/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy

Мост через огненную реку

Елена Прудникова

В королевстве Трогамарк есть зловещее древнее пророчество об отважном рыцаре и прекрасной королеве, чье дитя любви погубит мир. Рыцарем некий магический орден выбрал красавца, сердцееда, поэта и лучшего военачальника королевства Трогамарк – Энтони Бейсингема. Королева тоже есть – прекрасная и опасная. И вот теперь мрачные заговорщики магией, интригами и соблазном усиленно склоняют Бейсингема на предначертанный пророчеством путь. Бейсингем – ловелас знатный, да и королева дивно хороша. Вот только в эту королеву влюблен его лучший друг, да и марионеткой становиться неохота… И Трогамарк не настолько плох, чтобы его губить. Так что придется отважному рыцарю вступить в борьбу с дьявольским орденом, спасать себя, друзей – и королевство впридачу.

Литагент «ОЛМА»f74bd35c-4e12-102b-94c2-fc330996d25d

Елена Прудникова

Мост через огненную реку

Автор выражает глубокую благодарность писателю Ирине Измайловой, начальнику смены службы пожаротушения СПБ Владимиру Казанскому, историкам Александру Калязину и Сергею Кормилицыну за помощь в работе над этой книгой.

ПРОЛОГ

Черных балахонов не было. Не было уходящих во тьму сводов, лохматого пламени факелов и мечущихся по стенам причудливых теней, пятиконечных звезд-пентаклей, жертвенного стола с растянутой для пытки девушкой… Того, что многие века сопутствовало жизни поклонников Князя, чем бредили его адепты, о чем с суеверным ужасом перешептывалось простонародье. Да, если бы все эти непосвященные или малопосвященные увидели их сейчас, разочарование было бы жестоким. Но не было черных балахонов – здесь над всем этим смеялись.

Была уютная гостиная, зимняя ночь за отмытыми до зеркального блеска стеклами окон, высокие кресла и низкие диваны, свечи, камин, красное вино в узорных стеклянных стаканах… Словно бы компания друзей собралась мирно скоротать вечерок. Разве что одежда у всех пятерых была разной, но и собравшиеся в этой комнате приехали с разных концов континента, от мойзельских предгорий до эзрийского побережья. Сторонний наблюдатель удивился бы, зачем столь непохожие люди собрались вместе, – но главного не заподозрил. Того, что эти пятеро – магистры высшего круга церкви, слухи о которой передаются шепотом после третьей кружки крепкого вина, когда с неодолимой силой тянет на страшное и запретное. Оттого-то их круг и назывался высшим, что в нем обряды были не нужны, а символы не имели значения. Соблюдалось разве что число пять, но и то скорее, как дань традиции.

– Кстати, о происках врага… – Высокий смуглый человек в золотисто-коричневом, по последней моде, эзрийском халате, перехваченном расшитым жемчугом поясом, отставил стакан и засмеялся. – Вы видели последнее руководство ольвийского Священного Трибунала? Монахи превзошли самих себя! Тайное священнодействие магистров просто великолепно! Наше единственное одеяние, представьте себе, составляли черные мантии с алыми пентаграммами – у вас есть такие мантии, друзья мои? Я, пожалуй, заведу – эта идея достойна воплощения! На переднем плане – жертвенный стол с обнаженной девственницей, к которой мы во всеоружии устремились. А уж размеры нашего всеоружия… Монахи мне польстили: не скажу, что я плох, но все же я мужчина, а не жеребец. На заднем плане некто совокупляется не пойми с чем: если судить по рогам, то с козой, если по хвосту – с крокодилом. Только монахи могут с таким удовольствием живописать подобную похабщину…

– Сказки для быдла! – промолвил другой, в сером, вышитом золотом камзоле. Длинное равнодушное лицо брезгливо поморщилось. – Девственница!! – он поморщился сильнее, красиво вырезанные ноздри вздернулись над крохотной бородкой-«капелъкой». – Да еще на жертвенном столе!!! Зачем вы читаете эту пошлятину?

– Герцог, ну что ж вы шуток-то не понимаете! – продолжал скалить белоснежные зубы эзриец. – А чтение сие не только забавно, но и весьма полезно. Я могу с ходу назвать вам три причины. Во-первых, следует знать оружие врага. Во-вторых, эти книги содержат немало страшных описаний пыток и казней, которыми хорошо пугать наших козликов. В-третьих, надо иметь представление: на что вскидываются монахи. На пентакли? Отлично, завтра главный наш символ – пентакль, пусть монахи ищут их и жгут их владельцев. И долгополым занятие, и нашим полезно – риск придает жизни пряность и аромат.

– Ладно, друг, хватит о монахах, – заговорил молчавший до сих пор пожилой чернобородый человек в темной одежде горца, единственным ярким пятном в которой был драгоценный кинжал на поясе, знак власти биро, старейшины мойзельского клана. – Поговорим лучше о девственницах, даже если вы их и не любите.

– Яне люблю? – вскинул голову эзриец. – Только не скажите такого при моих беках, вы меня опозорите…

Биро, не принимая шутки, молчал, дожидаясь, когда собеседник настроится на серьезный лад. Дождавшись, продолжал, как ни в чем не бывало:

– Вы нашли ее?

– Разумеется! – человек в халате легко поднялся и взял со стола лист бумаги. – Не зря же я кормлю наших астрологов. Она живет на севере Ольвии. Ей пять лет, мать – вдова дровосека, в семье еще четверо детей. Это ваш удел, герцог, возьмите…

– Превосходно, – пробежав глазами бумагу, промолвил человек в камзоле. – Такого ребенка получить легче легкого: если мать продаст – купим, если откажется – украдем.

– И что потом? – поинтересовался горец.

– Не беспокойтесь, биро! Мы тоже не зря свечи жжем. Место для крошки готово. Знатная семья, в ней тяжело больна шестилетняя девочка. Ее смерть можно ускорить, а малышку взять на ее место. Года разницы никто не заметит. Дальше – все просто.

– Уж не ваш ли это дом? – поднял бровь эзриец.

– Это слишком важное дело, чтобы доверять его кому-то еще, – все так же спокойно, без тени волнения ответил герцог.

– А мужчина? – продолжал чернобородый. – Вы нашли рыцаря?

– Рыцари – это вотчина князя. Наши предсказатели не сильны в воинской магии…

Слово «князь» эзриец промолвил нарочито буднично, самим тоном подчеркивая, что произносится оно с маленькой буквы и обозначает всего лишь титул, не более того. Смуглый худощавый человек в темно-красной куртке и черных широких штанах тронул длинные висячие усы, тонко улыбнулся:

– Полагаю, он еще не мужчина. Хотя поручиться не берусь. Тринадцать лет, знаете ли, интересный возраст…

Герцог взглянул на лист гороскопа и нахмурился.

– Что-нибудь не так? – поинтересовался мойзелец.

– И да, и нет. Хорошо, что мальчика не надо вводить в круг знати. Он родовит так, что до него далеко даже королю. Что же касается остального – тут, увы, все не так просто, как мне бы хотелось. Трудная семья и трудные люди. Они ограниченны, упрямы, довольствуются тем, что лежит в корыте, и мало ценят свободу…

– Не так просто, но и не так сложно, я полагаю…

Все головы обернулись к говорившему, как подсолнухи к солнцу, так что сразу стало ясно, кто здесь главный. Синий халат первого из магистров ничем не отличался от таких же халатов тайских монахов, длинная седая борода была так же подвязана синей лентой. Лишь в карих пронзительных глазах не было смирения и спокойствия, свойственных адептам царевича-созерцателя Айрумини.

– С мужчинами всегда проще. Надеюсь, наш красавец не обречен монашеству?

– Ну что вы! – усмехнулся герцог. – Это было бы оскорблением для семьи. Согласно королевским хроникам, шестнадцать поколений военных, и ни одного исключения.

– Тогда стоит ли беспокоиться? – все так же тихо и мягко, хоть на хлеб его голос намазывай, продолжил старик. – Биро, кажется, у вас есть поговорка… не помню, как она звучит на мозеле, но переводится примерно так: не беспокойся о жеребце…

Раскатистый смех человека в черном метнулся, отражаясь от стен, пламя свечей в подсвечнике на столе заколебалось…

– Жеребца учить не надо – так точнее….

– Именно. Пока что все идет, как записано в предсказании. Когда придет время, мы найдем, что сказать нашему красавцу. А пока пусть живет, как живет…

ЭНТОНИ БЕЙСИНГЕМ, ГЕРЦОГ ОВЕРХИЛЛ

Летнее солнце старалось вовсю, и луга одуряюще пахли цветами. За то время, пока шла война, трава выросла коням по колено. И все равно войско разбрелось по обе стороны дороги – лучше трава по колено, чем пыль глотать. Королевские конники сонно кивали головами – словно бы на травянистых обочинах вдруг выросли и закачались под ветром гигантские красные маки. Давно скинувшие не только куртки, но и рубахи головорезы из пограничной стражи нестерпимо медленно пели какую-то из своих походных песен, тех, что под шаг лошади. Они все на один манер, эти степные баллады – про коней, атаманов, смерть и покинутых жен.

«Много они думают о женах, жеребцы, ни одной самой затрепанной юбки не пропустят», – невольно подумал Энтони Бейсингем, вслушиваясь в слова песни.

Он тряхнул головой, отгоняя соблазнительные мысли о юбках, верхних, а пуще того нижних. Оглянулся, подумал, что надо бы собрать авангардный полк в колонну, но лишь лениво махнул рукой – зачем? Победа ведь! Это на войну надо ехать строем, а с войны можно и так – трава по колено, песни, и знойный воздух колышется над дорогой… Жарко!

Он бы и сам разделся, по примеру стражников, но воспоминания о приличиях, еще сохранявшиеся где-то в уголке разомлевшего от жары мозга, удерживали: не подобает полководцу, едущему во главе победоносной армии, уподобляться полудиким степным коневодам. Так что Бейсингем скинул только мундир. Пропотевшая рубашка липла к телу – жаль, дамы не видят! Мокрая ткань куда лучше, чем нагота, подчеркивает телесную красоту. А уж чем-чем, а этим лорд Бейсингем, герцог Оверхилл, мог законно гордиться.

Любимица Марион шла, как лодочка по тихой воде. Боевой конь генерала следовал в обозе, а во всех прочих случаях жизни он ни на кого бы не сменял свою гнедую кобылу, да и в бою менял ее не потому, что не доверял Марион, а потому, что берег. Он взбодрил лошадь, пустил ее легкой рысью – и вдруг рванул галопом, и тут же слева от дороги с гиканьем сорвались обрадованные стражники. Проехав полмили, Бейсингем снова перешел на шаг, пытаясь утереть мокрым насквозь рукавом мокрое лицо. Как же все-таки жарко…

Вот уже два дня, как они пересекли границу, везя в обозе победу в виде пары вражеских знамен и трофейного оружия. Неброская кампания – ни громких сражений, ни славных побед, ни особой добычи. Ну, да солдат не обидят, слишком выгодной для страны была эта война. Не за безопасность державы и честь короны, а за серебряные рудники и угольные шахты. А командующего наверняка ждет еще один орден, хотя, по правде сказать, давать его не за что: победа досталась даже и не легко, а попросту даром. Интересно, что на сей раз привесит ему король? Для таких войн следовало бы учредить Орден Большой Мошны, было бы справедливо… Все королевские награды у него уже есть, даже Звезда Трогара, которую лет пятьдесят никому не давали. Семь знаков на орденской цепи – больше он видел только однажды: двойную цепь с восемнадцатью орденскими знаками. Если надеть сами ордена, то надо завести себе вторую грудь – хорошо, если не третью…

Впрочем, Энтони Бейсингем был чужд зависти. Он не менее родовит, чем король, и куда более богат, красив, как языческий бог Солнца, в свои тридцать два года давно уже генерал и, по общему признанию мужчин, лучший военачальник Трогармарка. Женщины войной не интересуются, но и прекрасным полом он не обижен, хотя и за другое… Он имеет все, что только может хотеть от судьбы человек – так стоит ли завидовать двойной орденской цепи? Судьба не любит неблагодарных, и кто хочет слишком многого, может потерять все…

…На самом деле Энтони Дамиан Бейсингем, герцог Оверхилл, насчитывал за собой куда больше, чем шестнадцать поколений славных предков – хотя по своему легендарному легкомыслию и не придавал этому значения. Главы аристократических домов, опекавшие рано осиротевшего герцога, пытались втолковать ему, что кровь обязывает ко многому – но тщетно. Энтони не был спорщиком. Он почтительно всех выслушивал, кивал головой и тут же забывал услышанное – любая деятельность ума, не связанная с армией или стихосложением, была ему глубоко чужда. И продолжал жить, как жил – легко, не выбирая по родословной ни лошадей, ни собак, ни друзей.

Шестнадцать для Трогармарка – не число. В хрониках Оверхилла поименно перечислялись сорок шесть поколений – об этом не возбранялось помнить, но на этом не следовало настаивать. Во времена распада Империи все перемешалось. Когда последний император умер, не оставив наследника, простоявшая почти семьсот лет и давно пережившая себя держава мгновенно и со страшным грохотом развалилась. Провинции давно уже жаждали независимости, герцоги и маркграфы хотели стать королями и теперь расхватывали обломки Империи, каждый в меру наглости и силы. Трогар, первый военачальник императора, едва спас центральную область, составлявшую не более одной пятой части прежней державы. Верный духу времени, он объявил себя королем, назвал доставшийся ему обломок Трогармарком, а столицу переименовал в Трогартейн, что означало Башня Трогара.

Башня, в честь которой король назвал столицу, по праву заслужила себе память в веках. В грозной крепости на вершине холма, увенчанной мощным донжоном, король Трогар четыре месяца оборонялся от мятежных баронов. Бейсингемы, не утруждая себя интригами, всегда верно служили короне, на чьей бы голове она ни была – и тогда, шестьсот лет назад, они стали на сторону Трогара, едва тот объявил себя королем. И это еще вопрос, существовал ли бы на карте Трогармарк, если бы Андреа Бейсингем не вычистил до последнего ратника Оверхилл и не привел на помощь осажденному в Тейне королю пятитысячное войско.

Когда король Трогар отстаивал независимость своего юного государства, среди его сторонников были и знатные рыцари, и совсем бедные дворяне, и простолюдины. Победив, он расправился с врагами, а их земли и титулы щедро раздал своим сторонникам, основал новое герцогство Баррио для гениального военачальника-самородка, лекарского сына Виттора Норриджа и приказал сжечь прежние родословные книги и начать новые, от времен короля Трогара.

Приказ короля был конечно же выполнен. Родословия, хранившиеся в геральдической палате, все, как одно, начинались со времен Трогара. Те, что велись в замках – шли от сановников Древней Империи и полудиких разбойников-баронов. Но сословные границы все равно были сломаны. Старая знать пошипела какое-то время, а потом поневоле смирилась с тем, что при королевском дворе бок о бок с ними находятся потомки купцов, ремесленников и солдат. И если бы не гербы… Но достаточно посмотреть на геральдического зверя, и сразу становится ясно, кто есть кто.

…Энтони кинул взгляд на правую руку и поморщился. Редко что раздражало его так, как фамильный перстень. Золота он терпеть не мог, а изумруды совершенно не сочетались с белой кожей, темно-русыми волосами и серыми глазами. Но в те времена, когда изготовили этот перстень, меньше всего думали о гармонии. Брали самый дорогой камень, вставляли в толстую дорогущую оправу и были довольны. А изумруд, из которого древний ювелир вырезал бычью голову герба, был размером с ягоду аккадской вишни. Мелкая терпкая вишня, которая так хорошо утоляет жажду на марше… Почему он не приказал прихватить с собой пару ведер?

…Если перстень кричал о родовом богатстве, то сам бык – обо всем остальном. Как и тур Монтазьенов, он пришел из тех незапамятных времен, когда почитались могучие копытные и означал, что представители рода стояли еще у трона Древней Империи, которая окончила свое существование полторы тысячи лет назад. Волк, медведь и лев других герцогских родов указывали на времена рыцарства – первые бароны любили клыки и когти. А Баррио получили своего единорога непосредственно из рук Трогара, чем, за неимением древности рода, и гордились.

Оверхиллский бык, упрямо наклонивший могучую голову и угрожающе выставивший рога, хорошо отражал характер и занятие тех, кто носил его на щитах и знаменах. Как бы далеко в глубь времен ни уходило родословие, хранившееся в замке Оверхилл, одно в нем было неизменно – Бейсинге-мы всегда воевали. За последние шестьсот лет в их роду было только одно исключение: Теренс, двоюродный дед Энтони, переболевший детским параличом и страшно изуродованный. Однако он тоже был Бейсингемом: не имея возможности сражаться, неукротимый калека написал «Хронику великих битв» – одну из лучших книг по истории войн. Остальные водили легионы, дружины, полки и армии, никакого другого занятия для себя не искали, и даже мысли такой у них не возникало.

…Энтони надел мундир в двенадцать лет, уже умея стрелять, фехтовать и управлять лошадью без помощи рук. Но на этом потомке древних воинов сказались изнеженные времена: куда больше, чем походы и лагеря, он любил роскошь богатого дома, балы, стихи, наряды. Еще с детства приученный отцом и братьями к суровой простоте армейской жизни, будучи облаченным в мундир, он свято соблюдал родовые традиции. Зато находясь вне армии, каждый день принимал ванну, спал на лебяжьих пуховиках, ел на серебре только потому, что золота не любил, и мог полчаса проторчать перед зеркалом, если его не устраивало сочетание пуговиц камзола и пряжки для волос.

Штабные пересмеивались за спиной генерала, наблюдая, как по мере приближения к столице его посадка становилась все более грациозной, а движения – отточенными и в то же время небрежными. Красивая лошадь должна красиво ходить – гласит старая трогарская поговорка. Война закончилась, и место генерала заступал столичный щеголь.

«Красавчик Бейсингем» – так называли его при дворе. Трудно понять, чего было больше в этом прозвище – признания достоинств герцога или шипящей змеиной зависти. Тем более оправа вполне соответствовала камню: по части одежды с Энтони безуспешно соперничали первые щеголи столицы, знаменитые драгоценности Бейсингемов едва ли имели себе равных. А еще он неподражаемо танцевал и считался одним из лучших поэтов – его стихи расходились в списках по всей бывшей Империи.

Притом что в армии Энтони был способен по месяцу спать, не раздеваясь, и при необходимости разговаривал так, что краснели даже капралы, в своей столичной ипостаси он славился любовью к изящному. Лет десять назад он вместе с другом, маркизом Шантье, основал кружок паладинов девяти галантных дев, которые еще со времен Древней Империи считались покровительницами изящных искусств. Кружок был, само собой, сугубо мужским, дабы не давать оным девам поводов для ревности. Для флирта существовали другие места, а в наполненный прелестными безделушками дом маркиза приходили музицировать, читать стихи, пить и обсуждать тончайшее вино и заниматься прочими делами, требовавшими спокойствия и сосредоточенности.

Иной раз галантные девы подбивали своих поклонников на рискованные проделки. Именно отсюда, из особняка Шантье, расходились по столице фривольные поэмы и язвительные эпиграммы, памфлеты и карикатуры, не щадившие никого, кроме короля – все-таки военные, присягавшие Его Величеству, никому не позволяли насмехаться над своим сюзереном. Зато отыгрывались на церковниках, начиная с монахов и доходя до самого Создателя. Барон Девиль, подписывавший свои творения именем «Крокус», был превосходным художником, а Энтони, автор самых блестящих куплетов и эпиграмм, вместо подписи рисовал смешного чертика. Время от времени устроителей этого непотребства публично обличали с амвонов, но отлучать от церкви воздерживались, ибо все превосходно знали, кто скрывается за потешными именами. Так что борьба за чистоту нравов в очередной раз ограничивалась проповедью о воздаянии в загробной жизни. Энтони было все равно. Как человек века просвещения, он ни в какую кару небесную не верил.

Да, Шантье… Если бы не маркиз, еще вопрос, каким был бы сейчас Энтони. Может статься, вырос бы солдафоном – ну, не грубым, грубыми Бейсингемы не бывали, но прямым, как копье. Велика от того радость и себе, и другим…

Энтони еще раз смахнул с лица пот, вспомнил Рене и улыбнулся: он был готов поспорить на сотню золотых, что маркиз уже вернулся в столицу и по десять раз в день подходит к окну малой гостиной, откуда открывается вид на ольвийский тракт. Ждет, когда на горизонте покажется войско, и наверняка уже приготовил какое-нибудь особенное вино. Имея поместье на границе с Ориньяном, винами удивлять нетрудно. Еще когда они были подростками, Рене всегда припасал для Тони какой-нибудь подарок, и его к тому же приучил. Неужели они знакомы уже двадцать лет? Да, именно столько… Энтони ругнул себя за то, что забыл. Вспомни он об этом вовремя, был бы повод устроить праздник. А праздновать задним числом – дурной тон…

…Тогда он только-только надел военный мундир и получил наконец право ходить по городу со шпагой и без воспитателя. Фехтовать его учили с тех пор, как он начал твердо стоять на ногах. Он даже помнил свой первый поединок со старшим братом – ему три года, Валентину семь – и упоительное ощущение победы, когда тот позволил братишке достать себя деревянной шпагой. Теперь, в свои двенадцать лет, Тони был уже неплохим бойцом – по крайней мере, в шуточных поединках с четырнадцати-, пятнадцатилетними корнетами победы с поражениями составляли половина на половину. Всем этим – мундиром, самостоятельностью и шпагой – он страшно гордился.

Был ясный майский день, солнце заливало улицы столицы. С утра отец послал Энтони с бумагами в казармы, и теперь мальчик возвращался домой. Он шел по улице и предавался своим любимым мечтам – как разбойники нападут на знатную даму, какую-нибудь герцогиню или даже принцессу. Стража, само собой, разбежится, а он, Тони, будет поблизости. Принцесса скажет: «Надо же, такой юный, и такой…» Что именно скажет принцесса, он придумать не успел, потому что и в самом деле натолкнулся на уличное происшествие. Правда, это были не разбойники и дама – все оказалось куда банальнее. Трое дворянских недорослей, по виду лет четырнадцати, обступили прижавшегося к стене подростка и со смехом бросали ему в лицо мусор, дергали за волосы и осыпали грубыми тычками, а тот даже не пытался защищаться, лишь беспомощно прикрывал голову руками, присев на корточки у стены.

Трое на одного, сильные на слабого – о чем тут раздумывать? Тони выхватил шпагу и кинулся в бой. Сорванцы не были военными – да военные и не стали бы заниматься подобными пакостями – шпагами тыкали, как баба палкой, и мальчик легко их разогнал. Бил плашмя, всего-то два раза и уколол – одного в плечо, другого, из озорства, в зад. Расправившись с недорослями, он протянул руку их жертве.

– Вставай. Драться бы научился, что ли… – грубовато, по-солдатски бросил он спасенному парнишке. – Шпага-то у тебя зачем?

Поначалу мальчик посчитал его ровесником, но когда тот выпрямился и убрал руки от лица, стало видно, что это юноша лет шестнадцати, невысокий и худенький, почти вровень с рослым для своих лет Энтони.

– Спасибо, – смущенно улыбнулся юноша. – Шпага у меня в качестве сословного знака. А драться я не могу. Здоровье, понимаешь… сразу задыхаться начинаю.

– Вот гады! – горячо воскликнул Тони. – Если бы я знал, что они больного бьют, они бы у меня так легко не отделались!

– Да ладно, – махнул рукой юноша. – Стоит ли о них думать…

У него было узкое тонкое лицо, голубые глаза и светло-русые волосы, такие кудрявые, словно бы их наворачивали на папильотки. Тони так и подумал, и его доброе отношение к новому знакомцу несколько поколебалось – в то время завитые щеголи были в Трогармарке не в чести, особенно их не уважали среди военных.

Должно быть, эти мысли отразились у него на лице, потому что юноша рассмеялся.

– Нет, я не завиваюсь. Я от природы такой. Эти тоже… из-за кудрей насмехались. Но не распрямлять же мне их, в самом-то деле!

– Давай-ка я тебя провожу, – решил Тони. – А то вдруг они за углом ждут…

Рене – так звали нового знакомца – жил на той же улице, в небольшом особнячке над крутым скосом холма. Узнав, какая опасность угрожала единственному сыну, родители разохались, засуетились, осыпали его спасителя благодарностями – надо же, такой молодой и такой смелый! – так что его мечты отчасти сбылись. Надо было сказать в ответ: «Не стоит благодарности! Это долг военного!» – или что-нибудь в том же роде, но Тони смутился и лишь пробормотал нечто невнятное. Принцессе-то он знал, как ответить, но эта полная говорливая дама…

Прощаясь, хозяева пригласили мальчика заходить к ним. Будь Энтони чуть постарше, он понял бы, что сказано это было из чистой вежливости – ну что общего может быть у армейского кавалериста с изнеженным отпрыском немолодых родителей, с которого всю жизнь пылинки сдували?! Однако он не был искушен в тонкостях этикета и принял приглашение всерьез.

Осенью, когда они вернулись в Трогартейн, Энтони впервые сопровождал отца, наносившего визиты друзьям. Это было очень интересно, и неприятным оказалось лишь одно: корнету строго-настрого запрещалось участвовать в общем разговоре. Но ведь у него был и собственный знакомый! И как-то раз, воспользовавшись тем, что генерала не было дома, он снова отправился на улицу Почтарей.

Рене он застал в постели. Мать его нового знакомого была куда молчаливей, чем в их первую встречу, и выглядела усталой и расстроенной. Она, хоть их эфемерное знакомство и не предполагало подобных посещений, все же проводила мальчика к сыну. Тот полулежал на кушетке, опираясь спиной на груду подушек. Тони испуганно смотрел на его прозрачное лицо с бескровными губами, не зная, как себя вести и что говорить. По счастью, Рене его понял.

– Чем это у тебя рукав обшит? – он легким движением коснулся руки мальчика. – Весной этого не было.

Лучшего вопроса он задать не мог. Тони знал, что у постели больного положено быть серьезным и участливым, но против воли гордо и радостно улыбнулся.

– Это кант! Я теперь корнет. А после первой кампании стану офицером.

Лед растаял. Мальчик болтал напропалую, вспоминая забавные случаи и армейские байки, пока Рене не засмеялся, наконец. И тут же закусил губу, прижав руку к груди.

– Ты что? – испугался Тони.

– Ничего, уже прошло, – весело улыбнулся Рене. – Не страшно, врач говорит, что это трудности роста. Когда я стану взрослым, будет легче.

– А ты разве не взрослый? – поразился Тони.

– Ну, когда мне будет двадцать, или тридцать… Так что там было дальше с той лошадью?

Энтони считал двадцать лет уже порогом старости, а тридцать… Так далеко он не заглядывал. Мысль о том, что его новый знакомый всю молодость должен провести в постели, наполнила его горячим сочувствием, смешанным со страхом. Тони совсем растерялся – и тут в коридоре послышался бой часов. Четыре часа, очень кстати! Мальчик поднялся.

– Мне пора идти, – и, заметив едва уловимую тень, скользнувшую по лицу Рене, неожиданно для себя добавил: – Знаешь что… я приду завтра, хочешь?

– Конечно, – светло улыбнулся Рене. – Приходи, я буду ждать…

Сгоряча дав опрометчивое обещание, Энтони тут же понял, что взял на себя обязательство, выполнить которое будет трудно. Но поздно, слова уже прозвучали, и теперь отказаться было бы трусостью, а не прийти – предательством.

Назавтра ему удалось выкроить часок и забежать к новому другу. Но на следующий день отец все время был дома, и мальчик не посмел уйти. Весь день он думал о Рене, как тот лежит в своей светлой комнате, уронив книгу на кушетку, и прислушивается к шагам в коридоре. Утром следующего дня, после завтрака, Энтони убежал – по счастью, его не хватились. Но еще через день, едва он вернулся, как на пороге его комнаты появился денщик отца с приказом явиться к генералу.

Отца Тони боялся до дрожи в коленках. Как-то раз в замке он видел, как провинившийся щенок-подросток приближался к псу-вожаку дворовой стаи – стелясь по земле, почти что на пузе, подвизгивая и мелко виляя опущенным хвостиком. Именно с таким чувством самый младший Бейсингем шел в тот день к старшему. Везет Рене – делает, что хочет! И даже взгляд нельзя опустить – отвечать отцу полагалось четко, по-военному, глядя прямо в глаза. Это генералу-то Бейсингему смотреть в глаза – да его взгляда взрослые офицеры не выдерживают!

– Почему ты сразу не рассказал мне? – выслушав все, спросил лорд Бейсингем.

Энтони молчал.

– Не думал я, что мой сын считает меня мерзавцем, – сухо сказал генерал. – Можешь бывать у своего приятеля, раз обещал. Но берегись, если я узнаю, что ты меня обманываешь…

…Тони приходил к Рене каждый день, и к тому времени, как тот встал на ноги, они окончательно подружились. Родители Рене – толстые, немолодые, постоянно трясущиеся над единственным сыном – немножко побаивались его приятеля, который с каждым годом становился все отчаяннее. А потом трястись стало некому – Шантье едва исполнилось двадцать, когда они умерли, очень быстро, один за другим: мать – все от той же болезни сердца, от которой страдал и сын, а отец – от тоски по матери, которую очень любил. Как можно любить такую толстую, рыхлую и не слишком умную женщину, Энтони не понимал, но своим непониманием с другом не делился. Он приехал тогда с маневров. Рене принял его в гостиной и был точно такой же, как всегда, лишь чуть-чуть более натянутый, совсем немножко… Нужно было как-то сочувствовать, но тот при первых же словах соболезнования коротко сказал:

– Не надо!

– Почему? – не понял Энтони. – Мы же друзья! Ты-то сам…

Два года назад, вернувшись в столицу с той страшной войны, Тони понял, что не сможет поехать домой. Войти в этот пустой особняк он не сможет, и все тут! И тогда он, как был, грязный и оборванный, отправился к Шантье. Он пытался держаться по-солдатски, но получилось так, что всю ночь он плакал, лежа на ковре в комнате Рене, а тот сидел рядом, целый вечер и ночь, держал его за руку и гладил по голове. Конечно, это не могло утешить четырнадцатилетнего подростка, в один день потерявшего отца и братьев, но как ему это было нужно, кто бы знал! Почему же теперь Рене его отталкивает?

– Не обижайся, – сказал Шантье. – Ты мне очень нужен. Только не надо чувствительных разговоров, будет хуже…

И заговорил о каких-то пустяках, о новых тарелках тайского стекла, о чем-то еще…

…Они выросли и оказались куда ближе друг другу, чем можно было подумать. Любовь Рене к изящному Энтони принял, как свою, и вскоре друзья стали соревноваться в изысканности. Бейсингем был неподражаем в том, что касалось одежды и украшений, но дом свой устроил хотя и роскошно, однако достаточно обыкновенно. Тут он уступал дорогу Рене. Небогатый Шантье почти все свои деньги тратил на дом, да других трат у него и не было. Он не охотился, не держал породистых лошадей, не имел дорогостоящих страстей и пороков. С возрастом Рене, действительно, окреп, сердечные приступы стали реже и не так тяжелы, как в юности, зато он почему-то начал припадать на левую ногу. Хромота и постоянная одышка не позволяли Шантье участвовать в забавах на свежем воздухе – он и верхом-то ездить почти не умел – зато Рене был признанным в Трогартейне арбитром изящного. Из окон его небольшого особняка на улице Почтарей просматривался весь город с окрестностями, в крохотном садике стояли скульптуры в дикарском стиле, попросту говоря, причудливые камни, а уж как дом был меблирован и украшен! И какое общество там собиралось!

Особняк Шантье, напоминавший восточную шкатулку, пополнялся совместными усилиями – Энтони из всех своих кампаний и поездок старался привозить милые пустячки, способные украсить жилище друга. Иной раз вещички были грошовыми, но оригинальными, иной раз стоили больших денег, о чем Бейсингем не распространялся, представляя их как результаты походов на попадавшиеся по пути базары и в лавки старьевщиков. А если правда иной раз и выплывала наружу, Энтони лишь смеялся:

– Брось! Мне все равно деньги девать некуда! – и заставлял принять подарок.

Да и в самом деле: то, что было дорого для маркиза Шантье, для герцога Оверхилла – сущий пустяк.

…Бросив поводья, Энтони закинул руки за голову, потянулся и поднял лицо, разглядывая далекие облачка и нежно улыбаясь.

– О чем так сладко мечтается, ваша светлость? – окликнул его звонкий насмешливый голос. Те, кто пытались заставить пограничников соблюдать установленные правила обращения с офицерами, давно махнули на них рукой, ну, а Энтони никогда и не пытался…

– О чем, о чем… – отозвался другой голос. – Ясно, о чем! Далеко ли до столицы-то…

– А что, хороша она, ваша светлость? – не унимался первый.

– Еще как! – отозвался Энтони и продолжил в духе тро-гарских кабаков: – Девчонка совсем, весной всего девяносто исполнилось, одной ноги нет, зато вторая красного дерева, один глаз не видит, да другой-то стеклянный… – он снова поднял Марион в галоп, провожаемый хохотом пограничников.

С женщинами у него всегда было более чем успешно. Любвеобильность Бейсингема принесла ему звание «первой шпаги» Трогармарка (речь, разумеется, совсем не о холодном оружии), которое у красавца-генерала никто даже не пытался оспаривать. Он одаривал совершенно равным вниманием и знатных дам, и простых горожанок, и крестьянками не брезговал. Поговаривали, что он не обходит стороной даже цыганские таборы. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, склонность к цыганкам назвали бы извращением, но сделай это Энтони – назовут изыском…

Красавчик Бейсингем не знал отказа, однако отнюдь не мысли о многочисленных дамах, горожанках и крестьянках заставили его рвануть галопом по августовской жаре. Слова пограничников разбудили воспоминания, которые лучше было пока не трогать…

…Это случилось на весеннем маскараде в честь Святой Маврии, покровительницы влюбленных. Ну и, само собой, в такой-то день ни одна из дамских уборных в королевском дворце не пустовала.

Дамскими уборными назывались маленькие комнатки, отделенные от бальных зал нешироким коридором. Считалось, что эти помещеньица предназначены для того, чтобы женщины могли там отдохнуть и привести себя в порядок, если в туалете приключится какая-либо неприятность. А чтобы кто-нибудь невзначай не зашел и не смутил дамскую стыдливость, двери имели прочные засовы. Трудно ли догадаться, для чего на самом деле использовались эти комнаты в век просвещения и свободы?

В самом разгаре праздника Энтони поманила одна из масок – на весенних маскарадах все бывало наоборот, не кавалеры выбирали дам, а дамы кавалеров. Незнакомка была наряжена цыганкой, если можно вообразить себе цыганку, одетую в тайские шелка и благоухающую восточными духами по двадцать фунтов за флакончик. После огненного фуэго, от которого кровь вскипает, как игристое вино, его загадочная партнерша скользнула в коридор, отомкнула ключом одну из дамских комнаток. Ему бы насторожиться, ибо снаружи комнатки эти не запирались, у них и замков-то не было – а он и внимания не обратил.

Прекрасная незнакомка оказалась не склонной к галантным ухаживаниям и долгим разговорам, а жестом велела задвинуть засов и налила два стакана вина. Они начали целоваться после первых же глотков, и, едва осушив стакан, дама потянула его к небольшой затейливой кушетке. Энтони покоробила эта прямота – по правилам хорошего тона, ей следовало бы сперва посопротивляться – впрочем, совсем чуть-чуть покоробила, тем более что внутри поднялась такая волна… «А винцо-то со смыслом!» – подумал он. Немножко обидно, что ему подсовывают возбуждающее снадобье, как какому-нибудь толстому судейскому, ну да с этим после разберемся. Дама прямо-таки изнывала от нетерпения, а с ним самим творилось такое, что лучше и не описывать. Потому-то он и не смог остановиться, когда заподозрил, что имеет дело с девственницей. Хотел, да не смог…

– …Дура! – зло говорил Бейсингем четверть часа спустя. – Зачем тебе это понадобилось? Вообразила себя взрослой? Или ты думаешь, что теперь я женюсь на тебе?

– Жениться на мне вы не сможете, милорд, – голос, путавшийся в ткани маски, был знакомым и незнакомым одновременно. – Даже если очень захотите, не сможете. Но я тронута вашим благородством, хоть проповедь ваша на меня и не подействовала…

– Ты кем себя воображаешь? – окончательно рассердился Энтони и бесцеремонно сорвал с наглой девчонки маску. Рука еще не закончила движение, а ноги уже сами собой сгибались в придворном поклоне, раньше, чем голова успела что-либо сообразить. Дама коротко засмеялась и, не дав выпрямиться, быстрым движением сняла с него маску и снова потянула к себе. «Да что же это такое творится?!» – подумал Энтони перед тем, как новая волна, нахлынув, вышибла все мысли из головы.

Элизабет Монтазьен, ставшая шесть лет назад королевой Трогармарка, лет с четырнадцати считалась самой красивой женщиной столицы. Взрослея, она все хорошела, и даже бывалые путешественники, объездившие полмира, говорили, что в пределах бывшей Империи не видели дамы прекрасней. Само собой, Бейсингем, как и прочие генералы, принадлежал к числу «рыцарей королевы», но добиваться ее расположения ему почему-то не хотелось. Ни лояльность, ни порядочность тут были ни при чем – ну не притягивала Бейсингема Элизабет, и все тут! Странно даже, ведь он не испытывал неприязни к блондинкам с карими глазами, (впрочем, как и к брюнеткам, шатенкам и рыжим, голубоглазым, зеленоглазым и темно-оким), но не было в королеве той притягательной женственности, от которой мужчины сходят с ума.

Похоже, он оказался не одинок в этой своей отстраненности. Прекрасная Элизабет имела стойкую репутацию целомудренной женщины. Даже записной светский сплетник не смог бы утверждать, что Его Величество украшен собачьим хвостом. Но каков сюрприз: оказывается, прелестная Бетти куда более целомудренна, чем можно предположить! Вот в чем секрет ее недостаточной притягательности – она, оказывается, до сих пор девица. Но как же она оказалась хороша, как невозможно, невероятно хороша!

…А королева смеялась.

– Право, герцог, вам идет удивление – вы так забавны… Налейте вина, только не этого, другого… И сядьте, наконец, мне неудобно на вас смотреть!

– Ваше Величество! – выдохнул Энтони, протягивая ей стакан и устраиваясь на низеньком пуфике так, что их лица были вровень. – Я не понимаю… Как такое может быть?

– Очень просто! Его Величество принадлежит к числу тех, кто охотнее работает на чужом поле, причем плодородным землям предпочитает каменистые. По-видимому, он из тех птиц, что не поют в неволе. А я не желаю, как в известном романе, договариваться с его… гм, «дамой»… и во тьме кромешной занимать ее место. Да и трудновато бы мне при этом пришлось. Я ждала шесть лет и не дождалась. Что ж, если так, то его поле вспашете вы.

На несколько мгновений Энтони превратился в каменную статую, аллегорию раздумья. Слишком уж оглушающими были новости. Леон Третий отнюдь не имел репутации верного супруга, его фаворитки были всем известны – но кто бы мог подумать, что при этом он обходит свою жену? А уж что касается каменистой почвы… Данной метафорой обозначались склонности, за которые во времена Трогара, со свойственным тому времени грубым остроумием, сажали на кол. Но Леон никогда ни в чем подобном не был замечен, изящные юноши не кидали в его сторону томных взглядов…

– Кстати, насчет вашего фамильного мужского средства, – тем временем продолжала королева, – попрошу меня от него избавить. Я не монашка. Трогармарку нужен наследник и, по возможности, не один. Я не собираюсь давать Леону повод развестись со мной.

Энтони покраснел, ибо Элизабет коснулась вещей, говорить о которых было не принято. Действительно, из поколения в поколение лекари семьи Бейсингемов изготавливали айвилу рецепт которой, вывезенный давным-давно с Востока, был фамильной тайной. Семейная легенда гласила, что причиной всему стала связь одного из Бейсингемов, беспутного повесы Эдуарда, с монахиней. Та забеременела, дело вышло наружу. Король помиловал провинившегося герцога, для Эдуарда все ограничилось временным удалением от двора и церковным покаянием. Но его подруге пришлось куда хуже. Священный Трибунал, не в силах заполучить виновника позора, отыгрался на ней. Монахиня исчезла. Мучимый совестью и запоздалым раскаянием, Эдуард употребил все связи, истратил уйму золота – и ничего не добился. А ведь ходили слухи, что в таких случаях женщину, оскорбившую церковь, замуровывают в монастырской стене…

Тогда-то Эдуард и дал клятву – никогда не причинять женщинам подобных неприятностей. Он слышал о некоем восточном средстве: если мужчина выпьет глоток за несколько часов до того, как пойдет к даме, та будет в полной безопасности. Один из его лекарей отправился в Дар-Эзру и действительно привез оттуда рецепт. С тех пор айвила надежно предохраняла любовниц Бейсингемов от нежелательной беременности… впрочем, и от желанной тоже. Есть ведь и такой способ выйти замуж.

– Как скажете, Ваше Величество, – слегка поклонился Энтони. – Если этим я могу вам послужить… Сегодня я пил ай-вилу. Значит ли это, что наше свидание закончено? Ваше злодейское вино все еще бродит в моей крови. Неужели король так безнадежен, что его не расшевелил даже этот напиток?

– А почему вы решили, что я стану тратить на короля фамильное женское средство Монтазьенов? – расхохоталась королева. – От обязанностей своих я не отказываюсь, но помогать ему не намерена.

– Кстати, на будущее: мне помогать не надо! – внезапно рассердился Энтони. – Я прекрасно обхожусь без подобных зелий. Если хотите, могу вам это доказать хоть завтра.

– Успокойтесь, герцог, – Элизабет смерила его взглядом и снова рассмеялась. – Я не сомневаюсь, что вы не посрамите оверхиллских быков. Просто мне захотелось почувствовать себя героиней романа: чтобы была тайна, маски, чтоб моим рыцарем владела безумная страсть. Вы мне еще сто раз все докажете! Через три дня, кажется, назначена большая охота? Вот и прекрасно! Дела не позволят вам принять в ней участие… – она взглянула на герцога с неотразимым лукавством: уж что-что, а то, что никакие дела не могли заставить Энтони Бейсингема отказаться от участия в охоте, было общеизвестно. – Ну, а я внезапно почувствую себя нездоровой. Надо же хоть немного соблюдать приличия! А теперь идите сюда. Я не собираюсь тратить свое вино ради удовольствий какой-нибудь фрейлины.

…Само собой, их связь недолго оставалась тайной. Через месяц о ней знали все. Никто не удивился и никто не осудил. Действительно, не иметь любовника было для дамы вроде как бы и неприлично, ну а то, что королева выбрала Бейсингема… так было бы странно, если б оказалось иначе. Монархам приличествует самое лучшее.

Правда, требование королевы отказаться от фамильного средства стоило Энтони долгих колебаний. С одной стороны даже лестно, что в наследнике престола будет течь кровь Бейсингемов. С другой – в этом случае он неминуемо окажется в самой гуще придворных интриг, которых терпеть не мог. Ну, а с третьей – если он станет пить айвилу и Элизабет об этом догадается… Тогда их связи конец, этого она не простит, а он еще и приобретет в лице королевы врага, вместо того, чтобы приобрести друга. И едва ли король оценит его благородство.

В конце концов, измученный столь непривычным для себя занятием, как размышления, Энтони махнул рукой и решил отказаться от айвилы – и, как оказалось, всем его сомнениям цена была медный грош. Вот уже год они были в связи, а наследник так и не появился. Энтони написал по этому поводу сонет «Как суетны тревоги», тайный смысл которого понимал только он сам, ибо в подробности своего романа с Элизабет не посвящал даже Рене. Маркизу не нравилась эта история, он все более явно тревожился, но пока молчал, и Бейсингем был ему благодарен, так как прервать эту связь было и не в его возможностях, и не в его силах. Давно прошло то время, когда Элизабет оставляла его равнодушным. Теперь он и без всякого вина считал дни до очередного свидания, и их связь нисколько не приедалась изысканному лорду.

Вот и сейчас, едва Бейсингем вспомнил о королеве, как его охватило жгучее нетерпение. А до Трогартейна еще не меньше пяти дней пути! Да, не зря на востоке говорят, что труднее всего дорога домой…

Энтони пытался обуздать воображение – и не мог. Элизабет была перед ним, как живая, в том самом любимом домашнем платье со множеством застежек, которое так долго и трудно снималось и которое он каждый раз клялся разорвать в клочки. Он гнал Марион галопом, надеясь, что бешеная скачка выбьет лишние мысли из головы. Горячий ветер пах травой и конским потом – и вдруг пахнул восточным благовонием, тем, которое так любила Элизабет, и явственно окликнул ее голосом: «Тони!»

…Лошадь замедлила бег и стала, он резко качнулся вперед – и опомнился. Рядом маячило лицо сотника пограничной стражи, тот держал Марион под уздцы.

– Что такое? – раздраженно спросил Бейсингем.

– Ничего, ваша светлость… – пожал плечами пограничник. – Уж очень вы рванули, я и подумал, а вдруг кобыла взбесилась?

– А если бы взбесилась – то что? Думаешь, я бы с лошадью не справился? – внезапная обида вытеснила из головы мысли о королеве.

– Да справились бы, конечно, кто ж сомневается! Только могло ведь быть всякое. Лошадь взбесилась, а всаднику худо стало от жары… Я и подумал: лучше я вас обижу, ваша светлость, чем потом локти кусать. Вы уж простите…

В рыже-зеленых глазах сотника никакого раскаяния не было, а была непоколебимая убежденность в своей правоте и опыт степного жителя. Конечно, могло ведь быть и так, он прав.

– Это не кобыла понесла, – несколько принужденно засмеялся Энтони. – Это я понес. Расскажи мне какую-нибудь степную сказку, что ли, а то умру до вечера от скуки…

И, кинув поводья, снова поехал шагом.

В то же самое время во дворце балийского герцога Марренкура смуглый сильный человек, стоя у окна, пристально вглядывался в кипящие от ветра деревья сада, словно надеялся что-то за ними увидеть. Он как раз одевался к торжественному приему. Белый мундир, алый шарф вместо пояса, шпага в украшенных самоцветами эзрийских ножнах – все было на месте. Оставалось лишь надеть орденскую цепь, и тут сердце болезненно сжалось от неясной, но жестокой тревоги и, словно отзываясь, на правом плече вспыхнул резкой болью глубокий, до самой кости, ожог. Надо же, две недели прошло, а болит, словно вчера все было. Человек подошел к окну, вгляделся в выбеленное жарой августовское небо, непроизвольно сжал кулак. Рука дрогнула, цепь качнулась, орденские знаки застучали один о другой. Он уже знал, что сегодня к восемнадцати орденам прибавится девятнадцатый.

Но почему же так тревожно? Над садом набухала грозовая туча. «Это из-за дождя, – подумал он. – Все дело в дожде…»

ДВА ГЕНЕРАЛА

Несколько ранее, в начале июня, у маркиза Шантье в последний раз собрался поредевший кружок любителей изящного. С началом лета общество постепенно разъезжалось по замкам, имениям и поместьям, а военные отправились в летние лагеря. Да и сам маркиз намеревался через несколько дней двинуться на юг, к ориньянской границе, где находилось его родовое имение.

Трогартейн располагался на длинном высоком холме. Много веков назад, еще во времена расцвета Древней Империи, тысячи рабов из года в год выравнивали пологие склоны, устраивая на них громадные, вымощенные камнем террасы. Дом Рене находился на краю такой террасы, да еще и на уступе холма, так что при открытых окнах в комнатах свободно гулял ветер с далеких полей, и даже в самый зной было прохладно – к радости собравшихся, ибо начало лета выдалось жарким.

Они уже намеревались сесть за стол, когда внизу хлопнула дверь, и, опережая мажордома, по лестнице взбежал Энтони Бейсингем, слегка загоревший, в вышитой рубашке тайского шелка, в летних штанах толстого холста и в золотистом сиянии превосходного настроения.

– Откуда ты, о дивное виденье? – речь маркиза, как и всегда в собрании «паладинов», была медлительно изысканна, но глаза не слушались хозяина, они так и просияли радостью. – Я-то думал, ты кормишь комаров и прочих злокозненных пасынков природы в своем лагере. Никогда не понимал удовольствия от такого времяпрепровождения. Каким ветром занесло тебя в столицу?

– Неблагоприятным для комаров, – залпом осушив поданный стакан вина, ответил Энтони. – Им нынче придется остаться без нас.

– Злодей! – в ужасе воздевая руки, воскликнул Шантье.

– Ты полюбил насекомых? – Бейсингем замер, не допив последнего глотка.

– Пятилетнее ориньянское – залпом! Лорд Бейсингем, я в вас разочаруюсь навсегда!

– Два стакана воды, – обернулся Энтони к слуге, – и мокрое полотенце. А потом еще вина. Это была твоя ошибка, Рене – сразу угощать меня ориньянским. Там слишком жарко, чтобы разбирать вина.

– Я смущен и полон раскаяния. И все же, откуда ты здесь?

Бейсингем, выпив не два, а три стакана воды и вытерев разгоряченное лицо, бросился в кресло, вытянул ноги в светлых коротких сапогах из тонкой, как лайка, ажурно вырезанной кожи.

