомерики, бывший министр правительства Жордания, член ЦК грузинских меньшевиков. Комитет взял курс на вооруженное восстание, причем не только на словах – при нем был создан военный центр и началась подготовка к выступлению против ненавистных большевиков.

Впрочем, наполеоновские планы комитетчиков секретом для ЧК не стали. «Чрезвычайка» вела работу по двум направлениям: агитационную и оперативную. Первое направление, а отчасти и второе, привели к тому, что рядовые члены меньшевистской партии потихоньку свою партию покидали: к середине 1923 года таковых набралось чуть более 11 тысяч, и в августе в Тифлисе даже прошел съезд бывших меньшевиков. Вторая сторона работы тоже была весьма успешна. Берии удалось внедрить агентов в самый «Комитет независимости», и постепенно его члены перекочевали за решетку. В начале года были захвачены две типографии, в апреле арестован начальник контрразведки меньшевиков, в июне удалось взять и их нелегальный ЦК. Дальше – больше: 9 ноября арестован Ной Хомерики, виднейший меньшевик, руководитель военной организации партии, захвачены его штаб и документы, изобличающие связи «Комитета» с заграницей и «коллегами» в России; 18 ноября взят Сеид Девдориани, председатель ЦК. Арестованы те, кто обеспечивал работу подпольных типографий. (Правильно – чем вычислять адреса самих типографий, куда проще ударить по тем, кто их снабжает, а без бумаги и краски те сами заглохнут.) Разгромлены также местные комитеты в Поти, Гори, Абхазии, обнаружен комитет в Баку. На смену арестованному лидеру «оппозиции» из-за границы прибывает новый посланец Жордания, Валико Джугели – и оказывается за решеткой…

29 августа 1924 года меньшевики попытались нанести ответный удар: повстанцы во главе с князем Георгием Церетели захватили город Чиатуры и объявили о создании «Временного правительства Грузии»… Однако уже к вечеру, услыхав о приближении красноармейских отрядов, «правительство» спешно бежало из Чиатур. Иными словами, «восставшие» (числом душ в 500) денек побуянили в Западной Грузии, а на утро угомонились.

Столь быстрое и бескровное усмирение спартанцев местного розлива объяснялся хорошей работой ЧК, но в первую очередь – ее секретно-оперативной части. Согласитесь, неплохо для столь юного начальника!

(К слову говоря, любопытна история с числом погибших. По официальным данным, было расстреляно 44 человека – в общем-то, учитывая количество повстанцев, похоже на правду. А грузинский историк-демократ Г. Н. Безиргани настаивает на цифре 12 578 человек – в 25 раз (!) больше числа восставших. Даже если присовокупить к повстанцам всех их родственников, включая младенцев, и то едва ли столько наберется. Впрочем, наши историки вообще богаты фантазией – насчитал же Ф. Волков 18 млн погибших на Колыме. Даже не задумываясь – а где они все могли там поместиться?..)

Впрочем, ликвидация восстания – не единственное, чем занималась Грузинская ЧК, ей хватало работы и помимо меньшевиков. Например, 21 июля 1922 года в Тифлисе были убиты бывший военно-морской министр Турции Джемаль-паша и два его адъютанта. Вскоре выяснилось, что за убийством стояли дашнаки – чего, в общем-то, и следовало ожидать. И почти полгода ЧК гонялась за попавшими в ее поле зрения дашнаками. Сначала изрядно пощипали рядовой состав, потом, в начале 1923 года, арестовали ЦК. В горах отыскали тайный склад оружия, где нашли – 11 пулеметов, 33 ящика бомб, 70 винтовок, 30 мешков пороха, 70 плит динамита, 500 пудов патронов.[8] Своеобразное «партийное имущество» оппозиционной партии, не правда ли?

Ведомство Берии, не разделяя функций на политические и уголовные, ведало и разгромом бандитизма. В начале 1923 года на территории Грузии насчитывалась 31 банда численностью 359 человек. К концу года 21 банда была уничтожена. С бандитами воевали, в основном, ЧОНы (части особого назначения) – чекистские войска. В ходе боев было убито 123 бандита, обезврежено 377 бандитов и их помощников.[9]

В отчете Грузинской ЧК перечисляются также некоторые дела, касающиеся не столько политики и бандитизма, сколько экономики, но их все равно необходимо привести – просто для понимания общей обстановки в республике и работы ведомства Берии:

«– проведена массовая операция по изъятию валюты у валютчиков, позволившая конфисковать ценностей на десятки миллиардов закавказскими знаками;

– была раскрыта шайка фальшивомонетчиков, печатавших кавказские боны миллионного достоинства. Преступники замаскировались в Баку. Дело было передано в АзЧК.

Из числа других выявленных преступлений заслуживают упоминания:

– дело зав. торговым отделом Табтреста Германа, обвинявшегося в преступном разбазаривании изделий треста и связи с частными торговыми фирмами;

– поимка шайки сбытчиков фальшивых лир в Батуми;

– раскрытие ограбления кооператива БатЧК и изъятие похищенных товаров на 3 тысячи лир;

– задержание продавцов кокаина с большой партией товара и крупной суммой денег;

– установление местонахождения 180 000 пудов марганца, пропавшего в Чиатура и принадлежавшего государству;

– закрытие одного из каналов спекуляции медикаментами, закупленными для нужд народного здравоохранения».

За работу в 1923–1924 годы заместитель председателя Грузинской ЧК, начальник секретно-оперативного отдела Лаврентий Берия получил орден Красного Знамени – а в те времена орденами просто так не разбрасывались, это были не цацки брежневских времен.

Похоже, Ахундов не ошибся в своей характеристике, и птенец действительно был орлиной породы…

«Однако, глядя на эту историю с позиций наших дней, надо прямо сказать: если бы Берия не подходил к восстанию как к своего рода козырной карте, он мог бы загодя арестовать не нескольких, а всех его руководителей, и тогда никакого восстания, скорее всего, не было бы. Поэтому кровь сотен грузин, погибших тогда, лежит и на его совести».

Н. Рубин. «Лаврентий Берия. Мифы и реальность».

Вот только не надо путать зампреда ЧК с Господом Богом, ладно? А то создается впечатление, будто автор этой реплики смотрит по телевизору исключительно нагиевские шоу, ибо даже из бразильских сериалов видно, что изобличение врага стоит некоторых усилий. И, глядя на эту реплику с позиций наших дней, надо прямо сказать: если ну совсем уже не к чему придраться, но очень хочется облить человека грязью, то – что ж, бумага стерпит…

…Умея так работать, в довоенном СССР, особенно в 20-е годы, вполне можно было сделать карьеру и без всякого карьеризма. Особенно в ЧК, где работа была не только трудной, но и опасной.

Структура органов в Закавказье была многоступенчатой. Едва республика становилась советской, как в ней, наряду с прочими органами власти, появлялась и ЧК. После объединения трех республик в Закавказскую Федерацию, 12 марта 1922 года учреждается Закавказская ЧК. А в мае 1922 года появился еще один орган – полномочное представительство ВЧК (ОГПУ) в Закавказье. Так вот: если Берия и дальше так работал, то не стоит удивляться, что он стремительно рос по службе. В августе 1924 года он становится начальником секретно-оперативной части полпредства ОГПУ, заместителем председателя ГПУ Закавказья и председателем ГПУ Грузии. А в 1929 году он уже руководитель всех трех ведомств. Но при этом, забавно, свою работу по-прежнему не любит, что привело к несколько неожиданным результатам.

Однако об этом – чуть позже. А пока немного о соратниках и сподвижниках Берии: ведь короля делает свита, не так ли?

Соратники

В те же годы Лаврентий подобрал себе команду, которая прошла вместе с ним все ступени его служебной лестницы, вверх и вниз, от первых дел до расстрельной стенки. Это были соратники не в переносном, а в прямом смысле, ибо все они были товарищами по «рати», по войску – чекистами.

Главным его помощником, его вторым я, как Молотов для Сталина, стал Всеволод Меркулов.

1895-го года рождения, незаконченное высшее (3 курса физико-математического факультета Петроградского университета), в Грузинской ЧК с 1921 года. Следовал за Берией повсюду, лишь после 1945 года их пути разошлись: Берия ушел в урановый комитет, а Меркулов сначала работал начальником управления советским имуществом за границей, а потом был министром госконтроля СССР, то есть стал одним из преемников Сталина в наркомате, организованном вождем еще в 1919 году. Что свидетельствует о его кристальной честности – даже в 50-х годах, когда страна уже начала гнить, за подобными назначениями вождь следил особо.

«Меркулов выгодно отличался от всей этой компании своей образованностью и интеллектом. Явление, как вы понимаете, для этой категории людей редкое», – пишет Андрей Сухомлинов в своей книге «Кто вы, Лаврентий Берия?». Ну конечно же, после пятидесяти лет усилий «черных пиарщиков» мы теперь все «понимаем» – потому что ничего не знаем.

Но это так, к слову…

А вот еще одна биография.

С Владимиром Деканозовым Берия мог познакомиться еще в большевистском подполье в Баку – хотя и не факт, что знакомство имело место. Деканозов был на год старше своего будущего начальника, в 1916 году окончил гимназию, потом несколько лет учился на медицинском факультете Саратовского университета. Тоже незаконченное высшее – среди людей этого возраста и этой судьбы такое встречается сплошь и рядом. Начал было учиться, но помешала война, потом не до того было. С июня 1921 года работал в АзЧК, а с марта 1922-го – в секретно-оперативном отделе, у Берии. Также следует за ним из АзЧК в Грузинскую ЧК, потом в полномочное представительство ОГПУ, затем на партийную работу, оттуда – в Москву… Они расстались в мае 1939 года, когда Деканозова перевели в наркомат иностранных дел, хотя трудно сказать, насколько полноценным было это расставание. Именно Деканозова назначили послом в Германию в 1941 году, а это была одна из главных «разведывательных» должностей. Как вы понимаете, дурака-недоучку на такой пост в такое время не поставят. Затем работал с Меркуловым в Главном управлении советского имущества за границей, потом еще на некоторых, менее важных, постах. После смерти Сталина стал министром внутренних дел Грузии – и это был его последний пост.

Армянин Богдан Кобулов был самым младшим из всей бериевской команды. Родился в 1904 году в Тифлисе. В ЧК пришел восемнадцатилетним юнцом, но все же гимназию окончить успел. Два года проработал в Грузии в так называемых «информационных пунктах ЧК» – судя по названию, это была работа с агентурой. Работал и в секретно-политическом отделе ГПУ Грузии и, что более интересно, в экономическом отделе грузинского ГПУ – а это работа не для тупых. То есть, как видим, образ неграмотного костолома, каковым пытаются представить Кобулова, несколько рассеивается, меркнет…

Объективности ради следует заметить, что Серго Берия Кобулова не любил: «У него была большая голова и жирное лицо, выдававшее в нем человека, любившего хорошо поесть, глаза навыкате, большие волосатые руки и короткие кривые ноги». Да и судя по другим описаниям, Кобулов не блистал ни изяществом, ни красотой – но, думается, палаческие качества определяются чем-то иным. Вот Ежов, например, был маленьким, худеньким, зело интеллигентного вида, любил и привечал творческую интеллигенцию, – а на допросах-то как зверствовал!

Став наркомом внутренних дел, Берия взял Кобулова с собой в Москву, и тот был назначен заместителем наркома внутренних дел (или наркома госбезопасности – в зависимости от слияния и разделения ведомств). После ухода Берии из МВД, а Меркулова из МГБ и прихода в госбезопасность Абакумова, который быстренько вычистил из органов бериевскую команду, Кобулов стал замом начальника все того же Главного управления советского имущества за границей и продержался в этом ведомстве до 1953 года, будучи одновременно и заместителем Главноначальствующего Советской военной администрации в Германии, но не по контрразведке, а по вопросам деятельности совместных акционерных предприятий: вот вам и тупой костолом! А 11 марта 1953 года снова становится замом министра внутренних дел.

Едем дальше.

Грузин Сергей Гоглидзе, 1901 г. р. Как сына крестьянина из Кутаисской губернии занесло в Среднюю Азию, непонятно – должно быть, семья отправилась на заработки. Учился в коммерческом училище сначала в Коканде, потом в Ташкенте. В 16 лет оказался в армии, до октября 1919 года был рядовым, потом началась «карьера» – от делопроизводителя до сотрудника политуправления Туркестанского фронта. Причины роста понятны: шесть классов для красноармейца по тем временам – хорошее образование, и держать такого в рядовых нерационально. После окончания войны продолжает работать по политической части в Управлении войсками пожарной охраны (УПО) и в войсках ГПУ. Кстати, «между делом» заканчивает в Ташкенте среднюю школу. В 1930 году Гоглидзе становится начальником УПО и войск ГПУ полномочного представительства, а через 4 года – наркомом внутренних дел Закавказской Федерации… Иными словами, перед нами «чистый» чекист, и таковым он остался на всю жизнь. Кстати, во время войны Гоглидзе работал на одном из сложнейших участков, куда абы кого не пошлют – уполномоченным НКВД по Дальнему Востоку, на территории возможного открытия второго фронта Великой Отечественной, что косвенно говорит о квалификации Гоглидзе. С уходом Берии из органов он остается на посту и при Абакумове.

Уж чем-чем, а ни национализмом, ни куначеством Берия при подборе ближайших помощников явно не грешил. Вот еще один русский: Лев Влодзимирский. Родился в 1903 году в Барнауле, закончил три класса коммерческого училища в Москве, а также школу 2-й ступени, потом – вечерние общеобразовательные курсы при политуправлении Черноморского флота и вечернюю совпартшколу 2-й же ступени, так что в итоге среднее образование у него мало-помалу набралось. В шестнадцать лет ушел на фронт.

На работу в ОГПУ попал поздно, лишь в 1928 году, зато, судя по всему, проявил недюжинные способности, поскольку уже через несколько месяцев стал начальником следственной группы в угрозыске. К 1937 году дослужился до заместителя начальника отделения ГУГБ НКВД СССР. Появившись в Москве, Берия обратил внимание на Влодзимирского, и к 1941 году тот уже был начальником следственной части НКГБ СССР.

В 1946 году его тоже убрали из органов, и он перешел во все то же Управление советским имуществом за границей. В марте 1953 года снова стал начальником следственной части по особо важным делам МВД СССР – то есть был одним из главных персонажей, осуществлявших «вторую бериевскую реабилитацию»… Впрочем, обо всем этом речь еще впереди…

Легенды о Берии-чекисте

Естественно, и этот период его жизни отмечен мифами, сплетнями, байками и насквозь «правдивыми» историями. Одну из таких легенд привел в своих воспоминаниях Ф. Я. Березин, сын Я. Д. Березина, который в 1918–1921 годы был секретарем ОГПУ. Эту историю Березин-малдший слышал от отца в 1956 году:

«Тогда, в декабре двадцать первого, Дзержинский вызвал Березина и вручил ему ордер на арест Берии. При этом Феликс Эдмундович сказал, что Кедров написал докладную, в которой есть факты о провокаторской деятельности Берии – ответственного работника Азербайджанской ЧК… Для задержания и ареста Берии был назначен наряд из четырех чекистов. Ни старший по наряду, ни трое бойцов не знали, кого они должны арестовать.

За несколько часов до прихода ночного поезда из Баку Дзержинский вновь вызвал Березина, сказал, что арест Берии отменяется, попросил сдать ордер и резко порвал его.

“Что случилось?” – спросил Березин.

“Позвонил Сталин и, сославшись на поручительство Микояна, попросил не принимать строгих мер к Берии”, – ответил Дзержинский.

Докладная Кедрова осталась у Дзержинского, он не передал ее в аппарат ЧК. Что стало дальше с докладной – неизвестно. Берия в ту ночь не прибыл в Москву. Докладная Кедрова осталась у Дзержинского, в аппарате ЧК она не была зарегистрирована, и дальнейшая ее судьба неизвестна».

Ф. Березин. «История ордера на арест Берии»

Это, между прочим, только один из многочисленных вариантов распространенной легенды о комиссии Кедрова. Согласно ей, член коллегии ВЧК М. Кедров в 1921 году совершал инспекционную поездку по местным отделениям ЧК некоторых крупных городов. Распушив чекистов в Харькове, Ростове и пр., он, наконец, добрался до Баку и будто бы обнаружил там – батюшки-святы! – проявления национализма, растраты, пьянство! (Ну ладно-ладно, по поводу двух последних пунктов еще можно согласиться, но национализм кого к кому он отыскал в АзЧК, где всякой твари было не более чем по паре?) В общем, Кедров отправил в Москву гневный доклад, в красках описав все эти безобразия и даже назвав виновных: Багирова и Берию… А вот дальше начинается уже совершеннейший Дюма: Дзержинский-Ришелье будто бы принял решение арестовать обоих разложенцев-мушкетеров, но вмешался Сталин-король Людовик после заступничества Микояна-де Тревиля…

В общем, мушкетеры, то бишь Багиров и Берия, остались на своих постах. Хэппи-энд? Отнюдь, продолжение приключенческого романа следует: доклад комиссии Кедрова загадочным образом исчезает из всех архивов и документов, оставшись лишь в рассказах «старых большевиков» (помните этих товарищей?)! Ну, а Кедрова, расстрелянного в ходе репрессий, конечно же, уничтожил злодей Берия, чтобы не оставлять свидетелей своего мерзского поведения, несовместимого с гордым званием чекиста.

Впрочем, возможно и еще одно объяснение. Докладная в самом деле могла существовать, и ордер на арест тоже мог иметь место – если Кедрову в очередной раз донесли о работе Берии в мусаватистской контрразведке. Вспомним: Павлуновскому эту историю рассказал Дзержинский перед его отъездом на Кавказ, чтобы тот не устраивал еще одно разбирательство после очередного доноса.

Но может быть и третья версия событий. Заглянем-ка в биографию доблестного чекиста, старого большевика Михаила Сергеевича Кедрова. Член ВКП(б) с 1901 года, член Петроградской военной организации РСДРП(б) с мая 1917 года, с ноября – замнаркома по военным делам, потом – начальник Особого отдела ВЧК, в 1919 году – уполномоченный ЦК РКП(б) по Южному и Западному фронтам. И вдруг – резкий поворот судьбы. В том самом 1921 году, когда он будто бы ездил с проверками по стране, мы внезапно находим Кедрова в должности… уполномоченного СТО по рыбной промышленности на Каспии! Ну ничего себе виток карьеры?

Так за что же Кедрова вышибли из ВЧК? И не связано ли это с Берией – не зря же партийная молва с таким упорством постоянно упоминает эти два имени вместе. Вот вам самая простая версия происшедшего: во время поездок с проверками Кедров требовал от местных чекистов «отступного», а в Азербайджане эти наглые мальчишки ничего не дали, пожадничали, сопляки. В результате у них отыскался и «национализм», и «разложение» и весь малый упаднический набор, так что Дзержинский даже сгоряча вызвал обоих, Багирова и Берию в Москву, приготовил ордер на арест. Но, вовремя узнав о художествах «старого большевика», ордер порвал, а Кедрова из «чрезвычайки» выгнал. В таком случае, доклад комиссии просто-напросто ищут не там – он должен храниться в следственном деле Кедрова.

Хотя, наверное, никакой комиссии не было вовсе…

Следующая байка – «Легенда о подсиживании Квантилиани», относится к 1926 году.

Тогдашний председатель ГПУ Грузии (то есть непосредственный начальник Берии) Епифан Квантилиани получил из Москвы задание постараться завербовать кого-нибудь из прибывших в Грузию в составе турецкой военной делегации. Но даже в ходе роскошных банкетов упрямые турки не проявили желания стать тайными агентами ОГПУ. И на одном из банкетов случилась довольно неприятная история: то ли кто-то из турок, выведенный из себя вербовочными приставаниями чекистов, затеял драку, то ли сами чекисты, раздраженные тем, что дело топчется на месте, не сдержались и занялись рукоприкладством – словом, произошла легкая потасовка, виновником которой, впрочем, был не кто-либо персонально, а чрезмерное количество спиртного.

Тем не менее, обиженные турки поспешили пожаловаться в Москву. Разгневанный нарком иностранных дел Чичерин потребовал от грузинского руководства разобраться и наказать виновных. В Тифлис прибыла комиссия ОГПУ, которая принялась допрашивать всех участников злополучного банкета (естественно, с грузинской стороны). И тут Берия скромно заявил, что он сидел далековато от места, где вспыхнула короткая потасовка, а вот Квантилиани находился совсем рядом, но почему-то не заметил, как страсти накалились до предела… Фактически так оно и было, но в таких ситуациях принято держать язык за зубами… В результате вывод комиссии был таким: Квантилиани распустил своих сотрудников и не в состоянии навести в их рядах должную дисциплину. Квантилиани сняли с работы, а председателем ГПУ Грузии стал Берия.

Н. Рубин. «Лаврентий Берия. Мифы и реальность».

Если отрешиться от представлений автора о вербовочной работе, явно навеянных плакатами 30-х годов, и вычленить лишь голые факты – то что, говоря человеческим языком, произошло? Грузинские чекисты на банкете перепились и подрались с членами турецкой делегации, что, кстати, запросто могло произойти и не по причине «вербовочных приставаний», а… просто так. В силу менталитета. Чекистский начальник, Епифан Квантилиани, находившийся неподалеку от, так сказать, эпицентра драки, тем не менее не смог привести своих пьяненьких подчиненных в чувство и прекратить потасовку – то ли авторитета не имел, то ли сам был в дымину, то ли тоже решил в драчке поучаствовать… Разбиравшая это дело комиссия (по-видимому, все-таки не из Москвы, а из Закавказского представительства ОГПУ) сделала совершенно правомерный вывод о том, что уровень бардака в ГПУ Грузии прямо-таки зашкаливает, и руководство пора менять. После чего Квантилиани сняли, а бремя его должности взвалили на плечи начальника секретно-оперативной части представительства ОГПУ Лаврентия Берии. Как будто тому своей работы было мало.

Какова же роль Берии во всей этой истории? Он всего-навсего сказал правду! Может быть, и следовало, по понятиям окружающих, «прикрыть» начальничка, но Лаврентий не стал молчать. И его можно понять – хорош, однако, начальник спецслужбы, на глазах у которого подчиненные устраивают пьяную свару с дипломатами на официальном банкете! Одна из наших национальных и государственных бед – как раз эти самые коллективы прикрывающих друг друга разгильдяев. Кстати, можно себе представить, как достал Берию бардак в ОГПУ Грузии, с которым он сталкивался ежедневно!

Далее: «Легенда о „подсиживании Реденса“.

Глава Закавказского ГПУ Станислав Реденс не обладал сильным характером, и Берия, став заместителем, довольно быстро подмял его под себя. Чекисты между собой называли шефа не иначе, как Беренс. Берии не терпелось подняться на следующую ступень, но столкнуть с нее Реденса, женатого на Анне, сестре Надежды Аллилуевой, он не решался. Он выжидал, выжидал долго, почти три года. Когда представился удобный случай, не преминул им воспользоваться.

В ту ночь, основательно напоив шефа по случаю дня рождения, Лаврентий Павлович выпустил его из дома одного, без сопровождающих. Реденс забрел в дом неподалеку, где жила молодая сотрудница канцелярии Нина М. Поднялся на второй этаж, окруженный застекленной галереей, и спьяна постучался в чужую дверь. Ему не открыли, он стал угрожать, вышел хозяин и хорошенько отдубасил ночного дебошира. На шум сбежались соседи, кто-то пригласил милиционеров, и Реденса доставили в участок. Там он распахнул шинель, дежурные увидели знаки отличия, ордена, “узнали” большого начальника.

Поздно. Берия уже позвонил в Москву Сталину, советовался, как быть… На другой день генсек решил сместить скандалиста. Но вовсе удалять заслуженного партийца от дел не хотелось. Реденс был назначен наркомом внутренних дел Белоруссии, а боевой пост наркома Закавказской Федерации достался Лаврентию Берии. Это произошло в апреле 1931 года…

Н. Рубин. «Лаврентий Берия. Мифы и реальность».

Едва ли нужно подробно останавливаться на этой замечательной истории. Ути, боже мой, напоили наивного мальчоночку в кожанке и без няни на улицу выпустили!

Впрочем, можно ее прокомментировать устами сына Берии Серго, который на вопрос журналиста, не подстроил ли его отец Реденсу ловушку, сердито ответил:

«Подстраивать Реденсу ловушки, да еще и с женщиной? Он был по своей натуре пьяницей и бабником. Дамы легкого поведения так и льнули к нему. Он сам оскандалился после очередной попойки, без чьей-либо помощи…»[10]

Кстати, начальником ГПУ Закавказья Берия был назначен не в апреле 1931, а в ноябре 1929 года… Вообще, эта байка окружена массой непоняток. Во-первых, Н. Зенькович рассказывает, что еще в 1929 году Сталин, смеясь, похвалил Берию за ту историю: «Ну и молодец, ловко его обработал». Во-вторых, в 1930 году в письме Орджоникидзе сам Берия пишет: «Тов. Реденс уже в достаточной мере ориентируется в нашей обстановке и свободно справляется с работой…». Ну так и кто чьим заместителем был, если начальник Закавказского ОГПУ пишет, что Реденс уже (!) справляется с работой?!

Также нелишним будет заметить, что карьере Реденса сей инцидент не повредил. Непотопляемый зять Сталина продолжал благополучно служить в органах, в 1935 году, одним из первых, поучил звание комиссара госбезопасности 1-го ранга… Правда, в 1938 году он был благополучно арестован и в 1940-м расстрелян, вместе с Ежовым и его командой. Естественно, и в этом тоже увидели «руку Берии»…

Кстати, вполне возможно, что вот тут-то как раз «рука Берии» и присутствовала. Ибо если Реденса расстреляли вместе с людьми Ежова – то неужели непонятно, за что?

Еще одна легенда связана с катастрофой самолета «Юнкерс-13» на Дубийском ипподроме 22 марта 1925 года, когда погибли секретарь Закавказского крайкома А. Ф. Мясников, председатель Закавказского ЧК С. Г. Могилевский, замнаркома Г. А. Атарбеков и два пилота. Три комиссии, одна за другой, признали причиной аварии техническую неисправность. Первой комиссией руководил Берия. И этого, разумеется, оказалось достаточно, чтобы неуемный Антонов-Овсеенко тут же вытащил на свет божий собственную версию катастрофы.

О том, что Мясников располагает сведениями, весьма опасными для карьеры Сталина, знали некоторые старые партийцы, товарищи Мясникова по дореволюционному подполью. Как удалось Берии пронюхать об этом, ответить нетрудно. Мясников стал живой угрозой – слишком живой, для Генсека, а значит, и для Лаврентия Берии…

Трудно сказать, почему именно явственнейший, отчетливейший бред наиболее убедителен для читателя. Может быть, как раз в силу своей запредельной бредовости?.. Мы еще встретимся с подобными историями, когда речь пойдет о 1937 годе, а пока позвольте привести случай из моей собственной журналистской практики. Как-то раз, еще в 1990-х годах, когда все были прямо-таки помешаны на разоблачениях КГБ, в редакцию к моим коллегам в одной из острополитических газет, явился некий человек и долго вещал о ужасной роли КГБ в его собственной судьбе. Вещал он долго, подробно и столь убедительно, что даже прожженные журналисты поверили. И лишь в конце увлекательной повести рассказчик обмолвился, что «агенты КГБ приходят к нему на кухню по вечерам в виде бинарных тараканов»… Глядишь, если б не эти «бинарные тараканы», то на свет появился бы еще один жареный материал о происках злого КГБ. Так что, читая всевозможные «сталиниады», «бериады» и прочую белиберду, мы должны понимать, что на 99 % эти леденящие кровь истории суть не что иное, как скопище «бинарных тараканов» на кухне, которую построил Оруэлл.

Но вернемся в реальную жизнь. Чем, в основном, Берия занимался все годы работы в ЧК, он мимоходом упоминает в своем письме к Орджоникидзе, когда просит отпустить его из органов (об этом письме мы еще поговорим).

«Я все строго обдумал, – пишет он. – Мой уход на работе не отразится. Аппарат Груз. ГПУ и в центре, и на местах налажен и работает настолько четко, что любой товарищ, который его возглавит после меня, справится с положением.

Аппарат Аз. ГПУ в центре также налажен. Укрепляется теперь и аппарат Арм. ГПУ путем переброски туда ряда новых работников».

30 марта 1931 года Менжинский в своем официальном приказе в честь 10-летия создания ГПУ Грузии говорит: «Коллегия ОГПУ с особым удовлетворением отмечает, что вся эта огромная напряженная работа, в основном, проделана своими национальными кадрами, выращенными, воспитанными и закаленными в огне боевой работы под бессменным руководством тов. Берии, сумевшего с исключительным чутьем всегда отчетливо ориентироваться и в сложнейшей обстановке, политически правильно разрешая поставленные задачи, и в то же время личным примером заражать сотрудников, передавая им свой организационный опыт и оперативные навыки, воспитывая их в безоговорочной преданности Коммунистической партии и ее Центральному Комитету».

В те времена, чтобы о тебе написали такие слова, мало было занимать соответствующую должность: надо было еще и соответствовать этой должности. И никакими интригами подобного признания своей работы добиться было НЕВОЗМОЖНО.

«Старые большевики» по Антонову-Овсеенко

А время шло! Вторая половина 20-х годов отмечена появлением новых дел, связанных с так называемым «вредительством». Этим словом тогда называли самые разные действия – от экономических войны и шпионажа против СССР до банального разгильдяйства. Затем началась коллективизация, проводившаяся в Закавказье тупо и бессмысленно. Сей процесс в СССР задумывался отнюдь не ради Закавказья, тут хоть вообще про коллективизацию не вспоминай – никто бы и не заметил. Однако местное партийное руководство азартно гнало в колхозы даже жителей горных деревень. Ответом, естественно, стали крестьянские восстания.

Берия лично мотался по республикам! Вот тут его роль хорошо известна и никем не оспаривается, даже ни одной замшелой легенды о его кровожадности не появилось. Много говорят, что Берия залил кровью партию, но, по-моему, вовсе нет мифов о том, что он залил кровью горы Кавказа. Напротив: известны случаи, когда он лично выступал перед возбужденной толпой и уговаривал крестьян разойтись. И едва ли это прибавляло ему симпатий к местным властям.

Среди многочисленных стонов о печальной судьбе погубленных Сталиным «старых большевиков» и «верных ленинцев» как-то совсем затерялся один очень маленький вопросик: а что собой представляли тогдашние грузинские власти? Кого Сталин отстранил и заменил Берией?

Давайте разберемся.

В Грузии традиционно были сильны оппозиционные настроения. Но оппозиция того времени была достаточно многолика. Чьим оплотом была Грузия?

И вот тут нам на помощь приходит, как ни странно, Антонов-Овсеенко – единственный случай, когда его цитата печатается без курсива.

«Как раз в то время (1926–1927 годы) партию сотрясала дискуссия, в ходе которой Сталин, признанный мастер политической интриги, надеялся скомпрометировать Троцкого, убрать с дороги самого опасного соперника. В этой борьбе старая гвардия грузинских большевиков не поддержала генсека. Объяснение этому следует искать не в идеологических разногласиях. Старые большевики знали подлинного товарища Кобу, они были убеждены в том, что ему не место в ЦК, что на посту генсека он позорит партию, губит ее…» И далее: «Прошло пять лет. Генсек убедился в непреклонности старых партийцев». И называет несколько имен: Буду Мдивани, Сережа Кавтарадзе, Михаил Окуджава.

Из этой цитаты совершенно ясно и недвусмысленно видно, что Грузия того времени была оплотом троцкистов. Оно бы и ничего, если бы поклонники Льва Давидовича занимались одними лишь «дискуссиями». Но после 1927 года в стране стала оформляться «вторая партия», нелегальная и настроенная на непримиримую борьбу с существующей властью всеми доступными методами. И если бы троцкисты могли предложить хоть что-нибудь конструктивное! Но ведь в их арсенале не было ничего, кроме бесконечной борьбы за чистоту идеи, за «мировую революцию», и постоянного насилия как метода этой борьбы. Ни на что иное эта публика была попросту не способна.

Но это еще не все. Первым секретарем Заккрайкома был в то время Мамия Орахелашвили. И снова слово Антонову-Овсеенко:

«Осуществлению бериевской программы фальсификации истории и возведения генсека в ранг правоверного Вождя мешали ранние выступления таких признанных революционеров, как Филипп Махарадзе, Авель Енукидзе, Мамия Орахелашвили. Последний опубликовал в 1926 году брошюру “Путь грузинской жиронды”, где справедливо называет меньшевиков истинными демократами, а их лидера Ноя Жордания – марксистом». Вообще-то спасибо г-ну Антонову-Овсеенко – не за то, что он говорит, а за то, о чем проговаривается.

Неудивительно, что товарищ Орахелашвили так любил меньшевиков. У него и его единомышленников было с ними много общего. Не только грузинские меньшевики, но и грузинские большевики были националистами – многих из них даже так и называли: «национал-уклонисты». Их снимали с работы, исключали из партии, но менталитет есть менталитет. Национализм, куначество, стремление партийных функционеров считать себя «князьями» были неистребимы (и не истреблены – взгляните, что творится в нынешней независимой Грузии – да то же самое!) О некоторых делах и взглядах «национал-уклонистов» рассказано в многократно шельмуемом и нигде не печатаемом докладе «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье», который был прочитан Берией на собрании республиканского актива Грузии в июне 1935 года – ниже еще пойдет речь об этом докладе. Не зря его нигде не печатают – любопытнейший надо сказать, документ… Ознакомьтесь в Приложении, право слово – занимательнейшее чтение.

И, чем выше поднимался Берия по служебной лестнице, тем острее становился конфликт мировоззрений между ним и тогдашней грузинской верхушкой.

Мечта Лаврентия Берии

Чем дальше, тем острее Берия ощущал, что работа затягивает его, все больше отдаляя от того, к чему он стремился всеми силами с тех пор, как восьмилетним мальчиком переступил порог реального училища.

Еще в 1923 году он пишет в автобиографии:

«За время своей партийной и советской работы, особенно в органах ЧК, я сильно отстал как в смысле общего развития, так равно не закончив свое специальное образование. Имея к этой области знаний призвание, потратив много времени и сил, просил бы ЦК предоставить мне возможность продолжения этого образования для быстрейшего его завершения. Законченное специальное образование даст мне возможность отдать свой опыт и знания в этой области советскому строительству, а партии – использовать меня так, как она это найдет нужным».

Все же, и во время работы в органах он ухитрялся учиться, совершенно непонятно где изыскивая время и силы. В 1922 году, когда его перевели в Грузию, Берия был студентом третьего курса. Но учебу пришлось прервать. Неизвестно, сколько раз Берия просил отпустить его учиться, но в мае 1930 года эта тема вновь прорывается в отчаянном письме к Орджоникидзе:

«Дорогой Серго, не один раз я ставил перед Вами вопрос о моей учебе. Время проходит, кругом люди растут, развиваются, и те, которые еще вчера были далеко от меня, сегодня ушли вперед. Известно, что безбожно отстаю. Ведь при нашей чекистской работе не успеваем зачастую даже газету прочесть, не то что самообразованием заниматься…

Дорогой Серго! Я знаю, Вы скажете, что теперь не время поднимать вопрос об учебе. Но что же делать. Чувствую, что я больше не могу…»

В одном из интервью сын Лаврентия Берии Серго говорил:

«Вы будете удивлены, когда я скажу вам, что отец все время хотел уйти и из ЧК, и из ЦК. Он мечтал завершить учебу, стать инженером и добиться успехов в этой области. После училища он экстерном сдал экзамены и закончил три курса строительного факультета Бакинского политехнического института…

…Отец был человеком увлекающимся и старался основательно вникнуть в суть того, что делал. Например, когда в Грузии взялись осушать колхидские болота и культивировать там субтропические растения, он специально изучил все, связанное с их взращиванием. В его неудержимом стремлении к самообразованию я сам убедился, когда увидел, какими знаниями он овладел в сфере ракетостроения, производства атомной и водородной бомбы, как он профессионально спорил с крупными учеными, выясняя технические подробности того или иного вопроса. (Будучи сам конструктором ракетной техники, Серго мог судить об этом профессионально. – Е. П.). Отец самостоятельно выучил английский, французский и немецкий языки. На этих языках он мог читать любую литературу. По-русски отец говорил с грузинским акцентом, но писал абсолютно грамотно. Часа два-три с утра он всегда работал, читал различные материалы; но не за письменным столом, а обычным, хотя имел прекрасный кабинет. В общей сложности, за день набегало 300–400 страниц, включая сводки ТАСС, донесения разведки. Читал он, как правило, с карандашом, делая какие-то выписки, заметки…»

Серго нарисовал портрет человека незаурядного интеллекта… Все тот же проницательный читатель презрительно хмыкнет: «Просто сынок обеляет папочку!..» Возражу, забегая немного вперед: невежда с револьвером не смог бы за считанные годы сделать из нищей Грузии одну из самых богатых республик СССР, невежда, пусть даже и с револьвером, ни за что не смог бы поднять атомный проект…

Но вот учиться дальше Лаврентию Берии так и не довелось.

Впрочем, дело было не в одном образовании. В том же письме Орджоникидзе Берия просит вообще перевести его куда-нибудь подальше из Закавказья.

«Я думаю, что мой уход из Заказказья, – продолжает он, – даже послужит к лучшему. Ведь за десять лет работы в органах ГПУ в условиях Закавказья я достаточно намозолил глаза не только всяким антисоветским и контрреволюционным элементам, но и кое-кому из наших товарищей. Сколько людей будут прямо-таки приветствовать мой уход, настолько я им приелся своим постоянным будированием и вскрыванием имеющихся недочетов. Им хотелось, чтобы все было шито-крыто, а тут, извольте радоваться, кругом недочеты и ляпсусы». Тут надо еще учитывать такую вещь, как менталитет. В Грузии всегда были очень сильны пережитки всей истории общественных отношений – от родоплеменных традиций до феодализма. И после революции все очень быстро вернулось на круги своя. Просто князей заменили партийные функционеры, но родственники так и остались родственниками, кунаки кунаками, а отношения регулировались чем угодно – дружбой, родством, групповыми интересами, множеством всех и всяческих связей, и лишь в последнюю очередь – делом. Вспомним эпизод с Квантилиани – как Берия говорил правду тогда, когда, по законам стаи, надо было молчать. И, судя по всему, не молчал он не только в той истории. А как поступали с такими «неудобными» правдоискателями в советское время? Правильно. Точно так же пытались поступить и с Берией.

Продолжим цитирование письма.

«Уже начинают прорабатывать, а что дальше будет – не знаю. (Прорабатывать „всесильного и внушающего ужас“ председателя всех ОГПУ? Да, мы явно мало знаем о том времени, очень мало! – Е. П.) Со мной начинают связывать все истории, которые когда-либо были в Грузии и вообще в Закавказье. Ушел тов. Л. Картвелишвили (член ЦК КП Грузии. – Е. П.) – винили меня. Ушел тов. Мамия (1-й секретарь Заккрайкома. – Е. П.) – указывали на меня. Сняли бакинских товарищей – опять я тут. В умах многих товарищей я являюсь первопричиной всех тех неприятностей, которые постигли товарищей за последнее время и фигурирую чуть ли не как доносчик».

А ну-ка давайте вспомним Антонова-Овсеенко с его неназванными грузинскими «старыми большевиками». Вот они, родимые, все тут!

Но, может быть, товарищ Берия лукавит, может, он на самом деле доносчик? Ага, и при этом «будирует и вскрывает недочеты»! Знаете, как ведут себя подлинные доносчики? Тихо, незаметно и благонамеренно! Узнав имя стукача, люди из его окружения, как правило, разводят руками: «Никогда б на него не подумал!» Похож Берия на такого тихушника?

То-то.

Вообще в государственном аппарате, а тем более на Кавказе, самое сильное раздражение вызывает именно такое поведение, какое демонстрировал Берия – бичевание недостатков и отказ «порадеть родному человечку», прикрыть кунака. А ежели вспомнить традиционную оппозиционность кавказских деятелей, то становится понятно, почему Берия просит «если уж никак нельзя послать на учебу, то хотя бы перебросить на другую работу в каком-нибудь из районов СССР».

А теперь разрешите небольшое «лирическое отступление», характеризующее Берию как человека. В том же 1930 году Всеволод Меркулов пишет ему письмо: «Здесь у нас распространились слухи о якобы предстоящем твоем уходе из Тифлиса… В связи с ними у меня к тебе глубокая просьба: не забыть меня. В случае, если ты, действительно, решил уехать из Закавказья, я очень прошу тебя взять меня с собой туда, где ты будешь работать. Город и должность меня не интересуют: я согласен работать где угодно…»

Чтобы правильно понять это письмо, надо на время забыть о дальнейшей судьбе Берии. Меркулов не мог знать, что ждет Лаврентия в будущем, так что попыткой влезть в компанию к перспективному работнику, которого ждут карьера и повышения, тут и не пахнет. Он видел то, что видел: у Берии крупные неприятности, на него заточили зуб большинство влиятельных людей, потихоньку начинается травля. По сути, Берия не уходит, а бежит с Закавказья. А подобных «летунов» никогда не жаловали: могут ведь загнать куда-нибудь в Сибирь, в глухой угол, или на китайскую границу, под пули. Но Меркулова это не интересует: где угодно, в любой должности, но под руководством Лаврентия. Согласитесь, кое о чем это говорит…

Однако в Москве судьбу Берии решили иначе.

Конец 20-х годов – это то время, когда Сталин, изнемогая от «партийной демократии», все больше и больше начинал назначать партийных руководителей. Так что своеобразным ответом на многочисленные просьбы Берии убрать его с чекистской работы стало новое назначение. Из ГПУ его действительно убрали – осенью 1931 года он становится одновременно первым секретарем компартии Грузии и вторым секретарем Закавказского крайкома ВКП(б), а еще через год – первым секретарем Заккрайкома.