– Ну вот, теперь можно и поберечь твои чувства… – он отпил крохотный глоток янтарного вина и мечтательно уставился в потолок. – М-м-м… Восхитительно. Чуть темное золото с оттенком меди.

– И только? – с легкой обидой воскликнул Шантье.

– Ах да, я не сразу заметил! Еще и с привкусом отдаленного колокольного звона ранним летним вечером. Прости, Рене! Это лагеря… Впрочем, все еще хуже – боюсь, осенью я окончательно тебя разочарую…

– Что может быть хуже лагерей?

– Все лето в походных сапогах и в обществе насекомых… других, не комаров, – маркиз выразительно поморщился, и Энтони, хоть и смотрел в потолок, краем глаза увидел эту гримасу. – Прошу прощения, Рене. Ты спросил, я ответил…

– Разве мы где-то воюем? – Шантье был достаточно посвящен в особенности армейской жизни, чтобы все правильно понять.

– Уже да! – легко вздохнул Бейсингем и засмеялся. – Я сюда прямо из дворца. Королевский указ подписан и торжественно вручен командующему кампанией, то есть мне.

– Что, балийский герцог сам не справился? – подал голос барон Девиль, который как двоюродный брат министра иностранных дел поневоле разбирался в политике.

– Увы, известный всем нам герцог Марренкур, решив отвоевать для себя серебряные рудники и угольные копи Трира, как и следовало предположить, окончательно увяз. И тогда он сделал два шага, о которых нетрудно было догадаться заранее…

…В районе предгорного Трира тугим клубком сплелись интересы четырех государств, три из которых были осколками Империи, а четвертое вообще неизвестно чем. Герцогство Ба-лиа выгнулось громадной подковой, повторяя линию морского побережья и тщательно огибая северо-восточный отрог Аккадских гор. Восточная часть герцогства уходила от побережья в глубь континента – это как раз и был многострадальный район Трира, раз в десять – двадцать лет переходивший из рук в руки. А внутри подковы лежал горный Мойзельберг, включавший в себя почти весь Аккадский хребет с северо-восточным отрогом, предгорья и равнину на юго-западе, до реки Саны.

Мойзельберг имел крохотную армию и никогда не воевал вне своих пределов, но самый сильный монарх трижды подумал бы, прежде чем прийти с войной на эту землю. Едва чужие солдаты переступали мойзельскую границу, армия тут же уютно устраивалась на оборонительных рубежах, а пастухи и горцы превращались в герильясов, и счастье опрометчивого полководца, если ему удавалось уйти не в одиночку, а сохранив хотя бы часть армии. После того как двадцать два года назад в недрах Мойзельберга было полностью уничтожено восьмитысячное ольвийское войско, на землях горного королевства царил мир.

Со стороны континента балийская подкова граничила с Ольвией, вечной соперницей герцогства в борьбе за трирский уголь и серебро – ей и принадлежали сейчас злополучные рудники. Ну, и Трогармарку имевшему со спорным районом небольшую общую границу, тоже не очень нравилось платить рыночную цену за серебро и уголь, это само собой…

Войну начало Балиа. Армия у герцогства была большая и хорошо вооруженная, но рыхлая и неподготовленная, а путных военачальников у этих торгашей и вовсе никогда не бывало. Иногда балийцам удавалось навалиться и взять числом, (как говорили трогарские генералы, «мясом завалить»), иногда не удавалось. В этот раз не удалось, да так основательно, что война с ольвийской стороны подковы перешла на прибрежную ее сторону и приближалась к самой Балиа, одноименной столице герцогства. Непредсказуемые правители Мойзельберга, никогда не пропускавшие через свою территорию балийскую армию, почему-то позволили пройти ольвийцам, те обрушились на незащищенные внутренние области герцогства, и, пока армия добиралась обратно по краю подковы, методично превращали города и деревни в пытающие руины – чтобы впредь лезть неповадно было! Вернувшаяся, наконец, армия прижала противника к предгорьям, но и только: для победы ни сил, ни умения у них не было. Ольвийцы со всеми удобствами сидели в обороне, грабили местное население, охотились и горя не знали. Балийский герцог оказался в глухом тупике.

…Барон Девиль, осведомленный в этой истории более прочих – не считая, конечно, Энтони – кивнул с легкой усмешкой:

– О первом шаге, действительно, догадаться нетрудно – он позвал на помощь вас.

– Ну, разумеется. Только это не первый шаг, а второй. Но он действительно подрядил нас, в обмен на кусок призового пирога. Трогармарк получит часть рудников Трира, беспошлинное судоходство по рекам и, насколько мне известно, двух чистокровных жеребцов-производителей для королевских конюшен.

– Я одного не понимаю, – в голосе Крокуса слышалось искреннее удивление, – разве ты сам не справишься?

– Уберите его отсюда, – поморщился Энтони, – от его шуток разит казармой. Мне и так предстоит провести лето в обществе солдат, не надо начинать сейчас.

Длинное породистое лицо барона даже не дрогнуло, лишь уголки губ чуть искривились от сдерживаемого смеха. Нехитрая ловушка сработала.

– Не предполагал, что ты так пошло меня поймешь. Впрочем, что взять с кавалериста… Я-то имел в виду твоего компаньона.

– А, так ты уже знаешь? – Энтони лень было продолжать пикировку. Слишком уж жарко, и слишком хорошо ему было в любимом кресле в малой гостиной маркиза.

– Этим и должно было кончиться. Хороших военачальников у них нет, а драка будет нешуточная. Вот я и удивился: зачем он нужен, почему бы не поручить кампанию тебе…

– Насколько я понял, сначала они хотели справиться сами. Затем решили пригласить командующего со стороны, но обойтись без союзников. А потом все же и про нас вспомнили. Возможно, их кто-то надоумил, тот же командующий, например. Полководец – это, конечно, хорошо, но неплохо бы обзавестись и приличной армией. Даже если за это придется делиться…

– Я одного не пойму, – все так же медлительно произнес Шантье. – Ты доволен или раздосадован?

– Конечно, доволен! – снова засмеялся Бейсингем. – Рене, летние лагеря – это так скучно…

Энтони пробыл у Шантье до вечера и теперь ехал по холодку, время от времени прикладываясь к прихваченной на дорогу бутылке. В ней оказалось альтоне, неведомыми путями попавшее на «золотой» стол. Пить красное сухое после такого количества золотого выдержанного не стоило бы, но что поделать, в конце концов, это Рене оплошал, выставив его. А вот голова завтра будет как большой дубовый сундук – у него, у Бейсингема. Энтони решил, что непременно напишет об этом Шантье, пусть тому будет стыдно. Хорошо полковнику Флику – этому дуболому и катапульта нипочем. Катапультой в армии называли водку, в равных долях смешанную с пивом. На Энтони это мрачное пойло производило как раз такое действие – словно тебе по голове из осадного орудия врезали. А Флик ее кружками дует…

Запрокинув голову и едва не свалившись при этом с лошади, он вытряхнул в рот последние капли и бросил бутылку в траву, задев ногу Марион. Кобыла в ответ недовольно фыркнула, куснула его за колено и продолжила обрывать листья с куста, в который они почему-то уткнулись. Энтони пихнул ее в бок, поворачивая на дорогу, еще раз получил зубами по колену – укусить она не успела – и пошел на мировую, погладив теплую шею. Марион не терпела, когда хозяин бывал пьян, – по-своему, по-женски она права…

Пить больше нечего, да вдобавок из придорожного леска потянуло неприятной сыростью, а до лагеря еще ехать и ехать. Настроение стремительно портилось. Сначала он думал о большом дубовом сундуке, потом мысли плавно перешли на предстоящую кампанию. Тут ему пьяная голова не мешала – о войне Бейсингем мог думать в любом состоянии. Если, конечно, не был в постели. В смысле, не один в постели…

Да уж, удружил ему король! Это отнюдь не та кампания, за руководство которой дерутся генералы, и не тот союзник, рядом с которым хорошо воевать.

…Горы отделяли Балиа от континентальной Империи и, пока жива была великая держава, войны и бури обходили укрывшееся за горами герцогство. Все воевали, а Балиа лишь процветало и богатело от ремесел и торговли, и только с падением Империи его правители задумались о том, что надо заводить собственную армию и самим защищать свои интересы. И завели – к тихому ужасу всех своих союзников.

Энтони, благо никто не слышал, от души выругался. Хуже балийской армии только похмелье после катапульты. Если бакалейщику дать копье, из него получится как раз такой воин, и такая армия в целом получается из балийского сброда. Союзнички, чтоб их хреном жеребячьим во все дырки! Ну почему – он? Что, в Трогармарке нет других генералов, с ними нобльданс танцевать? Ясно ведь было, что от этой войны никуда не деться – не сегодня, так на следующий год. Уже двадцать лет никто ни у кого не отвоевывал трирское серебро – куда ж это годится?

Впрочем, какая есть у Балиа армия, такая есть, и сделать тут ничего нельзя. Но проблема командующего для богатого торгового государства решалась проще. Балийский герцог, осознав, что война пошла не так, как хочется, пригласил вести кампанию знаменитого Теодора Галена, генерала-наемника по прозвищу Блуждающая Шпага. По правде сказать, Энтони, озолоти его, не взял бы балийскую армию, да еще после начала кампании, но Гален, насколько известно, ее принял. Интересно бы знать, сколько Марренкур ему заплатил?

Да, генерал Гален – это была еще одна предстоящая головная боль. Хуже, пожалуй, только балийская армия. Ну, и похмелье после катапульты, само собой… Король так и сказал ему – когда, прощаясь, они остались наедине: «Эта война не будет ни славной, ни трудной. Единственное, что может ее погубить – раздоры между командующими. Поэтому я и поручаю это дело вам – вы уживетесь даже с драконом». Может, устроить пару громких скандалов, чтобы впредь не получать таких назначений?

Энтони еще ни разу не видел знаменитого полководца. Слышал о нем много, разбирал по картам его блистательные кампании, а вот встречаться не довелось… к счастью! Знал только, что тот родом из Ваграу небольшого приморского королевства. Маленькие юго-западные страны жили своей непонятной жизнью, вели между собой мелкие войны, не лезли в дела вне своего региона, и на них тоже никто не покушался. Так что неудивительно, что молодой талантливый военачальник покинул родину и стал служить в чужой армии, неудивительно и то, что судьба улыбалась ему – а кому же ей еще улыбаться, если не смелым, решительным и умным? За десять лет он покрыл себя славой с головы до ног и заработал двухрядную орденскую цепь, на которой уже почти не оставалось места. Другое дело, что вел он себя при этом вызывающе, откровенно продавая свою шпагу, причем за огромные деньги – хотя если платят, то почему бы и не продавать?

Бейсингем поморщился: он терпеть не мог войны амбиций. А ведь придется… О Галене еще никто из тех, кто его видел, доброго слова не сказал. Говорили, что он был сыном вагрий-ского генерала и красавицы цыганки, на которой тот женился уже под старость по страстной любви. В таких случаях редко рождается что-то путное, а этот плод любви больше всего напоминал эзрийского ежа с иголками длиной в палец. Его честили на все лады во всех армиях, от Аркенберга на севере до Дар-Эзры на юге. Военные ругали Галена, а правители нанимали. Да не то что нанимали – буквально рвали на части, что позволяло генералу-наемнику на счету которого не было ни одного поражения, до небес взвинчивать цену за свои услуги.

Не иначе, это Гален и присоветовал герцогу обратиться за помощью к Трогармарку. Любовь короля Леона к военному делу общеизвестна, армия у него превосходная и всегда все готово, хоть завтра выступай, что особенно ценно, когда выступать надо было вчера.

…До лагеря он добрался за полночь. Там не спали, готовились к маршу: увязывали вьюки, запасали еду на дорогу – шли спешно, без обозных телег. Энтони наведался в каждый эскадрон, проверил все, что только можно, нашел добрый десяток упущений и когда, почти удовлетворенный, направился в свою палатку, то обнаружил, что хмель выветрился, а ложиться спать, пожалуй, уже и не стоит. Он принялся припоминать, что он забыл, вспомнил еще три вещи, которые не проверил, затем решил, что нечего тянуть, солнце через какой-то час поднимется, и приказал раздавать завтрак и звать священника служить напутственный молебен.

На рассвете, во главе трех полков легкой кавалерии и полка кирасир, он рванул на помощь балийцам. Артиллерия им была не нужна, пушек у Балиа на три армии хватит, а что касается пехоты, то как раз на севере, близ границы, в лагерях стояли три полка, добираться которым до балийских предгорий дня три, от силы четыре.

Пехотинцы тоже нюхом чуяли запах пороха и подготовились заблаговременно. Они выступили, едва получив переданный эстафетой приказ, и Бейсингем догнал их уже близ границы. Каким бы ни было спешным дело, он все же объявил дневку. Надо было дать отдохнуть конникам: кто их знает, что там творится, вдруг прямо с марша придется вступить в бой? Уставшие люди на измученных конях много не навоюют. Отдых касался солдат, но не командующего, который учинил у пехотинцев проверку всего, что только можно было проверить. На следующий день они пересекли границу, а еще через день были уже в предгорьях.

Бейсингем шел с авангардом. У него было предчувствие, что драться придется, не успев смахнуть дорожную пыль. Так и вышло. Едва они добрались до холмов, предваряющих западный конец Аккад, как услышали канонаду. Вскоре к отдаленному грому пушек прибавился многоголосый и такой знакомый им всем букет: неясный шум, крики, ржание коней. В этом месте на карте была обозначена котловина. По-видимому, она действительно существовала, потому что за холмами явно шел бой. Энтони отдал Марион коноводу, пересев на гнедого мойзельца Гарда, и махнул рукой, посылая полк вперед.

Тогда-то он впервые и увидел союзного командующего. Едва Бейсингем выехал на вершину холма – оглядеться, как к нему подлетел всадник на рыжем жеребце, в расстегнутом красно-синем балийском мундире, под которым сверкал серебристый легкий панцирь восточной работы. Шлем болтался за спиной на ремешке – это Энтони понравилось. Он и сам не любил шлемов – смотришь только вперед, как лошадь в наглазниках… Позади держались еще несколько офицеров, у одного в руках был штандарт. Всадник осадил жеребца возле самой морды Гарда, так, что тот всхрапнул и оскалился, – и, не утруждая себя приветствиями, выкрикнул:

– Сколько у вас с собой людей?

– Полк легкой кавалерии, – ответил Энтони, борясь с искушением как следует хлестнуть теснившего его рыжего, пока кони не начали грызться. Но не с этого же начинать знакомство с союзником! – Остальные на подходе.

– Наши цвета и цвета противника знаете?

– Знаю!

– На правый фланг! Выполняйте!

Гален развернул коня и рванул вбок по склону, немногочисленная свита помчалась следом. Оценив манеру союзного командующего в нескольких словах из лексикона конюхов, Бейсингем дисциплинированно отправился на правый фланг. Он и сам видел, что его полк тут нужен, равно как и то, что полка вполне хватит, и не нуждался в руководящих указаниях, чтобы вступить в бой. Однако уж коль скоро сопредельный генерал почтил его своим вниманием, то мог если и не предложить присоединиться к нему – в конце концов, откуда ему знать, кто ведет авангард, – то хотя бы поздороваться!

…Бой был яростным, но коротким. Солнце еще висело над склонами холмов, а они уже занялись обычными делами. Малоприятными – похоронными и лазаретными – и приятными донельзя, то есть едой и отдыхом. Офицерский повар, прибывший со штабом, только начинал готовить ужин, но генерал Бейсингем был чужд снобизма: он пристроился у ближайшего солдатского костра. Однако поужинать не пришлось: пришел порученец из балийского штаба с приглашением на совет. Энтони вздохнул, отставил миску, послал за командирами полков и направился к штабной палатке.

Днем было недосуг, а теперь он хорошо разглядел Галена. Не было никаких сомнений, что в его жилах действительно текла цыганская кровь. Среднего роста, одного с Бейсингемом, но не стройный и гибкий, как Энтони, а коренастый и крепкий, дочиста выбрит, держится вызывающе прямо. Смуглое, широкое, почти круглое лицо с тяжелыми скулами, черные, туго вьющиеся волосы, такие густые, что серебряная пряжка на затылке едва удерживает их массу, темно-карие, почти черные, горячие глаза – ошибиться в определении национальности невозможно. «Ему бы золотое кольцо в правое ухо, и можно ставить во главе табора», – подумал Энтони. Но серег генерал не носил, единственными украшениями были тонкий серебряный обруч-ожерелье с одиноким агатом и затейливо переплетенный браслет-цепочка.

Генерал держался сухо и высокомерно, говорил отрывисто и был явно не расположен слушать кого-либо, кроме себя.

– Вы опоздали! – бросил он Бейсингему вместо приветствия.

Энтони ругнулся про себя. Хамит союзничек! Надо бы осадить – но так лень спорить! «Ладно, посмотрим, что дальше будет!» – подумал он.

Не сказав ему больше ни слова, Гален отвернулся и продолжил совет. Оказалось, что он решил на следующий день, развивая успех, перейти в наступление – Энтони и сам поступил бы точно так же. Командующий разъяснял всем задачи и, по правде сказать, делал это коротко и толково. Вот он обернулся к Бейсингему:

– Пойдете с двумя полками легкой кавалерии на северо-восток, через эту седловину, – он ткнул пальцем в карту. – Когда услышите двойной сигнал атаки – не раньше, не позже, – ударите во фланг, вот сюда. Полк пехоты передадите для усиления генералу Лебелю, – мотнул головой в сторону худощавого брюнета с могучим орлиным носом. – Остальные пока в резерве…

Бейсингем невольно засмотрелся, как при каждом движении руки на кисти генерала вздрагивает серебряная цепочка. Красиво играет серебро на смуглой коже, да… И все очень толково – если бы Гален при этом не вел себя так, словно он, Бейсингем – полковник балийской армии. Даже со своими генералами, не то что с чужими, разговаривать в подобном тоне не принято, а уж тем более – с союзным командующим. Энтони по-прежнему ужасно не хотелось затевать ссору, но выбора не было: цыгана следовало осадить, раз и навсегда. Бейсингем подавил вскипевшее было раздражение, и оно вылилось в холодную веселую злость.

– Задача ясна? – спросил Гален.

– Вы правильно делаете, что носите серебро, – изысканно-светским тоном, словно они были не в штабной палатке, а в гостиной маркиза Шантье, произнес Бейсингем. – Золото на смуглой коже смотрелось бы вульгарно. А вот агат, при ваших глазах и волосах – это банальное решение. Я посоветовал бы янтарь – неожиданно и смело.

В палатке стало очень тихо. Гален поднял голову. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. В темных глазах медленно закипала ярость, в серых с каждым мгновением было все больше насмешки, обдававшей ледяным холодом.

– Что вы сказали? – тихо переспросил Гален. – Повторите…

– Я высказал свое мнение о вашем выборе украшений, – безмятежно ответил Энтони. – Он делает честь вашему вкусу, хотя и не слишком оригинален. Это единственное, что я могу ответить на ваш вопрос. Что же касается завтрашнего дня, то перед тем, как что-то решать, я хотел бы знать общий план наступления.

– Вы сомневаетесь, что он у меня есть? – углы рта у генерала дрожали, но он пока держался.

– Нисколько… – Бейсингем пожал плечами и как можно любезнее улыбнулся: – Кстати, у меня он тоже имеется.

– Это неважно, – темные глаза, наконец, вскипели бешенством, толстый карандаш в смуглых пальцах переломился, и резкий треск ударил в тишине, как выстрел. – Планы есть у всех. Но выполнять мы будем мой, потому что армией командую я. А вас ваше мнение – по любому поводу – попрошу держать при себе. Ясно? Хватит болтать, все устали и голодны.

В палатке стало еще тише, если это вообще было возможно, и эта тишина обозлила Бейсингема даже больше, чем наглость цыганского генерала. Вот, значит, как он тут всех выстроил по линеечке! Энтони еще более безмятежно улыбнулся и с легким поклоном – так, словно разговаривал с хорошенькой, но не очень умной дамой, проговорил:

– Что ж тут неясного? Вашей армией командуете вы. А моей армией командую я. И, как вы справедливо заметили, все устали и голодны. Поэтому мы с моими офицерами сейчас пойдем ужинать. После этого я готов встретиться с вами для обсуждения плана наступления в любое удобное для вас время. Идемте, господа!

Он еще раз поклонился и вышел из палатки.

Поздно вечером, отужинав и проверив лагерь, Бейсингем скинул, наконец, сапоги и уселся у костра с кружкой горячего вина. Даже ругаться, и то уже не хотелось. Сразу после ужина его посетил генерал Лебель, тот самый носатый балиец, пожалуй, наиболее толковый из всех их военачальников. Лебель сообщил Энтони то, что герцог не успел узнать перед советом. Балийский герцог выступил в своем амплуа и во всей красе. Галену было высочайше заявлено, что трогарская армия подчиняется ему на тех же основаниях, что и балийская. Энтони, естественно, об этом не сообщили, поскольку существовало сие условие лишь в голове Его Светлости Марренкура. Как бы то ни было, кампанию он начал с того, что переругался с союзным командующим – превосходное начало, лучше просто не бывает!

А с другой стороны – может, и неплохо, что он осадил «цыганского барона» с самого начала. Все равно бы пришлось схлестнуться… Бейсингем усмехнулся: может ли случиться, что после такого тычка носом в кучу навоза цыган сменит аллюр? Если не очень умен, то не сменит, а если умен… но ведь он еще и горд безмерно! Да, трудное у него положение. Интересно, он собирается посылать за Энтони, или решит поиграть в «обойдусь без тебя»?

Герцог немножко подумал, как будет действовать, если союзный командующий все же станет демонстрировать оскорбленное достоинство, и налил еще вина, твердо решив допить эту кружку и отправляться спать. Но тут появился даже не порученец с приглашением, а генерал собственной персоной, легок на помине. Гален шагал мимо костров, явно направляясь к нему. Бейсингем велел костровому отойти, прислонился к камню, возле которого сидел, принял изысканно-ленивую позу и полузакрыл глаза, смакуя вино. Командующий союзников подошел и молча уселся рядом. Воспитание, однако! Ну, пришел, и что теперь?

Гален сидел неподвижно, глядя в огонь. Бейсингем, чуть приоткрыв глаза, разглядывал соперника, уже бросившего оружие, но еще не собравшегося с духом, чтобы поднять руки. Смуглое лицо осунулось, под глазами темнели круги – генерал явно очень устал, и Энтони почувствовал легкий укор совести. Может, зря он так круто с ним обошелся? Можно было поговорить и после совета, он нашел бы, что сказать…

Цыган по-прежнему молчал, прикрыв глаза тяжелыми припухшими веками. Гордый, непросто ему после того, что было, начать разговор. Помочь, что ли? Ладно уж…

– Хотите вина? – миролюбиво спросил Энтони.

– Благодарю, – Гален вытащил из кармана небольшую флягу, – я лучше тайтари. Желаете?

– Спасибо, нет. Огонь хорош в костре, а не в желудке. Тайтари – цыганскую водку, мало того, что в полтора раза

крепче обычной, так еще и с перцем, – Энтони пробовал всего раз в жизни. Ему хватило.

Гален отпил глоток и тоже прислонился к камню, откинув голову.

– Прошу прощения, – устало сказал он.

– У меня был Лебель, – снова помог ему Энтони. – С ба-лийцами все, как всегда…

– Я подозревал, что Марренкур врет, – поморщился Гален, – но не хотел ничего выяснять, надеялся, что вы подчинитесь. Мне так удобней, чем устраивать бесконечные обсуждения. Обычно это получается, но раз с вами не вышло, давайте обсудим план.

«Надо же, какой гордый! – подумал Бейсингем. – Мог бы спрятаться за Марренкура, а не стал».

Меньше всего на свете ему сейчас хотелось обсуждать что бы то ни было. Он был уверен, что разработка Галена превосходна, и надо следовать ей. Но приходилось удерживать позиции.

– Давайте обсудим, – кивнул он. – Я тоже погорячился. И знаете… уж коль скоро нам предстоит воевать вместе… Все будет гораздо проще, если вы впредь не станете разговаривать со мной таким тоном, как на совете.

– Я же сказал: прошу прощения, – нетерпеливо ответил Гален. – Говорю, как умею. Я уже десять дней в этом борделе, здесь иначе нельзя. Кстати, как у вас с дисциплиной?

Ну у него и вопросики! Бейсингему вдруг стало весело.

– Поправок на бордель можете не делать. Все будет по плану. По правде сказать, рядом с войском доблестных союзничков

упомянутое заведение могло бы считаться образцом порядка. Бейсингем даже слегка пожалел Галена. Он знал, как это бывает – когда в самой пустяковой мелочи не можешь ни на кого положиться и за всем надо следить самому, когда, знакомясь с офицерами, стараешься с первого взгляда угадать того капитана, которому ты сможешь, если командир не справится, завтра дать полк – да и есть ли они еще, эти капитаны? – когда недовольные тобой полковники и генералы молчат в глаза и шипят за спиной. Впрочем, он получает бешеные деньги, – оборвал себя Бейсингем, – так пусть их и отрабатывает.

– Хоть что-то хорошее… – вздохнул генерал. – Кажется, этические вопросы мы выяснили. Теперь, может быть, займемся делом? Я хочу сегодня еще хоть немного поспать…

Соединенными усилиями генерала Галена и армии Трогар-марка ольвийцев все-таки погнали, и они втянулись на территорию Мойзельберга, куда союзным армиям ходу не было. В обход, по балийской подкове, преследователи теряли не меньше недели, но тут уж ничего не поделаешь.

Они двинулись было к морю, но вечером первого же дня Бейсингема пригласили к Галену. С того памятного инцидента на совете генерал был с ним безупречно вежлив, хотя по-прежнему сух. Однако для Энтони этой скудной вежливости было более чем достаточно. Полководческий талант «цыганского барона» он за прошедшие двенадцать дней оценил вполне и предпочитал следовать его планам, лишь бы тот вел себя корректно. Набиваться же ему в друзья Энтони не собирался.

Бейсингем примерно представлял, зачем он понадобился союзному командующему. В тот день к ним приехал человек, которого мучительно недоставало в действующей армии, – полномочный представитель балийского герцога. Маркиз Актэфорца был пятидесяти лет от роду, толст, разговорчив и имел генеральское звание, за всю жизнь не поучаствовав ни в одной войне. Его уже представили обоим штабам, он со всеми раскланялся, обменялся рукопожатиями, угостил каждого изысканным вином из еще более изысканных серебряных стаканчиков и теперь мирно спал в своей палатке. По-видимому, кроме собственной персоны, он привез и какие-то новости.

Так оно и оказалось.

– Прочтите, – Гален бросил на стол письмо. – Полагаю, завтра или послезавтра вы получите такое же.

– Забавно! – хмыкнул Бейсингем, прочитав бумагу. – Редко когда удается уложить столько мух одной хлопушкой!

В письме говорилось о дополнительном соглашении между Балиа и Трогармарком. Вместо того чтобы идти по подкове, их армии предписывалось пройти вдоль Аккад с юго-западной, трогарской, стороны. Это была территория Мойзельберга – граница пролегала дальше, по реке Сане. Непостижимая страна была по-прежнему непостижима: ее правители отдавали Трогармарку земли от Аккад до Саны, проводя границу по первому горному хребту, в обмен на обязательство очистить край от герильясов и впредь поддерживать там порядок. Поэтому вместо того чтобы двигаться по приморской стороне подковы, армии предстояло пройти двести миль вдоль Аккад, поставить гарнизоны в орденских замках и выйти к Триру с юго-запада.

Хорошо было всем. Трогармарк задешево получал новые земли. Балиа избавляло свои приморские городки от присутствия военных: ясно ведь, что марш действующей армии, даже собственной, радости не приносит. Мойзельберг, по-видимому, тоже имел свою выгоду, хотя и непонятно, какую. Хорошо было всем, кроме армии: вместо приятной прогулки по богатому побережью их ожидал тяжелый марш по безлюдным предгорьям, с большим обозом, поскольку продовольствие и фураж придется везти с собой. Марш, кроме того, бессмысленный: для того чтобы разобраться с герильясами, достаточно двух полков, и вовсе незачем тащить туда двадцатитысячное войско.

– Я уверен, что это Марренкур постарался, – поморщился Энтони. От одной мысли о балийском герцоге у него начинало ломить зубы. – Не хочет пускать нас на побережье.

– Если вы что-нибудь понимаете, то объясните мне, что вообще происходит? С чего вдруг Мойзельберг решил разбрасываться территориями? – пожал плечами Гален.

Бейсингем рассмеялся.

– Проще простого. Это иллюстрация к той истине, что нет ничего бесполезного в мире. Иной раз и от суеверий бывает толк. Дело в том, что земли между Саной и Аккадами пользуются дурной славой. Там хорошие пастбища, высокая трава, но ни мойзельские овечьи пастухи, ни их коневоды не хотят в этих местах селиться. Виной тому какие-то местные суеверия. В Мойзельберге суеверны все, от последнего пастуха до короля, так что земли эти для них бесполезны, нет такой силы, которая заставит их скотоводов перевалить хребет. Зато трогарцы давно перешли Сану и разводят коней в тамошней степи. По сути, эти земли уже наши.

Что же касается пресловутых герильясов – то никакие это не герильясы, а самые обыкновенные разбойники. Через Сану им ходить трудно, к степным жителям тоже не подступишься – они далеко не овечки, да и пограничная стража у нас хорошая. Поэтому грабят они в основном Мойзельберг. Судя по письму, они стоят в орденских замках – впрочем, больше и негде, деревень там нет…

– Что за замки? – прервал его Гален.

– Лет девятьсот назад, когда людей было еще не так много, как теперь, эти земли облюбовал Орден мейерских братьев. Слышали о таком?

– Разумеется. – Голос Галена отчего-то дрогнул. – Мейер-ские братья, жители Аркенайна – горной страны мертвых, где не бывает солнца… Но ведь это легенда!

– Нисколько, – снова засмеялся Энтони. – Любая легенда имеет свое разумное зерно, если знать ее язык. Аркенайн – древнее название юго-западной стороны Аккад, Торкенайн называли их северо-восточную сторону. А страна, где не бывает солнца – на языке поэтов того времени это всего-навсего север. Аккады находились на севере Империи, так что все объяснимо. Неужели вы этого не знали?

Гален лишь молча покачал головой. Энтони подивился выражению его лица: цыган, не отрываясь, смотрел на него расширенными неподвижными глазами, как ребенок, услышавший начало сказки. Он даже дыхание, кажется, затаил.

– А почему тогда Аркенайн называют страной мертвых?

– Поэты изрядно все затуманили, – улыбнулся Бейсингем, чувствуя себя обладателем волшебной шкатулки. – Если хотите, я расскажу вам то, что записано в наших хрониках. Историей ордена мы с братьями зачитывались с детства, и любимыми нашими играми были игры в Полуденные войны…

– Историю Полуденных войн я знаю, разумеется, – несколько обиженно сказал цыган.

– Тогда вы должны знать и то, почему они так быстро закончились, – отпарировал Энтони…

…Никто так толком и не разобрался, с чего начались Великие Полуденные войны. На южной границе Империи всегда было неспокойно, и, по-видимому, чья-то капля переполнила чашу. То ли охотники за рабами из Дар-Эзры и Тай-Ли слишком зачастили на территорию Империи, то ли имперские грабители излишне рьяно гуляли по той стороне. Обычно эти конфликты решались по мере возникновения – и вдруг полыхнуло по всей границе. Сплоченные армии Юга двинулись на имперскую территорию, и оказалось, что противопоставить им нечего. Баронские дружины действовали разрозненно, да и боевой дух у них был слабоват. Смуглые воины шли по стране, оставляя после себя лишь пепел. Земли им были не нужны. Сильных мужчин и красивых женщин угоняли в рабство, города и деревни грабили и сжигали дотла вместе с остальными жителями, и не было силы, способной остановить нашествие.

Тогда-то они и появились – мейерские братья, или, как они сами называли себя, воинство мертвых. Первоначально это были жители разоренных территорий, те, кто чудом спасся от захватчиков, люди, потерявшие все, что имели. Они носили черные саваны поверх доспехов и дрались так, что суеверные южане вскоре и вправду стали считать их вышедшими из могил мертвецами. Гибли братья во множестве, но на место каждого убитого становились двое других. Секрет был прост: сюзерен войска Якоб Мейер принимал и посвящал в рыцари любого, кто владел оружием. А оружием в те неспокойные времена владели все. И какой-нибудь вчерашний пастух вполне мог надеяться дать в будущем начало рыцарскому роду – если выживет. Так ведь кое-кто и выживал!

Постепенно вокруг мейерских братьев стала собираться армия. Следующей весной она перешла границу, и теперь запылал уже северный Тай-Ли. Тогда тайцы ударили на Ориньян, неприкосновенную область, вина которой славились по всему континенту. Но что до этого тайцам – их вера запрещала пить вино! Ориньян они разорили – сто лет после этого нашествия хорошее вино было в Империи редкостью – но на выходе из ориньянских холмов их ждали все те же всадники в черных саванах. А с востока, из Аккадской степи, уже надвигались эз-рийцы…

Никогда, ни до, ни после, Запад и Восток не бились с таким ожесточенным упорством. И во многом стараниями мейерских братьев Полуденные войны, вместо того чтобы длиться десятилетиями, закончились всего за несколько лет. После победы часть выживших братьев рассеялась по Империи, дав начало не одной знатной фамилии. Но многие рыцари, особенно те, что окружали сюзерена, не захотели расставаться. В награду за доблесть они вытребовали у отцов церкви право основать монашеское братство – это был первый из череды монашеских орденов. Мейерские братья получили земли Аркенайна, построили там замки и скрылись за их стенами от мира людей.

Много легенд ходило об этих замках. Говорили, что там совершаются Божьи чудеса, и пока молятся братья, Империя непобедима – так оно, кстати, и вышло: конец ордена совпал с падением державы. Но говорили и другое: что братья поклоняются Хозяину, служат в своих замках сатанинские службы и предаются противоестественным грехам, и что главный из замков, также носивший название Аркенайн, построен на месте древнего языческого храма… Рассказывали про легендарные богатства ордена. Наконец, отец последнего из императоров приказал провести расследование деяний братьев.

Следствие вел Священный Трибунал, который находился под патронатом Ордена Небесного огня. Орден был непреклонным изобличителем всех и всяческих ересей, а также императорским указом получил право наследования половины имущества изобличенных еретиков – другая половина отходила казне.

Клаус Мейер, последний великий магистр мейерского ордена, был, может статься, и еретиком, но человеком большого мужества. Он так и не признал ни одного из обвинений, а когда его спрашивали о сокровищах, лишь смеялся: они ведь зовутся живыми мертвецами, какие же за гробом деньги? Два года длилось следствие, а суд провели за четыре дня. Нераскаявшихся узников обезглавили, раскаявшихся разослали по монастырским темницам, а великого магистра и четверых магистров ордена сожгли на Поле Отрубленных Голов за городской стеной. Когда пламя уже лизало ноги Мейера, он проклял императора, Империю, столицу и всех, кто пришел посмотреть на его казнь. Церковь объявила, что проклятие еретика не имеет силы. Может быть, и так – но оно сбылось. Не прошло и двадцати лет, как император и его бездетный сын оказались в могиле, Империи больше не существовало, столица была разрушена и на ее развалинах гуляли голод и черная оспа.

– Сокровищ, из-за которых все затевалось, так и не нашли, – закончил Энтони свой рассказ. – Уцелевшие братья разбежались, замки опустели. Потом Аркенайн и Торкенайн стали Аккадским хребтом, реальная история ордена забылась, а поэты так все запутали, что корень их баллад совершенно потерялся. Так что после этой войны вы сможете поражать воображение дам рассказами о том, как прогулялись по легендарной стране мертвых. Успех обеспечен… Кстати, замки эти – самое удобное место для разбойничьих гнезд, какое только можно придумать. Правители Мойзельберга знают, что делают: они отдают ненужные им земли и перекладывают на нас свою головную боль по части пресловутых разбойников.

Пока Бейсингем рассказывал, Гален немного опомнился и уже не был похож на ребенка, слушающего сказку Выслушав Энтони, он лишь покачал головой:

– Признаться, вы меня удивили, милорд…

– Это было заметно, – улыбка Энтони вышла чуть ироничной, но генерал вроде бы не обиделся.

– Да, но зачем это надо вашему королю? Если эти земли все равно ваши, к чему брать на себя такие обязательства? Выводить разбойников – занятие малоприятное.

– А вот этого я не знаю! – воскликнул Энтони. – Может быть, в этих горах есть серебро или алмазы. А может быть, он решил искать сокровища мейерских братьев. В конце концов, просто так получить хороший кусок территории тоже неплохо. Вдруг лет через сто в Мойзельберге передумают и станут осваивать те места? И в любом случае – разве у нас есть выбор?

– Выбора нет, – пожал плечами Гален, – но знать, во что мы ввязываемся, все же охота.

– Самое неприятное, – уже серьезно сказал Энтони, – что эти земли пользуются дурной славой не только в Мойзельберге, но и в Трогармарке. По правде сказать, я предпочел бы балий-скую подкову, будь она даже в два раза длиннее, чем сейчас.

Гален поднял глаза и посмотрел на Энтони – долго, внимательно и удивленно.

– Я не суеверен, – усмехнулся Бейсингем. – Но не могу сказать того же о наших солдатах. Для них это будет не слишком приятная прогулка. А на следующий день после того как они поймут, куда мы идем, думаю, такое же настроение будет и у балийцев. Так что еще раз говорю: я бы предпочел подкову. Но сие, увы…

– Вот именно! – помрачнел Гален. – Это зависит не от нас.

По дорогам вдоль Саны гоняли скот, и они были широкими и удобными. Гален с балийцами направился приречной летней тропой, проходившей по заливным лугам низкого берега, а Бейсингем пошел по зимнему тракту, отстоявшему от реки на восемь миль. Вдоль него располагалось множество городков и деревень, так что можно было ночевать под крышей, чего не скажешь о союзниках, которым приходилось довольствоваться палатками и кострами. На топких заливных лугах даже деревень не было.

Через восемьдесят миль луговой берег повышался. Там-то и располагался замок Саутон, форпост ордена, первый из мейер-ских замков на их пути. В городишке близ поворота на Саутон Бейсингема застало письмо Галена – союзник извещал, что намерен остановиться в замке на дневку. Энтони вспомнил жадное детское любопытство цыгана и усмехнулся: как будто бы могло случиться иначе!

Сам он совершенно не интересовался замками: этот род строений надоел лорду, выросшему в родовом гнезде, еще в детстве. Однако в том же городишке их ждали еще и двое офицеров союзного штаба. Оказалось, что у генерала Шар-мийона, командующего балийской артиллерией, три дня назад был день рождения. Союзники собирались устроить пирушку и послали гонцов за вином и закусками, а также с поручением пригласить Бейсингема и его штаб. Энтони приказал своим тоже остановиться на дневку, намереваясь поехать в замок и попраздновать от души.

Дневка – это отдых разве что для лошадей, для всех остальных это день, в который надо переделать все накопившиеся дела. Нельзя сказать, чтобы Бейсингем и его офицеры выехали рано. Впрочем, у балийцев царила та же самая суета, и все были заняты тысячей надоедливых мелочей – за исключением командующего, который заявил, что сегодня он отдыхает, и пусть хоть солнце остановится. Означенное светило уже склонилось к зубцам крепостной стены, когда во дворе замка собрались штабные офицеры обеих армий и некоторые из полковых командиров.

Насколько Энтони знал историю края, Саутон был самым древним из орденских замков. Братья построили его в обжитых местах, еще когда орден не удалился от мира. Здесь уже лет триста никто не жил, и лишь упорные суеверия помешали местным жителям разобрать все по камешку. Стены и сам замок, сложенные из тесаного камня, выглядели еще прилично, а внутренние кирпичные постройки давно выветрились, двери и окна исчезли, как не было, ров превратился просто в яму, заросшую травой, через которую лошади легко перебирались без всякого моста, а ворота отправились туда же, куда и двери, мебель, гобелены и все то, что скрашивало жизнь обитателей этого убежища восемьсот лет назад. Хотя, если вспомнить о нравах древних орденов, не те это были люди, чтобы чем-то свою жизнь украшать.

На шум веселья появился и Гален. За месяц кампании «цыганский барон», как его называло теперь уже все войско (само собой, за глаза), сумел привести в относительный порядок вверенную ему орду. Но все равно работы командующему хватало. Накануне его день закончился перед рассветом, и он велел будить себя только в одном случае: если с неба начнут падать жареные куропатки. Проснувшись, он тут же уехал на реку купаться, а вернувшись, исчез в недрах Саутона. Энтони был уверен: генерал не покажется, пока не облазит весь замок и не ощупает каждый камень.

Теперь, вымытый, отдохнувший и удовлетворивший свое любопытство, генерал казался если не прирученным, то хотя бы сытым и ленивым. Он стоял, опершись на импровизированную коновязь, с бутылкой вина в руке и, усмехаясь, наблюдал за возней молодых офицеров, развлекавшихся балийской борьбой.

По правде сказать, наблюдать балийскую борьбу можно только спьяну. Зрелище это невообразимо скучное – смотреть, как два человека стоят и пытаются повалить один другого, не применяя ни ударов, ни приемов, а попросту кто кого заломает. Между тем игры эти были небезопасными, потому что иной раз соперники заламывали друг друга до серьезных увечий: растягивали связки, вывихивали суставы… Если уж устраивать состязание, то Энтони предпочел бы фехтование, но фехтовать всем было лень. Приходилось принимать жизнь такой, какая она есть.

Некоторое время борцы просто возились, потом кому-то пришло в голову устроить состязание двух штабов. Начали с младших офицеров, продолжили старшие. Когда дошло до генералов, наступила некоторая заминка, показалось даже, что все остановится, – но в круг вышел именинник, и генералы тоже пополнили число бойцов. И вот, наконец, остались одни командующие. Все головы повернулись к ним. Дисциплинированные трогарцы позволили себе не более чем немой вопрос, но балийцы смотрели на своего командующего с откровенным злорадством. Гален слабаком не выглядел, однако лорд Бейсингем, когда хотел размяться, грузил вместе с солдатами обоз, легко кидая двухсотфунтовые мешки, и это видели все. А кроме того, во всей толпе зрителей едва ли нашелся бы хоть один, кто желал бы победы цыгану.

Энтони усмехнулся про себя. Пожалуй, вагриец попал в трудное положение. Очень уж высоко он себя поставил. Если бы у него был хотя бы другой противник, а не Бейсингем, при первой же встрече осадивший его, как норовистого жеребца. Это будет уже не забава, а состязание авторитетов, изначально проигрышное для цыгана. Отказавшись или проиграв, он уронит себя еще больше, но и выиграв, не добьется ничего, разве что сохранит прежний статус. Энтони почувствовал даже некоторую жалость: до чего же по-идиотски устроены люди! Впрочем, он-то отказываться не собирается – интересно попробовать, на самом ли деле этот хваленый цыган сделан из огня и стали. Огонь-то он видел, а вот сталь…

Энтони лениво поднялся и двинулся в круг, на ходу снимая мундир, и через долю мгновения от своего места шагнул Гален. Они обменялись положенными легкими поклонами и сцепились в смертельном объятии двух медведей. Действительно, бродячий генерал был крепок не только с виду. Мускулистый, ширококостный, сильный, как может быть силен воин, который не слезает с седла и не выпускает оружия, – но и Бейсингем тоже не из теста слеплен, силу свою он культивировал годами, с упорством и знанием дела.

Они долго стояли друг против друга, и Энтони, наконец, почувствовал, что Гален уступает. Со стороны еще ничего не было заметно, но он-то ощутил, что напор противника ослабел и тот чуть-чуть сдвинулся назад. Темные глаза сверкнули, Гален поднажал – это было ошибкой, он тут же потерял устойчивость и дрогнул уже по-настоящему. Дальше все просто. Противник начал терять силы, теперь не дать ему снова закрепиться, немножко поводить, выматывая, потом крутануть – и на землю. «То-то балийцы обрадуются, – мелькнула мысль, – второй раз их командующего сунут физиономией в дерьмо…» Бейсингему стало противно. Кретинизм какой-то, они ведут себя не как генералы, а как желторотые лейтенантики перед девчонками!

– Предлагаю ничью, – тихо сказал он.

Гален лишь зубы стиснул да глянул так, что сразу стало ясно, какие слова он про себя говорит. Энтони вдруг стало весело. Он мгновенным движением сбросил напряжение и выпрямился.

– Все! – объявил он. – Я закончил…

Он надел поданный ординарцем мундир и, повернувшись к ошарашенным зрителям, небрежно пояснил:

– В рамках состязаний мы сделали все, что могли. А уродовать друг друга ради амбиций – глупо. Увечья я признаю только боевые. Пусть это считается проигрышем, я не возражаю.

На протяжении всего вечера Бейсингем несколько раз ловил на себе быстрый взгляд Галена. Наконец, ему это надоело, он поднялся на стену полюбоваться закатом и через пару минут услышал то, чего ждал – быстрые и почти неслышные шаги. Цыган, при всей своей массивности, обладал на удивление легкой походкой. Энтони неторопливо повернулся, в упор столкнувшись с темным неприязненным взглядом.

– Я об этом не просил, – сухо бросил Гален. – И я бы так не поступил, и впредь поступать не собираюсь, так что не воображайте, будто я вам что-то должен…

– И не надо, – Энтони пожал плечами. – Я здесь со своей армией, она знает меня много лет, для меня ни выигрыш, ни проигрыш ничего не значат. А вы человек пришлый, за вами следят постоянно, и не с самым добрым чувством. Не стоит бросаться авторитетом, генерал, нам еще воевать…

Если бы пламя цыганских глаз было материальным, Энтони бы сейчас вспыхнул, как факел. Но все их молнии утонули в безмятежных серых глазах трогарского герцога. Гален скрипнул зубами, повернулся и, не говоря ни слова, сбежал вниз, а Энтони продолжал любоваться закатом. По правде сказать, все это начало ему надоедать – и бессмысленный марш, и союзный командующий со своим бешеным норовом, и вся эта война, мутная, как глинистые воды Саны.

На подходе к переправам параллельные дороги, по которым двигались армии, слились в одну. По плану, первыми должны были пройти балийцы, но на самом деле так, конечно, не получилось. Обе армии подошли практически одновременно и, поскольку никто не желал ждать посреди выгоревших от солнца полей, перемешались. Бейсингему было скучно ехать просто так, и он с удовольствием поучаствовал в полудюжине разбирательств, кому перед кем идти, покомандовал растаскиванием сцепившихся телег полковых обозов. Наконец, он распределил свои кавалерийские части между балийскими – пехота и армейский обоз разберутся сами, – выяснил, кто где находится, и, полностью удовлетворенный, поехал впереди, вместе со штабом. Он заметил, что к молодым штабным офицерам подтянулись их товарищи из полков, и поморщился: нет, определенно, влияние балийской армии иначе как тлетворным не назовешь. Надо бы разогнать эту теплую компанию, но они так заразительно смеются…

Взрывы хохота впереди стали совсем уж оглушительными, колонна дрогнула и остановилась. Бейсингем, ругаясь про себя самым отчаянным образом, поехал взглянуть, что за балаган остановил движение армии.

Как оказалось, неподалеку от дороги стоял цыганский табор. Энтони насчитал двенадцать кибиток. Мужчины столпились в отдалении, ни одной женщины не было видно, а ребятишки, как и положено цыганятам, клянчили у солдат «что-нибудь».

Капитан Шимони, один из штабных адъютантов, придумал забаву. Отыскав в кошельке монету с дырочкой, привязал ее на шнурок и с высоты коня дразнил ребятишек, опуская монетку и поддергивая вверх. Остальные, по-видимому, уже успели заключить пари: они хохотали и подбадривали «своих» мальчишек и девчонок громким свистом.

Бейсингем, посмеиваясь, наблюдал. Он еще не решил, прекратить ли остановившую движение забаву или посмотреть, чем она закончится. Сам он желал успеха девчонке лет десяти в грязнейшей красной юбке, которая прыгала не хуже мальчишек и, кроме того, обещала вырасти прехорошенькой – если ее, конечно, отмыть…

Цыганочка почти схватила монету, но все же промахнулась и шлепнулась в пыль под восторженные крики зрителей. И тут в кучку веселящихся офицеров ворвался всадник. Разбросав их в стороны, он одним движением вырвал Шимони из седла и швырнул на землю, под ноги лошадям. Тот вскочил, схватился за саблю, всадник двинул на него коня, остальные, увидев, кто это, растерялись…

Первым среагировал Бейсингем. Рванувшись вперед, он успел схватить под уздцы рыжего жеребца, оттолкнуть Шимо-ни в сторону грудью своей лошади и перехватить руку Галена, метнувшуюся к эфесу, – все одновременно.

– Опомнитесь, генерал! – в короткий приказ герцог вложил всю властность, доставшуюся ему от десятков поколений аристократических предков. – Прекратите! Что вы себе позволяете?

Сослуживцы говорили, что когда Бейсингем командует так, он способен словом остановить атаку боевых слонов. Останавливать атаку слонов ему не приходилось, но тут сработало – Гален обернулся. И у Энтони на мгновение замерло сердце: лицо генерала было землистым, и глаза не пылающие, как обычно, когда он злился, а совершенно слепые от ярости. В таком состоянии не бьют, в таком состоянии убивают. Пытаться справиться с ним все равно что вытаскивать из костра бочку с порохом. Приказать скрутить силой? А если он возьмется за шпагу? Только рубки сейчас и недоставало! И потом, унижать союзника, с которым и так очень непростые отношения…

Мысли заметались, но безотказно сработал инстинкт: Энтони крепче сжал поводья рыжего и заговорил, очень спокойно и твердо, как уговаривал бы взволнованную лошадь или собаку:

– Вы правы, это было отвратительно. Так себя вести недостойно офицеров. Я собирался все это прекратить, но не успел, вы меня опередили…

– Зачем вы унижаетесь, герцог! – выкрикнул кто-то сзади.

– Молчать! – рявкнул Бейсингем так, что над дорогой повисла звенящая тишина. И продолжил еще спокойнее: – Это моя армия, генерал. Я дам этим ребятишкам денег и накажу виновных. Я понимаю ваши чувства, успокойтесь…

Гален, наконец, перевел дыхание и еле заметно обмяк в седле.

«Кажется, пронесло!» – подумал Энтони и тоже облегченно выдохнул.

– Что вы понимаете? – каким-то погасшим голосом проговорил генерал. – Ладно, отпустите, хватит меня держать…

Бейсингем выпустил повод, обвел взглядом собравшихся вокруг офицеров. Все они, до того неотрывно смотревшие на своего командующего, едва тот повернул голову, поспешно отвели глаза. Да, конечно, они не того ждали… Можно подумать, ему самому нравится уговаривать взбесившегося хама вместо того, чтобы надавать ему по физиономии. А как потом вместе воевать – об этом они не думают. Генерал Одони, начальник штаба, глаз не отвел, едва заметно улыбнулся – хорошо, хоть для него дело выше чести, он, наверное, один понимает… Энтони перевел взгляд на руку Галена, по-прежнему стискивавшую эфес шпаги. Генерал разжал пальцы, коротко выдохнул и выпрямился.

– Я, кажется, превысил свои полномочия… – сухо сказал он. – Если вы считаете себя оскорбленным, жду ваших секундантов, или, может быть, предпочитаете дуэль немедленно, со свидетелями?

И лишь теперь Бейсингем, наконец, разозлился:

– Заняться мне больше нечем – драться с вами! – бросил он, отъезжая в сторону и, даже не взглянув на цыгана, дал сигнал продолжать движение.

Тот вздрогнул, быстро посмотрел на него, щека дернулась – но ничего не ответил, повернулся и двинул коня к обочине дороги. Энтони яростно провел рукой по лбу, словно бы мог стереть заливший лицо яркий румянец. Он всегда злился на себя за то, что легко краснеет, но поделать ничего не мог – это свойство не поддавалось никаким тренировкам.

«Как обидно, – мелькнула мысль, – только-только начали налаживаться приличные отношения, и все прахом из-за каких-то мелочей: балийской борьбы да нищих бродяжек…»

Повозки двинулись, однако офицеры не торопились. Столпившись вокруг Шимони, они горячо что-то обсуждали – не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что именно. Так что Бейсингем предпочел пока остаться. Высыпав из кошелька пригоршню серебра, он приказал адъютанту раздать деньги цыганятам, а сам отъехал в сторонку и, оглаживая возбужденно танцующую кобылу, краем глаза наблюдал за своими штабными, ожидая, чем все закончится.

Тем временем Гален, выбравшись на обочину, спешился, отдал коня подоспевшему ординарцу и подошел к сгрудившимся стайкой ребятишкам. Один из малышей тут же кинулся к наблюдавшей все это издали группе мужчин, от которой навстречу ему уже двигался крепкий вислоусый цыган – быстро, совсем не в манере своего племени. Бейсингем не слышал, о чем шел разговор. Гален что-то спрашивал, цыган отвечал, кивая, потом покачал головой. Генерал, развязав кошелек, дал ему несколько золотых монет и повернул обратно.

Он уже подходил к коню, когда ему заступил дорогу Шимо-ни, очень бледный, с трясущимися губами.

– Я требую удовлетворения, – выкрикнул он.

Гален, даже не взглянув на него, взлетел в седло. Шимони схватил коня за повод.

– Вам, должно быть, ваша особая знатность не позволяет принять вызов дворянина, господин барон?

Гален, мгновенно побледнев, резко взмахнул хлыстом. Капитан вскрикнул и выпустил повод.

– Молодой человек, – с уничтожающим презрением произнес генерал, пряча хлыст и неторопливо разбирая поводья, – я иногда дерусь на дуэли. Но я дерусь с людьми, а не со скотами. Симонэ, – обратился он к ординарцу, – прикажите дать цыганам хлеба и десяток выбракованных лошадей. Счет пусть принесут мне. Позвольте проехать! – он слегка оттолкнул капитана и тронул коня.

…Они остановились в небольшом городке, облюбовав один из трех постоялых дворов. Несмотря на относительное удобство ночлега, настроение у всех было отвратительное. Весь вечер офицеры испытующе посматривали на Бейсингема, но молчали – впрочем, Энтони и без слов знал, о чем они думают. Их товарища смертельно оскорбили на глазах командующего – и что вы теперь собираетесь делать, милорд?

Он сам отлично знал, что должен делать – дуэли в армии бывали и по куда менее значительным поводам. Уж ему-то Гален отказать не посмеет. Нет, конечно, о смертельном поединке речи быть не может, помашут шпагами до первой крови. Только ничего это не решит. Если победит Гален, трогарские офицеры еще больше его возненавидят, если Бейсингем – цыган, получив еще одну пощечину, окончательно озлобится, и как тогда воевать вместе? Как ни поверни, все скверно…

Шимони напился до потери сознания, Энтони подумал и тоже потребовал вина. Его не вдохновила даже миловидная хозяйка, улыбки которой были совершенно недвусмысленны. Он мрачно пил в одиночестве, надеясь, что, может быть, в затуманенном алкоголем мозгу возникнет какое-то иное решение – но так ни до чего и не додумался и, в конце концов, лег спать, отложив все на утро.

Однако утром, едва они встали, послышался стук копыт, и во двор влетели Гален с адъютантом.

«Черт тебя принес! – выругался про себя Бейсингем, как раз умывавшийся во дворе, злой с похмелья, из-за несостоявшегося рандеву с хозяйкой, из-за всего на свете… – Сейчас вылезет Одони, и будет продолжение спектакля…»

В самом деле, генерал Одони, непосредственный командир оскорбленного капитана, вполне мог посчитать себя обязанным – да и был обязан! – заступиться за своего подчиненного, раз этого не сделал командующий. Само собой, он не стал бы ничего предпринимать, не предупредив Бейсингема – но коль скоро этот сам сюда явился, Одони может попросту не сдержаться…

Гален спешился, окинул взглядом двор и направился к нему.

– Рад, что застал вас здесь, лорд Бейсингем… Союзник выглядел не лучше Энтони: осунувшееся лицо,

круги под глазами – явно не спал ночь. Но, впрочем, был он на удивление спокоен, даже как-то странно весел.

– Ваши уже поднялись? Не могли бы вы собрать штабных офицеров?

– Зачем? – мрачно спросил Энтони, даже не дав себе труда изобразить на лице что-либо, сообразное этикету.

Цыган быстро взглянул на него и отвел глаза.

– Уверяю вас, ничего недостойного. Все недостойное уже было вчера…

Энтони ничего не понял, но предпочел дальше не расспрашивать. В конце концов, он не нанимался в няньки ни к цыгану, ни к своим штабным.

Когда все собрались во дворе, Гален подошел к Шимони.

– Я виноват перед вами, капитан. Я не имел права так себя вести, тем более что вы младше меня по званию. Прошу у вас прощения…

Оторопевший было Шимони мотнул головой.

– Нет. Я бы хотел получить удовлетворение…

– Я не стану драться с вами, – с каким-то мертвым спокойствием ответил Гален. – Дуэль уместна тогда, когда обе стороны считают себя правыми. А я еще раз повторяю: я виноват и прошу прощения. Остальное – ваше дело. Дуэли у нас не будет, а если хотите мстить – пожалуйста…

«Если опять откажется – убью на месте!» – подумал Энтони.

Не иначе как эти мысли отразились на лице герцога, потому что Шимони, мельком взглянув на него, убрал руку с эфеса.

– И за удар хлыстом вы тоже просите прощения, господин барон? – насмешливо спросил он.

Гален побледнел, на мгновение прикрыв глаза:

– Да, и за это тоже…

– Хорошо, я принимаю ваши извинения! – надменно сказал Шимони и, повернувшись, направился в дом.

«Точно, убью!» – подумал Энтони, незаметно придвигаясь поближе к цыгану.

Однако обошлось без последствий. Гален постоял несколько секунд неподвижно, потом подошел к Бейсингему и слегка поклонился:

– Я хотел предложить вам отменить выступление. Надо посмотреть, в каком состоянии переправы. – Генерал слегка задыхался, предыдущий разговор явно обошелся ему недешево. Энтони слушал, в полном соответствии с этикетом глядя на левое плечо собеседника, что означало крайнее внимание и позволяло не отвечать. – Я бы не стал полагаться в таком деле ни на кого. Да и людям неплохо бы отдохнуть: за рекой будет не до дневок. Кстати, вы уже завтракали, герцог? Если нет, то давайте позавтракаем вместе, есть что обсудить…

Союзник по-прежнему не утруждал себя приличиями. Напрашиваться на завтрак было кричащей бесцеремонностью – но ведь не откажешь же! Командующие направились к дому. Краем глаза Бейсингем заметил, что офицеры вроде бы расслабились, послышались смешки. Да, единственное, что хоть немного сглаживает хамство союзного генерала, так это то, что он на удивление легко извиняется….

Они уселись за стол. Разговаривать Энтони не хотелось. В конце концов, цыгану надо что-то там обсудить, вот пусть и начинает беседу. Гален долго устраивался на табурете, потом пригубил вина…

– Я весь вечер ждал ваших секундантов, – наконец, начал он. – Решил: как судьба… Если пришлете, так тому и быть, а если нет…

– Успелось бы и сегодня, – пожал плечами Энтони. – Не блох ловим…

– На это я и надеялся, – генерал искоса взглянул на него и вдруг лукаво улыбнулся: – Вы удивлены, герцог?

Да, в цыгане не только хамства, но и обаяния сверх всякой меры. Перед такой улыбкой устоять просто невозможно. Энтони засмеялся:

– Нет! Я потрясен, ошарашен! Если бы я посмел, то даже спросил бы, не испытываете ли вы недомогания, барон?

Смуглая рука дрогнула, опрокинув стакан, вино растеклось по столу. Гален рывком поднялся, снеся соседний табурет, рявкнул на весь трактир: «Хозяйка!» Когда служанка вытерла стол и союзный генерал вернулся на свое место, он был мрачнее тучи.

– Я здоров! – сухо и отрывисто сказал Гален. – Просто я действительно был не прав. Кстати, я виноват и перед вами. Вы не сочли нужным прекратить эту забаву, и я не имел никакого права вмешиваться. Если у меня особое отношение к каким-то вещам, это еще не повод навязывать его всему свету. Да и, кроме того, – он усмехнулся и коротко взглянул прямо в глаза Бейсингему, – мне бы не хотелось в первом же бою получить пулю в спину, с этим тоже надо считаться. Вы поедете смотреть переправы или положитесь на меня?

…Они ехали молча. От хорошего настроения Галена не осталось и следа. Бейсингем также не был расположен к разговорам. Провались он с его вечными перепадами настроения. Теперь-то отчего взбесился? Неужели Энтони, не глядя, попал в «яблочко» и союзник прибегает к услугам лекарей, о которых не говорят вслух?

Чтобы отвлечься от особенностей характера союзного командующего, Энтони вспомнил Шантье. Рене еще в мае просил написать сонет его новой любимой даме… Надо бы сочинить да послать: он приедет в Трогартейн, а его уже будет ждать подарок! Рене так по-детски радуется подаркам!

Бейсингем принялся было складывать слова, но не заладилось. Мысли естественным образом перетекли на женщин, он вспомнил о хозяйке… Да, кстати! Они ведь вернутся, ничто еще не потеряно, так что надо бы глотнуть айвилы… Он перешел на шаг, Гален тоже придержал коня.

– Что это вы пьете? – поинтересовался он, разглядывая затейливый пузырек узорного стекла.

– Ах, это? У меня сегодня намечается любовное свидание. Цыган удивленно поднял бровь и отвернулся, созерцая

сверкающую под солнцем реку

– Не то, что вы подумали! – коротко хохотнул Бейсингем. – Это чтобы не было детей. Наше старое семейное средство, фамильная мужская тайна. Оверхиллы не заводят бастардов, это у нас не принято, да и хлопотно с ними…

Договорить он не успел – конь Галена внезапно сорвался в галоп, обдав его пылью, и помчался вдоль берега. Энтони бросил Марион следом, недоумевая, что случилось: не лошадь же потащила цыганского генерала, в самом-то деле. Бейсингем догнал спутника через полмили – тот ехал уже шагом, как и прежде.

– Что случилось? – спросил он. – Куда это вы сорвались?

– Так… – неопределенно хмыкнул Гален. – Размяться захотелось. Вы правы, – как ни в чем не бывало, продолжил он прерванный разговор. – Мой отец тоже говорил, что один бастард приносит больше мороки, чем трое законных сыновей.

Что-то в его голосе насторожило Энтони. Он взглянул быстро и внимательно: смуглое лицо бесстрастно, темные глаза устремлены вдаль, за реку, где нет абсолютно ничего интересного, но дышит коротко и резко, а руки сжимают поводья – слишком сильно сжимают, даже пальцы побелели! Бейсингему стало не по себе. Да что он такого сказал? Что вообще происходит?

Догадка, объяснявшая все, вспыхнула молнией и была невероятно проста, но от нее Энтони сразу стало жарко. Вот почему Гален так вскинулся, когда Шимони назвал его бароном! А он-то сам… Хорош, нечего сказать! Да цыган просто ангел – стерпеть, когда высокородный мерзавец отвешивает тебе пощечину за пощечиной! Что же делать? Смолчать подло, надо извиниться, но как? Вдруг он все же ошибается? Нет уж, если говорить, то прямо!

– Генерал, – окликнул он.

Тот медленно повернулся, взгляд скользнул мимо Бейсингема, по-прежнему куда-то вдаль, за дорогу. И тогда Энтони заговорил решительно, словно в воду кинулся:

– Если я вас обидел… Если разговор о бастардах касается вас лично, то простите меня, я этого не знал…

Губы Галена дрогнули в злой усмешке:

– Странно, что вам не доложили. У вас плохие осведомители!

– Не интересуюсь сплетнями, – уже резче ответил Бейсингем. – Мне приходилось слышать краем уха, что генерал Оверни Гален после смерти жены женился на цыганке. Если бы я мог хотя бы отдаленно предполагать, что это не так, я бы сменил тему… Я ведь уже сказал: прошу прощения! И я рассчитываю, что вы отнесетесь ко мне так, как я отношусь в подобных случаях к вам…

– Ладно, – вагриец коротко выдохнул и усмехнулся. – Вы действительно сделали мне больно. Я рад, что неумышленно, вы мне всегда казались человеком без подлости. Что же касается отношения – то вы можете не беспокоиться, герцог. Я знаю свое место, многоуважаемая генеральша показала мне его сразу и доходчиво, еще когда я был мальчишкой. Кстати, она и не думала умирать, жива до сих пор, равно как и три ее сына – неплохие люди, но весьма спесивые… Лишнего я не потребую: уж коль рожден в навозе, то и среди роз цветами пахнуть не будешь. Так что ваших извинений для меня даже с избытком…

Гален говорил медленно, тирада была длинной, и за это время Бейсингем успел опомниться. Тем более поэтический эпитет, который употребил цыган, позволял обратить все в шутку.

– По-моему, после месяца похода от всех нас пахнет одинаково, – фыркнул Энтони. – И далеко не розами, а скорее тем, о чем вы говорили… Но неужели в Ваграу недворянин может стать офицером?

– Нет, конечно. Имею личное дворянство. У нас таких, как я, называют мулами. А я, можно сказать, мул в превосходной степени: мало того, что полудворянин, так еще и полуцыган. От вас первого слышу, что мой отец женился на моей матери, это какой-то новый слух. На самом деле все было, как обычно: он ее за собой в обозе возил, сначала одну, потом с детьми…

Кстати, о тех цыганятах… – Гален замолчал и уставился на уши своей лошади. – Я, конечно, вел себя безобразно. Но все же позвольте вам объяснить…

Бейсингем поморщился: нарвался все-таки! Он-то как раз надеялся, что цыгану не захочется объясняться. Но ничего не поделаешь: по опыту он знал, что лучший способ отвязаться от чьих-то откровений – это их выслушать…

– Хорошо, – кивнул он, – но при одном условии: если вы пообещаете, что потом мы торжественно похороним эту историю.

– Конечно, – с готовностью отозвался Гален. – Мнение наших с вами штабных кумушек меня не волнует: пусть кудахчут. Но вы – другое дело… Мне бы не хотелось, чтобы вы считали меня большей скотиной, чем я есть на самом деле…

«Ого! – подумал Энтони. – Как он трезво на себя смотрит…»

– Так что, если позволите… – продолжал тем временем цыган, – я все же расскажу кое-что такое, что вам, может быть, и неинтересно… Жили мы, в общем-то, неплохо. Это я только сказал, что нас возили в обозе – на самом деле летом мы жили в лагере, зимой – на частной квартире. Но все же, когда мне было лет семь, матери все это надоело. Она нашла себе мужа-цыгана и ушла со встречным табором, прихватив и нас с сестрой. Так что мне тоже довелось пожить такой жизнью, какой живут эти ребятишки. У цыган все при деле. Как только ребенок встает на ноги, он должен тащить свою крошку в семейный котел. Как сможет: умеешь воровать – воруй, нет – попрошайничай. Даром кормить не станут: если ничего не принесешь, ляжешь спать голодным. Воровским умением я обделен напрочь, да и талантом нищенства тоже не обладаю… Мул – он и есть мул… Но все же жилось неплохо, пока не наступила зима. А зима для кочевого народа – голодное время: украсть нечего, подают плохо… Тогда я понял одну вещь: когда ты сыт и когда голоден, все выглядит совершенно по-разному. Знаете, у простых людей забавы простые – вобьют монету в коровью лепешку… Ладно, монету: а если кусок хлеба, а у тебя два дня во рту ни крошки? А вы говорите, мол, понимаю ваши чувства… Чтобы их понять, надо хотя бы раз, при всей своей гордости, хлеб из дерьма вытащить и в рот сунуть. Мог бы и забыть за столько лет, но у меня, к сожалению, память хорошая…

– Я не знал… – потрясенно сказал Энтони.

– Вы и не могли знать… Поэтому я и хотел объясниться… Герцог, вам, может быть, неинтересно… но ни один табор никогда не остановится вблизи дороги, по которой идет армия: у них женщины, кони… Если они там стали, значит, случилась большая беда. Вы не обязаны этого знать, да вы бы и не позволили глумиться над чужим несчастьем. Но я просто не сдержался, не смог…

– Генерал, – прервал его Бейсингем, – довольно, хватит! Вы все объяснили, и мы с вами условились забыть этот инцидент. Я отказываюсь продолжать разговор…

Гален отвернулся и достал фляжку.

– Вам не предлагаю, это тайтари… – он отпил глоток и замолчал.

Они ехали шагом, лошади шли голова в голову, и Энтони почти физически чувствовал собеседника: как тот постепенно утихает, а потом уходит в себя, в какие-то свои, очень невеселые мысли. Как все, оказывается, просто! Впрочем, как любая разгаданная загадка… Однако зевать не приходится, надо ловить момент, ломать стену, пока генерал ее заново не укрепил, иначе потом будет только хуже…

– Каким же ветром вас занесло обратно в Ваграу? – выдержав еще несколько мгновений, поинтересовался Бейсингем.

– Вы действительно хотите это знать? – безразлично спросил Гален.

– Хочу, – церемонно наклонил голову Энтони, выдерживая дистанцию. – Ваша жизнь достойна баллады. Какой поэт откажется услышать такое?

– Ну что ж, – пожал плечами цыган. – Говорят, вы хороший стихотворец. Надеюсь, мне не придется жалеть о том, что дал вам этот сюжет…

…Гален еще помолчал, несколько раз приложившись к фляжке и вновь изучая даль за рекой.

– Года два мы кочевали далеко на востоке, потом вернулись в Ваграу. Однажды рано утром, еще почти ночью, я проснулся от шума. Вылез из кибитки, смотрю – табор окружили солдаты, а посередине генерал – я его помнил еще по прежней жизни. Старший табора велел мне подойти, а мать сделала знак: «Беги!» Я кинулся прочь – ну да разве от верховых убежишь? Поймали, перекинули через седло, как мешок, и увезли. Больше я ни мать, ни сестру не видел. Как я узнал потом, их табор выслали из Ваграу и велели никогда не возвращаться. Я долго думал, что отец взял меня из мести, потому что мать отказалась вернуться к нему. Только много позже он мне все объяснил. Приезжал он не за ней, а за мной. Ему было неприятно, что его сын бродит где-то с цыганами, и он решил этот вопрос так, как решал все и всегда. Ни бывшая любовница, ни девочка его не интересовали…

– Вы их не искали? – осторожно спросил Бейсингем, вспомнив, как качал головой вислоусый глава табора.

– Искал, но уже много лет спустя. Табора давно нет, семьи разошлись, мать сменила имя, сестра наверняка вышла замуж… Если даже и живы до сих пор, теперь их не найти. Да и смысла большого в этом нет – что между нами общего?

Он придержал коня, снова отпил из фляжки и вдруг коротко хмыкнул.

– И в самом деле, сюжет для баллады. Никогда на все это так не смотрел… Мы приехали в Гальяно – это имение отца – и он оставил меня на попечении своей жены. Я тут же убежал… Но отец имел большую власть. Стража устроила облаву, тому, кто меня приведет, назначили награду, безнадзорных мальчишек наловили несколько десятков, полную камеру в тюрьме… Отец приехал, опознал меня, привез обратно в Гальяно. Он, вероятно, понимал, что этим дело не кончится, потому что приказал сделать мне наколку на руке, смотрите…

Гален спустил рубаху, обнажив руку: чуть пониже плеча был вытатуирован боевой пес, державший в зубах меч.

– Это герб Галенов, но, само собой, без баронской короны, я же бастард… По этому гербу меня потом узнавали без труда… Супруга генерала была женщина с правилами, но без доброты. Я убегал, меня возвращали обратно, пороли, я снова убегал… После того как я удрал в пятый раз, отец, должно быть, что-то понял, потому что взял меня снова в войско и держал при себе. Вы с чего начинали?

– Младшим ординарцем у отца, – отозвался Энтони, – затем вестовым у старшего брата. Кстати, он был вашим тезкой, его тоже звали Теодор. Терри долго служил у отца, ему пришлось труднее, отец у нас был суровым, ну, а мне повезло…

– Терри… Странное сокращение, я такого не слышал, – слегка удивился Гален.

– Обычное в Трогармарке, – пожал плечами Бейсингем. – Шарф лейтенанта я получил в пятнадцать лет. Если бы отец был жив, его бы так рано не дали, он бы не позволил. Но я к тому времени остался один, так что пришлось за всю семью отдуваться…

– А я начинал денщиком, – отозвался Гален, – потом младшим ординарцем. Вино наливать, мундир подавать, сапоги чистить… Затем был вестовым, порученцем. К шестнадцати годам отец разглядел во мне способности военачальника и принялся обучать всерьез. Мороки со мной, действительно, было много, и не только из-за характера. Чтобы узаконить меня, он добился аудиенции у вдовствующей королевы, а чтобы мне дали дворянство и чин, сам главнокомандующий просил об этом короля… Нет, я на отца не в обиде, он сделал куда больше, чем мог бы, хотя когда я начал это понимать, времени на благодарность уже не оставалось. Мне было двадцать два года, когда отец погиб – глупо, от шальной пули. К тому времени я уже был капитаном – мы все время с кем-то воевали, по мелочам, но постоянно, вы же знаете, на войне чины идут быстро. А к двадцати пяти годам я был уже полковником.

Он замолчал, глядя на реку.

– Хорошая карьера, – сказал Бейсингем. – Отчего же вы уехали из Ваграу?

– По-видимому, из-за дурного характера. Как-то раз мы участвовали в одной кампании… Сцепились с Торненским княжеством из-за пограничного междуречья. Нам помогали два полка ориньянской кавалерии, ими командовал генерал Овертон, слышали о таком?

– И даже видел. Полководец средний, но человек хороший.

– Да, именно так. Командовал кампанией племянник короля, ну, а руководил всем я. Так уже не раз бывало, но в те разы не было Овертона. Я-то знал свое место, а вот он моего места не знал, для него важно только одно: как ты воюешь… В общем, кампанию мы выиграли, вернулись домой. Как водится, торжественная встреча, награждение, командующий получил орден, меня наградили двухгодичным жалованьем… Потом был прием во дворце. Много вина, много красивых слов, тосты за всех генералов… Все знали, кто на самом деле как воевал, но вам не хуже меня известно, что об этом говорить не принято. И тут Овертон предложил тост за меня. Он как-то очень хорошо сказал… я сейчас не помню… о том, что успехом кампании они обязаны молодому офицеру, который… Ну, в общем, не суть… А у нас есть такой обычай: если заздравный тост правильный, то есть ничего неположенного не допущено, то пьют до дна. А если что-нибудь не так, отпивают глоток, и все на этом.

– У нас тоже так, – сказал Бейсингем.

– Значит, вам особо объяснять не надо. Когда Овертон произнес тост, король приподнял бровь, так иронически… отпил глоток и поставил бокал. И все остальные тоже. Надо было видеть генерала – он забыл, как дышать. И тут ему кто-то услужливо так объясняет, что в Ваграу не принято пить заздравный тост за бастарда. Даже не шепчет, говорит в голос, как будто не видит, что я рядом стою и все слышу…

Гален перевел дыхание и снова рванул галопом, но тут же осадил коня.

– Знаете, почему я не ношу перчаток? Когда я получил первый чин, я был совсем мальчишкой, и у меня сразу появилось множество приятелей. Мы служили вместе, кутили, по бабам бегали… Но никто из них никогда не приветствовал меня рукопожатием. Дружба дружбой, а обычай обычаем. Не принято у нас, чтобы дворянин пожимал руку бастарду. А когда я приехал в столицу, один из друзей отца посоветовал этот трюк: самому показать, что о рукопожатии речи быть не может. Он-то что имел в виду? Чтобы я не ставил тех, кто со мной общается, в двусмысленное положение, не создавал неловкости. А мне казалось, что так – менее унизительно. Дураком был, конечно… Все хотел найти брод через огненную реку…

– Что найти? – не понял Энтони.

– Искать брод через огненную реку – так у нас говорят о человеке, который пытается что-то сделать там, где ничего сделать нельзя. Но место свое я все же знал, и открыто пощечин мне не давали, эта была первой.

– Что сказал Овертон?

– Не знаю… Я не выдержал, ушел, хотя надо было остаться и сделать вид, будто ничего не произошло. Но не смог… Не знаю, что он сказал, что ему сказали… но на следующий день он пришел ко мне. Он ни словом не упомянул про этот проклятый прием, просто предложил перейти к ним на службу, в том же чине. Я согласился. Год прослужил в Ориньяне, потом Овертон порекомендовал меня тайскому шаху, который как раз затеял большую войну. Через полгода я стал командующим его армией, а еще через четыре месяца мы победили. Шах войско распустил, а со мной честно расплатился и передал своему союзнику. Так дальше и пошло. Я стал генералом-наемником, а поскольку никогда не проигрывал, то очень дорогим наемником. В общем-то, оно и неплохо – что мне делать в Ваграу…

Гален замолчал, искоса посмотрел на Бейсингема, потом снова на реку. Энтони придержал вырвавшуюся было вперед Марион, теперь лошади снова шли голова в голову. Надо что-то ответить, он ждет… Жалеет уже, что так разговорился, ох как жалеет… Да, все, действительно, просто. Забыли они в Трогармарке, какими бывают сословные границы, спасибо за то королю Трогару. Эх, не было его, герцога Оверхилла, на том приеме! Он бы им показал, как переправляться через такие речки!

Гален еще сдержал коня, и Бейсингем сделал то же самое.

– Вы что-то хотите сказать? – настороженно спросил цыган.

– Нет. Просто уж очень вы чувствительны, генерал. Вы меня своими перчатками прямо-таки напугали, не знаю, как и вести себя… Если я вырвусь вперед, вы, пожалуй, воспримете это, как оскорбление…

Прежде чем рыжий конь снова сорвался в галоп, Энтони схватил его под уздцы и засмеялся прямо в бешеные темные глаза Галена.

– Вот это я и имел в виду. Теодор, если вы будете принимать близко к сердцу выходки каждого идиота, к сорока годам у вас начнут дрожать руки. Да не рвите вы повод! Я, между прочим, вас честно выслушал, и рассчитываю на такое же отношение…

Он легонько потрепал по шее рыжего и поднял глаза: Гален притих, смотрел внимательно. Бейсингем выпустил поводья.

– Дайте уж и мне объясниться! Вы сегодня столько раз повторили, что знаете свое место… Так позвольте сказать: мне на это наплевать! Я даже лошадей и собак выбираю не по родословной. Могу себе это позволить…

Энтони сделал паузу и принялся медленно, палец за пальцем, снимать перчатку:

– Я, знаете ли, часто убеждался, что люди замечают у других лишь те изъяны, которые имеют у себя. Мое происхождение безупречно, и генеалогией я не интересуюсь. Но и с чьими бы то ни было переживаниями по этому поводу носиться тоже не собираюсь. Если вас устраивает такой подход к вашим бедам, вот вам моя рука! Нет – значит, нет…

Гален взглянул исподлобья и, мгновение помедлив, тоже протянул руку

Поездка к переправе не шла ни в какое сравнение с маршем. Они управились за полдня, а после обеда Бейсингем, добившийся полного успеха у хозяйки, еще и поспал немного. Зато теперь, ночью, не мог сомкнуть глаз. Разговор с Галеном разбередил то, о чем он старался не думать и вполне в этом преуспел – на войне, как на войне, что ж тут поделаешь? Да, Терри – обычное в Трогармарке сокращение имени Теодор. Самое обычное. Отец никогда не называл их сокращенными именами, только полными, но друг с другом – конечно, когда он не слышал, братья позволяли фамильярность. Это было неосмотрительно – служить всем вместе, всей семье. Отец, Теодор, Валентин, и он, Энтони… Но кто же мог предполагать…

…Кавалерия не слишком-то пригодна в обороне. Но у них не было выбора. Они вцепились в поросший редкими соснами перешеек между двумя озерами, вцепились насмерть, и иначе не могло быть. За их спиной была дорога, по которой уходила армия. Пусть разбитая, но еще существующая, пока еще живая. Отец, командовавший фланговым охранением, взял ту часть, которая была боеспособна. Это оказался кавалерийский полк его старшего сына, да из отступающей толпы они выдернули еще четыре разрозненных взвода пехотинцев, сохранявших подобие порядка. Генерал Бейсингем ясно понимал, что именно здесь, в этом месте, удобнее всего ударить – так и вышло. Если они дрогнут, противник… нет, «противник» – это из книг… Если они дрогнут, враг прорвется к дороге, ударит в мешанину повозок, всадников и пеших, мешающих друг другу в суматохе бегства, и будет бойня. И они держались, сначала против кавалерии и пехоты, потом подошли пушки. Они прятались от бомб, срывались в бешеные контратаки и снова прятались, пытаясь из пистолетов перебить артиллеристов, просто от отчаяния, потому что попасть на таком расстоянии можно только случайно. Мушкетеры пехотинцев были более успешны – пока у них не кончился порох. Зато у вражеских артиллеристов его было сколько угодно. И пехотинцы ушли, растворились среди кустов, где за ними на лошади не угонишься. Кавалеристы остались одни – неполные две сотни живых да столько же мертвых.

Валентин служил порученцем у отца, а Энтони – у Терри. Среднему брату было восемнадцать, ему четырнадцать – Бей-сингемы начинали рано, зато многого и добивались. Теодор уже командир полка, и хороший командир, раз сумел удержать полк в порядке, а ему всего двадцать четыре… или двадцать пять? Неужели он уже не помнит? Лицо помнит: чумазое, осунувшееся, мокрое от пота. Он, надо полагать, выглядит тоже не лучше. Хочется пить, а вода во флягах кончилась. Надо бы послать кого-нибудь к озеру, но нет ведра, не в чем принести воду… Терри, сидя на камне, критически осматривает порванный мундир, Энтони перезаряжает пистолеты.

– Мушкет бы… – говорит он брату.

– Ага… – кивает Терри. – А еще пяток пушек, да две роты пехотинцев. Да топоры раздобыть, чтобы устроить завал…

– Лучше уж сразу войну выиграть, – смеется Энтони. Это его вторая кампания, и он чувствует себя бывалым воякой.

Однако шутка не признана удачной – бывалый вояка тут же получает подзатыльник:

– Не болтай, чего не понимаешь!

Энтони отвечает брату обожающим взглядом. На затрещину не обижается: Терри – старший, ему можно. Тому, кто картечи не боится, вообще все можно. Он-то сам боялся голову поднять, а Терри командовал как ни в чем не бывало…

Кто-то подошел сзади. Отец! Энтони вскакивает и вытягивается, Терри – нет. Он по-прежнему сидит на камне и смотрит, склонив голову набок.

– Как Валентин? – спрашивает брат.

Отец морщится и машет рукой. Что-то случилось? Спросить? Страшно: к отцу так просто не подступишься.

– Вот что, Энтони, – говорит отец. – Здесь донесение. Возьмешь коня, найдешь генерала Гровера, передашь ему. Все! Выполняй!

Он внимательно смотрит на сына, вдруг кладет ему руку на плечо и уходит. Энтони бежит к лошади, Терри перехватывает его. Он проверяет подпруги и дает ему Мушкета – своего коня. Мушкет неказистый, но умный и выносливый. Над Терри всегда смеялись, но брат отвечал одно: что он выбирает лошадей не по родословной. Да, но что же с Валентином?

– Давай-давай! – торопит его Терри. – А то будет тебе…

– За подкреплением? – спрашивает Энтони.

– Да! – говорит брат. – За подкреплением! Поторапливайся и помни: только Гроверу в собственные руки…

Гровера, кавалерийского генерала, взявшего на себя командование остатками армии, Энтони нашел к вечеру. В той чертовой каше, которая была на дороге, никто ничего не знал. Оказалось, Гровер не в отступающей колонне, а на хуторе, у выхода из леса. Если бы знать раньше… Генерал смотрит на донесение. Один взгляд – неужели он прочел его так быстро? Хотя чего долго писать? И так ясно…

– Спасибо, – говорит он. – Можешь идти… Во дворе кухня, поужинай…

Ну уж нет! Отец там, и Терри, и Валентин, а он – ужинать!

– Господин генерал! – вытягивается Энтони. – Можно я пойду с подкреплением? Я знаю дорогу, а они ночью не найдут. Я вас полдня искал…

– Иди ужинай! – устало говорит Гровер. – Обойдемся без тебя. Здесь все сказано.

Странный у него голос. Что-то не так? Генерал занят, он не смотрит на Энтони. Тот пытается понять, в чем дело, – и вдруг понимает. Это невозможно понять, но он понимает. Поздно. Он опоздал. Ну что ж, пистолет при нем, он знает, что делать… Он непроизвольно кладет руку на рукоять и тут же убирает. Не здесь же! Выйдет в двор, зайдет за изгородь, там…

– Ты еще здесь? – недовольно спрашивает Гровер. – В чем дело?

Он что, не понимает, как ему страшно? Можно хотя бы не торопить? Энтони вскидывает голову и зло говорит:

– Не беспокойтесь, господин генерал! Я знаю, что должен делать!

Прозрачный от усталости взгляд Гровера скользит по его лицу.

– Ты о чем, мальчик?

Притворяется, что не понимает. А может, и правда, не понимает? Вдруг Энтони не так уж и виноват? Ты, мразь, не оправдывайся! Но так не хочется умирать… А им хотелось?

– Не заставляй меня ждать! – теперь генерал говорит нетерпеливо, раздраженно.

– Они погибли потому, что я опоздал? – Энтони чувствует себя последним трусом, но все же спрашивает. Отец всегда говорил, что, прежде чем принимать решение, надо знать все точно.

– Иди сюда! – говорит генерал. – Читай.

Теперь понятно, почему он кинул на донесение только один взгляд. Там было всего четыре слова. «Прощай! Позаботься об Энтони». И подпись.

Как он хорошо это помнит! А вот что было дальше, не помнит совсем… Они успели проскочить, и теперь армия шла, огрызаясь арьергардными боями, но его это не касалось, он ехал в отступающей колонне. Дорога, повозки, лошади… Сначала он едет верхом, потом сидит в повозке, среди раненых, Мушкет привязан сзади. Какая-то женщина все пристает и пристает: «Что случилось, мальчик? На, попей воды, не плачь, не надо, все пройдет…»

И ведь действительно прошло. Вот только он, генерал Бейсингем, назубок знающий историю всех войн, о той войне знать ничего не хочет. Потому что тогда он узнает, по чьей вине все это произошло. Кто бы ни был виноват – генерал ли, бездарно спланировавший кампанию, или полковник, возомнивший себя командующим, или просто какой-нибудь трус… Он не хочет этого знать, потому что – Энтони это понимает – он и сейчас, спустя почти двадцать лет, попросту его убьет. На войне всякое бывает, но если уж приходится отступать, надо делать это так, чтобы армия не превращалась в бегущее стадо. Потому-то он и носится по полкам, никому до конца не доверяя. Может быть, командующему и не следовало бы, но тут он ничего не может с собой поделать. Он боится, отчаянно боится упустить какую-нибудь мелочь, от которой все рухнет, и армия превратится в стадо. Умом знает, что надо уметь доверять другим – но если бы мы жили только умом…

А вот Гален не проигрывает никогда. И по полкам не мотается – по крайней мере, не столько, сколько Бейсингем.

Потому что все точно знают: если кто-то не выполнит того, что обязан – расстреляет, будь ты хоть генерал, хоть кто… Он всегда выговаривает себе это право, иначе и за дело не берется. Может быть, он и прав, добром с такими, как балийские генералы, нельзя, а силы они боятся. Опасаются. И ненавидят. Как его, должно быть, ненавидят! Интересно, чем все же вызваны сегодняшние откровения? Хочет объясниться? Или совсем невмоготу в заколдованном круге, в который он себя заключил? Бейсингем вспомнил неуверенную улыбку Галена: нет, определенно, если повести дело по-умному то цыган скоро будет есть у него из рук…

…И вот они идут по недоброй земле. Обходя по вечерам лагерь, чего только Бейсингем не наслушался. Услышал штук десять версий того, почему это место проклято. Добрая половина рассказчиков утверждала, что все дело в замках, потому что мейерские братья были поклонниками Хозяина. Они и вправду занимались темными делами, хотя любой орден непонятен, на то он и орден… Кое-где травяной отвар, который по вечерам пили трогарцы, начал как-то уж очень напоминать отворотное зелье, ограждающее от нечистой силы, и командующему как-то уж очень настойчиво предлагали «испить». Он смеялся про себя, но безропотно пил, хотя на вкус это было… м-да! Шантье бы его, уж точно, не понял…

А так все шло замечательно. Они проверили два замка, те оказались такими же пустыми и разоренными, как и Саутон. Если там и были разбойники, то давно ушли, не оставив следов. Замки укрепили и оставили в них небольшие временные гарнизоны, которые вскоре следовало сменить постоянными, но это была уже не их забота. Начало июля выдалось теплым, но не жарким, солнышко светило ласково, дожди шли в основном по ночам, провианта хватало. Правда, вот-вот должны были начаться грозы. Они начались, когда войско прошло примерно половину пути.

В тот день они остановились на ночлег раньше обычного, поскольку место было просто прекрасным. Сразу же за невысокой каменной грядой, где дорога подходила вплотную к склонам, обнаружилось небольшое огороженное пространство. Типичный скотный двор, каких немало в этих краях: забор для скота, колючая живая изгородь от волков, в углу двора колодец и в глубине несколько сараев, а через дорогу – роскошное ровное поле, пересеченное небольшой речкой. Неподалеку уже паслись стреноженные кони, среди них пегая лошадь балийского штабного писаря – ну да, еще бы цыган не успел первым захватить удобное местечко. На другой стороне дороги белели палатки. Впрочем, места хватит для всех, а если не хватит, то кое-кому придется потесниться.

Бейсингем махнул рукой, безмолвно приказывая располагаться на ночлег, въехал во двор, кинул поводья коноводу и бросился на землю в тени изгороди. Если бы он был собакой, то высунул бы сейчас язык и часто задышал. Впрочем, если бы он был собакой, то так и лежал бы целый день в этой тени. Ну почему он не собака?

День с самого утра обещал разразиться грозой, но вот уже и вечер наступил, а на побелевшем небе ни облачка, лишь воздух загустел, как кисель. Энтони было не по себе, в нем тоже жило тревожное предощущение, как и в окружающей природе. Он полежал несколько минут и, проклиная все на свете, собрался было встать, но кто-то положил руку ему на плечо. Он обернулся – рядом, словно порождение липкой духоты, возник Актэфорца.

– Успокойтесь, герцог, – проговорил маркиз, отдуваясь, и плюхнулся рядом. – Обойдутся и без вас. Места безлюдные, тихие, что тут может случиться? Наше святое генеральское право – если не хочется, то ничего и не делать.

«Ах ты, лягушка! – подумал Бейсингем. – Наше генеральское право… Тоже генералом себя считает…»

Но даже на Актэфорца в такую жару он не мог сердиться. Да и прав маркиз – ну что он носится, как курица по двору, справятся и без него.

Постепенно к ним подтянулись и другие старшие офицеры – те, кто мог позволить себе развалиться в тени, ничего не делая. Бейсингем поднял голову и, выругавшись, все же поднялся. Повозка с кухней до сих пор стояла неразобранная, костром и не пахло. Интересно, кто это решил, что раз жарко, то и ужинать не надо?

– Да успокойтесь вы! – окликнул его Шармийон. – Наш командующий приказал приготовить ужин для всех, и для вас тоже. Зачем нам с двумя кухнями тесниться на таком пятачке?

Легок на помине, появился и Гален. Он галопом влетел в ворота и спешился у колодца. Солдат, достававший воду, окатил его парой ведер. Генерал помахал рукой сидевшим под изгородью, но подходить не стал, а, слегка поводя облепленными мокрой рубашкой плечами, направился в пустой угол двора, залитый солнцем, поднял лицо и замер, чуть покачиваясь с носка на каблук. Для южанина это не жара, так… тепленький денек.

– Позер, – пробурчал Актэфорца. – Ничего не может просто так. Цыганская кровь, все они такие. Поделитесь опытом, герцог, как вам удалось его прикормить?

– С чего вы взяли? – лениво удивился Бейсингем.

– Сколько я уже с вами еду, он на всех рявкает, только на вас ни разу голоса не повысил.

– Маркиз, это называется не прикормить, а осадить, – подал голос Шармийон. – Как злую лошадь – железной рукой под уздцы. Я сам был свидетелем, на первом же военном совете. Когда нарвешься на такой отпор, какой может дать наш вежливый и деликатный герцог, то будь ты хоть трижды генерал Гален, все равно призадумаешься. Но в чем-то вы правы. С тех пор как появился лорд Бейсингем, он стал мягче…

– Послушайте, – недовольно отозвался Энтони. – Если уж называть вещи своими именами, то генерал стал мягче потому, что привел в порядок то, что у вас в Балиа называется армией. Что же касается происшедшего на военном совете – мы встретились в тот же вечер и принесли взаимные извинения. Мы оба устали, вот и сорвались, и нечего делать из обычного инцидента конскую ярмарку. Прикормил… укротил… просто генерал ведет себя со мной корректно, поскольку я не даю ему повода вести себя иначе.

Он поменял позу и, всем видом показывая, что разговор окончен, принялся изучать подступивший вплотную к скотному двору невысокий склон. С того памятного разговора на берегу реки им с Галеном не приходилось подолгу оставаться наедине. При встречах Энтони держался спокойно и приветливо, помня об увенчавшем разговор рукопожатии, генерал же вел себя в его присутствии несколько смущенно – еще бы, после таких откровений. «Ладно, Терри, ничего…» – успокаивал его Энтони. Естественно, не вслух…

Почему же ему так не по себе? Склон зарос кустами и редкими деревцами, лишь возле самой вершины примостилось темно-зеленое пятно более густых зарослей – не иначе, там родник. На краю – большой камень, и Энтони от нечего делать принялся разглядывать игру света и тени на белой поверхности. Вот с краю что-то блеснуло, еще раз… и вдруг картина словно приблизилась, и он, как во сне, разглядел: за камнем пристроился человек, примостив на выступе мушкет. Бейсингем видел, куда целит стрелок. Там, в пустом углу двора, стоял лишь один человек, подставлявший лицо солнцу.

– Терри, ложись! – закричал Энтони раньше, чем мозг успел что-либо сообразить, и тут же с ужасом подумал: он же не поймет, что это ему!

Но Гален понял. Бейсингем еще кричал, а он уже падал вперед и вбок – и через долю мгновения прозвучал выстрел. Все произошло так быстро: крик, падение, выстрел, что никто не успел ничего понять. Застыв, все смотрели на генерала – он лежал, уткнувшись в землю, на белой рубашке стремительно расплывалось красное пятно.

…Как ни быстро мчался Бейсингем, первыми подоспели коноводы. Однако солдаты молча остановились: ни один не решился тронуть неподвижное тело. Энтони подбежал, упал на колени, но больше ничего не успел: Гален зашевелился и сел.

– Тони… – поднял он ошалелые глаза, – что это было?

– Спокойные места, говорите? – взревел Бейсингем. – А ну, проверить склон! Каждую яму! Спокойные… Лекаря сюда!

– Зачем? – удивленно спросил Гален.

– Ты же ранен!

– Ранен? – он тряхнул головой, словно отгоняя сон.

– Вся спина в крови…

– Не может быть. Ничего не чувствую. Посмотри, ты не ошибся?

Ошибки тут быть не могло, но Энтони предпочел не спорить. Он быстро разрезал рубашку. Рана была пустяковой, даже и не рана вовсе. Пуля прошла по касательной, прорвав в теле глубокую борозду. Ему не хотелось думать, что бы он сейчас увидел, если бы не взглянул так вовремя на склон.

– Пустяки! – махнул он рукой. – Просто царапина, очень длинная, поэтому столько крови. Встать сможешь? Пошли-ка в тень…

– Корректно, говорите… – послышался сзади голосок Актэфорца. – А как же…

Энтони обернулся к нему с таким бешенством, что маркиз тут же прикусил язык. На счастье балийца, к ним уже бежал лекарь.

Десять минут спустя генерал, сверкая свежей повязкой, недовольно говорил начальнику охраны:

– Я понимаю, что вы наблюдали за склоном. Только они тоже не дураки. Стрелка сюда посадили утром, понимая, что мимо такого соблазнительного ночлега мы не пройдем. А пока вы тут устраивали балаган вокруг моей персоны, он преспокойно ушел через вершину холма. Собирайте людей обратно, все равно вы ничего там не найдете.

– Это вообще не охрана, – сказал Бейсингем, когда начальник ушел. – Они хороши в обжитой местности, а не в лесу и в горах. Пока вас перевязывали, я отправил приказ. Здесь неподалеку стоит полк пограничной стражи, завтра у нас будет две сотни конников. Следовало раньше об этом подумать, но кто же знал, что тут есть герильясы? Эта местность настолько никому не нужна… А вот поди ж ты!

Оба командующих сидели в тени забора, передавая друг другу фляжку с тайтари – сегодня и Энтони требовалось что-нибудь покрепче вина. Они еще какое-то время разговаривали, потом в беседе возникла пауза, и тогда Бейсингем поднял голову и чуть смущенно взглянул на Галена. Тот внимательно изучал носки сапог. Опять, выходит, начинать ему…

– По правде сказать, про себя я давно зову вас по имени, еще с того разговора… И я так боялся, что вы не поймете, кому я кричу…

– Мы сегодня оба проговорились. Я тоже, знаете ли… Не привык к именам, а тут вдруг захотелось. Глупо как-то получилось, такая фамильярность, я бы никогда…

Гален замолчал и досадливо поморщился. Бейсингем взглянул в сторону костров и встал.

– Там, кажется, ужин готов. Не вставайте, я прикажу принести нам обоим, – уже отойдя, он обернулся и вдруг картинно выпрямился и вскинул голову, с особым удовольствием вспомнив поговорку про красивую лошадь. – Знаете… я ведь привык упорствовать в своих желаниях. Вы, кажется, тоже. Так что предлагаю: пусть как мы хотим, так и будет. Конечно, не при подчиненных…

– Само собой… Моих от такого поношения вашей… – начал Гален и тут же поправился, – твоей персоны удар хватит, без штаба останусь…

Они посмотрели друг на друга и, сбрасывая недавнее смущение, дружно рассмеялись.