Кто мог подсказать Сталину это назначение? Вождь прекрасно помнил толковых людей, но едва ли настолько хорошо знал Берию, чтобы совершенно самостоятельно принять столь крутое решение – поставить начальника спецслужбы руководителем республики. Из членов Политбюро Берия был известен Кирову и Орджоникидзе. Однако Киров с 1926 года работал в Ленинграде и был далек от кавказских дел. Так что, скорее всего, кандидатуру Берии Сталину подсказал именно Орджоникидзе. И, судя по всему, Орджоникидзе и Берия были знакомы куда ближе, чем принято думать: ведь недаром сына Лаврентия назвали Серго (есть сведения, что при рождении ему дали имя Отар, но сменили после отъезда Орджоникидзе в Москву – должно быть, в знак памяти и уважения…)

С другой стороны, ситуация в Грузии была тревожной. Говорят, Берия путем интриг отодвинул «старых большевиков», заслуженных революционеров. Пожалуй, что и так, отодвинул – хотя едва ли путем интриг. Но то, что он был верным сталинцем, не вызывает ни малейшего сомнения.

Можно сколько угодно рассуждать о партийной демократии, однако ж с точки зрения государственной необходимо было поставить во главе республики верного сталинца – пусть он чекист, пусть завалит народное хозяйство, пусть хоть что угодно… В конце концов, в хозяйственном отношении Грузия ничего собой не представляла, Россия уж как-нибудь ее прокормит. Важна она была в первую очередь в стратегическом отношении – Черноморское побережье, морская граница, граница с Турцией, да еще и самоопределение вплоть до отделения, которое так и осталось в национальной программе СССР… В 1918-м это уже проходили…

В восторг от нового назначения Берия не пришел, однако кто в те годы спрашивал о согласии «брошенных» на ту или иную работу?

Глава 5

«Кто отвечает за все?»

В абсолютном большинстве книг (за исключением труда А. Топтыгина «Неизвестный Берия») из всего семилетнего периода, когда Берия был руководителем Закавказья, обсуждаются только два момента: взаимоотношения с грузинскими партфункцонерами – а именно кто кого подсиживал, и эпохальный труд «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» – а именно его авторство и роль Сталина. Все. Как будто у первого секретаря Заккрайкома и первого секретаря Грузии не было других дел, кроме как интриговать против товарищей по партии и воровать чужие книги.

На самом деле все происходило несколько иначе. Первый секретарь республики был, фактически, наместником центральной власти и отвечал за все. То есть вообще за все– промышленность, сельское хозяйство, выполнение планов, уровень жизни, культуру, идеологию и прочая, прочая, прочая. Задачи, стоявшие перед руководством СССР, были беспрецедентными: за какие-то десять лет поднять хозяйство страны до состояния, при котором она будет способна схлестнуться в войне с любым государством, а может, и со всей Европой. От Грузии, конечно, особых подвигов не требовалось, ну что возьмешь с Грузии… Единственное, что по-настоящему интересовало в Закавказье центр, по-прежнему была бакинская нефть. Но если бы удалось каким-нибудь макаром и нищую республику поднять, то было бы вообще замечательно!

Положение в Грузии, при руководстве столь любимых нашими правдолюбцами «старых большевиков», было критическим – впрочем, как и везде. Новоявленные князья занимались тем же, чем и князья старорежимные: бесконечно выясняли между собой отношения да выслуживались перед Москвой. Но перед большевистской Москвой было бесполезно выслуживаться – впрочем, как и фрондировать. То было время абсолютной целесообразности, иначе стране было попросту не выжить.

А теперь давайте обратим внимание на факт, который обычно упускают из виду. В 1931 году Лаврентию Берии исполнилось 32 года! В наше время, если человек к этому возрасту добивается хотя бы поста директора фирмочки, то, как правило, умильно ахают: «Надо же, какой молодой, а уже директор!» А Берия в этом возрасте стал фактическим хозяином Грузии и отвечал в ней за все! Ибо с него за все спрашивали!

Ладно, это мелочи. А вот какое же хозяйство досталось новому первому секретарю?

Плохо с промышленностью – ее, как таковой, практически не существует. Плохо с уровнем жизни, со здравоохранением, с образованием. Плохо с сельским хозяйством. Естественно, коллективизация в республике проведена – так же, как и по всей стране. Как и везде, крестьян гнали в колхозы, соревнуясь по проценту «охвата». Горячие кавказские парни ответили на насилие восстаниями, которые тому же Берии пришлось подавлять. И он это помнил.

Но, в отличие от России, ощутимых результатов коллективизация в Грузии не принесла, да и не могла принести, ибо не ради советизации Грузии она проводилась! Сельскохозяйственная реформа затевалась ради хлеба, зерна – а какой, к черту, может быть хлеб на каменистых уступчатых наделах с носовой платок, с которых и хозяевам-то было не прокормиться Естественно, учитывая рвение кавказского руководства (а троцкисты и прочие «пламенные революционеры» обожают всякие там обобществления, «трудовые армии» и пр.), им позволили стать в общий строй, начать коллективизацию наравне со всеми – но и только.

Так что к моменту прихода Берии на должность Первого, сельское хозяйство было в том же, пардон, месте, что и раньше. Если земли нет – значит ее нет. В Грузии вообще не было смысла создавать колхозы, если вести хозяйство традиционно… И тогда молодой глава республики пошел наперекор «генеральной линии» – и, что характерно, Москва ему не препятствовала. Оказалось, что и как хозяйственный руководитель бывший чекист кое-чего стоит… да нет, многого стоит!

Но первое, что было необходимо – это сделать республику управляемой. А как сделать, если каждый уездный глава ведет политику сообразно интересам исключительно своего клана? Этот вопрос Берия решил просто: вместо того, чтобы увещевать уездных владык, он заменил не устраивающих его секретарей райкомов на бывших работников ОГПУ. Деканозов был назначен председателем Госплана республики и заместителем председателя Совнаркома. Гоглидзе – наркомом внутренних дел. Меркулов стал работать в аппарате ЦК. Вот ужас-то, правда? Везде насажал своих людей, да еще из органов!.. Зато бериевское ОГПУ работало как хорошо отлаженный механизм, там были кадры, которые он школил десятилетие. И столь простым способом новый первый секретарь добился управляемости республики.

Уже в декабре 1931 года Берия ликвидировал Колхозцентр, заменив его наркоматом земледелия. Вроде бы чисто номинальное изменение, однако весьма красноречивое, ибо в колхозы в 1931 году было объединено всего 36 % крестьянских хозяйств, и то лишь в результате административного рвения прежних властей. Новый глава республики как бы показывал, что не собирается добиваться стопроцентного охвата – сколько есть, столько есть, чего уж…

А вот затем Берия сделал ход конем.

Действительно, выращивать зерно в Грузии смысла не имело никакого – все равно сельское хозяйство не могло прокормить республику. Больше в колхозы никто никого не загонял. Более того: в противовес российской практике, в республике пошли на увеличение подсобного хозяйства колхозников – чтобы урожая хватило не только хозяевам, но и для продажи. А в колхозах стали растить не зерно и овощи, а культуры, которые нигде больше в России не росли, – чай, цитрусовые, табак, элитные сорта винограда. А хлеб – хлеб можно купить и в России, торгуя с ней вином и мандаринами!

И вот тут-то крупное сельскохозяйственное производство оправдало себя на сто процентов! Культуры были дорогие, и через несколько лет колхозы Грузии стали богатеть. В 1936 году их общий доход составил 235 млн руб., в 1937 году – 315 млн руб., в 1938 году – 366 млн руб., а в 1939 году – более 500 млн. Лучший стимул для людей – материальный, и, видя такое дело, крестьянин без всякого принуждения ломанул в колхозы. К 1939 году в них было объединено 86 % крестьянских хозяйств.

Чай в Грузии выращивали и раньше, мандарины тоже росли здесь давно – но никто не додумывался сделать на них ставку. Теперь увеличили плантации чая, мандаринов, начали повышать культуру земледелия, стали выращивать новые экзотические растения. А чтобы население республики не перемерло с голоду, пока новые культуры начнут давать урожай, пошли на увеличение приусадебных участков. Красиво придумано, не правда ли? Если б наши доктора экономических наук так проводили перестройку, как проводил свою реформу этот недоучившийся бывший чекист с револьвером, мы бы давным-давно перегнали обе Америки вместе взятые.

Два года ушло на подготовку, и в 1933 году начался рост сельского хозяйства. «При Л. Берии Грузия превратилась в страну, производящую в промышленных масштабах высокоценные специальные и технические культуры, – пишет Алексей Топтыгин. – Берия знал цену разным методам руководства: отдельным культурам и формам организации производства посвящались пленумы ЦК, проводились съезды колхозников, выставки, активно задействовалось социалистическое соревнование, портреты передовиков производства не сходили с первых полос газет и обложек журналов. Но самое главное – Берия очень четко понимал значимость материального стимулирования колхозников».

Но.

«Вообще говоря, то, что делает Берия – правый уклон в чистом виде, только без бухаринской политической трескотни», – пишет он же.

Такой вот парадокс: с одной стороны, непробиваемый сталинист, с другой – правый уклон. Действительно, выглядит парадоксально, если не знать, что основой «правых», «левых» и прочих уклонов всегда была борьба за власть, а политическая трескотня, равно как и хозяйственные программы, служили лишь фиговым листочком, прикрывающим сей неприглядный факт. Поэтому-то оппозиция с такой скоростью и меняла свои экономические программы, тщательно следя лишь за тем, чтобы они не совпадали с политикой правительства. Что же касается «уклонов», то это не в Грузии был правый уклон, это на немереных российских просторах в ходе коллективизации возобладал уклон левый. Впрочем, иначе и быть не могло, поскольку проводилась коллективизация руками тех людей, которых имела в то время партия, руками «революционеров без страха и упрека», а грубо говоря – троцкистски настроенных молодых отморозков. В Грузии же имел место самый настоящий сталинизм.

В 1932 году начались преобразования и в грузинской промышленности. Был создан наркомат легкой промышленности – но не тяжелой! Все предприятия тяжелой промышленности переданы Наркомтяжпрому СССР, чтобы их включили непосредственно в выполнение всесоюзных планов.

И в самом деле, зачем Грузии тяжелая промышленность? Что Грузия с ней будет делать? Зато в годы первых пятилеток республика заняла первое место в СССР по промышленности пищевой – производству вина, переработке чая, консервированию плодов…

Разрешите немного цифр – ведь статистика вещь упрямая…

За первую пятилетку объем валовой промышленности Грузии увеличился почти в 6 раз, за вторую – в 5 раз. При этом надо учесть, что первая цифра стартовала от суммы 37,5 млн руб. – именно так оценивалась валовая продукция в 1927 году, а в 1932-м она составила 257,5 млн. С этой цифры и началась вторая пятилетка, которая была перевыполнена по всем показателям.

В годы первой пятилетки объем капиталовложений в грузинскую промышленность составил 334,9 млн руб., во второй пятилетке – 960 млн руб. При этом рост достигался не сиюминутным «ускорением» (об этом можно судить по тому, что по-настоящему промышленность Грузии стала расти, когда Берии в Закавказье уже не было) – такую инерцию сумел придать ей этот человек. Так, например, при нем была реконструирована угольная промышленность республики, а отдача началась только после его ухода в Москву – в 1940 году добыча угля возросла почти вдвое по сравнению с 1938 годом. На Чиатурских марганцевых рудниках была механизирована добыча руды. Появились в прежде отсталой республике и новые виды промышленности – нефтяная, машиностроительная. В Азербайджане резко увеличилась добыча нефти. Именно при Берии и с его подачи началось бурение шельфов в Каспийском море. Кстати, тогда его обвинили в… расточительстве! Мол, зачем бурить море, когда на земле дешевле? Теперь строят буровые в море, но о том, кто все это начал, как-то потихоньку забыли…

Практически новой отраслью стало производство чая – при Берии в республике было выстроено 35 чайных фабрик. Раньше оборудование для них ввозилось из-за границы, но вскоре производство этих машин освоил Батумский машиностроительный завод. И так далее, и тому подобное…

При этом первый секретарь курировал грузинскую промышленность так же, как Сталин – советскую: дотошно и со знанием дела.

В 1935 году Грузия, Азербайджан и Абхазия были награждены орденом Ленина. Той же награды удостоились и некоторые руководители, в том числе председатель Заккрайкома Лаврентий Берия.

Задумано было и превращение Тбилиси в «образцовый социалистический город», но планы сего превращения разрабатывались куда более толково, нежели произведенная впоследствии реконструкция Москвы. Берия лично курировал строительство – в ходе которого, кстати, не было разрушено ни одного храма.

При нем же Грузия стала и «курортной столицей СССР»: началось массовое строительство санаториев всех уровней, от центральных здравниц до домов отдыха отдельных предприятий.

Одной из самых трудных проблем предвоенного СССР было образование. В конце XIX века уровень грамотности в Грузии составлял всего лишь около 20 %. Естественно, за годы империалистической войны, Гражданской войны, за время первых лет советской власти этот процент не повысился, поскольку образованием никто всерьез не занимался – вообще, от деятельности пресловутых «старых большевиков» создается такое впечатление, что они рассчитывали, будто все сделается само собой.

Берия, сам мечтавший о высшем образовании, воспринял эту программу как свое кровное дело. «Только за конец 1931-го и 1932 год ЦК КП(б) Грузии принял шесть постановлений по разным областям народного образования (за предшествующие пять лет к этой проблеме обращались дважды…). Постановления, принятые во время секретарства Берия, умещались на 1–1,5 страницах, но были буквально битком набиты цифрами, суммами, именами ответственных за исполнение. Стиль руководства – сурово административный. С 1932 года в Грузии переходят к всеобщему начальному образованию детей и подростков. Активно ведется строительство зданий медицинского, политехнического, сельскохозяйственного институтов. По комсомольскому и партийному набору тысячи грузин отправляются учиться в Москву, Ленинград, Харьков, Саратов… Массовый характер приобретает обучение рабочим специальностям. К 1938 году Грузия по уровню образованности населения выходит на одно из первых мест в Советском Союзе».[11] А по числу студентов на тысячу душ населения Грузия обогнала Англию и Германию. В городах начался переход от всеобщего начального к семилетнему образованию, и даже в деревне большинство населения теперь умело читать и писать.

«Хочу добавить, – пишет Юрий Мухин, первый, кто поднял голос в защиту этого опозоренного и оболганного человека, – что какую бы должность Л. П. Берия ни занимал, он всегда строил. Это он превратил Тбилиси в столицу – начал строить дворцы и жилье. Провел водопровод и канализацию. Когда в июле 1953 года прошел слух об аресте Берии, то многие бросились писать на него доносы, но не знали, что в них писать. “Высотные здания Москвы Берия считал своим детищем”. И это, действительно, было так…» Приходилось слышать, что он не только курировал строительство знаменитых московских «высоток», но что они были построены по его проекту…

Те, кто родился при социализме, помнят, что вплоть до обретения независимости в 1990-х годах Грузия была одной из самых богатых республик СССР. Совсем недавно по телевизору показали сюжет из Абхазии – брошенный санаторий, выбитые окна, оборванные дети на ступенях. Впрочем, грузинские мандарины по-прежнему хороши…

Глава 6

Разное о «грузинском периоде»

По сравнению с основным делом, которым занимался Берия в 30-е годы, право же, сущей мелочью выглядят какие-то коммунальные сплетни о том, как часто он попадался на глаза начальству да кто написал пресловутый доклад, и прочая дребедень. Все это стало главным совсем в другую эпоху и при ином государственном строе, который воцарился после партократической революции, проведенной Хрущевым в 1953 году. Тем не менее, вокруг этих вопросов за последние пятьдесят лет поднято столько вони, что поневоле придется уделить место и сплетням. Но сначала немного о нормальном

Частная жизнь

Учитывая характер и предпочтения Берии, эти семь лет на посту Первого секретаря Грузии должны были стать самыми счастливыми годами в его жизни. Мечта осталась мечтой, но даже в биографии непрестанно отмечается, что, как только дело касалось строительства и архитектуры, так Берия самолично вмешивался в каждую мелочь, вплоть до проектов сельских домов и оформления выставочных павильонов.

Между тем он не только работал, но и жил. О том, каким человеком был Берия, воспоминаний осталось немного. Еще в середине 20-х годов, когда он служил председателем Грузинской ЧК, совершенно неожиданную оценку дал ему в характеристике секретарь Заккрайкома партии А. Ф. Мясников. Перед перечислением должностей и качеств он написал: «Берия – интеллигент». Такая оценка не просто старого большевика, но по-настоящему образованного человека, юриста, многого стоит, и слово «интеллигент» в его устах имеет вполне конкретное значение. Хама, пусть трижды образованного, он бы так не назвал.

«Возможно, на фоне существующих стереотипов это прозвучит неправдоподобно, – вспоминает Серго Берия, – но отец был очень мягким человеком. На работе суровый и настойчивый, дома он проявлял ласковый и уступчивый характер. Не помню, чтобы отец повысил на меня голос или наказал. Он уделял огромное внимание моему воспитанию – интеллектуальному и физическому. Подбирал мне книги, журналы, советовал, что прочитать, что посмотреть. К маме он относился очень нежно, хотя, правда, бывали случаи, когда я становился свидетелями их споров, связанных с внешними событиями, с работой отца, с политикой…»[12]

Серго в то время учился в школе, Нина закончила субтропический факультет Тбилисского сельскохозяйственного института, поступила в аспирантуру – диссертацию она защищала уже в Москве.

«Когда я вспоминаю об отце, – пишет Серго, – выплывают в памяти давно забытые картины детства. Скажем, я с детства интересовался техникой, и отец это всячески поощрял. Ему очень хотелось, чтобы я поступил в технический вуз и стал инженером. Довольно характерный пример. Понятное дело, ему ничего не стоило тогда разрешить мне кататься на машине. Как бы не так… Хочешь кататься – иди в гараж, там есть старенькие машины. Соберешь – тогда гоняй. Старенький “фордик” я, конечно, с помощью опытных механиков собрал, но дело не в этом. Отец с детства приучал меня к работе, за что я ему благодарен и по сей день».[13] Ко времени окончания школы Серго в совершенстве знал английский и немецкий языки и был радистом первого класса – заняться радиоделом ему тоже посоветовал отец.

«Сколько я его помню, никогда не изменял выработанным еще в юности привычкам. Вставал не позднее шести утра. После зарядки минимум три часа работал с материалами. Возвратившись с работы, ужинал и вновь шел в свой кабинет. А это еще два-три часа работы… Еще, разумеется, необыкновенное трудолюбие. Вот, пожалуй, слагаемые тех практических результатов, которые он достигал…»

Жил глава республики вместе с семьей – женой, сыном и матерью – в обычной квартире из четырех комнат. Во дворе, вместе с мальчишками, он устроил турник, на котором по утрам делал зарядку. В свободное время занимался спортом. Очень любил рисовать – маслом, акварелью, и хорошо получалось, хотя сам над собой посмеивался.

С рисованием связана одна семейная история, которую рассказал Серго. В полном соответствии с духом времени, у них в школе был октябрятский кружок безбожников. «Первой моей акцией как члена этого кружка, – рассказывал он, – стало то, что я испортил старинную икону, которую бабушка хранила в шкафу. Отец, вернувшись с работы домой, заметил, что она расстроена, и спросил, в чем дело. Бабушка промолчала, а я с чувством удовлетворения и гордости рассказал, как разделался с предметом ее религиозного преклонения. Отец велел принести остатки иконы, потом попросил маму позировать. Рисовал он часа два. Вставив свою работу в рамку, он отдал ее бабушке со словами: “Что на него обижаться? Он воспитан нашим временем”. Мне же сказал: “Ты поступил неправильно. Надо уважать чужие убеждения”. Позже я все приставал к бабушке: “Как ты молишься на эту икону? Ведь ты знаешь, что на ней не Богородица нарисована, а моя мама?!” Бабушка отвечала: “Когда вырастешь, поймешь, что этот рисунок для меня священен”».

Естественно, Берия понимал, что картина иконе не замена. Но сыну урок был дан на всю жизнь.

Когда Берию перевели в Москву, семья поначалу осталась в Тбилиси – Нина Теймуразовна была категорически против переезда. Но, Сталин узнав об этом, нахмурился и послал в Тбилиси начальника своей охраны, генерала Власика. Тот решил вопрос просто, по-солдатски: вошел в дом и объявил, что они-де переезжают, на сборы – 24 часа.

В Москве семья Берия сначала жила в правительственном доме, так называемом Доме политкаторжанина. Как-то раз к ним заглянул Сталин, поморщился: «Нечего в муравейнике жить, переезжайте в Кремль!» Однако Нина Теймуразовна за кремлевскую стену перебираться не захотела. «Ладно, – уступил Сталин. – Распоряжусь, пусть какой-нибудь особняк подберут». Так и появился тот самый знаменитый особняк на Садово-Кудринской.

Такая же история произошла и с дачей. У них был небольшой домик в селе Ильинском по Рублевскому шоссе. Сталин приехал, опять же поморщился: «Я в ссылке лучше жил». Их переселили в правительственный поселок, но и там никаких дворцов не было – дом из пяти комнат, и то одна отдана под бильярдную. Даже на положенном бронированном «паккарде» Берия почти не ездил, пользовался обычной машиной.

«Человеком он был разносторонне одаренным, – вспоминает Серго Берия. – Очень любил и понимал музыку. Мама часто покупала пластинки с записями классической музыки и вместе с отцом с удовольствием их слушала. А вот поэзию, насколько помню, отец не читал. Он любил историческую литературу, постоянно интересовался работами экономистов. Это ему было ближе.

Не курил. Коньяк, водку ненавидел. Когда садились за стол, бутылка вина, правда, стояла. Отец пил только хорошее грузинское вино и только в умеренных, как принято говорить, дозах. Пьяным я его никогда не видел.

Костюмы из Лондона, Рима и еще откуда – это и вовсе смешно. Обратите внимание: на всех снимках отец запечатлен в на редкость мешковатых костюмах. Шил их портной по фамилии Фурман. О других мне слышать не приходилось. По-моему, отец просто не обращал внимания на такие вещи. Характер жизни был совершенно иной, нежели сегодня. Назовите это ханжеством, как хотите, но жить в роскоши у руководителей государства тогда не было принято…

Как и все мы, отец был неприхотлив в еде. Быт высшего эшелона, разумеется, отличался от того, какой был присущ миллионам людей. Была охрана, существовали определенные льготы, правда, абсолютно не те, которыми партийная номенклатура облагодетельствовала себя впоследствии… Приходила девушка, помогавшая в уборке квартиры, на кухне. Был повар, очень молодой симпатичный человек, и, если не ошибаюсь, он имел соответствующую подготовку… Но, как выяснилось, опыта работы он не имел, что, впрочем, ничуть не смутило домашних. Мама сама готовила хорошо, так что наш повар быстро перенял все секреты кулинарного искусства и готовил вполне сносно.

Предпочтение, естественно, отдавалось грузинской кухне: фасоль, ореховые соусы. Если ждали гостей, тут уж подключались все. Особых пиршеств не было никогда, но всегда это было приятно…

…Вспоминаю наши лыжные походы в Подмосковье, прогулки по лесу. Отец очень любил активный отдых и умел отдыхать. Помню, недели две вдвоем с ним занимались мы оборудованием спортивной площадки. И каток небольшой нашли, с тем, чтобы уплотнить землю, и сетку волейбольную купили. Оба были очень довольны.

Когда уезжали в отпуск на юг – а мы всегда проводили отпуска вместе, позднее они отдыхали с мамой всегда вдвоем, он любил ходить в горы. Хорошо плавал, ходил на байдарке или на веслах. Здесь уже постоянной спутницей была мама.

Вместе с мамой посещал манеж – к верховой езде был приучен с детства и, чувствовалось, в молодости был неплохим наездником.

Ну, а о том, как отец любил футбол, ходят легенды. Утверждают даже, что в молодости Берия был чуть ли не профессиональным футболистом. Это преувеличение конечно, хотя, как и волейбол, футбол он очень любил и, наверное, играл неплохо.

Когда создавалось спортивное общество “Динамо”, его основной задачей было приобщение сотрудников к физической культуре, спорту. Тон здесь должны были задавать руководители. Так что любовь отца к спорту стала носить и показательный характер. Молодым чекистам было неудобно отставать от начальства…».[14]

Правда Серго преувеличивает: в то время так жили далеко не все. Обыски у арестованных Ягоды и Ежова показывали совсем иное отношение к благосостоянию и другие приоритеты – да и не только обыски… По-разному жили, очень по-разному. Но легенда о каком-либо особом благосостоянии Берии не подтверждается ни одним документом, даже протоколами обыска после ареста. Ничем…

Берия и Сталин

«Налаживая отношения с членами ближайшего сталинского окружения, Берия, конечно, в первую очередь думал об основной фигуре. Симпатии и антипатии Сталина, как известно, не подчинялись логике, но вплоть до конца 30-х годов его отношение к Берии было исключительно благожелательным. Конечно, во многом это определялось на редкость точным поведением Берии. Зная, что явной лести и подхалимажа вождь не любит, Берия демонстрировал умеренную – но, как оказалось, вполне достаточную – степень исполнительности и преданности. Он, в частности, умело использовал для укрепления отношений со Сталиным каждую поездку вождя на отдых на Кавказ или в Крым – то есть, как минимум, раз в году».

Н. Рубин. «Лаврентий Берия. Миф и реальность».

Это классический миф о Берии – впрочем, как и о Сталине. Симпатии и антипатии вождя прекрасно подчинялись логике – просто это была не придворная логика, а несколько иная. Хотя вышеприведенные слова можно сказать о любом человеке, если только он не хамит вышестоящему начальнику в открытую (а если хамит, то его можно объявить борцом за правду, не так ли?).

А что было в реальности? Да ничего особенного. Время от времени Берия сопровождал Сталина во время отдыха, хотя едва ли постоянно – слишком много было дел. Пущенное с легкой руки Светланы Аллилуевой утверждение о том, будто ее мать терпеть не могла Берию, тоже не выдерживает внимательного взгляда, хотя бы по той причине, что Надежда Аллилуева и Берия попросту не были знакомы. И, кстати, ни в одной из апокрифических историй о совместных поездках Сталина и Берии по Кавказу не прослеживается наличие жены, вождь там всегда один. А как же мемуары Светланы? А очень просто: «полив» Берии был частью платы за безбедную жизнь после прихода к власти Хрущева…

Возможно, Берия и был представлен Сталину в качестве начальника ГПУ, но по-настоящему они познакомились уже после того, как он стал Первым в Грузии. Впрочем, к 1936 году знакомство было уже прочным, а ко времени войны превратилось почти что в дружбу. Так, разъезжая в дни обороны Москвы по столице, Сталин мог запросто завернуть к Берии домой попить чайку – об этом Серго знает со слов матери, которой доводилось принимать гостя, ибо отец, естественно, был на работе.

Впрочем, один раз Сталин появился и на грузинской квартире Берии, это было в 1936 году, когда Лаврентий приезжал к матери в Тифлис. И, судя по состоявшемуся разговору, Сталин заехал в первый раз.

Вспоминает Серго Берия:

«Родители еще отдыхали на Черном море, а я вернулся в город, потому что начался учебный год. Неожиданно они тоже возвращаются, и мама устраивает дома невообразимую суматоху. А на второй день к нам приходит Сталин. Увидев маму, он удивленно спросил: “Нино, почему ты здесь, а не в Гагре? Как узнала, что я приеду?” Он был очень недоволен, что отец отозвал маму в связи с его приездом. Когда Иосиф Виссарионович вошел, меня куда-то затолкали, но я не выдержал и вскоре вышел: мне минуло лишь двенадцать, и я не очень разбирался в этикете. Сталин подозвал меня к себе… Ну, я его рассматривал как божество, а он обнял меня и сказал: “Ты такой же большой, как моя Светланка. Я пришлю ее, чтобы вы познакомились”. На этом наш разговор закончился».[15]

После приезда Сталина семья перебралась в новый дом, который Сталин распорядился построить для первых лиц Грузии.

Осмотрев квартиру, вождь сказал Берии: «Живешь скромно. Молодец! Но руководитель республики должен иметь хорошую квартиру», – и дал указание построить отдельный дом.

Что немного странно, учитывая, насколько прост и неприхотлив в быту был сам Сталин. Но тут надо учитывать две вещи. Во-первых, сам вождь до старости жил, по существу, в одной комнате, а остальные помещения дачи-особняка использовались «для представительства» – для встреч и заседаний, которые он далеко не всегда проводил в Кремле.

Во-вторых, говоря об особняках членов правительства, упускают из виду еще одну вещь. В стране было неспокойно. Время от времени происходили покушения и на самого Сталина, и на других руководителей государства. В 1934 году был убит Киров. Да и в Берию не раз стреляли. А организовать охрану отдельного дома куда легче, чем квартиры, так что требование Сталина, чтобы Берия жил в отдельном доме, как в Тбилиси, так и в Москве, может быть связано еще и с соображениями безопасности. Глава такой неспокойной республики, как Грузия, был одной из первых мишеней – тем более, после убийства Кирова. Достаточно того, что он самолично ездил по всей республике и ходил по Тбилиси пешком в сопровождении лишь одного охранника, и незачем было лишний раз дразнить террористов.

Вообще, об отношениях Сталина и Берии ходит столько легенд, что разбираться в них – себе дороже. Неизвестно даже, когда произошла их первая встреча. Кто говорит, что еще в 1921 году, кто – в 1930-м. Скорее всего, где-то между. Ясно одно: если Берию сделали Первым секретарем компартии Грузии в 1931 году, значит, Сталин достаточно давно следил за его работой. Он чрезвычайно внимательно относился к кадрам, которые были самым большим дефицитом Страны Советов. Симпатии и антипатии Сталина подчинялись очень простой логике – они определялись деловыми качествами.

Можно предположить, что впервые особое внимание Сталина Берия должен был привлечь в 1924 году, после разгрома меньшевистского восстания, о котором Политбюро наверняка подробно информировали. Но Сталин мало интересовался чекистскими делами – разгромил, и хорошо…

Еще рассказывают, в разных вариантах, историю с катером: во время морской прогулки с берега раздались выстрелы, и первое, что сделал Берия, – прикрыл собой главу государства. Версий этого случая такое множество, что совершенно невозможно разобраться, что там произошло на самом деле. Однако все варианты сходятся в одном: это не было провокацией. И как это назвать? Низкопоклонство? А по-моему, такое поведение ничего, кроме уважения, вызвать не может.

Что еще? В начале 30-х годов по инициативе Берии был создан дом-музей Сталина в Гори. Естественно, и это относят к лизоблюдству. Но давайте взглянем на дело с другой стороны. Если б на родине главы государства, пользовавшегося таким колоссальным авторитетом, каким пользовался Сталин, место его рождения не было бы вообще никак отмечено, этого не понял бы никто – ни профессор, ни пастух. Музей появился потому, что он должен был появиться. Кстати, это был самый нелепый способ выслуживаться перед Сталиным – вождь к такого рода знакам внимания относился неприязненно-иронически, а Берия был человеком умным. Тем более, что «выслуживался» он другим путем, самым для Сталина приятным – хорошей работой на своем посту.

Известно, что Берия заботился о матери вождя. Когда та умерла, он организовал похороны и сам шел за гробом в первом ряду. Сталин тогда в Тбилиси не приехал – было лето 1937 года, один из самых опасных моментов в существовании Советского государства, и вождь не мог оставить Москву даже на день.

«Отец не был со Сталиным на короткой ноге, – вспоминал Серго Берия. – Все эти местечковые слухи о том, что он переговаривался с ним по-грузински на заседаниях Политбюро и других совещаниях, держа в напряжении окружающих, лишены всяких оснований. Сталин уважал отца как молодого и способного руководителя, но он никому, даже Молотову, самому близкому соратнику, не позволял панибратского отношения к себе…»[16]

Так кто же автор доклада?

Что же касается пресловутого эпохального труда, по поводу которого поднято столько шуму, что не снилось и брежневской «Малой земле»…

В июне 1935 года Берия выступил перед республиканским активом Грузии с докладом «К истории большевистских организаций Закавказья»». Нельзя сказать, чтобы этот текст прямо-таки пестрел именем вождя народа и учителя – но и то, что Сталин все-таки был одним из главных организаторов партии большевиков в Закавказье, оспаривать трудно.

Рассказывают, что работа создавалась по личному заказу Сталина, который в 1933 году в разговоре с Берией упомянул, что неплохо было бы написать книгу об истории большевистских организаций в Закавказье… Если он этого и не говорил, то идея, что называется, носилась в воздухе. Елки-палки, уж коль скоро в Грузии есть институт Маркса – Энгельса – Ленина, так чем же ему заниматься, как не изучением революционной истории Закавказья?! Поэтому Берия и сам, без подсказки, мог додуматься до такой простой вещи. И даже без него руководители оного института вполне могли, что называется, допереть.

Основную работу провели ректор Тифлисского университета Малакия Торошелидзе и директор Тифлисского филиала Института Маркса – Энгельса – Ленина Эрнест Бедия, естественно, с кучей помощников – трудто был проделан огромный. Это позже появились очередные легенды – о том, что Берия присвоил себе рукопись подлинного автора книги. На должность автора из всей группы «исследователями» был выбран Бедия, по очень понятной причине – он был впоследствии репрессирован. Но на самом-то деле труд был коллективным.

«По записанным А. Антоновым-Овсеенко воспоминаниям Кетеван Орахелашвили, дело приняло следующий оборот. Поскольку разговоры о подлинных авторах книги не прекращались, Лаврентию Павловичу пришлось бросить в подвал Эрнста Бедию, того самого, которого он ранее принимал в партию, приблизил к своему трону. Но на свободе оставалась жена Бедии, несдержанная на язык, с независимым характером, мингрельская княжна Нина Чичуа…

…В камеру ее приводили после допросов избитую, истерзанную. Допрашивал Берия лично, начиная с одного и того же вопроса: “Ну, кто написал книгу о революционном движении в Закавказье?” Нина неизменно отвечала: “Эрик, мой муж”. И получала очередную порцию побоев. Однажды она схватила со стола тяжелую, оправленную в металл стеклянную пепельницу и бросила в мучителя… Берия пристрелил ее на месте…»

Н. Зенькович. «Маршалы и генсеки»

Думаю, едва ли стоит говорить, что перед нами очередной «бинарный таракан» – или, иначе говоря, апокриф. Что любопытно: Бедия, учитывая его положение, наверняка мог претендовать на авторство ровно в той же мере, в какой и Берия, – основную-то работу проводили его сотрудники. Но это к слову.

Если слушать Кетеван Орахелашвили, невестку бывшего Первого секретаря Заккрайкома Мамии Орахелашвили, то почему не дать слово человеку, на глазах которого происходила эта работа? Вспоминает Серго Берия:

«С. Б. Должен вас разочаровать: то, что книгу писало несколько человек, никто никогда не скрывал.

Корр. Почему же тогда ее авторов уничтожили?

С. Б. Был репрессирован, к сожалению, Эрик Бедия, директор Тифлисского филиала ИМЭЛ, очень симпатичный и талантливый человек… Он часто бывал в нашем доме, беседовал с отцом. Приходили и другие помощники – ведь доклад был коллективным трудом, его писали вместе, сверяя материалы, обсуждая. Доклад делался от имени ЦК, но у нас до сих пор принято считать автором докладчика, не усматривая в этом ничего зазорного. Так было и тогда…

Корр. Существует предположение, что доклад появился по заказу Сталина…

С. Б. Прямой заказ вряд ли был, хотя не являлось секретом недовольство Сталина поведением его грузинских соратников Буду Мдивани и Филиппа Махарадзе, пытавшихся приукрасить свои дореволюционные заслуги и затмить молодого Джугашвили… В этом плане доклад действительно подчеркивал роль Иосифа Виссарионовича в создании Закавказской большевистской организации. Однако я знаю, например, что братья Стуруа, революционеры с не меньшими заслугами, чем тот же Мдивани, очень высоко оценивали деятельность Сталина того периода…»[17]

Берия и репрессии в Грузии

Ну, а к этой теме кто только не приложил свою руку! Берию обвиняют и в организации репрессий, и в расправе с грузинской интеллигенцией, и в преследованиях семьи Серго Орджоникидзе. Тема репрессий, наряду с изнасилованными школьницами – один из двух козырей «черного» пиара. Репрессии вообще были процессом неоднозначным, и куда удобней валить все на злодеев Сталина и Берию, чем разбираться в том, как это все происходило на самом деле, потому что – такое наружу полезет…

Репрессии второй половины 30-х годов – процесс сложный и многослойный, и даже роль Политбюро здесь ясна еще далеко не в полной мере. Зато ясна роль партии. Партия большевиков с упоением уничтожала самое себя, сливаясь в экстазе с органами внутренних дел, и под колеса этому тандему лучше было не соваться, будь ты трижды Первый секретарь. Да и что Берия должен был делать? Спасать «старых большевиков» и творческую интеллигенцию от доносов, которые те друг на друга строчили?

Реально роль Первого ограничивалась санкциями на аресты высшего звена аппарата республики. Мог еще, по старой памяти, помогать органам разбираться с политическими делами. Мог не помогать. Судя по тому, как вел себя Берия впоследствии, став наркомом внутренних дел, он не должен был и не мог быть среди организаторов репрессий… хотя и противостоять им не имел возможности. А судя по тому, что во время и после войны ведомства, которые курировал Берия, были «зонами, свободными от арестов»… Или вы полагаете, что он за какие-то три года полностью переменился?

Говорят, что существуют документы, доказывающие его причастность, с собственноручными резолюциями об арестах и пытках. Если это те самые документы, которые фигурируют в так называемом «деле Берия» (о них еще пойдет разговор в части «Кремлевский детектив») – то эти бумаги прямо-таки кричат о том, что они фальшивые. Доказательств особой причастности Берии к репрессиям, сверх необходимого минимума, нет. Зато апокрифов – море…

«У Серго Орджоникидзе был старший брат Папулия. В начале тридцатых он служил начальником политотдела управления Кавказской железной дороги. Берия арестовал брата в конце тридцать шестого вместе с женой, детьми…

…Наделенный богатым чувством юмора, всегда приветливый, открытый, добрый, Папулия был наставником юного Серго…»

А. Антонов-Овсеенко. «Карьера палача».

А теперь слово тезке Орджоникидзе – Серго Берии:

«Я хорошо знал Папулию Орджоникидзе, ибо мы жили в одном доме. Он всегда занимал видные посты, но был больше известен как кутила, охотник и вообще прожигатель жизни. Серго он иначе, как, извините, дерьмо, не называл. Социализм он ругал на чем свет стоит…

Серго хорошо был осведомлен о буйствах Папулии. Он обижался на него и, приезжая в Тбилиси, демонстративно останавливался у нас. Возможно, с сегодняшней точки зрения Папулию сочли бы демократом, но в те времена поношение существующего строя не прощалось даже брату того, кто этот строй возводил и возглавлял…»[18]

Более подробно об аресте Папулии Орджоникидзе рассказывает Н. Рубин, которого уж никак не обвинишь в какой-то особой симпатии к Берии:

«НКВД Грузии то и дело обращался к Берии с просьбой дать разрешение на арест Папулии (он… принадлежал к партийной номенклатуре). К просьбам прилагались стопки доносов, где цитировались антисоветские высказывания пьяного Папулии. Берия довольно долго отклонял эти просьбы.

В конце концов, дело дошло до Москвы. Во время одного из приездов Берии на правительственную дачу в сентябре 36-го года, Сталин спросил его:

– Ты еще долго с этим хулиганом нянчиться собираешься? Папулию я имею в виду, Папулию!

– Да он не опасен, товарищ Сталин, – осторожно ответил Берия. – Болтает вот только лишнее…

– Болтунов – на мороз! – твердо сказал Сталин. – Слышал такую русскую поговорку?

Но Берия и тогда не стал арестовывать Папулию… И только перед самым Новым годом, когда ему снова доставили из НКВД Грузии агентурные записи высказываний Папулии, где брата Серго он называл “дерьмом”, а Сталина – “усатой свиньей”, Берия, махнув рукой сказал чекистам:

– Делайте, что положено»

Если б брат Орджоникидзе был, скажем, машинистом паровоза, то все обошлось бы куда проще. Но с начальника политуправления, партийного функционера спрос был другой, и брата Орджоникидзе расстреляли. Это по версии Рубина, который к обстановке 30-х годов относится так, словно ни саботажников, ни шпионов, ни заговорщиков в природе не водится. А вообще-то говоря, мы не знаем, в каких оппозиционных инициативах был замешан человек, столь непримиримо настроенный к существующему правительству.

Еще один «таракан» относится к взаимоотношениям Берии и лидера Абхазии Нестора Лакобы. О них рассказывают кучу анекдотов и напрямую обвиняют Берию в смерти Лакобы, последовавшей в декабре 1936 года. И снова Антонов-Овсеенко – как без него скучна была бы бериевская тема!

«…На премьере оперы “Сердце гор” Берия и Нестор Лакоба сидели рядом правительственной ложе. А вскоре Берия вызвал к себе Лакобу. Ничего особенного, обычный вызов. Путь в Тбилиси недальний, всего день поездом Лакоба выехал туда вместе с братом, наркомом земледелия республики. Остановились в гостинице, Михаил поехал по делам. Нестор остался в номере, решил отдохнуть с дороги. Поздно вечером явились посыльные от Берии, принесли выдержанный коньяк, корзину с фруктами. Вскоре вернулся брат, постучал в дверь, никто не откликнулся. Дежурная сказала, что товарищ Лакоба никуда не выходил. Взломали замок. Нестор Лакоба лежал на ковре без признаков жизни».