Гроза разразилась ночью. Вот ведь удивительно: вечером Бейсингем умирал от усталости, а сейчас не мог заставить себя заснуть. Он вышел из сарая и присел на корточки под навесом, любуясь игрой молний. С каждым ударом грома по всему полю всхрапывали и волновались лошади, а люди… а люди спали. Измученные дневным переходом, бесчувственные к грозной красоте стихии, они спали в душных сараях и палатках, а гроза все бушевала…

Кто-то еще вышел под навес, постоял некоторое время, затем Бейсингем услышал тихий шепот:

– Ваша светлость! Господин генерал!

Ну нет в жизни покоя! Он подошел к зовущему – это был один из штабных лейтенантиков, Ксавье, совсем еще мальчишка.

– В чем дело?

– Ваша светлость, – зашептал он еще тише, – я о том, что было днем… Ну, когда в генерала Галена стреляли…

– Ну и что? – Бейсингем был еще, по инерции, равнодушен, но мозг уже проснулся, уже работал. Так, что этот мальчик может знать? Неужели кто-то из своих? Смутное подозрение, вызревавшее не один день, готово было вырваться наружу именем, но он ждал, что скажет лейтенант.

– Ваша светлость… Это Шимони…

И ведь чувствовал же он! И Терри тоже. Как он сказал тогда: «Хотите мстить – пожалуйста!» Вот капитан и отомстил.

– Шимони пошел за дровами… Наблюдать за работой… И взял мушкет… – продолжал шептать Ксавье. – Я тоже там был, и сейчас лежал и вспоминал: я не помню, чтобы он возвращался. А потом он появился, уже когда проверили склон, и мушкета при нем не было…

Ну да, конечно. «Я не хочу получить пулю в спину», – сказал тогда Терри. И все равно получил. Потому что этот гаденыш… Командующий извинился перед ним, и ведь он принял его извинения, а сам, кстати, так и не попросил прощения за свою скотскую выходку, за «барона». А теперь еще и мстить надумал.

– Он ненавидит Галена, – все слышался и слышался над ухом шепот. – Он и раньше про него всякие пакости рассказывал, а уж когда генерал его из седла выбросил, совсем взбесился. Все твердит: «Я с ним рассчитаюсь!» Мы говорим: генерал извинился, при всех, чего еще надо, а он нам отвечает: «Что мне его извинения? Если мужик благородного человека ударит, его не извиняться заставляют, а порют». Ваша светлость, он не успокоится, пока Галена не убьет, он совсем с ума сошел…

– Спасибо, лейтенант! – нетерпеливо прервал его Бейсингем. – Я все понял.

– Я… я не доносчик, ваша светлость! Я просто больше не мог…

– Вы правильно поступили! – Энтони захотелось успокоить смятенного мальчика. – Когда речь идет об измене, слово «донос» неуместно. А убийство командующего – это в любом случае измена, независимо от мотивов. Сейчас ложитесь и спите спокойно, вы выполнили свой долг…

Лейтенант ушел и, наверное, давно уже спал, а Бейсингем все мерил шагами пространство под навесом. Что же делать? Если бы была хорошая собака, можно было бы попробовать взять след, поискать в лагере… Нет, все чепуха! Какая собака возьмет след после такого дождя? И даже если бы не было грозы… В той лощинке побывала уйма народу, там на вполне законных основаниях мог быть и Шимони, на вполне законных… И мушкет брали десятки рук! Ах, чтоб тебя! Что же делать? Бейсингем без малейшего содрогания расстрелял бы Шимони, но должно же быть хоть какое-то основание… Он будет еще пытаться наверняка, и если за ним проследить… А это вообще бред! Энтони досадливо стукнул себя по лбу. Тоже мне, придумал! А если у него получится? Надо, чтоб не получилось. Пес с ним, с правосудием, надо спасать Терри. Да, именно так! Теперь он знает, что ему делать…

Бейсингем вошел в сарай. В углу стоял ящик с канцелярскими принадлежностями, он достал оттуда чистый лист бумаги, повернулся спиной к спящим, зажег свечу и принялся писать.

… Утром, когда все еще спали, Бейсингем приказал позвать к себе Шимони.

– Капитан, – как бы сделать так, чтобы тот не заметил холодную дрожь ярости, кипящую в груди… – Капитан, в этом пакете – донесение Его Величеству о ходе кампании. Вы отвезете его.

– Есть отвезти и вернуться, – ответил Шимони.

– Нет, капитан, – теперь Бейсингем уже не давал себе труда сдерживаться. – Поскольку вы не имеете возможности выпороть обидевшего вас мужика, я пощажу ваши нервы. После того как отвезете донесение, поступите в распоряжение генерала Малленторпа. Вот пакет с рекомендацией.

– Это все Ксавье, – выдохнул Шимони. – Или Мелтон. Больше некому! Все они…

– Ксавье, Мелтон или кто-то еще… – на плечи Бейсингема навалилась чудовищная усталость. – Это не имеет значения. Если бы у меня были хоть какие-то доказательства, я бы вас расстрелял. К сожалению, их нет. Поэтому для вас самое лучшее – не попадаться мне на глаза. Потому что если вы это сделаете, я вызову вас на дуэль. Уверяю, моей знатности на это хватит, а мое отношение к вам не позволит закончить поединок ничем, кроме вашей смерти. Вы все поняли? Выполняйте!

– Слушаюсь! – вытянулся Шимони и принужденно засмеялся: – А все-таки удовольствие я получил! Буду жить воспоминаниями!

Но Бейсингем, уже не слушая, повернулся и пошел в сарай. Надо поспать хотя бы час-другой, ведь сегодня снова целый день в седле…

Первых разбойников они встретили через два дня. Бойцы пограничной стражи, рыскавшие по горам, наткнулись на них случайно и церемониться не стали. В короткой яростной схватке восемь «лесных людей» были убиты и двоих взяли живыми, остальные разбежались. Зато в качестве трофея пограничникам достались лошади. Солнце уже низко опустилось над рекой, когда стражники с торжественными воплями предстали перед Бейсингемом, и тут же подвалило множество зрителей из обеих армий, шумно приветствуя первый боевой трофей.

– Они конные были! – радостно докладывал сотник. – Как мы стали их окружать, так они по скалам и удрали. Ну, а коней мы захватили.

Кони были разные. Как обычно у герильясов: одни лучше, другие хуже, третьи совсем никуда. Выделялся среди них статью и повадками крупный вороной жеребец. «Не иначе, атаман ездил…» – подумал Энтони.

– Хорош конь! – выдохнул рядом с ним кто-то из балий-цев.

– Хорош, да не про нашу честь, – ответил другой голос. – Генеральская лошадка. Цыган его не отдаст.

«Еще бы!» – подумал Энтони. По правде сказать, трофеи-то принадлежали ему. Однако он ни за что не расстался бы с Марион, хоть кого предложи. А вороной поражал воображение, на таком и вправду только командующему ездить. Победителю… К тому же Теодор вроде бы и не очень привязан к рыжему. Хочет, пусть берет…

Гален тоже сразу заприметил вороного. Глаза его сверкнули, он подобрался, как кошка перед прыжком, но замер, едва сделав шаг, и быстро взглянул на Энтони. Тот развел руками – пожалуйста, жалко, что ли? Генерал, на мгновение задумавшись, снял пояс со шпагой и отдал ординарцу, затем подошел к жеребцу, хлопнул его по шее – тот изогнулся и прянул вбок. Гален рассмеялся и сделал знак, приказывая приехавшему на коне стражнику слезть. Пограничник спешился, но повод не передавал, замялся.

– Ну? – отрывисто бросил Гален. – В чем дело?

– Не надо бы вам на него садиться, ваше благородие, – сказал стражник. – Не к добру это.

– Почему? – нетерпеливо спросил генерал.

– Да так… – еще больше замялся стражник и, решившись, выпалил: – Цыган на черном коне – не к добру!

Гален кинул на него такой взгляд, что даже ко всему привычный пограничник отшатнулся. Энтони хорошо представил себе, какие бешеные глаза сейчас у генерала. Тот вырвал повод и не сел, а взлетел в седло. Вот когда стало видно, какой он наездник. Рыжий – резвый, надежный, отличный боевой конь, но… никакой он, самое верное слово. Красивая лошадь должна красиво ходить, тогда и наездник сидит красиво, и…

Размышления Бейсингема были прерваны самым неожиданным образом. Вороной вдруг взъярился. Он завизжал, выгнулся дугой, потом несколько раз ударил задом, пытаясь сбросить всадника – но Галена, пожалуй, сбросишь…

– Что это с ним? – удивленно спросил пожилой сержант, из коноводов. – Шел же под стражником, ничего…

– Это он цыгана чует, – хохотнул второй, и первый тоже засмеялся.

Ах да, конечно! Цыган на черном коне, один из спутников Хозяина. Кто там ездит в стае нечистой силы? Королева, прекрасный рыцарь, пятеро наместников, цыган… Или цыган не с ними? А Теодор бы неплохо смотрелся в этой компании, есть в нем что-то такое, чертовщинка какая-то…

Конь теперь вертелся волчком. Они уже отъехали от толпы футов на триста, но Энтони ясно видел сосредоточенное лицо Галена. Что-то здесь было мучительно знакомое. Цыган на черном коне. Как в той песенке… В памяти вдруг возникло: ясный летний день, двор замка, и девочка, которая развешивает белье и поет:

Эй, цыган на черном коне,
Ты сгоришь в закатном огне.
Вниз с обрыва,
В путь счастливый.
Ни тебе, ни мне…

Повинуясь еще неясному ощущению тревоги, Энтони повернул голову: над обрывистым берегом реки, затмевая дали, огнем горело закатное небо. И тут до него дошло.

По правде говоря, он и сам не понял, что именно дошло, но вскочил и закричал так, что шарахнулись кони:

– Теодор! Прыгай! Прыгай, пока он не понес!

Гален повернул голову в его сторону. Бейсингему показалось, что даже на таком расстоянии видно, как упрямо сжались губы на напряженном лице. Да, конечно! Прыгнет он, как же! Генерал перед войском покажет, что с конем не справился! Что же делать?

Энтони лихорадочно огляделся по сторонам. Лошадь! Марион тут не помощница… Вот кто нужен! Взгляд выхватил из скопища верховых полковника Флика, под ним, отвечая возбуждению вороного, танцевал призовой караковый жеребец. Если кто и справится, только этот…

Времени объяснять что-либо не было. Бейсингем попросту сбросил полковника на землю – потом объяснится. Все потом! Он взлетел в седло, повернул коня – и тут вороной вздыбился и кинулся к обрыву. Призовой конь рванул, как на скачках, не теряя времени на разгон.

Кони мчались бешеным галопом. Караковый был резвее вороного, но у того форы футов пятьсот, не меньше, а обрыв все ближе. Нет, не успеть! «Прыгай, Терри! – шептал про себя Энтони. – Ну, пожалуйста. Ну, брось гонор, прыгай!» Всадник впереди выпростал ноги из стремян – должно быть, и вправду приготовился соскочить. На таком аллюре он если и не разобьется насмерть, то вполне может кости переломать, но это единственный шанс. Ну что же ты, что же? А конь все летит и летит к обрыву…

И тут Энтони, похолодев, понял, что Гален не прыгнет. Он вытащил из стремени лишь одну ногу, правую, а левая проскользнула глубже, так, что стремя оказалось перед самым каблуком. Бейсингему, опытному кавалеристу, было ясно, что сапог застрял намертво. Надо перерезать ремень стремени, чего он тянет? Река уже совсем близко…

…Непонятно, каким чудом, но перед самым обрывом Гален сумел повернуть коня. Вороной вздыбился было, однако седок пришпорил его, и тот помчался прочь от берега. Это была всего лишь отсрочка неизбежной гибели, потому что бежал он по широкой дуге, снова заворачивая к смертельному обрыву, но теперь появилась надежда: караковый уже настигал взбесившегося вороного, с другой стороны приближались всадники пограничной стражи, на ходу вскидывая ружья. В крайнем случае, коня можно просто пристрелить. В этом тоже ничего хорошего для всадника, но это последний шанс, если Бейсингем не успеет…

Он успел. До реки оставалось уже совсем немного, когда караковый поравнялся с вороным. Выезженный конь отлично понял, что от него требуется, трюки с пересаживанием были любимой забавой на всех конных праздниках. Но пересаживание здесь не получится. Энтони выхватил саблю. Хорошо, что у него кавалерийская сабля, а не шпага, еще успел он подумать…

«Падай!» – крикнул Бейсингем. Гален повалился на него, Энтони, повернувшись в седле, подхватил его левой рукой и рубанул саблей по ремню, отсекая стремя. Как он сумел удержаться в седле, проделывая этот немыслимый трюк, он потом никогда понять не мог. Но сумел и удержал Теодора те бесконечно долгие мгновения, которые потребовались, чтобы стражники домчались до них, и, ухватив брошенные поводья, остановили коня. Он не смотрел назад, но по восклицаниям пограничников и по донесшемуся до них издали многоголосому крику понял, что вороной доскакал до берега и все-таки рухнул с обрыва.

…Наверное, целую минуту Теодор Гален стоял, уткнувшись лбом в седло. Наконец, он поднял голову – лицо генерала было пепельно-серым. Бейсингем, которого тоже до сих пор трясло, вяло удивился: ну да, конечно, приключение не из приятных, но чтобы боевой генерал, не один десяток раз рисковавший собой в сражении, так испугался? Все они видели смерть, и видели близко…

Однако стражников, казалось, это не удивило. Подъехавший сотник протянул генералу фляжку.

– Выпейте! Говорили ж вам, не надо на него садиться… Есть вещи, с которыми шутки плохи.

Энтони тоже глотнул местного самогону. Пойло было мерзейшее, но крутящаяся пустота в голове улеглась, хотя мыслей и не прибавилось.

Гален уселся на траву, стаскивая с ноги смертоносное железное кольцо стремени.

– Какой я после этого цыган… Настоящий цыган жену, и ту в сапогах любит!

Сотник понимающе хмыкнул и, засунув руку за голенище, вытащил нож, подбросил его в воздух, поймал и спрятал обратно.

– Всякое бывает… – неопределенно сказал он. – И старуха иной раз нитку рвет.

– Петля утром оторвалась, пришивать было некогда. И ведь подумал еще, что не надо бы пояс отдавать… – нервным, вздрагивающим голосом продолжал Гален. – Как оно проскочило, ума не приложу! Я с младенчества верхом езжу, никогда такого не было. С самого начала этой проклятой кампании не везет. Если бы у меня у самого не был черный глаз, я бы сказал, что сглазили… Сначала цыгане, потом стрелок, теперь вот это…

– Стрелок? – Энтони глотнул еще самогону и почти пришел в себя. – При чем тут стрелок? Это же совсем другое…

– Да понял я, кто стрелял! Сразу же понял! Дело не в этом… Что случилось, Тони?

– Ты о чем?

– Когда я сел на этого коня, ты закричал так, как тогда на скотном дворе, так, словно у меня смерть стояла за плечами. Она и вправду стояла, но ты-то откуда знал?

С Галеном было, действительно, что-то очень не так, если он обратился на «ты» в присутствии стражников. Он в упор взглянул на Бейсингема, и тот невольно поежился, таким напряженным и острым был этот взгляд.

– Да ну, глупости… Песенку вспомнил… Сейчас и не спою толком… Что-то там про цыгана на черном коне, который летит вниз с обрыва, почему-то «ни тебе, ни мне»…

– Не так, ваша светлость, – поправил его сотник. – Там поется: «Не тебе, а мне…»

– И что это значит? – пожал плечами Бейсингем.

– Поверье такое… Говорят, что цыган на черном коне – один из спутников Хозяина. Вернее, не из спутников. Свита у Хозяина из благородных, разве они цыгана к себе подпустят? Ему когда-то предсказали, что его полюбит прекрасная королева, и с тех пор он ездит за ними и ждет. И очень боится, чтоб его кто-нибудь не опередил. Оттого, если при нем другой цыган садится на черную лошадь, он сводит лошадь с ума, так что та убивает себя и всадника.

– Да что я, на вороных не ездил?! – сердито выкрикнул Гален.

– Может, где в других местах, – подумав, сказал сотник. – Поверье-то здешнее.

– Получается, что Хозяин – вовсе не князь всего мира? – пожал плечами Бейсингем. – Что-то у него уж больно ограниченная территория.

– К сожалению, мы идем по этой территории, – мрачно сказал Теодор. – Впрочем, сейчас проверим…

Он поднялся и подошел к верховым стражникам. Двое из них были на вороных конях. Гален протянул руку и взял за повод ближайшего – тот всхрапнул и метнулся в сторону, так, что будь на нем не стражник, а, скажем, обычный конник, то и не усидел бы. Генерал шагнул к другому – конь оскалился и вздыбился.

– Вот и ответ, Тони, – сказал Теодор. – Хотя, вероятно, он тебе и не понравится. И еще… Помнишь цыган, которых мы встретили? Они потеряли в этих землях восемь лошадей. Кони взбесились: вечером, когда их повели купать, кинулись с обрыва в реку. Всадники успели спрыгнуть… почти все… Правда, я про масть не догадался спросить. Но теперь уже и не надо… Да, и еще одно… – генерал в упор взглянул на Энтони, и тот заметил в его глазах какое-то странное выражение, которое он не мог ни понять, ни истолковать. – Когда я сидел на этом… когда все это было… никогда ничего подобного! Я тебе рассказать не сумею, но…

– Я вижу и так, – ответил Энтони и, тоже не обращая внимания на стражников, нервно рассмеялся и хлопнул Теодора по плечу. – Надо нам побыстрее отсюда выбираться. Солдаты и так уже по вечерам отворотное зелье варят, если еще и генералы по той же дорожке пойдут…

Возвращались они шагом. Один из стражников отдал Галену своего коня.

– Не спешите, ваше благородие… – тихо, чтобы не слышали другие, сказал сотник. – Не надо…

Генерал поднял голову и криво усмехнулся.

– Что, хорошо выгляжу?

– Покойники, они хуже смотрятся, – ответил тот. – А живые обычно лучше. Мы эти земли знаем, наши такие вещи понимают, а другие могут и не понять. Особенно офицеры ваши…

Услышь Гален подобное еще вчера, взъярился бы не хуже вороного. Но сейчас он лишь кивнул и поехал шагом.

Энтони не стал их ждать – надо было вернуть коня. Он подъехал к Флику, подготовившись к неприятному разговору. Но все прошло на удивление гладко.

– Ну что вы, герцог, – сказал полковник, принимая повод. – Какие могут быть извинения? Это счастье, что вы так быстро догадались…

Во время разговора он вертел в руках плетеный кожаный ремешок. Энтони присмотрелся: узенькие красные и черные полоски переплетались в узоре, который, раз увидев, забыть невозможно. Чертогон! Он коротко выдохнул и зашептал прямо в лицо Флику:

– Полковник, умоляю вас! Уберите его куда хотите, хоть за пазуху, что ли, только не держите на виду… А если вам захочется отворотного зелья, пройдитесь вечером по лагерю. У любого костра угостят. Пусть хоть в штабе этой отравой не пахнет…

Тем временем подъехали и остальные. Гален был все еще бледен, но на покойника походил куда меньше, чем на берегу. Солдаты при его появлении разразились такими приветственными воплями, словно это был торжественный въезд победителя в столицу.

– Что это они так разошлись? – послышался рядом голосок Актэфорца.

Вот только его сейчас и не хватало! Хотя, может быть, он как раз и нужен?

– Объясняю, маркиз! – заговорил Бейсингем с такой яростью, что сам удивился. – Генерала Галена в войсках любят. Объясняю, почему. С провиантом все в порядке, переходы по силам, потери раза в три меньше, чем у ваших мясников, офицеры морду бьют мало, поскольку сами боятся. А то, что у него характер скверный – так это солдат не касается, это генеральская головная боль. Есть еще вопросы?

Он оставил растерянно моргающего маркиза и протолкался в самый центр кричащего круга, застав невероятно трогательную сцену, словно сошедшую со страниц модного сентиментального романа: радостно ухмыляющиеся чумазые физиономии солдат и растерянно улыбающийся генерал. Казалось, ликовали даже лошади стражников.

– Пустите! – услышал он. – Дайте пройти!

Сквозь толпу протиснулся солдат-конник лет сорока, сжимая что-то в руке. Энтони тихонько застонал. Это уже был роман для дам.

«Чертогон или солнце? – подумал он про себя. – Если бы это был стражник, тогда точно чертогон, а конник – пятьдесят на пятьдесят…»

– Ваше превосходительство, – сказал солдат. – Возьмите. Это из Святого Города, чудодейственное, с мощами. Чтобы вас Бог хранил…

Он протянул генералу черный шнурок, на конце которого висела медная двенадцатилучевая звезда, в просторечии именуемая солнцем.

«Ладно, хоть не чертогон!» – облегченно вздохнул Бейсингем.

– Спасибо! – серьезно произнес Гален, надел шнурок на шею, поцеловал звезду и убрал ее под рубашку. Он, должно быть, хотел еще что-то сказать, но лишь махнул рукой и, скользнув ладонью по плечу солдата, подошел к Бейсингему. Тот безотчетно стал так, чтобы прикрыть генерала от штабных – незачем им видеть выражение его лица. Жалко, что здесь нет лошади, закрыта бы их обоих. Марион, наверно, обижается…

– Тони! – сказал Гален, немного помолчав. – Поделись пограничниками…

– Конечно, – кивнул Энтони. – Бери любую сотню.

– Сотня мне ни к чему. Мне нужен ординарец, знающий эти края.

Бейсингем вздохнул:

– Понял. Сегодня же распоряжусь.

«Да… – мрачно подумал он. – У командующего ординарец-пограничник, офицеры с чертогонами, весь лагерь пропах отворотным зельем. А ведь мы еще не подошли к Аркенайну…»

На следующий день, едва Бейсингем проснулся и вышел из палатки, навстречу ему с земли поднялись трое пограничников: давешний сотник, высокий парень лет двадцати с небольшим и третий, чуть постарше второго и поменьше ростом – по особо неброскому виду и скупым мягким движениям в нем угадывался разведчик.

– Сотник Квентин Мойзель! – представился стражник. – Ваша светлость, ординарцы для господина командующего.

– Я же просил одного! – спросонок Энтони был в этом не уверен, но трое пограничников поутру – это уже слишком!

– Так одного мало! – уверенно возразил сотник. – Мало ли, куда отлучится, или генерал его куда пошлет. Ну, а другой при нем останется.

– Надежные? – обреченно вздохнул Энтони.

– Куда надежнее! Братья мои. Это – Лориан, – он показал на разведчика, – а второй – Габриэль.

До чего же люди одинаковы. И ошибки у них общие…

– Не опрометчиво всем служить в одном месте? Случись что, никого не останется…

– Так ведь нас не трое! – осклабился сотник. – Нас шестеро братьев. Старшой – тоже сотник, в другом отряде, а двое еще молокососы, коней пасут…

Энтони снова вздохнул и оглядел новых ординарцев Галена. Судя по фамилии, братья были выходцами из Мойзельберга. Сказать, что выглядели они колоритно, значило бессовестно преуменьшить. Покрытые темным степным загаром лица, рукава закатаны до локтей, на правой руке у каждого – ремешок чертогона, такие же ремешки подхватывают волосы. Хорошо, хоть бород нет – в полках стражи принято было бриться, хотя, судя по щетине, сотник определенно уже дня три как бритву не доставал…

Габриэль – щеголь: голова повязана белой косынкой, каштановые волосы, заплетенные в три десятка тонких косичек, спускаются до лопаток, рубаха беленого холста, кинжал в ножнах узорного плетения, на ногах – умопомрачительные темно-красные сапоги с черными отворотами… Сам серьезный, лишь губы чуть искривлены усмешкой, стоит, слегка покачиваясь с носка на пятку. Лориан невысокий, одет в темное, кудрявые пушистые волосы стянуты на затылке, все у него простое, неприметное, но ладное и добротное. Светло-карие глаза ласковые, улыбаются, а рот прямой, жесткий. Про таких в народе говорят: сладкая ягодка, да косточкой зубы обломаешь. Сотник же – по виду обычный степняк: выцветшая домотканая рубаха, выгоревшая добела лохматая шевелюра, круглое лицо с россыпью мелких веснушек, делающих его неотразимо мальчишеским, тем более что и скалится сотник во весь рот, во все свои тридцать два крупных, чуть желтоватых зуба… Лишь взгляд у него не юношеский: насмешливые зеленовато-рыжие глаза, такие в народе называют ореховыми, смотрят насквозь, прямо на дно души, пренебрегая такими мелочами, как лицо и маски на нем…

Оружием все трое увешаны дальше некуда: у каждого сабля, кинжал размером чуть меньше тесака, волчья плетка со свинцовыми бляшками на конце, метательные ножи, не считая, само собой, ножа в сапоге. А на седле наверняка есть ружье, лук или арбалет – пистолетов пограничники не уважали – короткая пика, аркан и что-нибудь еще, на личный вкус: дубинка, кистень, фляжка с порохом – мало ли что взорвать понадобится… Командующий в сопровождении таких молодцов будет смотреться неотразимо! Особенно если и сам подвяжет свою гриву чертогоном. Сказать, чтоб не предлагали? Бесполезно, все равно предложат!

– Ваша светлость! – в глубине ореховых глаз сотника вспыхивали веселые искорки. – Может, и вам ординарцев?

– Ну уж нет, благодарю! – Бейсингем даже вздрогнул. – Я как-нибудь так… Ступайте к балийцам, они за поворотом дороги.

– Знаем! – весело осклабился Квентин Мойзель. – Только ихний командующий сегодня рано не поднимется. Он меня вчера весь вечер про местные обычаи выспрашивал.

– Ну, и… – Энтони поднял на пограничника вопрошающий взгляд.

– Две фляги, – еще радостней заулыбался сотник. – Сначала его, потом моя…

– Идите! – выдохнул Бейсингем. – Он поднимется. Но я туда сегодня не сунусь…

Если тайтари еще как-то можно было перенести, то агара – местное зелье – была чем-то уже совершенно невообразимым. Плохой самогон, в который добавляли перец, чеснок и травяные вытяжки, напрочь вышибал из головы страхи, сомнения, а заодно и мысли. А уж какое после него похмелье! А ведь сотник-то выглядит как огурчик! Осознав это, Бейсингем расхохотался. Похоже, и на цыгана управа нашлась!

Тронулись балийцы вовремя. Энтони, навещая своих пехотинцев, проехал мимо их колонны. Гален ехал чернее тучи, вид у него был откровенно страдальческий, на полкорпуса сзади покачивались в седлах пограничники, на которых опасливо косились балийские штабные. Волосы генерала по-прежнему скреплены пряжкой – ничего, еще успеется! Бейсингем помахал Теодору рукой и, проехав, вдруг поймал себя на неприличной мысли, что теперь ему как-то спокойней.

СТРЕЛЫ АРКЕНАЙНА

К повороту на Аркенайн они подошли вечером следующего дня. Гален, любопытный, как кошка, сунул нос во все древние строения по дороге, а теперь и вовсе выглядел, как мальчишка перед мешком подарков. Несмотря на свою нелюбовь к замкам и отсутствие интереса к рыцарскому прошлому, в Арке-найн поехал и Энтони. Побывать в таком месте и не осмотреть его – этого никто не поймет: не только Шантье, но даже и почти полностью лишенный воображения генерал Гровер.

Выехав рано утром, пока еще не начало припекать, они около двух часов неспешным шагом поднимались лесной дорогой. Наконец, за последним поворотом взорам открылось неширокое ущелье, крутые склоны которого заросли терновником и низкорослыми горными дубами. Перед самым входом в ущелье его скальные обрывистые края подходили совсем близко друг к другу, а между ними, как пробка в бутылочном горлышке, возвышалась отдельная скала, скорее даже небольшая горка, на которую взбиралась дорога. Там высилась громада крепости. То, что замок обитаем, было видно с первого взгляда – на стенах маячили люди с мушкетами.

Со второго взгляда стало ясно, что Аркенайн неприступен. Не зря же об этом говорили все легенды. Стены его были не так уж и высоки – футов тридцать, не больше. Энтони видел и повыше. Но склоны горы, за исключением специально укрепленной дороги, насчитывали не меньше двухсот футов крутой каменной осыпи – при штурме это похуже отвесных скал, – а расстояние от стен до склона было достаточным, чтобы разместить там лучников, котлы с кипятком или груды камней, но не штурмовую лестницу. Да и не имелось в их войске никаких лестниц. В обход тоже не пойдешь: с одной стороны прыгает по камням горная речка, с другой подступает крутой склон, на котором громоздится такой хаос каменных глыб, что пройти там нечего и думать, а дальше – скальная стена, с которой все эти глыбы когда-то обрушились. Веселого мало, но ничего не скажешь – красиво!

Аркенайн смотрел на них глухой стеной: ворота находились со стороны ущелья. Надо бы посмотреть, в каком они состоянии, но узкая дорога простреливалась полностью, и стрелками разбойники были отличными. В любом случае первым делом следовало убрать их со стен, а уж потом заниматься воротами. Аркенайн строился в то время, когда до пороха еще не додумались и мер против него не принимали, так что место, куда можно заложить заряд, найдется. Бейсингем послал за артиллерией и, вытащив лист бумаги и карандаш, принялся, как умел, зарисовывать пейзаж. Но тут его окликнул Гален:

– Тони, пойдешь смотреть ворота? – Пограничников генерал явно не признавал за тех, в чьем присутствии неуместна фамильярность. За два дня совместного пути он со своими ординарцами прямо-таки сроднился.

Теодор был без мундира, в одной рубашке.

– Вы бы тоже разделись, ваша светлость, – сказал сотник. – Вообще-то до склона пуля если и достанет, то на излете. Но на излете она тоже ни к чему, а в мундир они в первую очередь стрелять станут.

– До какого склона? – не понял Энтони. Мойзель мотнул головой, указывая куда-то за реку.

– Там пройдем. Там можно, ничего…

Футов за семьсот вниз по течению, между двумя крепкими деревьями, была уже натянута веревка, держась за которую, один за другим переправлялись пограничники. Энтони с сомнением взглянул на беснующуюся реку, сделал шаг и сразу вымок до плеч. На втором шаге он поскользнулся, и его тут же подхватили сзади.

– Ничего, переберемся, – перекрывая грохот потока, прокричал прямо в ухо сотник, взявшись одной рукой за веревку впереди Энтони, а другой – позади. – Вы только держитесь покрепче, ваша светлость!

Впрочем, этого Бейсингему можно было бы и не говорить.

Вымокший и замерзший, он добрался, наконец, до противоположного берега и стал смотреть, как переправляются остальные.

Габриэль попытался поддержать Галена, но генерал рявкнул на него так, что было слышно на другом берегу:

– Что ты меня, как девку, лапаешь? – и переправился не хуже прочих. Если подумать, ничего удивительного: объездивший полмира генерал наверняка успел повоевать и в горах.

Последним перебрался Габриэль и плюхнулся рядом с ними.

– Холодновата водичка-то, – заметил он, выливая воду из сапог.

– Ничего, зато помылись, – откликнулся Лориан, – а то рядом с тобой уже мухи дохнут.

Габриэль, не найдя, что ответить, кинул в него камешком. Разведчик легко увернулся.

– Башню от Аркенайна отломи, – ласково посоветовал он. – Тогда, может, не промахнешься…

Братья все время поддразнивали друг друга. Гален не обращал на это внимания, потому что их перепалки никогда не переходили в ссоры, однако сотник был иного мнения.

– А ну, хватит! Сейчас обоих домываться суну, – прикрикнул он и поднялся: – Пошли, чего зря штаны просиживать!

Дорога была приемлемой разве что с точки зрения горного барана: сплошная стена кустарника, под ногами камни разной величины и формы, попробуй приноровись! Габриэль уверенно пробирался в зарослях впереди, за ним следовал сотник, потом генералы и еще десяток пограничников, Лориан, сторожко прислушиваясь, шел сзади. Прошло больше часа, прежде чем они вышли к месту, откуда можно было увидеть вход в замок. Энтони, едва взглянув, расхохотался чуть ли не навзрыд: мощную каменную арку перекрывали кое-как сколоченные из досок ворота. Отсмеявшись, он оглянулся на пограничников. Те улыбались: Габриэль чуть иронически, Квентин, по своему обыкновению, радостно скалился.

– Вы знали, какие здесь ворота! – Гален смотрел искоса, явно не решив, злиться ему или тоже засмеяться. – Зачем тогда нас сюда потащили?

– А как же! Само собой, знали! – окончательно развеселился сотник. – Но ведь показать-то надо было. Вон милорда повеселили, значит, не зря шли…

Вот ведь наглецы! Но попробуй рассердись на таких – выставишь себя дураком. Так что Гален только рукой махнул.

…Штурм замка занял не более часа. После первого десятка разрывных снарядов, выпущенных по двору, разбойники со стен исчезли, и тогда пехотинцы подошли по дороге к воротам и попросту высадили их бревном. Прорвавшись, солдаты тут же разбежались по коридорам и переходам. Минут через двадцать подбежал ошарашенный ротный:

– Ваша светлость… Никого!

– Как – никого?! – не понял Энтони.

– Ни одной живой души… Как сквозь землю провалились. И вправду заколдованное место, не зря все говорят.

– Ну вот что, – разозлился Бейсингем. – Я сейчас тоже начну проявлять колдовские способности. Если вы не найдете, куда они провалились, то из ротного с одного заклинания превратитесь в капрала. Ясно?

Четыре сотни солдат обыскали весь замок, каждый его уголок, но разбойники исчезли бесследно.

– Собаку надо, – подумав, решил Бейсингем.

У пехотинцев было несколько собак, которых солдаты от нечего делать обучали разным штукам. Решив, что они могут сойти за ищеек, Энтони приказал послать за ними, а пока, вместе с Галеном и его неизменными ординарцами, отправился осматривать новоприобретенный трофей.

Если прочие замки были несложны по планировке, то в Аркенайне самому Хозяину впору заблудиться. Аркенайн был не замком, а средних размеров крепостью с многочисленными службами, конюшнями и огромным запутанным домом. На этом месте существовали какие-то строения и до ордена, потом, судя по кладке, братья несколько раз надстраивали древнее здание спереди и по бокам, оставив нетронутой лишь ту часть, что выходила к стене. Нравы эпохи были простыми, но все же в дни орденских праздников в Аркенайне собиралось несколько сотен человек, и всех требовалось где-то разместить. После разгрома ордена здесь еще долгое время жили вольные бароны, и каждый новый хозяин также добавлял к зданию что-то свое, в меру сил и богатства.

Внешне архитектура Аркенайна больше всего напоминала королевский кремовый торт – стен почти не видно из-под множества пристроек, надстроек, каких-то балкончиков и башенок. Внутри было не лучше – коридоры разбредались в разные стороны, как пещерный лабиринт, то и дело вдруг возникали неожиданные переходы и ответвления, ведущие в какие-то комнатки и каморки. Три ступеньки вниз, пять вверх, десять шагов вбок, а там проход и еще один коридор неизвестно куда…

Проплутав с полчаса, они, наконец, продрались сквозь это хитросплетение и вышли в старую часть замка. Ее архитектура соответствовала времени рождения ордена: невероятно толстые стены, узкие и низкие коридоры, крохотные окошки, за которыми, впрочем, давно уже не было вольного света, а непременно какая-нибудь стена или комната.

И тут Энтони обратил внимание, что с Галеном творится что-то странное. Генерал преобразился: то ступал бесшумно, под стать пограничникам, то, наоборот, выпрямлялся, не шагая, а шествуя, с торжественно-сосредоточенным лицом, пару раз слегка поклонился стенам и все время что-то напевал. Пограничники, глядя на него, пересмеивались: они явно понимали причину столь странного поведения, Бейсингем же попросту недоумевал.

Потом коридоры стали шире, своды поднялись так, что Энтони, даже вытянув руку, уже не мог достать до потолка, в стенах появились ниши, а в комнатах – возвышения. Наконец, они вышли в широкий коридор, который, свернув несколько раз направо, привел их в большой зал без окон. Жалкий свет двух факелов в руках пограничников терялся во тьме. Бейсингему показалось, что это зал для пиров: по бокам – галереи, посередине длинной стены вделан очаг, в дальнем конце ему удалось разглядеть возвышение, словно бы для почетного стола.

Лориан нашел в нише у входа связку факелов, скользнул вдоль стены, зажигая их и ставя в поставцы. Зал осветился. Габриэль присвистнул, Гален остановился и нахмурился. Энтони, присмотревшись, заметил, что колонны галерей вплотную примыкают к стенам, спереди между ними – металлические решетки, в сами колонны вделаны кольца.

– Что это? – спросил он.

– Ничего хорошего, – мрачно бросил генерал. – На востоке я такие вещи видел, но чтобы в орденском замке… Я был о братьях лучшего мнения.

– А что особенного? – пожал плечами Лориан. – Ясно же: тюрьма, в клетках узники сидят, посередине – пыточный стол. Одного допрашивают, остальным видно и слышно. Пока до пыток дойдет, человек уже на все согласен. В Мойзельберге есть такие тюрьмы…

Посередине зала, и вправду, находилось еще одно каменное возвышение, наподобие стола. Разведчик подошел, потрогал вделанные по углам кольца, колупнул ножом покрывавшую камень темную корку

– Кровь, однако… – заметил он. – Не слишком свежая, но и не старая.

Гален прошелся вдоль стен, украшенных затейливым каменным орнаментом, барельефами и медальонами с изображениями геральдических зверей. Поднося факел вплотную, попытался разглядеть их подробнее.

– Смотри, Тони, какие очаровательные создания! Такое приснится – будешь собственной спальни бояться…

Среди существ, изображенных на барельефах, самой безобидной была двухголовая женщина с восемью руками: когти ее доставали до колен, а клыки – до подбородков. Она попирала ногой толстого змея с крыльями и добрым десятком человеческих ног, змей, в свою очередь, дрался с существом, представлявшим собой сложную помесь орла, льва и крокодила. Налюбовавшись на древних чудовищ, Энтони обрадовался прибитым к стенам бронзовыми штырями медальонам, как родственникам, тем более что разглядел среди двух десятков зверей знакомые персонажи:

– А вот это явно след мейерских времен. Похоже на символы герцогских домов Трогармарка. Тур Монтазьенов, лев, медведь… ага, волк… а вот и бык Оверхиллов. Нет только единорога, знака дома Баррио, но Баррио – новая знать. Любопытно… Какие странные знаки! Вроде бы они, и в то же время какие-то другие – должно быть, древнее начертание… Так что придется тебе извиниться перед братьями, Терри: тюрьмы гербами не украшают. Решетки, по-видимому – память о каком-нибудь из вольных баронов. У них иной раз бывали весьма мрачные вкусы.

– Не сходится, Тони. – Гален наклонился, осматривая колонну. – Видишь, прутья вделаны в кладку. Я же говорил, что видел такое на Востоке. Это древний храм, а в клетках содержали жертвы. Тройная выгода: и место экономится, и узники все время на глазах, и объяснять им ничего не надо. А братья, должно быть, и вправду здесь ели. Крепкие, однако, у них желудки…

– Они не были сентиментальны, – пожал плечами Энтони и потянул на себя решетку. Та с жутким скрежетом повернулась. – Ого, и петли целы…

Их изыскания прервал Габриэль, испустивший столь затейливое ругательство, что оба генерала невольно повернулись к нему. Пограничник смотрел на потолок. Энтони, проследив его взгляд, выругался не менее смачно.

– Смотри-ка, Терри, как наши разбойнички развлекались!

Лориан тоже взглянул вверх и омахнул лицо знаком солнца, тот же жест повторил и Габриэль, да и Бейсингем едва удержался. На потолке мерцающей в свете факелов бледно-зеленой краской было нарисовано лицо: угадывались раздутые ноздри, толстые, изрядно вывороченные губы, жесткие курчавые волосы.

– Тьфу, пакость такую рисовать! – плюнул Лориан. – Вот уж точно, заняться нечем. И как только они туда забрались?

– Что вы вскинулись? – удивился Гален. – Кто это такой?

– Терри, вообще-то этот красавчик – сам Хозяин, – ответил опомнившийся Энтони. – Только уж больно какой-то несимпатичный, сейчас его рисуют несколько покрасивее.

Лориан еще раз сплюнул.

– Они ребята веселые, любят поразвлечься. Растянут человека для пыток, да не просто так, а лицом к Хозяину – мол, понял, куда попал? Лучше сразу на все соглашайся… Наши им иной раз попадались, так что с ними делали… Ну, да и мы их не щадим!

Они выбрались, наконец, из мрачного зала и пошли дальше, изучая старинный замок. Наконец, очередной коридор вывел их в небольшой четырехугольный зальчик с дверью. Дальше ходу не было.

Дверь оказалась не деревянной, а каменной, на могучих бронзовых петлях – должно быть, потому и сохранилась. Сквозь узкие окна под самым потолком проникал свет, но Энтони все равно поднес факел. Огонь осветил знак, выбитый на камне: стрела и перед ней круг. Он с усилием потянул дверь, и та распахнулась.

Увиденное заставило их оторопело остановиться. Довольно большая круглая комната шла скругленным конусом от самой земли, заканчиваясь наверху отверстием, в которое было бы видно небо, если б не пристроенный сверху навес для защиты от дождя. Посередине – возвышение в человеческий рост с ведущей к нему каменной лестницей. Больше всего странное помещение напоминало печь – но печь внутри замка, да еще такая громадная?

Эта мысль пришла в голову не одному Энтони.

– Похоже на печку, – проговорил Лориан. – Интересно, зачем такая…

– Драконов жарить! – огрызнулся Гален.

Генерал был зол и насторожен и оглядывался по сторонам так, словно искал угол, из-за которого на них кинутся.

– А тяга-то есть, и хорошая, – не унимался пограничник. Действительно, огонь факела в его руках целеустремленно

рвался вверх. Пока Бейсингем оглядывался по сторонам, Гален подошел к стене. Никаких барельефов на ней не было – ровная поверхность, покрытая черным налетом. Он колупнул ножом, осмотрел кладку и присвистнул:

– Тони, этой стене не восемьсот лет. Скорее, тысяча восемьсот. Так камни не кладут уже полторы тысячи лет. Смотри, она сложена из тесаных камней почти без раствора…

От созерцания стены их отвлек Габриэль.

– Глядите-ка! – крикнул пограничник.

Напротив единственного окна, на чистой, не покрытой копотью стене чем-то темным, скорее всего, также копотью было нарисовано уже знакомое им лицо. Энтони остановился, рассматривая изображение. Здесь Хозяин выглядел куда красивее и значительнее, чем на потолке странного зала: прямой нос и рот, миндалевидный разрез глаз, чуть изогнутая линия бровей, и волосы не жесткие и курчавые, а падающие темной глыбой на невидимые плечи. Изображен он был небесталанно, особенно впечатляющим получился взгляд, мрачный и пронзительный. Энтони вгляделся, пытаясь понять, как это удалось сделать.

Все накатилось внезапно: вокруг потемнело, коротко и зло свистнул ветер, в ноги ударило жаром. Где-то наверху возник голос, звучный и холодный.

– Иди ко мне, мой прекрасный рыцарь! – звал он. Энтони рванулся, но омерзительная слабость оплела, как

паутина. Противиться не было сил. А голос все звал, с каждым словом Бейсингем ощущал дыхание его обладателя – нестерпимо жаркое и в то же время пронизывающе холодное. И вот уже он летит стрелой в горячую тьму, а впереди огненный круг мишени. Сейчас стрела ударит в цель, и тогда…

…Первым ощущением было прикосновение холодного и шершавого. Когда в голове чуть-чуть прояснилось, Энтони понял, что это камень. Он стоял, прислонившись к стене коридора, ноги подгибались, Гален поддерживал его… ну, если быть точным, то просто держал, а Габриэль прижимал лицом к камням.

– Сейчас, эйнеро, сейчас он отойдет. От холодненького… Бейсингем тряхнул головой и оттолкнулся от стены, успев

отметить и то, что Габриэль называет генерала «эйнеро», что значит «большой атаман», и то, что Лориан не участвует в событиях, а стоит посреди коридора и ругается самыми черными словами. В лице Галена не было ни кровинки, да и пограничники выглядели немногим лучше. Габриэль протянул фляжку, Бейсингем покорно глотнул и выпрямился, пытаясь справиться с противной дрожью в коленках.

– Идти можете, ваша светлость? – прервав поток брани, спросил Лориан.

Энтони чуть подумал и кивнул.

– Тогда пошли отсюда, – сказал пограничник и двинулся по коридору.

По правде говоря, спорить с ним никому не хотелось.

Полчаса спустя, когда они сидели во дворе, подставляя лица солнцу, все происшедшее могло бы показаться дурным сном, если бы плечи и спина не набухали жгучей болью. Едва они вышли, Габриэль тут же побежал куда-то и через минуту вернулся, неся запасную рубаху.

– Наденьте, ваша светлость, – смущенно произнес он. Бейсингем повиновался, с тупым изумлением разглядывая

рубашку, которую с него сняли: на спине она была располосована на длинные лоскутья, красные кровяные пятна уже начали темнеть.

Они уселись прямо под стеной в тени, пограничники расположились неподалеку. Теодор рассеянно рисовал что-то на земле: палочка, несколько косых линий… Получилась стрелка и круг. Он взглянул на картинку, вздрогнул, быстро ее стер и повернулся к Энтони.

– Что с тобой было?

– Да я сам не понял. Просто худо, и все. Сразу и очень худо… Мрачное место. Ты ничего неприятного не почувствовал?

– Неуютно, конечно, но и только, – пожал плечами Теодор. – Не знаю, с чего уж там в обморок падать. Надо было видеть: разглядываем мы эту разбойничью фреску, и вдруг смотрю – ты прямо на глазах белеешь, взгляд пьяный, вот-вот упадешь замертво. Лориан факел между нами и стеной поднял и как крикнет: «Тащите его отсюда!» Тут, знаешь, было не до субординации, я, как новобранец, без рассуждений, хватаю тебя с одной стороны, Габриэль с другой, и в коридор. А ты уже совсем белый, глаза закатываются. Лориан кричит: «Держите! Не давайте ложиться!», вытащил плетку и как начнет тебя хлестать. Я дернулся было остановить, потом думаю, что ему виднее… И вправду, виднее оказалось, – он махнул рукой и натянуто усмехнулся. – Еще говоришь, что я чувствительный. Молчал бы уж…

Не давая Энтони и слова сказать в ответ, Гален повернулся и заговорил с пограничниками.

– Слушай, Габриэль, я давно хотел тебя спросить, да все к слову не приходилось. Ты же младший брат – почему кровник ты, а не старшие?

– Что? – Габриэль удивленно вскинул голову. – Кровник – это как?

– У эзрийских горцев есть такой обычай: кровная месть. Когда убивают человека твоего рода, то надо отомстить: убить кого-нибудь из рода врагов. И вот когда горец исполнит этот свой долг, он шьет себе красные сапоги и ходит гордый – до тех пор, пока самого не убьют. Я думал, у вас такой же обычай…

– Не… – мотнул головой пограничник, оглядывая сапоги. – Это мне Лориан из Мойзельберга привез.

– Девок охмурять! – хохотнул разведчик.

– Хочешь, тебе обратно отдам? – вдруг обозлился Габриэль. – Тебе нужнее…

Энтони удивленно повернул голову: внезапная вспышка пограничника выходила за пределы отношений, принятых между братьями.

– А что? – спросил он. – Ты девок не любишь? Квентин расхохотался:

– Еще как любит! Только нельзя ему больше. Отгулялся, охмурил уже, кого успел. Женили мы его весной…

– Младшего раньше старших? – удивился цыган. – На что ж это похоже?

– А что старшие? Я уже восемь лет женат. Детишек уже… – сотник хотел небрежно, как всегда, усмехнуться, но улыбка вышла гордой и радостной, – трое…

Лориан хмыкнул.

– Может, и четверо уже… – слегка покраснел Квентин. – Все равно, пока имени не нарекли, считается, что трое. А Лори у нас беглый…

Гален тоже засмеялся.

– Хо! Как и я! Родная душа…

– Его отец женить собрался. Лори говорит: «Нет!» А батя говорит: «Да! Еще не хватало, чтоб я тебя спрашивал!» Батя у нас крутой по характеру, ну да Лори тоже… Они как сцепятся, так словно два жернова, все вокруг в пыль стирают, лучше не подходить.

– Ну, и чем дело кончилось? – поинтересовался Гален.

– А тем, что батя за плетку схватился, а Лори вышел за дверь – и с концами. Оказалось, ушел в Мойзельберг.

– Так вот откуда знание мойзельских тюрем! – усмехнулся Энтони.

Лориан искоса взглянул на него, но промолчал, откинулся спиной на камни, глядя в высокое небо с редкими облаками.

– Два года там пропадал, – продолжал Квентин, – потом вернулся. Сапоги, вот, брату принес, Габи у него всегда из младших любимчиком был. Батя плюнул да больше его не трогал.

– Потому что женюсь, когда захочу и на ком захочу, – проговорил Лориан и завозился, устраиваясь поудобнее на жестких камнях двора. – Без всяких сапог. Износятся сапоги – что потом делать?

– Детей! – фыркнул Квентин. – С детишками куда она от тебя денется?

Лориан ничего не ответил. Он лежал и загадочно улыбался, глядя в небо.