Далее следует душещипательный рассказ о том, как из Сухуми примчалась жена Лакобы, настояла на вскрытии и экспертизе и, получив требуемое, вылетела в Москву, к Амаяку Назаретяну, старому товарищу Лакобы. Тот, потрясенный злодейским убийством, отправился к Молотову, но Вячеслав Михайлович всего лишь приказал похоронить Лакобу, а вдове и сыну назначить пенсию.

Как видим, история вполне в духе дореволюционных «кухаркиных романов» или современных американских исторических мультиков. Но и это еще не все:

«Летом 1937 года в Сухуми пришло распоряжение: гроб врага народа Лакобы выбросить из могилы, памятник уничтожить. Накануне этой акции с Кавказского хребта спустилась группа горцев – их было десять отважных. Дождавшись ночной темноты, они подняли прах Нестора Лакобы из могилы и унесли с собой. Быль это или легенда – не знаю…»

Последнюю фразу г-н Антонов-Овсеенко мог бы отнести и ко всему своему творчеству. Ибо он, в полном соответствии с личным примером духовного вождя советской оппозиции товарища Троцкого, врет столь много и так беспардонно уверенно, что ему поневоле веришь…

А пока достаточно сказать, что все это – воспаленный бред сводящего счеты троцкиста. Лакоба умер от инфаркта. Кстати, с Берией они были дружны до последних дней…

Доказательств какого-либо особого участия Берии в репрессиях, сверх необходимого минимума подписей и санкций, как уже было сказано, никаких нет. Прямых. Есть косвенные. Существует биография Берии, изданная в 1940 году и практически вся посвященная успехам народного хозяйства со множеством цифр и фактов? Там говорится и о репрессиях. Но как говорится!

«Относясь нетерпимо к малейшим проявлениям беспечности и благодушия, бичуя безрукость и политическую слепоту отдельных работников, товарищ Л. Берия воспитывает личным примером в массах партийных и непартийных большевиков революционную бдительность, беспредельную преданность сталинскому Центральному Комитету ВКП(б), великому вождю народов товарищу Сталину.

Огромная работа по разоблачению врагов, проделанная товарищем Л. Берия вскрыла и показала каждому большевику и трудящемуся, как вредили, шпионили, вели свою черную подрывную работу контрреволюционные троцкистско-бухаринские, шпионско-диверсионные, вредительские, террористические организации, действовавшие в Грузии на протяжении ряда лет по директивам соответствующих всесоюзных центров контрреволюционных организаций.

Товарищ Л. Берия ясно показал, что бывшие национал-уклонисты, с 1923 года перешедшие на позиции контрреволюционного троцкизма, никогда не прекращали своей предательской борьбы против партии Ленина – Сталина, против советской власти и составляли большинство руководителей и актив разоблаченных в Грузии злейших врагов народа.

Центральный Комитет КП(б) Грузии, руководимый товарищем Л. Берия, с помощью ЦК ВКП(б) и лично товарища Сталина проделал большую работу по разоблачению и разгрому троцкистско-правых контрреволюционных организаций, по выкорчевыванию врагов народа и ликвидации последствий вредительства, по перестройке всей партийно-политической работы на основе решений февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) и исторических указаний товарища Сталина».

Все!

Как уже было сказано, биография Берии полнится цифрами и фактами. Вся – кроме этого куска, содержащего одну лишь пустую риторику. Между тем, сведения о процессах 1937 года отнюдь не были секретными. Имена «врагов народа» назывались открыто, их всенародно клеймили на митингах, собраниях и в газетах. Нет, что бы назвать хоть одно имя, хоть одно дело, проведенное при личном участии первого секретаря, тем более, бывшего чекиста! Пусто… Ни автор (авторство приписывают Меркулову) ни сам герой этих дифирамбов, который их, конечно же, предварительно читал и наверняка редактировал, не привели ни одного конкретного факта.

Не следует ли из этого, что на ниве борьбы с «врагами народа» Лаврентию Павловичу похвастаться было абсолютно нечем? А если из этого не следует, то следует из второй части книги, где рассказывается, зачем его перевели в Москву и чем он там занимался.

Глава 7

Почему Сталин поступил как плохой кадровик?

«…Главное его везение – это даже не приближенность к вождю… Главное, что, избирая кадры, Сталин действовал все же логично. Пусть логика этого человека для нас и неприемлема, но логика была. Отобрать молодых, готовых ради него и ради сохранения собственной головы на все, деловых, умных и неразборчивых в средствах. Берия оказался в числе избранных…»

А. Топтыгин. «Неизвестный Берия»

«И все же в 37–38 годах вождь был недоволен работой Ежова и НКВД в целом. Исполнительность и усердие маленького наркома не могли заменить отсутствие профессионализма…»

Н. Рубин. «Лаврентий Берия. Миф и реальность».

«…Выбор явно не случайный. Несомненно, умен, коварен с врагами, молод, образован, властолюбив, тщеславен, инициативен, предан, всем обязан ему, Сталину, жесток, трудолюбив, лишний раз на глаза не лезет, но без совета тоже на рожон не попрет. Осторожен. Имеет вкус к интриге, на своем, конечно, уровне, аккуратно подобрал команду, которая вроде и дело знает, и хозяина чтит. Не пьяница, как Ежов, Жданов, Булганин. Любит женщин – ну, это не порок, вон уж на что Калинин… Заслуг особых нет? Постарается заработать, это дело наживное. Выдвижение Берия, похоже, было частью широкомасштабного эксперимента…»

А. Топтыгин. «Неизвестный Берия»

И снова предубежденность! Возьмем вот это последнее перечисление качеств. С одними спорить не приходится, другие, в принципе, могли иметь место. Но на каких основаниях автор пишет, что его герой властолюбив, тщеславен, имеет вкус к интриге, жесток? А про женщин откуда?!. Ну так все это – из того потока хрущевского «черного» пиара, который был вылит на Берию после его уничтожения. В самой книге Топтыгина, например, не содержится ни одного факта, подтверждающего эти его домыслы. Риторика есть, а фактов – увы… Но ведь это «все знают» – так чего подтверждать-то?

Что же касается того, что нет особых заслуг… Как – нет? А Грузия?!

В том-то все и дело. Это только с первого взгляда кажется, что все просто. Что Сталин поставил грузинского Первого секретаря во главе НКВД по следующим причинам:

а) Берия предпринимал умелые шаги по строительству собственной карьеры и преуспел в этом;

б) Сталин, подбирая себе команду, в свою очередь возвысил и приблизил Берию, как подходящего ему человека.

А на самом деле, если вдуматься, то трудно придумать более странное назначение. И если, опять же, вдуматься: стал ли для Берии переезд в Москву продолжением карьеры?

Почему это назначение – странное? К тому времени Берия – опытный хозяйственник. Он блестяще провел в Грузии экономическую реформу, выведя ее за семь лет из отсталой окраины в число передовых республик. Для Сталина, кто б что ни говорил, экономика всегда являлась приоритетным направлением, все остальное подождет. И было бы логично, если бы Берию перевели в Совнарком – для начала министром какой-нибудь важной отрасли, через год-другой зампредом, опыта у него хватало, ума – тем более. С опытными и умелыми хозяйственниками было в то время очень туго, люди, способные организовать производство, любое, шли на вес золота, но даже по такой цене их было не найти…

Зампредом Берия в итоге стал, но через какое министерство?

Его вдруг посылают на службу, которую он давно оставил и которую давным-давно перерос – в НКВД. Что за странное, варварское обращение с кадрами? Берию в НКВД – да это все равно что микроскопом гвозди забивать! Что, никого другого не было?

Не зря, ох, не зря почти во всех книгах про Берию обходится молчанием его работа в Грузии на посту Первого. Потому что, если не обойти эту тему сторонкой, если не сделать из него обычного партийного аппаратчика, интригана и карьериста, то сразу становится ясно, что превосходный кадровик Сталин на этот раз поступил как кадровик хреновый. Или же… или же мы чего-то не знаем.

И еще один вопрос замалчивается всегда и везде: во главе чего Сталин поставил Берию в 1938 году?

Метаморфоза «меча революции»

С руководителями ВЧК – ОГПУ не везло с самого начала. Ее создатель и первый председатель Феликс Дзержинский был очень сильным и волевым человеком и вроде бы хорошим организатором. Но он взвалил на себя огромную массу работы (по количеству постов его едва ли можно было с кем-нибудь сравнить) и оставил ВЧК на попечение своих заместителей. Преемник же, Рудольф Менжинский, был тяжело болен и работал, практически не покидая кабинета, да и там почти все время лежал. На то, чтобы в полной мере руководить вверенным ему ведомством, у него просто не хватало сил. И он, опять же, оставил ОГПУ на попечение заместителей.

Но теперь-то ситуация изменилась! Если при Дзержинском все поползновения замов начать борьбу за власть и влияние внутри органов парализовались одним лишь взглядом Железного Феликса, то при куда более интеллигентном Менжинском они, замы эти, затеяли борьбу за кресло еще при его жизни. Замов было несколько, но нас в первую очередь интересует тот, кто победил.

Генрих Ягода еще у Дзержинского стал заместителем председателя ОГПУ по административно-хозяйственной части. Он действительно был хорошим хозяйственником и организатором. Тюрьмы и лагеря содержались в образцовом порядке, силами ОГПУ велись стройки союзного значения. Но ведь ЧК не для того создавалась, чтобы строить каналы! А оперативную работу он знал плохо, и в этом поневоле зависел от более подкованных помощников. Равно как нельзя сказать, что Ягода был сильной и крупной личностью, а это тоже важно.

Язвительный Троцкий характеризовал его так: «Ягода был очень точен, чрезмерно почтителен и совершенно безличен. Худой, с землистым цветом лица (он страдал туберкулезом), с коротко подстриженными усиками, он производил впечатление усердного ничтожества».

Что еще хуже, Ягода был непомерно самоуверен и тщеславен. Бывший чекист Михаил Шрейдер, работавший в органах с самой гражданской войны, вспоминал…

Впрочем, перед тем, как перейти к воспоминаниям чекиста, надо сделать оговорку по поводу специфики использования мемуаров вообще. Дело это крайне сложное, не зря существует поговорка: «Врет, как очевидец». Кроме второй задачи – рассказать, как все было, – перед их автором стоит и первая, главная: показать себя в наиболее выгодном свете. Если надо – обелить, реабилитировать, представить невинно пострадавшим, изобразить хорошими своих друзей и плохими – своих врагов.

Биография автора этих мемуаров такова (она изложена в его собственных воспоминаниях, надо лишь вычленить голые факты): Михаил Шрейдер работал в аппарате ОГПУ. После ссоры с коллегой, по ходу которой он выпустил в того несколько пуль и только чудом не попал, его перевели в МУР. Он оказался в Иванове, потом в Новосибирске, в Алма-Ате (повидимому, нигде не уживался). Характер имел тот еще – сам вспоминает, как прерывал выступление собственного начальника на собрании ехидными репликами. Затем его арестовали по политическим обвинениям. Как положено, били на допросах. После прихода Берии в органы политические обвинения со Шрейдера были сняты, но на свободу его не выпустили. Зато в 1940 году осудили на 10 лет за некие дела, связанные со службой в милиции.

Таковы факты.

Также из текста мемуаров видно, что автор не чужд склокам внутри ОГПУ. Он принадлежал к антиягодинской группировке и, соответственно, Ягоду терпеть не мог. Был приятелем Реденса, который, по его воспоминаниям, ненавидел Берию (и, по-видимому, было за что!), отсюда соответственное отношение к новому наркому. Но, вместе с тем, в описаниях того, чему он сам был свидетелем, чрезвычайно точен и дотошен, хотя, возможно, и «подправляет» факты. Так что доверять ему можно чрезвычайно условно. Так почти всегда бывает с воспоминаниями, кроме тех случаев, когда человек напрочь лишен фантазии и просто не в состоянии ничего придумать – вроде Молотова, например, которого просто жаль, когда он пытается что-нибудь присочинить…

Итак, бывший чекист Михаил Шрейдер, работавший в органах с самой Гражданской войны, вспоминает о Ягоде:

«…В обращении с подчиненными отличался грубостью, терпеть не мог никаких возражений и далеко не всегда был справедлив, зато обожал подхалимов и любимчиков вроде Фриновского, Погребинского, а позднее – Буланова, выдвигал их на руководящую работу, несмотря на явное подчас несоответствие занимаемой должности. С неугодными же работниками Ягода расправлялся круто, засылая их куда-нибудь в глушь, а то и вовсе увольняя из органов…

Большинству оперативных работников ОГПУ конца 20-х так или иначе становилось известно об устраиваемых на квартире Ягоды шикарных обедах и ужинах, где он, окруженный своими любимчиками, упивался своей все возрастающей славой…»

В то время Ягода еще не был начальником ОГПУ, а всего лишь первым заместителем. Но борьба за кресло Менжинского развернулась еще при его жизни.

В конце 1929 года, во время ожесточенной борьбы с правым уклоном, разразился скандал. Вот как описывает эти события все тот же Шрейдер. «В конце 1928-го или начале 1929 года Московским комитетом партии было вскрыто дело так называемого “беспринципного блока” в Сокольническом районе, в котором оказались замешаны Ягода, Дерибас и Трилиссер, а также секретарь Сокольнического РК ВКП(б) Гибер, скромный и честный большевик, втянутый ягодинскими холуями Погребинским и Фриновским (оба они в то время были помощниками начальника особого отдела Московского военного округа) в пьяные компании, собиравшиеся на частных квартирах, где, как рассказывали, в присутствии посторонних женщин за блинами и водкой решались важные организационные вопросы, включая расстановку кадров».[19]

Действительно, блок был чрезвычайно беспринципным, ибо доблестные чекисты в самый разгар кампании по борьбе с правым уклоном пили с правым Гибером. Ну да водка не разбирает, у нее все становятся одного уклона – в 40 градусов. Была у них и уважительная причина: Гибер возглавлял райком партии, к которому относилась Лубянка, и всесильные чекисты по текущим партийным делам зависели от этого маленького чиновника – с таким дружить надо, а дружить иначе они не умели.

А потом грянула кадровая перестановка. Ягоду во главе секретно-оперативного управления ОГПУ сменил матерый чекист Ефим Евдокимов, в прошлом террорист, боевик, перебывавший во всех самых «крутых» партиях – эсеров, анархистов, максималистов, участник Гражданской войны, четырежды орденоносец. Во главе Особого отдела (контрразведки) вместо Ягоды теперь был Ян Ольский, польский шляхтич, начинавший карьеру в молодежной организации Пилсудского. На посту второго зампреда ОГПУ и начальника ИНО появился ленинградец Станислав Мессинг, поляк с дореволюционным партийным стажем и чекист с 1917 года. Ягода же остался заместителем, но без определенных функций, этаким «министром без портфеля».

Ольский и Евдокимов быстро нашли общий язык друг с другом и с Мессингом. Вскоре к ним присоединились начальник административно-организационного управления Иван Воронцов и полпред ОГПУ по Московской области Лев Бельский. Эти пятеро, понимая, что жить Менжинскому осталось недолго, решили, что Ягода – не тот человек, которого они над собой потерпят. Весь аппарат разделился на два лагеря: сторонников Ягоды и сторонников «пятерки». Готовилось новое «потрясение основ», нужен был только повод. А когда желание есть, то повод найти недолго.

В то время как раз шли массовые аресты, связанные с крестьянскими восстаниями, а также аресты среди бывших царских офицеров. Начались они на Украине, под руководством Балицкого. Ягода их поддержал. И тогда «пятерка» обвинила Ягоду и Балицкого в том, что они стряпают «липовые» дела.

Это уже не пьянство с секретарем райкома. На это раз грохнуло так, что вопрос дошел до Политбюро. Тот же Шрейдер писал: «Как мне потом рассказывал Л. Н. Бельский, Сталин, выслушав его, сказал примерно следующее: “Мы никому не позволим позорить наши органы и клеветать на них. Люди, подписавшие это заявление, склочники, и их пребывание в ОГПУ может принести только вред, так как они не смогут вести должной борьбы с вредителями”».

Ну, что они склочники – в том сомнений нет. Однако тут самый интересный вопрос какой? Сталин не решал ни одного дела, предварительно не изучив его. Так вот интересно бы знать: кто готовил ему информацию, на основе которой он сделал такой вывод? Проверялись ли дела, кто их проверял и как? И почему он поддержал Ягоду, а не его оппонентов?

Как бы то ни было, поражение «пятерки» было полным. На места разослали специальное письмо за подписью Сталина. В письме говорилось:

«Тт. Мессинг и Бельский отстранены от работы в ОГПУ, тов. Ольский снят с работы в Особом отделе, а т. Евдокимов снят с должности начальника секретно-оперативного Управления с направлением его в Туркестан на должность ПП (полпреда. – Е. П.) на том основании, что: а) эти товарищи вели внутреннюю борьбу против руководства ОГПУ; б) они распространяли среди работников ОГПУ совершенно несоответствующие действительности слухи о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является “дутым” делом; в) они расшатывали железную дисциплину среди работников ОГПУ».

Это была роковая ошибка главы государства! Возможно, все, сказанное в письме, было правдой – но ведь совершенно ясно, что после такого заявления едва ли кто-либо решится впредь обращаться «наверх» с обличениями любого рода. Этим письмом ОГПУ фактически получило возможность сделать первый шаг к тому, чтобы стать «государством в государстве».

А второй шаг был сделан в 1932 году, и об этом опять же имеется свидетельство Шрейдера, который летом этого года занимался делом о массовом хищении спирта на Казанском пороховом заводе. «По делу проходило 39 работников ГПУ Татарии, – пишет он. – Акулов,[20] поддерживаемый Менжинским, настаивал, чтобы всех участников хищений и взяточников, состоявших на службе в органах, судили по всей строгости на общих основаниях. Ягода же считал, что это будет позором для органов, а потому всех этих преступников надо тихо, без шума, снять с работы и отправить служить куда-нибудь на периферию…».[21]

Естественно, став наркомом, Ягода начал вести именно эту политику. Проштрафившихся, коррумпированных, недобросовестных работников теперь отправляли в глухие углы, куда они несли московский стиль работы, разгоняя заразу из центра по стране – как будто на местах своей пакости было мало! Самых провинившихся отправляли в лагеря, где они, пользуясь неограниченной властью над беззащитными заключенными, постепенно завели те самые порядки, которые были описаны в многочисленных воспоминаниях и которые так до конца и не удалось искоренить. Например, часто говорят, что после убийства Кирова руководители Ленинградского ГПУ были репрессированы, но мало кто вспоминает, в чем эти репрессии заключались. Руководители были не арестованы, а высланы на Дальний Восток, где продолжали работать «по специальности» в системе ГУЛАГа.

Теперь как ОГПУ в целом, так и отдельные его работники находились фактически вне контроля и вне правосудия, что не замедлило сказаться на их работе.

В любых, самых честных и безупречных, органах в любое время существует определенный процент липовых дел. Их количество зависит от двух факторов: от контроля над органами и от личности работников. О контроле мы уже поговорили. Теперь перейдем к личностям.

Что такое типичный чекист того времени? Квалифицированных юристов в органах почти не было, да и образованных людей немного – при том дефиците образования, которое имелось во всех областях, их не посылали в органы. Да они в органы и не стремились. На всех должностях, снизу до самого верха, было полно малограмотных и полуграмотных выдвиженцев времен революции и Гражданской войны. Так, знаменитый Заковский закончил два класса Либавского училища, Агранов – четыре класса и т. д. Характеры и стиль работы у них тоже соответствовали тому времени, в которое они начинали: много пассионарности и мало уважения к закону, четкий классовый подход и убежденность, что цель оправдывает средства, а самый дешевый в стране товар – человеческая жизнь.

Это были необразованные, жестокие, беспринципные авантюристы, которым новые порядки были выгодны и которые чем дальше, тем больше задавали тон в органах. Если «внизу» к тому времени было уже немало новичков, то «наверху» как раз и группировались старые сотрудники. Не все были такими, но именно такие были наиболее активны, напористы и в конечном итоге гнули свою линию.

Почувствовав, что существует спрос на политические дела, они начали пристегивать «политику» к банальному воровству, разгильдяйству, вообще к любому делу, которым занимались. Это не значит, что преступлений, связанных с политикой, не было – были, конечно, и в немалом числе. Беда в том, что политическим старались объявить любое преступление. Видя такое положение дел, власти начинали нервничать. А как иначе – дела и сводки, попадавшие на стол членов Политбюро, выглядели внешне безупречно, не было никаких оснований подозревать, что они сфабрикованы. И из их все возрастающего количества следовало, что в государстве творится нечто странное, действительно «нарастала классовая борьба». Ну, а уж после убийства Кирова всякие сомнения должны были улетучиться.

В общем, предложение увеличивало спрос, а увеличившийся спрос рождал новое предложение.

Лавина

После ареста Ягоды произошли еще два роковых события, которые, соединившись вместе, и послужили причиной того, что рост числа политических дел стал неуправляемым.

Первый – это раскрытие заговора военных, за считанные дни до намеченного переворота. Трудно найти что-либо более страшное для любого правительства, чем заговор в войсках. Отчасти потрясенное, отчасти перепуганное и даже приблизительно не представлявшее масштаба угрозы, Политбюро фактически дало органам карт-бланш – с этого момента они могли делать, что хотели. И они принялись выявлять врагов.

Органам же, как всем вместе, так и каждому работнику в отдельности, естественно, выгодно, чтобы масштабы раскрываемого заговора были как можно шире – чем больше «врагов народа», тем больше орденов, премий, повышений по службе, льгот, финансовых вливаний… больше власти. «Шить» липовые дела они к тому времени были научены, никаких барьеров по этой части не существовало, бить тоже умели, еще с Гражданской, тем более что новый нарком самолично задавал тон.

Вторым роковым событием как раз и стало назначение наркомом внутренних дел Николая Ежова.

Знавшие его до того времени люди характеризовали Ежова как человека тихого, скромного и внимательного. Как исполнитель он был идеален. И. М. Москвин, начальник Орграспредотдела ЦК, у которого Ежов одно время работал, характеризовал его так: «Я не знаю более идеального работника, чем Ежов. Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным: он все сделает. У Ежова есть только один, правда, существенный недостаток: не умеет останавливаться. Бывают такие ситуации, когда надо остановиться. Ежов не останавливается. И иногда приходится следить за ним, чтобы вовремя остановить».

Предполагалось, что Ежов, как человек чрезвычайно исполнительный и аккуратный, будет точно проводить политику властей, всецело находясь под влиянием Политбюро. Его назначение на пост наркома было воспринято как признак «оттепели». Кто мог предполагать, что, оказавшись во главе органов, Ежов начнет работать под влиянием не Политбюро, а своего заместителя Фриновского? Новый нарком не имел ни малейшего опыта чекистской работы – на кого еще он мог опереться, как не на первого зама, опытнейшего чекиста? И Фриновский начал вводить своего наркома в курс дела – в меру собственного разумения. А остановить Ежова было уже некому…

Фриновский был человек безудержный, жестокий и абсолютно беспринципный. Как вспоминает тот же Шрейдер: «Когда Ежов получил указание свыше об аресте Ягоды и надо было направить кого-нибудь для выполнения этого приказа, первым вызвался бывший ягодинский холуй Фриновский, с готовностью выкрикнувший: “Я пойду!” Фриновский не только возглавил группу работников, ходивших арестовывать Ягоду, но рассказывали, что он первым бросился избивать своего бывшего покровителя».

Аппарат НКВД, с такими привычками и под таким руководством, быстро сделал из неопытного наркома марионетку. С другой стороны, тому новая работа пришлась по душе. Получив неограниченную власть над всецело зависящими от него арестованными, он раскрылся с совершенно неожиданной стороны. Николай Иванович оказался чрезвычайно жестоким человеком, причем свирепость проявлял не столько в интересах дела, сколько из чистого садизма. На допросах зверствовал, самолично бил подследственных. Присутствовал при расстреле Ягоды и даже собирал пули, вытащенные из тел казненных лидеров партии.

«Чего вам бояться? Ведь вся власть в наших руках. Кого хотим – казним, кого хотим – милуем. Вот вы – начальники управлений, а сидите и побаиваетесь какого-нибудь никчемного секретаря обкома. Надо уметь работать. Вы ведь понимаете, что мы – это все. Нужно… чтобы все, начиная от секретаря обкома, под тобой ходили. Ты должен быть самым авторитетным человеком в области».[22]

Фактически, подобными заявлениями Ежов открыто поставил органы над партией и государством. Мистер Оруэлл сыграл с нашим массовым сознанием злую шутку: после него СССР 30-х годов стал казаться гораздо более управляемым, чем был на самом деле. А реально тогда не было никакого всевластия Сталина – оно появилось лишь после 1938 года, до того же стол заседаний Политбюро был установлен отнюдь не на тверди, а качался на штормовых волнах мятежного партийного моря. К середине 1938 года в регионах местное начальство НКВД подмяло под себя партийные органы – кто им мешал завести дело на любого партначальника, хоть на самого первого секретаря? А от области до всей страны – шаг-другой по структурной лестнице.

Неожиданное подтверждение моим изысканиям отыскалось в мемуарах Павла Судоплатова. «Полную правду об этих событиях (имеется в виду снятие и арест Ежова. – Е. П.), которая так никогда и не была обнародована, рассказали мне Мамулов и Людвигов, возглавлявшие секретариат Берии, – вместе со мной они сидели во Владимирской тюрьме. Вот как была запущена фальшивка, открывшая дорогу кампании против Ежова и работавших с ним людей. Подстрекаемые Берией, два начальника областных управлений НКВД из Ярославля и Казахстана обратились с письмом к Сталину в октябре 1938 года, клеветнически утверждая, будто в беседах с ними Ежов намекал на предстоящие аресты членов советского руководства в канун октябрьских торжеств».[23]

Может быть, товарищи из Ярославля и Казахстана действительно написали свои письма по наущению Берии – хотя едва ли об этом могли знать его секретари… Но с чего Судоплатов решил, будто эти обвинения – клеветнические? «Поплывшие» от власти и безнаказанности чекисты ежовско-фриновской команды уже не могли остановиться, и естественным продолжением их деятельности как раз таки и был государственный переворот…

Трудно сказать точно, когда в Кремле стали осознавать происходящее. Вероятно, где-то в первой половине 1938 года. Но… осознать осознали, а что делать-то? К тому времени правительство давно уже стало заложником НКВД. Меч революции превратился во взбесившийся танк, который мчится вперед, давя траками все живое. Его надо было остановить, пока он не уничтожил все вокруг себя. Но каким образом?

Остановить танк можно двумя способами. Например, уничтожить. А как это сделать технически? Даже если б Сталин захотел ликвидировать НКВД, у него не было необходимого аппарата, – во-первых. Не под пулемет же чекистов поголовно ставить, в самом-то деле? А во-вторых, как только взбесившееся ведомство почует угрозу, правительство будет мгновенно уничтожено – в отличие от Сталина, у НКВД аппарат как раз таки имелся.

Второй способ – посадить на «водительское место» своего человека, причем такого уровня профессионализма, чтобы он смог справиться с управлением. Тут нужен не просто верный человек, а профессионал высочайшего класса, знающий работу «от» и «до», который и руководить умеет, и имеет опыт практической работы, чтобы ни один следователь не смог навесить наркому лапши на уши. А еще он должен быть смелым, чтобы не побоялся схватиться с монстром, быть непьющим, интеллектуальным и достаточно гордым, чтобы ему западло было участвовать в кровавых игрищах НКВД…

Едва ли у Сталина был большой выбор подобных людей. Хорошо, что один нашелся, и тут уж стало не до выяснения, какую он должность занимает, как себя на ней проявил и как себя проявит на новом поприще.

Кажется, эта версия вполне отвечает на вопрос, заданный в начале главы, не правда ли?

Глава 8

Как Берия реформировал наркомат

«…Я… хочу сказать “не приведи Господь”, чтобы кто-то подумал, что я взялся за перо, дабы оправдать, обелить, реабилитировать, попросту говоря, отмыть о людской крови Лаврентия Берия. Отнюдь! Во-первых, это не моя задача, а во-вторых, это и невозможно, даже если сильно захотеть».

А. Сухомлинов. «Кто вы, Лаврентий Берия?»

«О преступлениях Берии, связанных с организацией политических репрессий, беззаконием, терроризмом, убийствами, похищениями людей, т. е. о том, в чем Берия действительно виновен, речь не шла вообще…» (Автор имеет в виду заседание Президиума ЦК 26 июня 1953 г. – Е. П.)

А. Сухомлинов. «Кто вы, Лаврентий Берия?»

Печально, что наши сотрудники спецслужб столь изумительно знают историю. Профессиональный юрист, военный прокурор, понятия не имеет, при каком из наркомов начались политические репрессии. Хоть бы вспомнил, что ли, слова «взять в ежовые рукавицы»…

Итак, чем же занимался Берия в наркомате?

Обуздание

Первый удар был нанесен грамотно, в самое сердце спрута. Сталин не стал назначать нового наркома, оставляя в неприкосновенности всю систему, как это было в случае с Ежовым. 22 августа 1938 года Берию назначают первым заместителем наркома на место Фриновского. Таким образом, был сразу захвачен ключевой пост и ликвидирован самый опасный человек в системе. А того, не иначе как в порядке издевки, отправили в наркомат Военно-Морского Флота – вакансий в Совнаркоме после года его хозяйствования было предостаточно. Какое-то время Фриновский «входил в должность», и, поняв, что бесполезно, в марте 1939 года попросил освободить его «ввиду незнания морского дела». Его просьбу удовлетворили, переведя в апреле 1939 года на новое место – тюремные нары.

Следующий шаг был не менее грамотным (интересно, кто придумывал методику – Сталин или Берия?). 29 сентября 1939 года Берия становится начальником Главного Управления Государственной Безопасности, сделавшись, таким образом, практически независимым и от Ежова. Если бы он сразу принялся стучать кулаком по столу, кричать о соблюдении законов и грозить арестами, ведомство попросту смело бы нового главу госбезопасности. Но он действовал постепенно, так что сначала казалось, будто ничего и не меняется…

Кстати, он не забыл просьбу своего старого подчиненного – его заместителем стал бывший заведующий промышленно-транспортным отделом ЦК КП(б) Грузии В. Н. Меркулов.

В октябре полным ходом начала работать комиссия Политбюро, которая должна была подготовить проект постановления ЦК, СНК и НКВД «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Председателем комиссии числился все еще Ежов, но чисто номинально – среди ее членов не было ни одного человека наркома. Членами комиссии были Л. П. Берия, прокурор СССР А. Я. Вышинский, председатель Верховного суда А. С. Рычков и Г. М. Маленков, который курировал деятельность административных органов.

Пока работала комиссия, машине был нанесен еще один удар, решающий, после которого ведомство стало беззащитно. В начале ноября Политбюро приняло специальную резолюцию, в которой руководство НКВД было объявлено «политически неблагонадежным». Сразу после этого последовали аресты высших руководителей органов. Теперь можно было спокойно работать – приводить наркомат в порядок.

За время работы комиссии произошла смена начальников отделов. Большинство новых назначенцев были людьми Берии, которые работали с ним еще в Грузинском ГПУ.

17 ноября было утверждено постановление комиссии. Органы НКВД и прокуратуры лишались права самостоятельно осуществлять массовые аресты и выселения – отныне подобные действия могли происходить только по постановлению суда или с санкции прокурора. Судебные «тройки» ликвидировались, дела передавались на рассмотрение судов. Прокуратуре предстояло заняться проверкой обоснованности арестов – и, надо думать, отыскалось там немало…

В постановлении говорилось: «Работники НКВД настолько отвыкли от кропотливой, систематической агентурно-осведомительской работы и так вошли во вкус упрощенного порядка производства дел, что до самого последнего времени возбуждают вопросы о предоставлении им так называемых “лимитов” для производства массовых арестов». Кстати, это интереснейший вопрос: кто спускал на места пресловутые «разнарядки» на аресты? Судя по чисто канцелярскому подходу, то была выдумка Ежова: Фриновский бы до такого не додумался, а среди членов Политбюро подобных идиотов все-таки не было. Конспиративную работу они знали не понаслышке и понимали, что равномерно распределенных по стране заговоров не бывает. Другое дело, что процесс так называемых репрессий был сложным, многоуровневым и многоплановым… и все же слабо верится, что Политбюро докатилось до такого идиотизма, тут нужно иметь душу столоначальника. А Ежов как раз и был столоначальником.

«…Как правило, следователь ограничивается получением от обвиняемого признания своей вины и совершенно не заботится о подкреплении этого признания необходимыми документальными данными…». О да, признание – царица доказательств, как говорил А. Я. Вышинский. Кстати, вот пример самого беспардонного цитатного передергивания.

Знаете что на самом деле писал Вышинский?

«В достаточно уже отдаленные времена, в эпоху господства в процессе теории так называемых законных (формальных) доказательств, переоценка значения признаний подсудимого или обвиняемого доходила до такой степени, что признание обвиняемым себя виновным считалось за непреложную, не подлежащую сомнению истину, хотя бы это признание было вырвано у него пыткой, являвшейся в те времена чуть ли не единственным процессуальным доказательством, во всяком случае, считавшейся наиболее серьезным доказательством, “царицей доказательств”.…Этот принцип совершенно неприемлем для советского права и судебной практики…»[24] То есть, те, кто пустил гулять эту «дезу», не смогли даже разобраться в достаточно простом тексте и понять, что «царица доказательств» – не признание, а пытка. Ну, а то, что Вышинский категорически против такой практики, разумеется, было опущено сознательно.

Однако продолжим читать постановление…

«Совершенно не выполняется требование о дословной, по возможности, фиксации показаний арестованного. Очень часто протокол допроса не составляется до тех пор, пока обвиняемый не признается в совершенных им преступлениях…».

Вот вам и разгадка «мгновенных признаний» и «выдерживаний без допросов», которые встречаются в делах того времени!

Берия покушался и на Особое Совещание, но Политбюро не отдало свою любимую игрушку. А то, что он смог сделать – так это максимально уменьшить количество дел, проходящих через этот орган. В несколько раз!

23 ноября Ежов был вызван на встречу со Сталиным. Встреча длилась четыре часа. О чем они там говорили – конечно же, неизвестно, но результатом беседы стало собственноручное заявление, в котором Ежов просил об отставке. Его назначили наркомом водного транспорта – по-видимому, для единообразия стихий. При этом он все еще оставался членом ЦК… правда, недолго. На XVIII съезде Сталин подверг Ежова резкой критике, в основном за пьянку и плохую работу. Естественно, о необоснованных арестах слова не было сказано, чтобы, не дай Бог, не внести смуту – перед войной признание Сталина в том, что в возглавляемом им государстве возможны такие «перегибы», как массовые и необоснованные репрессии, а тем более пытки, было совсем ни к чему.

Ежова арестовали в апреле 1939 года и в феврале 1940-го расстреляли вместе с большой группой его сотрудников, среди которых, кстати, был и Реденс. И едва ли это произошло потому, что Сталин таким образом избавлялся от неугодного родственника…

Затем началось реформирование наркомата.

Опять цифры…

Ежов еще занимался речными трамвайчиками, а в НКВД уже начались чистки.[25] За 1939 год из органов были уволены 7372 человека (22,9 % от общей численности). 66, 5 % из них – за должностные преступления, контрреволюционную деятельность и по компрометирующим материалам. Руководящих кадров, как и следовало ожидать, чистка коснулась куда более сильно: из 6174 человек было убрано 3830 (62 %).

В 1939 году были приняты на работу 14 506 человек (45,1 % всех оперативных сотрудников). При этом подавляющее большинство из них никогда не работало в органах. Основная часть пришла в НКВД по партийному и комсомольскому набору (11 062), 347 – из РККА, 602 – приняты по заявлениям. Некоторое отношение к органам имели лишь те, что были переведены из отделов вне УГБ (1332), выдвинуты из канцелярских и технических сотрудников (1129) и всего 34 – из чекистского запаса.

В центральный аппарат НКВД пришли на работу 3460 человек, из них 3242 – из партийных и комсомольских органов. На ключевые посты Берия поставил своих людей, которые работали с ним еще в ГПУ Грузии.

Однако с образованием в органах было по-прежнему печально. На 1 января 1940 года высшее образование имели всего 2036 чекистов (6,3 %), незаконченное высшее – 897 (2,8 %, в том числе и сам нарком), среднее – 11 629 (36,2 %), низшее – 17 601 (54,7 %).

Из руководящего оперсостава стаж работы «в органах» меньше года имели 57 человек (9,4 %), от 1 до 3 лет – 184 (30,5 %), от 3 до 6 лет – 43 (7,2 %), выше 6 лет – 319 человек (52,9 %, в том числе и сам нарком).

Из 3573 сотрудников центрального аппарата НКВД 363 человека были моложе 25 лет (10,2 %), возраст от 25 до 35 лет имели 2126 человек (59,5 %) и 1084 сотрудника были старше 35 лет (30,3 %).

Наконец, о национальном составе центрального аппарата. Русских в нем было 3073 человека (84 %), украинцев – 221 (6 %), евреев – 189 (5 %), белорусов – 46 (1,25 %), армян – 41 (1,1 %), грузин – 24 (0,7 %).

Интересно, что из аппарата практически полностью исчезли поляки и латыши. Очень мало осталось евреев, которых до репрессий было около 40 %. Примерно половина их пострадала от репрессий, вторая половина была убрана в результате кадровых чисток.

Вообще, конечно, евреи – молодцы! Умеют ведь подать себя так, что мало-мальское их участие в каком бы то ни было событии приходится оговаривать особо. Ну что ж, оговорим особо – а заодно коснемся «польского» и «латышского» вопросов.

Хотя с последними все ясно. Происхождение делало их особенно уязвимыми для «охотников на ведьм», позволяя последним предъявлять любые обвинения в шпионаже в пользу родной страны, так что с этими «шпионами» расправились в первую очередь. Евреев же при Ежове арестовывали на общих основаниях. А те, что остались (да, впрочем, и те, которых репрессировали) в большинстве своем были выдвиженцами еще времен Гражданской войны, со всеми вытекающими из этого факта последствиями по части безудержности, жестокости и прочих добродетельных качеств. Поэтому не стоит удивляться, что они попали под бериевскую чистку. И антисемитизм тут совершенно ни при чем.[26]

Кстати, «бериевские репрессии» в органах были не так уж и обширны. При Ежове, с 1 октября 1936 г. по 15 августа 1938 г., было арестовано 2273 сотрудника органов госбезопасности, из них за «контрреволюционные преступления» – 1862 (могли ведь арестовать и за воровство, и за пьяную драку – чекисты тоже люди…). В 1939 году было арестовано вдвое меньше – 937 человек. И вполне могло статься, что, останься Ежов на своем месте, через полгода-год органы безопасности съели бы себя сами и на том остановились. Но стоило ли этого дожидаться? Ведь возможен был и другой исход…

… и снова эмоции

…Рясной – человек из команды Хрущева, вывезенный им с Украины, и, по идее, про Берию хорошего слова сказать не должен. В общем-то, и не сказал. Но во время беседы с Феликсом Чуевым он был уже в весьма преклонных годах и то ли проговорился, то ли не посчитал нужным соблюдать прежние договоренности. И вот что он рассказал о первых неделях работы Берии в наркомате:

«…Он начал спокойно, не проявляя характера. Постепенно наращивал, мощь. Вызывал к себе сотрудников и задавал им только один вопрос:

– Вы работаете здесь уже давно – год или полтора. Кто, на ваш взгляд, ведет здесь себя не по-человечески?

С этого начал. И таким вежливым, участливым тоном расспрашивал, дознавался. Тех, кто вел себя “не по-человечески”, выгонял, арестовывал и расстреливал – вплоть до командного состава…»

Шрейдер тоже кое-что вспоминает. Нет, его книга полна нападок на Берию – товарищи Шрейдера по камере рассказывали ему, как нарком самолично лупил их на допросах, и всякие прочие ужасы. Впрочем, эти мемуары четко делятся на две составляющие: байки товарищей по работе и по камере, и рассказы о том, что происходило с ним самим. Так вот: автора мемуаров нарком почему-то пальцем не тронул. Наоборот: два раза вызывал Шрейдера и оба раза был абсолютно, стопроцентно корректен, как и все прочие, присутствовавшие на допросах. Вот выдержки из их встреч:

«Подойдя к письменному столу, Берия сел в одно из кресел, стоящих с наружной стороны, напротив друг друга, а затем сказал, повернув голову в мою сторону:

– Садитесь.

Я пересел на указанное кресло.

– Как ваша фамилия? – спросил Берия. – И давно ли сидите?

Назвав себя, я сказал, что сижу почти полгода, а за что – не знаю. При этом от волнения я заикался, и голос у меня дрожал.

– Успокойтесь, – сказал Берия, налил и подал мне стакан воды, а затем, когда я выпил воду, предложил мне папиросу.

Закурив, я стал рассказывать существо дела…»

«…Во время возникшей паузы я снова попытался заговорить о своем деле… Но Берия нетерпеливо перебил меня, сказав, что не отвечает за действия врагов, пробравшихся к руководству НКВД, по приказу которых я арестован.

– Гражданин Берия! – сказал я. – Заявляю вам как представителю Сталина, что я ни в чем не виноват, и мое дело является полностью сфальсифицированным, как и дела многих других арестованных, находящихся в камерах.

– За других не ручайтесь, – сухо оборвал Берия.

– Прошу вашего указания, – продолжал я, – о тщательном расследовании моего дела… Если бы я действительно совершил преступление против моей партии и Родины, то меня следовало бы не расстрелять, а жестоко пытать и резать на куски.

– Резать и пытать вас никто не собирается и бить никто не будет, – пообещал Берия. – Дело расследуем, разберемся; окажетесь виновным – накажем, арестованы по ошибке – освободим, подлечим и восстановим на работе…»

После этой встречи в судьбе Шрейдера произошли некоторые странные события. Около двух месяцев про него словно забыли, потом вызвали к какому-то неизвестному ему начальнику, снова предъявили политические обвинения и отправили в Иваново, по одному из прошлых мест службы. Там опять начались избиения, в результате которых Шрейдер все-таки подписал признание. Спустя некоторое время он вновь оказался в Москве, в кабинете Берии. Кроме наркома, там присутствовало еще человек шесть, в том числе Кобулов, Меркулов и Влодзимирский и стенографистка.

«Как же это получается? – обращаясь ко мне на “ты”, начал Берия. – Значит, тогда, в Лефортове, ты соврал, отрицая свое участие в контрреволюционной троцкистской деятельности?

Я ответил, что не врал, но через несколько дней после того, как был у него, один крупный работник аппарата НКВД избил меня и отправил в Иваново, где меня также страшно избивали, будто бы по его, Берии, приказу. Доведенный до отчаяния избиениями, пытками, инсценированными расстрелами и т. п., я вынужден был написать ложные показания, чтобы поскорее быть расстрелянным…

…Берия поговорил о чем-то по-грузински с Кобуловым и еще с каким-то грузином, покачал головой и вдруг неожиданно сказал:

– Ну, а теперь расскажи, кто из аппарата НКВД Московской области приезжал в Иваново, допрашивал и избивал тебя.

Я рассказал о приезде в Иваново Софронова, представившегося мне заместителем начальника следственного отдела центра и приезжавшего по личному распоряжению замнаркомвнудела СССР Журавлева.

Когда я назвал фамилию Журавлева, да еще и с присовокуплением ему должности замнаркомвнудела СССР, которой он никогда не занимал, на лице Берии отразилось явное удовольствие, в первое мгновение не понятное для меня. Берия опять что-то сказал по-грузински, обращаясь к своей свите, а затем, обернувшись к девушке-стенографистке, приказал:

– Пишите все подробно. И что ж, тебя крепко били?

– Если бы не крепко, то я никаких показаний бы не дал, – ответил я.

– Значит, пытали? – полувопросительно-полуувердительно уточнил Берия. И, так как я еще не успел ответить, он повернулся к стенографистке и сказал: – Пишите – пытали! – явно подчеркивая последнее слово.

…Берия…предложил мне рассказать все, что я знаю о Журавлеве. С готовностью, стараясь не упустить ни малейшей из известных мне подробностей, я стал рассказывать… Наконец, после моего рассказа о том, как Журавлев изобрел пытку под названием “утка”, Берия воскликнул:

– Ну и сволочь этот Журавлев! – а затем стал быстро-быстро говорить по-грузински с кем-то из своих приближенных…

…А допрос все продолжался и продолжался. Меня спрашивали о все новых и новых подробностях.

Подумав, я решился и заявил Берии, что знаю о существовании шифровки за подписью Сталина, адресованной всем секретарям крайкомов, обкомов и начальникам НКВД, на основании которой меня били.[27]

– Что за чепуха? Откуда ты можешь это знать? – удивился Берия. – Ведь ты же сидишь около года.

Я ответил, что эту телеграмму мне показывал на допросе начальник следственной части Ивановского НКВД Рязанцев.

Берия рассвирепел. Он начал ругаться по-грузински и стал что-то возбужденно и со злобой говорить Кобулову. А затем по-русски спросил про кого-то, взяты ли эти, на что Кобулов, кивнув утвердительно, сказал: “Взяты!” И снова оба они заговорили по-грузински…

Допрос у Берии продолжался несколько часов. Все, что я рассказывал, стенографистка записывала, и протокол должен был быть огромным… Когда допрос закончился, Берия сказал:

– Ну иди, разберемся. Преступников накажем».

Кстати, через несколько дней Шрейдера вызвали к следователю; тот еще раз выслушал все, о чем он говорил на встрече с Берией, и оформил в протоколе.

В судьбе Шрейдера отразилась внутренняя борьба в НКВД, между новым наркомом и старым аппаратом. Оказалось, начальник УНКВД Московской области Журавлев, узнав, что ставится вопрос об освобождении Шрейдера, убедил Берию, что того надо этапировать в Иваново, где на него есть показания. Нарком согласился, и там за арестованного взялись всерьез. Хитрый чекист и опытный оперативник Шрейдер, оговорив собственных следователей и самого Журавлева, добился того, что его вернули в Москву, и снова попал в поле зрения Берии. К тому времени, повидимому, дело о теплой компании ивановских следователей уже шло вовсю, и эти показания пришлись весьма кстати.

Через некоторое время политическое дело против Шрейдера было прекращено. Осужден он был по другой статье, предусматривавшей наказание за преступную халатность и злоупотребление властью. Но это уже к делу не относится…

Так что, как видим, несмотря на душераздирающие описания пыток, о которых автору мемуаров рассказывали соседи по камере, лично со Шрейдером нарком был предельно корректен. Кстати, довольно типичная ситуация для мемуаров: рассказы о жутких зверствах с чужих слов, и никакого собственного опыта по этой части. Это не значит, что при Берии в органах не били – в подобных местах били, бьют и будут бить. И нет никакой гарантии, что в отдельных случаях сам нарком не закрывал на это глаза. Но фальсификация дел и пытки как система, управляемая «сверху», с приходом нового наркома прекратились.

Трудности обуздания

Даже из воспоминаний Шрейдера видно, что реформирование органов шло трудно, «ежовщина» сопротивлялась изо всех сил. На самом деле эта система, конечно, была не ежовской, беспредел в ЧК начался еще при Дзержинском и не прекращался в течение двадцати лет. А в одночасье такую структуру не реформируешь.

В этом смысле очень показательны воспоминания Павла Судоплатова. Если читать их внимательно, то сразу заметно, сколь непросто шел процесс реформации на Лубянке и какими методами действовал Берия.

Итак, осень 1938 года. В НКВД работает специальная проверочная комиссия ЦК. В воздухе пахнет грозой. Чекисты, напуганные предшествующими репрессиями, притихли и ждут, на кого теперь обрушится карающий меч. В начале ноября 1938 года последовала резолюция Политбюро о политическом недоверии и аресты руководителей. Судоплатов тогда работал в Иностранном отделе.

«Наступил ноябрь, канун октябрьских торжеств, – вспоминает он. – В 4 часа утра меня разбудил настойчивый телефонный звонок: звонил Козлов, начальник секретариата Иностранного отдела. Голос звучал официально, но в нем угадывалось необычайное волнение.

– Павел Анатольевич, – услышал я, – вас срочно вызывает к себе заместитель начальника управления госбезопасности товарищ Меркулов. Машина уже ждет вас. Приезжайте как можно скорее. Только что арестованы Шпигельглаз и Пассов. (Руководители внешней разведки ОГПУ. – Е. П.)

Жена крайне встревожилась. Я решил, что настала моя очередь.

На Лубянке меня встретил сам Козлов и проводил в кабинет Меркулова. Тот приветствовал меня в своей обычной вежливой, спокойной манере и предложил пройти к Лаврентию Павловичу. Нервы мои были напряжены до предела. Я представил, как меня будут допрашивать о моих связях со Шпигельглазом. Но, как ни поразительно, никакого допроса Берия учинять мне не стал. Весьма официальным тоном он объявил, что Пассов и Шпигельглаз арестованы за обман партии и что мне надлежит немедленно приступить к исполнению обязанностей начальника Иностранного отдела, то есть, отдела закордонной разведки. Я должен буду докладывать непосредственно ему по всем наиболее срочным вопросам. На это я ответил, что кабинет Пассова опечатан и войти туда я не могу.

– Снимите печати немедленно, а на будущее запомните: не морочьте мне голову такой ерундой. Вы не школьник, чтобы задавать детские вопросы.

Через десять минут я уже разбирал документы в сейфе Пассова».

Там Судоплатов нашел представление о собственном награждении орденом Красной Звезды, а также неподписанный приказ о его назначении помощником начальника ИНО.

«Я отнес эти документы Меркулову. Улыбнувшись, он, к моему немалому удивлению, разорвал их прямо у меня на глазах и выкинул в корзину для бумаг, предназначенных к уничтожению. Я молчал, но в душе было чувство обиды – ведь меня представляли к награде за то, что я, действительно рискуя жизнью, выполнил опасное задание. В тот момент я не понимал, насколько мне повезло: если бы был подписан приказ о моем назначении, то я автоматически, согласно Постановлению ЦК ВКП(б), подлежал бы аресту как руководящий оперативный работник аппарата НКВД, которому было выражено политическое недоверие…»

Но самое интересное – то, что было дальше. Начальником ИНО Судоплатов пробыл около месяца, а позднее стал заместителем начальника испанского отделения. С приходом в НКВД новых людей «стариков» значительно понижали в должности – впрочем, некоторые потом снова быстро шли вверх, и Павел Анатольевич в их числе.

Затем на партсобрании один из сослуживцев Судоплатова, Гукасов, предложил рассмотреть его «подозрительные связи». (К слову: Павел Анатольевич сам писал, что репрессии в органах были обусловлены не столько неким политическим заказом, сколько внутренними счетами и завистью сослуживцев.)

Партбюро создало комиссию под руководством другого его близкого знакомого, Гессельберга, комиссия подготовила соответствующий доклад, а партбюро, в лучших традициях отстраненного наркома, приняло решение исключить Судоплатова из партии за «связь с врагами народа» (а у кого, спрашивается, не было этих «связей»?!). Решение должно было утверждаться на общем собрании, а до тех пор Судоплатов ежедневно приходил на службу и сидел в кабинете, ничего не делая – ждал исключения и неизбежного ареста.

Но собрание все откладывалось и откладывалось, и вот однажды в марте его вызвал Берия.

«Неожиданно для себя я услышал упрек, что последние два месяца я бездельничаю. “Я выполняю приказ, полученный от начальника отделения”, – сказал я. Берия не посчитал нужным как-либо прокомментировать мои слова и приказал сопровождать его на важную, по его словам, встречу».

Они приехали в Кремль к Сталину, и Судоплатов получил новое задание – ликвидировать Троцкого.

Тут мы совершенно четко видим стиль работы Берии! Он не размахивал револьвером, не клеймил никого на собраниях, не грозил стереть всех «ежовцев» в лагерную пыль. Он просто оттягивал собрание (если не он – то кто?), а потом доверил Судоплатову важнейшую операцию. И процесс осуждения увял сам собой. Берия, кстати, прекрасно понимая его состояние, не сказал потом ни слова упрека за вынужденное безделье…

Показательна также история Петра Зубова, резидента в Праге. В 1938 году президент Чехословакии Бенеш через Зубова сделал предложение Сталину финансировать военный переворот в Югославии. Советское правительство решило, что сие есть дело полезное, и отправило группе сербских офицеров-заговорщиков деньги с тем же Зубовым. Однако, встретившись с офицерами, наш разведчик счел их ненадежными авантюристами и деньги не передал. Взбешенный подобной самодеятельностью, Сталин приказал Зубова арестовать. Сказано – сделано: в январе 1939 года Петра арестовали, и он попадает в еще не остановленную ежовскую мясорубку. (Кстати, Зубов был старым знакомым многих из бериевской команды, а Кобулов, бывая в Москве, останавливался у него. Но, естественно, тут Зубову помочь никто не мог: против Сталина нет приема…)

Так вот. Судоплатов, в полном соответствии с «легендой о бесчеловечной бериевской машине, утверждает, будто Зубова избивали по приказу Кобулова – и действительно, Кобулов был тогда начальником следственной части НКВД. Однако в другом месте тот же Павел Анатольевич пишет: „В 1946 году, когда министром госбезопасности стал Абакумов, Зубову пришлось срочно выйти в отставку. В свое время именно Абакумов был причастен к делу Зубова и отдавал приказы жестоко избивать его“.

Так кто же все-таки приказал бить Петра Зубова?

Но вернемся к Берии и его методам. В марте 1939 года Судоплатов предложил использовать Зубова для вербовки полковника Сосновского, начальника польской разведслужбы в Берлине, который в ходе немецко-польской войны попал в руки НКВД и теперь скучал в тюрьме. Берия согласился. Их посадили в одну камеру, и Зубов успешно завербовал поляка. Затем его использовали для вербовки князя Радзивилла. Потом потихоньку, не афишируя, освободили, и Зубов проработал начальником отделения у Судоплатова до самого 1946 года…

И, на закуску, еще одна история, наглядно демонстрирующая, сколь непростая обстановка царила в наркомате даже годы спустя. В. Н. Новиков во время войны работал в оборонном комплексе, возглавлял производство стрелкового оружия. И в мемуарах он рассказывает о своем друге, наркоме внутренних дел Удмуртии М. В. Кузнецове. Пишет о нем только хорошее, но, по-видимому, сам не всегда понимает, что пишет. Вот какую историю рассказывает Новиков об этом «милейшем человеке»: «…В те годы человеческая жизнь ценилась очень дешево.

Один раз захожу к М. В. Кузнецову в кабинет. Он один. Сидит, уставившись взглядом в стену.

– Ты что это, Миша, задумался? Он под хмельком. Как будто очнулся после моих слов и махнул безнадежно рукой:

– Видишь, Владимир, у нас порядок: список лиц, приговоренных к расстрелу, посылаем на утверждение в Москву с краткой справкой – за что расстрел. Сейчас получил список обратно – утвержден на 26 человек. Трех человек вычеркнули почему-то, причем ранее никто никого не вычеркивал, а мы их уже расстреляли».[28]

Ну, и кто же дешево ценил человеческую жизнь – Берия, который, не доверяя своим кадрам, требовал на проверку все расстрельные списки – и действительно их проверяли! – или «друг Миша», тот, что сначала расстреливал, а потом отправлял бумажки в Москву?

И что с ними, такими, делать? Самих расстреливать – так ведь всех не перестреляешь…

Первая бериевская реабилитация

Придя в наркомат, Берия занялся не только наведением порядка в ведущихся делах, но и в тех, что были закрыты до него.

По этому поводу рассмотрим интереснейший документ – отчет заместителя начальника ГУЛАГа А. П. Лепилова. А для начала послушаем риторику. Пересмотр дел в его отчете шел отдельным пунктом (и почему-то кажется очень сомнительным, что так обстояло и при прежних наркомах).

«Одной из важнейших функций учетного аппарата ГУЛАГа является проверка законности содержания под стражей осужденных.

Такая проверка имеет своей целью:

а) обеспечение освобождения по истечении срока наказания;

б) реализация определений судебных органов и постановлений Наркомвнудела, выносимых в порядке пересмотра дел об осужденных;

в) представление органам прокурорского надзора данных о сроках незаконного по тем или иным причинам содержания под стражей отдельных лиц.

Эта работа чрезвычайно трудоемка, так как приходится иметь дело со значительным количеством лиц…»[29]

Дело в том, что реабилитация – процесс непростой. Это при Хрущеве все проводилось «тройками» – такими же, как и в тридцать седьмом, только с обратным знаком. Выезжала такая «тройка» в лагерь, вызывала зеков, говорила с ними и писала справку. Но если все проводить по правилам, то каждое дело должно быть фактически расследовано заново. Все это требует времени – а время идет, и кадров – а с кадрами плохо (отчасти это, кстати, объясняет, почему Берия на 5 тысяч человек увеличил аппарат НКВД – кроме текущей работы, пришлось заниматься еще и пересмотром огромного количества дел).

Сталину приписывается фраза том, что смерть одного человека – это трагедия, а смерть тысяч – статистика.

Согласно справке А. П. Лепилова, за 1939 год было освобождено: из лагерей – 223 600 человек, а из колоний – 103 800 человек, т. е. всего 327 400 человек: как в связи с окончанием срока заключения, так и по иным причинам. По каким именно, не указано, равно как не указано и точное число освобожденных по этим «иным» причинам.

По всей вероятности, освобожденные из колоний не имеют отношения к бериевской реабилитации, так как в колониях содержались осужденные на малые сроки – до 3 лет. Такие сроки предусматривались, в первую очередь, по знаменитой статье номер 5810– контрреволюционная пропаганда и агитация (не ниже шести месяцев), а также за разглашение секретных сведений (до трех лет), недонесение (не ниже шести месяцев), саботаж (не ниже одного года). Но едва ли пересмотр дел стали бы начинать с малых сроков. Ведь они скоро сами по себе закончатся, так что естественно было бы сначала взяться за большие.

За первый квартал 1940 года цифры приведены полностью, и тут уже речь идет только о лагерях. Из 53 778 человек покинувших лагеря 9856 человек было освобождено в связи с прекращением дела, и 6592 человека – по пересмотру дела. То есть, всего в порядке реабилитации – 16 448 человек.

И снова повторю: вот что значит предубеждение, которое делает человека слепым настолько, что он не видит написанного им самим в предыдущем абзаце. Алексей Топтыгин утверждает: «…число освобожденных к началу войны могло составить от 100 тыс. до 125–130 тысяч человек». И буквально в следующем абзаце: «Вплоть до начала Великой Отечественной войны возвращались из тюрем и лагерей те, кого уже успели записать в покойники. Да, явление это наверняка не было массовым… но воздействие на общественное мнение оно оказывало немалое».

Да что же это такое деется! 600 тысяч посаженных – это «массовое» явление, а 100 тысяч освобожденных – не «массовое»? А какое ж тогда?!

Давайте на основании этих скупых цифр проведем подсчеты – сколько человек могло быть освобождено в результате «первой бериевской реабилитации». Подсчеты, правда, очень грубые и приблизительные, но все же…

Предположим, что скорость пересмотра дел и приблизительный процент освобождаемых в 1939 и 1940 годах одинаков. Из данных 1940 года мы видим, что число выпущенных в результате проверок дел составляет около трети всех освобождаемых. Значит, в 1939 году должно было быть освобождено около 100–110 тысяч человек. Исключив колонии, получим около 75 тысяч.

Умножив 16 500 на четыре, вычислим примерное число освобожденных в 1940-м – 66 тысяч. Можно прибавить сюда и 1941 год, хотя бы первые пять месяцев. Итого получается примерно 170–180 тысяч человек.

А всего в 1937–1938 годах было осуждено за контрреволюционные преступления около 630 тысяч, так что по нашим прикидкам мы получаем следующее: до начала войны было освобождено около тридцати процентов заключенных в годы ежовских репрессий.

Но на самом деле процент еще выше! Во-первых, часть – и мы не знаем, какая – была осуждена на малые сроки. Во-вторых, не все были посажены необоснованно. 58-я статья предполагала самые разные преступления – измена Родине, шпионаж, саботаж в самых разных вариантах. Самая массовая статья в то время была – 5810, за болтовню. Может быть, это было жестоко – отправлять в лагеря фрондирующих болтунов, но уж никоим образом не необоснованно. До чего может довести страну треплющая языком интеллигенция, мы видели на примере 1917-го и начала 90-х годов, и оба раза разгул свободы слова кончался настолько плохо, что невольно закрадывается крамольная мысль: может, лучше было пересажать всех этих «поборников гласности», зато сохранить державу?..

Считаем дальше. Очень-очень грубо можно оценить и количество осужденных на малые сроки. Дело в том, что нам известно общее число репрессированных за контрреволюционные преступления в 1937–1938 годах, когда было заведено максимальное количество «дутых» дел, – около 630 тысяч.

У нас есть еще одна статистика: число заключенных лагерей, осужденных за контрреволюционные преступления. Посмотрим «прибыль» за искомые два года. В 1937 году в лагерях было 104 826 «контрреволюционеров». Это те, кто осужден еще до начала ежовщины. В 1939 году их максимальное число – 454 432. Итого прибыло около 350 тысяч заключенных. Где же остальные 300 тысяч? Умерли от голода, убиты зверями-конвоирами, придушены «верными Русланами»?

Вот еще цифры – смертность в лагерях. За эти два года умерло около 140 тысяч заключенных. Очень большая цифра, не спорю, и к ней мы еще вернемся, но это далеко не триста тысяч! И потом: это общая смертность, она относится ко всем заключенным – к осужденным в годы «ежовщины» и раньше, к уголовным и политическим, и она должна быть относительно равномерной по всем категориям (почему – о том речь впереди…).

Сколько было уголовников и бытовиков? Подсчитать очень просто. В 1939 году всего в лагерях НКВД содержалось примерно 1 млн 320 тысяч человек. Из них «контрреволюционеров» – около 450 тысяч. Самая элементарная арифметика подсказывает, что «политические» составляли примерно треть от всех зеков. Будем считать, что и умерло их примерно треть: то есть около 48 тысяч человек. Около четверти из них должны составлять осужденные до 1937 года. Получаем конечную цифру: около 36 тысяч. Теперь прибавим ее к числу «репрессированных». Итого около 386 тысяч. А где еще 250 тысяч человек?

Ответ может быть только один. Они находятся вне системы лагерей – то есть в тюрьмах и колониях, сводки-то приводились только по лагерям! В тюрьмы много людей не напихаешь, да и содержатся там главным образом подследственные в ожидании суда, да обвиненные в ожидании этапа; осужденных же, как правило, почти сразу перевозят в места отбывания наказания. Остается одно: около половины «репрессированных» получили малые сроки и находятся в системе исправительно-трудовых колоний…

А вот теперь-то и посмотрим на процент реабилитированных после прихода Берии в наркомат. В лагерях сидит около 400 тысяч осужденных «за политику». Из них примерно 180 тысяч освобождено – а ведь мы не учитываем тех, кому, например, просто снизили сроки заключения. Получается, что до начала войны по пересмотру дел была выпущена на свободу почти половина осужденных на длительные сроки «за политику». Это «массовое» явление – или как?

Цифры, повторюсь, очень-очень грубые, наш подсчет проводился на основании опубликованных в открытых источниках данных о системе ГУЛАГа, но и эта оценка дает представление о происходившем. Кстати, неизвестно, закончился ли процесс пересмотра дел с началом войны – учитывая, что у Берии имелась привычка доводить начатое до конца…

А ведь были среди осужденных и действительно виновные – реальные изменники, участники заговора, троцкисты, саботажники, вредители, недовольные, шпионы, члены «параллельной партии». Это первое.

Второе: тут ведь что еще надо учитывать? Возьмем, к примеру, какого-нибудь начальника цеха, который по разгильдяйству допустил серьезную аварию, или директора магазина, который проворовался. По обычным временам первого судили бы за преступную халатность, второго – за растрату. А ежовские следователи припаяли обоим «политику» и посадили одного – за саботаж, другого – за подрыв социалистической экономики. В процессе бериевского пересмотра политические обвинения сняли. Но халатность-то, но растрата никуда не делись! Стало быть, освобождению ни тот, ни другой не подлежат, просто из политических преступников они перешли в категорию уголовных, всего-то и делов… Самый простой пример – судьба того же Шрейдера, политическое дело на которого было прекращено, но он получил-таки десять лет «за преступную халатность и злоупотребление властью» во время работы в милиции. Шрейдер пишет, что необоснованно, а на самом деле – кто ж его знает… Что такое милиция в смутное время, мы с вами знаем не понаслышке…

Ужасы ГУЛАГа

Писатель Николай Кочин, автор романа «Девки», просидел десять лет. Был в Средней Азии, где-то на медных рудниках. Лагерь средний – тысяч двести (большие – миллиона полтора).

Юрий Борев. «Краткий курс истории ХХ века»

Главное управление лагерей придумал не Берия и не Ежов. Это нововведение относится еще ко временам Менжинского, а именно к 1930 году. ГУЛАГ был создан тогда, когда в нем появилась необходимость.

Откуда же эта необходимость взялась? На 1 января 1930 года число содержавшихся в лагерях, колониях и тюрьмах, было невелико – всего 179 тысяч человек. Да и потом их количество росло не слишком-то быстро: к 1 января 1931 года – 212 тысяч, еще через год – чуть меньше 269 тысяч. Для такой огромной страны это вообще не цифра, и вполне хватило бы Главного тюремного управления, незачем создавать отдельную контору.

Собственно говоря, ГУЛАГ начинался как ведомство для управления не лагерями, а спецпоселениями, или трудпоселениями, в которые отправляли кулаков в ходе коллективизации. На 1 января 1932 года в них числилось 1317 тысяч человек. Это была экономическая работа, отличавшаяся от работы по исполнению наказаний (так это звучит в современной терминологии). Именно ради этих поселков и создавалось новое управление.

Однажды созданное, оно продолжало существовать, вбирая в себя лагеря, и скоро превратилось в значительную экономическую силу. Заключенных на тот момент было не так много, как говорят: около полутора миллионов в самый пик существования ГУЛАГа – не намного больше, чем теперь в России, при примерном равенстве численности населения. (Ай-ай-ай, что же это получается: у нас сейчас тоже репрессии?)

К началу массового притока людей, осужденных в 1937 году, лагеря, естественно, оказались не готовы. Пока расследовались и слушались дела, пока выносились приговоры, пока заключенных готовили к этапу – в общем, пик заполнения лагерей пришелся на 1938 год. Отсюда и пик смертности, которая в 1938 году составила около 90 тысяч человек, или примерно 8 % всех заключенных. Кстати, многочисленные авторы, рассказывая в своих воспоминаниях об ужасах голода, невероятной скученности, имеют в виду именно начало своего заключения.

Естественно, так и должно быть. Ведь волна репрессий не была никем запланирована, все получилось спонтанно. Стало быть, никто и не предупреждал Управление лагерей о том, что надо приготовить дополнительные места, позаботиться о дополнительном снабжении. Чекистское начальство в пьяном угаре запустило, развалило всю работу – всю, кроме поиска «заговорщиков», и о таких приземленных вещах, как существование заключенных после вынесения приговора, уже не думало. А сотрудники лагерей, работающие еще со времен Ягоды, разгильдяи, алкаши и коррупционеры, не смогли справиться с чрезвычайной ситуацией, а то и просто махнули рукой: чего их беречь, контриков-то? Чем больше передохнет, тем воздух чище! Особенно пострадали дальние лагеря на севере и востоке, оторванные от Большой Земли, – 8 % смертности, это ведь «в среднем», а в реальности же… куда-нибудь на Каму или в Среднюю Азию продовольствие можно завезти и в разгар зимы, а на Колыму как завезешь, если так нет другого сообщения, кроме как по морю?

Вот только Берия тут ни при чем! Как раз наоборот: после его прихода в наркомат смертность в лагерях снизилась более чем в два раза и держалась на таком уровне до самого начала войны. Правда, все равно она была примерно в два раза выше, нежели в среднем по стране. Но, во-первых, данные в среднем по стране – это все равно что знаменитая «средняя температура по больнице». В дальних суровых районах, где и были расположены лагеря, смертность всегда была выше, чем в более благоприятных местах. Пневмонией на Баме и на Колыме болели не только зеки, но и вольные, а медикаментов равно не хватало ни для тех, ни для других. Хотя, надо полагать, непривычные к суровому климату и тяжелому труду горожане платили ей большую дань, а также больше калечились на производстве. Но сие вовсе не результат работы той «системы уничтожения», что описана в многочисленных мемуарах.

Теперь насчет лагерного голода. Как обстояло дело с пайками?

И снова цифры.[30] До войны на одного заключенного в день полагалось 670 г ржаной и пшеничной муки, 56 г крупы, 280 г овощей, 14, 3 г мяса, 78 г рыбы, 8 г сахара, 8 г жиров. Мука – это, естественно, хлеб. Учитывая припек, хлеба на день выходило примерно 800 г. Что такое 56 г крупы – любой может провести эксперимент, отмерив означенное количество и сварив кашу. Остальные цифры переведем в месячные, более привычные нормы потребления. Умножив все данные на тридцать, получим: 8,5 кг овощей, примерно полкило мяса, 2,5 кг рыбы, 250 г сахара, 250 г жиров в месяц. Иными словами, основу питания составлял хлеб, крупа и овощи. Ну и плюс подсобное хозяйство, лагерный ларек, какие-то посылки…

Не санаторий, конечно. Но и не Освенцим. Иначе и быть не могло – ведь эти люди должны были не просто существовать, а работать, причем работать продуктивно. Во время войны, например, на рабочую карточку на Урале, где с продовольствием было не так уж плохо, выдавали те же 800 г хлеба, и люди на таком пайке не только жили, но и по 12 часов в смену работали на производстве. А на Урале в войну голода не было! Голод был в Ленинграде – 250 г хлеба на рабочую карточку. И ленинградцы тоже работали!

С медицинским обслуживанием в лагерях было не хуже, чем на воле. Даже авторы мемуаров вспоминают, что во всех мало-мальски крупных лагерных пунктах был хотя бы фельдшер, а то и врач. Имелись и больницы – кстати, об организации этих самых больниц много пишет Варлам Шаламов, который сам работал фельдшером. В лагерях один врач приходился на 750 заключенных, тогда как в той же Грузии – один на 806 человек. По довоенным данным, общее число коек в больницах было 35 тысяч. Кроме того, в лагпунктах имелось 519 амбулаторий и 2174 фельдшерских пункта. Хуже было с медикаментами, но с медикаментами в отдаленных районах было плохо и на воле… Плохо и сейчас.

Рабочий день в лагерях был длиннее, чем на свободе, хотя и короче, чем за двадцать пять лет до того на абсолютном большинстве российских фабрик. Длился он 10 часов, без выходных, за исключением общегосударственных праздников. Работать обязаны были все, кроме нетрудоспособных. А нетрудоспособных в 1940 году насчитывалось 73 тысячи человек – около 5 % всех заключенных. Их содержание обходилось в 144 рубля в месяц.

…Конечно, везде было по-разному. Во-первых, тюрьма – не воля. А во-вторых, все зависело от бессовестности начальников лагерей и прочих власть имущих. Учитывая, кого туда посылали, особой совестливости от них ждать не приходилось и, чем дальше от начальства, тем более ярким махровым цветом цвели воровство и произвол. Но той вседозволенности, что при Ежове, уже не было. Вот бы что опубликовать – текучесть кадров среди персонала тюрем и лагерей! Сколько снято, сколько посажено, сколько расстреляно и за что именно.

Для пресечения злоупотреблений был придуман простой, но гениальный ход. Обычно письма заключенных сдавались в незапечатанном виде и проверялись лагерной цензурой. Но письма, адресованные наркому внутренних дел, Генеральному прокурору, «всесоюзному старосте» Калинину, членам Политбюро и, само собой, Сталину, должны были быть запечатаны, и лагерному начальству категорически, под страхом уголовного наказания, запрещалось их вскрывать. Так что зеки всегда имели возможность пожаловаться, если в их содержании был непорядок.

Какой-то результат это, безусловно, давало. Могли, конечно, наплевать на все запреты и продолжать перлюстрацию. Но тут были свои опасности. Во-первых, заключенные переводились из лагеря в лагерь, и не было никакой гарантии, что с нового места не уйдет жалоба в центр. А во-вторых, в НКВД, как и позднее в КГБ, зело была развита система доносительства. Она, конечно, не достигала уровня иных творческих союзов, однако была достаточно сильна, чтобы начальник лагеря трижды подумал: а стоит ли нарушать закон?

…Естественно, труд заключенных использовался в первую очередь на тех работах и в тех районах, где был дефицит рабочих рук – в горнодобыче, на лесоповале; на Севере и Дальнем Востоке. Хотя не только. Ей-богу, по карте ГУЛАГа можно географию изучать. Самым большим лагерем был БАМлаг, трасса Бама (железнодорожное строительство) – на 1 января 1939 г. там работало 262 тысячи заключенных. Следующим идет Севвостлаг, «солнечный Магадан» (освоение региона, добыча золота и олова) – 138 тысяч человек. Потом Белбалтлаг, Карелия (лесоповал) – 86 тысяч человек. И так далее…

Чем занимался ГУЛАГ? Его основными отраслями были горнодобывающая промышленность и строительство. Норильский комбинат, «Североникель», Актюбинский (хром), Джезказганский (медь) комбинаты, Волгострой (Угличская и Рыбинская гидроэлектростанции), строительство гидроэлектростанции под Соликамском, на Верхней Каме. Крупнейший сельскохозяйственный лагерь находился под Карагандой. Было несколько огромных швейных производств – это в женских лагерях. Кстати, что бы ни говорили о том, будто репрессии не разбирали ни пола, ни возраста: на то же 1 января 1939 года в лагерях находилось 1180 тысяч мужчин и всего 107 тысяч женщин – менее 10 процентов. Так что сыплется и легенда о «ЧСИР», о женах и дочерях, которых забирали всех подчистую, а также о голодных крестьянках, получавших по 10 лет за «колоски». Сыплется, как и прочие мифы о том времени.

Так что, как видим, лагеря были хоть и не курортом, но и не фабриками смерти. Жили там трудно и не слишком сытно, работали много и тяжело – но в тот период все жили трудно и все тяжело работали. Конец 30-х годов отнюдь не был беззаботной житухой для советского народа – ни для кого… кроме отдельных элементов. Впрочем, эти отдельные элементы быстро перекочевывали на нары – и оказывались в те двух третях заключенных, которые не относились к политическим.

Кстати, в завершение темы, об «указниках». В одной из книг, посвященных лагерям (к сожалению, не помню, в какой именно) попались мне проникновенные страницы о заключенных женского лагеря где-то на севере, молоденьких девочках-«указницах», которых за опоздание на работу бросили в лагерный ад. К сведению тех, кто верит подобной «липе»: по пресловутому «указу» от 6 июня 1940 года, самая строгая кара – тюремное заключение от 2 до 4 месяцев – предусматривалась за самовольный уход с места работы (в смысле увольнения, а не прогула). Даже эти люди ни при каких обстоятельствах не могли попасть в лагеря, поскольку в ту систему с такими сроками не отправляли. За прогул же без уважительной причины, а также неоднократные опоздания или опоздания больше 20 минут нарушитель дисциплины наказывался исправительно-трудовыми работами по месту работы. То есть он делал все то же, что и раньше, но в течение всего срока из его заработка удерживалось 25 %. Вот и весь страшный «указ». А пресловутые юные девочки, если существовали, то были, скорей всего, какими-нибудь воровками, выдававшими себя за «указниц», либо автор мемуаров добавил их в текст с чужих слов – для полноты картины «ужасов ГУЛАГа». Бумага – она не краснеет…

А теперь поговорим о «шарашках».

«Шарашки»

«Была изобретена особая форма использования специалистов, в чьей лояльности Советская власть могла усомниться. Оказалось, что академиков и конструкторов можно использовать не просто на лесоповале или железнодорожном строительстве… Лучше за каждым сидящим у микроскопа или стоящим за кульманом поставить охранника, на окна повесить решетки, а самим творцам за их “преступления” дать лет по 10–15 строгой изоляции – и пусть себе творят».

А. Топтыгин. «Неизвестный Берия»

Среди арестованных находилась масса людей не просто полезных, но буквально-таки необходимых стране, и в их числе немало ученых, технических специалистов, конструкторов… Вообще донос был самым обычным средством решения споров, сведения счетов и карьерного роста в «прослойке интеллигенции». Менее удачливые попадали в «ежовые рукавицы», более удачливые занимали освободившееся место на ученом и творческом Олимпе.

Масштаб репрессий в той среде – тема особая. Кто и при каких обстоятельствах сажал разработчиков военной техники в условиях надвигающейся войны, почему наркомы безропотно «сдавали» их, какую роль в этом сыграли военные… Вопрос: «Глупость или измена?» – тут отнюдь не риторический, и тема саботажа в армии и оборонном комплексе накануне войны еще ждет своего исследователя.

Но, как бы то ни было, приняв наркомат, Берия столкнулся с фактом: в его ведомстве находились сотни ученых, и использовать их на общих работах – государственное преступление.

…Историю конструктора Туполева Серго Берия знал, по-видимому, из двух источников – от отца и от самого Туполева. Вот что он пишет:

«Так называемое “Дело Туполева” от начала до конца было выдумано. Отец это понял. Но было признание самого осужденного. Какими способами в тридцать седьмом году получали такие признания, известно…

Когда мой отец вызвал его на беседу, был потрясен. Туполев находился в тяжелейшем физическом и психическом состоянии.

– Я был буквально ошеломлен тем, что говорил мне Лаврентий Павлович, – рассказывал мне позднее сам Туполев. – Откажитесь, сказал, от своего признания. Вас ведь заставили это подписать…

По его же словам, он просто не поверил новому наркому и расценил все это как очередную провокацию НКВД. Он уже отчаялся ждать, что кто-то когда-то попытается разобраться в его судьбе. Три месяца Туполев упорно настаивал на том, что он понес заслуженное наказание за свои преступления. Окончательно, рассказывал мне, поверил отцу лишь тогда, когда услышал:

– Ну, хорошо, ну, не признавайтесь, что вы честный человек… Назовите мне лишь тех людей, которые нужны вам для работы, и скажите, что вам еще нужно.

По приказу отца собрали всех его ведущих сотрудников, осужденных, как и сам Туполев, по таким же вздорным обвинениям, и создали более-менее приличные условия для работы. Жили эти люди в общежитии, хотя и под охраной, а работали с теми специалистами, которым удалось избежать репрессий».

Так появились «шарашки».

Как теперь модно говорить: почувствуйте себя наркомом!

Перед вами лежит явно дутое дело. Что делать? Писать на нем: «Освободить!», – показывая подчиненным пример беззакония обратного свойства? Но вы не имеете права самовольно взять и выпустить арестованного. Фактически, по каждому делу надо проводить повторное следствие – а половина следователей только вчера получили удостоверения и не умеют даже толком заполнить протокол, вторую же половину надо проверять и проверять на предмет запачканности кровью. Если речь идет об уже осужденном, надо еще и добиться отмены приговора, а у судейских собственная гордость. А время идет…

Не все так просто, правда?

Почувствуйте себя наркомом!

У вас есть шкаф, в котором шестьсот тысяч дел. Половина из них липовые – а может быть, четверть, а может быть, три четверти. Вы этого не знаете. С кого начать? С ученых? С военных? С собственного ведомства – работников НКВД? А время идет…

Время идет, ученые, элита, золотой фонд страны, сидят по камерам, дрессируя тараканов, или валят лес, немцы спешно разрабатывают новые танки, самолеты, война все ближе…

Так «шарашки» – это хорошо или плохо?

Надо сказать, сориентировался Берия быстро. Уже 10 января 1939 года он подписывает приказ об организации Особого технического бюро при наркоме внутренних дел и под его руководством. Тематика – чисто военная. В состав бюро входят следующие группы:

а) группа самолетостроения и авиационных винтов;

б) группа авиационных моторов и дизелей;

в) группа военно-морского судостроения;

г) группа порохов;

д) группа артиллерии снарядов и взрывателей;

е) группа броневых сталей;

ж) группа боевых отравляющих веществ и противохимической защиты;

з) группа по внедрению в серию авиадизеля АН-1 (при заводе № 82).

Как видим: авиация, военно-морской флот, боеприпасы, химзащита… сколько народу из важнейших оборонных отраслей вместо того, чтобы работать, сидит. Не каждый враг сумеет нанести такое опустошение.

Но вернемся к Туполеву. Осенью 1938 года его перевели в бывшую трудовую колонию в поселке Болшево, и вскоре последовало задание от Берии: разработать четырехмоторный пикирующий бомбардировщик. Задача была технически невыполнимой, о чем Туполев и сообщил наркому. После он рассказывал своим товарищам:

«Мой доклад вызвал у Берии раздражение. Когда я закончил, он взглянул на меня откровенно злобно. Видимо, про ПБ-4 он наговорил Сталину достаточно много, а может быть, и убедил его. Меня это удивляло, из прошлых приемов у Сталина я вынес впечатление, что он в авиации если не разбирается, как конструктор, то все же имеет здравый смысл и точку зрения. Берия сказал, что они со Сталиным разберутся. Сутки я волновался в одиночке, затем был вызван вновь. “Так вот, мы с товарищем Сталиным еще раз ознакомились с материалами. Решение таково: сейчас и срочно делать двухмоторный. Как только кончите, приступайте к ПБ-4, он нам очень нужен”. Затем между нами состоялся такой диалог:

Берия: Какая у вас скорость?

Я: Шестьсот.

Он: Мало, надо семьсот! Какая дальность?

Я: Две тысячи.

Он: Не годится, надо три тысячи. Какая нагрузка?

Я: Три тонны.

Он: Мало. Надо четыре. Все! (Обращаясь к Давыдову): Прикажите военным составить требования к двухмоторному пикировщику. Параметры, заявленные гражданином Туполевым, уточните в духе моих указаний».

Тут, конечно, много вопросов. У кого и при каких обстоятельствах родилась идея четырехмоторного пикировщика? Что это за материалы, с которыми знакомились Берия со Сталиным? Вероятнее всего, материалы разведки, иначе, если эту работу уже вел кто-то в Союзе, то какой смысл поручать ее другим?

Вскоре Туполева и его группу перевели из Болшева в Москву, в здание конструкторского отдела сектора опытного самолетостроения ЦАГИ. Кроме них, там работали группы Петлякова и Мясищева. В этой «шарашке» родились такие самолеты, как пикировщик Пе-2, дальний высотный бомбардировщик ДВБ-1, Ту-2. Работали над ними как заключенные, так и вольные специалисты. Отдельным пунктом в приказе об организации «шарашек» говорилось: «Особое техническое бюро привлекает для работы в группах вольнонаемных специалистов, в первую очередь, из числа молодых специалистов». Это особое попечение о молодых было всегда характерно для Берии.

…Между тем, дела арестованных конструкторов двигались своим загадочным путем. 28 мая 1940 года Туполеву объявили приговор – 15 лет лагерей. (Интересно, отказался ли он, в конце концов, от своего признания?) 2 июня 10 лет получил Петляков. Примерно в течение двух недель все их работники узнали свои приговоры – от 5 до 15 лет.