– Есть ведь зазноба-то… – шепнул Галену Квентин, искоса глядя на брата. – По всему видно, есть. Только разве он скажет…

– Сотник, вон, бежит, – прервал их Габриэль. – Сияет как медный грош. Не иначе, нашли что-то…

Давешний пехотный лейтенант подбежал, запыхавшись, вытянулся и радостным голосом закричал:

– Нашли, ваша светлость! Нашли! Они в стенку ушли. Собаки на стену лают…

– И никакой чертовщины! – звонко, хотя все еще несколько принужденно, рассмеялся Энтони. – Всего лишь в стену! Пойдемте, Теодор, посмотрим, что за привидения обитают в Аркенайне…

…След, взятый собаками, уходил в тупик, которым заканчивался один из коридоров. Здесь, в самой старой части замка, немало было недлинных тупичков с нишами. Такие часто встречались в древних храмах: раньше в них ставили статуи богов, а в ниши – свечи, цветы и курения. Сейчас, естественно, ни статуй, ни свечей, ни цветов не было.

Энтони подошел к нише и, взяв кинжал, принялся проверять пол, пытаясь вытащить небольшие плитки, которыми он был вымощен. Вскоре одна из плиток во второй нише поддалась. Он засунул руку в образовавшееся отверстие, что-то там крутанул, потом нажал на стену тупика, и та с легким шумом повернулась.

– Прошу! – с небрежной улыбкой указал он на открывшийся проход, за которым круто вниз уходила лестница.

Преследовать разбойников было уже поздно, однако солдаты все равно, прихватив факелы, кинулись в подземный ход – просто для порядка. Энтони шагнул было за ними, но Гален остановил его:

– Не надо, пусть сначала пройдут солдаты. А потом и мы прогуляемся. Расскажи пока, как ты его открыл. Ты что, знаешь Аркенайн?

– Ничего подобного! – засмеялся Энтони. – Но я знаю свой собственный замок. В нем восемь тайных ходов, и еще невесть сколько в замках наших знакомых. Все тайные ходы, в общем-то, устроены одинаково. Самый большой секрет тут – их местонахождение, остальное просто. Это только в легендах есть поворачивающиеся статуи, фрески, где надо дотронуться до руки святого, и прочая романтика. На самом деле механизм один и тот же: дырка, а в ней рычаг или поворотник. Главное – найти дырку. Это тоже несложно. Либо деталь облицовки, либо плитка пола рядом с ходом, причем в таком месте, где на нее не нажмут или не наступят случайно. То есть в нише. К механизму должен быть доступ как с той, так и с другой стороны, поэтому если ход идет вниз, надо искать тайник в полу, если прямо – в стене. Поскольку мы находимся у наружной стены замка, то ход может идти только вниз. Значит… – он рассмеялся: – Видишь, Терри, тут, как и везде, все просто, если знаешь основной принцип…

Внезапно лекция об устройстве подземных ходов была прервана. Из потайной двери вылетел солдат, за ним другой, снизу слышались топот и крики.

– Ну, что там еще такое? – недовольно спросил Энтони.

– Привидение, ваша светлость! – задыхаясь, выпалил совсем молоденький солдатик с перепуганным веснушчатым лицом. Мы шли, а оно как встанет, как завоет…

– Ну что ж, привидение – это тоже обычно… – вздохнул Энтони. – Пойдем, Терри, теперь без нас уже не обойдется…

Лориан остался наверху, охранять вход, а они вместе с Габриэлем, приказав солдатам следовать за собой, отправились вниз. Те, правда, поначалу не хотели лезть обратно, но вслед за командующими все же пошли. Пока они спускались по бесконечной лестнице, Энтони вспоминал…

Осень, Оверхилл. Ему девять, Валентину тринадцать. Брат приехал в свой первый отпуск, вместе с отцом. Поначалу он очень важничал и ужасно гордился мундиром и шпагой, но потом переоделся и стал прежним мальчишкой. До сих пор братья не решались соваться в тайные помещения – страшно все-таки. Но теперь, будучи уже почти офицером, Валентин осмелел, и в один из дней они с Энтони, предварительно выучив наизусть план секретных ходов замка Оверхилл, решились на экспедицию.

Сначала все шло хорошо. Спустились по лестнице, прошли коридором, потом была еще одна лестница – и тут они увидели привидение. Самое настоящее. Туманная белая фигура, заунывный вой и ритмичное постукивание. Энтони замер, потеряв голову от страха. Валентин схватил его за руку, и они с отчаянным визгом помчались по переходам, причем без пяти минут офицер верещал не хуже девятилетнего брата. Они выскочили из секретной двери, с криком пробежали по коридору и… натолкнулись на отца. Тот лишь взглянул, и оба сразу замолчали. Валентин вытянулся, а Энтони, всхлипывая с перепугу, уставился в пол.

– Ну, и что это за вопли? – спокойно спросил отец. – Я жду ответа. Валентин, что случилось?

– Там… Там привидение! – выдавил брат.

– 1де? В гостиной? В детской? Оба молчали.

– Понятно! – все так же спокойно подытожил генерал Бейсингем. – Значит, вы лазали по тайному ходу. Без разрешения. Что за это полагается?

Энтони всхлипнул еще горестней. За это полагались розги.

– Десять за то, что полезли, куда нельзя, двадцать за то, что испугались. Валентина, чтобы не позорить, я выпорю сам, так уж и быть. Энтони – как обычно. А теперь идемте.

Он вытащил из подсвечника на стене свечу и шагнул вперед.

С отцом, конечно, было не так страшно. Но подходя к месту, где обитал призрак, мальчишки все же на всякий случай спрятались за его спину. Генерал остановился возле белой фигуры.

– Это ваше привидение? – спросил он.

– Да, – шепотом ответил Валентин. Энтони лишь кивнул.

– Дотроньтесь до него…

Оба отчаянно замотали головами.

– Еще десять розог каждому… – сухо сказал Бейсингем – старший. – Соленых. Считаю до пяти и набавляю еще десять. Раз…

Энтони первый, дрожа, приблизился и дотронулся до белого пятна. Ладонь коснулась шершавого камня.

– Объясняю! – насмешливо сказал отец. – Ваше «привидение» – стена, выложенная белым камнем. Свет на нее попадает из потаенных окон. Воет особая раковина, улавливающая ветер, а стук – это просто дождь. Все вместе предназначено для того, чтобы пугать глупых мальчишек и суеверных слуг…

…Так же насмешливо, как отец говорил тогда с ними, Энтони объяснил солдатам причину их паники – нынешний «призрак» оказался той же самой страшилкой. Миновав его, они с Галеном, коль уж все равно спустились, пошли вместе с солдатами дальше по коридору.

– Все везде так одинаково! Одни и те же механизмы, одни и те же страшилки. Даже ловушки те же самые. Впрочем, здесь их быть не должно, это явно ход для своих. А как было у вас в Гальяно?

Гален остановился. Энтони обернулся: генерал смотрел на него долгим упорным взглядом, нехорошо смотрел, недобро. Бейсингем, впрочем, глаз не отвел, глядел спокойно и чуть насмешливо.

– Зачем ты это делаешь, Тони? – спросил, наконец, Гален.

С тех пор как они перешли на «ты», Энтони все время расспрашивал Теодора о Ваграу о цыганских обычаях. Тот морщился, но отвечал, однако чаша его раздражения все наполнялась, наполнялась, пока, наконец, не переполнилась в этом темном коридоре. Они были одни, солдаты ушли вперед. Энтони жестом попросил отойти Габриэля.

– Как бы тебе объяснить… Общая цель кампании – чтобы ты перестал вскидываться, когда тебя называют бароном. В таких случаях лучше всего поправлять: «Я не барон, сударь! Я бастард». Можно с улыбкой. И обязательно спокойно. Увидишь, отстанут мгновенно. А поскольку любая кампания нуждается в подготовке, я этим и занимаюсь. Если ты считаешь, что я слишком назойливо лезу в твои дела, стоит только сказать – я перестану…

Он снова взглянул на Галена и улыбнулся как можно более весело и открыто. Тот опустил глаза и недовольно буркнул:

– Кто-то, кажется, говорил, что не носится с чужими переживаниями! Другого за такие фокусы я бы на дуэль вызвал. Ладно, лезь и дальше. Авось привыкну…

– Тогда пойдем. Судя по воплям, наши солдатики добрались до выхода.

…Действительно, за поворотом они увидели свет – правда, ни неба, ни зелени в отверстии не было. Ход упирался в огромную каменную глыбу, сбоку оставалась неширокая щель.

– Уф! – сказал, протиснувшись через нее, Энтони. – Боюсь, маркизу Актэфорца этот трюк бы не удался. Сидел бы здесь, пока не похудел…

Они выбрались на склон ущелья и осмотрелись. В этом месте каменные глыбы громоздились в таком беспорядке, что за два шага даже и представить себе нельзя было, что где-то тут есть ход в замок. Склоны густо заросли терновником, относительно бескровный путь шел лишь вверх по каменной осыпи.

Солдаты собрались у ее подножия, охранять ход никого не оставили. Бейсингем хмыкнул про себя. Ну и вояки! Сейчас он им покажет…

– В заросли они ушли! – воскликнул лейтенант, показывая на пролом в кустах. – Что прикажете делать? Пойти по следу?

– По следу! – кивнул Энтони. – Прямо в гости к мойзель-скому королю. Полдня прошло. Возвращаемся, – и занялся воротником рубахи.

Он собирался всего лишь подтянуть воротник, но вместо этого затянул узел, чертыхаясь, добрую минуту с ним возился, наконец, распустил, завязал и поднял голову. Солдаты по-прежнему топтались рядом, лицо лейтенанта стало пунцовым.

– Ну что? – недовольно спросил Бейсингем. – В чем дело? Вы решили, кто идет первым?

Солдаты молчали. На Теодора Энтони не смотрел, однако генерал также притих. Тогда Габриэль кошачьим шагом подошел к валунам.

– Стало быть, один из нас, ваша светлость. Или вы, или я…

– Я пойду первым. – Энтони отлично понимал, что Габриэля проверять не приходится, уж пограничник-то дорогу запомнил. – Остальные прогуляются поверху.

Солдаты приуныли. Путь по каменной осыпи вверх, а потом вниз по крутому склону, займет несколько часов. Впрочем, сами виноваты, нечего было зевать. Вояки!

Бейсингем повернулся и шагнул в хаос каменных глыб. Изрядно смущенный Теодор двинулся следом, Габриэль замыкал шествие. Когда они протиснулись узким проходом, Энтони, попросив пограничника посветить, принялся ощупывать камни свода. Его спутники наблюдали с сосредоточенным интересом.

– Вообще-то я думал этот ход завалить… – задумчиво сказал Теодор. – Но закрыть, конечно, лучше. Ты думаешь, получится? Сколько уже лет этому механизму…

– Полагаю, лет восемьсот, – ответил Энтони рассеянно. – Но делали его на совесть, как и замки строили на совесть, не то что современные дома.

Засунув руку за боковой откос арки, Энтони нащупал камень, который, вроде бы, можно было вытащить.

– Хочешь попробовать? – спросил он Теодора.

– Наконец-то догадался, – отозвался тот. Не стану же я тебя просить, как мальчишка.

– Там должен быть поворотный рычаг. Открыть – по ходу солнца, закрыть – против.

Гален долго приноравливался, потом с невнятной руганью вытащил руку.

– Повернуться-то повернулся, а толку…

– Сейчас попробуем… – Энтони потянул на себя торец арки, и кусок стены неожиданно легко сдвинулся. Перед ними оказался обычный камень, так, словно бы проход упирался в горную породу. Энтони засмеялся, отворил каменную дверь снова и закрепил поворотник. – Вот и все.

– А можно мне? – спросил Габриэль.

Получив разрешение, пограничник вставил камень на место, долго осматривал арку и тоже вполне успешно закрыл и открыл подземный ход.

– Вы идите вперед, а я закрою, – сказал он. – Я понял, как…

Когда они пробирались обратно, Энтони не удержался и все же спросил Галена:

– Терри, а что это ты изображал сегодня, когда мы по замку гуляли? То пограничником ходил, то королем, поклоны стенкам отвешивал?

– Ах, это… – генерал хмыкнул неопределенно. Энтони был уверен, что он даже покраснел, и, если бы не темнота… – Да понимаешь, есть у меня невинное увлечение. Люблю старые рыцарские романсы. Дома ими два шкафа в библиотеке занято. А пока мы с ординарцами ехали, я заметил, что у них многие песни переделаны из старинных романсов. Ну, два дня такого разговора, а тут еще замок, я и увлекся…

– «Король-призрак»? – засмеялся Энтони.

– «Король-призрак», «Влюбленный Ростан», «Беатриса».

– А при чем тут поклоны? Что-то не припомню, чтоб хотя бы в одном из этих романсов кто-то кому-то кланялся.

– Это в старом тексте, – пояснил Гален. – Король кланяется портретам дам. Я люблю ранние варианты, они какие-то… более настоящие, что ли. Там есть строфа, которая потом выпала. Наверно, дамы восстали против нее, когда прошла мода на нежных и покорных женщин…

Он милых дам живыми знал,
Невесту в спальню провожал,
И крик младенца принимал
За вечным бабьим разговором.
Он утешал любую боль,
Он убирал из раны соль,
И, дамам кланяясь, король
Идет по темным коридорам.

– Не все понимаю… – пожал плечами Энтони. – При чем тут бабий разговор, непонятно как-то звучит, и соль, которую убирают из раны…

– Неужели у вас нет этого поверья? – удивился Гален. – Даже у цыган оно есть, хотя цыгане и не слишком верят в дороги судьбы. Считается, что когда раздается первый крик младенца, то его следует принимать молча, иначе ребенок может заблудиться и выбрать не ту жизненную дорогу. А соль… так это еще проще! Люди имеют замечательную привычку не только нанести рану, но и посолить ее, чтобы побольнее было. Кстати, кто отлично умеет убирать соль из раны, так это ты! А вот чего я, к сожалению, не знаю, – быстро продолжал Теодор, не давая Энтони даже слово вставить, – так это «Серенаду Аркенайна». Мне она как-то не попадалась, а здесь бы в самый раз… Пограничники только переделанную песенку знают, простенькую… Встает луна меж башен Аркенайна, – негромко запел он. – Горячим ветром воздух напоен…

– Мы здесь с тобою, милая, случайно под вечер оказалися вдвоем… – подхватил Энтони. Уж он-то, как и любой уроженец Трогармарка, песенку эту знал с малолетства.

От Аркенайна горный хребет отклонялся к северу, а Сана забирала к югу. Отсюда начинался степной язык, прорезанный множеством стекающих с Аккад и впадающих в Сану речек – без малого двести миль великолепных пастбищ, смыкающихся на востоке с необозримой Аккадской степью. Здесь жили пограничники, здесь ходили их табуны, снабжавшие конями почти весь Трогармарк. Дорога, уйдя от реки, шла вдоль гор – сорок миль до взбирающегося на перевал ольвийского тракта.

Закончился, наконец, бесконечный марш вдоль Аккад. Оставив позади небольшое пограничное ущелье, армия вступила на густо населенную территорию Трира и тут же остановилась на дневку, разместив части в маленьких городках и деревнях.

Дневка должна была стать показательным представлением в духе Энтони Бейсингема. Армия, одичавшая от долгого марша по безлюдным предгорьям, попадала в населенные места, где были трактиры, женщины и множество других соблазнов. Трир не считался завоеванной территорией, с его жителями следовало обращаться как со своими – но сейчас и своим пришлось бы несладко. Первый же вечер в обжитой местности, несмотря на строжайший приказ, все равно будет отмечен множеством бесчинств, на следующий день виновных примерно накажут, и после этого армию можно считать приведенной в чувство.

Балийские генералы, обожавшие Бейсингема, решили последовать его примеру и совершить точно такой же акт вразумления собственной армии. Гален фыркнул, как кот, заявил, что его касаются лишь военные дела, а взаимоотношения армии и мирного населения всецело на совести балийских командиров, и велел подать вина.

– Вино здесь скверное, – удержал его от опрометчивого шага Энтони. – Зато пиво, говорят, хорошее.

Штабы обеих армий ночевали в одном городке, командующие разместились в одном трактире и полночи, прихлебывая из глиняных кружек темное пиво, которым славились эти места, обсуждали тонкости поддержания дисциплины.

– Все настолько по-разному, Тони… – Гален, добавивший к пиву еще и изрядную дозу тайтари, слегка запинался, зато был благодушен и разговорчив. – Потому я в эти дела без крайней необходимости и не лезу… В Аркенберге за мародерство вешают на месте, а за пререкания с командиром нижний чин всего лишь получает по физиономии – и попробуй разбери, почему. Зато у тайцев с местным населением можно делать все что угодно, а если тебя угораздит… да что там, если командиру просто покажется, что ты на него косо взглянул, обдерут спину плетью до костей. И порют там всех, даже генералов. Мне Овертон несколько раз напомнил, чтобы я не забыл заранее обговорить, что телесные наказания на меня не распространяются. Но шахскому брату, я видел, раза два очень хотелось, просто очень…

– Всего два? – поднял брови Энтони. – Тогда он на редкость терпелив, этот самый брат. Был бы ты нижним чином, тебя бы каждый месяц пороли.

– Обижаешь… – Гален искоса взглянул на него и слегка покачнулся. – Самое меньшее, вдвое чаще. У тайцев я бы не выжил. А в Ваграу плетка была не в чести, приложат раз десять – двадцать, да без особого умения, на следующий день как новенький. Я под плетью песни пел – цыганские, таборные…

– Погоди… Каким образом?! – Бейсингем даже протрезвел слегка.

– Обыкновенным. Дворянство я получил в семнадцать лет, вместе с отцовским именем и офицерским чином. А до тех пор очень даже подлежал, а уж при моем-то характере… Не одно, так другое, не драка, так лейтенантика какого-нибудь пошлю подальше. Только потому, что был сыном генерала, так легко все с рук и сходило. Однажды только не сошло. Мы тогда в лагерях были, и к отцу приехал его друг, тоже генерал. И как-то он со мной очень уж высокомерно обошелся, да еще при всех. На что я был привычен к генеральской спеси, но тут и меня задело за живое. И вот я дождался, когда они с отцом оба уснули – а выпили они в честь встречи крепко, – стащил у гостя мундир, саблю и сапоги, и повесил на дуб. У нас здоровенный такой дуб стоял посреди лагеря, и вот пристроил я все это на самую верхушку…

– Погоди! Так это был ты? – Энтони прыснул, подавился пивом и надолго закашлялся. История с ординарцем, который затащил на дерево экипировку оскорбившего его генерала, кочевала из одной армии в другую. В одних вариантах это был всего лишь мундир, в других дело дошло чуть ли не до подштанников, и голый генерал прыгал под деревом, требуя наказать виновного. – Подумать только, с каким человеком за одним столом сижу!

– Я и сам был собой доволен… до утра. Потом я, по правде сказать, о своем подвиге здорово пожалел. Никогда не думал, что отец может так рассвирепеть. Засекли меня тогда до беспамятства, отлеживался потом две недели, до сих пор еще следы остались. Тот генерал под конец экзекуции даже заступаться за меня стал. «Хватит, убьешь мальчишку!» – говорит. А отец ему: «Либо убью, либо переломлю». Так и не сбавил…

– Но ведь и не переломил, – засмеялся Энтони.

– Переломил. За что я ему, пока жив, благодарен буду. Я тогда с пехотинцами дружбу водил. Пехота у нас набиралась по городам, из всякого отребья, видел бы ты эти каторжные рожи. А мне всего шестнадцать было, я на них смотрел как на богов. Представляешь, что бы из меня получилось с такими воспитателями?

Энтони честно попытался представить и не смог, лишь плечами передернул.

– Я вот тоже, как подумаю, так вздрагиваю. Но отца я знал, он от своих слов не отступался, так что пришлось покориться. Зато потом, когда я лейтенантом стал, он мне этих же парней в подчинение дал, это был мой первый взвод.

– Ого! – уважительно хмыкнул Энтони. – Ну и как, справился?

Гален взглянул искоса, старательно изображая обиду, но не выдержал роли и широко улыбнулся.

– Ну, сначала-то пришлось кулаки ободрать. А потом ничего, объездил… Так что, милорд, моя шкура дубленая, не то, что твоя.

– Обижаешь… – в тон ему ответил Энтони. – Я, между прочим, могу назвать своих предков до тридцать шестого колена – и все военные, так что прерывать традицию было некому.

– Какую традицию? – не понял Гален.

– Кто жалеет розгу, тот портит ребенка. Поэтому я, как любой отпрыск Бейсингемов мужского пола, попробовал первые розги шести лет от роду, а последние получил за день до первого чина. Валентин, средний наш брат, был шкодлив невероятно, так отец его однажды выпорол, уже когда он корнетом был…

Брови Галена удивленно взметнулись:

– Это как?

– А вот так! Приказал: «Ложись, а то слуг позову!» – дело было в замке, не в армии. Не знаю, что Валентин тогда учудил, он не рассказывал, но вообще-то братец мой был юношей, на многое способным… Так что всыпал ему отец полсотни розог собственноручно, и на чин не посмотрел. А рука у него была тяжелая…

По лицу Энтони скользнула тень, он замолчал, надолго припав к кружке. Но и Теодор не спешил с ответом. Наконец, поднял голову и усмехнулся:

– Наши отцы были суровее нас. Может быть, и вправду род человеческий вырождается. Не могу представить себе, чтобы ты собственноручно кого-то порол, даже собственного сына, и вырастет он у тебя шалопаем…

– Ну-ну… – лукаво посмотрел на него Энтони. – Не можешь представить… Ничего, завтра разочаруешься. Если мне все верно доложили, познакомишься с одним милым обычаем трогарской армии – кстати, ввел его мой прадед, Леопольд Бейсингем. Как ни странно, обычай сей популярен и принимается нижними чинами, я бы сказал, даже с воодушевлением.

– Какой обычай? – вскинулся Гален. – Опять хочешь меня удивить?

«Можно подумать, это так трудно!» – фыркнул про себя Бейсингем, но сдержался и продолжил все так же невозмутимо:

– Видишь ли, национальный характер – вещь довольно своеобразная. Взять мойзельцев – они так чертей боятся, что на собственных пастбищах не показываются. А трогарцам все нипочем, их не то что чертями, а и самим Хозяином не напугаешь. Но у нас есть свои особенности. В трогарской армии тяжелые наказания не приняты…

– Ну и правильно, – пожал плечами Гален. – Солдат должен воевать, а не валяться после порки в телеге.

– Зато для трогарцев очень важна честь, и не только для дворян, но и для простолюдинов. Они даже к боли не так чувствительны, как к позору, на этом и наказания основаны. Хоть это и своя территория, парочка насильников завтра обязательно найдется. Так оцени: их порют публично, и в чем мать родила.

Гален присвистнул.

– А что? – продолжал Энтони. – Это как раз, я полагаю, справедливо. Грешили-то они без штанов, вот пусть и наказание так же терпят. Так, кстати, во всем Трогармарке принято: совратителей и беглых мужей тоже нагишом наказывают, да еще и подвешивают за руки, чтоб виднее. Ну, и еще один обычай имеется. – Энтони подождал, пока любопытство, отразившееся на лице цыгана, не достигло превосходной степени, и, зевнув, поднялся: – Спать хочу! Завтра сам все увидишь… Башню от Аркенайна отломи! – расхохотался он, уворачиваясь от кости, которой запустил в него Теодор.

…На следующий день войску дали выспаться, лишь около полудня начались вразумления. Вечером солдатики повеселились неплохо: мелкие грабежи, пьяные драки, в одном трактире дверь в щепки разнесли. Теперь добрых три с лишним десятка нарушителей статуса «своей территории» ожидали наказания на переполненной зрителями городской площади. Местные жители одобрительно переговаривались, солдаты с хохотом подзадоривали провинившихся товарищей, да и те, похоже, особого страха не испытывали, за исключением двоих совсем молоденьких солдатиков, бледных и дрожащих – должно быть, им предстояло первое в их воинской жизни наказание. Впрочем, мальчишки тоже держались достойно, ни один даже не вскрикнул.

Наконец, экзекуция подошла к концу. Оставалось всего трое преступников: двое насильников и унтер, укравший в трактире кошелек у офицера. Теперь дело пошло всерьез. Экзекутор перекинул через перекладину позорного столба веревку Каждому из насильников полагалось по пятьдесят плетей, и можно было не сомневаться, что уж тут экзекутор постарается: при наказании присутствовал Бейсингем, а этот вид преступлений, как всем было известно, внушал командующему особое отвращение. И действительно, первый из насильников подал голос уже в начале второго десятка, получил свою порцию плетей под непрекращающиеся вопли, и с площади его увели под руки. Когда экзекутор привязывал второго, к Энтони подошла еще довольно молодая женщина – вдова, которая подала жалобу.

– Ваша светлость, – сказала она. – Да пес с ним. Я его прощаю. Все равно уже ничего не воротишь.

Энтони искоса весело взглянул на женщину.

– Значит, красавица, будем считать, что по согласию?

– Да парень-то ничего… Если б он хоть поговорил сначала, так, может, и по согласию было бы. А то кинулся, как волк на овечку…

Это сравнение местные жители встретили хохотом – вдова никак не походила на кроткую и беззащитную овечку и была, похоже, возмущена не столько самим насилием, сколько тем, что с ней «не поговорили».

– Ну ладно, – чуть подумав, решил Энтони. – Раз по согласию, то… всыпем десять плетей за то, что дама на него пожаловалась, да и будет…

Теперь уже заржали солдаты, да так, что у коновязи шарахнулись испуганные кони. Экзекутор отпустил незадачливому насильнику десяток ударов и повернулся к последнему провинившемуся. Это был капрал, по виду лет сорока, рыжий, невысокий, коренастый и, должно быть, очень сильный, с роскошными закрученными усами. Ему всего-то назначили пятнадцать плетей, но он был бледен и дрожал не хуже новобранцев. Толпа притихла. Унтер пересек площадь и кинулся на колени перед Бейсингемом.

– Ваша светлость! – воскликнул он со слезами в голосе. – Я просил господина полковника… он не хочет! Ваша светлость…

Энтони брезгливо поморщился.

– Какая наглость! Ты, вор, смеешь меня просить?

– Ваша светлость! – капрал явно сдерживался из последних сил, еще чуть-чуть, и заплачет. – Верьте слову, пьян был, ничего не помню, как есть ничего! Хозяин подтолкнул, не иначе. Да неужели же из-за кошелька паршивого… Хоть сто плетей дайте, только не позорных, ваша светлость…

Бейсингем внимательно взглянул на него.

– Сто плетей, говоришь? Знаешь хоть, о чем просишь? Или ты думаешь, что если у меня рука не с лопату, так и силы в ней нет? Я тебя так отделаю, что неделю пластом лежать будешь. Постой-ка и поразмысли еще – может, лучше тебе взять свои полтора десятка?

Энтони повернулся и встретил недоумевающий взгляд Га-лена.

– Ты чего-то не понял? – рассеянно осведомился он, но в глазах не то что чертики плясали, а гарцевал сам Хозяин со своей свитой.

– Ничего не понял. Если он оправдывается, то почему просит усилить наказание? И почему вообще так мало назначили? За воровство у офицера даже в Ориньяне бы разжаловали и шкуру спустили.

– Тут есть особые обстоятельства, – пояснил Энтони. – Знаю я этого капрала: драчун и бабник, но не вор. Наверняка он действительно был пьян до бесчувствия, а кошелек ему подложили, и все это понимают. Можно ему шкуру со спины спустить, но тогда он в глазах всех будет оклеветанным и невинно пострадавшим. А командир полка все делает очень тонко. Капрала этого он не любит, и не любит сильно, именно поэтому как бы проявляет снисхождение: все, мол, понимаю, пьян был, что с него возьмешь… А для трогарского унтер-офицера получить пятнадцать плетей со снисхождением, да еще за воровство – все равно как если бы тебе за твой подвиг с генеральским мундиром отец снял штаны и посреди лагеря выпорол прутом.

– Я бы после такого застрелился. – Теодор внимательно взглянул на унтера, молча ожидавшего, когда генерал снова обратит на него взор.

– В том-то и дело. Позор невероятный, после такого в армии ему оставаться нельзя, между тем ни отпускать, ни даже разжаловать его командир не собирается. Так что нашего капрала прямо-таки вынуждают либо дезертировать, либо руки на себя наложить.

– Подонок! – поморщился Теодор. – И дурак. Ему этот капрал при первой же оказии пулю всадит.

– Командир-то? Есть такое дело. Малость подросший Шимони, и, насколько мне известно, тут замешана женщина. Сам понимаешь, когда унтер у полковника бабу отбивает, тут уже не до порядочности и не до осторожности, надо так рассчитаться, чтобы никому неповадно… Но и у капрала есть лазейка – тот самый обычай, установленный моим прадедом. Оправдаться он никак не может – кошелек-то у него в кармане нашли. Но если честь для солдата важнее шкуры, он может попросить увеличить наказание, и чтобы наказывал не экзекутор, а командир полка. Тогда позора на нем не будет. Командир полка отказался – да я еще вчера знал, что он откажется – вот капрал ко мне и кинулся. Полковник не предполагал, что я буду присутствовать при наказании, я ведь не любитель таких зрелищ.

– Занятный обычай… – усмехнулся Гален. – Я бы сказал, что его благородный человек придумал. Благородный, но очень небрезгливый. Генерал, который порет солдата…

– Сто лет назад на это смотрели проще. И, знаешь… жаль, если из-за генеральского чистоплюйства у хорошего унтер-офицера вся жизнь в свинячий навоз уйдет. На таких армия держится. Ты бы как поступил?

– Так же, как ты… – пожал плечами Теодор. – Но, к счастью, от меня этого не требуется. Судя по твоему хитрому прищуру, ты ведь еще что-то задумал, так?

– Да, есть кое-какие мысли… Ну как, – Энтони, наконец, обратил взгляд на терпеливо ожидающего капрала, – подумал?

– Хоть сотню, ваша светлость, хоть сколько… – тот смотрел на командующего с отчаянной надеждой, по щекам текли слезы.

– Ладно! – поморщился Энтони. – Сотню, так сотню! Ступай к столбу.

Бейсингем не обманул: бил он сильно, по-настоящему, до кровавых рубцов. Но капрал ни разу даже не вскрикнул, только вздрагивал. Отсчитав пятьдесят ударов, Энтони остановился.

– Не передумал? Продолжать? Тот лишь кивнул.

– Рука устала… – поморщился Энтони. – Ладно, хватит, будет с тебя… и с меня тоже. Оденься и подойди ко мне, если сможешь.

Через несколько минут бледный и враз осунувшийся унтер, слегка пошатываясь, подошел и стал перед Бейсингемом.

– Как зовут? – спросил Энтони, внимательно его рассматривая.

– Капрал Фредерик Артона, ваша светлость.

– Ольвиец?

– Только по имени. Дед был из Ольвии, служил в королевской страже, отец родился в Трогартейне, и мать оттуда же.

– Скажи уж правду, теперь можно… Ты на самом деле так пьян был?

– Богом клянусь! – капрал аж задохнулся. – Ничего не помню! Нечистый под руку толкнул…

– Ну, раз так… Служи честно, капрал. Я о тебе слышал много хорошего, поэтому и согласился своей рукой от позора прикрыть. Будешь служить хорошо, все спишется…

Энтони замолчал, подняв глаза к небу и загадочно улыбаясь, словно бы его внезапно осенила некая идея. Капрал безмолвно ожидал. Чуть помолчав, командующий заговорил снова.

– Знаешь, пришла мне в голову одна мысль. Мне нужен младший ординарец. Дело это непростое: свободы мало, обязанностей много, чести тоже особой нет, но ты мне, кажется, кое-чем обязан. Так?

– До гроба, ваша светлость! – сказал Артона, как гвоздь вбил.

– И все же неволить тебя, пожалуй, не стану, – раздумчиво продолжал Бейсингем. – Как сам захочешь. Три дня тебе даю, отлежаться и подумать. Согласишься – через три дня придешь ко мне. Откажешься – ничего худого тебе не будет, сам знаешь…

– Ваша светлость! – шагнул вперед капрал.

– Через три дня, Артона! Я же сказал… Ступай!

Когда командующие вернулись в таверну и заказали пиво, Гален поднял смеющиеся глаза на Бейсингема.

– Ты хочешь спросить меня, в чем смысл сего представления? – иронично спросил Энтони.

– Смысл представления ясен, – в тон ему ответил Теодор. – Тебе нужен не просто ординарец, а доверенный ординарец. Преданный. Офицер для этого не годится. А хорошего капрала просто так из войска не выдернешь. Служить-то он будет, но не с тем усердием, какое нужно…

– Вот именно. Я давно к нему приглядываюсь, а тут еще и Хозяин с командиром полка подыграли, а боженька, видно, спал… Ладно, ладно, не морщись, не буду больше, ты ведь у нас солнце на шее носишь… Вышло все, как по заказу, так, словно бы это я приказал кошелек подложить…

Гален потрясенно уставился на Бейсингема.

– Я же сказал: «словно бы»… По-видимому, это пересеклись твои любимые дороги судьбы. Надеюсь, что капрал через три дня появится, иначе я испытаю острое разочарование в своей проницательности и своем обаянии. Представляешь, как мы будем смотреться вместе: ты со своей парочкой пограничников, да я с этим усачом. В конце концов, я его дорого купил… терпеть не могу собственноручно кого-то пороть! За одним исключением – совратителей и насильников…

Вечером того же дня вернулись разведчики. Они нашли противника: меньше, чем в двух днях пути, в Абазе, втором по величине городе Трира, стояли несколько ольвийских полков, общим числом около пяти тысяч человек. Остальная армия, как показал захваченный разведчиками лейтенант, находилась еще в пяти днях пути, возле Ильнара, столицы края. Те, что стояли в Абазе, собирались отходить, чтобы воссоединиться с основными силами и дать возле Ильнара решающее сражение.

Глупо было бы не попытаться разбить противника по частям, но догнать свежих, отдохнувших и имеющих не меньше дня форы ольвийцев нечего было и думать. Тогда, взяв два конных полка со сменными лошадьми и посадив на коней еще полк пехотинцев, Гален рванул марш-броском и через день, на рассвете, вышел к Абазу. Он устроил несколько засад на лесной дороге, милях в пяти от города, а сам с кавалерией, когда противник наполовину втянулся в лес, ударил сзади по ничего не подозревающим ольвийцам – еще теплым, сонным, мало что соображающим в такую рань да после вчерашних проводов. Несмотря на почти двукратное превосходство противника, разгром был полным и беспощадным.

Конники ушли в погоню за сумевшей прорваться частью ольвийского войска, пехотинцы вылавливали по лесу беглецов, а на долю подошедшего после полудня со своими кавалеристами Бейсингема выпала возня с пленными, которых к тому времени пригнали на двор ратуши более восьмисот человек. Их связали попарно и небольшими группами с хорошим конвоем отправили на находившийся в тридцати милях серебряный рудник, где были каменные сараи с крепкими запорами и надежная стража. Кавалеристы ругались, ворчали, завидовали отставшей пехоте, но все равно им пришлось заняться этим муторным делом. Зато те, кто оставался в Абазе, были совершенно счастливы: пока вернутся конвойные, да пока подойдут пехота и далеко отставшие обозы, им предстояло проболтаться в этом богатом сытом городке не менее двух дней.

Жители Абаза переходить из рук в руки были привычны и что им делать, знали превосходно. Вечером к обоим командующим, уже традиционно остановившимся в одном трактире, заявилась депутация именитых граждан во главе с самим бургомистром. Они приветствовали своих освободителей от ольвийского ига, точно так же, как несколькими годами ранее приветствовали освободителей от гнета балийцев, и, узнав, что те намерены задержаться в городе, выразили желание дать в их честь праздник. Освободители, само собой, согласились, но чтобы праздник начинался не слишком рано – все хотели выспаться.

Спали на совесть. Уже перевалило за полдень, когда Бейсингем зашел к Галену и застал того полуодетым. Теодор сидел в кресле, один из денщиков причесывал его, второй гладил парадную шелковую рубашку Расчесывание генеральской шевелюры было делом долгим и явно не доставляло ее обладателю ни малейшего удовольствия. Наконец, денщик закончил, скрепил волосы пряжкой. Гален, вздохнув, поднялся с кресла и критически осмотрел себя в большом зеркале.

– Так и иди, – посоветовал Энтони. – При виде такого количества шрамов не устоит ни одна женщина.

Действительно, у постоянно воевавшего генерала рубцов было не меньше, чем орденов. Особо выделялись шрам от сабельного удара на лопатке, длинная, едва зажившая полоса от выстрела Шимони и продолговатый рубец спереди на плече. Гален был от природы крепким, с широкой костью и внушительными мышцами, и старый шрам на выпуклости плеча выглядел очень эффектно. Энтони задумался, пытаясь представить себе характер раны.

– Везучий ты. Еще одно касательное. Пуля?

– Нет, – поморщился генерал. – Клеймо.

– Что? – не понял Энтони.

– Память о загадочных обычаях востока, – нехотя ответил Гален и, знаком подозвав денщика с рубашкой, занялся одеванием.

– Я так понимаю, что ты решил поквитаться со мной, – засмеялся Энтони. – Скажи сразу, долго придется уговаривать?

– Ничего интересного в этом нет, – фыркнул Гален, ныряя в узкий шелковый кокон.

– Нет так нет… – согласился Бейсингем и, подойдя ближе, принялся наблюдать за туалетом. Дождавшись, когда голова цыгана показалась из ворота рубашки, а руки еще не попали в рукава, он задумчиво проговорил: – До чего же легко расстегиваются эти пряжки для волос! Одно движение – и причесываться придется снова.

– Мерзавец! – прохрипел Гален, барахтаясь внутри шелковой ловушки.

– И рубашку порвешь, – бесстрастно отметил Энтони, подняв руку к пряжке. – Расскажешь?

Денщик дернулся было перехватить его руку, но не посмел.

– Считаю до пяти, – улыбнулся Бейсингем. – Раз… Даешь слово?

– Даю! – рявкнул Гален. – Убери лапы!

Энтони отошел к столу, устроился на табурете и принялся пережидать поток ругани. Генерал оценил совершенное над ним насилие в два периода витков по десять. Наконец, он иссяк, взгромоздился на табурет рядом с Бейсингемом и мрачно потребовал вина. Энтони стало совестно.

– Я пошутил, – сказал он. – Не собираюсь я вытаскивать из тебя твои тайны.

– Да нет никаких тайн, – махнул рукой Теодор. – Просто не очень приятное воспоминание. Хотел, так слушай…

Он одним глотком осушил половину кружки, и, уже мягче, заговорил:

– Карьеру «блуждающей шпаги» я начинал на востоке и был тогда куда менее разборчив, чем теперь. Я уже рассказывал, что тайский шах передал меня, когда закончилась война, эмиру Дар-Эзры – тогда они были друзьями. У эмира я провел восемь месяцев. А когда освободился, мне предложили послужить еще восточнее, в небольшом горном княжестве. Тамошний князь разжился деньгами и решил, что ему нужна современная армия. Мне предлагали ее обучить. И вот представляют меня войску во дворе их главной крепости, стоят три тысячи солдат, офицеры. А рядом с князем жаровня, и в ней раскаленная железка. И толмач мне объясняет, что, оказывается, у них все, кто служит в армии, носят клеймо на плече, сообразно званию и знатности. Я, когда договаривался, естественно, об этом понятия не имел. Попытался было отказаться, но князь лишь головой покачал – мол, порядок есть порядок, да его телохранители поближе подошли, а ребятки были, скажу я тебе, из тех, что быка могут скрутить. Что было делать? Драться с ними на виду у всего войска или довести до того, чтобы завалили, как барана, и заклеймили насильно опять-таки на виду у войска? Пришлось подчиниться. Потом я клеймо, само собой, срезал, а шрам остался. Вот и вся история. Посуди сам, стоит ли она того, чтобы второй раз причесываться…

– Надо же, каких только обычаев не бывает… – покачал головой Энтони. – Хотя кое-кому наша привычка целовать дамам руки, или поднимать бокал перед тем, как выпить, или непременно ходить одетыми во всех случаях жизни… Жаль, что ты не можешь показаться дамам полуодетым – они бы тебя оценили…

– Ничего, и так оценят. – Гален повернулся к денщику, приготовившему мундир. – Если я правильно понял некоторые взгляды из-под ресниц, у дам будет возможность увидеть нас и одетыми, и раздетыми…

Энтони только засмеялся: Теодор после суток в седле и боя, едва добравшись до постели, заснул как убитый, а он все взгляды оценил еще накануне и предыдущий вечер провел очень, надо сказать, мило…

Для празднества выбрали ярмарочное поле за городом. Солдаты, кроме тех, что были в караулах, шумно гуляли на самом поле, а офицеры устроились в небольшом «зеленом дворце» – на поляне, окруженной легкой изгородью. «Дворец» осеняли горные дубы, неподалеку манил прохладой лес, в котором то и дело на некоторое время исчезали офицеры с горожанками. Само собой, и поле, и лес были еще утром тщательно проверены, и ни отставших ольвийцев, ни дезертиров не обнаружено. Так что парочки могли веселиться безбоязненно.

На поле скатерти были постелены прямо на земле, а во «дворце» стояли сколоченные из досок столы. Жители Абаза постарались: вина было вдоволь, да и водки хватало. Вскоре Энтони почувствовал, что мысли замедляют ход, явно подумывая, не расположиться ли на отдых. Кусты его не манили: он уже договорился о продолжении праздника с хорошенькой горожаночкой из тех, что были не способны отказать победителю – тем более что победитель не только силен, но и красив, и любезен.

И тут к Бейсингему подошел караульный сержант.

– Ваша светлость, цыганка к вам просится. Говорит, ей нужно видеть самого главного.

– Хорошенькая? – поинтересовался Энтони.

– Да ну… Старуха! – фыркнул сержант.

– Ну, так дай ей чего-нибудь со стола, и пусть идет.

– Я пробовал, не хочет. Ей надо видеть вас.

– Не будет мне, видно, покоя, – вздохнул Энтони, – Ладно, веди…

Однако разочарован он не был. Цыганка оказалась колоритной и привлекательной если не для мужчины, то для поэта. Смуглая старуха в немыслимо живописных юбках, из которых каждая нижняя была длиннее верхних, и с огромным количеством бус, вокруг головы повязан платок, отливающий всеми возможными и невозможными цветами, гордая, степенная и многозначительная, как и полагалось представительнице ее племени. Цыганка взглянула на Энтони и покачала головой.

– Не этот, – сказала она. – Тамино.

Энтони и сам уже заподозрил, что вышло недоразумение – ну зачем бы он мог понадобиться цыганке? Старуха подошла к трогарскому караульному, и тот, естественно, отвел ее к своему командующему. Откуда ей было знать, что «самых главных» здесь двое?

– Тебе, наверное, нужен генерал Теодор Гален? – спросил Энтони.

– Мне нужен Тамино, – твердо повторила старуха. – Сына жены моего брата назвали Теодором те, кто его украл. Я не знаю этого имени, оно чужое…

Пока Энтони разбирался в хитросплетениях ее речи, обладатель чужого имени появился собственной персоной. Гален уже слегка покачивался и явно видел мир в приятном тумане. Однако, едва старуха его окликнула, генерал взвился, словно жеребец, которого стегнули плетью. Та заговорила по-цыгански, и Теодор, сделав приглашающий жест, отошел к дальней изгороди. Бейсингем незаметно наблюдал за ними. Цыганка говорила, Гален слушал, проронив лишь несколько слов, затем достал из кармана кошелек и протянул его старухе – весь! И тут цыганка повела себя совсем уж странно: она оттолкнула деньги, сказала что-то еще и пошла к лесу. Теодор проводил ее взглядом и, отвернувшись, стал смотреть туда, где над городом солнце уже касалось крыш. Бейсингем подошел к нему.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Все в порядке, – отрывисто проговорил Теодор. – Все просто замечательно. Отойди, сделай милость…

Бейсингем пожал плечами и упрашивать себя не заставил: да пошел ты, в конце-то концов, с вечными своими переменами настроения! Неподалеку полковник Флик что-то рассказывал под взрывы хохота. Энтони подсел к веселящимся трогарским штабным и успел выпить еще стакан вина, когда, взглянув случайно в сторону леса, заметил белое пятно. Теодор направлялся к опушке. Вот он подошел к кустам: там начиналась тропка, по которой несколько минут назад ушла цыганка.

Энтони сам не понял, почему это ему не понравилось. На опушку все время уходили желающие облегчиться, чуть подальше в кустах уединялись парочки, лес казался не более опасным, чем королевский парк в дни летних балов. И тем не менее… Он не хотел, чтобы Теодор оставался один на один с этой цыганкой. В памяти всплыли рассказы про заколдованные яблоки, про волшебную петлю – накинет цыган ее на шею кому угодно, и человек идет с ним, куда поведут. Кто знает, не захочет ли старуха увести Теодора в табор – ищи потом! Мысли были пьяными и глупыми, но Энтони они казались вполне разумными, и он, как был, в рубашке и без шпаги, двинулся следом.

В кустах возле самой опушки кто-то возился, но Энтони не обратил на это внимания. Тропка лежала перед ним, длинная и прямая. И абсолютно пустая, до самого поворота шагов за двести от ее начала. Конечно, Теодор, если бы побежал, мог уже скрыться за поворотом, а догонял он цыганку, скорее всего, бегом, – но все же Бейсингему стало тревожно, и он прибавил шагу.

Все произошло мгновенно, едва Энтони миновал поворот. Он не только не смог оказать сопротивление, но даже не успел ничего понять. На него кинулись из кустов, тугая петля захлестнула шею, не давая вскрикнуть, в открывшийся от удушья рот забили кляп, на голову накинули мешок, руки скрутили за спиной. Все это заняло несколько секунд, не более, а потом его потащили на веревке, как собаку на поводке, подбадривая пинками. Бейсингем кое-как шел, спотыкался, падал, поднимался вслед за рывком веревки и шел опять. Наконец, его остановили, мешок с головы сняли, он увидел перед собой стену кустарника – по-видимому, край лесной поляны – и давешнюю цыганку. Старуха покачала головой и что-то сказала. Сзади негромко заговорили. Энтони не видел своих похитителей, они оставались за спиной, но, судя по голосам, их было не меньше шести-семи человек. Ему снова надели на голову мешок, затянув его под подбородком, швырнули на землю и связали ноги. Затем кто-то подошел и уселся сверху, рядом примостился второй, и они принялись что-то живо обсуждать.

«Ну да, – охнув про себя, подумал Бейсингем, – зачем же сидеть на холодной земле, когда можно усесться на пленника. Только я ведь так подохну…»

Но, по-видимому, похитители были достаточно опытны. Чувствовал Энтони себя ужасно. Скрученные руки мучительно ныли, кожаный мешок почти не пропускал воздуха, а кляп отбирал большую часть того, что все же попадало внутрь, так что Бейсингем был занят в основном тем, чтобы как-то ухитряться дышать – да еще и здоровенные стражи сидели сверху. Однако он не только не умирал, но даже не терял сознания, хотя ничего не имел против обморока, и хорошо бы как можно более долгого.

Энтони изо всех сил вслушивался, пытаясь понять, единственный ли он пленник на этой поляне. Что с Теодором? Неужели тоже попался, так же глупо, как и он сам? Но понять что-либо было невозможно. Вокруг переговаривались люди, всхрапывали кони, а еще один пленник, если он здесь есть, наверняка так же безмолвен и обездвижен, как и сам Энтони.

Теперь у него было сколько угодно времени, чтобы попытаться осознать свое положение. Задача эта оказалась не из легких. Бейсингем прислушивался к разговору похитителей, стараясь понять, кто они такие. Нет, это не ольвийцы и явно не солдаты. Ольвийский язык – диалект имперского, а этот – совершенно незнакомый, со слегка гортанным выговором. И говорили захватившие Бейсингема люди не по-солдатски, четко и лаконично, а небрежно и лениво, с растяжкой, с мягкой кошачьей грацией в интонациях. Их речь была чем-то неуловимо похожа на говор трогарских пограничников. Энтони еще раз вслушался и непроизвольно дернулся, тут же получив ощутимый тычок кулаком под ребра от сидевшего сверху человека. Он узнал один из этих голосов – мягкий, подернутый легкой насмешкой, как утренняя вода дымком. Узнал абсолютно точно, потому что беседа прервалась, и человек принялся напевать. «Встает луна меж башен Аркенайна», – пел по-трогарски знакомый, столько раз слышанный голос разведчика Лориана.

…Никто не придал значения отсутствию командующих – да никто, пожалуй, этого и не заметил. Мало ли зачем люди пошли в лес? Веселье на поляне продолжалось, пока к Шар-мийону не подошел капитан балийского штаба.

– Господин генерал, – сказал он громко, так, что все услышали и примолкли, – кажется, что-то случилось.

Капитан показывал на опушку. Оттуда шли пятеро солдат в бутылочно-зеленых трогарских мундирах, шли быстро, совсем не по-праздничному лица нахмурены. Посередине, в их кругу, находился генерал Гален. Есть такое выражение: на человеке лица нет. В эту минуту генерал выглядел именно так.

Едва они подошли, как их окружили и забросали вопросами. Гален хотел было что-то сказать, но лишь, судорожно глотнув, оттянул рукой ворот рубашки и взглянул на коренастого унтера с длинными закрученными усами. Тот нашел взглядом трогарского начальника штаба и подошел к нему.