Через полтора месяца – 25 июля – Петляков был амнистирован по ходатайству НКВД, подписанному Берией, и в январе 1941 года уже удостоен Сталинской премии. Вместе с ним были освобождены еще 18 человек, в том числе и конструктор Мясищев.

Летом 1940 года вышел на свободу и Туполев, а с ним еще 32 человека. Из прочих большая часть была освобождена в 1943 году, остальные получали свободу с 1944 по 1948 годы. По-видимому, через амнистию провести все это было проще. Тем более, что, как показывает пример того же академика Сахарова, научная работа никоим образом не препятствует тому, чтобы лезть в политику. Скорее, наоборот…

«Туполев, Королев, Мясищев, Минц, многие другие люди, ставшие жертвами репрессий, рассказывали мне о роли моего отца в освобождении советских ученых… и до моего ареста, и позднее, когда отца уже не было в живых, – говорит Серго Берия. – Какая нужда была этим людям что-то приукрашивать? Они считали, что их спас мой отец. Двурушничать передо мной в той обстановке им не было никакого смысла. Напротив, их заставляли давать показания на отца…

Возьмите любое “дело” тех лет. В каждом непременно найдете визу наркома, другого ответственного работника. Скажем, если ученый был из наркомата авиационной промышленности, резолюцию накладывал нарком этой отрасли. Знаю, что единственным человеком, не завизировавшим своей подписью ни один подобный документ, был Серго Орджоникидзе…

Никто не может опровергнуть такой факт: во время войны в тех отраслях, которыми руководил Берия, не было ни одного ареста, ни одного снятия с должности… И совсем не потому, что не пытались это делать. Пытались. Но отец санкции не давал, требуя у органов реального обоснования обвинения. Другие поступали иначе. Когда с такими предложениями приходили к Ворошилову, тот подписывал тут же или сам садился писать… И не он, к сожалению, один.

– Дайте мне факты, что этот ученый действительно сотрудничает с разведкой, а не рассказывайте, что он английский шпион, – говорил отец…

Почитайте материалы Пленума ЦК, где его обвиняли в том, что он прикрывал политически не преданных людей. Такие обвинения звучали и раньше, но отец был последователен:

– То, что этот ученый считает, что мы сволочи, это его личное дело, но ведь работает он честно?

Эти принципы он исповедовал на протяжении всей жизни…»

Легенда о молчащей разведке

Берия в докладной Сталину от 21 июня 1941 года писал: «Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня “дезой” о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это нападение начнется завтра. То же радировал и генерал-майор В.Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот тупой генерал утверждает, что три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев, ссылаясь на берлинскую агентуру». А вот резолюция Берия на документе, датированная 21 июня 1941 года: «В последнее время многие работники поддаются на наглые провокации и сеют панику. Секретных сотрудников “Ястреба”, “Кармен”, “Верного” за систематическую дезинформацию стереть в лагерную пыль, как пособников международных провокаторов, желающих поссорить нас с Германией. Остальных строго предупредить».

П. Ивашутин «Докладывала точно»[31]

Эта история относится к разряду тех, которые «все знают». К сожалению, по этой причине мало кто задумывается о ее достоверности.

Тут можно привести родственную историю. Вот уже сорок лет «все знают» о том, что Рихард Зорге буквально до последних дней слал в Центр радиограмму за радиограммой, предупреждая о близящемся нападении Германии. «Война начнется 22 июня!» – кто не читал об этом его отчаянном вопле в эфир. И лишь в последние годы, когда были опубликованы подлинные радиограммы советского разведчика, стало ясно, что всех этих предупреждений… просто не было! В середине 60-х годов, пользуясь конъюнктурой, их выдумали журналисты!

Так и тут: еще вопрос – существуют ли эти резолюции на донесениях, да и сами донесения? Дело в том, что публикации последних лет неопровержимо доказывают: нападение Германии на СССР не было неожиданностью, более того – войска пограничных округов за несколько дней до 22 июня получили приказы о соответствующей подготовке к нападению. Так что подобных резолюций быть не могло – это либо очередная байка, либо фальшивка. Деканозов же был одним из людей Берии, которому нарком доверял и который по этой причине был расстрелян в 1953 году, как один из членов его команды.

За два года, проведенных у власти в НКВД, Ежов сумел почти полностью разгромить внешнюю разведку. Ее работники, так же как латыши и поляки, были особенно уязвимы для чекистов-инквизиторов. За это время из 450 сотрудников ИНО было репрессировано 275 человек – около 60 %, в том числе и те, кто работал за границей. Если кто из заграничных работников уцелел, то лишь по причине самоотверженности работавших в Центре – те, уже видя над головой занесенный меч, берегли и прятали загранработников, особенно нелегалов, «золотой запас» любой разведки.

В этом смысле показательна история все с тем же Рихардом Зорге – хотя этот разведчик и «проходил» по другому ведомству, но принцип везде был тот же. В 1940 году он, до того семь лет проработавший в Японии, попросил об «отпуске». Ему уже почти разрешили приехать в Москву, но тут начальник ИНО НКВД Фитин сообщил: «По нашим данным, немецкий журналист Зорге Рихард является немецким шпионом. Поэтому после пересечения государственной границы СССР сразу же будет советскими органами арестован». Спасибо Фитину – естественно, после такого предупреждения руководство Разведуправления тут же передумало отзывать Зорге из Японии.[32]

Это оперативника худо-бедно можно обучить за год-два. Нелегалы воспитываются годами, а разведывательные сети создаются десятилетиями. Зачастую бывает так, что все нити, ведущие к агентам, находятся в руках резидента – в этом случае с его потерей разведка теряет всю сеть. Результатом ежовских усилий было, например, то, что в 1938 году в течение 127 дней Политбюро не получило ни одного донесения из ИНО НКВД. Некому было эти донесения посылать, и некому было их принимать. Уже за одно это – разгром внешней разведки – Николай Иванович, по законам того времени, заслуживал высшей меры по статье 58 (измена родине) или 5814 (контрреволюционный саботаж).

Получив наркомат, Берия поставил во главе внешней разведки одного из своих старейших соратников. В. Г. Деканозов в 1918 году работал в большевистском подполье в Баку, затем, с 1921 года, в АзЧК, неотрывно следовал за Берией из АзЧК в Грузинское, а потом в Закавказское ГПУ, оттуда – в ЦК КП Грузии. В мае 1939 года он был переведен в другой наркомат – назначен зам. наркома по иностранным делам, а в конце 1940 года направлен на самый «горячий» участок дипломатической работы: послом в Германию. Так что судите сами – мог ли Берия на его донесении написать такую резолюцию?

После перевода Деканозова на дипломатическую работу Берия идет на рискованный шаг. Подобно тому, как сам он, не имея практически никакого опыта чекистской работы, был назначен начальником секретно-оперативного отдела ЧК, Берия ставит во главе внешней разведки 33-летнего Павла Фитина, который пришел в органы всего-навсего в марте 1938 года, по партийному набору. Правда, Фитин имел высшее образование. Хотя это был «всего лишь» институт механизации и электрификации сельского хозяйства, но все же не семь классов и два коридора. В разведке без образования делать нечего, это работа для интеллектуалов.

Берия в выборе не ошибся: Фитин действительно с порученным ему делом справился. Вскоре в центральном аппарате работало 692 человека, за границей – 242 разведчика. Это не так мало, как может показаться по сравнению с количеством начальников: ведь кадровый разведчик – лишь верхушка сети, на каждом из них замыкается сложная система агентов.

В июле 1938 года, практически сразу же после назначения Берии, Павел Судоплатов, вернувшись из Парижа, где он блестяще провел ликвидацию одного из главарей украинских националистов Коновальца, был вызван к новому наркому и полностью отчитался о своей командировке.

«Из вопросов Берии, – пишет он, – мне стало ясно, что это высококомпетентный в вопросах разведывательной работы и диверсий человек. Позднее я понял: Берия задавал свои вопросы для того, чтобы лучше понять, каким образом я смог вписаться в западную жизнь.

Особенное впечатление на Берию произвела весьма простая на первый взгляд процедура приобретения железнодорожных сезонных билетов, позволивших мне беспрепятственно путешествовать по всей Западной Европе. Помню, как он интересовался техникой продажи железнодорожных билетов для пассажиров на внутренних линиях и на зарубежных маршрутах. В Голландии, Бельгии и Франции пассажиры, ехавшие в другие страны, подходили к кассиру по одному – и только после звонка дежурного. Мы предположили, что это делалось с определенной целью, а именно: позволить кассиру лучше запомнить тех, кто приобретал билеты. Далее Берия поинтересовался, обратил ли я внимание на количество выходов, включая и запасной, на явочной квартире, которая находилась в пригороде Парижа. Его немало удивило, что я этого не сделал, поскольку слишком устал. Из этого я заключил, что Берия обладал опытом работы в подполье, приобретенным в Закавказком ЧК.

Одет он был, помнится, в весьма скромный костюм. Мне показалось странным, что рукава рубашки, кстати, довольно хорошего качества, закатаны… Будучи близоруким, Берия носил пенсне, что делало его похожим на скромного совслужащего. Вероятно, подумал я, он специально выбрал для себя этот образ: в Москве его никто не знает, и люди, естественно, при встрече не фиксируют свое внимание на столь ординарной внешности, что даст ему возможность, посещая явочные квартиры для бесед с агентами, оставаться неузнанным. Нужно помнить, что в те годы некоторые из явочных квартир в Москве, содержавшихся НКВД, находились в коммуналках. Позднее я узнал: первое, что сделал Берия, став заместителем Ежова, это переключил на себя связи с наиболее ценной агентурой, ранее находившейся в контакте с руководителями ведущих отделов и управлений НКВД, которые подверглись репрессиям…»

А вот еще конкретный случай. В сентябре 1940 года в Германию для восстановления связи с одним из лучших агентов НКВД Вилли Леманом отправляется разведчик Коротков. И Берия, не полагаясь на Фитина, самолично инструктирует Короткова подробнейшим образом. «Никаких специальных заданий “Бройтенбаху” давать не следует, а нужно брать пока все, что находится в непосредственных его возможностях и, кроме того, то, что будет знать о работе разных разведок против СССР, в виде документов, не подлежащих возврату, и личных докладов источника».[33] Чтобы в полной мере оценить, сколь грамотны эти указания и как Берия бережет Лемана, надо знать, сколько агентов провалилось именно из-за, что Центр давал задания, не соответствующие их возможностям.

К началу войны разведка работала на полную мощность. В Союз шел поток самых разных сведений, зачастую противоречащих друг другу. Но нелепо думать, что у Берии не хватило бы интеллекта разобраться в этом информационном хаосе и создать из него стройную картину. Кстати, еще раз. Публикации последних лет неопровержимо доказывают: то, что война застала советское руководство врасплох – брехня. Именно так: коротко и грубо.

8 апреля 1941 года НКВД был разделен на два наркомата: собственно НКВД и НКГБ. Впрочем, новый наркомат возглавил все тот же верный ставленник, «второе я» Берии – Меркулов. Опытнейший чекист, успевший, кстати, до революции закончить университет и, как и Деканозов, прошедший со своим начальником весь путь от АзЧК до Москвы. Так что разделение, наверняка, во многом было чисто номинальным. Естественно, Меркулов во всех затруднительных случаях советовался с Берией, а тот имел всю нужную ему информацию и полное влияние на дела нового наркомата. Да и разделение, кстати, было непродолжительным: уже 20 июля наркоматы вновь слились, и Меркулов опять стал заместителем Берии.

Глава 9

На великой войне

Война с Германией, не снимая ни одной из задач, стоявших перед НКВД, прибавила к ним множество новых – в действующей армии, в тылу, за линией фронта. И наркомат Берии оказался одной из немногих государственных структур, готовых к решению этих задач. Ни разу не пришлось читать или слышать о том, что война застала НКВД врасплох. Вот только, говоря об успехах как ведомства, так и других участков, которыми занимался его нарком, предпочитают не вспоминать, кто стоял во главе. Пограничники были сами по себе молодцы, партизанское движение организовывали секретари райкомов, танки и винтовки изготавливались исключительно благодаря мужеству работников заводов, и тому подобное. А человек, обязанный всем этим руководить, по-видимому, тратил все свое время на интриги, поиск девочек да размышления, кого бы еще расстрелять…

Войска НКВД держат удар

В истории войны много пишут о мужестве пограничников, которые приняли на себя первый удар врага, героически сражались и организованно, с минимальными потерями отходили и вырывались из окружения, либо создавали партизанские отряды. Но почему-то в этих рассказах молчаливо обходится тот факт, что пограничные войска относились к ведомству НКВД.

Так же точно, как обходится этот факт в широко известной истории с автоматами.

Незадолго до войны очередная комиссия наркомата обороны в очередной раз «зарубила» производство автоматов все по тем же причинам – неприцельная стрельба, расходуется слишком много патронов и так далее. И лишь когда в начале финской войны наши вооруженные винтовками солдатики встретились в бою с финскими автоматчиками, стало ясно, какое оружие лучше. И в спешном порядке принялись собирать автоматы по погранзаставам, чтобы вооружить ими действующую армию…

Хорошо, но откуда взялись автоматы у пограничников? А это их нарком, оценив новое вооружение, не стал бить кулаком по столу, отстаивая новинку, а просто-напросто заказал ее для своего ведомства и вооружил погранвойска. А кто был их нарком?..

Но вернемся к началу войны. «Пограничные войска вступили в бой первыми, ни одна пограничная часть не отошла, – пишет Серго Берия. – На западной границе эти части сдерживали противника от 8 до 16 часов, на юге – до двух недель. Здесь не только мужество и героизм, но и уровень военной подготовки. И сам собой отпадает вопрос, зачем пограничникам на заставах артиллерия. Гаубиц, как пишут, там не было, а противотанковые орудия заставы имели. На этом перед войной настоял отец, прекрасно понимая, что с винтовкой наперевес на танк не пойдешь. А гаубичные полки были приданы погранотрядам. И это тоже сыграло свою положительную роль в первых боях. Армейская артиллерия, к сожалению, не сработала…»

Кстати, оснащение погранзастав противотанковыми орудиями – еще одно, хоть и не основное, доказательство того, что война не была неожиданной, к ней готовились, а сам Берия ни в коей мере не мог писать на докладных те резолюции, кои приписывает ему бывший начальник ГРУ Ивашутин.

…На фронте сражались и дивизии внутренних войск, а уже 19 июня началось формирование пятнадцати стрелковых дивизий НКВД. Это была своего рода гвардия первых месяцев войны. Да, но откуда чекисты брали бойцов?

До войны у наркомата имелись свои войска, а во время войны их как бы «рассредоточили». Так, в приказе Берии от 29 июня 1941 года сказано: «На формирование указанных выше дивизий выделить из кадров войск НКВД по 1000 человек рядового и младшего командного состава и по 500 человек начальствующего состава на каждую дивизию. На остальной состав дать заявки в Генеральный штаб Красной армии на призыв из запаса всех категорий военнослужащих». Войска НКВД, из кадров которых создавали костяк новых дивизий, – в основном, как раз и есть пограничники: в этих дивизиях их было более 15 тысяч. Через месяц после приказа новые части уже вступили в бой.

«Героизм и прекрасная боевая выучка различных подразделений войск НКВД, – пишет А. Топтыгин, – начиная от пограничников и до конвойных частей, свидетельствуют о том, что нарком Л. П. Берия действительно уделял самое серьезное внимание проблемам формирования и обучения войск, подбору и умелому использованию командного состава (и не с началом войны, а значительно раньше. – Е. П.). Народный комиссариат обороны во главе со Сталиным, особенно на первом этапе войны, видели во внутренних войсках резерв, который направлялся на наиболее угрожаемые направления, выполняя функции общевойсковых формирований».[34]

В обороне Москвы участвовало четыре дивизии, две бригады и отдельные части войск НКВД. 17 октября, в самое отчаянное время, когда враг стоял в нескольких километрах от столицы, а в самом городе создавались линии обороны по окружной железной дороге, Садовому и Бульварному кольцу, был сформирован истребительный мотострелковый полк НКВД, подобравший всех, кого только было можно – бойцов истребительных батальонов, добровольцев с московских заводов, из Промакадемии, аппарата Совнаркома и тому подобное. Полк не только участвовал в обороне, но и забрасывал в тыл врага диверсионно-разведывательные группы. Столь же отчаянно сражались войска НКВД и под Ленинградом, защищая город и охраняя коммуникации.

Интересный штрих промелькнул в воспоминаниях Серго Берии. «Уже после войны Георгий Константинович (Жуков. – Е. П.) рассказывал мне о поездках на фронт. Нередко, в места прорывов, они выезжали вместе с моим отцом. А ситуации, как вспоминали оба, бывали критические. Например, прорвутся немцы на том или ином участке обороны, а перед ними никого и ничего. Случалось и так…»

Выходит, что нарком внутренних дел и на фронт ездил, хотя ни в коей мере не был обязан это делать. Кстати, осенью 1941 года на фронте бывал и Сталин, но, поскольку сие не обставлялось никакими особыми церемониями, выставленным по дорогам оцеплением и эскортом из сотни танков, то об этом никто и не знал. Приехал – уехал, все. А уж о личной храбрости Сталина достаточно известно из многих воспоминаний.

Равно как и в личной храбрости Берии сомневаться не приходится. В 20-е годы среди кавказских чекистов трусов не было – не то время и не то место. И, если полстраны была на фронте, то почему бы не поехать туда и наркому?

Чем еще занимался наркомат в годы войны? Во время обороны Москвы в составе НКВД был создан Штаб охраны Московской зоны обороны. В его задачи входили: само собой, борьба с вражеской агентурой, шпионами и диверсантами, а кроме того, обеспечение порядка на дорогах, контроль за службой регулировки движения… наконец, обеспечение фронтов ВЧ-связью. Даже это: ведь сказать, что со связью в Красной армии было хреново, – значит ничего не сказать. Ну так и кому еще это дело поручить?

Хорошо работали органы НКВД и в самой столице – впрочем, как и в других городах. Крупные диверсии в годы войны были редкостью, тем более в Москве, да и в Ленинграде тоже…

Когда наша армия перешла в наступление, внутренние войска начали заниматься своим делом. Так, в освобожденных городах из них должны были формироваться гарнизоны на смену армейским. Занимались они, кроме обычных для гарнизонов дел, еще и «зачистками». На освобожденной территории кого только не было – отставшие от своих группы немцев, диверсанты, бандиты, оставленные немцами агенты, полицаи, дезертиры… Причем новобранцев Берия в эти войска не посылал. Туда направлялись бойцы войск НКВД, имевшие срок службы не менее года, поскольку там иной раз бывало потруднее, чем на фронте… На эту тему есть хорошая книга – «Момент истины» В. Богомолова.

История войск НКВД изучена плохо и в рамках данной книги рассматривается ровно настолько, насколько необходимо, дабы показать: на этом участке работ Берия, как и во всем, что ему поручали, справлялся хорошо. И неудивительно: он сам начинал разведчиком еще в 20-е годы на Кавказе и знал эту стезю от и до. Да и к делу подходил добросовестно, хотя не любил излишних философствований – вроде того, насколько виновен сидящий в тюрьме человек, если он нужен для дела…

Сказки о заградотрядах

Эта рота наступала по болоту,

А потом ей приказали, и она пошла назад.

Эту роту расстрелял из пулемёта Свой же заградительный отряд.

Из песни

Кто не слышал о чекистских «заградительных отрядах», которые стояли в тылу наших войск и расстреливали отступающих? Это одна из козырных карт в обличениях «зверств режима». Хотя такие отряды существовали со времен древнего мира. Да и тот пулемет на грузовике, с помощью которого останавливали бегущих красногвардейцев в дни обороны Баку – чем не заградотряд? Нечто подобное имело место и во время Великой Отечественной войны.

Вот только чекисты здесь совершенно ни при чем!

В феврале 1941 года НКВД, как известно, претерпел очередное преобразование. Он был разделен на НКВД и НКГБ, а военная контрразведка передана наркоматам обороны и ВМФ и превратилась в их составе в Третьи управления, соответственно, НКО и НКВМФ. Контрразведка и породила заградотряды, которые были организованы в соответствии с директивой № 35523 от 27 июня 1941 года. Согласно этой директиве, перед ними ставились задачи:

«а) задержания дезертиров;

б) задержания всего подозрительного элемента, проникшего на линию фронта;

в) предварительного расследования, производимого оперативными работниками органов Третьего управления НКО (1–2 дня) с последующей передачей материала вместе с задержанными по подсудности».[35]

А за день до того, 26 июня 1941 года, все оставшиеся не при деле войска НКВД, оказавшиеся в зоне боевых действий, – конвойные, железнодорожная охрана, охрана промышленных предприятий – были переподчинены начальникам охраны войскового тыла: из них формировались войска НКВД по охране тыла. Чем они занимались? «Начальники охраны войскового тыла, – говорится в этом приказе, – выполняют обязанности по наведению порядка в войсковом тылу, очищению тыловых дорог от беженцев, обеспечению подвоза и эвакуации, обеспечению бесперебойной работы связи». Кстати, тот факт, что этот приказ появился уже 26 июня, говорит о том, что война не застала НКВД врасплох – в наркомате готовились заблаговременно, и после 22 июня просто повернули переключатель: «мирный режим» – «военный режим».

В июле 1941 года НКВД и НКГБ объединяются, 17 июля постановлением Государственного Комитета Обороны контрразведка снова переходит в подчинение НКВД и превращается в «особые отделы». Вместе с ней в ведение НКВД перешли и заградотряды. Приказом от 19 июля 1941 года при особых отделах дивизий и корпусов были сформированы отдельные стрелковые взводы, при особых отделах армий – отдельные стрелковые роты, при особых отделах фронтов – отдельные стрелковые батальоны. Были они укомплектованы личным составом войск НКВД. Про особистов существует целый сказочный жанр. Конечно, особисты бывали разные – впрочем, как и их жертвы. Но, согласно инструкции, задачи у них были следующие:

«Особые отделы дивизии, корпуса, армии в борьбе с дезертирами, трусами и паникёрами осуществляют следующие мероприятия:

а) организуют службу заграждения путём выставления засад, постов и дозоров на войсковых дорогах, дорогах движения беженцев и других путях движения, с тем чтобы исключить возможность какого бы то ни было просачивания военнослужащих, самовольно оставивших боевые позиции;

б) тщательно проверяют каждого задержанного командира и красноармейца с целью выявления дезертиров, трусов и паникёров, бежавших с поля боя;

в) всех установленных дезертиров немедленно арестовывают и ведут следствие для предания их суду военного трибунала. Следствие заканчивать в течение 12-часового срока;

г) всех отставших от части военнослужащих организовывают повзводно (поротно) и под командой проверенных командиров в сопровождении представителя особого отдела направляют в штаб соответствующей дивизии;

д) в особо исключительных случаях, когда обстановка требует принятия решительных мер для немедленного восстановления порядка на фронте, начальнику особого отдела предоставляется право расстрела дезертиров на месте. О каждом таком случае начальник особого отдела доносит в особый отдел армии и фронта;

е) приводят в исполнение приговор военного трибунала на месте, а в необходимых случаях перед строем;

ж) ведут количественный учёт всех задержанных и направленных в части и персональный учёт всех арестованных и осуждённых;

з) ежедневно доносят в особый отдел армии и особый отдел фронта о количестве задержанных, арестованных, осужденных, а также о количестве переданных в части командиров, красноармейцев и материальной части».[36]

Масштаб производимых особистами «репрессий» можно определить из докладной записки, поданной 10 октября 1941 года заместителем начальника Особых отделов Мильштейном. О результатах работы его ведомства на десяти фронтах он сообщал: «Особыми отделами НКВД и заградительными отрядами НКВД по охране тыла задержано 657 364 военнослужащих, отставших от своих частей и бежавших с фронта. Из них оперативными заслонами Особых отделов задержано 249 969 человек и заградительными отрядами войск НКВД по охране тыла – 407 395 военнослужащих».

Что же их – всех расстреляли? Да ничуть не бывало! «Из числа задержанных Особыми отделами арестовано 25 878 человек, остальные 632 486 человек сформированы в части и вновь направлены на фронт».

Кто же они, эти 25 878 человек, арестованные Особыми отделами? «Шпионов – 1505; диверсантов – 308; изменников – 2621; трусов и паникеров – 2643; распространителей провокационных слухов – 3987; самострельщиков – 1671; других – 4371».[37] Но даже из этих людей расстреляли меньше половины: 10 201 человек. И это на десяти фронтах с 22 июня по 10 октября 1941 года. Ну и покажите мне «лютующих чекистов»!

Что же касается заградотрядов, которые из песни, – то это совсем другая история.

Заградительные отряды, что «с пулеметами», были созданы в сентябре 1941 года по предложению командующего Брянским фронтом генерал-лейтенанта А. И. Еременко. 5 сентября Ставка Верховного Главнокомандующего издала соответствующую директиву, адресованную Еременко:

«Ставка ознакомилась с Вашей докладной запиской и разрешает Вам создать заградительные отряды в тех дивизиях, которые зарекомендовали себя как неустойчивые. Цель заградительных отрядов – не допускать самовольного отхода частей, а в случае бегства остановить, применяя при необходимости оружие».[38]

А неделю спустя, 12 сентября, другой директивой Ставки приказано было создавать заградотряды уже на всех фронтах. Там говорилось:

«Опыт борьбы с немецким фашизмом показал, что в наших стрелковых дивизиях имеется немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом же нажиме со стороны противника бросают оружие, начинают кричать: “Нас окружили!” и увлекают за собой остальных бойцов. В результате подобных действий этих элементов дивизия обращается в бегство, бросает материальную часть и потом одиночками начинает выходить из леса. Подобные явления имеют место на всех фронтах. Если бы командиры и комиссары таких дивизий были на высоте своей задачи, паникёрские и враждебные элементы не могли бы взять верх в дивизии. Но беда в том, что твёрдых и устойчивых командиров и комиссаров у нас не так много.

В целях предупреждения указанных выше нежелательных явлений на фронте Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:

1. В каждой стрелковой дивизии иметь заградительный отряд из надёжных бойцов, численностью не более батальона (в расчёте по 1 роте на стрелковый полк), подчинённый командиру дивизии и имеющий в своём распоряжении кроме обычного вооружения средства передвижения в виде грузовиков и несколько танков или бронемашин.

2. Задачами заградительного отряда считать прямую помощь комсоставу в поддержании и установлении твёрдой дисциплины в дивизии, приостановку бегства одержимых паникой военнослужащих, не останавливаясь перед применением оружия, ликвидацию инициаторов паники и бегства, поддержку честных и боевых элементов дивизии, не подверженных панике, но увлекаемых общим бегством».[39]

То есть, как видим, это совсем другие заградотряды – армейские, укомплектованные обычными солдатами, а не бойцами войск НКВД, и права у них гораздо более широкие, чем у отрядов НКВД, которым позволялось расстреливать дезертиров лишь в исключительных случаях, причем о каждом таком случае надо было особо докладывать по начальству. Они существовали все время отступления советских войск, потом были расформированы, когда наша армия перешла в наступление, и вновь появились на свет летом 1942 года, после знаменитого приказа Сталина № 227, когда немцы прорвались к Волге. С той разницей, что теперь во главе них ставили особистов.

Однако слухи о зверствах и этих отрядов оч-чень сильно преувеличены. Так, 14 августа 1942 года Особый отдел НКВД Сталинградского фронта сообщал в Управление особых отделов НКВД СССР:

«На основании приказа № 227 сформировано три армейских заградотряда, каждый по 200 человек. Указанные отряды полностью вооружены винтовками, автоматами и ручными пулемётами.

Начальниками отрядов назначены оперативные работники особых отделов.

Указанными заградотрядами и заградбатальонами на 7.8.42 г. по частям и соединениям на участках армии задержано 363 человека, из которых: 93 чел. вышли из окружения, 146 – отстали от своих частей, 52 —потеряли свои части, 12 – пришли из плена, 54 – бежали с поля боя, 2 – с сомнительными ранениями.

В результате тщательной проверки: 187 человек направлены в свои подразделения, 43 – в отдел укомплектования, 73 – в спецлагеря НКВД, 27 – в штрафные роты, 2 – на медицинскую комиссию, 6 чел. – арестовано и… 24 чел. расстреляно перед строем».[40]

Всего с 1 августа по 15 октября 1942 года заградотрядами было задержано 140 755 военнослужащих. Из них арестовано 3980 человек, расстреляно 1189 человек, направлено в штрафные роты 2776 человек, штрафные батальоны 185 человек, возвращено в свои части и на пересыльные пункты 131 094 человека.[41]

Резюме: здесь мы наблюдаем все тот же уровень, мягко говоря, преувеличений, что и с репрессиями, и с лагерями…

Диверсанты

В первый же день войны – приказы подоспели несколько позже, но работа началась уже 22 июня – в НКВД была сформирована так называемая Особая группа с задачей организовать разведывательно-диверсионную работу в тылу немецкой армии. Возглавил группу Павел Судоплатов, среди его помощников были такие легендарные «ликвидаторы», как Эйтингон и Серебрянский. Зарубежной разведкой по-прежнему руководил Фитин, а эта группа стала совершенно новым подразделением.

НКВД испытывал острейшую нехватку кадров, и Судоплатов и Эйтингон предложили освободить из тюрем и лагерей арестованных сотрудников госбезопасности. Берия подошел к делу просто. Как вспоминает Судоплатов, «циничность Берии, простота в решении людских судеб ясно проявилась в его реакции на наше предложение».

Не иначе, как он приказал означенных сотрудников госбеза расстрелять, а Судоплатова с Эйтингоном пригрозил стереть в лагерную пыль, если они еще хоть раз заявят, что не могут справиться без «врагов народа»? Не-ет, хорошие мои, тут была циничность особого рода.

«Берию совершенно не интересовало, виновны или невиновны те, кого мы рекомендовали для работы. Он задал один-единственный вопрос:

– Вы уверены, что они нам нужны?

– Совершенно уверен, – ответил я.

– Тогда свяжитесь с Кобуловым, пусть освободит. И немедленно их используйте».

А я-то всегда думала, что цинизм – это расстрелять без вины, а вот освободить, не разбирая вины, – это нечто другое…

Задачи Особой группы были столь же разнообразные, сколь и сложные: разведработа в тылу врага, заброска разведывательно-диверсионных групп, проведение радиоигр, организация партизанской войны. По поводу первых трех пунктов все вроде бы ясно, а вот последний нуждается в особых комментариях.

В знаменитом некогда фильме «Секретарь райкома» и множестве ему подобных в качестве организатора партизанских отрядов выступают партийные работники, либо же отряды появляются прямо из воздуха и немедля принимаются наводить ужас на немцев… На самом деле все, конечно, было не так, поскольку, при всем желании сражаться, партизаны не имели навыков конспиративной и диверсионной работы, у них не было оружия и снаряжения. Без помощи Центра и связи с ним они могли, в лучшем случае, громить вражеские обозы и склады – что, конечно же, немцев нервировало, но особого урона им не наносило. Тем более что против партизан и подпольщиков работали профессионалы.

Однако почти сразу же с началом оккупации организацией партизанского движения занялась разведка, как армейская, так и чекистская, и постепенно из находившихся в немецком тылу разрозненных отрядов стала формироваться целая диверсионная армия – ничего подобного история войн еще не знала. А не знала ничего подобного история войн именно потому, что эта работа не была пущена на самотек. На всех уровнях, от штабов партизанского движения до лесных землянок, трудилось множество чекистов. Серьезные операции – ликвидация высокопоставленных немцев, крупные террористические акты, а особенно диверсии на коммуникациях – в абсолютном большинстве организовывали и проводили профессионалы из НКВД или Разведуправления Красной армии.

С первых же дней войны была создана Отдельная мотострелковая бригада особого назначения – легендарный ОМСБОН. Коминтерн призвал эмигрантов, находившихся на территории СССР, вступать в ее ряды.

«Бригада формировалась в первые дни войны на стадионе “Динамо”, – пишет Павел Судоплатов. – Под своим началом мы имели более двадцати пяти тысяч солдат и командиров, из них две тысячи иностранцев – немев, австрийцев, испанцев, американцев, китайцев, поляков, чехов, болгар, румын. В нашем распоряжении находились лучшие советские спортсмены, в том числе чемпионы по боксу и легкой атлетике – они стали основой диверсионных формирований, забрасывавшихся в тыл врага… Во взаимодействии с районными местными организациями мы начали засылать партизанские формирования в тыл к немцам, включая в их состав опытных офицеров – разведчиков и радистов… В тыл врага было направлено более двух тысяч оперативных групп общей численностью пятнадцать тысяч человек… Подразделения 4-го управления и особой мотострелковой бригады особого назначения уничтожили 157 тысяч немецких солдат и офицеров, 87 высокопоставленных немецких чиновников, разоблачили и обезвредили 2045 агентурных групп противника».

«Оперативными группами» (или разведывательно-диверсионными отрядами) командовали вовсе не «секретари райкомов», а такие люди, как, например, знаменитый диверсант Станислав Ваупшасов. Свой боевой путь он начал еще в Гражданскую, был партизаном в Западной Белоруссии в 1921–1924 годах, затем пограничником, воевал в Испании и в Финляндии. В ОМСБОНе де-юре был заместителем комбата, а де-факто – командиром разведывательно-диверсионного отряда.

«Ядро бригады составили чекисты и пограничники, – вспоминает Ваупшасов. – ЦК партии направил к нам 1,5 тыс. коммунистов, почти столько же комсомольцев прислал ЦК ВЛКСМ. Среди пришедших в бригаду студентов и преподавателей Института физкультуры находились многие известные спортсмены… Наряду с молодыми парнями и ветеранами предыдущих войн в бригаде служили 500 девушек-радисток…»

Потом Ваупшасов возглавил разведывательно-диверсионную группу, состоявшую из опытных диверсантов, а также командиров, которые в случае надобности могли организовать и возглавить собственные отряды. Эта спецгруппа стала партизанским отрядом «Мстители», действовавшим на территории Минской области. О деятельности другого подобного отряда написал свою знаменитую книгу «Сильные духом» ее командир Дмитрий Медведев.

Отдельной строкой стоят операции на коммуникациях. Мне приходилось слышать даже такое мнение: вся история с партизанским движением была, дескать, затеяна исключительно ради «рельсовой войны», остальные же действия партизанских отрядов и групп Центр не интересовали вовсе.

Здравое зерно в этом утверждении есть. Одно из «оборонных сооружений» России – это ее огромные расстояния. Но если Наполеон, например, мог дойти до Москвы, снабжаясь всем необходимым по окрестным деревням и имениям, то немецкой армии в этом смысле было труднее. Слишком многое приходилось везти из Германии. Оружие, боеприпасы, танки (танк не может идти на фронт своим ходом – не позволит ресурс двигателя, да и расход топлива огромный, а топливо в Германии было в дефиците), бензин, запчасти и многое, многое другое. Немецкий тыл в Германии с немецким фронтом в России связывало несколько тоненьких ниточек русских железных дорог длиной в сотни и сотни километров. И на каждом километре из этих сотен могла стоять партизанская мина. Взрывались станции, мосты, эшелоны, разбирались пути.

А всего в немецком тылу во время войны действовало 2222 опергруппы органов НКВД – НКГБ, (из них около 600 вошло в состав партизанских отрядов), уничтожившие 229 тысяч фашистов, взорвавшие 2852 эшелона и 1326 шоссейных и железнодорожных мостов.

Однако, если прочитать об этих операциях в истории Великой Отечественной войны, то о Берии там не найдешь ни слова!

ГУЛАГ

Так же просто, как к судьбам арестованных чекистов, Берия подошел и к решению судьбы заключенных в тюрьмах и лагерях на тех территориях, которым угрожала оккупация. Нет, он отнюдь не велел всех расстрелять, как можно бы подумать, исходя из писаний «перестроечных авторов».

22 июня 1941 года 27 областей, краев и прочих территориальных единиц были объявлены на военном положении. Во всех были тюрьмы, и во многих – лагеря. Всего в этой зоне находилось 27 лагерей и 210 колоний, не считая тюрем, общая численность заключенных составляла 750 тысяч человек. Что с ними делать? Врагу оставлять, чтобы тому легче было вербовать шпионов и полицаев?

В первую очередь было принято решение «разгрузить» тюрьмы, колонии и лагеря, освободив всех осужденных за маловажные преступления: нарушение дисциплины, кражи на производстве, хулиганство, а также беременных женщин и женщин с детьми, стариков, инвалидов, имевших небольшой остаток срока. Соответствующий Указ был принят Президиумом Верховного Совета 12 июля. Оставшихся – серьезных преступников с большими сроками, рецидивистов, осужденных за «контрреволюционные преступления», то есть политических – приказано эвакуировать.

И лишь третьей мерой, а не первой, как утверждают, стал расстрел. Сколько людей было расстреляно? 27 июня Берия и Меркулов попросили санкции Сталина на расстрел 775 государственных преступников, содержавшихся в Москве, а также во Владимирской и Орловских тюрьмах. Еще 1282 человека набралось в остальных «угрожаемых» районах. И это все.

Однако враг наступал быстро, далеко не везде успевали провести эвакуацию, и в тюрьмах расстреляли больше – по данным НКВД, 9817 человек. Кроме того, по ходу эвакуации было расстреляно: при подавлении бунта заключенных – 674 человека, конвоем в пути – 769 человек.

Несмотря на военное время, которое «все спишет», с теми, кто позволял себе бессудные расправы, разговор был короткий. С 22 июня по 31 декабря за превышение власти, в том числе и за незаконные расстрелы, к уголовной ответственности было привлечено 227 работников НКВД. Большинство из них отправились на фронт, но 19 человек получили высшую меру. Поэтому-то я так и интересовалась в главе о ГУЛАГе кадровыми перемещениями в системе тюрем и лагерей – есть основание, есть…

Естественно, начало войны сказалось и на положении заключенных. Сразу ужесточился режим лагерей, была запрещена переписка с волей. Однако везде говорят о другом – о массовых расстрелах и голодной смерти тысяч людей.

Есть в лагерной статистике один весьма странный показатель: кривая смертности заключенных в годы войны. В 1940 году она составляла 3,3 %, в 1941 году – 6,93 %. А в 1942 и 1943 годах вдруг взлетела до 20 %.[42] Пытаясь объяснить этот скачок, большинство исследователей связывают его с резким уменьшением норм питания – ничего другого навскидку в голову не приходит. Но ведь не до блокадных же пайков уменьшили эти нормы! Тем более, что 20 % – средняя цифра. О смертности от голода в сельхозлагерях едва ли приходится говорить, и, кстати, в районах с благоприятным климатом лагеря обычно имели свое подсобное хозяйство. Много пишут о голоде на Колыме, но пишут и другое – что как раз таки Колыма во время войны снабжалась лучше, чем страна в целом, поскольку туда прямым ходом шли американские поставки. Кстати, и в воспоминаниях заключенных о годах войны приходилось читать о белом хлебе и тушенке… Могли страдать от голода северные лагеря, но чтобы в среднем по ГУЛАГу смертность доходила до уровня блокадной…

И вот еще одно соображение. Ведь начальники лагерей лично отвечали за жизнь заключенных. Дело тут не в особом гуманизме бериевского НКВД, равно как и не в особом садизме, а в жесткой целесообразности. Зеки в лагерях ведь не на нарах отдыхали – они работали, причем в важнейших отраслях народного хозяйства: угледобыче, золотодобыче, лесоповале, строительстве железных дорог и т. д. Чтобы работать, они должны быть живы и относительно сыты. 20 % – это уровень блокадного Ленинграда. Если 20 % заключенных умирали от голода, то ведь и остальные едва ли могли нормально работать! Житель блокадного Ленинграда стоял у станка, да, но лес валить он не смог бы, хоть ты ему пистолет к затылку приставь! И любой начальник лагеря, допустивший резкое снижение выработки, через небольшой срок уже сам зашагал бы в строю, в лагерном бушлате!.. Нет, что-то с этими цифрами не так.

А вот другие данные. 24 января 1942 года Берия подписал сердитый циркуляр, в котором говорилось: «Имеющимися в НКВД СССР материалами устанавливается, что в ряде лагерей и колоний за последнее время резко ухудшилось состояние быта и содержания заключенных. В результате среди заключенных распространены вшивость, простудные заболевания. Происходит резкое увеличение числа больных, слабосильных, истощенных, в бараках грязно, отсутствует регулярное мытье заключенных, санитарное обслуживание поставлено плохо. Начальники лагерей и колоний пытаются объяснить ухудшение содержания лагерей и колоний трудностями с продовольствием и вещевым снабжением… Неудовлетворительное содержание быта заключенных объясняется, прежде всего, плохой работой аппаратов лагерей, нет должной дисциплины и ответственности. Приказы НКВД СССР преступно нарушаются. В ряде лагерей и колоний имеют место пьянство части лагерных работников, связь с заключенными, воровство продуктов питания и продовольствия».[43] Мол, вы, ребята, там думаете, что можете воровать и ни хрена не работать, а война все спишет? Ну так не надейтесь!

И что же, начальники лагерей ответили на этот циркуляр двадцатипроцентной смертностью? Позвольте не поверить! Кстати, Алексей Топтыгин приводит другой показатель смертности среди заключенных в 1942 году – 5,4 %. Да и нормы питания уменьшились не в два или в три раза, а всего на 30 процентов.

Да, но откуда же взялись эти пресловутые двадцать процентов? И почему из-за них никого не расстреляли?

Есть одно предположение, которое эту несообразность объясняет. Может быть, это просто другая статистика? Заметьте: уровень смертности пополз вверх в 1941 году, рос в 1942 и 1943 годах, а потом снизился до прежних показателей. Почему?

Помните, есть такая песня у Высоцкого: «Все срока уже закончены, а у лагерных ворот, что крест-накрест заколочены, надпись: “Все ушли на фронт”»? Это, конечно, преувеличение, всех на фронт не отправляли. Но известно, что и из бывших заключенных комплектовались целые воинские части.

Трудно сказать, как обстояло дело со штрафбатами, отправлялись ли туда бывшие заключенные, а если да, то какие именно – может быть, одни лишь «политические», или рецидивисты воевали там, наравне с дезертирами и солдатами-правонарушителями.

Есть среди военных мемуаров одна милая, почти детская книжечка. Называется она «Чижик – птичка с характером». Ее автор, Валентина Чудакова, во время войны была командиром пулеметного взвода в Сибирской дивизии. Так вот, мимоходом она отмечает, что в ее подчинении был «спецконтингент», то есть бывшие заключенные. Никакой не штрафбат, обычная воинская часть, обычным образом участвовавшая в боевых действиях, без какого бы то ни было особого режима. Воевали в ней бывшие бытовики и уголовники, посаженные за воровство, хулиганство, даже убийцы. Один из ее пулеметчиков убил вора на своих таежных ловушках, другой – жену по пьяному делу…

К чему это я веду: убитые бойцы этих частей – штрафбатов, воинских частей со «спецконтингентом» – статистика их потерь по какому ведомству шла? Ведь их никто не освобождал, и, будучи «командированными» на фронт (кстати, любопытно, что в лагерях «выносные» производства назывались «командировками»), они вполне могли числиться за своим ведомством, ГУЛАГом. И в этом случае действительно может быть такая статистика смертности – и никто за нее никому голову не снимет. Конечно, это нелогично – учитывать погибших на войне не по-военному, а по-лагерному ведомству – но где логика, а где бюрократия!

Прикинем: всего за время войны ГУЛАГ передал действующей армии 975 тысяч человек, а умершими за два года (1942 и 1943 гг.) числятся соответственно 249 и 167 тысяч человек. Если мы вычтем 5 % умерших естественной смертью – то есть одну четверть от числа умерших – то получим около 300 тысяч человек. Примерно такими и были потери в советской действующей армии во время Второй мировой войны.

Серго

Раньше других я должен Сына вперед послать…

К. Симонов. «Сын артиллериста»

Члены советского правительства, в том числе и члены Политбюро, не прятали своих детей от фронта. Начиная с самого Сталина, у которого все три сына – двое родных и приемный – воевали в действующей армии. Яков и Артем Сергеев были артиллеристами, Василий – летчиком. Летчиками были и сыновья Микояна, и Тимур Фрунзе, и Леонид Хрущев, и многие другие.

Но даже на этом фоне сын Берии выделяется из общего ряда.

Когда началась война, Серго было неполных семнадцать лет, однако он, как и многие другие подростки, сразу же отправился в райком комсомола, проситься добровольцем на фронт. По идее, такого бойца должны были тут же отправить домой, как и прочих допризывников. Однако он успел заполнить анкету, где указал, что владеет немецким языком и является радиолюбителем. Это меняло дело, потому что параллельно с мобилизацией шел набор в разведшколы, а там были совсем другие критерии.

Им заинтересовались и, естественно, обратили внимание на фамилию. Берия, как сами понимаете – это не Иванов, фамилия приметная, да и отчество настораживвает. Серго, правда, сказал, что не имеет никакого отношения к наркому, ему не поверили, однако он настаивал и добился того, что его все же зачислили в разведшколу.

Как отнеслись к поступку сына родители? Отец взялся за ремень, а мать встала у двери: «Не пущу!»? Серго вспоминает:

«С. Б. Дома, за обедом, отец одобрил мое решение.

Корр. Доложили?

С. Б. Разумеется. И мама не возражала: “Война – такое дело, что стыдно прятаться за юбку”».

Едва ли можно поверить, что, обнаружив такого кандидата в диверсанты, те, кто набирал бойцов в разведшколы (а занимались этим в первые дни войны люди из ведомства НКВД), не связались с наркомом. Наверняка связались и наверняка получили соответствующий ответ, а уж потом зачислили.

Итак, сын Берии оказался в ведомстве своего отца и под его «покровительством». Покровительство было еще то: парень попал на самый опасный участок работы. Лаврентий Берия знал, как никто, что отправляет единственного сына почти на верную смерть – и хорошо, если всего лишь на смерть…

После нескольких месяцев подготовки, окончив разведшколу под Москвой, Серго получил звание лейтенанта и стал радистом. Как он рассказывает в своей книге, в ноябре его включили в состав разведгруппы, и в конце месяца направили в район Пенемюнде, в Германию, где находился ракетный центр фон Брауна. Их группа должна была добывать данные об испытаниях нового оружия. По сути, они были смертниками – ничтожно малое число участников диверсионных групп, выброшенных в немецкий тыл в 1941 году, возвращались или доживали до Победы, а уж про радистов и говорить нечего. Однако Серго повезло. Вот что он рассказывает о своем боевом пути:

«С. Б. Мы вылетели к намеченной цели на петляковской машине. Внизу простиралось окутанное туманом Балтийское море: даже на бреющем полете ничего нельзя было рассмотреть, поэтому выброситься нам не разрешили. Через три-четыре дня мы предприняли вторую попытку. Целый час кружили над заданным районом, но вновь последовал приказ о возвращении назад: оказывается, произошел провал явки. В конце концов, заслали нас туда довольно сложным путем – через иранский Курдистан, где уже были налажены контакты. Из Ирана нам предстояло попасть в Турцию, а оттуда, с помощью курдов, переправиться в Германию. По ходу операции не все получилось, как было задумано, и лишь одному из нас удалось добраться до цели…

Корр. Сколько длилась ваша “одиссея”?

С. Б. Около трех месяцев. После ухода нашего товарища мы остались вдвоем, но вскоре к нам присоединилась группа курдов и персов из десяти человек.

Корр. Вы были радистом?

С. Б. Исключительно. Место, откуда я передавал шифровки, дважды бомбили самолеты без опознавательных знаков. Было предположение, что англичане вышибали нас из этого района как конкурентов.

Корр. Каков был характер передаваемой вами информации?

С. Б. Наша группа установила почти всю сеть немецкой агентуры в Иране. Непосредственно разведкой я не занимался, но добытые товарищами данные шли в центр через меня: я одновременно и шифровал, и передавал. Мы с ребятами переживали, что в боевых операциях не участвуем, так как не понимали сути выполняемой работы. Все разъяснилось во время Тегеранской конференции, когда наши специалисты во всем Иране чувствовали себя как дома…»[44]

В армии Серго прослужил до октября 1942 года, сначала в составе разведгруппы, потом у генерала Штеменко. В октябре 1942 года в войска поступил приказ наркома обороны (то есть Сталина) откомандировать на учебу в военные академии офицеров-фронтовиков – по сто человек с фронта. Казалось бы, разведчику, да еще сыну Берии, естественно было пойти на разведывательный факультет, но Серго хотел стать военным инженером, заниматься радиолокацией. И он был направлен на учебу в Ленинградскую военную академию связи. Шел второй год блокады, и хотя такого голода, как первой зимой, уже не было, Ленинград по-прежнему оставался фронтовым городом.

Во время учебы Серго несколько раз отзывали по личному указанию Сталина для выполнения правительственных заданий. Об одном из них он вспоминает:

«После выполнения первого задания Сталин часто интересовался мной, вызывал, вел беседы на различные темы. Чувствовалось, что он собирается использовать меня для какой-то цели. Параллельно он держал в поле зрения еще нескольких молодых людей, с которыми я вроде бы случайно встречался у него. Однажды меня отозвали из академии и вместе с теми “случайными” знакомыми послали в Тегеран. Там нам пришлось устанавливать подсушивающую аппаратуру в апартаментах Черчилля и Рузвельта. Круглосуточно прослушивались и записывались все беседы, которые они вели. Были, конечно, люди, которые лучше меня владели английским языком, но Иосиф Виссарионович решил, что тут надо иметь своего человека. Каждое утро, прежде чем выйти на новый раунд переговоров, он получал текст всех закулисных раздумий своих многоопытных союзников. Читая переводы подслушанных бесед, Сталин, бывало, вызывал меня и спрашивал: “Ну какая тебе здесь слышится интонация – будет настаивать Черчилль (или Рузвельт) на своем или сможет уступить?” Он хотел знать не только содержание, но и акценты в намерениях тогдашних “друзей”…» В том же качестве Серго присутствовал и на Ялтинской конференции.

Забегаю вперед, чтобы не возвращаться к этой теме: в 1947 году Серго с отличием окончил академию и был направлен в знаменитый КБ-1, где работал над созданием ракетных систем. К 1953 году был уже доктором наук, лауреатом Государственной премии. Впоследствии, правда, его лишили этих званий, утверждая, что диссертация была написана не им. Может быть, и так… хотя слабо верится, что сын такого отца пошел на подлог, а отец, направивший сына на самый опасный участок работы, ему попустительствовал. Дураком быть Серго не в кого, а наука знает и других столь же молодых докторов и лауреатов. Его лишили званий на основании материалов следствия, на котором Серго не сдал отца, но сдал себя, не став защищаться от этих обвинений. Какая ему разница – он ждал смерти…

Снова на Кавказе

Когда немцы стояли под Москвой, Берии случалось бывать на фронте. Еще раз принять непосредственное участие в военных событиях ему пришлось в дни битвы за Кавказ.

25 июля 1942 года группа армий «А» начала наступление на юге, чтобы уничтожить советские войска южнее Ростова и прорваться к Кавказу, к грозненской и бакинской нефти. В течение первых трех недель наступления немцы вышли к предгорьям Большого Кавказского хребта. Хотя их армии и не смогли уничтожить наши части Южного фронта, однако и серьезного сопротивления не встречали. Ситуация стремительно выходила из-под контроля.

«Боевые действия Берия в Великой Отечественной войне фактически ограничиваются двумя его поездками в качестве члена ГКО на Кавказ в августе 1942 – марте следующего года. Архивы свидетельствуют: здесь он от имени Сталина нагонял страх на военных работников, снимал ему неугодных людей, расстреливал. Сопровождали его в тех поездках Кобулов, Мамулов, Мильштейн, Пияшев, Цанава, Рухадзе, Влодзимирский, Каранадзе, Какучая, его собственный сын. Досталось Тюленеву, Сергацкову, другим военачальникам».

Дмитрий Волкогонов. «Триумф и трагедия»

Нотка осуждения слышится даже в том, что Берия-де всего два раза на фронт ездил. А с какой стати ему мотаться по фронтам, когда в том не было необходимости? Другие задачи перед ним стояли. А необходимость возникла – поехал.

Берия летел на Кавказ в качестве представителя Ставки. Прошло всего четыре года с того времени, как он уехал из Закавказья, его там помнили, обстановку и специфику Кавказа он знал, как никто в Москве. Поэтому ничуть не удивительно, что в августе – сентябре 1942 года, когда над этим регионом нависла нешуточная угроза, он вместе с полковником Штеменко, который отвечал за кавказское направление в Генштабе, отправился туда, чтобы лично разобраться в ситуации и сделать все возможное для обороны.

Кстати, Серго на самом деле ездил тогда на Кавказ, но не с отцом, а с полковником Штеменко, которого сопровождал в качестве радиста. Вероятно, полковник выбрал именно его из своих подчиненных потому, что хотел сделать приятное Берии – а что тут, собственно, плохого, если отец и сын лишний раз увидятся?

Правда, потом, когда Штеменко писал мемуары, он «запамятовал», с кем летел на фронт. Надо думать, если б не короткая память, ему было бы гораздо труднее издать свои воспоминания: ведь Берию приказано было вычеркнуть из советской истории.

Зато Серго все помнил.

Они летели на личном самолете Берии. За несколько часов до отлета нарком распорядился собрать с разных фронтов и отправить на Кавказ офицеров-грузин. Наркомат у него был так отлажен, что несколько человек уже летели с ними в самолете. По другому его приказу на Кавказ, также по воздуху, перебросили несколько пограничных частей во главе с генерал-полковником Масленниковым – в 1953 году, когда начнут «потрошить» НКВД, тот застрелится, чтобы избежать хрущевских «следствия» и «суда».

До Тбилиси добирались через Среднюю Азию, Красноводск и Баку – памятные места!

Серго Берия был в курсе всего, что происходило в штабе, – его радиостанция находилась в соседней комнате, он шифровал и передавал в Москву донесения, ну и, конечно, все видел и слышал. Так что рассказывал о происходившем не со слов отца, а по собственным впечатлениям. Думаю, лучше просто дать ему слово, как свидетелю.

«Еще в Москве отец договорился со Сталиным, что части, которые в свое время были направлены в Иран, в противовес англичанам (сразу же после начала войны Черчилль предложил ввести для защиты Кавказа английские войска. Сталин отказался, объяснив на Политбюро свою позицию так: “Мы их потом оттуда не выведем”. Тогда же две армии, дислоцированные ранее на Кавказе, были по его приказу введены в сопредельный Иран), будут возвращены в Союз и использованы для обороны Кавказа. Отдельные противотанковые мобильные соединения из состава “иранских” частей должны были прибыть на место дней через десять, но это время надо было продержаться. Сил же для настоящей обороны, повторяю, было явно мало.

Первоочередной задачей отец считал закрытие перевалов. Их сразу же перекрыли пограничные части и горнострелковая дивизия. Привлекли альпинистов-студентов Института физкультуры. Словом, какой-то заслон врагу был, наконец, поставлен…»[45]

Затем Берия высказал остроумный способ оттянуть время. По его предложению были сформированы небольшие группы снайперов, вооруженных только что появившимися бесшумными снайперскими винтовками и инфракрасными прицелами. У этих групп была особая задача.

«Фронтовики отлично помнят, что немцы всегда работали по шаблону: прежде чем какое-то подразделение выдвигалось вперед, непременно впереди шла армейская разведка. В ее состав входило несколько старших офицеров – артиллерист, сапер, танкист, летчик. Кроме них, радист и, конечно же, охранение. Так было и здесь. Ни одна танковая колонна не выдвигалась без тщательной разведки, поддерживающей связь с воздухом. Как только намечался контакт с противником, охранение вступало в бой, а затем уже подходили танки.

Решили шаблонные действия противника использовать. Всего за сутки было устроено в местах вероятного продвижения гитлеровцев около 500 засад. Принцип их действия в дальнейшем был такой. Метров за 100–150 офицерская разведка выбивалась, а без нее немцы вперед не шли. В те дни удалось человек 30 из состава таких групп взять в плен. Всего, насколько помню, таким образом армия Клейста потеряла до двух с половиной тысяч офицеров. Мы же выиграли дней пять-шесть.

Лишь оправившись от растерянности, немецкое командование пустило танки. Но было уже поздно – начали подходить некоторые части, выведенные из Ирана, в этот район были переброшены несколько десятков танков, полученных от англичан.

Численный перевес все еще оставался за противником, но темп наступления был сорван. Немцы завязли в боях и только под Моздоком потеряли сотню машин.

Все эти две недели, пока немцы не были остановлены и обстановка не стабилизировалась, отец находился там. И лишь когда убедился, что оборона надежна, уехал в Новороссийск. Впоследствии Северо-Кавказскую группу войск во главе с заместителем отца генералом Масленниковым немцы немного потеснили, но до Владикавказа, как планировали, так и не дошли».[46]

О том же периоде рассказывает и Павел Судоплатов, который тоже был на Кавказе. В августе 1942 года Берия приказал ему в 24 часа найти и экипировать 150 альпинистов, и, как только приказ был выполнен, Судоплатов тут же вместе с ними и Меркуловым вылетел на место.

«Было решено, что наше специальное подразделение попытается блокировать горные дороги и остановить продвижение частей отборных альпийских стрелков противника.

Сразу после нас в Тбилиси прибыла группа опытных партизанских командиров и десантников, руководимая одним из моих заместителей, полковником Михаилом Орловым. Они не дали немцам вторгнуться в Кабардино-Балкарию и нанесли им тяжелые потери перед началом готовящегося наступления. В то же время альпинисты взорвали цистерны с нефтью и уничтожили находившиеся в горах моторизованные части немецкой пехоты.

Наши собственные потери были также велики, потому что альпинисты зачастую были недостаточно подготовлены в военном отношении. Их преимущество было в профессионализме, знании горной местности, а также активной поддержке со стороны горцев. Только в Чечне местное население не оказывало им помощи…».[47]

Что касается волкогоновских «репрессий», то о них Серго Берия тоже упоминает. Кое-кто был «репрессирован» – правда, не расстрелян, а всего лишь лишился должности. Речь идет о командовании Южного фронта, который к тому времени находился в критической ситуации.

«Штаб фронта полностью утратил управление войсками и был деморализован, – пишет он. – По согласованию со Ставкой и ГКО отец тут же освободил от должности командующего фронтом Семена Буденного и члена Военного совета Лазаря Кагановича, еще целый ряд людей, повинных в развале обороны…

Я видел Буденного, находящегося, как мне показалось, в состоянии прострации. Когда отец приехал к нему, тот начал убеждать: “Незачем эти мандариновые рощи защищать, надо уходить!” Отец, хотя и знал, что как военачальник представлял собой маршал Буденный, был поражен. Командующий фронтом не мог внятно объяснить, где какие части находятся, кто ими командует. Когда он докладывал отцу об обстановке, тот сразу понял, что больше говорить не о чем. Прервав разговор, отец начал вызывать к себе командиров всех рангов и выяснять, что же там происходит в действительности.

На моих глазах делали карту боевых действий, а маршал Буденный сидел в сторонке с отсутствующим взглядом. Мне показалось, что он вообще толком не понимает, о чем идет речь…»

О том, что творилось на фронте, говорит еще один штрих: «Помню один разговор, состоявшийся… в штабе Южного фронта сразу же по приезде. Отец поинтересовался соотношением сил воюющих сторон. Тут и выяснилось, что бойцов вполне достаточно, но… во втором эшелоне. Просочились, доложили, из первого. Что ж, на войне всякое бывает, но где же командиры? Словом, кое-кому досталось крепко, но порядок навели». Призрак Бакинской коммуны отступил от Кавказских гор.

Так что у Кагановича была причина десять лет спустя клеймить Берию позором на пленуме ЦК.

Что же дальше делал Берия? «Обсудив ситуацию, отец по согласованию с Москвой принял решение о создании двух отдельных армий. Единый фронт в том виде, в каком он был до этого, себя не оправдал. Командующими армиями тогда же отец назначил двух молодых командиров. Оба, насколько я тогда понял, произвели на него хорошее впечатление своей компетентностью и решительностью. Речь – о Константине Николаевиче Леселидзе, будущем генерал-полковнике, Герое Советского Союза. Второй выдвиженец отца – Андрей Антонович Гречко».[48]

Короче: можно ли утверждать, что именно благодаря действиям Берии удалось отстоять Кавказ и не допустить немцев не только к мандариновым рощам, но и к бакинской нефти – судите сами.

Кстати, операция закончилась курьезом. Берию, естественно, ожидала благодарность, а вот Меркулов, его заместитель, получил от Сталина выговор – за то, что во время минирования нефтепромыслов находился буквально под носом у наступавших немцев, подвергая опасности свою жизнь, или, более того, рискуя попасть в плен. Меркулову досталось от Сталина, а Судоплатову от Берии – зачем он это допустил. А попробуй не допусти… Берии за неоправданный риск не попало ни от кого – а он ведь тоже не в тылу отсиживался.

Да, напоследок еще один нюанс. Судоплатов был хорошим разведчиком, но мало понимал в чисто военных нюансах и как-то раз заявил об этом на штабном совещании. И… получил втык от начальства. Берия сказал ему: «Надо серьезно изучать военные вопросы, товарищ Судоплатов. Не следует говорить, что вы некомпетентны…»

Он-то сам когда успевал?

ГКО

К началу войны Берия был уже не только наркомом внутренних дел – 21 марта 1941 года его назначают заместителем председателя Совнаркома. В этом качестве он занимается не одним лишь НКВД, но обязан курировать и другие области. И, конечно же, избирает для себя промышленность.

Страна предельными темпами готовится к войне, в том числе и организационно. В военное время власть должна быть в одних руках, никакое разделение тут неуместно, и 7 мая 1941 года Сталин становится председателем Совнаркома СССР. Берии, его заместителю, поручено, помимо собственного наркомата, курировать наркоматы лесной, угольной и нефтяной промышленности, а также наркомат цветной металлургии – важнейшие оборонные отрасли. После начала войны к ним прибавляется еще и черная металлургия.

Но вскоре все изменилось.

30 июня, через неделю после начала войны, был учрежден чрезвычайный орган власти – Государственный Комитет Обороны. В его руках сосредотачивалась вся полнота власти в стране. Председателем ГКО стал Сталин. А кто входил в Комитет помимо него?

В изданных после 1953 года учебниках истории самого разного ранга из списка членов ГКО аккуратненько так изъяли Берию. Более того: например, в краткой истории Второй мировой войны образца 1985 (!) года, в указателе имен, приведенном в конце книги, где присутствуют такие персоны, как Овидий и Шандор Петефи, Берии нет вовсе. Получается, что к этой войне он не имел ни малейшего отношения. Интересно, как это он умудрился остаться в стороне? И кто, черт возьми, позволил гаду, пока вся страна воюет, заниматься неизвестно какой ерундой?!. Неудивительно при эдакой забывчивости историков, что люди до сих пор полагают, будто у Берии было время самолично лупить на допросах арестованных и насиловать многочисленных школьниц.

На самом деле уже 30 июня Берия стал членом Государственного Комитета Обороны. Их всего-то было пять человек: Сталин, Молотов, Маленков, Берия, Ворошилов. Плюс трое уполномоченных: Вознесенский, Микоян, Каганович. Но очень скоро война стала вносить свои коррективы. Берия, в частности, постепенно «выжимал» других из самых важных оборонных областей. И это не потому, что другие плохо справлялись, это потому, конечно, что он интриговал… Вот только зачем ему столько лишней головной боли – брать на себя самые трудные и «провальные» участки работы? Странная какая-то интрига, не находите?

С 4 февраля 1942 года Берия вместо Вознесенского стал курировать производство вооружений и минометов, с 12 февраля – еще и боеприпасов. Взамен Вознесенский получил нефть, черную и цветную металлургию. Однако уже в июле 1941 года В. Н. Новиков, бывший замнаркома вооружений (наркомом во время войны был Д. Ф. Устинов), после начала войны переведенный в Москву, вспоминает такую сцену:

«Помнится, в конце июля 1941 г. Берия проводил совещание. Мы с Д. Ф. Устиновым были приглашены по поводу необходимости резкого увеличения выпуска винтовок. Сидели от Берии сбоку, шагах в семи-восьми. Производил он впечатление человека решительного. Лицо широкое, бритое, холеное с бледным оттенком, очки-пенсне. Волосы темные, лысина. На руках кольца.[49] По виду национальность понять трудно.

Вопрос к нам:

– Товарищ Устинов, когда вы по Ижевску выйдете на выпуск пяти тысяч винтовок в сутки?

Дмитрий Федорович попросил, чтобы по этому вопросу доложил его заместитель – Новиков, который еще недавно был директором этого завода и меньше месяца как переведен в Москву.

Я встал и доложил, что для достижения такого уровня потребуется не менее семи – восьми месяцев, так как сейчас выпускают порядка двух тысяч винтовок в сутки.

Берия нахмурился:

– Что же вы, товарищ Новиков, не знаете, что на фронте одних убивают или ранят, а другие ждут освободившиеся винтовки, а вы – семь месяцев… Это не годится, надо уложиться в три месяца. Вы завод знаете, кто еще может нам помочь?

Я ответил, что при любых условиях уложиться в назначенный срок невозможно…»

И что же сделал «злодей Берия»? Пригрозил стереть саботажника все в ту же лагерную пыль? Ничуть не бывало!

«…Создали комиссию из двух заместителей председателя Госплана В. В. Кузнецова и П. И. Кирпичникова и меня. Срок – два дня. Дать предложения, как выйти на пять тысяч винтовок в сутки за три месяца.

Сидели мы двое суток, почти не уезжая домой. Говорили с заводами, с главком и так далее, придумать ничего не могли. Кузнецов и Кирпичников склонялись согласиться с трехмесячным сроком. Я отказался подписать бумагу, ссылаясь на нереальность такого решения. Документ ушел с пометкой “т. Новиков от подписи отказался”.

Опять мы на докладе у Берии, опять полный кабинет народа, включая наркомов не только оборонных отраслей, но и других.

Дошла очередь до нашего вопроса. Берия читает бумагу. Обращаясь к Кузнецову, спрашивает, почему нет подписи Новикова?

Василий Васильевич отвечает, что Новиков считает сроки нереальными.

Тогда Берия ко мне довольно сердито:

– Какой срок ставить, товарищ Новиков?

Я еще раз подтвердил, что минимальный срок – это семь с натяжкой месяцев. Берия сплюнул в сторону, выругался и сказал:

– Принять предложение Новикова.

На этом инцидент был исчерпан».

Правда, к этому эпизоду Новиков присовокупляет еще и разъяснение – а то наш проницательный читатель, не дай бог, подумает, будто автор относится к Берии с симпатией:

«Я как-то у товарищей поинтересовался: “почему же Берия принял мое предложение при другом мнении авторитетных членов комиссии!” Мне разъяснили, что он смертельно боится обмануть Сталина, который многое прощает, но обмана – никогда».

Ну-ну. Ведь точно так же в подобных ситуациях вел себя и Сталин. А он, интересно, кого боялся?

На самом деле Берия ведет себя как любой хороший хозяйственник, прекрасно знающий, что «нереальные» сроки на поверку очень часто оказываются реальными, и понимающий тот предел, за которым давить на подчиненного уже не имеет смысла.

Поражает другое: полное отсутствие у Новикова – в конце июля 1941 года, в ситуации, когда нервы у всех на пределе и чуть что, могли обвинить в саботаже и расстрелять, – так вот, поражает полное отсутствие страха перед всесильным «наркомом страха». Создается впечатление, что Новиков прекрасно знает: он имеет дело с компетентным человеком, способным разобраться, где саботаж или некомпетентность, а где техническая невозможность. То есть, что значит: «создается впечатление»? Разумеется, он прекрасно это знал, потому и не боялся!

Кстати, тот же Новиков пишет, что после того, как они оказались под кураторством Берии, аресты заводских работников практически прекратились. Это, кстати, опять же косвенно говорит о том, что промышленностью Берия занимался гораздо больше и внимательнее, чем собственным наркоматом, коль скоро ему приходилось защищать своих заводчан от своих же чекистов. Защищал он работяг и от Комиссии партийного контроля, и от партийных органов. Вот, например, какой случай произошел с Новиковым.

Как-то раз первый заместитель наркома В. М. Рябиков проездом остановился на один день в Ижевске. Новиков тоже там оказался. День был воскресный, и они с местным начальством решили отметить встречу. А в одной из комнат дома, где происходило отмечание, находился представитель КПК. Его не пригласили, он, по-видимому, обиделся и написал донос в родное ведомство. Дней через десять Рябикова и Новикова вызывают к зампредседателя КПК Шкирятову: за «пьянку во время войны» оба получили по выговору. Обиженные – что, раз война, так уж и выпить нельзя? – они пишут заявление председателю КПК Андрееву: мол, нас оклеветали. Их снова зовут к Шкирятову: «А для вас что, решение ЦК – ложь и клевета?» С испугу те попросили заявления обратно – не отдали. Две недели минули в ожидании неприятностей, а потом им внезапно присылают новые решения, где уже объявленные выговоры сняты.

И что же оказалось? Оказалось, что, узнав об этой истории, Берия не поленился, позвонил в Ижевск наркому внутренних дел Удмуртии и попросил разобраться, как там было на самом деле. Получив доклад наркома, позвонил Андрееву, заявил, что историю работники КПК исказили, что он все проверил и считает: выговоры нужно снять. Ненормативная лексика, надо думать, прямо-таки кипела в его душе, но наружу не прорвалась.

Вскоре в ведении Берии оказалось и производство танков. Нарком танкостроения Малышев никак не мог увеличить их выпуск и жаловался, что ГКО ему мало помогает.

Тогда произошла история, отдаленно напоминающая банкет в турецком посольстве. По воспоминаниям Микояна, как-то у Сталина обсуждался вопрос производства танков, и Сталин поинтересовался у Берии, как именно Молотов осуществляет руководство отраслью.

«Он не имеет связи с заводами, оперативно не руководит, не вникает в дела производства, а когда вопросы ставят Малышев или другие, Молотов созывает большое совещание, часами обсуждают вопрос и формируют какое-либо решение. В этих решениях мало пользы, а на деле он отнимает время у тех, кто непосредственно должен заниматься оперативными вопросами, – говорит Берия, – так что вместо пользы получается вред».

В общем, подсидел Вячеслава Михайловича коварный Лаврентий Павлович, жестоко обидел и отобрал у дитяти танковое производство. И, что удивительно, положение там сразу же резко изменилось! «Берия, пользуясь властью, оказал Малышеву всю необходимую помощь за счет других наркоматов. И здесь его успеху способствовало то, что к этому времени заработали заводы, эвакуированные за Урал. Производство танков резко выросло и скоро превысило их производство в Германии и оккупированных ею странах».

Ну конечно же, у бедного Молотова власти совсем не было. Да и к успеху отрасли Берия отношения не имеет – просто заводы вдруг отчего-то заработали, так надо понимать…

Спрашивал Берия с подведомственных ему руководителей жестко, зато и опекал буквально как нянька. Вспоминает наш знакомый В. И. Новиков:

«…В особо острых ситуациях звонил прямо Берии. Если его не было на месте, видимо, ему сразу докладывали и он, не дожидаясь повторного вызова, перезванивал сам, задавая вопрос: “Ну, в чем там дело?”. Если я отвечал, что угля осталось на сутки, прошу помочь, он обычно отвечал: “Ладно, что-нибудь придумаем”. Или говорил: “Вот, даю трубку Вахрушеву (нарком угольной промышленности), расскажи ему, пусть принимает меры”. Власть у Берии была большая, и часто маршруты из Кузбасса, направленные в Казань, где были авиационные заводы, он поворачивал в Ижевск. Известно, что через некоторое время, видимо, дело дошло до Маленкова, который опекал авиацию, и поезда с углем шли до Казани под особой военной охраной».

Кстати, угольную промышленность тогда курировал «финансовый гений» Вознесенский…

Результаты работы Берии на посту члена ГКО лучше всего видны из цифр. Если 22 июня немцы имели 47 тысяч орудий и минометов против наших 36 тысяч, то уже к 1 ноября 1942 года их количество сравнялось, а к 1 января 1944 года у нас было 89 тысяч против немецких 54,5 тысяч. Ижевские оружейники, которые в начале войны торговались с Берией по поводу 5 тысяч винтовок, в 1943 году выпускали по 12 тысяч винтовок в сутки. С 1942 по 1944 годы СССР выпускал примерно по 2 тысячи танков в месяц, намного опередив Германию.

Именно тогда Берия начал сотрудничать с Б. Л. Ванниковым, который с конца 30-х годов руководил производством вооружений. Ванников был человеком неудобным, постоянно спорил с замнаркома обороны маршалом Куликом, и в итоге был арестован и приговорен к расстрелу. Находясь в камере смертников, он в начале войны пишет Сталину докладную записку с рекомендациями – как усилить производство вооружений, и прямо из камеры попадает на прием к Сталину. (Интересно бы узнать, сыграл ли тут какую-либо роль Лаврентий Павлович?) В результате Ванников становится наркомом боеприпасов и пребывает в этом качестве до 20 августа 1945 года, когда Берия берет его с собой в Спецкомитет, назначив начальником Первого главного управления. В 1953 году Ванников ничем не смог помочь Берии, но сделал все, чтобы спасти его сына…

…30 сентября 1943 года, в самый разгар войны, за работу в качестве члена ГКО Берия получает звание Героя Социалистического Труда. 11 мая 1944 года он становится председателем Оперативного Бюро ГКО и заместителем председателя Комитета. 9 июня 1949 года получает звание маршала.

Фактически к 1945 году Берия становится вторым после Сталина человеком в стране…

Глава 10

Когда Берия ругался матом

Вот что характерно: после 1953 года многие говорили и писали о высокомерии, заносчивости, хамстве Берии. Однако те, кто работал с ним лично, вспоминают несколько иное. Так, Павел Судоплатов, едва начав рассказ о первой встрече с новым наркомом, тут же заявляет: «Берия хорошо говорил по-русски с небольшим грузинским акцентом и по отношению ко мне вел себя предельно вежливо». Собственно, и те, кто с ним работал, и даже те, кто бывал у него на допросах, говорят одно и то же: вежлив, корректен, хотя и суховат, исключительно деловой человек.

Однако «вежлив» не значит «флегматичен». В воспоминаниях иной раз встречаются рассказы о том, каков Берия бывал, когда выходил из себя, когда его, что называется, доставали. Рассказы те такие «вкусные», что хочется привести их целиком, с незначительными сокращениями.

Первые две истории рассказывает Павел Судоплатов. Дело было, по-видимому, в 1939 году или, может быть, в начале 1940-го. По крайней мере, уже после оккупации Польши немцами. В город Черновцы, неподалеку от польской границы, с достаточно серьезным поручением по линии разведки отправились из Москвы капитан Адамович и еще один сотрудник, Вильям Фишер, впоследствии известный под именем Рудольфа Абеля. В то время Первым на Украине был Хрущев, а наркомом внутренних дел – Серов. Украинские деятели выразили недовольство, что для работы на их территории прислали людей из Москвы: мол, мы что, сами не справимся? И вот что было дальше:

«…После того, как Адамович был принят Серовым… и договорился о материально-технической базе, необходимой для обучения агентов, он неожиданно исчез. Не найдя его, Серов изругал Фишера и доложил об исчезновении Адамовича Хрущеву. Фишер же, хотя и был сотрудником группы, не догадывался о бюрократических интригах и полагал, что если он доложил о двухдневном отсутствии Адамовича начальнику местного НКВД, то ему незачем докладывать также и мне в Москву. Можете себе представить мое состояние, когда я был вызван в кабинет к Берии, который приказал доложить о том, как проходит операция Адамовича. Он был в ярости, когда я не мог сообщить ничего, кроме информации недельной давности.

Зазвонил телефон. Это был Хрущев. Он начал возмущаться, попрекать Берию тем, что к нему на Украину засылают некомпетентных людей и изменников, вмешивающихся в работу украинского НКВД. По его словам, местные кадры в состоянии провести сами всю необходимую работу.

– Этот ваш Адамович – негодяй! – прокричал он в трубку. – Он, по нашим данным, бежал к немцам.

Линия правительственной связи давала возможность и мне слышать его сердитые слова. Берия явно не хотелось в моем присутствии отвечать в той же грубой манере, и он по возможности мягко сказал:

– Никита Сергеевич, тут у меня майор Судоплатов, заместитель начальника нашей разведки. За операцию Адамовича отвечает лично он. На любые ваши вопросы вы можете получить ответ у него.

Взяв трубку, я начал объяснять, что Адамович компетентный работник, хорошо знает Польшу. Но Хрущев не стал слушать моих объяснений и оборвал меня. Он был убежден, что Адамович у немцев и его следует немедленно найти или выкрасть. Далее он заявил, что сломает мою карьеру, если я буду продолжать упорствовать, покрывая таких бандитов… В сердцах он швырнул трубку, не дожидаясь моего ответа…

Реакция Берии была сдержанно официальной.

– Через два дня, – отчеканил он, – Адамович должен быть найден – живой или мертвый. Если он жив, его следует тут же доставить в Москву. В случае невыполнения указания члена Политбюро вы будете нести всю ответственность за последствия, с учетом ваших прошлых связей с врагами народа в бывшем руководстве разведорганов…».

Прервемся, чтобы спросить: ну и кто тут хам? Вообще, чем дальше знакомишься с деятельностью дражайшего Никиты Сергеевича, тем больше берет сожаление: ведь репрессии подобрали столько партчиновников самого разного ранга – ну почему по Хрущеву-то промахнулись?! Может быть, и не сидела бы наша страна до сих пор в такой глубокой луже, если б не сие трагическое непопадание… Это не преувеличение, и дело тут не только в хамстве, но… но об этом впереди. А пока продолжим историю с капитаном Адамовичем, которая дальше развивалась так, что уж и Берию прорвало

«Я вышел из кабинета с тяжелым чувством. Через десять минут мой телефон начал трезвонить, не переставая. Контрразведка, погранвойска, начальники райотделов украинского и белорусского НКВД – все требовали фотографии Адамовича. По личному указанию Берии начался всесоюзный розыск. Прошло два дня, но на след Адамовича напасть так и не удалось. Я понимал, что мне грозят крупные неприятности. В последний момент, однако, я решил позвонить проживавшей в Москве жене Адамовича. По сведениям, которыми я располагал, в ее поведении не было замечено ничего подозрительного. Как бы между прочим я осведомился, когда она в последний раз разговаривала со своим мужем. К моему удивлению, она поблагодарила меня за этот звонок и сказала, что ее муж два последних дня находится дома – у него сотрясение мозга, и врачи из поликлиники НКВД запретили ему вставать с постели в течение по крайней мере нескольких дней. Я тут же позвонил генералу Новикову, начальнику медслужбы НКВД, и он подтвердил, что все так и есть на самом деле.

Надо ли описывать испытанное мной облегчение? Докладывая Берии, как обычно, в конце дня, я сообщил, что Адамович находится в Москве.

– Под арестом? – спросил Берия.

– Нет, – ответил я и начал объяснять ситуацию.

Мы были в кабинете одни. Он грубо оборвал меня, употребляя слова, которых я никак не ожидал от члена Политбюро. Разъяренный, он описывал круги по своему огромному кабинету, выкрикивая ругательства в адрес меня и Адамовича, называя нас болванами, безответственными молокососами, компрометирующими НКВД в глазах партийного руководства (а что, не так? – Е. П.).

– Почему вы молчите? – уставился он на меня, неожиданно прервав свою тираду.

Я ответил, что у меня страшная головная боль.

– Тогда немедленно, сейчас же, – бросил Берия, – отправляйтесь домой.

Прежде чем уйти, я заполнил ордер на арест Адамовича и зашел к Меркулову, который должен был его подписать. Однако, когда я объяснил ему, в чем дело, он рассмеялся мне в лицо и порвал бумагу на моих глазах.

В этот момент головная боль стала совсем невыносимой, и офицер медслужбы отвез меня домой. На следующее утро позвонил секретарь Берии, он был предельно краток и деловит – нарком приказал оставаться дома три дня и лечиться, добавив, что хозяин посылает мне лимоны, полученные из Грузии.

Расследование показало: Адамович, напившись на вокзале в Черновцах, в туалетной комнате ввязался в драку и получил сотрясение мозга. В этом состоянии он сумел сесть на московский поезд, забыв проинформировать Фишера о своем отъезде (а кроме того, еще и потерял фотографии наших агентов, работающих у немцев, которые потом, к счастью, нашли на вокзале. – Е. П.)…Дело кончилось тем, что Адамовича уволили из НКВД и назначили сперва заместителем министра иностранных дел Узбекистана, а затем и министром…»

Ну, и как тут обойтись без мата, с такими работничками? Один, напившись и подравшись на вокзале, тихонько сидит дома, пока вся страна стоит на ушах, разыскивая его, и даже не думает известить родное ведомство. Другой два дня не догадывается позвонить ему домой… Однако, в отличие от Хрущева, которому, разумеется, и в голову не пришло извиниться, Берия, доведя своего подчиненного до мигрени, потом сделал жест, который иначе, как извинение, расценить нельзя. Кстати, что касается фруктов… это вообще для него характерно. У Берии в кабинете стояла ваза с фруктами. Когда он только пришел в НКВД и разгребал все, что наворотил в органах его предшественник, то, отправляя невинно арестованных людей после допроса в камеру (ведь все, что они говорили, предстояло еще проверять и проверять, а им все это время оставаться в тюрьме), то давал им с собой фрукты: яблоки, апельсины… Честное слово, в этот момент сухой и жесткий нарком оборачивается для меня какой-то на удивление трогательной, человечной стороной.

…А вот вторая история от Павла Судоплатова, когда Берия вышел из себя, и опять-таки после общения с Хрущевым.

Примерно в то же время, незадолго до войны, Серов завел роман с известной польской оперной певицей Бандровска-Турской и сообщил, что завербовал ее. Вскоре та с его помощью уехала за границу, в Румынию, и наотрез отказалась встречаться с нашим резидентом. Сотрудники украинского НКВД тут же донесли Хрущеву и Берии, что Серов, мол, крутит любовные интрижки под видом работы. Серова срочно вызвали в Москву.

«Мне довелось быть в кабинете Берии в тот момент, когда он предложил Серову объяснить свои действия и ответить на обвинения в его адрес, – пишет Судоплатов. – Серов сказал, что на роман с Бандровска-Турской он получил разрешение от самого Хрущева, и это было вызвано оперативными требованиями. Берия разрешил ему позвонить из своего кабинета Хрущеву, но как только тот услышал, откуда Серов звонит, он тут же начал ругаться:

– Ты, сукин сын, – кричал он в трубку, – захотел втянуть меня в свои любовные делишки, чтобы отмазаться? Передай трубку товарищу Берии!

Мне было слышно, как Хрущев обратился к Берии со словами:

– Лаврентий Павлович! Делайте все, что хотите, с этим желторотым птенцом, только что выпорхнувшим из военной академии. У него нет никакого опыта в серьезных делах. Если сочтете возможным, оставляйте его на прежней работе. Нет – наказывайте как положено. Только не впутывайте меня в это дело и в ваши игры с украинскими эмигрантами.