– Господин генерал! Если милорд Бейсингем не появится в ближайшие четверть часа, значит, произошло несчастье.

– Думаю, оно произошло, – переведя, наконец, дыхание, тихо сказал Гален. – Рассказывайте, капрал. Вы знаете больше меня.

– Говори! – враз севшим голосом приказал генерал Одони.

– Дело было так, – начал унтер. – Милорд назначил меня младшим ординарцем и велел сегодня явиться к нему. Я и пришел, но подходить пока не стал, а сел в сторонке, так что все видел. Та цыганка ушла в лес, минуты через две за ней пошел господин генерал, – он кивнул в сторону Галена, – а его светлость отправился следом. Мне это не понравилось, так что я взял пятерых солдат и пошел за ними. На опушке нас остановил ординарец-пограничник господина генерала и спросил, что случилось, и тут сам генерал тоже вышел из кустов. Мы сказали, что милорд Бейсингем пошел в лес, а мы идем за ним. Пограничники, услышав это, сразу вскинулись, тот, что постарше, сказал, чтобы мы возвращались обратно вместе с господином генералом, охраняли его, и чтобы, если через четверть часа они вместе с милордом не вернутся, то послали за сотником Мойзелем и ждали. А сами пограничники побежали по тропке в лес. Я дал им отойти и отправил солдат, те прошли за поворот – тропинка пуста, нигде никого нет: ни его светлости, ни пограничников, ни цыганки. Я так понял, что там, в лесу, была засада, и они, должно быть, пошли по следу, но самого следа мы не нашли. Я отправил одного человека за сотником Мойзелем, а с остальными пришел сюда. Вот и все, что я знаю.

Над «зеленым дворцом» повисла тишина, такая, что стало слышно, как трещат в траве кузнечики.

– Мне бы хотелось услышать ответ на один вопрос, – прозвучал в этой тишине злой голос полковника Флика. – Почему первым в лес пошел генерал Гален, а захвачен был лорд Бейсингем. Я бы хотел, чтобы вы, господин генерал, нам это объяснили…

– Это неважно… – отрывисто бросил Гален. Флик вскинул голову и шагнул вперед:

– А я полагаю, это очень важно!

– Хорошо, – выдохнул генерал, побледнев еще больше. – Потому что рядом со мной оказались люди, которые были умнее меня, а рядом с лордом Бейсингемом таких людей не было. Вы удовлетворены?

– Тогда еще один вопрос…

– Хватит вопросов, – оборвал его Гален. – Энтони мне друг, и не вам требовать у меня отчет. Оставьте меня в покое!

– И очень жаль, что он вам друг! – выкрикнул полковник. – Если бы вы не были друзьями, лорд Бейсингем был бы сейчас здесь, а не платил по чужим счетам…

Гален вздрогнул, но ничего не ответил. Он подошел к изгороди, облокотился на нее, положил подбородок на стиснутые кулаки и уставился на опушку.

– Чего мы ждем! – крикнул кто-то из трогарцев. – Надо послать солдат прочесать лес! Может быть, они еще здесь…

– Нет! – выдохнул Гален.

– Знаете, господин союзник, – смерил его взглядом Одони, – в отсутствие генерала Бейсингема трогарцами командую я. Захвачен наш командующий, и мы не намерены вам подчиняться. А еще мне кажется, что свое дело вы сегодня уже сделали, заманив лорда Бейсингема в ловушку. Я сказал именно то, что все думают! – повысил он голос, перекрыв враз зашумевших офицеров. – И решать, что делать, теперь будут трогарцы! Полковник, командиров рот ко мне!

– Если вы желаете красиво похоронить милорда Бейсингема, господин генерал, можно и так…

Никто не заметил, когда появился сотник Мойзель. Его мягкий, с легкой растяжкой, голос звучал вроде бы и негромко, но его услышали все. Гален прикрыт глаза и едва слышно прошептал: «Слава Богу!»

– По всему, в плену он не у солдат, – продолжал сотник, – а у команды разведчиков. Милорд – не тот, за кем они охотились, он им не нужен, и его зарежут при первой тревоге. Так что если милорд Бейсингем нужен вам живым, то лучше подождать.

– Чего ждать-то?! – выкрикнул Одони. – На что вы надеетесь?

– На чудо! – коротко ответил генерал Гален и снова уставился на опушку

…Со стороны поля доносились смех, крики, шум веселья, а здесь, во «дворце», несколько десятков человек стояли и молча ждали. Прошло четверть часа, полчаса – ничего не происходило. Постепенно офицеры снова разбрелись по поляне, вполголоса переговариваясь. Лишь несколько человек по-прежнему оставались у изгороди. Гален то ходил вдоль нее, то останавливался, положив голову на сжатые кулаки. Сотник Мойзель пристроился на нижней ветке крайнего дуба, остальные, дожидаясь неизвестно чего, вглядывались в опушку Веселье на поле тоже постепенно стихло – там узнали, что произошло, и теперь солдаты подтягивались ко «дворцу», устраиваясь на земле неподалеку.

Внезапно Гален выпрямился, издав негромкое восклицание.

– Вижу, ваше превосходительство! – Квентин Мойзель мягко спрыгнул на землю.

Теперь и другие увидели в сгущающихся сумерках, что от опушки быстро идет человек. Вот он подошел поближе, и все узнали одного из ординарцев генерала Галена, того, кто постарше. Лориан Мойзель остановился перед генералом и сотником.

– Ну? – спросил Квентин.

– Пятьсот фунтов, – сказал разведчик. – И лошадей надо. Они перебрались миль за пять отсюда, пешими полночи гулять будем.

– Люди серьезные?

– Вполне. Габриэль остался с ними. Не думаю, что милорду от этого станет легче, но пусть присматривает. Кстати, я сказал, что деньги привезешь ты.

– Ладно, о чем речь, – усмехнулся сотник. – Мне самому интересно, кто так работает, сделано-то все уж больно красиво. Ну вот, господин генерал, – повысил он голос, обращаясь к Одони, – все просто. Серьезные люди тем хороши, что с ними иной раз можно договориться. Пятьсот фунтов, и к полуночи милорд Бейсингем будет здесь.

– Пойдем со мной, – наконец, обрел голос Гален.

Взяв деньги и четырех лошадей, пограничники уехали. Остальные перешли в зал трактира, в котором остановились командующие. И снова потянулось медленное, тягучее время…

О чем шел разговор с Лорианом, Энтони не понял, но вскоре все пришло в движение. Похитители садились на коней. Пленника перекинули поперек седла, некоторое время кони мчались галопом, потом остановились. Его опять бросили на землю, и сверху снова уселся страж. Шло время, но ничего не менялось. Энтони было уже все безразлично – кто, куда и зачем его везет – лишь бы, наконец, развязали и дали вздохнуть. Еще и роса выпала, прибавив новое испытание: теперь он дрожал от холода в мокрой рубашке, в то время как внутри все горело от жажды. Но этих, с кошачьими голосами, меньше всего беспокоило самочувствие пленника.

Наконец, послышался стук копыт – по-видимому, приехали те, кого ждали. Энтони напрягся, вслушиваясь, и был вознагражден – если это можно, конечно, считать наградой: он услышал теперь еще и голос Квентина, затем последовал звук, который не спутаешь ни с чем – звон монет. Сотник болтал с похитителями вполне по-дружески. Снова что-то мягко проговорил Лориан, кошачьи голоса отозвались смехом, земля сотряслась от конского галопа – и все стихло. Кто-то завозился с мешком.

– Ах, чтоб тебя, – ругнулся он голосом Габриэля. – Квентин, смотри, как здорово придумано, у них мешки-то на цепочке, и сверху цепочки нашиты. Если баран даже до ножа и доберется, мешок ему не снять. И узел затягивается, он дернет – и все, попался. Посвети мне… А ну-ка, повернитесь, ваша светлость…

Энтони довольно бесцеремонно повернули лицом вниз и, пока пограничник развязывал узел, он думал о том, что можно попробовать вцепиться зубами в горло предателя. Но когда мешок, наконец, сняли и вытащили кляп, ему оказалось не до того – он дышал, жадно хватая прохладный вечерний воздух, а потом так же жадно пил воду из фляги Лориана. Но не забывал при этом осторожно осматриваться. В свете воткнутого в землю факела он видел, что совсем рядом – кинжал, висящий на поясе разведчика. Если его развяжут, то можно успеть схватить…

Его действительно развязали. Лориан проследил взгляд Бейсингема и засмеялся.

– Перед тем как хвататься за ножик, ваша светлость, надо, чтобы руки отошли. Иначе никак.

Пограничник принялся растирать ему кисти, и Энтони невольно охнул – ощущение было омерзительным.

– Ну, скажите, ведь заколоть меня хотели, правда? – скалил зубы пограничник.

– Сначала в горло вцепиться. Зубами… – простонал Энтони. – Я, когда тут валялся, твой голос слышал.

– Ага, – согласился Лориан. – Я еще песенку спел, чтобы вам было не так одиноко.

– Мне было совсем не одиноко. – Энтони оттолкнул его руку и теперь уже сам разминал кисти. – Я все мечтал, как найду тебя после войны…

Руки, наконец, отошли, но пограничник повернулся, и до кинжала было никак не достать, а ноги по-прежнему связаны от самых колен. Да и глупости все это. С ним просто играют, как кошки с мышью – три большие ленивые кошки. Впрочем, кошки всегда кажутся ленивыми, но когда ты у них в когтях, все выглядит совершенно иначе. Что они собираются с ним делать? Отвезут в какой-нибудь свой поселок, посадят в подвал и будут ждать выкупа? Не так плохо. Но вдруг у них другие планы? Может, он чем-то обидел этих странных людей, и теперь они собираются рассчитаться?

Бейсингем поднял голову, исподлобья взглянул на стоявшего перед ним сотника.

– Ну, и что вы теперь будете со мной делать?

– Как – что? – пожал плечами Квентин Мойзель. – Назад поедем.

Энтони непонимающе уставился на него.

– Назад? Тогда зачем все это было нужно? Три голоса грохнули смехом.

– Ой, не могу! – вытер, наконец, глаза сотник. – Вы что ж, ваша светлость, думаете, мы с ними в сговоре были?

– А что я должен думать? – сердито спросил Энтони.

– И то верно, – согласился Квентин. – Сейчас расскажем. Кстати, вам и ноги надо бы развязать, да уж больно вы злой. Если слово дадите, что не кинетесь…

– Не кинусь, – буркнул Энтони.

Габриэль чиркнул кинжалом по веревкам на ногах, помог Бейсингему сесть поудобнее, накинул ему на плечи плащ и кивнул брату:

– Давай ты…

– Когда генерал Гален в лес побежал, – заговорил Лориан, – мы с Габриэлем уже там были. Цыганка нам сразу не понравилась, ну и решили к ней присмотреться. Только он на тропку вступил, мы его раз – и в кусты. Мол, вы куда это собрались, ваше превосходительство? Он на нас с кулаками, мы его носом в землю… Пока с ним разбирались, вас-то и пропустили. То, что еще и вы в лес сунетесь, нам и в голову не пришло. Вы-то тихо прошли, а вот солдаты, которые вслед побежали, те топали, как лошади.

– Какие солдаты? – не понял Энтони.

– Унтер тот, Артона, с командой за вами пошел. Ну, мы генерала им в руки сунули и велели назад возвращаться да Квентина известить – он-то знает, что в таких случаях делать. А сами быстренько побежали и успели шум услышать. Захватили-то вас тихо, а шли шумно… – Энтони вспомнил, как он спотыкался, запинаясь о корни, и кивнул: еще бы… – Если бы мы не знали, что случилось, то подумали бы, что это козы, или, скажем, гуляки какие-то далеко забрели. Но мы-то знали… Так что мы быстро нашли, где они в лес свернули. То есть нашли бы и так, но могли не успеть, вас бы уже увезли. А так мы их догнали, они еще и на лошадей не садились. Я Габриэля в лесу оставил и к ним вышел…

– Да кто они хоть такие? – спросил Энтони, плотнее заворачиваясь в плащ. Он начал согреваться, мир становился веселее и уютнее, не хватало только глотка чего-нибудь крепкого. Габриэль, словно прочитав его мысли, уже протягивал фляжку.

– Мойзельские пограничные жители на ольвийской службе. Рядом все живем, мы их знаем, они нас, да и на мозеле у нас каждый говорит. Я решил попробовать – может, удастся вас выручить, птичка-то другая попалась, силок ведь явно на генерала Галена был поставлен. Если бы они захватили того, кого нужно, тогда, конечно, дело было бы безнадежное, поскольку что сговорено, то сговорено, ну, а вы были их собственной добычей. Они как раз думали, что с вами делать – забрать с собой или просто прикончить, чтобы не возиться…

– А что, на самом деле могли прикончить? – Энтони старался спрашивать как можно небрежнее. Едва ли у него это получалось, но пограничники мужество явно оценили, потому что Квентин одобрительно хохотнул.

– Если бы они решили продолжить охоту, тогда точно бы зарезали. Ну, а кабы надумали возвращаться – сказать трудно. С одной стороны, добыча завидная, с другой – уж больно хлопотно: везти вас в Мойзельберг, стеречь, а ведь они на службе… Так что мы с ними легко сговорились.

– На чем?

– Пятьсот фунтов, – ответил Квентин. – Заплатил генерал Гален, а уж как вы с ним будете рассчитываться, дело ваше. Дурость у вас с ним сегодня была одинаковая. Ну что, ваша светлость, оклемались? В седло сесть сможете? А то там, небось, с ума сходят…

Когда они уже сели на лошадей, Энтони тихонько спросил у Габриэля.

– Послушай, ты сегодня, когда меня развязывал… Кто такой баран?

– Баран – связанный пленник. Так их на всей границе называют, – ответил тот.

Энтони опустил голову, радуясь, что уже темно и пограничник не видит, как он краснеет…

Они ехали почти в полной темноте, в которой видеть дорогу могли разве что лошади пограничников. Факелы погасили.

– Не хватало еще, чтобы какой-нибудь дезертир стрельнул, – проворчал Квентин.

Когда подъехали к городу, было уже около полуночи, но от самой городской ограды их окликали, освещали факелами лица, и вслед за этим темнота взрывалась приветственными воплями. Во дворе трактира стояла толпа. На крики из распахнувшейся двери вышли штабные. Энтони поднялся на крыльцо. Надо было что-то сказать, но ничего подходящего в голову не приходило.

– Ну, вот он я! – крикнул он столпившимся внизу солдатам. – Все в порядке! Спасибо, что любите! Приказываю: трезвым выпить, пьяным спать. Все!

Двор ответил хохотом, а зал трактира – радостными возгласами. Сразу с порога Бейсингем попал в объятия Одони, затем других, генералов и полковников, трогарцев и балийцев – всех, кто был сегодня в «зеленом дворце» – кроме одного человека. Пообнимавшись вдоволь со всеми, Энтони обвел взглядом зал трактира: генерала Галена не было.

Они подняли еще пару тостов за счастливое избавление, и Энтони, падавший с ног от усталости, отправился к себе. Пока денщик раздевал его, он спал сидя, но лишь только за солдатом закрылась дверь, а голова коснулась подушки, сон пропал напрочь. Едва в коридоре раздавались шаги, как он поворачивал голову к двери, но… мимо! Да и походка каждый раз была не той, которую он ждал: та должна быть стремительной и мягкой. Наконец, махнув рукой, Энтони поднялся, снова оделся и пошел в штабное помещение, где в одном ящике с армейской казной держал и свои личные деньги. Отсчитав пятьсот фунтов, прошел по коридору к комнате Галена, постоял немного, прислушиваясь к непрекращающимся шагам внутри, и толкнул дверь.

Теодор стоял возле стола, на котором было несколько бутылок вина и глиняная кружка. Когда Энтони вошел, генерал поднял голову и мрачно, исподлобья взглянул на него:

– Что тебе нужно?

Чего угодно Бейсингем ожидал от их встречи, но не такого приема. Он сам – да, он еще мог иметь какие-то основания злиться на Теодора, но чтобы тот злился на него?

– Ничего, – как можно равнодушней сказал он. – Ты заплатил за меня. Возьми деньги.

– Не возьму, – Гален оттолкнул его руку. – Все по моей вине случилось. Мне и платить.

– Ну, как знаешь…

Энтони забрал кошелек, однако медлил уходить. Что происходит, что за бред такой, в самом-то деле?

– Ты еще здесь? – снова поднял голову Теодор. – Убирайся! Убирайся отсюда вон!! Могу я напиться в одиночестве, чтобы никто меня не трогал?!

Цыган был страшен в своей свирепости, так что даже Бейсингему стало не по себе. Тяжелая бутылка ударилась в стену, брызнули осколки. Энтони повернулся, молча вышел и услышал, как дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, содрогнулась стена.

«Получил? – насмешливо проговорил над ухом звучный холодный голос, показавшийся знакомым. – В следующий раз думать будешь, кому душу отдаешь».

Голос слышался так явственно, что Энтони невольно огляделся по сторонам. Однако в коридоре, кроме него, никого не было.

«Неужели я свихнулся с перепугу? – подумал он. – Вот уж позор так позор… Но в одном он прав: чтоб я еще хоть раз подошел к этому…» – Бейсингем не нашел слова и затейливо выругался. Стало чуть-чуть легче, однако он все же чувствовал себя как оплеванный. Неудивительно, что цыгана никто не любит – а он-то, дурак, старался…

Безумно хотелось поговорить с кем-нибудь, чтобы смыть мерзкое ощущение, оставшееся от встречи с Галеном. Он вышел на лестничную площадку – там, в темном углу, если приглядеться, можно было различить смутную тень. Это был Габриэль. Пограничник сидел на полу, вытянув длинные ноги и положив возле руки тесак. Энтони присел рядом на ступеньки.

– Что это вы ночью бродите, ваша светлость? – как обычно, без всякого почтения спросил Габриэль. – Я думал, вы спите давно…

– Тебя ищу. Генерал Гален деньги взять отказался.

– Еще бы он взял, – усмехнулся пограничник. – Тогда бы это был не он, а кто-то другой.

– И мы решили, что надо отдать их вам. Я бы в любом случае вас отблагодарил, но так будет лучше…

Пограничник не стал ни ломаться, демонстрируя бескорыстие, ни преувеличенно благодарить. Просто взял кошелек и сунул за пазуху.

– Спасибо, ваша светлость, – сказал он. – Мы, что бы о нас ни думали всякие там… не ради денег вас оттуда вытаскивали. Да и за деньги не ради всякого бы пошли. Но «спасибо» всегда приятно.

Энтони вспыхнул, вспомнив, что за всей этой суетой совершенно забыл о своих спасителях.

– Габриэль, прости меня, я вас даже не поблагодарил. Я… признаться, не в себе был. Спасибо вам всем… Братьям передай… и извинения, и благодарность!

– Передам, – кивнул пограничник. – А вы, ваша светлость, стало быть, с нашим генералом сегодня говорили?

– Говорил, а что? – нахмурился Бейсингем.

– Это хорошо… А то я к нему и сунуться боюсь. Как к двери подойду, он все ходит по комнате, ходит…

Габриэль снова откинулся к стене, а Бейсингем вернулся к себе в комнату. Спать по-прежнему совершенно не хотелось. Выпить, что ли? Едва он собрался выйти и кликнуть слугу, как в дверь постучали, и на пороге появился усатый капрал, не слишком трезвый и сияющий от радости.

– Ваша светлость! У вас свет под дверью, так я решился, хоть и поздно… Мы тут на радостях выпили. Сегодня, как вы и говорили, третий день. Так что я пришел.

– Ну и отлично! – обрадовался Бейсингем. – Тогда будь другом, принеси мне вина. И еды какой-нибудь прихвати, побольше… – он вдруг вспомнил, что забыт поесть, когда вернулся. Может быть, поэтому и не заснуть?

Артона ходил недолго. Вскоре он вернулся, неся бутылку и блюдо с хлебом и половиной жареного поросенка.

– Я мимо комнаты генерала Галена проходил, так он все ходит, – сообщил Артона. – Туда, сюда, как волк в клетке…

– Да какое мне дело, ходит он или сидит! – не выдержал Бейсингем. – Вы что, сговорились все, что ли?

– Потому что жалко его, ваша светлость! – горячо воскликнул капрал. – Не виноват он! Да если бы он мог с вами поменяться, то был бы самым счастливым человеком на свете! Ну так получилось…

– Да кто его винит! – окончательно потеряв терпение, стукнул кулаком по столу Энтони. – Дело же не в том, кто виноват. Дураки мы с ним были совершенно одинаковые, а уж что он себе там в голову вбил…

– Так ведь вы не знаете, что тут было, ваша светлость! Это вы его ни в чем не вините… А господа офицеры, им виноватого обязательно надо найти, они всю злость свою на него свалили.

– Что?! – И хмель, и усталость как рукой сняло, голова вмиг стала ясной. Энтони стремительно повернулся к капралу: – А ну, рассказывай…

Артона рассказал Энтони все, что происходило на поляне после возвращения Теодора.

– Вцепились в него, как волки. И уже здесь, в трактире… Все держатся вместе, а вокруг него пустое место, как будто он прокаженный. Ни один человек не подошел, ни из наших, ни из ихних. А ему ведь хуже всех, вы бы видели, какой он был! Он потом уже сел на лестнице, на ступеньке, возле самого верхнего коридора, и так там и сидел. А когда вы пришли, посмотрел, увидел, что все в порядке, и ушел потихоньку, пока вы его не заметили.

– Ты мне правду говоришь? – нахмурился Энтони. – Или это тебе у костра солдаты рассказали?

– Я весь вечер тут был и все сам видел! Это ведь я солдат в лес повел, вслед за вами…

– Хорошо, убедил. Сиди здесь. Поешь, тут на двоих хватит. Впрочем, погоди…

Он разрезал поросенка и хлеб, меньшую часть положил на тарелку и пододвинул Артона, а остальное взял и вышел в коридор.

За дверью комнаты Галена было тихо, должно быть, генерал наконец угомонился. Энтони остановился, прислушавшись.

«Ну и получишь ты сейчас!» – откомментировал голос.

«Да пошел ты!» – огрызнулся Энтони, перехватил поудобнее блюдо и толкнул дверь.

Действительно, Гален сидел у стола. Энтони вошел и поставил блюдо подальше, на другой край – вдруг этот сумасшедший еще скинет его на пол, с него станется…

– Ну, и что ты бесишься? – спросил он, не давая Теодору заговорить. – Как совершенно правильно заметили пограничники, дурость наша сегодня была одинаковой, друг друга стоим.

Гален молчал, мрачно глядя прямо перед собой.

– Кстати, они же сказали, – продолжал Бейсингем, – что тебя бы выкупить не удалось. Так что все к лучшему. Да не молчи ты, в конце-то концов!

Он взял Теодора за плечо. Тот вскочил как подброшенный, перехватил его руку, и Энтони потребовалась вся выдержка, чтобы замереть, не шелохнувшись.

– Ну, давай еще подеремся, – устало сказал он. – Будем завтра с битыми физиономиями, на радость обоим штабам…

Пальцы Галена разжались, и он снова опустился на табурет. Энтони сел рядом. «Нет, ну как же мне надоело возиться с ним!» – подумал он. То, что он сейчас скажет, говорить было нельзя, но если чем и можно привести цыгана в чувство, так это хорошей пощечиной.

– Знаешь что, дорогой мой! Я ведь к тебе в друзья не набивался. Ты сам, первый, если помнишь… Но уж коль скоро так вышло, что мы стали друзьями, то я отсюда не уйду. Раньше надо было думать, с кем на «ты» переходишь. Понял?

– Тони! – лицо Галена исказилось. – Знаешь, чем благородней ты себя ведешь, тем большей скотиной я себя чувствую. Ты спросил, отчего я бешусь – вот, я тебе отвечаю. Еще вопросы есть? Можно мне побыть одному?

– Нельзя! – ответил Энтони. – Мне надо тебе кое-что рассказать. Но сначала я хочу поесть. Кстати, ты сегодня ужинал?

Теодор покачал головой, и Бейсингем принялся разрезать мясо. Потом они долго молча ели, запивая по очереди вином из единственной кружки. Наконец, когда на блюде осталась лишь горка костей, Энтони взглянул на Галена. Как он и предполагал, злой энергии у генерала заметно поубавилось – и от еды, и оттого, что кружка быта одна на двоих…

– А теперь рассказывай: что тебе эта цыганка наговорила? На тебе лица не было…

– Про сестру… – послушно отозвался Гален. – Зара вышла замуж, старуха ее недавно видела. Потом про мать. Оказывается, она умерла года через два после того, как меня забрали, от родов. Так что все зря. Пока отец быт жив, я ее искать не решался. Он погиб, когда мне было двадцать два года, и тогда я начал, и получается… Получается, что все эти годы я искал мертвую…

– А в лес зачем кинулся?

– Уже когда она ушла, я сообразил, что про сестру-то ничего и не узнал – ни какое у нее теперь имя, ни в каком она таборе. Вот я и пошел за цыганкой.

Энтони содрогнулся от омерзения. Конечно, война есть война, но существуют вещи, от которых делается противно, словно в дерьме роешься голыми руками. Противно, зато просто и безошибочно: мать, сестра… Как его взяли – словно рыбу, подсекли и выдернули. Терри был весь черный после разговора с цыганкой, конечно, когда он в лес кинулся, то уже ничего не соображал…

– Ты прости, Тони, – теперь Гален был совсем смирный, он притих как-то сразу, – слишком много всего. Сначала про мать узнал, потом история с тобой, и еще всякое было…

– Что было, Артона мне рассказал, и кое-кто за это поплатится. Меня другое смущает: уж больно все хорошо было рассчитано. И то, что ты уже пьяный, и как разговор вести, чтобы сначала оглушить, а потом заманить… Скажи: о том, что ты ищешь мать и сестру, многие знали?

– Да половина таборов, если не все. На этом бы меня и пьяного не поймали. Тут другое: мое цыганское имя – вот оно действительно мало кому известно. И некоторые вещи она говорила из тех, что надо знать – имена, места… Поэтому я и поверил ей сразу и безоговорочно.

– И сейчас тоже веришь?

Гален пожал плечами и устало оперся головой на руку.

– Не знаю, Тони… Может быть, и хочу поверить. Надежда – страшная вещь, когда она длится годами, она выматывает хуже отчаяния. Давно бы надо все это бросить, но у меня ведь никого нет. Отец погиб, родных не имеется, друзей… Ну какие при моем норове друзья? Кто бы после сегодняшнего ко мне подошел, кроме тебя? Так ведь мне от твоего благородства еще хуже, и я буду на тебя кидаться, пока не пошлешь ты меня к Хозяину…

– Ну, сегодня все же не послал, хоть и собирался. Заступились за тебя – сначала Габриэль, потом Артона. А как дальше будет – посмотрим… Я ведь зачем пришел? Странная получается история. Охота шла именно за тобой, это совершенно ясно. Вопрос другой: зачем ты нужен живым ольвийскому штабу? Если бы они хотели от тебя избавиться, то проще было бы пристрелить.

– Я и сам об этом думал весь вечер. Ольвийцам я живым не нужен… – он коротко выдохнул и замолчал.

– А кому нужен?

– Ты что-то знаешь? – быстро спросил Теодор.

– Только то, что рассказали пограничники, когда мы ехали обратно. Тебе, думаю, тоже полезно будет это узнать. Когда Лориан отправился за деньгами, Габриэль остался с мойзельцами и кое-что выведал, да они и не скрывали особо. Им очень хорошо и точно объяснили, что именно следует сделать. Совсем немного: привезти цыганку, устроить засаду и взять живым того, кто пойдет вслед за ней. Неудивительно, что вышла ошибка, они ведь не знали, как выглядит тот, кого ловят. Затем они должны были проехать с пленником около сорока миль на юг – притом что ольвийская армия находится от нас на северо-востоке – и передать его тем, кто их нанял. А чтобы не ошибиться, этих людей им показали.

Энтони взглянул на Теодора. Лицо цыгана было непроницаемым, лишь в глазах то странное выражение, что и в день, когда он чудом избежал смерти на берегу Саны.

– Ну?! – спросил он.

– Их двое. Оба одеты одинаково – по-видимому, это военная форма, хотя наши пограничники такой не знают, да и я о ней не слышал. Черные свободные штаны, суженные внизу, темно-красные куртки с черными обшлагами, черные войлочные шапочки без полей. Вооружены большими кривыми саблями. Это тебе о чем-нибудь говорит? Ты знаешь, кто они такие?

– Понятия не имею! – пожав плечами, ответил Теодор.

Однако Энтони слишком хорошо знал Галена, чтобы не понять, что цыган врет. Тем более генерал непроизвольно коснулся правого плеча – он тут же убрал руку, но Энтони успел заметить и понять этот быстрый жест. Так вот оно что!

– Терри, эти двое в ольвийском штабе – они оттуда? Это твои клейменые приятели? Говори, все равно врать так, чтоб я поверил, ты не умеешь…

Гален молча налил вина, выпил и налил снова.

– Не берет, – пожаловался он. – Сегодня как заколдованный. А водки нет…

– Да что там такого страшного-то было?! – не выдержал Энтони.

– Страшного ничего не было… – пожал плечами Гален. – Мне там очень не понравилось. Тяжело, трудно, мрачно, как в той аркенайнской печи. Когда мой год закончился, я решил, что больше с ними дела иметь не буду. А вот потом…

Он опять замолчал, но Энтони больше не стал его трогать. Посидели молча, Теодор снова выпил:

– Я сначала клеймо убирать не стал – кому оно мешает? Даже забавно, есть что рассказать о чужих обычаях. Но однажды я почувствовал… Не знаю, как объяснить… Мне показалось, что это не клеймо, а кольцо, к нему приклепана цепь, и за эту цепь тянут. Причем тянут с такой силой, что кости наружу выдираются. Хорошо, что в это время я был дома, не в походе, а то бы навек себя опозорил. Вечером дело было… Я кинулся в конюшню, взял лошадей и рванул, прямо как есть, на ночь глядя. Две недели мчался, как сумасшедший, пока едешь, еще терпеть можно, а ночью – хоть кричи… Через две недели меня встретили с другими конями – этих я почти что загнал. Привезли на место, и только там все это прекратилось. Оказалось, они собрались воевать, и таким вот образом меня вызвали. И драка-то была небольшая, мы за пару недель справились. Дали мне денег и отпустили. Тони, я не хочу, чтобы меня таскали на поводке, как собачонку! Такое со мной только раз в жизни было, когда перекинули через седло, как мешок, и увезли, не спрашивая ни о чем…

Энтони усмехнулся. После того, что произошло сегодня, как он это понимал!

– Едва я пересек границу, – продолжал Теодор, – сразу же пошел к лекарю, чтобы срезать это проклятое клеймо. Знаешь, я никогда в жизни не видел, чтобы человек так испугался! Я спрашиваю, чего он боится, он лишь руками машет и лопочет по-своему. А потом вышел другой, постарше, и говорит, чтобы я уходил, что они ничего никому не скажут, но я должен немедленно уйти. И то же самое повторялось до самой тайской границы – увидев этот знак, все прямо цепенели. Лишь в Ориньяне мне удалось избавиться от клейма. Я не знаю, чего они все так боялись, восток – загадочная сторона света, но мне хватило и того, что успел узнать. Ничего общего с этими людьми я больше иметь не хочу! И они, видимо, это поняли….

Он снова выпил. Энтони молчал, понимая, что еще не конец.

– И на этом ведь история не закончилась. Спустя два года этот шрам стал болеть. Тупо так болеть, противно. Я перетерпел, через месяц все прошло. Потом еще раз, уже сильнее. И в третий раз – накануне этого похода. Я надеялся, что они все поймут и отстанут, а они решили по-другому… И сейчас болит, проклятый… Я даже не того боюсь, что воевать заставят: в конце концов, война – мое ремесло. Я боюсь другого. Если меня привезут к ним, как пленника, то я стану рабом, и это уже навсегда…

Он замолк, глядя в пол. Бейсингем чуть-чуть подумал и снова осторожно положил ладонь на плечо Теодора, туда, где находился шрам. Генерал сидел тихо.

– Ага, не кусаешься больше… Ну, раз такое дело, то хорошо, что я за тебя пострадал. – Энтони предпочел не говорить всего, в том числе о привычке мойзельцев убивать ненужных пленников. – А уж впредь умнее будем.

– Ты еще не все знаешь, Тони… Все оказалось далеко не так просто! Сказать тебе, что было на том клейме?

Энтони пожал плечами.

– Ты говоришь таким тоном, словно там было, самое малое, стрела и круг.

Гален поднял к Энтони потемневшее, словно опаленное лицо.

– Именно это там и было…

…Бейсингем проснулся от стука в дверь. Тот, кто стоял в коридоре, почему-то упорно стучал, но не входил.

– Войдите! – крикнул Энтони, не открывая глаз.

И лишь потом сообразил, что он не у себя. Мебель стояла не так, и занавески на окне другие. Вчера они с Теодором долго разговаривали, потом прилегли на кровать, потому что обоих уже не держали ноги, и так и заснули, укрывшись дорожным пледом Галена. Взглянув на Терри, Энтони по легкому дрожанию ресниц понял, что тот не спит, однако глаз цыган не открывал, и неудивительно: голос в коридоре принадлежал генералу Одони. Скрипнула дверь, и начальник штаба трогарской армии вошел в комнату. Виду не показывает, но явно смущен, если не сказать больше. За его спиной – полковник Флик: круглые глаза, приоткрытый от изумления рот. Интересно, что их так поразило?

– Ну что вы кричите? – поморщился Энтони и кивнул на Галена: – Разбудите…

– Обозы подошли, – понизив голос, доложил Одони.

– Сейчас спущусь, – недовольно сказал Бейсингем. Чувствовал он себя отвратительно, из тела словно кости

вынули – естественная реакция на вчерашнее приключение.

Естественная, но неприятная. Оказалось, что уже около десяти часов утра. Внизу накрывали стол к завтраку, офицеры собрались в зале трактира, ожидая командующего, высшие офицеры балийцев тоже подтянулись поближе к начальству и к трогар-цам – за время кампании штабы неплохо сдружились.

– У меня сегодня с утра чуть разрыв сердца не случился, – рассказывал Одони. – Прихожу к вам, а вас в комнате нет. Думаю: неужели опять что-нибудь произошло? По счастью, ваш ординарец подсказал, где вы можете быть…

– Кстати, насчет того, где и с кем я могу быть… – сухо сказал Энтони. – Я полагаю, что вы должны извиниться перед генералом Галеном за безобразное поведение, свое и офицеров трогарского штаба. Всё, генерал, – оборвал он Одони, раскрывшего было рот, – я ничего не желаю слушать. Не хотите, не извиняйтесь, но прошу избавить меня от объяснений..

Душа требовала холодной воды, и он отправился во двор умываться, потом выслушивал доклад начальника обоза. Затем собрался послать за сотником Мойзелем, но тот объявился собственной персоной и подпирал дверной косяк у входа на хозяйскую половину, пересмеиваясь с трактирщицей. Пограничники умели скромно стоять у стеночки так, что на них обращали внимание раньше, чем на генералов. Бейсингем кивнул, и сотник подошел к нему.

– Габи мне сказал, о чем вы с ним ночью говорили.

– Ты уж прости, что я о вас позабыл. Я как-то… – Энтони замялся. Определенно, с Габриэлем разговаривать было легче.

– Да что там… – махнул рукой пограничник. – От такой истории кто угодно ошалеет. Вы ведь не из тех, кто забывает, а уж сегодня ли, завтра ли…

Квентин замолчал, но не отходил, краем глаза быстро взглянул на стоящих рядом офицеров, потом на Энтони. Бейсингем отозвал его в сторону.

– Интересно, мы думаем об одном и том же или о разных вещах? – поинтересовался он.

– А о чем вы думаете, ваша светлость? – почтительно спросил пограничник.

– О том, что генералу Галену нужна хорошая охрана.

– Об одном, – улыбнулся сотник. – Вы полагаете, охрана нужна только генералу Галену?

– Я полагаю, да, – ответил Энтони, понизив голос. – Но чтобы гуси не гоготали, пусть одна сотня охраняет трогарский штаб, а другая – балийский. А с генерала – глаз не спускать. За ним охотятся, и охотятся всерьез.

– Я понял, – сотник помедлил и еще тише спросил: – Как он? Отошел?

– Да. Пришлось, правда, повозиться. Жаль, что такой хороший человек, и с таким ужасным характером…

– Ужасным? – Мойзель пожал плечами. – Не знаю… Мы ничего в нем ужасного не замечаем.

Офицеры уже рассаживались за столом, когда по лестнице спустился Гален, мрачный, как туча, и первое, что сделал, – налил себе вина. Энтони вспомнил, сколько генерал накануне выпил, и от всей души ему посочувствовал. И тут, как на грех, подошел Одони.

– Генерал, я должен принести вам извинения за вчерашнее.

– Я на этом не настаиваю, – поморщился Гален.

– Но вы их принимаете?

– А куда я денусь, раз вы их приносите?

Теодор несколько церемонно, но очень изысканно поклонился, и Энтони усмехнулся про себя – о да, когда цыган того хотел, его манеры были безупречны.

– Впрочем, это совершенно не обязательно, – продолжил Гален. – Я ведь, по сути, не дворянин, так что со мною можно особо не церемониться.

Энтони захотелось взять бутылку и сделать то, что вчера не сделал Теодор – кинуть ее и попасть. Да, он усвоил его совет, но мог бы найти другое время и место, чтобы ему последовать.

– А вы что думали, Одони? – ответил Бейсингем на укоризненный взгляд начальника штаба, когда Теодор вышел. – Что он кинется вам на шею? Но, по крайней мере, теперь мне не стыдно за трогарских офицеров.

Энтони занял свое место, подавая тем самым сигнал к завтраку. Однако другой конец длинного трактирного стола так и остался пустым. Гален устроился за маленьким столиком возле камина, подозвал к себе Мойзеля, и эти двое, наплевав на субординацию, завтракали вместе и потом еще долго разговаривали, потягивая вино. После завтрака тут же, в зале, провели военный совет, который был предельно краток: обозы подошли, конвой тоже вот-вот прибудет, стало быть, на следующий день надо выступать. А поскольку разведчики все равно еще не вернулись, то больше обсуждать было нечего.

Ближе к вечеру Теодор куда-то уехал в сопровождении нескольких пограничников и вернулся часа через полтора. Бейсингем все это время сидел на крыльце и пытался читать найденный в трактире любовный роман. Душа его совершенно не лежала к приключениям прелестной маркитантки, ухитрявшейся оставаться целомудренной в самой гуще действующей армии, – однако больше делать было нечего. Чрезмерная ответственность, с которой Энтони относился к делу, принесла неожиданные плоды: армейские службы работали, как хорошо отлаженный механизм, и не нуждались во внимании командующего – а ему чем себя занять?

Когда Теодор подъехал, Энтони удивило многое. Цыган был землисто-бледен, глаза слегка запали, он не спрыгнул с коня, как обычно, а неловко слез, при этом пошатнувшись, и Габриэль тут же осторожно поддержал его. И по лестнице генерал взошел медленно и тяжело. Все это было странно. Энтони подождал с полчаса и отправился к нему.

Гален лежал на кровати, что было уж совсем на него не похоже, однако настроение у него оказалось вполне приличным, куда лучше, чем утром. Бейсингем присел рядом и успел заметить в разрезе расстегнутой рубашки свежую повязку на правом плече.

– Предаешься блаженной лени?

– Так отчего цыган гладок? Поел и на бок… – в тон ему ответил Теодор.

– Где был?

– В кузнице.

– Язык подковывал, – уточнил Бейсингем. – Или ковал незримую цепь между тобой и пограничниками.

– Скорей рвал, – усмехнулся Теодор. – Если говорить о незримой цепи.

– Это как?

– Все очень просто. Кто у нас лучше всех разбирается во всякой чертовщине?

– Ну-ну… – Энтони заинтересованно наклонился вперед.

– Когда мы завтракали, я рассказал Квентину историю с клеймом. И он сказал, что срезать колдовской знак бесполезно, его надо выжигать.

– И что?

– И выжгли, – пожал плечами Теодор. – Ничего особенного. Завтра буду в порядке. Ну скажи мне, что я суеверный дурак, скажи!

– С какой стати, – улыбнулся Энтони. – Как любой просвещенный безбожник, я верю в магию. Верю, но не интересуюсь. Так что Мойзелю, пожалуй, виднее. Надеюсь, что наши с тобой штабные об этом не узнают. Ты сегодня уж лучше не выходи. Готов составить тебе компанию, а то я в собственной армии нынче не у дел. Кстати, как полагаешь, что сделают наши друзья ольвийцы?

– То, чего ни ты, ни я бы на их месте не сделали… Мы раскурочили пятитысячное войско, как волк овечку. У них осталось около пятнадцати тысяч солдат, у нас – двадцать две тысячи. Ольвийская армия лучше балийской, но хуже трогарской, и у них нет ни одного генерала, который мог бы, даже поднявшись на цыпочки, дотянуться до плеча любого из нас. Они уйдут. Попомни мои слова: позавчера был наш последний бой в этой войне.

– И я так думаю… – вздохнул Энтони. – Жаль, Терри. Ну почему все хорошее столь быстро кончается?

– Любишь войну? – удивился Гален. – А мне казалось, ты генерал только потому, что так получилось.

– Ты совершенно прав, Терри. Я генерал потому, что сорок шесть поколений Бейсингемов, которых я могу назвать, и еще незнамо сколько поколений, которых я не знаю, были военными. Но разве это война? Это увеселительная прогулка с хорошим товарищем. А теперь она кончается, и мне остается только сказать: будешь в Трогартейне, не забудь обо мне.

– И ты вспомни меня, если будешь в Ориньяне. Долина Рондо, тот конец, что выходит к берегу моря. Буду я дома, или нет, не имеет значения.

«Вот только едва ли меня занесет в Ориньян, – подумал Энтони. – Равно как и тебя в Трогартейн».

– Не загадывай, – усмехнулся Теодор. – Кто может сказать наперед, как лягут дороги судьбы?

СЕРЬГИ С БИРЮЗОЙ

…Говорят, лошадь к дому бежит быстрее, чем из дому. В противоположность этому наблюдению, армия шла неспешно, с долгими привалами и частыми дневками в попутных городках. Прошло не менее двух недель после того, как Бейсингем расстался с Галеном на дальней границе Трира, прежде чем вдали показались многократно воспетые поэтами стены Трогартейна.

Высокопарные эти строки изрядно смешили Энтони. Стены великой столицы давно попали в разряд поэтических красивостей. То, что теперь вставало перед путником, подъезжающим к Трогартейну воспевать высоким стилем было трудновато.

В имперские и рыцарские времена город и вправду был защищен двойным кольцом тридцатифутовых стен и отведенным от реки каналом и выглядел торжественно и сурово. Но с окончанием рыцарских войн и установлением более-менее постоянных границ штурмы и осады ушли в прошлое, а мирная жизнь благоприятным образом сказалась на численности населения. Город задыхался в пределах стен, и случилось неизбежное – он сошел с холма и начал разрастаться, расползаться по равнине грязными улочками предместий.

Пока это были бедные кварталы, где жили мастеровые, огородники и прочая городская мелочь, никто и не думал хоть как-то защищать предместья от возможного нападения. Но когда король Леон Первый, чтобы наполнить оскудевшую казну, ввел плату за землю, за городскую стену стали перебираться и зажиточные горожане. Лежащую под холмом часть канала засыпали – на ее месте теперь была Крепостная улица. Постепенно построенные невесть из чего лачуги сменялись добротными деревянными домами, те взбирались на каменные фундаменты, а когда рядом с Трогартейном обнаружили залежи строительного камня, который за белый цвет прозвали трогарским мрамором, предместье стало на глазах хорошеть и богатеть.

Дворянин мог поселиться в нижнем городе разве что от лютой бедности, зато солидные купцы и именитые горожане нередко предпочитали жить внизу, и вскоре стали одолевать магистрат просьбами построить хоть какое ни на есть ограждение. Разобрав одну из внутренних стен, из полученного камня смогли выстроить десятифутовую стену, которую дополнили проведенным по верху частоколом и деревянными же дозорными вышками. Получилось точно по вкусу торгового сословия: неказисто и добротно. И тут как раз на вооружении армий появились пушки. Тогда, чтобы защитить город от предполагаемой осады с предполагаемыми пушками, в пятнадцати футах позади первой стены выстроили вторую, из трогарского мрамора. Промежуток между ними засыпали землей, а сверху сделали настил.

Горожане близлежащих кварталов, задыхавшиеся в тесных грязных домишках, очень быстро поняли, какой получили подарок. Вскоре в погожие дни на стену стали перебираться все, кто только мог. Швеи, вышивальщицы, кружевницы с работой, лоточники, а потом и мелкие торговцы со своим товаром, наконец, те, кто просто желал прогуляться.

Городские власти пытались бороться с тем, что стена превращается не то в рынок, не то в площадь – но куда там! Разве можно бороться со стихией! Наконец, власти махнули рукой, решив, что в случае осады все сами собой разбегутся, а пока войны нет, и так сойдет.

Всего этого великолепия с ольвийского тракта видно не было – оно скрывалось за частоколом, а частокол наполовину загораживали дома нового предместья. Но там, где она быта видна, десятифутовая городская стена с неровным забором поверху, из-за которого виднелись деревья и крыши домов, доводила Энтони до истерического смеха.

Трогартейн быт самой богатой, чистой и нарядной из столиц бывшей Империи. На вершине холма возвышался Тейн, в полумиле от него, на второй вершине – королевский дворец, от них спускались к стене широкие улицы, на которых чередовались особняки знати, роскошные лавки и добротные городские дома. Улицы были вымощены камнем и даже, по особому приказу короля, раз в неделю, перед воскресеньем, подметались – такой роскоши не знала ни одна из столиц.

Чем дальше от холма, тем грязнее были улицы, непригляднее дома и беднее население. Наконец, по внешнему краю нижнего города к стене примыкало кольцо мастерских, складов и фуражных дворов, многие хозяева которых сочетали свою торговлю и ремесло с менее почетными, но куда более выгодными занятиями – контрабандой, торговлей краденым и запретным товаром. Где-нибудь в дальнем углу склада имелась неприметная дверка или люк в полу, заваленный всяким хламом – оттуда шел тайный ход, выводящий за городскую стену, в какой-нибудь неказистый домик на грязной улочке нового предместья. По таким ходам в город проносили тюки с товарами, по ним же выбирались и «дети ночи», возвращавшиеся с удачного дела во Вшивый замок.

«Вшивым замком» называли заброшенную баронскую усадьбу, располагавшуюся в полумиле от Трогартейна. Когда хозяева оставили полуразрушенное строение, его облюбовали для себя «дети ночи» – а попросту говоря, воры, разбойники, нищие, шлюхи и прочая подобная публика. Сюда они возвращались с дела, здесь прятали и делили награбленное, покупали и продавали краденое, пили, играли в карты и кости – одним словом, жили. Городские власти мудро не стремились выкурить их оттуда – уж лучше один большой притон за городом, чем двадцать маленьких внутри его стен.

Сейчас обитатели Вшивого замка также высыпали на обочину, приветствуя возвращающиеся войска. Кое-где солдаты прямо на ходу меняли мелкие трофеи на дешевую водку, иные дамочки уличного пошиба норовили тут же подцепить клиента. В голове колонны, где шел авангардный полк, от них лишь отмахивались. Но следующие полки направлялись не в город – они поворачивали к казармам по дороге, огибающей новое предместье, и там то и дело кто-нибудь из особо нетерпеливых уединялся на несколько минут с такой красоткой в кустах или за ближайшим забором, а потом бегом или галопом догонял строй, сопровождаемый хохотом товарищей.

Между тем авангард уже давно миновал приют «детей ночи» и приближался к увитыми цветами воротам.

…Уже в миле от города на обочинах стояли люди. Женщины, традиционно неравнодушные к военным, бросали солдатам цветы и ранние яблоки. Энтони поймал большое красное яблоко и, придержав Марион, со вкусом захрустел. Вокруг одобрительно закричали горожане, довольные, что милорд не побрезговал их скромным угощением. Оставалось лишь влепить поцелуй какой-нибудь румяной красотке, что Энтони и не преминул сделать – перегнувшись с седла, он подхватил смазливую девчонку лет шестнадцати, усадил перед собой и принялся от всей души ее целовать, в промежутках между поцелуями угощая своим яблоком. Эта выходка быта встречена взрывом восторга, девчонка для виду отталкивала его, но не отворачивалась – еще бы, целоваться с самим милордом Бейсингемом! Теперь ей станут завидовать все женщины предместья.

Нацеловавшись всласть, Энтони отпустил раскрасневшуюся девушку уже перед самыми воротами и принял, наконец, вид, приличествующий полководцу-победителю. Сейчас ему во главе авангардного полка предстоит торжественно проследовать через весь город к площади перед королевским дворцом. Там он вручит королю одно из добытых знамен, тот повесит ему на шею очередной орден, и на этом все закончится. Он даже дам рассматривать не будет – пропыленному и уставшему генералу нынче вечером не до женщин, ему бы помыться да выспаться в чистой постели, чтоб никто не мешал. Разве что Элизабет… но об этом лучше вообще не думать.

Но завтра – о, завтра совсем другое дело! Король будет давать праздник в честь победы и победителей. Сначала прием, потом обед, потом – бал, на котором Энтони станет флиртовать напропалую, но не уединяться в боковых комнатках, о нет! В этот вечер для него не может быть никакой иной женщины. Его Величество, как обычно, проведет несколько танцев, потом отдаст должное вину и уйдет восвояси с какой-нибудь из придворных дам, а Энтони, когда все начнут разъезжаться, отпустит слугу и незаметно исчезнет, пройдет по знакомым коридорам в правое крыто дворца, откроет дверь в обитый голубым шелком, пахнущий розами будуар… Фу, как все пошло, прямо как в низкопробном романе… но там его будет ждать прекраснейшая женщина мира. По всем землям славится красота королевы Трогармарка Элизабет, и эта красота принадлежит ему, Энтони Бейсингему. Насколько герцогу известно, других любовников у королевы по-прежнему нет…

…Он был таким уставшим, что, едва смыв дорожную пыль, рухнул в постель и проспал до следующего полудня. И лишь проснувшись на чистых простынях, разбуженный солнцем, бьющим в окно, осознал, что начинается другая, мирная жизнь. Он любил эту жизнь всем своим существом, телом и душой, смаковал ее, как выдержанное ориньянское, наслаждаясь каждым глотком – и чтоб ни одного не упустить!

Сначала легкий завтрак в постели, потом прохладная ванна с мятным настоем и еще один завтрак, долгий и основательный. Затем дошла очередь до цирюльника. Это было надолго. За три месяца кампании Энтони пришел в совершенно непотребный вид. Он предпочитал вовсе не стричь волос и бороды, чем доверять себя штабному брадобрею. Но и собственный цирюльник в этот день не удостоился доверия герцога. Время от времени прикладываясь к бокалу с вином, разнеженный Бейсингем философски наблюдал в зеркале, как мастер Агнет с улицы Брадобреев завивает ему волосы, придает форму бороде, приводит в порядок руки. Жаль, что последнее до конца не удалось. Пройдет не меньше месяца, прежде чем руки примут пристойный вид, но уж с этим ничего не поделаешь, он не гвардеец какой-нибудь, чтобы ценить гладкость кожи выше удобства и целыми днями в такую жару париться в перчатках. Плохо, что вот уже несколько лет в Трогартейне перчатки не надевали и на балы, это было не просто не принято, но вопиюще старомодно, – а как бы они сейчас пригодились! Энтони подумал, подумал и махнул рукой – ничего, в конце концов, он пришел с войны, и лилейные ручки иметь не обязан. Если не надевать колец, то сойдет…

Отпустив цирюльника отдохнуть, Бейсингем направился в гардеробную. Еще три дня назад он выбрал платье, в котором будет на этом балу. Безупречно и изысканно: темно-синий хлопковый камзол без рукавов с еле заметным серебряным шитьем, такие же панталоны и тончайшая батистовая голубая рубашка, а из драгоценностей – сапфиры. Этот наряд как нельзя больше подходил к его глазам, то серым, то вдруг вспыхивающим голубыми искрами.

Пока камердинер с помощью двоих лакеев одевал его, Бейсингем коварно усмехался: не далее как весной он сам же ввел в обиход яркие камзолы с позументом и был уверен в том, что сегодня тяжелыми золотыми и серебряными лентами будет сверкать вся бальная зала. Ну так вот же им всем подарок! Этот разящий наповал удар он готовил давно. Среди пестрой ярмарочной толпы – летящая походка, крупные локоны, вид скромный и немного смущенный, как у эльфа в деревенской корчме…

…Покончив с одеванием, Энтони встал перед зеркалом и даже застонал от досады. Никакого разящего удара не получится. Надо же так опростоволоситься! Совсем одичал на войне, если не смог догадаться заранее. В этом строгом изысканном наряде он, со своим загорелым лицом и выгоревшими до соломенного цвета волосами, выглядел переряженным виноградарем. Еще и руки… Надо выбирать что-то другое, а он уже столько дней представлял себя на балу именно в синем.

Расстроенный, Энтони надолго задумался. Может быть, что-то изменить? Придумать что-нибудь неожиданное? Стоя перед зеркалом, он снова и снова осматривал себя, напрягая воображение, пока его не осенило. Конечно же! Надо снять сапфиры и надеть бирюзу! Вместо первого девиза щеголя Бейсингема: «безупречно и изысканно», он применит второй: «неожиданно и смело». Бирюза немного не в тон, как раз настолько, чтобы получилось сочетание на грани дурного вкуса. Это всегда было его любимой забавой: балансировать на грани, никогда не срываясь вниз. Итак, да здравствует бирюза!

…Однако цирюльник, взяв в руки нить для волос, несколько замялся.

– Ваша светлость, может быть, вам неизвестно… но этим летом бирюзу носят только женщины…

Энтони возмутился: говорить такое ему, законодателю столичных мод!

– Значит, с этого вечера ее будут носить мужчины. Что еще не носят, Агнет? Хорошо бы все ходили в кружевах – в такую погоду терпеть их не могу! Заботься о своем деле, и не надо заботиться обо мне!

Цирюльник послушно принялся укладывать уже завитые волосы, перевивая их шелковой нитью, в узлах которой блестели маленькие неправильные камешки. Энтони надел ожерелье – оно было как раз нужной длины и красиво обозначало шею. Но вот с серьгами вышла двусмысленная неувязка. Серьги в ларце были одинаковые, а мужчине полагалось носить одну длиннее, другую – короче. Строго говоря, это было необязательно, равные серьги тоже носили, но имелся тут тонкий намек на некое далеко идущее женоподобие… Энтони призадумался, снова осмотрел гардеробную и махнул рукой: в конце концов, ему не привыкать эпатировать общество. Проглотят и это.

…Подготовка к балу заняла не меньше пяти часов. На столицу уже опустились теплые сумерки, когда Энтони надел перевязь со шпагой, вскинув голову, в последний раз полюбовался собой во всем параде и легко сбежал по лестнице во двор, где ждала карета. Как хорошо после трех месяцев, проведенных в седле, откинуться на бархатные подушки и не думать о дороге, а лишь о бале – от этих мыслей сердце сладко замирало и падало куда-то в бездонную глубину…

…Спустя еще три часа он, сидя за столом в обеденной зале, честил про себя на чем свет стоит дворцовый этикет. Как полагается герою торжества, его усадили в торце длинного стола, как раз напротив королевской четы, и он весь ужин видел в тридцати футах перед собой Элизабет. Все оказалось еще хуже, чем он предполагал неделю назад: Энтони чувствовал себя как желторотый корнет, который впервые в жизни собирается навестить фургон маркитантки. Ужин тянулся нескончаемо долго, стрелки на часах, казалось, застыли навсегда. Что же дальше-то будет? Так он, пожалуй, не доживет до конца бала, испарится, как лужица на солнце. Впрочем… сейчас Элизабет на время вернется к себе, отдохнуть и переодеться… А, ладно, смелых удача любит!

Едва заметив, что королевы нет в зале, Энтони отвязался от всех, кто желал поговорить с победителем и пожать ему руку и, выйдя в боковой коридор, скользнул за портьеру, отделяющую парадную часть дворца от покоев Их Величеств. Пробежав по знакомым коридорам, он замер в малой приемной перед дверью будуара и прислушался. Само собой, королева там не одна, но кто с ней? Наконец, он различил голоса: Матильда и Каролина, доверенные служанки Элизабет, взятые ею еще из родительского дома. Эти ничему не удивятся. Да и дверь не закрыта, а лишь задернута портьерой, значит… Бейсингем откинул тяжелый шелк, вошел в будуар и быстро огляделся. Да, всего две служанки и… и она!

Энтони, не теряя времени, обнял Элизабет, прижал ее к себе и принялся жадно целовать. Матильда и Каролина, не сказав ни слова, тут же выскользнули из будуара, прикрыв за собой дверь.

– Вы с ума сошли! – сказала королева. А что еще может сказать в таком случае женщина?

– Ага! Сошел! – покорно согласился Энтони, торопливо распуская шнуровку ее корсажа. Узел затянулся, и тогда он сразу перешел к делу, повалив королеву на низкий, заваленный подушками диван. – Вы нарочно надели столько юбок, Ваше Величество, чтобы я в них заблудился?

– Вы… вы ведете себя, как жеребец! – Одной рукой Элизабет пыталась оттолкнуть его, другой торопливо откидывала юбки. – Уберите руки, это же мое платье, а не ваше, я лучше вас с ним справлюсь!

– Бык, Ваше Величество! Символ нашего дома – бык! А бык не может ждать, так уж он устроен… Благодарю вас, теперь я найду дорогу. О, как долго я об этом мечтал…

Четверть часа спустя королева, поправляя измятую юбку, сердито выговаривала ему:

– Не понимаю, что за удовольствие вот так, наспех, с налету. Вы никак не можете закончить войну, генерал. Неужели нельзя было подождать до конца праздника?

– Да конца праздника я бы умер… – теперь, получив свое, Энтони быт преисполнен смущения, граничившего с раскаянием. – Радость моя, я погибал, я ни о чем, кроме вас, думать не мог. Если я оскорбил вас, дайте мне пощечину, только не говорите, что вы этого не хотели, умоляю… Ну признайтесь, разве теперь предстоящий бал не будет для вас приятней?

– Вы невозможны, Бейсингем. – Королева уже смеялась. – Только не говорите мне, что во время похода вы хранили воздержание.

– Нет, конечно, – вздохнул Энтони. – Но то было грубое физическое желание, и только. Оно не имело ничего общего с тем голодом, который… Ваше Величество, нельзя требовать песен от умирающего с голоду соловья. А вот теперь я буду галантнейшим кавалером на балу и утонченнейшим любовником ночью. – Он картинно потянулся и, нагнувшись, снизу вверх заглянул ей в лицо. – Э-ли-за-бет! – пропел он, положив руку ей на талию.

– Ступайте вон! – сердито и в то же время смеясь, крикнула королева. – Наглый кобель, все мысли только об одном!

– Уйду, уйду! Только… назови меня по имени. Неужели за свой пыл я заслужил всего лишь «жеребца», «кобеля» и это холодное «вы»? Разве тебе было так уж плохо? Мне почему-то показалось, что ты приветствуешь такое развитие событий.

– Хорошо… – королева больше не могла бороться и рассмеялась. – Ступай, Тони. Только не вздумай целовать меня на прощанье, иначе мы так и не попадем сегодня на бал.

Когда Энтони вернулся в парадную часть дворца, бал уже начинался. По традиции, первый танец должны были вести король и королева, но Ее Величество задерживалась за туалетом, и кавалеры и дамы в ожидании разгуливали по залам. Энтони подошел к столу, налил себе легкого вина и залпом выпил, потом налил крепкого и выпил еще. Удовлетворенно вздохнул: теперь, пожалуй, можно потерпеть и до ночи. Он занялся изучением бутылок, размышляя, чем бы продолжить – и тут почувствовал на себе чей-то взгляд. Бейсингем огляделся: у соседнего окна стояла женщина и, нисколько не таясь, разглядывала его, разглядывала насмешливо и всепонимающе.

О да, эту даму он знал, и еще как знал! Принцесса Эстер, собственной персоной. По укоренившемуся прозвищу, которое, кстати, придумал в свое время сам Энтони – Полковая Лошадь. Вот уж не скажешь, что припечатано неточно! Ни капли очаровательной хрупкости и трепетности, которые так ценят в женщинах настоящие мужчины. Ширококостная, крепкая, ростом немного не достает до шести футов, а весом фунтов под двести, и лицо, действительно, лошадиное: длинное, с крупным носом и большими зубами. А уж как она одевалась! В довершение всего еще в детстве принцесса Эстер, по-видимому, поняв, что недостатки внешности надо искупать оригинальностью поведения, усвоила стиль своего любимого деда, Генриха Августа, в манерах которого явственно отражалась его горячая любовь к армии.

Энтони ничего не имел против Генриха Августа. Вот уж кто знал толк в военном деле! Генрих Август ввел в армии единую форму, заменил аркебузы только что изобретенными мушкетами, сразу оценив новое оружие, узаконил рекрутский набор… Наконец, он и сам был лихим рубакой, пока не стал королем и не потерял право подвергать себя опасностям боя.

Однако дамский вариант короля-воина был, по общему признанию, куда менее удачен. Впрочем, принцессе Эстер было на это глубочайшим образом наплевать, как и на многое другое.

Никто даже представить себе не мог, что она когда-нибудь успешно выйдет замуж, тем более что ее отец, беспутный принц Марсель, промотал почти все личное состояние. Тем не менее принцесса побывала замужем целых два раза и теперь, в свои пятьдесят, оказалась дважды вдовой. Первым ее мужем был генерал Гальдорф, могучий и недалекий солдафон. Эстер прожила с ним десять лет и родила ему двоих детей – по счастью, мальчиков, таких же громогласных и здоровых, как их отец. Ей было чуть за тридцать, когда генерал погиб, и она осталась вдовой, без всякой, казалось бы, надежды на новое замужество.

И вдруг Эстер отхватила супруга, о котором мечтали многие. Не то чтобы красавца, совсем нет – Рэнгхольм Нор-ридж, герцог Баррио, был карликом. Не родись он герцогом, мог бы стать шутом. Этот кавалер не доставал до плеча среднего роста даме, зато был умен, обаятелен и невероятно богат, и многие красавицы не отказались бы заполучить такого мужа. Однако крошка герцог, как уже говорилось, был умен и не спешил. Ему перевалило за сорок, когда он, неожиданно для всех, женился на принцессе Эстер. Почему он совершил такой экзотический выбор и как они жили, никто не знал: появляясь вместе на людях, супруги Баррио по отношению друг к другу вели себя неизменно учтиво и предупредительно, а о том, что происходило у них дома, ходили самые разнообразные сплетни – большинство, естественно, гадкие. Впрочем, герцог недолго наслаждался семейной жизнью – он умер, едва достигнув пятидесятилетия. Двое старших сыновей принцессы Эстер давно были офицерами и, будучи детьми своего отца во всех отношениях, предпочитали казармы, и она жила в огромном особняке с младшим сыном, юным герцогом Баррио. Во дворце герцогиня находилась вне этикета, то есть не считала нужным соблюдать правила поведения даже по видимости.

И вот теперь эта замечательная дама, стоя у окна, с редкой бесцеремонностью разглядывала Энтони.

«Ну погодите, сударыня…» – злорадно подумал он.

– У меня пятно на носу? – повернувшись к Эстер, озабоченно спросил Бейсингем.

Сейчас она спросит: «Почему?», а он ответит: «По тому вниманию, с которым вы меня разглядываете, я принял вас за своего цирюльника». Она или возмутится, или остолбенеет, а он добьет: «Ах, простите, сегодня что-то с глазами. Взгляд разглядел, а персону – нет».

– Не на носу, – сказала герцогиня. – Еще чуть-чуть, и вы посадите себе пятно на репутацию.

Энтони сам онемел от такой наглости, а герцогиня, не давая ему прийти в себя, продолжила:

– Бирюзу этим летом носят только женщины, а серьги равной длины – сами знаете кто… Кстати, уединяться с дамами начинают после первого фарад о или фуэго, а сразу после ужина это крайне неприлично, и ни одна уважающая себя дама, тем более… В общем, ни одна уважающая себя дама подобного не позволит, это все знают…

– Какое кому дело? – пришел, наконец, в себя Бейсингем.

– Никому и никакого, – кивнув, согласилась Эстер. – Вот только во время вашего отсутствия в зале не было короля и графа Альтьери. Что о вас подумают дамы, а пуще того, кавалеры?

– Что я соответствую своему родовому гербу, – опомнившись окончательно, грубо бросил Энтони. – Я ношу то, что мне нравится, и не разбираю времени, если речь идет о желаниях.

– Это-то и плохо, – сказала герцогиня. – Гордость – западня для мужчины, а желание – кольцо в носу, за которое водят даже самых свирепых быков. Я не удивляюсь тому, что вас потянули за кольцо, и вы пошли. Удивляюсь другому: почему то, что я сейчас сказала, говорю вам я, а не Элизабет?

– Зачем вы вообще мне все это говорите? – вскипел Бейсингем. Ясно, Полковая Лошадь завидует королеве, но ведь не рассчитывает же она…

– Да уж не затем, чтобы попасть к вам под одеяло. – Нет, эта женщина видит его насквозь! – Я вас терпеть не могу, Бейсингем, но мне вас жаль, хоть вы и прозвали меня Полковой Лошадью. Да вы, никак, покраснели? Полагали, я не узнаю особенный юмор лорда Бейсингема? Мне вас жаль. Неприятно смотреть, как кавалер в столь ослепительном камзоле лезет прямо в грязь, тем более что и смысла-то особого в этом нет. О, вот и мой сын, мне надо идти… Снимите серьги, Бейсингем, сегодня ваш эпатаж дурно пахнет…

Герцогиня, не дожидаясь ответа, повернулась и, опираясь на руку Конрада Гальдорфа, огромного, как его пушки, направилась в дальний конец зала, где строились пары для торжественного выхода. Эстер Норридж всегда танцевала первый танец с одним из своих сыновей. А вот Энтони, кажется, остался без пары – все дамы, с которыми ему прилично было бы выступить, уже становились с кавалерами в процессию. Нет уж, лучше вообще не танцевать, чем танцевать с кем попало. Бейсингем окончательно обозлился, налил себе теперь уже не вина, а водки, и тут его взгляд упал на стол с письменными принадлежностями. Он решил, что герцогиня Баррио достойна одновременно эпиграммы и карикатуры, и принялся за дело.

Злость – плохой советчик. Остроумие изменило Энтони, и картинка оказалась грубой: посреди бального зала кляча под кавалерийской попоной танцует с огромной пушкой. Эпиграмма вышла еще хуже. Все вместе получилось прямолинейно, оскорбительно и совсем не смешно, и раздосадованный Энтони собрался было разорвать листок – но в последний момент передумал.

Эстер, само собой, догадается, кто ее так припечатал: как по стилю картинки, так и по количеству клякс на листе – чистописание не давалось Бейсингему с детства. Ничего, в следующий раз подумает, прежде чем его задевать. Конрад Гальдорф может взъяриться – будет забавно, на шпагах он, как медведь на сельских танцах… Впрочем, нет, Эстер ему не позволит, а громила – почтительный сын. Жаль… Невозмутимость герцогини Баррио вошла в поговорку: она словно наслаждалась насмешками над своей персоной, разозлить ее было положительно невозможно.

Покончив с творчеством, Энтони выпил еще и задумался – сложное сочетание белого и красного вина и можжевеловой водки уже начало оказывать свое действие, и мысли приобретали причудливый вид. Что она там говорила? После ужина в зале не было короля и графа Альтьери? Забавно. Граф – широко известный поклонник мужской любви, но короля в числе его симпатий не называют. А кто, кстати, пользуется симпатией короля? Элизабет должна знать, но не станешь же ее спрашивать об этом… Красное вино в бутылке кончилось, и он налил белого, продолжая размышлять над привязанностями монарха.

Погруженный в думы, Бейсингем не сразу заметил, что к нему подошли. Этот мужчина тоже не танцевал, но совсем по другой причине. Полковник гвардии Гаэтано Альтьери, старший сын знаменитого графа, носил серьги равной длины по неоспоримому праву, хотя едва ли кто-то назвал бы его женоподобным. Высокий, на полголовы выше Энтони, стройный и мускулистый, он пользовался славой бретера и забияки.

– Добрый вечер, милорд, – изысканно поклонился красавец Гаэтано.

Энтони тоже поздоровался, доливая стакан и рассматривая вино на свет.

– Милая картинка, – заглянув ему через плечо, коротко засмеялся гвардеец. – Эти двое определенно подходят друг другу.

Бейсингем начал закипать. Он был зол на всех: на Эстер, на себя, на гвардейца, который проторчал все лето при дворе и был безукоризненно ухожен: чуть-чуть тронутая загаром кожа, тонкие пальцы унизаны перстнями – а на руках Энтони даже бриллианты сейчас не смотрятся. Чего ему надо? Отстанет он когда-нибудь или нет?

– Здесь становится скучно, – продолжал между тем полковник. – Мы с друзьями собираемся уходить. Продолжим вечер у меня дома. Не желаете присоединиться, милорд?

На целое долгое мгновение Энтони онемел. «Снимите серьги, – вдруг вспомнил он. – Ваш эпатаж дурно пахнет». Вспомнил и густо, жарко покраснел.

– Не смущайтесь, – продолжал Альтьери. Гвардеец явно понял его по-своему. – Право, я уже забыл все ваши насмешки…

– Вы в своем уме? – выдохнул Энтони.

– Вполне. Мы все понимаем язык символов. Ваши серьги после того, как все лето вы были неразлучны с неким цыганом, до того, что даже спали с ним в одной постели…

В другое время Бейсингем лишь посмеялся бы над столь нелепым предположением. Но теперь все мелкие неприятности этого вечера вдруг соединились воедино, и вместо ответа он коротко ударил Гаэтано Альтьери по лицу – так, что гвардеец отлетел и шлепнулся на мраморный пол.

– …Вы желаете дуэль по правилам, милорд? Или, может быть, приватный поединок?

Энтони задумался на мгновение. Если проводить дуэль по правилам, надо выбирать секундантов, и тогда о ссоре станет известно. Воду в решете не удержишь, о причине если не узнают, так догадаются, и завтра над ним станет потешаться вся столица. Нет уж, огласка ему совершенно не нужна. В комнате они одни, все остальные в бальной зале, где в самом разгаре торжественный выход. Полковник болтать не станет, не в его интересах признаваться, что схлопотал плюху от генерала Бейсингема за непристойное предложение, не зря он приватный поединок предложил…

– Нет! – ответил Энтони. – Один на один.

Всю жизнь Бейсингем старался выполнять законы – лояльность во всем быта семейной традицией – и, будь он трезв, ни за что не вступил бы так внезапно и глупо на преступный путь. Уже много веков трогарские короли боролись с дуэлями, и боролись безуспешно. Наконец, знать и власти пришли к компромиссу. Поединки были узаконены, проводились они со свидетелями и до первой крови. Продолжение дуэли после первого ранения одного из соперников, а также приватные поединки один на один были запрещены и карались, самое меньшее, тюрьмой. Но могло ли это остановить двоих офицеров, один из которых был известнейшим в столице бретером, а другой выпил столько, что все окружающее казалось ему сном? Слегка поклонившись друг другу, они направились к лестнице, и ни тот, ни другой не заметил, как из приоткрытой двери выскользнул по-лакейски одетый человек и тихо двинулся вслед за ними.

Они спустились вниз, в приемные комнаты дворца, где дожидались господ лакеи с плащами и шпагами. У обоих были парадные шпаги – узкие клинки с незаточенными кромками, ими можно только колоть, но не рубить. Это давало гвардейцу некоторое преимущество – Энтони, армеец-кавалерист, привык к сабле, а у гвардейцев была на вооружении шпага, не говоря уж о том, что почти все они были записными дуэлянтами и постоянно упражнялись в фехтовании на рапирах, главном оружии бретеров. Но боевой опыт у Бейсингема быт во много раз больше, что тоже нельзя сбрасывать со счетов.

Энтони вслед за Гаэтано прошел к выходу во внутренние дворы, прихватив у двери факел. Гвардеец великолепно знал дворец. Пройдя по нескольким переходам, они выбрались в крохотный дворик, окруженный каменными стенами, увитыми плющом, воткнули свои факелы в гнезда на стенах. Затем отсалютовали друг другу, и Альтьери вдруг улыбнулся:

– Не желаете извиниться? Я готов рассматривать этот инцидент как недоразумение. Все-таки вы сегодня герой торжества…

Энтони молча стал в позицию.

– Ну, как угодно. Впрочем, я все равно вас прощаю, генерал, и не стану убивать героя Трогармарка. Вы будете ранены вот сюда, – гвардеец указал кончиком шпаги чуть пониже правого плеча Энтони и засмеялся: – Я почту себя удовлетворенным.

Единственной немужской чертой в Рауле Альтьери была его нелюбовь к прекрасному полу. Бойцом он оказался отменным. А Бейсингем был пьян, устал после похода, а еще ему все время приходилось помнить о том, что этой проклятой тыкалкой можно только колоть, а не рубить. Полковник пока что разминался, лениво помахивая шпагой, и все же Энтони с трудом отбивал его удары. Что же будет, когда он начнет драться по-настоящему?

Наконец, и Бейсингем втянулся в поединок, вспомнив полузабытые приемы, и Рауль тут же удвоил быстроту движений. Теперь он не нападал, предоставив противнику вести бой и без видимых усилий отражая любые удары. Бейсингем злился: Альтьери явно дразнил его, всем видом показывая, что не принимает противника всерьез.

И тут Энтони, стоявшему левым плечом ко входу во дворик, послышались легкое шуршание и вскрик. Должно быть, их услышал и Гаэтано – гвардеец вскинул голову, метнул быстрый взгляд и, казалось, смутился. Бейсингем слегка обернувшись, боковым зрением заметил в проеме женский силуэт: женщина застыла, вся подавшись вперед и жадно наблюдая за поединком.

Он отвлекся лишь на долю секунды – но отвлекся. Шпага противника мелькнула обманным движением, и рука Бейсингема привычно ответила рубящим ударом, который Гаэтано не стал отражать. Незаточенный клинок ударил его по плечу, не причинив вреда, и в то же мгновение шпага полковника вонзилась точно в то самое место, которое он указал перед началом дуэли. Поединок был окончен, гвардеец победил, но осознать это Энтони не хватило какой-то доли секунды. Альтьери откинулся назад, чтобы вытащить свою шпагу, и в то же мгновение Бейсингем даже не ударил, а, как вилку в кусок мяса, воткнул клинок в бок гвардейцу. В последний момент эфес проскользнул во вспотевшей руке и удар пришелся куда-то выше, но из-за складок рубашки – мундир Гаэтано расстегнул – не понять было, куда именно. Бейсингем остался на ногах, а его противник рухнул навзничь и остался лежать.

Трепещущий свет факелов бросал причудливые колышущиеся тени на камни двора, и казалось, что распростертый на них человек шевелится. Однако прошло несколько бесконечно долгих секунд, а гвардеец даже не попытался встать. Бейсингем присел на корточки, поднял его рубашку, чтобы осмотреть рану. Та оказалась выше, чем он предполагал – крохотная дырочка чуть ниже левого соска, и маленькая струйка крови. Скверная рана. Сквернее не бывает.

«Но я же не хотел этого!» – беззвучно вскрикнул Энтони. И тут же внутри него отозвался знакомый насмешливый голос: «А чего ты хотел? Если чего другого, надо было извиниться, и дело с концом! А потом пойти к нему в гости…»

В самом деле, не хватало еще предаваться идиотскому самобичеванию над хладным трупом. Нет уж, что сделано, то сделано…

– Тони! Тони! – пробился к нему знакомый голос. – Что с ним? Он опасно ранен?

– Он не ранен, – выпрямился Бейсингем.

– Убит? – шепотом спросила Элизабет и, не дожидаясь ответа, коротко приказала: – Быстро за мной!

Энтони замялся: бежать было недостойно, а оставаться – глупо. Но его бесцеремонно дернули за руку, так, что он чуть не вскрикнул – тонкие твердые пальчики надавили как раз на свежую рану.

– Тебя здесь не было! – выдохнула королева, когда они вошли в боковую дверь. – Возвращайся в бальную залу и танцуй.

– Ничего не получится, – при тусклом свете освещавшей коридор закрытой лампы Энтони попытался осмотреть руку. – Я ранен.

– Сильно?

– Нет, но кровь не скроешь. Да и не хочу я прятаться. У нас быт честный поединок. Он меня оскорбил, я дал ему пощечину.

– Честный? Ты в своем уме?! Наши честные судьи будут обливаться слезами, но честно, по закону, упекут тебя в Тейн. Через год Леон тебя, может быть, помилует, но год ты просидишь, раньше вытащить тебя закон не позволит. А может быть, и не помилует: Гаэтано – его дружок. Понимаешь теперь, что ты натворил? – Она вытащила откуда-то крохотный кинжальчик и одним движением отрезала кусок нижней юбки. – Замотай руку, чтобы кровь не капала, и ступай за мной. И чтобы я больше ни слова не слышала ни о какой честности, пьяный бугай…

Такой Энтони королеву еще не видел. Вот тебе и нежный цветочек, белая роза Трогармарка… Пришлось повиноваться. Вслед за Элизабет он шел по неизвестным ему коридорам и переходам, пока внезапно не оказался в знакомом будуаре, а затем в спальне. Она кинула на кровать, поверх покрывала, сложенную в несколько раз простыню, велела Энтони раздеться и принялась за перевязку.

Рана была пустяковой, однако в голове слегка шумело, и комната перед глазами покачивалась – хотя последнее наверняка из-за вина. Чепуха. Несколько минут, и все пройдет. Элизабет вдруг, наклонившись, слизнула с руки Энтони капельку крови, подняла голову и беззвучно засмеялась.

– Все равно я рада! Ненавижу этого ублюдка! Это из-за него Леон… Ну да ладно! Ты решал свои дела, а заодно отомстил и за меня…

Она была невероятно соблазнительна, и, конечно, в самый раз было бы именно сейчас заняться любовью, наплевав на все – по крайней мере, любой мало-мальски уважающий себя герой романа именно так бы и поступил. Но Энтони не годился в герои романа – ему было не до того. Он пребывал в абсолютной растерянности. Если бы он был трезв, то, конечно, сообразил бы, что делать, но сложная смесь напитков улетучивалась слишком медленно.

– Я рад… – растерянно промолвил он. – Но как теперь быть?

– Для начала узнать, что творится во дворце. – Элизабет была по-прежнему полна энергии, случившееся, кажется, не на шутку обрадовало ее. – Надо узнать, не хватились ли Альтьери. Если нет, может быть, все еще можно скрыть. Потихоньку пошлем кого-нибудь к тебе за одеждой, вернешься в залу, и все будет в порядке. Попробуй, докажи, что ты дрался… А если его уже нашли… тогда я тебя спрячу так, что ни одна крыса не отыщет. А там будем думать. Пожалуй, все же Леон тебя помилует. Гаэтано мертв, а генерал Бейсингем Трогармарку нужен. В конце концов, дашь ему понять, что готов занять место Гаэтано…

– Что?! – Энтони вскочил так резко, что его качнуло. – И ты туда же?

– Ах вот из-за чего вы передрались? – она рассмеялась. – А о чем ты думал, когда надевал бирюзу? Ладно, не злись… Я же не сказала тебе: займешь его место. Просто намекнешь. А когда бумага будет подписана, кто тебя к чему принудит? Впрочем, все это потом! – оборвала сама себя Элизабет. – Сиди тут. В моей спальне тебя никто не найдет. А я пойду, узнаю, что и как…

Она скользнула за дверь, и Энтони остался один. Некоторое время он тупо наблюдал, как на неумело наложенной повязке расплывается кровавое пятно. Конечно, за дуэли не карали по всей строгости законов, но поединок один на один, во время бала в королевском дворце, да еще если твой противник – дружок короля… Нет, тут ссылкой не отделаешься. Судейские будут из кожи вон лезть, чтобы показать, что закон одинаков для всех, в расчете на королевское помилование, а король… король пожмет плечами и скажет: «Закон есть закон». И пока не случится какого-нибудь военного поражения, о нем и не вспомнят. Как был Терри прав, когда говорил про дороги судьбы! Сейчас самое подходящее для Энтони место – долина Рондо. Там его никто не найдет. Море, виноградники на горных склонах, крестьянские девушки…

Размышления о прелестях ориньянского побережья были прерваны самым неожиданным образом. Послышался легкий скрип открывающейся двери, но не с той стороны, куда ушла королева, а из дальнего угла. Энтони затравленно обернулся: драпировка в углу откинулась. В темном проеме меж складок золотистой парчи стоял король.

– Так… – сказал он, окидывая взглядом Бейсингема, окровавленные тряпки на постели, одежду на полу. – Так…

…Энтони молчал, глядя на короля… ну, если не как кролик на удава, то как попавший в капкан зверь на охотника. Собственно, он и быт зверем, попавшим в капкан.

– Так я и думал, – сухо сказал король. – Я знал, что рано или поздно ты доиграешься.

Энтони по-прежнему молчал. Оправдываться было противно, глупо и бессмысленно.

Король наклонился, собрал валявшуюся на полу одежду, взял шпагу Бейсингема, прихватил окровавленную простыню и коротко приказал:

– Ступай за мной.

Ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Леон направился в тот же угол, из которого вышел. За драпировкой оказалась маленькая дверца. «Супружеский ход королей», – понял Бейсингем. Покои монарха и его жены располагались в разных крыльях жилого помещения дворца, соединяясь между собой особым коридором, входить в который никто не смел. В кромешной тьме они спустились по винтовой лестнице, прошли длинным ровным проходом, потом вновь поднялись. «Запрет меня сейчас в этом коридоре…» – мелькнула дурацкая мысль и пропала, потому что послышался звук открываемой двери, впереди мелькнула полоска света, и Энтони, лишь на мгновение замешкавшись, шагнул вслед за своим провожатым в личную королевскую опочивальню.

Король Леон Третий ненавидел торжественные церемонии. Два раза в неделю ему поневоле приходилось ночевать в парадной спальне, чтобы утром совершить церемонию утреннего туалета – эти два дня, со скрежетом зубовным, король после долгого торга уступил церемониймейстеру. В устроенной с чудовищной роскошью парадной спальне Энтони, естественно, бывал не раз, но в приватные покои короля попал впервые.

Убранство комнаты выглядело почти аскетическим. Ничего лишнего: постель, шкуры на полу, в углу – стойка со шпагами, на пол возле кровати брошена книга, пахнет не духами и благовониями, а кожей и ароматическими травами.

Король велел Энтони сесть на кровать, бросив поверх покрывала все ту же простыню и, открыв небольшой шкафчик у камина, достал оттуда все потребное для перевязки. Тонким кинжалом он разрезал повязку, осмотрел рану и негромко хмыкнул:

– На редкость пустяковая. Жаль беднягу Гаэтано: заплатил жизнью ни за что, за твои амбиции, и даже ранить тебя толком не сумел.

– Ваше Величество! – Энтони протрезвел, наконец, до такой степени, что смог стряхнуть тягостное оцепенение. Впрочем, что говорить дальше, он все равно не знал.

– Помалкивай, не отвлекай меня! – Король смазал рану какой-то мазью, положил сверху корпию и, отрезав полосу от рубашки Энтони, перевязал ему руку голубым шелком.

– Оставайся тут, – велел он и куда-то вышел. Бейсингем сидел, как на иголках. Положение было не то что двусмысленным, а куда хуже. Король застал его полуголым в спальне собственной жены, да еще после преступной дуэли, на которой погиб его дружок. Может быть, Леон и вправду захочет, чтобы Энтони занял место Гаэтано? Еще об этом думать не хватало! Но куда же он все-таки пошел? За стражей? Тогда зачем было приводить Энтони сюда, а главное, зачем бинтовать рану шелком?

Наконец, снова послышались шаги. Леон вернулся и кинул Энтони голубую рубашку из шелкового батиста, похожую на ту, что быта использована для перевязки. Она оказалась немного иного покроя, но едва ли кто обратит внимание на такие мелочи, как форма ворота и ширина манжет.

– Счастье твое, что у меня есть похожая. Иначе не знаю, как бы ты выкручивался. Надевай, – сердито приказал король.

Понаблюдав некоторое время, как Энтони неловко возится с одеждой, Леон ругнулся и принялся ему помогать. Потом налил четверть стакана жидкости из небольшой черной бутылки и разбавил водой.

– Пей! – велел он все тем же не допускающим возражения тоном.

Бейсингем медлил. Напиток оказался по запаху достаточно неприятен, а на вкус обещал быть еще хуже. Тем временем Леон тщательно протер шпагу Энтони, собрал окровавленные тряпки, сложил все в камин, облил маслом из стоявшего рядом кувшина и поднес свечу. Через несколько минут опасные улики превратились в горстку пепла. Проделав все это, король поднял голову и нетерпеливо бросил:

– Пей, я сказал! Хочешь или не хочешь, но придется тебе протрезветь. Хотя ничего приятного не обещаю.

Пришлось выпить. Действительно, эликсир на вкус был мерзок, однако в голове прояснилось. Леон кивнул Бейсингему и, сделав знак следовать за ним, вышел в другую комнату.

Это была малая королевская гостиная. Здесь посередине стоял низкий стол с несколькими креслами, рядом маленький столик с вином. Король поставил в угол обе шпаги, свою и Бейсингема, затем налил вина в два кубка и достал колоду карт.

– Во что играешь? – осведомился он.

– Ни во что… – растерянно ответил Энтони.

– Вот что значит удачно проиграться, – усмехнулся король. – Но бреф-то помнишь? Все время ведь крутился за нашими спинами…

…Они знали друг друга с раннего детства. Мальчики из семьи Бейсингемов традиционно, уже несколько веков, были первыми друзьями трогарских принцев – если, конечно, годы позволяли. Терри с высоты своего возраста лишь время от времени снисходил к мальчишкам, но с Валентином Леон и его брат Себастьян были лучшими друзьями, а Энтони, как и подобает малышу, бегал хвостиком за старшими. Он вспомнил: Валентину одиннадцать лет, Леону четырнадцать, Себастьяну двенадцать. Они сидят в укромном уголке сада, на земле за кустами, и занимаются строго запрещенным делом: играют в карты. Энтони не участвует в игре. Неделю назад он проиграл золотую монету, которую подарил ему отец, и решил никогда больше не играть. И зарок дал по всем правилам: перевязал колоду прядью волос и кинул в огонь. Но смотреть-то ему ничто не мешает, и он переползает за спинами мальчишек, заглядывая им в карты, до тех пор, пока Себастьян не дает ему подзатыльник, приказав сидеть тихо. Да, правила брефа он, пожалуй, вспомнит.

Леон кинул на стол несколько золотых, одну монету протянул Энтони.

– На, чтоб тебя совесть не мучила…

Возвращенный проигрыш развязывал узел зарока. Король сдал, кивком велел взять карты, и Энтони окончательно перестал что-либо понимать. Они сделали по десятку ходов, затем Леон отложил карты и, отпив из кубка, коротко приказал:

– Рассказывай!

Выслушав до конца, он невесело усмехнулся:

– Тебе повезло. Все совпадает. Вашу ссору видел человек из тайной полиции, он проследил за вами и известил своего начальника, а тот доложил мне. Ну, а уж я-то знал, где тебя искать…

Энтони мрачно подумал, что врагу не пожелал бы попасть в подобное положение: находиться в полной власти мужа своей любовницы, когда тот так невыносимо благороден.

– Ладно, не смущайся, Тони, – еще мрачнее усмехнулся король. – Зачем скрывать то, что все знают? Я человек чувствительный, а Бетти мне неприятна, должно быть, поэтому у меня с ней и не выходит. Ничего, фрейлин у нее много. И за этого… – король досадливо поморщился, – я тебя в обиду не дам. Таких, как Гаэтано, по десять штук за фунт дают, а генерал Бейсингем в Трогармарке один. До сих пор ты вел себя скромно, если и дальше не станешь зарываться, все будет в порядке…

– Спасибо, – единственное, что нашелся ответить Энтони.

– Ладно, – досадливо махнул рукой Леон. – Давай и вправду в карты поиграем. Если я правильно обо всем мыслю, вот-вот придут докладывать, что во дворе нашли мертвое тело, а у нас банк в четыре золотых да пустой лист…

Но прошло не менее получаса, прежде чем в дверь осторожно постучали и на пороге возник капитан дворцовой стражи. Несколько мгновений он остолбенело смотрел на Бейсингема, пока нетерпеливый окрик короля не вывел его из роли каменной статуи. Капитан доложил, что в одном из дворов нашли тело полковника гвардии, убитого, по всей видимости, на поединке. Дальше он замялся.

– Ну? – снова нетерпеливо одернул его король. – Да что с вами сегодня?

– Видите ли, Ваше Величество… Дело в том, что убитый полковник Альтьери и генерал Бейсингем… они оба примерно в одно и то же время спустились в приемные комнаты и взяли у лакеев свои шпаги. И больше никто оружия не забирал. А стражник у выхода во двор…

– Не то вы подумали, – оборвал его Леон. – Я попросил генерала Бейсингема дать мне несколько советов по фехтованию, а затем мы сели играть в карты. Получается, что за какие-то две минуты, пока генерал ходил за шпагой, он сумел добежать до того двора, убить гвардейца и, даже не запыхавшись, вернуться обратно? Не знаю, как вы, а я в это не верю.

Поищите еще, может быть, вы кого-то не заметили. Только поаккуратней, постарайтесь никого не оскорбить. Гаэтано Альтьери – записной бретер, рано или поздно он должен был нарваться. Неприятно, что это случилось во время королевского бала, но, в конце концов, это та неприятность, которая уже закончилась, и не надо усугублять ее, плодя новые…

Капитан взглянул на Энтони, открыл было рот, словно хотел что-то сказать, но передумал и, отсалютовав королю, вышел.

– Выпей вина, – сказал Леон. – У тебя такой вид, словно тебя сейчас стошнит.

– Вы думаете, он поверил? – спросил в ответ Энтони.

– Конечно, нет! Но какое это имеет значение? Он понял, что должен делать. Слухи, само собой, разойдутся, однако не думаю, что тебе что-то грозит. Альтьери злопамятны, как кошки, но трусливы. Человеку, которому король покровительствует до такой степени, что пускается ради него на лжесвидетельство, они мстить побоятся. Да выпей ты вина, наконец, – раздраженно прикрикнул он, – иначе, глядя на твою физиономию, тошнить начнет меня!

Энтони вернулся домой под утро, окончательно протрезвев и в прескверном настроении. Плохо ему было. С какой стороны ни посмотри – все плохо.

Не одну человеческую жизнь оборвала рука генерала Бейсингема. Но ни разу еще это не происходило так бессмысленно. Он всегда был противником поединков, заявляя, что признает только боевые раны. Мог предложить сопернику прогуляться с ним на поле боя, и уж в самом крайнем случае доводил дело до обмена десятком-другим ударов и легкого укола. И вот такая проклятая нелепая случайность!

И ведь как ни поверни, виноват во всем Энтони, и только он. Сам пренебрег приличиями сверх всякой меры, по сути, спровоцировав гвардейца, сам распустил руки там, где достаточно было остроумно ответить. Дворец – не казарма и не лагерь, во дворце свои законы. А в результате убил человека, который не сделал ему ничего плохого.

А уж дальнейшее поведение Бейсингема не давало ему ни малейшего повода гордиться собой. Он, боевой генерал, попросту струсил, побоялся отвечать за то, что натворил. И спрятался – подумать только! – за женскую юбку, а потом, еще хуже, за спину мужа своей любовницы. Король, которого он украсил пышным собачьим хвостом, покрывал его! Лгал ради него дворцовой страже!! Да еще и знал, где его искать!!! Энтони даже застонал, ворочаясь в постели. Нет, никогда он не быт так себе противен, как в то раннее утро после дворцового бала.

Проворочавшись добрый час, он поднялся, наскоро оделся и, выйдя из дому, побрел, куда несли ноги, ведомые сокрушенным сердцем. Как обычно в трудные минуты жизни, ноги принесли его на улицу Почтарей. То, что привратник выглядел так, словно только что оторвал голову от подушки, было обычным свойством всех привратников, и лишь заспанная физиономия мажордома заставила Энтони задуматься, который теперь час. Ко всем прочим подвигам этой ночи не хватало еще разбудить Рене ни свет ни заря – Рене, который всегда так трудно засыпает!

– Кофе и какой-нибудь роман, – устало обронил Бейсингем, бросившись в кресло. – Я подожду…

…Как ни странно, несмотря на выпитый кофе, он заснул и проснулся оттого, что по лицу ползала какая-то зловредная муха. Спросонок он долго от нее отмахивался, пока, наконец, не открыт глаза. Муха оказалась кончиком высохшей метелочки ковыля. Другой конец травинки находился в руке маркиза, одетого по утреннему времени в бархатный халат. На столике рядом уже быт накрыт завтрак.

– Ни слова! – предупредил Шантье. – Ни полслова, пока ты что-нибудь не съешь.

Как всегда, Рене быт прав. Завтрак стал границей, отделившей прошлое от настоящего. Безумная ночь, наконец, закончилась, и теперь Энтони мог смотреть на нее с высоты начавшегося дня. А огромная кисть янтарно-желтого ориньянского винограда оказалась прямо-таки волшебным успокаивающим.

– Я сразу понял: случилось что-то серьезное, – сказал маркиз, когда Энтони закончил свое, все еще несколько сбивчивое повествование. – Еще когда ты не засмеялся на мою шутку с мухой. Действительно, ужасно – вот так, походя, убить человека. Жизнь – великий дар, а вы так глупо отнимаете его, из-за пустячного недоразумения. И не спорь со мной, Тони…

По правде сказать, Энтони и не собирался спорить. Сам он никогда не смотрел на жизнь человеческую подобным образом, но и такой взгляд принимал, оправдывая его болезненностью маркиза. Слишком уж непросто Рене дается жизнь.

– Мне жаль, что так вышло, – сказал он. – Но я не за этим пришел к тебе. Странно все как-то… Что ты обо всем этом думаешь? И что бы ты сделал на моем месте?

Теперь, поев и успокоившись, Энтони чувствовал себя намного лучше. Лишь темные круги под глазами говорили о том, что ночью не все было в порядке. Еще и маркиз немного схитрил. Рене кофе не пил, и Энтони тоже отказался от любимого напитка, предпочел мятный чай. Шантье потихоньку приказал добавить в чайник успокоительный сбор посильнее – ему и самому не повредило бы – и теперь они беседовали уже совсем спокойно.

– Что тебе делать? – задумался Рене. – Самое глупое из доступного – пойти в комендатуру и заявить о поединке.

– А самое умное?

– То, что ты делаешь сейчас. Сидеть и пить чай. Как мудро сказал король – это те неприятности, которые уже закончились, и не надо добавлять к ним новые.

– Не понимаю короля. – Мысли Бейсингема приняли новое направление. – Я не сделал ему ничего хорошего. Более того: украсил его собачьим хвостом и убил его дружка. А он меня перевязывал, да еще врал офицеру, и ведь понимал, что тот не верит… Это так унизительно! Почему?

– Может быть, принять его обоснование? – пожал плечами Шантье. – Генерал Бейсингем у нас один, и слишком большая роскошь – запереть его в тюрьму. Мне другое непонятно: почему так себя повела королева?

– Что? – растерялся Энтони. Поведение Элизабет казалось ему совершенно логичным.

– Во-первых, герцогиня Баррио права: почему она не заставила тебя снять эти дурацкие серьги? Во-вторых: зачем было оставлять труп во дворе? Ведь ничего не стоило спрятать его в какой-нибудь кладовой или, еще лучше, вынести через секретную калитку и бросить за пару кварталов от дворца – пусть потом городская стража разбирается, с кем он ночью сцепился. Я думаю, такой подвиг и с раненой рукой был бы тебе вполне по силам. И, наконец, почему его так быстро нашли?

– Сыщик из тайной полиции нас выследил… Тьфу ты, хрен жеребячий – он ведь доложил королю, и, похоже, только ему, иначе бы мы с Леоном целый час так спокойно не сидели…

– Рад, что твой разум, наконец, проснулся. А вот почему его вообще нашли? Едва ли кто-то ночью случайно потащился в тот отдаленный двор.

– Ты думаешь, она?! Чушь, Рене! Зачем ей?

– Я ничего не думаю. Думать должен ты. Ты лично знаешь короля и королеву, тебе и судить. Мне всего лишь кое-что показалось странным. Одно скажу: радуйся, что у тебя такой союзник. Где бы ты был сейчас, если бы не король…

…Солнце, пробиваясь сквозь стекло, играло на брошенных на резное яшмовое блюдо ягодах винограда. Блюдо это, восточную штучку, подарил Рене Бейсингем – по счастью, маркиз так и не узнал, сколько оно стоило. Энтони подумал, что люди часто бывают совсем не таковы, какими кажутся. Маркиз по-детски радуется какой-нибудь красивой вещице, но никогда не сокрушается по сломанным и разбитым безделушкам: выкинул и забыл. Научится ли он, Энтони, когда-нибудь видеть за видимостью суть? А надо бы – если Рене прав, то он вляпался в какую-то неприятную игру…

…Муторный осенний дождь сыпал с затянутого тучами неба. Окна Аркенайна не знали стекол, и в замке было холодно и сыро. Промозглая сырость добралась даже до центрального зала, несмотря на то, что в нем не было окон, а в очаге у стены жарко пылал огонь. Десяток факелов выхватывал из темноты клетки между колоннами, барельефы на стенах. Тот, кого называли герцогом, ходил возле стены, освещая ее факелом и внимательно разглядывая.

– Ну, как? – поинтересовался эзриец, плотнее запахивая теплый дорожный кафтан. Чтобы не привлекать внимания на дорогах, он переоделся, да местное платье в такую погоду и удобнее.