Берия начал ругать Серова почем зря, грозясь уволить из органов с позором, называя мелким бабником, всячески оскорбляя и унижая. Честно говоря, мне было неловко находиться в кабинете во время этой гневной тирады. Затем Берия неожиданно предложил Серову обсудить со мной, как можно выпутаться из этой неприятной истории…»

И ведь не уволил, не посадил! Серов при Берии сделал в органах очень неплохую карьеру, практически все время, пока тот работал в НКВД, был то его заместителем, то заместителем Меркулова, так что из неприятной истории он, по-видимому, выпутался без особых напрягов – кроме бериевских матюков.

Показательно, что обе истории, когда Берия выходил из себя, были спровоцированы общением с Хрущевым. Никита Сергеевич вообще создавал массу проблем. Судоплатов рассказывает, как он, например, отклонил кандидатуру капитана Прокопюка, ветерана Гражданской войны в Испании и отличного чекиста, которого Судоплатов рекомендовал на пост начальника отделения украинского НКВД, отвечавшего за подготовку к партизанской войне. Хрущев тут же позвонил Берии, возражая против этого назначения, поскольку брат Прокопюка был в 1938 году расстрелян как «враг народа». В итоге Судоплатов и Круглов получили втык от Берии за то, что послали на Украину человека компетентного, но неприемлемого для местного партийного руководства.

«Здесь мне хотелось бы сказать о том, кого Хрущев считал “приемлемым”, – продолжает Судоплатов. – Это Успенский, которого Хрущев ранее взял с собой на Украину в качестве главы НКВД. В Москве он возглавлял управление НКВД по городу и области и работал непосредственно под началом Хрущева. На Украине Успенский в 1938 году проводил репрессии, в результате которых из членов старого состава ЦК КПУ – более 100 человек – лишь троих не арестовали.

Успенский, как только прибыл в Киев, вызвал к себе сотрудников аппарата и заявил, что не допустит либерализма, мягкотелости и длинных рассуждений, как в синагоге. Кто не хочет работать с ним, может подавать заявление… Успенский несет ответственность за массовые пытки и репрессии, а что касается Хрущева, то он был одним из немногих членов Политбюро, кто лично участвовал вместе с Успенским в допросах арестованных».

В 1938 году, когда репрессии добрались и до чекистов, Успенский попытался бежать за границу, инсценировав самоубийство – разыграл дело так, будто бы утонул. Поскольку тело не обнаружили, то объявили его в розыск и, в конце концов, поймали.

«С тех пор, как только речь заходила об использовании кого-либо из офицеров украинского НКВД, наше руководство тут же ссылалось на дело Успенского, напоминая слова, сказанные в этой связи Хрущевым:

– Никому из тех, кто с ним работал, доверять нельзя».

Отмазывались, стало быть, от украинских кадров, и понятно, почему. Даже в этих отрывках видна редкая склочность и подлость этой публики, при том, что сам НКВД был в этом отношении далеко не собранием ангелов.

Нет, но Хрущев-то каков! Послушайте-ка…

«Во время допроса Успенский показал, что они с Хрущевым были близки, дружили домами, и всячески старался всех убедить, что был всего лишь послушным солдатом партии. Поведение Успенского сыграло роковую роль в судьбе его жены – ее арестовали через три дня после того, как он сдался властям. Приговоренная к расстрелу за помощь мужу в организации побега, она подала прошение о помиловании, и тут, как рассказывал мне Круглов, вмешался Хрущев: он рекомендовал Президиуму Верховного Совета отклонить ее просьбу о помиловании…»

Комментировать надо?

В качестве резюме Судоплатов пишет:

«Берия был весьма груб в обращении с высокопоставленными чиновниками, но с рядовыми сотрудниками, как правило, разговаривал вежливо. Позднее мне пришлось убедиться, что руководители того времени позволяли себе грубость лишь по отношению к руководящему составу, а с простым людьми члены Политбюро вели себя подчеркнуто вежливо».

Ну и на закуску – еще одна «грубость по отношению к руководящему составу». Из воспоминаний все того же Новикова, замнаркома вооружений.

Весной 1942 года в Ижевске появился генерал-лейтенант госбезопасности Ткаченко. Он заявил, что приехал по личному поручению Лаврентия Павловича наблюдать за ходом производства пулемета «максим». Изыскания знакомых Новикова принесли следующую информацию: генерал раньше работал в Литве, перестарался, там расстреляли невинных людей, поэтому сейчас он пока без должности. В общем, приятного мало…

Несколько дней генерал ходил хвостом за Новиковым, и вот как-то раз после совещания Ткаченко сказал, что хочет поговорить наедине. Достал из кармана бумажку и зачитал следующую докладную:

«Товарищу Берия Лаврентию Павловичу. На Ижевском заводе, где производится пулемет “максим”, мною выявлены вредители: начальник цеха № 5 Викторов А. П. и начальник цеха № 8 Афанасьев Л. В. Их работа приводит к срыву программы, поэтому прошу Вашего согласия их репрессировать. Кроме того, директор этого завода Дубовой – очень слабый работник. Я прошу Вашего указания его от работы освободить, а директором завода назначить Сысоева П. А., ныне работающего главным механиком на Ижевском машиностроительном заводе. Прошу также указать товарищу Новикову, чтобы он больше уделял внимания производству пулеметов “максим”. Ткаченко».

Дальше рассказывает Новиков:

«Я постарался быть спокойным, но внутри у меня все клокотало.

– Во-первых, – говорю, – вы ничего не понимаете в производстве, поэтому ткнули пальцем в небо и нашли вредителей там, где их нет. Начальники цехов, которых вы назвали, еще совсем молодые ребята, у них есть промашки, но не по их вине, а по нашей, так как мы им не совсем ритмично подаем заготовки для деталей, но это дело выправляется, и никакого срыва программы я не предвижу. Что касается директора Дубового, то он работает добросовестно, но вам же ясно, что я его подменяю в эти тяжелые дни. И если надо освободить от работы, по вашему мнению, директора, так это надо освободить меня.

Что касается Сысоева, то он работник очень хороший, но на том заводе в десять раз нужнее, чем здесь, так как он отвечает за работу двенадцати тысяч станков. Другого такого главного механика в короткий срок не найти.

Так что, с моей точки зрения, вы товарища Берию дезинформируете и пишете, простите меня за грубость, чистую чушь.

Ткаченко сложил бумажку, положил в карман и куда-то уехал».

Было это часа в три-четыре дня. Новиков занимался текущими делами. Думал, конечно, о том, что там этот чудило отправил в Москву, но опять же, обратите внимание, как он разговаривал с проверяющим – генерала-чекиста Новиков совершенно не боялся.

Вот что было дальше:

«Уже после трех часов ночи раздается звонок по ВЧ.

– Новиков?

– Да!

– Здравствуй, говорит Берия. Кто у тебя эти начальники цехов… как их… Викторов и Афанасьев?

Я объяснил, что это очень хорошие товарищи, молодые, работают с энтузиазмом, программу выполняют. Я к ним никаких претензий не имею.

– А как Дубовой работает?

Я сказал, что очень старается, а я у него хорошая подмога, во всяком случае, все делаю, чтобы на заводе все было нормально.

– А кто такой Сысоев?

Я объяснил важность фигуры главного механика на таком гиганте, как завод № 14.

– Слушай, а где Ткаченко?

В этот момент Ткаченко появляется в дверях.

Я отвечаю:

– Он куда-то уходил, а сейчас вот появился в дверях.

– Дай ему трубку.

Ткаченко берет трубку. Дальше слышу через каждые три-четыре слова такой мат, что… Короче, смысл сводился к следующему: “Я зачем тебя, сволочь такая, посылал к Новикову – шпионить за ним или помогать ему? За твою телеграмму ты, такая-то б…, подлежишь расстрелу. Я до тебя доберусь. Не тем делом ты занялся, я тебя помогать послал, а ты чем занимаешься? По привычке кляузы разводишь на хороших работников? Расстреляю”.

Ткаченко стоит не бледный, а синий и только бормочет бесконечно: “Слушаюсь, товарищ нарком”.

Затем Берия бросил трубку. Такого “воспитания” я в жизни не слышал ни раньше, ни позднее. После этого случая Ткаченко ко мне не появлялся примерно дней десять. А вскоре и совсем уехал куда-то».

И, несколько ниже, Новиков со вздохом добавляет: «После войны “шефство” Берии над нами закончилось. И снова посыпались аресты…».

В органах опять возобладали непотопляемые Ткаченки. И имя им легион.

Еще о стиле работы Берии. Юрий Мухин придумал для читателей, на основании воспоминаний управделами Совмина Я. Е. Чадаева, остроумный ребус. Приведем его и мы:

«Чадаев… характеризует Берию так: “Все существо Лаврентия Берии было отравлено желчью, а жизнь наполнена злобой, завистью, низменными инстинктами и глумлением над зависимыми от него людьми”.

И точно так же характеризует Л. П. Берию абсолютно каждый. Вот, скажем, министр нефтяной промышленности, впоследствии председатель Госплана СССР Н. К. Байбаков жаловался на Берию на июльском 1953 г. Пленуме ЦК КПСС:

“Достаточно сказать, что мы попадали к нему в кабинет 5–6 раз в год, за истекшие полгода я был у него всего 2 раза по одному и тому же поручению. Надо сказать, что мы и сами не горели желанием попадаться ему на глаза (смех), так как знали, что из кабинета выйдем шатающимися или разбитыми…”

Попробуем подтвердить эти характеристики конкретными фактами того, как Берия издевался над подчиненными, как они выходили из его кабинета разбитыми, что должно было особенно мерзко выглядеть на фоне остальных заместителей Сталина, которых Чадаев характеризует так:

“Вознесенский в моей памяти остался как энергичный, принципиальный и компетентный руководитель. Это был человек с широким кругозором, деятельный, вдумчивый, сочетающий аналитический ум и дальновидность крупного политического деятеля” – это о тогдашнем председателе Госплана, известной “жертве сталинизма”.

О Молотове: “Он обладал хорошим качеством привлекать к себе людей, заражать их своим энтузиазмом. Иногда шуткой заставлял делать больше, чем приказанием”.

Нам остается только эти характеристики проверить.

В аппарате Совмина была масса мелких чиновников, над которыми удобнее всего “глумиться”, если ты, заместитель Сталина, скот. Как же вели себя трое заместителей по отношению к этим людям? Поскольку Чадаев сам является одним из них, то он автоматически, сам того не замечая, на данный вопрос тоже отвечает. Но мы проведем эксперимент над собой. Возьмем этих троих замов Сталина: В. М. Молотова, Л. П. Берия и Н. А. Вознесенского, и пока обозначим их буквами А, Б и В. Выпишем из воспоминаний Чадаева их отношение к безответным клеркам Совмина.

A. “…имел самый большой и квалифицированный секретариат, подобранный из опытных работников Госплана и наркоматов… стремился по всякому поводу представлять работников к правительственным наградам”.

Б. “…был скуп на похвалу… как бы хорошо ни была выполнена работа, считал это само собой разумеющимся… в требованиях резок, не стеснялся в выражениях, даже оскорблениях”. Пример разговора с работниками аппарата Совмина: “Ишь распоясались! Ноги на стол! Безобразие! Подняли головы и поглядываете, словно одичавшие псы!”

B. “Идя к нему на прием, никто из сотрудников не был уверен, что все пройдет гладко, что вдруг он внезапно не вскипит, не обрушит на собеседника едкого сарказма, злой издевательской реплики… была привычка начинать разговор с придирки к чему-нибудь… считал себя после Сталина самым умным человеком… Наркомы не любили его за резкий вспыльчивый характер, нанесенные им оскорбления, унижающие достоинство человека, и как-то обходили стороной кабинет заместителя главы правительства”.

Итак, попробуйте по степени глумления над чиновниками Совмина догадаться, кто из этих А, Б, В, кто? Трудно?

Наверное, вы решите по характеристикам, данным Чадаевым и Байбаковым, что Л. П. Берия – это В. Недаром же даже наркомы боялись к нему ходить. Нет, вы ошиблись. В – это Вознесенский. “Жертва сталинизма”.

Тогда, возможно, вы решите, что Берия – это Б. Нет, вы опять ошиблись. Б – это Молотов. Шутник.

Да, Берия – это А. Именно он, а не председатель Госплана Вознесенский имел в своем аппарате в Совмине самых квалифицированных работников Госплана. И, надо думать, потому, что нещадно “глумился” над ними – представлял к правительственным наградам»…

В общем-то, из приведенных историй ясно понятен стиль работы Берии. Лучше всех об этом сказал Серго Берия:

«Нередко пишут, что он всегда окружал себя людьми, лично преданными ему. Еще одна ложь. Главным критерием для моего отца всегда было дело. Знает и любит человек свое дело – значит, подходит. Болтун и бездарность – таких не надо. Эти принципы он исповедовал до последних дней жизни, и, как я не раз убеждался, чутье на талантливых и одержимых людей отца никогда не подводило. Так было и с военными, и с учеными, и с разведчиками…».[50]

Глава 11

Главное дело Лаврентия Берии

Если до 6 августа 1945 года еще уместны были рассуждения о том, кто в советской верхушке самый толковый и надежный, кто лучший организатор и руководитель, то после этой даты подобные споры стали просто несерьезны. Ибо после того, как американцы взорвали атомную бомбу над Хиросимой, можно было совершенно точно определить: самым-самым является тот, кому поручено курировать разработку атомного оружия.

Официальная история атомной бомбы

В мае 1942 года лейтенант инженерных войск Георгий Флеров написал Сталину письмо. Служба на военном аэродроме располагала к размышлениям, и он, в мирной жизни ученый-физик, обратил внимание на то, что в западной прессе, начиная с 1940 года, исчезли публикации по урановой проблеме. Естественно, прекратить разработку столь перспективного направления ученые не могли, стало быть, эта тема перешла в разряд засекреченных. Флеров сделал вывод, что прекращение публикаций означает начало работ по созданию атомного оружия.

Эти сведения совпадали и с данными разведки. К тому времени в сейфах обеих разведок, военной и политической, накопилось немало материалов, касающихся работ по исследованию радиоактивности. Нам передавали информацию работавший в Англии немецкий физик-теоретик Клаус Фукс, секретарь одного из британских министров Джон Кэрнкросс, Бруно Понтекорво, итальянский ученый-эмигрант, работающий в США у Энрико Ферми, который строил первый в мире ядерный реактор. Ценнейшие сведения лежали в сейфах мертвым грузом, ибо руководители разведок могли, самое большее, оценить их, но не разобраться и, тем более, как-то использовать.

В марте 1942 года Сталину был представлен письменный доклад НКВД. Он не был подписан Берией, поскольку нарком посчитал невозможным поставить свою визу под столь мудреным техническим докладом. Но сам факт, что Берия, получив эти материалы и, не будучи физиком, сумел хотя бы оценить их значимость, говорит о незаурядном интеллекте.

В мае 1942 года Сталину по той же теме устно доложил Кафтанов, научный консультант ГКО. Вождь прошелся по кабинету и сказал: «Нужно делать».

Впрочем, судя по тому, что заниматься атомной бомбой поручили Молотову, дело это не попало в разряд первоочередных. Да и не могло попасть – шла война, и было как-то не до разработок оружия далекого будущего. Вячеслав Михайлович вел проект не спеша, вразвалочку. Проконсультировался с учеными, все подготовил – на одно это ушло три месяца. 28 сентября Сталин подписал распоряжение ГКО «Об организации работ по урану». Затем начались консультации с учеными, поиск руководителей проекта…

Молотов впоследствии вспоминал: «Чекисты дали мне список надежных физиков, на которых можно было положиться, и я выбирал. Вызвал Капицу к себе, академика. Он сказал, что мы к этому не готовы и атомная бомба – оружие не этой войны, дело будущего. Спрашивали Иоффе – он тоже как-то неясно к этому отнесся. Короче, был у меня самый молодой и никому еще не известный Курчатов, ему не давали ходу. Я его вызвал, поговорил, он произвел на меня хорошее впечатление. Но он сказал, что у него еще много неясностей. Тогда я решил ему дать материалы нашей разведки… Курчатов несколько дней сидел в Кремле, у меня, над этими материалами».

Попросту говоря, именитые ученые отказались от этой работы, у них были другие интересы и другие темы, а молодой Курчатов, которого собратья по научному миру всячески «задвигали», согласился. Ему дали некоторые материалы разведки, пока лишь те, что были получены из Англии, и по ним физик написал заключение: «Вся совокупность сведений и материала указывает на техническую возможность решения всей проблемы урана в значительно более короткий срок, чем это думают наши ученые, незнакомые с ходом работ по этой проблеме за границей».

10 марта 1943 года в АН СССР был создан институт атомной энергии под условным названием «Лаборатория № 2». Начальником «лаборатории» стал Курчатов. Теперь он получил доступ ко всем материалам, в том числе и полученным из США, куда к тому времени переместились работы над бомбой. Естественно, это были не радиограммы агентов, а формулы, схемы, описания, и все на английском языке – около 3 тысяч листов.

Объем информации был огромен, причем сведения касались самых различных аспектов проблемы, так что поневоле пришлось допустить к материалам и других ведущих ученых проекта: сначала Иоффе, Алиханова и Кикоина, чуть позднее Харитона и Щелкина. Берия как мог сопротивлялся расширению круга «посвященных», но пришлось уступить. Риск был громадным и увеличивался с каждым допущенным к секретам человеком: если бы кто-нибудь из них проболтался и информация пошла дальше – а в академических кругах она распространялась мгновенно – то американская контрразведка без труда вычислила бы источники.

Скажете, это не так просто? Тогда вот пример из воспоминаний Павла Судоплатова, который лично знакомил ученых с данными разведки:

«Кикоин, прочитав доклад о первой ядерной цепной реакции, был необычайно возбужден и, хотя я не сказал ему, кто осуществил ее, немедленно отреагировал: “Это работа Ферми. Он единственный в мире ученый, способный сотворить такое чудо”. Я вынужден был показать им некоторые материалы в оригинале на английском языке. Чтобы не раскрывать конкретных источников информации, я закрыл ладонью ту часть документа, где стояли подписи и перечислялись источники. Ученые взволнованно сказали: “Послушайте, Павел Анатольевич, вы слишком наивны. Мы знаем, кто в мире физики на что способен. Вы дайте нам ваши материалы, а мы скажем, кто их авторы”. Иоффе тут же по другим материалам назвал автора – Фриша. Я немедленно доложил об этом Берии и получил разрешение раскрывать Иоффе, Курчатову, Кикоину и Алиханову источники информации». Теперь представляете себе, что могло бы произойти, если б кто-нибудь из них проболтался…

Берия пока участвовал в проекте в той мере, в какой проектом занимался его наркомат. Работа велась следующим образом: ученые знакомились с предоставленной информацией, формулировали вопросы, вопросы посылались агентам, от агентов поступали ответы, и – все по новой. (Это, конечно, весьма упрощенная схема.) Кстати, допущенные к разведсекретам физики поневоле становились «научными гениями», ибо, не имея возможности рассказать кому бы то ни было о том, что информация украдена у американцев, они вынуждены были выдавать ее за собственные прозрения.

Однако имелась одна проблема, с которой справиться оказалось сложнее, чем с научными трудностями. В СССР практически не было урана – то есть в стране-то он, вероятно, существовал где-нибудь в недрах земли, но до войны никто не занимался его поисками и разработками. В распоряжении «Лаборатории № 2» было несколько килограммов этого вещества, а потребность исчислялась тоннами.

Разведанные месторождения урана у нас имелись, в Средней Азии и на Колыме. В декабре 1944 года ГКО принимает решение: создать в горах Таджикистана уранодобывающее предприятие – Комбинат № 6. Но когда еще его построят – а пока что руду добывали вручную и вывозили по горным тропам на ишаках. Тем временем советские войска входили в Европу, где с этим вопросом все обстояло намного цивилизованней.

В Европе были урановые рудники – в Болгарии, Чехословакии и Восточной Германии, но нам достались только болгарские. Рудники в Чехословакии и Германии были разрушены американской авиацией, равно как и завод по производству чистого урана. Уничтожать эти объекты не было ни малейшей военной необходимости, бомбили явно для того, чтобы русским достался шиш, а не уран.

Сразу же после высадки союзников в Европе американцы сформировали особую группу, в задачу которой входил захват на немецкой территории и вывоз в США всего, что имело отношение к урану – как оборудования, так и людей. Наши разворачивались медленнее. Разведка доложила, что где-то на немецкой территории находится энное количество тонн вывезенного из Бельгии оксида урана. Несколько командированных в Германию физиков – Харитон, Кикоин, Арцимович – искали на ее территории все, что могло бы пригодиться в работе. Они и занялись поисками этого урана.

«С помощью командира воинских частей западного района советской зоны нам удалось выяснить, что уран находится на кожевенном заводе города Нейштадт-Глеве, – вспоминал Харитон. – Там нам помогли найти цех, часть которого была беспорядочно завалена небольшими бочками. Как выяснилось, общее количество урана превышало 100 тонн. Бочки были погружены на колонну грузовиков и отправлены на ближайшую железнодорожную станцию. Впоследствии И. В. Курчатов сказал мне, что этот уран позволил примерно на год раньше запустить урановый реактор для производства плутония».

В Берлине отыскался профессор Николаус Риль, главный эксперт по производству чистого урана в Германии, сумевший ускользнуть от американцев. Профессор родился и вырос в России и охотно согласился работать в СССР – благо в разоренной Германии делать ему было решительно нечего. Кроме него, наши сумели заключить контракты еще с двумя группами немецких ученых. Одну возглавил лауреат Нобелевской премии Густав Герц, другую – Манфред фон Арденне. А всего в советском атомном проекте работало около 300 немцев.[51]

Работы над созданием атомной бомбы полным ходом шли в почти не воюющей Англии и абсолютно не воюющих США. Против кого готовилось это оружие? Сталин был человеком, не склонным к иллюзиям. Но и он, возможно, разделял мнение ученых, что атомное оружие никогда не будет применено на практике.

Все иллюзии рухнули 6 августа 1945 года.

Подлинная история советской атомной бомбы?

«Роль Берии в атомном проекте к этому времени была незначительной, так как внешняя разведка перешла в конце 1943 года во вновь созданное управление при выделенном из НКВД новом Наркомате государственной безопасности… Берия остался главой НКГБ и управлял теперь милицией и ГУЛАГом».

Ж. Медведев. «Сталин и атомная бомба».

Правильно, только не надо забывать, что кроме этого, Берия был еще заместителем председателя ГКО и председателем Оперативного бюро ГКО, то есть фактически вторым после Сталина человеком в стране и первым во всей практической работе. Так что этот проект никак не мог его обойти. Но почему именно Берия в 1945 году встал во главе всех работ, связанных с атомной бомбой?

Молотов – да, он был главным в урановых делах. Но его заместителем-то уже тогда стал Берия! А вот об этом не пишут. Судоплатов утверждает, что функция Берии была – обеспечивать военных и ученых разведывательной информацией. Но Судоплатов и не мог утверждать ничего другого, ибо ничего другого ему было знать не положено.

Однако есть в этом деле свидетельство человека, который, с одной стороны, пристрастен, но с другой – с ним нельзя не считаться, поскольку ему очень многое известно. Это Серго Берия, причастный к работе Спецкомитета аж дважды: как сын Берии и как участник проекта, разработчик оружия. Уже после войны он постепенно, от разных людей, узнал не только историю, но и предысторию создания атомной бомбы. Серго пишет, что отец с самого начала имел значительно большее влияние на разработку атомного оружия, чем принято думать.

Впрочем, ведь нечто подобное произошло и со стрелковым оружием: официально Берия курировал его производство лишь с февраля 1942 года, но, по воспоминаниям Новикова, беседовал с ним о пяти тысячах винтовок в сутки уже в июле 1941-го. Вполне может статься, что партаппаратчик Молотов был лишь номинальным руководителем проекта – другое дело, что он никогда бы об этом не рассказал.

«Мало кто знает, что даже тогда, в тридцатые, Народный комиссариат внутренних дел не был чисто карательной организацией, – пишет Серго. – Специалисты высочайшей квалификации занимались здесь всей группой вопросов, так или иначе связанных с военной техникой, да и не только с военной. Соответствующие службы НКВД интересовали транспорт, авиация, промышленность, экономика – словом, абсолютно все, что было необходимо для оценки стратегических возможностей нападения на СССР той или иной державы. Этой оценкой в широком смысле наша разведка и занималась».

С другой стороны, и советские физики интересовались атомной проблемой еще до войны. Сотрудники Института химической физики Я. Зельдович и Ю. Харитон провели расчеты по цепной реакции деления урана в реакторе, а также рассчитали условия возникновения ядерного взрыва и оценили его разрушительную силу. Г. Флеров и Л. Русинов также проводили важные эксперименты. Но все это были научные изыскания, а между теорией и техническими разработками – дистанция огромного размера. И заключается она только в одном: деньги, деньги и еще раз деньги. В то время в Союзе лучше было и не заикаться о том, что, дескать, неплохо бы начать серьезную работу над атомной бомбой, – все средства шли на подготовку к надвигающейся войне.

Но вернемся к Берии. Если это удастся подтвердить документами то, о чем дальше пишет Серго, то это станет настоящей сенсацией, представляющей всю историю атомных проектов в СССР в совершенно другом свете.

«Первая комиссия, которая рассматривала реальность и необходимость атомного проекта, была создана по инициативе моего отца. Как человек, руководивший стратегической разведкой, он располагал той информацией, с которой все и началось.

Возглавлял эту комиссию Молотов, в ее состав входили Иоффе, Капица, другие видные советские ученые.

Разговор был предметный – отец представил убедительные разведданные, полученные к тому времени из Германии, Франции, Англии. Тем не менее, проект был отклонен. Комиссия признала, правда, что теоретически проблема существует, но практически реализация такого проекта требует десятилетий. Следовательно, не время, да еще при нависшей угрозе войны, вкладывать средства в то, что в обозримом будущем не обещает отдачу… Но разведка свое дело делала – отец организовал сбор данных из западных стран, причем любых данных, связанных с этой проблемой. Еще тогда он убеждал: – Нельзя допустить, чтобы Германия получила такое оружие раньше нас.

В начале 1940 года отец повторно обращается в Центральный Комитет партии и к Сталину с предложением начать работы по атомному оружию… К этому времени и наши, и западные ученые уже не сомневались, что такой проект реализуем… Отец докладывал в ЦК и Сталину, что уран из Чехословакии не экспортируется, так как полностью уходит на исследовательские работы в Германию. Все запасы тяжелой воды в Европе немцы также пытаются захватить. Помешали французы – почти весь запас тяжелой воды попал к Жолио-Кюри. По всей вероятности, эти разведданные поступали тогда из Франции.

И самое интересное, что тогда же разведка сообщила, что из Африки тайно переправляется в Америку запас обогащенного урана.

Аналитикам не составило особого труда сделать соответствующие выводы – работы за границей переходят в инженерную стадию… Отец предлагал хотя бы не в полном объеме, но развернуть такие работы и в СССР».

Вот так-то.

Однако Серго сообщает и еще более сенсационные подробности. Сейчас общеизвестно, что созданием атомной бомбы в США руководил американский физик немецкого происхождения Роберт Оппенгеймер. А незадолго до войны в доме Берии появился странный гость.

«Сам я, не догадываясь об этом, прикоснулся к тайне будущего оружия в конце 1939 года. В это время у нас в доме появился молодой человек. Так как он говорил по-английски, я считал, что он англичанин. Жил он у нас недели две.

Отец его не представлял, просто сказал, что это молодой ученый, Роберт, который приехал для ознакомления с рядом вопросов. Никаких разговоров больше не было.

Роберт оказался довольно высоким, худощавым человеком лет тридцати, с характерным лицом. С достаточной степенью вероятности можно было судить об его еврейском происхождении. А кто он и откуда, можно было только гадать.

Роберт знал немецкий, но проще ему было говорить по-английски. Язык я знал, поэтому проблем в общении у нас не возникало. К тому же отец попросил меня в те дни, когда Роберт никуда не уезжает, тоже оставаться дома и не ходить в школу. С тобой ему будет не так скучно, сказал отец.

Наш гость много читал, а когда заканчивал работу, охотно расспрашивал меня, как и чему учат в советских школах, что сейчас по физике проходим, что по математике, химии. Показал мне ряд приемов быстрого счета. Я понял, что этот человек имеет какое-то отношение к технике.

– Рассказывай обо всем, что его интересует, но сам не расспрашивай ни о чем, – говорил отец.

Так мы и общались. Роберт расспрашивал – я отвечал. Отец вообще никогда не рассказывал в те годы о людях, которые становились гостями в нашем доме.

Уж не помню точно, то ли в конце сорок второго или в самом начале сорок третьего, как-то за столом – помню, были Ванников, нарком боеприпасов, Устинов, нарком вооружения – зашел разговор о новом оружии. Речь шла о том, что американцы форсируют какие-то разработки, связанные с бомбой колоссальной разрушительной силы. Говорили о ядерной реакции и прочих вещах. Тогда и услышал я, что работы эти возглавляет в Америке Роберт Оппенгеймер.

Я приехал накануне из академии, где учился, от предмета разговора был далек, а когда гости разошлись, поинтересовался у отца:

– Помнишь, у нас несколько лет назад гостил Роберт…

Фамилию Оппенгеймер отец мне тогда не назвал, ответил коротко:

– Не забыл? Он приезжал к нам для того, чтобы предложить реализовать этот проект, о котором ты слышал. Сейчас работает в Америке…

Я спросил тогда у отца, помогает ли он нам сейчас. Отец ответил, что теперь такой возможности нет, но и без него есть немало людей, которые нам помогают».

Остается добавить, что в годы «охоты на ведьм» Роберту Оппенгеймеру были запрещены любые работы, связанные с государственными секретами, за его коммунистические симпатии.

Действительно, Берия – кодовая фигура эпохи! Где ни копни – и история тут же начинает поворачиваться совсем другим боком…

Продолжим.

«В сорок втором, когда полным ходом шла работа по созданию атомной бомбы в Америке, где были собраны научные кадры из Италии, Германии, Франции, Англии, отец вновь обратился к Сталину: “Больше ждать нельзя”…

И, наконец, дело сдвинулось с мертвой точки. Пусть и в нешироком объеме, но работы все-таки развернули. Было создано Главное управление по реализации уранового проекта… Возглавил новое управление Борис Львович Ванников… А подчинили это управление моему отцу».

Серго – единственный, кто упоминает об этом Главном управлении, остальные пишут только о «Лаборатории № 2». Но ведь научное решение проблемы – это даже не полдела, это лишь несколько процентов дела, когда речь идет о таком колоссальном проекте. Остальное – рудники, производственные мощности, строительство, кадры, квартиры, пайки – этим-то кто занимался? Завхоз лаборатории? Раз была начата работа, то непременно должна существовать и подобная структура, так сказать, «исполнительный комитет». Не могло ее не быть!

Вот теперь все связывается. Берия был замом Молотова не только «по разведке», но и по всем промышленным, инженерным, строительным и прочим вопросам. Вячеславу Михайловичу оставалось лишь «общее руководство» – в данном контексте совершенно неизвестно, что это такое. Не иначе как для солидности и представительства – Молотова-то во всем мире знали, а кто знал Берию?

А вот во что уж совершенно не верится – так это в то, что Молотов способен был выбрать руководителя атомного проекта. Извините, не та фигура. Молотов был чистопородным партаппаратчиком, без особого тяготения к промышленности и технике, а тем более к науке. Все его воспоминания заполнены борьбой между левыми и правыми уклонами, дипломатией и тому подобным, но в них нет почти ничего о промышленности и науке. А между тем, чтобы столь грамотно отобрать ученых, задействованных в проекте, нужно было понимать, как проводятся научные исследования, уметь разобраться, кто из ученых чего стоит и будут ли они вообще работать. Это умел Сталин, который вообще любил науку и технику, и это умел Берия, который тоже любил науку и технику и к тому времени уже имел опыт организации подобных исследований – ведь непосредственно он курировал «шарашки». А каким таким макаром Молотов сумел бы организовать такое снайперское попадание?

Серго Берия: «Отец искал того единственного человека, который мог бы возглавить научную сторону столь сложного дела. Переговорил с доброй полусотней кандидатов и остановил свой выбор на Курчатове. И академик Иоффе, и другие своими рекомендациями отцу тогда, безусловно, помогли.

С этим предложением отец пришел к Сталину. Иосиф Виссарионович внимательно выслушал и сказал:

– Ну что ж, Курчатов так Курчатов. Раз вы считаете, что этот человек необходим, то пожалуйста.

Самое любопытное, что тогда же Сталин предупредил отца:

– Знай только, что Курчатов встретит очень сильное сопротивление маститых ученых…

И отец понял, что параллельно, по каким-то своим каналам, Сталин уже навел соответствующие справки о крупных ученых…»

Так Игорь Курчатов, которому едва исполнилось сорок, стал руководителем атомного проекта. Впрочем, уже в декабре 1943 года, по указанию Сталина, он был избран действительным членом Академии наук, так что реноме было соблюдено: во главе крупнейшего проекта стоял академик.

Берия и в дальнейшем делал ставку на молодых. Он прекрасно знал, что науку делают молодые ученые, а пожилые академики занимаются только организаторством. «Отец имел довольно полную информацию о всех молодых людях, успевших так или иначе проявить себя в тех областях, которые были связаны, в частности, с обороной страны. Понятно, что сам отец не ездил по институтам и университетам, этим занимались другие люди. Были созданы специальные группы, которые целенаправленно занимались подбором научных кадров, в том числе и для ядерного проекта… Помнится, такой важной работой активно занимался академик Тамм, физик-теоретик академик Фокк и другие…»

Любопытна история с Сахаровым, который проявил себя как серьезный ученый, еще будучи студентом. Маститых ученых, отбиравших научные кадры, он не заинтересовал – слишком был неудобен и слишком оригинально мыслил, а это в науке не приветствуется, все должно протекать в рамках «научного руководства». Однако Берия откуда-то получил достаточно подробные материалы о Сахарове и пригласил его на беседу.

«Разговор был откровенный.

– Как думаете, почему наши ученые не воспринимают ваши идеи? – спросил отец.

Сахаров откровенно рассказал, что думает по этом поводу.

Независимость, неординарность мышления отцу импонировали всегда. Он пригласил молодых расчетчиков-теоретиков и попросил ознакомиться с теми идеями, которые с жаром отстаивал университетский студент. Мнение их было единодушным:

– Лаврентий Павлович, он ведь только студент, но почти готовый ученый.

– Тогда так, – сказал отец. – Помогите ему. Пусть заканчивает учебу, свои расчеты и забирайте его к себе. Пусть занимается вашей темой.

И довольно быстро, попав в группу расчетчиков-теоретиков, людей довольно молодых, Сахаров ее и возглавил».

А вот чего не терпел Берия и что ему позднее поставили в вину, так это пресловутое «партийное руководство». О том есть множество свидетельств – да весь июльский пленум об этом только и вопил! И Серго тоже пишет: «Юрий Жданов с товарищами громил кибернетику, а страна выпускала для “оборонки” эти крайне необходимые нам машины (имеются в виду электронно-вычислительные. – Е. П.). Их болтовня нам не мешала, потому что к таким серьезным вещам, как ядерный, ракетный проекты, партийных работников и близко не подпускали».

Итак, перед нами альтернативная история атомного проекта, заслуживающая самого серьезного внимания. Серго, безусловно, если и пристрастный, то чрезвычайно информированный человек в том, что касается вклада в атомный проект его отца, и с его свидетельствами нельзя не считаться…

…Работы над проектом продвигались, хотя и не особенно торопливо – но в условиях войны страна не могла позволить себе такие громадные расходы, как непосредственно создание атомной бомбы. Союзники в этом направлении ушли далеко вперед. 16 июля 1945 года на полигоне Аламогордо был произведен первый взрыв атомной бомбы.

24 июля, во время работы Потсдамской конференции, президент США сообщил Сталину, что у них есть новое оружие, невероятное по разрушительной силе. Оба – и Черчилль, и Трумэн – были удивлены, что Сталин никак не отреагировал на это известие, и решили: советский руководитель просто не понял, о чем речь. «Совершенно очевидно, что в его тяжелых трудах и заботах атомной бомбе не было места», – писал впоследствии Черчилль.

Какой реакции он ожидал, Черчилль тоже пишет: «Ничто не помешало бы ему сказать: “Благодарю вас за то, что вы сообщили мне о своей новой бомбе. Я, конечно, не обладаю специальными техническими знаниями. Могу ли я направить своего эксперта в области ядерной науки для встречи с вашим экспертом завтра утром?”».

На самом деле Сталин не отреагировал на сообщение американского президента совсем по другой причине: он уже обо всем знал. У Берии имелись не только сообщения об испытаниях – Меркулов, нарком госбезопасности, знал о них еще за две недели до срока, – но и первые полученные американцами результаты. В общении экспертов, естественно, тоже не было нужды: если б союзникам было известно, сколько информации получил СССР об этом их проекте!

Но до советской бомбы было еще далеко. Берия оценил минимальный срок реализации проекта в два года, что на поверку оказалось чистой утопией.

…И даже тогда никто не понимал, насколько это значительно. Лишь 6 августа 1945 года США продемонстрировали, что ядерная тема куда важнее и ближе к нам, чем можно было подумать.

Атомная бомба – вопрос выживания

И началась гонка! Сталин забросил все дела. С 12 по 16 августа он безвылазно сидел на даче, совещаясь с руководителями уранового проекта и лишь на несколько часов приезжая в Кремль.

20 августа 1945 года Сталин подписал Постановление ГКО о создании Специального Комитета с чрезвычайными и невероятно широкими полномочиями и неограниченным финансированием. Исполнительным органом при Комитете стало Первое главное управление (ПГУ), начальником которого был назначен нарком боеприпасов Б. Л. Ванников. Руководителем же всех направлений стал Берия, и теперь до самого конца жизни эта работа будет для него главной. А новогодним подарком Лаврентию Павловичу, преподнесенным 29 декабря 1945 года, стало освобождение от поста министра внутренних дел.

На стороне американцев были огромные деньги и нерастраченные силы не воевавшей, но неплохо нажившейся на войне страны. В разоренном СССР лишних денег не имелось, да и нелишних – тоже, однако на нашей стороне была система– традиционная для России система государства-армии, позволявшая достичь многого не с помощью денег, а за счет организации и мобилизации ресурсов.

В первую очередь Берия забрал к себе в комитет собственные натасканные им структуры – Главное управление лагерей промышленного строительства и Главное управление лагерей горно-металлургических предприятий. В первом насчитывалось 103 тысячи заключенных, во втором – 190 тысяч. Также к проекту были подключены военно-строительные части МВД. Командовал всей этой махиной заместитель наркома внутренних дел по строительству А. П. Завенягин. Для сравнения: в американском атомном проекте участвовало 125 тысяч человек, а у нас к 1950 году в системе Спецкомитета было задействовано 700 тысяч.[52] Подключение к работе Спецкомитета структур бериевского ведомства, им самим выпестанных и с ним сработавшихся, позволило сходу набрать невероятный темп.

Первый реактор начали строить в ста километрах севернее Челябинска – этот объект назвали Челябинск-40. В 1947 году к нему присоединились еще три: Свердловск-44, Свердловск-45 и Арзамас-16, в котором делали непосредственно бомбы. Людей хватало вполне. По-прежнему не хватало урана.

Впрочем, и здесь положение стало меняться. Уже в 1946 году были подготовлены к промышленной разработке урановые месторождения на территории СССР – в Таджикистане, а также на Колыме, где был создан еще и обогатительный комбинат, поскольку руду приходилось вывозить самолетами.

Разговоры о том, что все эти люди, строители и шахтеры, были впоследствии уничтожены, совершенно беспочвенны – абсолютное их большинство не имело ни малейшего представления, чем они на самом деле занимаются. Даже до последнего времени работники урановых рудников в Таджикистане считали, что добывают свинцовую руду – им-то что, лишь бы деньги платили…

Работы были развернуты громадные, однако минимальный срок, названный Берией – два года, – прошел, а бомбы все не было.

А время торопило. Разведка работала превосходно, и постепенно советское правительство начало осознавать масштаб угрозы. Вскоре стало совершенно точно известно, против кого направлено острие ядерного клинка.

Поворот в отношениях между вчерашними союзниками начался еще летом 1945 года. А уже 14 сентября американская делегация под руководством М. Колмера, посетившая Москву, заговорила с советским правительством в новом тоне. Американцы вели переговоры со Сталиным по поводу предоставления СССР займа, и в обмен на экономическую помощь делегация выдвинула целый список требований. Советский Союз должен был сообщить, какая доля его производства идет на вооружение, предоставить американцам важнейшие данные об отечественной экономике и дать возможность проверить точность этих данных.

Далее, Советский Союз должен был взять на себя обязательство не оказывать политической помощи Восточной Европе и сообщить содержание торговых договоров с этими странами. Как в СССР, так и в странах Восточной Европы, находящихся под его контролем, должна быть гарантирована защита американской собственности, право распространять американские книги, журналы, газеты и кинофильмы. Наконец, американцы настаивали на выводе советских оккупационных войск из Восточной Европы. Право, можно было подумать, что СССР и США были противниками в войне, причем Америка победила.

Естественно, Сталин, несмотря на тяжелейшее экономическое положение страны, от займа на таких условиях отказался.

А 5 января 1946 года президент Трумэн писал госсекретарю Бирнсу: «Если России не показать железный кулак и не говорить с ней жестким языком, то неизбежна новая война. Русские понимают лишь один язык – “сколько у вас дивизий?”». Письмо заканчивалось следующей фразой: «Я устал ублажать Советы».[53]

5 марта 1946 года Трумэн сопровождал английского экс-премьера Черчилля в Фултон, где последний произнес свою знаменитую речь о «железном занавесе». Таким образом была официально объявлена «холодная война».

Политический разрыв сопровождался и соответствующими военными приготовлениями. Уже 4 сентября 1945 года, то есть на следующий день после официального окончания Второй мировой, в США был подписан Меморандум 329, который ставил перед американскими военными следующую задачу: «Отобрать приблизительно 20 наиболее важных целей, пригодных для стратегической атомной бомбардировки в СССР и на контролируемой им территории».[54] В приложении определялись критерии для отбора городов, предложенных Объединенным разведывательным комитетом. Цели для бомбардировок отбирались с учетом:

1) производственных мощностей, особенно производства самолетов и другого вооружения;

2) наличия государственных и административных учреждений;

3) наличия научно-технических учреждений.

В списке советских городов, которые должны были разделить судьбу Хиросимы, были Москва, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов, Казань, Ленинград, Баку, Ташкент, Челябинск, Нижний Тагил, Магнитогорск, Пермь, Тбилиси, Новокузнецк, Грозный, Иркутск и Ярославль – в то время в них проживало 13 миллионов человек. Планировалось также уничтожение Транссибирской магистрали.

Если к августу 1945 года американцы располагали всего лишь двумя атомными бомбами, использованными против Японии, то уже к концу этого года в их арсенале находилось почти 200 таких бомб.

А ведь речь шла не об обороне от возможной «советской агрессии», а о нападении! В 1945 году комитет начальников штабов в своем секретном докладе рекомендовал напасть на СССР, причем с применением атомного оружия, не только в случае агрессии нашей страны, но и в том случае, если успехи Советского Союза в области экономики и науки указывали бы на то, что он имеет возможность «в конечном итоге напасть на США или создать оборону против нашего нападения».[55] Не слабо, да?

Далее процесс развивался и дополнялся. К середине 1948 года был составлен план «Чариотир», согласно которому в первые тридцать дней планировалось сбросить 133 атомные бомбы на 70 советских городов, в том числе 8 бомб на Москву и 7 – на Ленинград. На втором этапе, который должен был продлиться еще два года, предполагалось сбросить на СССР еще 200 атомных и 250 тысяч тонн обычных бомб. Не успел год закончиться, как по американским штабам был разослан новый план, «Флитвуд». Противостояние двух сверхдержав нарастало, и оперативный план САК ЕВП 1-49, представленный комитету начальников штабов главнокомандующим американскими ВВС 21 декабря 1948 года, исходил уже из того, что война с Советским Союзом начнется до 1 апреля 1949 года. Американцев тоже поджимало время: по их расчетам, СССР создаст свою атомную бомбу не ранее 1952–1955 годов, но советский министр иностранных дел Молотов уже в 1947 году во всеуслышание заявил, что атомное оружие не является тайной для Советов. Вот и гадай: блеф это или на самом деле так оно и есть…

Если не все в точности, то хотя бы приблизительное содержание этих планов становилось известно советскому правительству и, естественно, не прибавляло оптимизма.

Наконец, десять килограммов плутония, необходимых для создания бомбы, были накоплены. Первое испытание советской атомной бомбы прошло, вопреки всем западным прогнозам, 20 августа 1949 года под Семипалатинском в Казахстане.

Серго Берия тоже присутствовал на полигоне – уже тогда он был конструктором оборонной техники, хотя, скорее всего, просто попросился на испытания, пользуясь высоким родством. А что тут, собственно, плохого?

В своей книге он пишет:

«Михаил Первухин… в своих воспоминаниях, написанных еще в конце шестидесятых годов и опубликованных лишь недавно, утверждал, что “в случае неудачи нам бы пришлось понести суровое наказание за неуспех”. “Конечно, мы все ходили под страхом”, – вторил ему Ефим Славский, в те годы первый директор атомного комбината… (Впрочем, надо учитывать тот факт, что ни один, ни другой не были репрессированы при Хрущеве, а условием этого обычно было вполне определенное поведение. Это Никита Сергеевич, а не Сталин, во главу угла ставил личную преданность и ненависть к его личным врагам. – Е. П.) В других источниках прямо говорится, что Лаврентий Павлович приехал на полигон с двумя списками сотрудников – один был наградной, другой, в случае неудачи, для ареста… (Ну, а это вообще глупость полнейшая: если посадить разработчиков, откуда успех возьмется? А дураком Берия не был. – Е. П.). Баек на этот счет ходит, действительно, много… Дописались даже до того, что отец был после взрыва в дурном настроении, потому что не успел первым доложить об удачных испытаниях Сталину.

Реакцию своего отца я помню прекрасно. Все было совершенно иначе. Сразу же после взрыва отец и Курчатов обнялись и расцеловались. Помню, отец сказал тогда: “Слава богу, что у нас все нормально получилось…” Дело в том, что в любой группе ученых есть противники. Так было и здесь. Сталину постоянно писали, докладывали, что вероятность взрыва крайне мала. Американцы, мол, несколько попыток сделали, прежде чем что-то получилось…

Не было и в помине никаких списков, а если кто-то и утверждает, что ученые боялись отца, пусть останется это на его совести. Отношения были совершенно иными… Когда Курчатова заставляли дать показания на отца и написать, что Берия всячески мешал созданию первой советской атомной бомбы, Игорь Васильевич сказал прямо: “Если бы не он, Берия, бомбы бы не было”. Произошло это уже после июня 1953 года, когда ведущих ученых вызывали к Хрущеву и Маленкову и требовали: “Дайте показания на Берию! Партии необходимо показать его злодейскую роль”. Но ученые на это не пошли, а тронуть их не решился даже Хрущев. Как ни был неумен новый лидер СССР, он понимал, что его положение в мире зависит во многом от их работы…

Естественно, первым об успехе испытаний Сталину доложил Берия – сообщение ушло в Москву прямо с полигона».

Большая группа участников проекта получила тогда высокие награды. Восемь ведущих ученых: Курчатов, Флеров, Харитон, Хлопин, Щелкин, Доллежаль, Бочвар и немецкий физик Николаус Риль стали Героями Социалистического Труда. Всем им подарили дачи под Москвой и машины «победа», а Курчатов получил «ЗИС». Все были удостоены Сталинских премий. Героями Соцтруда стали Ванников и его заместитель Первухин, а также восемь генералов из МВД.

Все это позволит впоследствии управделами Совмина М. Т. Помазневу заявить на июльском Пленуме 1953 года:

«По линии Спецкомитета имело место задабривание министров и других руководящих работников и заигрывание с ними. Большинство министров оборонной промышленности и машиностроения получили по нескольку орденов и стали лауреатами Сталинских премий. Много наград давалось строителям… Аппарат Спецкомитета не в меру отмечался наградами…»

Мол, подкупал Лаврентий Павлович своих подчиненных. Что же он себя-то забыл? Этому тоже есть объяснение.

«Берия, глава Спецкомитета, получил лишь орден Ленина. Он оказался во втором длинном списке всех тех, которые “принимали участие” в строительстве объектов атомной промышленности. Этим обидным для Берия решением Сталин хотел, очевидно, подчеркнуть, что главная заслуга в организации всех работ по проблеме № 1 принадлежит не Берия, а самому Сталину».

Ж. Медведев. «Сталин и атомная бомба».

А может быть, это Берия, подписывавший представления на участников проекта, так оценил свой вклад? В то время было не модно награждать самих себя, и даже Сталин категорически отказался от Золотой Звезды Героя, которой его пытались наградить в 1945 году. А кто больше него заслуживал самой высокой награды?

«Человеческий фактор»

Ученые – народ непростой. Большей частью они темпераментны, обидчивы, амбициозны, склонны абсолютизировать свое дело и его значение в жизни человечества. Не все, конечно, но многие. Теоретики – это вообще особый разговор, о них даже среди физиков ходит множество анекдотов, а простому смертному логику теоретика иной раз и понять невозможно.

Легенда о «безграмотном руководстве Берии» имела начало в знаменитом письме академика Капицы Сталину. Петр Леонидович с самого начала относился к работе над атомной бомбой скептически. А говоря по-простому, не хотел заниматься этой проблемой. Однако почувствовав, что увязает в ней, Капица отправил Сталину два письма. Первое – 3 октября 1945 года, в котором просил освободить его от всей работы в СНК, кроме Академии наук. Сталин этого письма попросту «не заметил». Тогда последовало второе, с нападками на Спецкомитет и на Берию.

«Хоть и тяжеловато будет, но, во всяком случае, попробовать надо скоро и дешево создать АБ, – пишет ученый. – Но не таким путем, как мы идем сейчас – он совсем безалаберен и без плана. Его главные недостатки: во-первых, он не использует наши организационные возможности, а во-вторых, он шаблонен».

Ну, что касается организационных возможностей – тут Петр Леонидович прав – организационно проект находился в самом начале. Что же до шаблонности, то… и тут он прав! Капице, как ученому, хотелось решить проблему каким-то принципиально своим путем, как до него никто не решал. Не зря же говорят, что наука – это удовлетворение собственного любопытства за счет государства. Но заказчику, оплачивавшему счета, – стране, правительству и, в частности Спецкомитету – было на оригинальность подхода решительнейшим образом наплевать. Ему, заказчику, нужна была бомба в максимально короткие сроки, самым простым и быстрым способом достижения этого было повторение американского пути, и Берия всеми силами толкал ученых на этот путь, а Курчатов послушно следовал его указаниям. Ну и как мог стерпеть такое Петр Леонидович? Какой-то там Берия, чиновник, да что он понимает в науке? Курчатов – да кто он вообще такой?! Тоже мне, академик – все знают, что академиком его Сталин назначил… Да и вообще, какой ученый смирится с тем, что работа идет не по его схеме?

Досталось, естественно, руководству. «Товарищи Берия, Маленков, Вознесенский ведут себя в Спецкомитете как сверхчеловеки. Особенно товарищ Берия. Правда, у него дирижерская палочка в руках. Это не плохо, но за ним первую скрипку все же должен играть ученый… У товарища Берия основная слабость в том, что дирижер должен не только махать палочкой, но и знать партитуру. С этим у Берия слабо. Я лично думаю, что товарищ Берия справился бы со своей задачей, если бы отдал больше времени и сил. Он очень энергичен, прекрасно и быстро ориентируется, хорошо отличает главное от второстепенного, поэтому зря времени не тратит, у него безусловно есть вкус к научным вопросам, он их хорошо схватывает, точно формулирует свои решения».

В итоге Петр Леонидович предложил Лаврентию Павловичу поучиться физике в его институте. Не совсем понятно, зачем Берии физика, когда есть Курчатов и сам Капица, ну да ладно. Но, по-видимому, все же эти два характера схлестнулись всерьез.

«С товарищем Берия отношение у меня все хуже и хуже, – пишет Капица, – и он, несомненно, будет доволен моим уходом. Работать с таким настроением я не умею. Я ведь с самого начала просил не привлекать меня к этому делу, так как заранее предполагал, во что оно у нас выльется…»

Это письмо обошло множество изданий, как несомненный «компромат» на Берию, хотя не совсем ясно, что здесь «компрометирующего» – ну не сошлись люди характерами, и все. Обычные, в общем-то, для научного мира разборки.

Через две недели после своего эпохального письма Капица был действительно освобожден от всех работ, связанных с проектом. Никаких притеснений для него не последовало, никто его не трогал. Однако почти через год, 17 августа 1946 года, Петр Леонидович распоряжением Сталина внезапно лишается всех государственных и научных постов, в том числе и поста директора созданного им Института физических проблем. Этот случай любят приводить в качестве примера особой злопамятности Сталина – надо же, столько выжидал…

На самом деле все было немножко иначе. Просто институт Капицы срочно понадобился для работ над водородной бомбой. Во-первых, его предполагалось несколько переориентировать, с чем директор уж точно не согласился бы, и вышел бы еще один скандал, а во-вторых, теперь этим институтом не мог руководить ученый, не задействованный в проекте. Ну и, возможно, когда речь зашла о Капице, Сталин сказал что-нибудь вроде: раз уважаемый академик не хотел помочь государству, когда его об этом попросили, то почему государство должно обеспечивать его работой и прочими благами? Вполне в духе времени и, кстати, традиционный для России подход…

Лишь девять лет спустя, когда работы над бомбой были в основном закончены, Капица смог снова вернуться к своей работе.

Самую суть конфликта, даже не касаясь его, прояснил Павел Судоплатов:

«Оппенгеймер напоминает мне в значительной мере наших ученых академического типа, – пишет он, – Вернадского, Капицу, Сахарова. Они всегда стремились сохранить собственное лицо, стремились жить в мире, созданном их воображением, с иллюзией независимости… А для Курчатова в научной работе главными всегда были интересы государства. Он был менее упрям и более зависим от властей, чем Капица и Иоффе… Правительство стремилось любой ценой ускорить испытание первой атомной бомбы, и Курчатов пошел по пути копирования американского ядерного устройства. Вместе с тем не прекращалась параллельная работа над созданием бомбы советской конструкции. Она была взорвана в 1951 году…».

Это, кажется, единственный случай, когда кто-либо из ученых был недоволен Берией. Даже странно, недовольства должно быть больше. В отличие от ученых, склонных абсолютизировать науку, мышление Берии было комплексным, он видел проблему со многих сторон, чем иной раз удивлял физиков.

Так, например, Сахаров, будущий знаменитый академик (к сожалению, более знаменитый не своим делом, а тем, что полез не в свое дело), как-то спросил Берию:

«– Почему наши новые разработки идут так медленно? Почему мы все время отстаем от США и других стран, проигрывая техническое соревнование?

Ответ был для ученого неожиданным:

– Потому что у нас нет производственно-опытной базы. Все висит на одной “Электросиле”. А у американцев сотни фирм с мощной базой».

«Такой ответ мне был, конечно, не интересен», – признается Сахаров.

А чего он, собственно, ждал?

Но любопытнее всего то, что было дальше. «Он подал мне руку, – пишет Сахаров. – Она была пухлая, чуть влажная и мертвенно холодная. Только в этот момент я понял, что говорю с глазу на глаз со страшным человеком. До этого мне это не приходило в голову, и я держался совершенно свободно».

Рискну предположить: то, что он разговаривал со «страшным человеком», Андрей Дмитриевич понял не в конце разговора, а когда писал мемуары. Да и вообще соотношение действительности и ее преломления в сознании физика-теоретика, наделенного необходимым для его работы феерическим воображением, – отдельный вопрос. Чего стоит другой пассаж из воспоминаний Сахарова:

«На одном из совещаний летом 1952 года… Берия, отчитывая Н. И. Павлова, одного из генералов МГБ… встал и произнес примерно следующее: “Мы, большевики, когда хотим что-то сделать, закрываем глаза на все остальное (говоря это, Берия зажмурился и его лицо стало еще более страшным). Вы, Павлов, потеряли большевистскую остроту! Сейчас мы не будем вас наказывать, мы надеемся, что вы исправите ошибку, но имейте в виду, у нас в турме места много”.

Берия говорил твердо “турма” вместо тюрьма. Это звучало жутковато…»

Звучит и вправду жутковато, но… но Берия, разглагольствующий о «большевистской остроте»! Может, Андрей Дмитриевич его с Кагановичем перепутал?

…Здесь, как и в ГКО, Берия опекал «своих» ученых и инженеров. Так, например, с самого начала работы и до ее конца Спецкомитет был «зоной, свободной от арестов». Ни Абакумов, ни кто-либо еще не решались связываться с Берией – себе дороже. Все ученые, работавшие в проекте, были обеспечены жильем, дачами, хорошим питанием и медицинской помощью, пользовались спецраспределителями. С другой стороны, их квартиры прослушивались – но без последствий. Даже по отношению к академику Ландау, который ругательски ругал советский строй, называя его фашизмом, а себя рабом, не было сделано никаких оргвыводов. Пусть себе болтает, лишь бы работал…

Разные бывали ситуации. Вспоминает Павел Судоплатов:

«Я получил сообщение, что младший брат Кикоина по наивности поделился своими сомнениями о мудрости руководства с коллегой, а тот немедленно сообщил об этом оперативному работнику, у которого был на связи…». То есть, говоря обычными словами, младший брат физика, задействованного в проекте, что-то сказал про Сталина, а его коллега оказался стукачом. Таковы уж были нравы в научной среде – а еще удивляются, почему это в 1937 году их столько пострадало… Однако продолжим:

«Когда я об этом проинформировал Берию, он приказал мне вызвать Кикоина и сказать ему, чтобы он воздействовал на своего брата. Я решил не вызывать Кикоина, поехал к нему в лабораторию и рассказал о “шалостях” его младшего брата. Кикоин обещал поговорить с ним. Их объяснение было зафиксировано оперативной техникой прослушивания, установленной в квартирах ведущих ученых-атомщиков».

Более того, на следующий день Берия еще и приехал в лабораторию, чтобы успокоить физика – мол, все с его братом будет в порядке, не только самим ученым, но и их родственникам гарантирована абсолютная безопасность.

Серго же Берия рассказывает историю посерьезней.

Один из ведущих ученых проекта, Юлий Харитон, в свое время работал в Англии и, естественно, по ведомству МГБ проходил как «английский шпион».

«В свое время Юлия Борисовича дважды пытались отстранить от работ, связанных с созданием ядерного оружия, и даже обвиняли в шпионаже. Были люди, которые с самого начала не хотели, чтобы Харитон занимался научной деятельностью… К счастью, тогда все обошлось, и академик Харитон продолжил работу. А спустя несколько лет, отец к тому времени уже не имел и косвенного отношения к органам безопасности, его вызвал Сталин:

– Это материалы на Харитона… Убеждают меня, что английский шпион… Что скажешь?

Не берусь точно утверждать, кто именно возглавлял тогда госбезопасность – Абакумов или Игнатьев, – но “дело” было состряпано в этом ведомстве. Материалы на Харитона были собраны и представлены Сталину. А коль ядерный проект курировал отец, Сталин вызвал его.

Отец хорошо помнил предыдущие попытки “убрать” Харитона и не особенно удивился, что вновь зашел разговор о его работе на английскую разведку.

– Все люди, которые работают над этим проектом, – сказал отец, – отобраны лично мною. Я готов отвечать за действия каждого из них. Не за симпатии и антипатии к советскому строю, а за действия. Эти люди работают и будут честно работать над проектом, который нам поручен.

Разговор происходил в кабинете Сталина, дело на академика Харитона лежало на столе Иосифа Виссарионовича, и можно только догадываться, что там было написано.

– А насчет Харитона могу сказать следующее, – доложил отец. – Человек это абсолютно честный, абсолютно преданный тому делу, над которым работает, и на подлость, уверен, никогда не пойдет.

Отец изложил свое мнение в письменной форме и отдал бумагу Сталину. Иосиф Виссарионович положил ее в сейф:

– Вот и хорошо, будешь отвечать, если что…

– Я головой отвечаю за весь проект, а не только за Харитона, – ответил отец.

Бумага, написанная отцом, так и осталась у Сталина».

Этот случай не единственный. Таким вот способом создавалась «зона, свободная от арестов». Кстати, по поводу репрессий: когда речь шла о людях, занимающих достаточно высокие посты, то на их арест требовалось согласие вышестоящего начальника. Если б все наркомы вели себя, как Берия, то никаких «шарашек» бы не понадобилось…

Академик Андроник Петросьянц оставил воспоминания, где подробно характеризовал Берию как руководителя проекта:

«Среди всех членов Политбюро и других высших руководителей страны Берия оказался наиболее подготовленным в вопросах технической политики и техники. Все это я знал не понаслышке, а по личным контактам с ним, по многим техническим вопросам, касавшихся танкостроительной и ядерной тематики. В интересах исторической справедливости нельзя не сказать, что Берия, этот страшный человек, руководитель карательного органа нашей страны, сумел полностью оправдать доверие Сталина, использовав весь научный потенциал ученых ядерной науки и техники, имевшийся в нашей стране. Он придал всем работам по ядерной проблеме необходимые размах, широту действий и динамизм. Он обладал огромной энергией и работоспособностью, был организатором, умеющим доводить всякое начатое им дело до конца. Часто выезжал на объекты, знакомился с ходом и результатами работ, всегда оказывал необходимую помощь и в то же время резко и строго расправлялся с нерадивыми исполнителями, невзирая на их чины и положение. В процессе создания первой советской ядерной бомбы его роль в полном смысле была неизмеримой…»

После уничтожения Берии Спецкомитет был ликвидирован со стремительностью, достойной лучшего применения – 26 июня 1953 года, а его аппарат передан во вновь образованное министерство среднего машиностроения СССР. Казалось бы, какая разница? Но разница была – и существенная. Дело в том, что к тому времени отношение Берии к своему ведомству несколько изменилось. Об этом рассказал на памятном июльском Пленуме ЦК член комитета, а ныне замминистра среднего машиностроения А. П. Завенягин:

«Берия слыл организатором, а в действительности был отчаянным бюрократом… Американцы строят новые большие заводы по производству взрывчатых атомных веществ. Тратят на это огромные средства. Когда мы ставили вопрос о новом строительстве, Берия нам говорил: “К черту, вы тратите много денег, укладывайтесь в пятилетку”. Мы не могли с этим мириться, государство не может мириться. Берия же повторял нам: “К черту, укладывайтесь в утвержденные цифры”».

Что означал этот выпад? А означал он очень простую вещь. В самом начале работы над бомбой, когда шла невероятная гонка, для ПГУ Спецкомитета был установлен особый финансовый режим – неограниченное финансирование, оплата всех смет «по произведенным затратам». Но задача была выполнена, гонка на выживание закончилась, а строители и все прочие по-прежнему хотели тратить деньги, не считая. Берия же этому воспротивился. ЦК пресек его «вражескую деятельность», так что оборонка, как и раньше, могла тратить денег сколько влезет. Люди старшего поколения хорошо помнят результат – оборонная промышленность становилась все более раздутой и неэффективной, пока не превратилась в чудовищную «черную дыру», куда со свистом улетали миллиарды. В этой ситуации американцы приняли совершенно грамотное решение и стали изматывать СССР гонкой вооружений. И измотали.

И все же созданная Берией гигантская структура была настолько мощной, что продержалась до самого начала перестройки и выжила даже после ударов, нанесенных экономической реформой. Юрий Мухин пишет: «Чем бы ни занимался Берия, он всегда строил». Добавим: не только строил, но и умел строить…

Глава 12

Сто дней Лаврентия Берии

О личных отношениях Сталина и Берии известно мало. Сплетен – много, а реального… Есть некоторые «штрихи к портрету», позволяющие думать, что Берия стоял достаточно близко к вождю – например, известная фотография со Светланой на коленях. Или то, что в 1941 году Сталин, разъезжая по Москве, мог запросто завернуть к нему домой выпить чайку. А в последние месяцы жизни вождя Берия нередко оставался у него на даче, когда все остальные разъезжались. О чем они говорили? На каком языке?

Мы еще поговорим подробно о последних днях жизни Сталина и в том числе обсудим версию, согласно которой Берия приезжал на дачу в то роковое воскресенье. А пока, забегая вперед, скажу лишь одно: все это ерунда. Можно с точностью до часа установить время, когда ему стало известно о несчастье: в пределах часа до того момента, когда на даче появились медики. Узнав, что произошло, он тут же прислал врачей и примчался сам. Было это утром, в понедельник, 2 марта 1953 года.

«Как только Сталин свалился, Берия в открытую стал пылать злобой против него. И ругал его, и издевался над ним. Просто невозможно было его слушать! Интересно впрочем, что как только Сталин пришел в чувство и дал понять, что может выздороветь, Берия бросился к нему, встал на колени, схватил его руку и начал ее целовать. Когда же Сталин опять потерял сознание и закрыл глаза, Берия поднялся на ноги и плюнул на пол»

Н. Хрущев. Воспоминания.

«Только один человек вел себя неприлично – это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были – честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть… Он так старался в этот ответственный момент, как бы не перехитрить и как бы не недохитрить! И это было написано на его лбу. Он подходил к постели и подолгу всматривался в лицо больного, – отец иногда открывал глаза… Берия глядел тогда, впиваясь в эти затуманенные глаза, он желал и тут быть „самым верным, самым преданным“ – каковым он изо всех сил старался казаться отцу и в чем, к сожалению, слишком долго преуспевал…»

«…Когда все было кончено, он первым выскочил в коридор и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества: “Хрусталев! Машину!”»

С. Аллилуева. «Двадцать писем к другу»

Ну, что касается Хрущева, тут все ясно. С мемуарами же Светланы Аллилуевой дело иметь непросто. В них слишком много места занимает демонстрация ненависти к Берии, и очень трудно отделить зерна от плевел. С другой стороны, должна же она была как-то оплатить свою безбедную жизнь после смерти отца и право выехать за границу.

А вот незаинтересованные свидетели – в первую очередь, врачи – рассказывают совсем иное.

Вспоминает профессор Мясников:

«Консилиум был прерван появлением Берии и Маленкова… Берия обратился к нам со словами о постигшем партию и наш народ несчастье и выразил уверенность, что мы сделаем все, что в силах медицины и т. д. “Имейте в виду, – сказал он, – что партия и правительство вам абсолютно доверяют, и все, что найдете нужным предпринимать, с нашей стороны не встретит ничего, кроме полного согласия и помощи”».

Другой врач, В. Неговский: «У меня не сложилось впечатления, что Берия был очень возбужден, как вспоминает Светлана Аллилуева. Да, начальствующий тон, но ничего другого сказать не могу. В отношении меня был корректен, вежлив, ничего мне не приказывал. Даже поддерживал: “Находите нужным, делайте!”»

И еще один момент, пронзительный и трагический, мелькнул в мемуарах Шепилова. Утром 4 марта Сталину вроде бы стало легче, и он даже начал приходить в себя. И тогда, заметив проблески сознания, Берия опустился на колени и поцеловал руку Сталина.

Именно Берия прекратил реанимационные мероприятия, когда стало ясно, что Сталин мертв. Врач Г. Чеснокова вспоминала: «Мы делали массаж больше часа, когда стало ясно, что сердце завести уже не удастся. Искусственное дыхание делать было нельзя, при кровоизлиянии в мозг это строжайше запрещено. Наконец, ко мне подошел Берия, сказал: “Хватит!” Глаза у Сталина были широко раскрыты. Мы видели, что он умер, что уже не дышит. И прекратили делать массаж».

Что же касается облетевшей все издания фразы, которая стала даже названием фильма… Как-то раз я провела эксперимент: за столом, в большой компании рассказала эту историю и попросила дать психологическое обоснование: почему сразу после смерти самый близкий к умершему человек, который любил его и почитал, не говоря никому ни слова, выходит из комнаты, вызывает машину и уезжает. Версии были самые разные, но все согласились с той, которую высказала одна из присутствующих женщин: «Может быть, он изо всех сил старается не заплакать?»

Мы пока отметим, никак не комментируя, тот факт, что после смерти Сталина вопрос о власти решился мгновенно. Новые назначения разыграли как по нотам – и когда только успели все обсудить и обо всем договориться?

5 марта в 20.00 открылось совместное заседание пленума ЦК КПСС, Совета Министров и Президиума Верховного Совета. За какие-то сорок минут были проведены основные назначения. Берия выдвинул Маленкова на пост председателя Совета Министров, тот немедленно огласил список своих первых заместителей – Берия, Молотов, Булганин, Каганович. Кроме того, Берия снова встал во главе МВД, теперь вновь объединенного с МГБ в одно ведомство.

На все про все ему было отпущено судьбой сто двенадцать дней. Есть такое понятие: «сто дней» государственного деятеля – это срок, за который он должен предъявить государству свои намерения и возможности. Не более того, ибо иного за сто дней не успеть.

Итак, что же сделал Берия за свои сто дней?

Вторая бериевская реабилитация

В третий раз за свою жизнь Берия оказался в МВД. Теперь он вел себя там как хозяин, точно зная, чего искать и за что браться. Уже 13 марта создается следственная группа по пересмотру дел: по «делу врачей», по делу арестованных бывших сотрудников МГБ, которых обвинили в создании сионистской организации, по делу бывших работников управления военного министерства СССР, обвиненных во вредительстве, по «мингрелскому делу». Руководство работой групп было возложено на Круглова, Кобулова и Гоглидзе. Дела должны были быть пересмотрены в двухнедельный срок.

В тот же день появился приказ о создании комиссии по рассмотрению дел о выселении граждан из Грузии, произведенном МГБ Грузии (забегая вперед, скажу, что именно МВД Грузии снабдило следствие по «делу Берия» крайне сомнительными документами о его причастности к репрессиям). 18 марта – еще один пересмотр дела, на сей раз «дела об авиапроме», по которому в 1946 году контрразведкой СМЕРШ были арестованы нарком авиационной промышленности Шахурин, командующий ВВС маршал Новиков и многие другие. И снова срок – двенадцать дней.

Первые результаты последовали 3 апреля, когда, с подачи Берии, появилось постановление Президиума ЦК о фальсификации «дела врачей» и реабилитации арестованных, а также о привлечении фальсификаторов к уголовной ответственности. А вот дальше он сделал то, чего ему так и не простили соратники: 4 апреля сообщение МВД об этом было опубликовано в «Правде», а 6 апреля там же появилась передовая статья «Советская социалистическая законность неприкосновенна».

10 апреля последовало постановление «О фальсификации дела в так называемой мингрельской группе». 17 апреля – реабилитация «героев» дела управления военного министерства, 6 июня – отмена приговора по «делу авиапрома».

Еще один приказ датирован 4 апреля. Его хотелось бы привести полностью.

«Министерством внутренних дел установлено, что в следственной работе органов МГБ имели место грубейшие извращения советских законов, аресты невинных советских граждан, разнузданная фальсификация следственных материалов, широкое применение различных способов пыток – жестокие избиения арестованных, круглосуточное применение наручников на вывернутые за спину руки, продолжавшееся в отдельных случаях в течение нескольких месяцев, длительное лишение сна, заключение арестованных в раздетом виде в холодный карцер и др.

По указанию руководства б. Министерства государственной безопасности СССР избиения арестованных проводились в оборудованных для этой цели помещениях в Лефортовской и внутренней тюрьмах и поручались особой группе специально выделенных лиц, из числа тюремных работников, с применением всевозможных орудий пыток.

Такие изуверские “методы допроса” приводили к тому, что многие из невинно арестованных доводились следователями до состояния упадка физических сил, моральной депрессии, а отдельные из них до потери человеческого облика.

Пользуясь таким состоянием арестованных, следователи-фальсификаторы подсовывали им заблаговременно сфабрикованные “признания” об антисоветской и шпионско-террористической работе.

Подобные порочные методы ведения следствия направляли усилия оперативного состава на ложный путь, а внимание органов государственной безопасности отвлекалось от борьбы с действительными врагами советского государства.

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Категорически запретить в органах МВД применение к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия; в производстве следствия строго соблюдать нормы уголовно-процессуального кодекса.

2. Ликвидировать в Лефортовской и внутренней тюрьмах организованные руководством б. МГБ СССР помещения для применения к арестованным физических мер воздействия, а все орудия, посредством которых осуществлялись пытки – уничтожить.

3. С настоящим приказом ознакомить весь оперативный состав органов МВД и предупредить, что впредь за нарушение советской законности будут привлекаться к строжайшей ответственности, вплоть до предания суду, не только непосредственные виновники, но и их руководители».

Что за нарушение приказа придется отвечать – в этом никто не сомневался. Берия за подобные дела уже и сажал, и стрелял.

Затем новый нарком снова замахнулся на Особые совещания – этот внесудебный орган, появившийся в 1934 году. Тогда он был несколько ужесточенным аналогом царских Особых совещаний и имел право приговаривать к ссылке, высылке и заключению в лагеря на срок до 5 лет, а также высылке за границу иностранных подданных. Однако в 1937 году Особое совещание получило новые права – выносить приговоры вплоть до высшей меры.

Берия уже дважды ставил вопрос об его ликвидации – в конце 1938-го и в октябре 1945 года, и оба раза потерпел неудачу. В третий раз он вышел с этим предложением 15 июня 1953 года. Тогда этот вопрос решить не успели. В сентябре 1953 года Особые совещания были ликвидированы, и честь их уничтожения досталась «освободителю» Хрущеву.

Берии приписывают еще одно обращение к Маленкову – самую знаменитую после «дела врачей» записку «О привлечении к уголовной ответственности лиц, виновных в убийстве С. М. Михоэлса и В. И. Голубева», которые якобы были убиты в 1948 году в Минске по приказу Сталина. Сейчас об этом деле известно достаточно много. Разбирать его – не тема данной книги, можно сказать лишь одно: феноменальная глупость всей этой истории (несколько позднее мы рассмотрим дело об убийстве Бовкун-Луганца и его жены – по уровню бредовости они примерно равнозначны), а также нетипичный для Берии рыхлый и многословный стиль записки дает все основания думать, что он записки не писал и что это – позднейшая фальшивка. Зачем она понадобилась – о том другой разговор…

Новости ГУЛАГа

Берия не любил бросать деньги на ветер. И едва придя в МВД, принялся всерьез разбираться с хозяйственным механизмом ГУЛАГа. Первым делом он решил избавиться о тех проектов, которые явно не нужны были сегодня и наверняка не понадобятся завтра.

Сметная стоимость объектов капитального строительства, которое вел ГУЛАГ, составляло около 105 млрд рублей. Берия предложил прекратить или «заморозить» объекты общей сметной стоимостью 49,2 млрд. О том, что это были за объекты, пишет Алексей Топтыгин:

«Из гидротехнический сооружений:

– Главный Туркменский канал (его потом все же построили и, получив копеечную прибыль в виде низкосортного хлопка и небольшого количества риса, обрели экологическую катастрофу, связанную с исчезновением Аральского моря);

– Самотечный канал Волга – Урал (проект не реализован);

– Волго-Балтийский водный путь (проект был реализован, но далеко не в том объеме, как предполагалось);

– многочисленные железнодорожные, автомобильные дороги, тоннели.

Из них самым затратным и технически неосуществимым был тоннельный переход под Татарским проливом и железная дорога Чун – Салехард – Игарка, одновременно прекращалось строительство ряда промышленных предприятий – Кировского химического завода и двух заводов искусственного жидкого топлива».[56]

Любопытно: при том, что сметная стоимость заморживаемых объектов составляла около половины общей, утвержденный план работ на 1953 год на них составлял от общего всего около 25 %. То есть работа там и без того шла ни шатко, ни валко, это были явно не первоочередные стройки – так зачем их продолжать?

Но это было только начало. Берия принялся за ликвидацию ГУЛАГа как хозяйственной единицы. 17 марта он написал Маленкову записку о передаче хозяйственных организаций МВД в ведение других министерств. Так, Министерству металлургической промышленности переходили «Дальстрой», «Главзолото», Норильский комбинат цветных и редких металлов и пр., таким же образом все объекты расписывались по соответствующим министерствам. Заключенных же, охрану, собственно лагеря предполагалось передать министерству юстиции: они осудили, они пусть и разбираются.

В ведении МВД оставались особо опасные преступники: шпионы, диверсанты, террористы, политзаключенные, военные преступники и бывшие военнопленные, которые содержались в тюрьмах и особых лагерях.

К 16 июня Берия подготовил проект положения о Министерстве внутренних дел, где не было места никакой хозяйственной деятельности – только непосредственные задачи, входящие в круг обязанностей спецслужб, и некоторые специальные, такие, как охрана границ, организация местной ПВО, архивное дело, надзор за противопожарной охраной и тому подобное.

Но самым известным нововведением Берии, относившимся к ГУЛАГу, стала знаменитая «бериевская амнистия».

«Алексей Иванович Аджубей в своей книге приоткрыл краешек завесы тайны над мотивами упреждающего удара Хрущева. Оказывается, Берия придумал хитрый ход с амнистией после смерти Сталина. Она касалась больших групп заключенных. Берия беспокоило, что он уже не был властен автоматически продлевать сроки заключения тем, кто был отправлен в лагеря в годы массовых репрессий и свое отбыл. Они возвращались по домам и требовали восстановления справедливости.

А Берия было крайне необходимо вновь отправить в ссылку неугодных, задержать оставшихся там. Тогда-то и начали выпускать уголовников и рецидивистов. Они тут же принялись за старое. Недовольство и нестабильность могли дать Берии шанс снова вернуться к прежним методам».[57]

Ага! «Кабы реки и озера слились в озеро одно…» Именно с этой целью он амнистию и проводил – чтобы наводнить страну рецидивистами и под это дело снова посадить «жертвы тридцать седьмого года». Можно подумать, весь тогдашний мир вертелся вокруг этих «верных ленинцев», и второму человеку в стране, кроме как злоумышлять на них, заняться было абсолютно нечем.

Ужас бериевской амнистии очень убедительно показан в замечательном перестроечном фильме «Холодное лето 53-го». Жаль только, что авторы не потрудились прочесть текст Указа, где черным по белому указан контингент: освободить осужденных на срок до 5 лет, женщин, имеющих детей до 10 лет, беременных, несовершеннолетних, пожилых, больных. А также сократить срок наполовину тем, кто осужден на срок выше 5 лет, кроме тех, кто осужден за контрреволюционную деятельность, бандитизм, умышленные убийства, крупные хищения. Так что все эти с таким тщанием показанные в фильме уголовные хари не должны были показаться на свободе ни при каком раскладе.

Амнистии, по прикидке, подлежало около миллиона человек из двух с половиной миллионов осужденных. На свободу вышло несколько больше – миллион двести тысяч. Берия просто-напросто разгружал лагеря. Эти люди все равно скоро вышли бы на волю, а ведь каждый день, проведенный в лагере, отдаляет человека от нормальной жизни и приближает к миру тех, кто показан в вышеназванном фильме. Естественно, вслед за бериевской амнистией – впрочем, как и за любой другой – последовал всплеск преступности. Всплеск, признаться, большой. Рецидивистов среди освобожденных, естественно, не было, зато было полно шпаны, развившей в лагерях уголовные задатки. Впрочем, этот подъем преступности был быстро сведен на нет органами МВД, и те, кто не хотел жить честно, вернулись туда, откуда вышли.

Куда менее известна другая мера, направленная на предотвращение рецидивов и «привязанная» к амнистии. Дело в том, что в СССР существовали значительные паспортные ограничения для освободившихся заключенных, были режимные местности, где они не могли прописаться. В своей записке в Президиум ЦК Берия пишет:

«В настоящее время в Советском Союзе паспортные ограничения распространены на 340 режимных городов, местностей, железнодорожных узлов, а также на пограничную зону вдоль всей границы страны шириной от 15 до 200 километров, на Дальнем Востоке до 500 и более километров. При этом Закарпатская, Калининградская и Сахалинская области, Приморский и Хабаровский края, в том числе Камчатка, полностью объявлены режимными местностями.

Таким образом, если взглянуть на карту СССР, то можно видеть, что вся страна пестрит режимными городами и различными запретными зонами, где запрещено проживать гражданам, имеющим судимость и отбывшим наказание.

При существующем положении граждане, отбывшие наказание в местах заключения или ссылки и искупившие тем самым свою вину перед обществом, продолжают испытывать лишения и обречены на мытарство. При выдаче или обмене таким гражданам паспортов в них делается запись о паспортном ограничении и они лишаются права вернуться в город, где у них есть семья, не могут устроиться на жительство в большинстве промышленных и культурных центров, так как жить им там не разрешают и на работу не берут…

За последние 10 лет по судимости получили паспортные ограничения 3 млн 900 тысяч граждан (из них только за один 1952 год 275 286 человек), которые после отбытия наказания не могут возвратиться в режимные местности, чтобы устроиться на работу или соединиться со своими семьями.

В течение 1948–1952 годов по всем городам страны выявлено 5 млн 591 тысяча человек, нарушивших паспортный режим…

Существующая вдоль границы Советского Союза режимная зона, которая простирается на сотни километров, в особенности на Дальнем Востоке, не имеет практического значения для охраны границы. Больше того, режим и паспортные ограничения, введенные в этих районах, тормозят их экономическое развитие…

Следует отметить, что такой практики паспортных ограничений не существует ни в одной стране. Во многих капиталистических странах – в США. Англии, Канаде, Финляндии и Швеции – у населения паспортов вообще не имеется, о судимости никаких отметок в личных документах граждан не делается…

Министерство внутренних дел СССР считает необходимым упразднить существующие паспортные ограничения в городах и местностях Советского Союза, а также режимную зону вдоль границы СССР, как не вызывающиеся необходимостью…»

Уже 20 мая соответствующим постановлением паспортные ограничения были отменены.

Так на самом деле происходила знаменитая амнистия.

«Крутое» решение национального вопроса

Слово «крутое» здесь употребляется не в смысле «силовое», а в смысле «неожиданное». Или в смысле – «крутой поворот». Берия не боялся радикальных преобразований, это видно хотя бы из его грузинского опыта. И столь же неожиданным и смелым был Лаврентий Павлович и на общероссийском поприще.

К 1953 году больным местом советской внутренней политики были национальные проблемы в областях, присоединенных к СССР в 1940 году. В первую очередь это касалось Западной Украины и Литвы, где существовало мощнейшее националистическое подполье: ОУНовцы на Украине, «лесные братья» в Прибалтике. С ними вели борьбу уже около семи лет, и не без успеха – однако этот успех слишком дорого стоил, поскольку во многом был построен на репрессиях против мирного населения. Отчасти репрессии были оправданны, потому что необходимо все ж таки было лишить бандитов социальной базы, но Берия предложил другое решение, совершенно неожиданное для традиционного партийного сознания.

26 мая 1953 года Президиум ЦК КПСС на основании материалов, предоставленных Берией, принимает два постановления по национальным вопросам: «О политическом и хозяйственном состоянии западных областей Украины» и «О положении в Литовской ССР». Оба были секретными и доведены до сведения только Президиума ЦК и руководства республик.

«ЦК КПСС отмечает, что политичес