– Все на месте, – отозвался герцог. – Все цело, словно и не было тут никого. Жертвенник в крови, но это ему не вредит…

– Да уж… – рассмеялся эзриец. – Хотя что до меня, то я предпочитаю Встречу. Она как-то опрятнее. Конечно, если встречаюсь не я…

Трое остальных склонились над разложенными на столе бумагами, погруженные в какие-то расчеты. Человек образованный распознал бы астрологические таблицы, карту звездного неба. Человек очень образованный понял бы, что листки, покрытые странными значками, были копиями древних свитков Табо книги заклинаний, отрывками из которой уже несколько тысяч лет пользовались маги. Но прочесть написанное на свитках пергамента не смог бы даже профессор древней истории университета в Обри, не говоря уже о простых смертных. Однако для пятерых все эти раритеты были лишь рабочим инструментом, не более того…

Наконец, князь выпрямился, прихлопнув ладонью карту.

– Ну, как? – обернулся эзриец.

– Все сходится. Согласно древнему пророчеству, гороскопы должны заговорить в Аркенайне – и они говорят. Великая Ночь определилась. Как ваши мужчина и женщина, герцог?

– С ней все в порядке, – герцог тряхнул головой, словно отгоняя докучную мысль.

– Ас кем не в порядке? – поинтересовался старик. – С мужчиной?

– Он все время ускользает от нас. Как можно иметь дело с человеком, который никогда ни над чем не задумывается? Он как медуза: вроде бы и не убегает, да не за что ухватить. Недавно совсем было попался. Глупо попался: сам сунулся в ловушку, да еще и решетку за собой опустил. Его угораздило устроить запрещенный поединок во время бала в королевском дворце и убить соперника. Причем не кого-нибудь, а молодого Гаэтано Альтьери…

Эзриец присвистнул.

– Пустое, – сказал старик. – Таких, как он, у нас два десятка, не жалко. А вот рыцарь – один. Что же было дальше?

– Когда Бетти прибежала ко мне и рассказала об этом, я возблагодарил судьбу. Дальше все было просто – устроить, чтобы тело обнаружили немедленно, поднять тревогу, а его укрыть в каком-нибудь из тайных убежищ. А уж оказавшись в наших руках, он очень быстро стал бы нашим. Но нам досадно помешали. Король узнал обо всем и опередил, выхватил добычу прямо из рук…

– И ведь не в первый раз, – молвил князь, нехорошо прищурившись. – Уж не заподозрил ли он что-нибудь? Стоит ли ему встречать сорокалетие?

– Всему свое время, – оборвал его старик. – Герцог, вы уверены, что удержите родных Альтьери от мщения?

– Уже удержал! – слегка улыбнулся тот.

– Надеюсь, вы не раскрыли тайну? – быстро спросил князь.

– Зачем? Тайна осталась тайной. Я просто пообещал старому Альтьери, что приберегу красавчика для Встречи, и он сам будет его готовить. Готовить так, как того захочет! Ему ведь предстоит именно Встреча, когда в нем минет надобность, не так ли?

– Щедро! – покачал головой чернобородый. – Как захочет… Есть же ритуал!

– Не беспокойтесь, биро, – усмехнулся старик. – В рамках ритуала тоже многое возможно, чтобы отвести душу. Вы, господа, лучше позаботьтесь о том, чтобы у Трогармарка больше не было войн. Времени осталось мало, и мы не можем рисковать его головой. Слишком долго придется искать замену…

– Значит, время определилось? – с виду беспечно, но напряженным голосом осведомился эзриец.

– Да, и близко. Нора готовиться к жертвам.

– Когда начнем?

– Этой весной…

ОГНЕННАЯ НОЧЬ

– Тони! Тони!.. Вставай!!!

Он с трудом выбирался из сна, из вязкой его глубины, как из болотного окна, высовывал голову и снова соскальзывал в теплую, пахнущую прелью и можжевельником темноту. Где-то рядом, по-видимому, находился главный вход в пекло – оттуда несло дымом, слышались крики и стоны, и над всем стоял оглушающий запах горелого мяса. А он сумел прикорнуть в своем уютном болотце, в сторонке, и ничего не хотел знать, и не знал бы – если б не неотступный голос. Ну что ему надо-то?

Бейсингем все же сумел разлепить глаза и увидел Рене: маркиз склонился к нему и тряс за плечо, настойчиво и бесцеремонно:

– Тони! Вставай! Как ты можешь спать в этом аду?

По счастью, ответ на такой вопрос не требовал умственных усилий, иначе он уж точно опозорился бы.

– В рай меня не пустят, даже с тобой за компанию…

Он не понял, сказал ли эту фразу про себя или вслух, но, по-видимому, часть ее вырвалась наружу, потому что рядом кто-то рассердился:

– Да как у вас язык не отсохнет такое говорить!

Он открыл глаза чуть шире и увидел городского стражника, здоровенного, в расстегнутом мундире, за ним – серую каменную стену, под собой – кучу соломы. Шум пекла не утих с пробуждением, огромная сводчатая комната была переполнена криками, совсем рядом кто-то непрерывно, на одной ноте, стонал, пахло хоть и не горелым мясом, как во сне, но смрад стоял такой, что захватывало дыхание.

– Ну-ка, вставайте, ваша светлость, – требовательно сказал стражник. – Приехали за вами, и езжайте себе. Нечего вам тут…

Солдат, ухватив Энтони за плечо, легко поднял его. Стены, словно того только и ждали, тут же завертелись и стали падать, чудовищный запах накатил волной, его мягкая лапа, просунувшись в горло, вывернула желудок наизнанку. Стражник, придерживая Энтони за плечи, приговаривал успокаивающе:

– Ничего, ничего, ваша светлость. Бывает…

В перерыве между приступами тошноты он услышал, как кто-то говорит:

– Ну, еще бы… Пивная кружка можжевеловой, залпом, да наверняка на голодный желудок. Я и сам уже второй день есть не могу, с души воротит. Хорошо, что вы приехали, заберите его отсюда куда-нибудь, стражники вам помогут…

Энтони, отдышавшись, упал на солому с твердым намерением скорее умереть, чем двинуться с места, но его снова подняли. Он отбивался отчаянно, и тогда тот же здоровенный стражник, рявкнув: «Хорош драться!», стиснул ему руки своими медвежьими лапами. Наяву он бы с ним еще поборолся, но во сне пришлось покориться и позволить унести себя куда-то в прохладную тьму, где были кони, факелы, стук колес…

Когда он проснулся во второй раз, серый мягкий свет заливал уютную комнату, сквозь приоткрытое окно доносился тихий шелест дождя. Энтони слегка поднапрягся и узнал место: это была его комната в доме Шантье. В то же время ему почему-то казалось, что он на войне, после изнурительного перехода, как был, грязный, потный, прилег на минуту и заснул.

Стараясь не двигать налитой свинцом головой, Энтони вытер лицо краем простыни и некоторое время тупо смотрел на то, что получилось: белоснежное полотно стало грязно-серым. Он взглянул на свои руки, черные, как у рудокопа, в ссадинах, с обломанными ногтями. Почему-то в голову пришли модные рассказы о превращениях: человек засыпает принцем, а просыпается крестьянином. Но крестьянину нечего делать в доме Шантье, и потом, от крестьянина не пахнет гарью, от него пахнет землей и навозом. А запах гари преследовал не только во сне, но и наяву. Энтони весь пропитался дымом, до самых костей, до их мозга.

Он все же сумел повернуть голову: на столике возле кровати стояли бутылка вина и заботливо наполненный здоровенный стакан. Крепкое грубое вино, которое Рене никогда не пил сам, а держал для слуг. «Умница!» – с нежностью подумал Энтони. Удивительно, как это Шантье, при всей его утонченности, догадался, что для такого зверского похмелья ориньян-ское не годится. Стараясь двигаться как можно осторожней, чтобы не ожили тараны, бившие изнутри в черепную коробку, Бейсингем дотянулся до стакана. Сейчас в голове прояснится и, может быть, он вспомнит, что случилось: как он оказался тут, грязный, словно конюх, почему так пахнет дымом и почему ему до сих пор противно даже подумать о еде.

Покончив с вином, Энтони откинулся на подушку. В голове, действительно, прояснилось, но ни малейшей радости это ему не принесло…

…Вечерний праздничный прием в доме Шантье быт выше всяких похвал. Как всегда.

Весь день Энтони провел за городом, на ярмарочном поле, где широко и пестро раскинулось гулянье в честь Святой Мав-рии. В деревнях, а по их примеру и в городах перед самым началом сева гремела весенняя свадебная неделя. Этот обычай вырос не на пустом месте – давным-давно, еще в языческие времена, ночь весеннего полнолуния открывала собой праздник Весенней Луны, покровительницы влюбленных – три дня любви всех со всеми. Потом, когда появился календарь, а церковь восторжествовала над древним язычеством, первый день мая стал днем Святой Маврии. Эта святая, в мирской жизни благочестивая и добропорядочная крестьянка, имела двенадцать детей и считалась первейшей помощницей в быту и семейной жизни. Покровительствовала она и влюбленным, но на иной лад – помогала завершить дело удачным браком. Церковный праздник уничтожил языческое безобразие, повернув народную радость в более благопристойное русло, хотя, надо сказать, далеко не полностью…

Все веселились, кто как мог. На свой лад отмечали праздник женатые горожане. В этот день ни одна жена не станет пилить мужа, если тот проведет время со шлюхой, и все гулящие женщины столицы высыпали на ярмарочное поле. Они хватали мужчин за рукава, даже если те шли с женами и детьми, и тут же скрывались с ними в маленьких палаточках, разбитых повсюду, а дражайшие половины, мрачнея на глазах, вынужденно следовали дальше. Женщинам подобные развлечения были заказаны – этого церковь все же сумела добиться. Впрочем, неподалеку, на Судейском Поле, для них было припасено утешение.

Судейское Поле являлось местом развлечения магистрата. Первое мая было одним из двух дней в году, когда карали всех, кто был повинен в не слишком серьезных преступлениях, связанных с любовью – совратителей и развратниц, беглых мужей и неверных жен, преступников против естества: последним, кроме положенного числа плетей, выжигали на щеках постыдные клейма. Причем каждый желающий мог приложить руку к наказанию порока, в чем особо усердствовали благочестивые жены.

Не отставали и молодожены. Только что повенчанные пары в сопровождении друзей, подружек и родни обходили гулянье, стараясь ничего не пропустить и время от времени кидая в толпу горсть леденцов. В ответ слышались такие напутствия, что даже Энтони иной раз краснел – впрочем, ответы не отставали в непристойности. Один раз свадебная компания заметила его смущение, и тут уж Бейсингему досталось как следует. Его взяли в круг, и он попал под такой перекрестный огонь, что выбрался совсем уже красный и вспотевший, но хохочущий вместе со всей толпой.

Ну и, конечно, повсюду были качели и карусели, столбы и балаганы, продавцы самых разнообразных лакомств, маленькие оркестрики и танцы, танцы, танцы, на которых основательно пьяные горожане и горожанки закладывали основы будущих свадеб и приговоров.

Энтони любил простонародные развлечения – в них было особое очарование, словно в вине с полынью или в сыре с перцем. Оставив Марион на попечение сторожей, он прошелся по ярмарочному полю из конца в конец, побывал в половине балаганов и на танцах, отведал простых сластей и с удовольствием собственноручно всыпал пару десятков плетей сорокалетнему бондарю, обрюхатившему пятнадцатилетнюю соседку. Домой он вернулся уже под вечер, поспал пару часов, чтобы ночью быть свежим, и, переодевшись, направился к Шантье.

Традиция требовала отмечать праздник в красном, но он надел новый камзол цвета слоновой кости, с легким рубиново-красным шитьем – специально под фамильные рубины, которые его давно просили показать обществу. Придирчиво перебрав содержимое шкатулки красного дерева, он выбрал мужские серьги, ожерелье и пряжку для волос с подвесками, окинул себя взглядом и остался доволен, хотя ни рубинов, ни золота не любил.

Наряд произвел эффект даже сверх обычного: Бейсингема долго разглядывали со всех сторон, пока, наконец, Рене не покачал головой и не налил ему вина для заздравного тоста в узорный бокал алого стекла – самая высшая оценка, какую только можно получить в приюте изящества. Но это было еще не все. Энтони рассчитывал на такую оценку и загодя к ней подготовился: он поднял бокал, повернул голову так, чтобы камень серьги отразился в стекле, и начал:

– Рубиновый отблеск на алом стекле,
Заветные звезды мерцают в вине,
И в светлом кувшине на темном столе
Искрится напиток заздравный.
А вечность – да полно, важна или она?
Что лютня, когда б не звенела струна,
Что море, в котором не плещет волна,
Что завтра? Ведь ночь и длинна, и темна…
И славно!

Это восьмистишие он оттачивал целый день, играя словами меж танцев и прочих развлечений. Первым успел сказать свое слово граф Аларсон, ориньянский посланник, сын знаменитого винодела:

– Ослепительно! С вашего разрешения, я бы с радостью поместил это стихотворение на бутылки нового сорта вина. Этот сорт как раз из числа рубиновых. И объясните мне, Бейсингем, почему у тех, кто не отступает от правил стихосложения, стихи выглядят мертвыми, а вы нарушаете каноны, и ваши творения так удивительно живы?

– Потому что совершенство мертво, дорогой граф. Оно принадлежит вечности, а, как я только что утверждал, жизнь – это игра мгновений. Что же касается вашей просьбы – то я ничего не имею против, но не раньше, чем мы попробуем вино.

– Если бы я не привез его с собой, я бы об этом и не заговорил, – засмеялся граф.

Энтони получил за стихи второй алый стакан, а третьего удостоился Аларсон за вино, которое тут же обрело, помимо названия, еще и имя «Прекрасное мгновение». В общем, триумф был полный, и Энтони нисколько не пожалел, что предпочел мужское общество в доме Шантье дворцовому балу.

Ближе к полуночи они перешли в малую гостиную, устроившись в знаменитых креслах работы аркенбергских краснодеревщиков. Все уже немножко устали, и в разговоре наступила естественная в таких случаях пауза.

– Послушайте, милорд, – вдруг заговорил Аларсон, – мне вот что любопытно… Надеюсь, я не буду бестактен, если спрошу: почему вы до сих пор не маршал? Мне казалось, вы в милости у вашего короля. Какие-то интриги?

– В Трогармарке нет маршалов, – разглядывая на свет отливающий рубином стакан, рассеянно ответил Энтони.

– Я знаю, разумеется, – кивнул посланник. – Но ведь были…

– В Трогармарке нет маршалов, – повторил Энтони. – И не будет. Хотя были, в этом вы правы.

– Что-то произошло? – осторожно осведомился Аларсон.

– Более чем «что-то», граф. Для того, что случилось во времена благочестивого короля Хэлдара, уместны иные выражения.

Он замолчал, продолжая разглядывать вино.

– Вы меня раздразнили, – вежливо улыбнулся посланник. – Расскажете сами, или мне заняться раскопками в ваших хрониках?

Энтони покачал головой.

– В доступных источниках вы этого не найдете. О том, почему прекратился род графов де Равильяк, баронов Бриассан, почему еще некоторые титулы перешли к другим семьям или к дальней родне, там не записано. Записи об этом есть в хрониках знатных родов, в том числе и нашего, но не в королевских.

– Вот теперь вы просто обязаны рассказать эту историю, милорд, – выдержка изменила темпераментному ориньянцу, он упруго поднялся и заходил по комнате. – Сказав «раз», надо говорить и «два», иначе к чему нужна наука арифметика?

Энтони расхохотался, да так, что сидевший рядом Рене торопливо взял у него из рук стакан с вином, отплясывавший фуэго над белым камзолом.

– Да уж расскажу. Это была просто… – он замялся, подыскивая слово.

– Наживка, – помог ему Аларсон.

– Наживка, – согласился Энтони. – Чтобы лучше слушалось. Хотя, признаться, я не слишком люблю эту историю, она не к чести Бейсингемов… Или, может быть, к особенной чести – я еще не разобрался.

Он поудобнее устроился в кресле и взял у Рене свой стакан.

– …Произошло это чуть более ста лет назад. Если быть точными… да, сто двенадцать лет. Благочестивый король Хэлдар был тогда еще далеко не благочестив, он был крутым и жестоким правителем. Иной раз даже говорили, что в нем воскрес король Трогар. А времена были неспокойными. Вы ведь знаете – сколько ни осыпай милостями знать, время от времени появляются недовольные, которым кажется, что они могли бы иметь больше, если на троне утвердится новый король. Так и в то время составился довольно большой заговор. Хэлдар много воевал, увеличил налоги, отобрал самовольно захваченные земли, заставил служить всех дворян, начиная с шестнадцати лет – естественно, знати это не нравилось, а аристократии особенно.

Еще с имперских времен у нас были две армии – Северная и Южная, – которыми командовали два военачальника в чине маршалов. Вы, как человек штатский, можете и не знать: если не говорить о мелочах, трогарский маршал отличается от генерала одним правом – он может самостоятельно, без королевского указа поднимать войска. Видите ли, страна у нас довольно большая, а время в некоторых случаях бывает дорого… В те времена Северной армией, сдерживавшей напор обитателей Аккадской степи, командовал граф де Равильяк, а Южной, выставленной против Тай-Ли – барон Бриассан. Оба были из недовольных. И вот как-то раз, не знаю уж, почему – история не сохранила сведений о причине, – король во всеуслышание накричал на Равильяка. Тот промолчал, но, вернувшись к своей армии, поднял ее и двинулся к столице. И в то же время от южных рубежей пошла на Трогартейн армия маршала Бриас-сана.

Войсками, расквартированными в столице и возле нее, командовал в то время мой предок, Джереми Бейсингем… если это можно назвать «войсками». Вместе с городской стражей у него было не больше четырех тысяч человек. Достаточно, чтобы организовать оборону, но безнадежно мало, чтобы прекратить мятеж. Верные королю части заперлись в городе, и началась осада.

Два месяца мятежники стояли под столицей. В Трогартей-не начинался голод. Но и армия мятежников была уже не та. Большинство офицеров входили в число заговорщиков, однако солдаты, которых просто привели под стены столицы, давно уже задумывались: а куда они, собственно, пришли и что они тут делают? Чем дальше, тем громче роптало опомнившееся войско. И тогда хитроумный Джереми собрал по всему городу продажных девок, пообещал им награду, отпущение грехов, право беспошлинной торговли и прочее, прочее… Те выбрались за стену и принялись обслуживать армию мятежников, а заодно и распускать слухи. О том, что на помощь королю идет союзное ольвийское войско, что король обещает всем сдавшимся полное помилование. Через две недели такой работы в Трогартейн тайком пришли выборные от войска с повинной. И вот тогда Бейсингем ударил.

Войск у него было впятеро меньше, но солдаты мятежников целыми взводами и ротами падали на колени, бросая оружие и выставляя впереди себя связанных командиров. Через час все было кончено. Кое-кто из главарей погиб или сумел спастись бегством, но обоих маршалов и большинство командиров полков захватили живыми.

Хэлдар, как я уже говорил, был суров не менее, чем Трогар. Сдавшиеся солдаты, действительно, получили полное прощение. Но с офицерами поступили иначе. Хэлдар объявил, что те, кто запятнал себя изменой королю – все без исключения, в том числе и раскаявшиеся, утратили право на титул и дворянское звание и подлежат наказаниям для простонародья. Тех из младших офицеров, кто был помоложе и меньше виноват, наказали плетьми и разжаловали в солдаты, других заклеймили и сослали на галеры. А полковников, генералов и маршалов…

Бейсингем замолчал и подошел к столу с вином, чтобы наполнить стакан, но, даже наполнив его, продолжать не торопился, сосредоточенно смотрел прямо перед собой, сдвинув брови.

– А ваши предки, Энтони? Кто-нибудь из них служил в тех полках? – осторожно спросил Аларсон.

– Не то, что вы подумали, – возвращаясь на место, усмехнулся Энтони. – Во взбунтовавшихся армиях служили пятеро Бейсингемов – из тех, что по линии младших сыновей. Один из них, кавалерийский полковник, не повел свой полк с мятежниками, ушел в степь, другие покинули армию и пробрались в столицу. А шестой… – его рука на мгновение сжалась в кулак, – шестым был капитан Леопольд Бейсингем, сын Джереми. Он в числе первых присягнул Равильяку как королю. А потом послал одного из своих денщиков к отцу с извещением, что армия идет на столицу и что он находится в штабе мятежников. Так что король был в курсе всех их планов, от начала до конца. Иначе неизвестно, чем бы все закончилось…

Энтони отпил вина, помолчал немного и продолжил:

– Джереми погиб в бою за столицу, и герцогом стал двадцатисемилетний Леопольд. Король сделал его генералом и назначил командующим Северной армией. Время показало, что выбор был правильным, он не посрамил честь рода на этом посту. Но перед тем… перед тем была казнь, и король приказал Леопольду командовать этой казнью.

– Ого! – только и сказал Аларсон. – Неужели он согласился?

– У Леопольда были несколько своеобразные представления о чести – я полагаю, вы уже это поняли. Он выполнил этот приказ, как выполнял любой другой. Главарей мятежников вывели на Судейское Поле при полном параде, с орденами и шпагами. Леопольд собственноручно сломал их шпаги, сорвал и втоптал в грязь ордена. Равильяк плюнул ему в лицо – не знаю, что было бы, если бы он попал, но граф промахнулся. Затем каждому из осужденных дали по двести плетей и голыми, без одежды, повесили на городской стене. Больше месяца жители столицы могли наблюдать, как повешенных расклевывают птицы.

Но на этом казнь не закончилась. Семьи главарей тоже были лишены шпаг и гербов, за исключением нескольких достойных представителей, которым король пожаловал личное дворянство. Имена Равильяка и Бриассана были вычеркнуты из сословных списков – эти роды прекратили свое существование. Титулы и земли остальных Хэлдар, по примеру Трогара, передал их дальним родственникам или своим незнатным сторонникам. И запретил упоминать в хрониках о мятеже – чтобы навсегда изгладить из памяти имена заговорщиков.

– Сурово, – только и сказал Аларсон, покачав головой. – А как же остальная знать? Неужели стерпела все это?

– И не только это, но и многое другое. С теми, кто был способен на мятеж, король расправился, остались те, кто бунтовать либо не хотел, либо не был способен. А кроме того, Хэлдар принял меры, чтобы ничего подобного впредь не повторилось. Он упразднил звание маршала Трогармарка. Теперь никто, кроме короля, не имеет права поднимать войска. Так что маршалом, граф, я не стану. Да, по правде сказать, и не стремлюсь, зачем мне? Вот только я никак не могу решить, поддержал мой прадед фамильную честь или уронил ее…

…Пока Энтони рассказывал, ночь полностью вступила в свои права. В домах гасли окна, на улицах догорали факелы, и город погрузился во тьму. Крокус подошел к окну, отдернул занавеску Небо было ясным, но сад внизу волновался, кипел под ветром – почему-то ночь после праздника святой Маврии всегда бывала ветреной.

– «Рубиновый отблеск в весенней ночи…» – нараспев продекламировал он, вглядываясь в даль. – Нет, это явно не рубины. Интересно, что там светится?

Энтони встал, распахнул окно и вгляделся в лежащий внизу ночной город. Далеко, должно быть, где-то возле внешней стены, ночь озарялась странным светом, неровным и некрасивым. И сразу исчезла изысканная гостиная Шантье, узорные стаканы, голоса зазвучали глухо и куда-то пропали.

– Это не рубины, – выдохнул Бейсингем мгновенно охрипшим голосом. – Это огонь!

И бросился к выходу, уронив по дороге стул и даже не заметив этого.

До центральных ворот внутренней стены было недалеко, и Энтони, оставив Марион в конюшне, кинулся пешком. В тушении пожаров он понимал меньше чем ничего, но опытный командир лишним не бывает никогда, дело найдется.

На площади перед воротами уже толпились солдаты поднятого по тревоге полка городской стражи, в стороне громоздились телеги пожарного обоза. Несколько человек из числа караульных пытались открыть ворота. Однако окованный железом тяжеленный щит, исправно поднимавшийся каждое утро, чуть приподнявшись, рухнул обратно.

– Трос перетерся! – закричали из будки у ворот. – Надо менять трос!

– Ну так меняйте! – отозвался уверенный начальственный бас. – Сколько вам нужно времени?

Энтони узнал полковника Марешаля, командира первого полка стражи. Марешаль – офицер старательный, но бестолковый. Не будь он женат на дочери одного из бургомистров, полка бы ему вовек не видать. Одно хорошо – если его нужно будет отодвинуть в сторону, то разница в положении позволит не церемониться.

– Кто его знает, сколько времени… – пожал плечами один из караульных. – Сейчас позовем мастера, он скажет…

– Ну так зовите! – нетерпеливо рыкнул Марешаль. Энтони бегом поднялся на дозорную башню. Ветер, внизу почти не ощущавшийся, ударил в лицо, перехватывая дыхание. Он уже ощутимо пах дымом. Город горел всерьез. Бейсингем насчитал пять очагов огня возле внешней ограды, прикинул, что будет дальше, и, похолодев, беспомощно выругался. Не надо было быть пожарным, чтобы понять, что должно произойти. Там, на краю города, сгрудились в неимоверной тесноте домишки, кое-как сляпанные из старых бревен и досок, с крышами из соломы и дранки. Там же были мастерские – красильные, столярные, прядильные – и склады. Домишки, уже подсушенные весенним солнцем, вспыхивали, как факелы, в мастерских и на складах горело все: дерево, фураж, зерно. Он увидел, как на окраине что-то взорвалось – не иначе, красильня – и сразу вокруг разлилось пламя.

Огонь летел по внешнему краю предместья, окружая нижний город пылающим кольцом. Ветер дул в сторону центра, еще совсем немного, и он погонит пожар к холму. Сорок тысяч человек будут зажаты между пламенем и каменной внутренней стеной, в которой всего трое ворот. И ведь большинство кинется к центральным, самым широким – а они…

Не больше минуты понадобилось Бейсингему, чтобы оценить обстановку, но к концу этой минуты, когда он понял, что вскоре произойдет, у него неудержимо застучали зубы. Он несколько раз яростно, до боли, стукнул кулаком по парапету башни. Еще не хватало! Не может все быть так безнадежно! Должен быть какой-то выход, просто он пока не видит… Во-первых, ворота мы откроем! Во-вторых… во-вторых…

– Милорд… – услышал он за спиной. Притом что человек говорил почти шепотом, чувствовалось, что голос у него могучий, как соборный колокол.

– Вы кто? – рывком обернувшись спросил Энтони.

– Мишель Флори, начальник первого пожарного обоза, – торопливо поклонился тот. – Милорд, кто здесь главный, вы или этот… – пожарный явно не нашел подходящего слова, а то, что думал на самом деле, говорить не хотел.

– Пока я, – бросил Энтони, – а там посмотрим. Чего вы хотите?

– Вы знаете, как будете действовать? – Флори говорил отрывисто и требовательно, на вежливость времени не было, но плевать было Бейсингему сейчас на все этикеты мира. По крайней мере, этот человек не ударится в истерику от вопроса, который он задаст.

– Город погиб? – ледяным бесстрастным голосом спросил он.

– Нижний – да. Верхний должен уцелеть, если не будем совсем уж дураками. Милорд, не хотите глотнуть, для сугреву?

А то одежка у вас не по погоде… Тайтари… – пожарный протянул фляжку.

Еще один любитель цыганской водки! Энтони сделал пару глотков, прислонился к парапету башни, чувствуя, как на место паники приходит холодная решимость. Флори на него не глядел, внимательно изучая лежавший внизу город. Энтони оценил его такт: все ведь понял, но виду не показывает. Он оторвался от парапета и уже спокойно сказал:

– Скоро все согреемся. Мы можем что-нибудь сделать?

– Спасать людей. А для начала неплохо бы убрать этого…

– Можете не уточнять, – помог ему Энтони.

– …Пока он не погнал вниз обозы.

– Это я сделаю, – пообещал Бейсингем. – Найдите ему дело по способностям. Даю вам десять минут на то, чтобы разработать план действий, пока я буду открывать ворота.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и сбежал вниз.

Так. Первое – ворота. Их надо открыть любой ценой. Чинить некогда, остается либо разбить, либо взорвать. Пушки над воротами давно уже служат архитектурными украшениями, но раз они есть, то должен быть и запас пороха в кладовых. Значит, взрываем. Надо действовать очень быстро, пока по всему городу не ударили колокола и не началась паника. Он прислушался: внизу пока тихо. Обитатели ближайших к стене улиц еще не догадываются о беде, а те, кто живет в охваченной пожаром части, добежать до ворот не успели. И тут, словно подслушав его мысли, где-то далеко ударил колокол. Ну, сейчас начнется…

Он шагнул к стражникам, жестом оборвав приветствие.

– Артиллеристы есть? Вперед вышли двое.

– Там, в кладовых, должен быть порох. Заложите заряды и взорвете ворота. Справитесь?

– Справимся, – кивнул тот, что постарше, и оба бросились бегом. Остальные замерли, чтобы поймать на лету любое приказание, чтоб ни слова не упустить.

Рядом тут же возник энергичный и нахмуренный Марешаль, углядевший, что кто-то распоряжается его людьми. Раньше, чем полковник успел сказать хотя бы слово, Энтони бережно взял его за локоть и отвел в сторону.

– Я беру командование на себя. Подойдите к Флори, начальнику первого обоза. Он объяснит, что вам предстоит делать.

– Он даже не офицер, – полковник задохнулся возмущенно. – Вы не должны…

– Будете мешать – застрелю! – с холодным бешенством сказал Энтони, нимало не смущаясь тем, что у него нет пистолета. – Выполняйте приказ.

Не интересуясь дальнейшими переживаниями полковника, Бейсингем вернулся к стражникам и приказал собрать командиров рот. Здоровенный унтер просиял не то что физиономией, а всем своим существом, и рявкнул, перекрывая шум:

– Сотники, к господину генералу!

Городскую стражу набирали из солдат-ветеранов. Дворян в этих полках не имелось – попробуй-ка, заставь дворянина служить в страже! Единственными офицерами в первом полку были Марешаль и два его помощника-капитана, а остальные, даже командиры сотен, носили унтер-офицерские чины. Оно и лучше, меньше амбиций. Добрая половина стражников знала Бейсингема по военным кампаниям, остальные слышали о нем, и к нему кинулись радостно – не только сотники, но и командиры двадцаток.

– Вы сейчас пойдете в нижний город, – сказал Энтони и огляделся, отыскивая глазами Флори. Тот дисциплинированно стоял в двух шагах позади. – Этот господин расскажет вам, что надо делать.

Пожарный шагнул вперед. На Бейсингема он даже не взглянул, обежал глазами строй, хмыкнул и провел рукой по усам. Стражники подобрались, на лицах появились усмешки. Это был разговор своих: Энтони почувствовал себя лишним.

– Для начала то, что не надо делать, – раздельно произнес Флори, вроде бы и не напрягаясь, но громыхнул на всю площадь. – Не надо бороться с огнем. При таком ветре его все равно не погасить и даже не задержать.

– Что ты болтаешь, предатель?! – закричал стоявший сзади Марешаль и осекся, с таким бешенством повернулся к нему Бейсингем. Впрочем, пожарный на крик полковника даже не оглянулся. Он продолжал говорить совершенно спокойно, и от этого происходящее казалось не реальностью, а страницами романа.

– Такого пожара не было сто пятьдесят лет, со времен святого Ульриха. Тогда выгорел весь нижний город, кроме монастыря, выгорит он и сейчас. А мы единственное, что можем – это спасать людей. От огня народу гибнет куда меньше, чем из-за давки и страха, мечутся все, как безголовые курицы… Теперь слушайте, что делать: разбейтесь на отряды, по числу улиц. Пойдете вниз – сразу оставляйте солдат на перекрестках, по трое-пятеро: один с трещоткой и факелом, остальные указывают, куда бежать, и наводят порядок. Кто будет со всяким громоздким барахлом – тележками там, сундуками, – заставляйте бросать. В огонь не суйтесь – сгорите сами и все равно никого не спасете. Панику пресекать сразу и безжалостно, как с ней бороться – не мне вас учить. А теперь главное: для того чтобы что-то делать, неплохо бы вам самим остаться в живых…

Пожарный говорил громко и отчетливо, так что Энтони тоже невольно слушал, хотя и вполуха. Сейчас надо отправить людей вниз и сразу же начать наводить порядок наверху, а это сложнее. Умение обращаться с беженцами у генерала складывалось из двух приказов: накормить и не подпускать близко к солдатам. Хоть бы кто-нибудь из городской управы появился, чтобы свалить на него эту заботу…

– Внизу сейчас будет ад кромешный, – говорил Флори. – Главное – не терять головы. Кто испугается – погибнет. Второе главное – не терять направления: в дыму ничего не видно. Кто потеряет направление – тоже погибнет. Поэтому как только встали – сразу кладите на землю какую-нибудь палку, чтобы не закрутиться. Не забывайте следить за огнем, он может вас обойти. Как только выйдете из ворот, возьмите в одежных лавках бабские шали поплотнее, намочите их и обмотайте головы и лица, они спасут и от жара, и от дыма. Как бы ни было жарко, мундиры не снимать. Как спуститесь, обязательно раздобудьте в домах несколько ведер, хотя бы по два на каждый отряд, привяжите к ним веревки и обливайтесь водой. И главное, еще раз – не теряйте головы… Ну ты, рыжий, не хихикай, это тебе здесь кажется, что ты храбрый, а как будет внизу – это, знаешь ли, рыба на воде хвостом написала…

– Хорошо, – кивнул Бейсингем, оборвав возмущенную отповедь здоровенного рыжего стражника. – Спасибо, Флори. Распределите ваших людей, по одному на каждый отряд, в помощь командирам. Теперь слушаю остальных. У кого-нибудь есть еще какие-либо мысли?

– Лестницы… – сказал худощавый черноусый капрал.

– Что? Объясни…

Капрал объяснил. Его родные жили возле крепостной стены, и он хорошо знал, как хозяева домов под стеной зарабатывают себе на пиво. Ворота на ночь закрывались, поэтому многие держали у себя длинные лестницы. Поставив такую на крышу дома, можно было перебраться на стену. Энтони сразу, с полуслова оценил предложение. Действительно, в старой стене всего трое ворот, а народу внизу живет тысяч сорок. Многие до ворот попросту не доберутся.

Энтони приказал поставить караулы во дворах и снова повернулся к капралу:

– Когда все кончится, – получишь награду!

– Да, еще… – добавил пожарный. – Не давайте укрываться в храмах и на площадях. В огне брода не будет. – Ну, ребятки… – вдруг посерьезнев, он омахнул лицо знаком Солнца, – храни нас всех Бог, чтобы пережить эту ночь…

Солдаты быстро разбивались на отряды, наглухо застегивали мундиры. Кое-кто молился, обратившись лицом к собору. Впереди, около стены, закричали: «Все от ворот!», солдаты разбежались по периметру площади. Взорвали удачно, быстро растащили обломки. Стражники уже стояли перед воротами: четырнадцать отрядов, по числу улиц, лица повернуты к нему, сотни лиц. Ждут приказа…

Энтони оглядел строй. Ну почему все так?! Боже, если бы ты был, ты бы послал кого-нибудь, на кого можно свалить это проклятое руководство, ведь он же боевой генерал, от него здесь, наверху, никакого толку!!!

Он с отчаянием огляделся по сторонам. В двух десятках шагов совещались Марешаль, двое пожарных и какой-то наспех одетый толстячок. Толстяк словно почувствовал его взгляд, обернулся и заспешил к Бейсингему. Энтони не знал, как его зовут, но не раз видел этого человека – это был максимус, главный купеческий старшина. Вот и славно!

– Передайте коменданту, – сказал ему Энтони, – бороться с огнем бессмысленно. Пусть не вздумает использовать обозы. Я отправил вниз стражу, спасать людей. Наведите порядок наверху, у вас это получится лучше, чем у меня.

Максимус открыл было рот что-то сказать, но Энтони не дал ему такой возможности, а, повернувшись, быстро пристроился во главе первой сотни, рядом с Флори, спиной чувствуя, как радостное оживление пробежало по строю, и махнул рукой, посылая солдат вперед.

Когда они шли по улице Солнца, уже вовсю гудели колокола, тяжело и горько пахло дымом, и в воздухе словно бы стоял туман. Сначала Бейсингем с непривычки оттягивал закрывавший лицо платок, но вскоре дым стал гуще, он резал легкие, и Энтони теперь дышал только через мокрую ткань. Он усмехнулся, вспомнив одежную лавку, толстого перепуганного хозяина, настойчиво предлагавшего «милорду» самый лучший шелк – хотя шелк-то как раз и не годился. Милорд выбрал белую с алыми цветами шерстяную шаль, под цвет камзола и рубинов. Надо бы рассказать Шантье, как он и тут остался верен себе… Это была последняя посторонняя мысль, промелькнувшая в голове. Отвлекаться было нельзя, им предстояло нечто неведомое и жуткое, и это нечто могло обрушиться на них в любое мгновение.

По правде сказать, командиром Энтони был только по видимости: он всего лишь громко повторял тихие указания Флори. Пожарный знал, что делать, куда лучше Бейсингема, да и глотка у него была здоровее, однако он по-своему заботился об авторитете генерала. Они шли, расставляя по пути посты на перекрестках, и примерно через полчаса оказались неподалеку от границы огня. К тому времени их осталось человек двадцать.

Отряд вышел на большую грязную площадь, названия которой Энтони не знал, и остановился. Как ни готовил он себя к тому, что увидит нечто небывалое, все равно ничего подобного тому, что оказалось на самом деле… Так, должно быть, выглядит ад – сравнение было банальным, но верным.

Точнее, не видел он как раз почти ничего – красноватый полумрак, затянутый дымным маревом, в котором метались тени. Зато шум стоял такой, что Бейсингем едва слышал самого себя, хотя командным голосом был не обижен. Он и не предполагал, что от пламени может происходить столько шуму: огонь грохотал, гудел, стреляли, не хуже пушек, пылающие бревна. На самой площади истошные крики сливались в один многоголосый вопль. И над всем этим кошмаром надрывались колокола церквей. Нет, надо заткнуть хотя бы эти бронзовые глотки!

Справа возвышалась какая-то неясная громада: это оказался большой приземистый храм, деревянный на каменном фундаменте. Колоколов в нем было, как показалось Энтони, по меньшей мере с десяток.

– Пошли туда людей, – велел он сотнику, – чтобы перестали звонить. Можно подумать, кто-то не знает, что начался пожар.

– Люди в храм бегут, – буркнул тот, омахивая лицо знаком Солнца. – Поэтому и звонят.

– Вот именно, – раздраженно сказал Энтони. – И там наверняка уже укрывается куча идиотов, надеются, что боженька их спасет. Гони всех оттуда!

Капрал укоризненно посмотрел на Бейсингема, но ничего не сказал, взял пятерых солдат и направился к церкви. Вскоре оттуда действительно повалили люди.

Энтони знал, что скученность на бедной окраине чудовищная. В каждой комнате лепившихся друг к другу убогих домишек ютилось несколько человек, а то и несколько семей. Обитатели трущоб выскакивали, кто в чем спал – те, кто вообще успевал выскочить – и метались теперь в дыму по узким улочкам, освещенным лишь подступающим пламенем, не зная, куда бежать, звали друг друга или просто вопили от ужаса.

Пожарный оказался прав, трещотки им пригодились, и еще как! На их сухой деревянный голос, пронизывавший адский шум горящего города, выскакивали люди – раздетые, очумевшие, не соображающие, где какая сторона света и куда бежать, но уголком обезумевшего мозга понимающие, что где городская стража, там порядок и надежда.

Солдаты стали поперек площади, сходящейся воронкой от колодца до главной улицы и цепочками у двух других, ведущих к верхнему городу. К ним подтягивались и не потерявшие голову горожане. Мужчины брали палки и становились рядом со стражниками, женщины тащили из лавки на площади холсты, резали их, кидали в поилку для скота и подавали выбегавшим к ним людям мокрые тряпки.

Энтони впервые в жизни видел, как действует городская стража в обезумевшей толпе. Отцепив от пояса тесаки и не вынимая их из ножен, стражники сбивали перепуганных мечущихся людей в стадо и, не давая им топтать друг друга, короткими ударами гнали к главной улице. Между делом солдаты отбирали громоздкие вещи – чего только не хватали несчастные с перепугу! – поднимали детей и совали их на руки мужчинам, если те хоть что-то соображали. Но что-то соображали далеко не все. На стражника вылетел здоровенный детина, пробивавший себе дорогу в толпе обломком доски – тут же сверкнул выхваченный клинок, и тот без звука рухнул на землю, а солдат, ни на мгновение не останавливаясь, вбросил тесак в ножны и продолжил свою пастушескую работу.

Огонь приближался. Грохот и гудение пламени сделались громче, на площади становилось светлее. Время от времени сквозь треск огня прорывался жуткий, ни с чем не сравнимый вопль, который долго еще будет звучать в ушах тех, кто его слышал…

– Милорд, – хрипло прошептал стоящий рядом солдат, – что это такое? Чем пахнет?

Бейсингем принюхался: пахло жареным мясом. Солдат отошел в сторону, наклонился, ухватившись за сруб колодца, и оттянул край платка. Энтони с трудом удержал подкативший к горлу мерзкий комок – лишь потому, что еще думал о престиже командира. Хотя какой он командир? Солдаты и без него знают, что делать, а он лишь стоит и смотрит. Он подошел к колодцу и, сменив одного из горожан, взялся за ведро.

Постепенно площадь пустела. Толпа схлынула, ушли помогавшие солдатам горожане. Шум пожара подошел ближе, до них стали долетать небольшие головешки. Энтони приказал трубить сбор, и над площадью запел рожок.

– Можно несколько минут отдохнуть… – сказал пожарный.

Стражники рухнули на землю, где стояли, Флори устроился рядом с Бейсингемом на краю колоды и, повернув голову, внимательно прислушивался. С боков площади уже слышался треск огня, пламя обходило их – еще немного, и кольцо замкнется. Флори вздохнул и поднялся:

– Все! Надо идти!

Сигнальщик протрубил отход, и, вылив на головы по черпаку воды из колоды, они быстро пошли вперед, до следующей площади с колодцем, подгоняя по пути отставших горожан.

– …Милорд Бейсингем совершенно правильно поступил, оставив здесь обоз. Внизу он не принес бы пользы, лишь перегородил бы улицу…

Комендант города Гровер, купеческий старшина максимус Эрдли и герцог Монтазьен стояли на площадке дозорной башни и смотрели вниз, туда, где лежал окутанный дымным облаком нижний город. Кроме них, на площадке ухитрились поместиться адъютанты коменданта, два помощника максимуса и начальник второго пожарного обоза, который и давал теперь пояснения генералу. Гровер внимательнее вгляделся вдаль, туда, где облако дыма было озарено изнутри колеблющимся красным светом.

– Можно надеяться, что по мере удаления от стены огонь пойдет медленнее? – спросил Гровер.

– Увы, нет! До аббатства Святой Сальвии легче точно не будет. Там сплошь мещанские дома, они горят ничуть не хуже деревенских. Не хуже и не медленнее…

Аббатство Святой Сальвии находилось на полпути между наружной и внутренней стенами. Улицы на пути стремительно распространяющегося пожара были застроены мещанскими домами: нижний этаж каменный, верхние, один или два – деревянные. Выстроены они были, по большей части, из старых бревен, купленных при разборке деревянных домов. Огонь по такой улице летел с той же скоростью, что и на деревянной окраине.

– Значит, то, что сейчас творится у ворот – это лишь начало… – нахмурился комендант.

– У ворот пока еще ничего не творится, – пожал плечами максимус. – Задавленных-то и нет совсем, только помятые. Надо бы солдат побольше.

– Нет у меня солдат! – Гровер еле сдерживался. – Стражники давно внизу, а от кавалеристов все равно никакого толку. Через час-другой подойдет пехотный полк, вот все, что могу предложить. Я не Господь Бог, людей из глины не делаю…

Он снова и снова вглядывался в застланный пеленой дыма город.

– У вас там есть кто-нибудь близкий? – тихо спросил склонившийся к нему максимус.

Семья Гровера жила в верхнем городе, но внизу сейчас были стражники, там же быт и сумасшедший лорд Бейсингем, от которого совсем не требовалось кидаться в огонь. Он куда больше пригодился бы здесь, но разве Тони удержишь? Гровер снова вспомнил, как увидел его впервые: убогий крестьянский домишко, стол, печка, в глазах туман от усталости, и вытянувшийся перед ним чумазый мальчик: «Не беспокойтесь, господин генерал, я знаю, что должен делать!» В том-то и беда: он всегда знает, что должен делать, но не всегда его знание целесообразно. А попробуй ему хоть что-то доказать…

…До аббатства оставалось чуть меньше двух кварталов. Они вышли с очередной крохотной площади с колодцем, по-прежнему на полквартала опережая подступавший пожар. Здесь большинство обывателей, проснувшихся не оттого, что их дом охватило пламя, а от набатного колокола, были одеты, но, занятые сборами, все равно выскакивали из домов, когда те уже загорались. Почти все тащили мешки и узлы, а ручные тележки стражники отбирали и тут же ломали.

– Ну куда его несет! – выдохнул шедший рядом с Энтони стражник и заорал: – Стой! Стой, дурак!

Энтони проследил направление его взгляда и увидел человека с мешком, который выскочил из соседнего дома. Тот дико огляделся по сторонам и… кинулся не в ту сторону. Энтони замер, невольно прислушиваясь: сейчас раздастся вопль… Но прошло несколько бесконечно долгих секунд, а он слышал лишь треск огня.

Солдат двинулся дальше, а Энтони продолжал стоять, вслушиваясь и вглядываясь. Это было дико и неуместно – но он вдруг увидел происходящее глазами поэта, пожар притягивал и завораживал своей свирепой красотой. Это надо запомнить! Энтони стоял и глазами, ушами, кожей, всей душой впитывал поэзию огненной ночи. И лишь насытившись, огляделся по сторонам и заметил, что остался один.

Тут же, в какое-то неуловимое мгновение, мир перестал быть явью, время сделалось густым и вязким, как во сне. Дома внезапно надвинулись, показалось, что ревущая огненная стена совсем рядом – да вот же она, в двух шагах, за дымной завесой! Платок на лице не давал вздохнуть, Энтони рванул его долой, и в легкие ворвался горький едкий воздух. Он в панике пытался дышать, дым раздирал грудь, пламя надвигалось ближе, и внезапно его охватил дикий, неуправляемый ужас. Он не знает, куда идти, случилось то, о чем предупреждал Флори – он потерял направление! Отчаянным усилием Энтони подавил приступ страха, понимая, что эта победа над собой – последняя, еще мгновение, и он кинется неизвестно куда, не разбирая дороги…

Голос возник внезапно, знакомый, звучный и спокойный – самое конечно же время!

– Ну вот мы и встретились, мой рыцарь. Немного преждевременно, но ты сам сюда пришел…

И тут из дымной мглы появился давешний стражник. Солдат пристально взглянул на него, взял за плечи, встряхнул… Кажется, он что-то кричал, но Энтони не понимал слов. Тогда солдат отвел ножны и резко ударил его – раз, еще раз, и погнал перед собой, как они только что гнали бегущих в панике людей. Бейсингем тупо шел под градом ударов, даже не пытаясь возмутиться или заслониться, пока не упал, споткнувшись. Тогда его подхватили с двух сторон и потащили, чья-то рука прижимала к лицу платок, он, задыхаясь, пытался оттолкнуть эту руку и никак не мог…

Они вывалились на площадь, стражники толкнули Бейсингема на камень возле колодца, где уже распоряжался пожарный, тот что-то крикнул, и на Энтони обрушился водопад, потом еще и еще… мир вздрогнул и стал на место. Пожарный подошел, присел на корточки, взял его за подбородок и заглянул в глаза.

– Оклемался? – спросил он.

– Все в порядке, – выдохнул Энтони, все еще не в силах отдышаться, и принялся расправлять свой платок. – Спасибо, Флори. Принимайте командование. Какой из меня тут, к черту, командир, самому нянька нужна…

– Глупости! – пожал тот плечами. – Это огненный морок. Со всяким может случиться, и со мной было. Два раза такие вещи не повторяются, так что не опасайтесь.

Бейсингем поднялся. Морок схлынул, как волна, и он чувствовал себя на удивление спокойно, голова работала великолепно. Он огляделся: стражники занимались своим делом, на него никто даже не смотрел, и он не понимал – то ли это деликатность, то ли солдатам попросту не до оскандалившегося генерала. Пожарный тоже стоял рядом и помалкивал. Энтони прислушался: он уже научился ориентироваться по слуху.

– Надо идти, Флори, здесь народу уже почти нет…

– Огонь подходит к аббатству, – каким непостижимым образом пожарный на дозорной площадке ориентировался в затянутом дымным маревом городе внизу, Гровер не понимал. – Плохо. Там наверняка уйма людей…

– Чего ж тут плохого? – удивился максимус. – Церковь выстроена на совесть, стены толстые, гореть особо нечему. Там, пожалуй, не одна тысяча человек спасется…

– Если бы все было так просто, мейстер… – покачал головой пожарный. – Молитесь за тех, кто сейчас там. Это все, что мы можем. Даже предупредить их, и то не успеем…

По мере того как он говорил, Гровер, оттягивая душивший его воротник, все больше поворачивался к максимусу. Потом оба, не сговариваясь, подняли глаза на поднимающийся над дымом купол, так, словно ждали, что тот в любую минуту рухнет…

– …Надо идти, здесь народу уже почти нет, – сказал Энтони.

– Погодите-ка, ваша светлость, – ответил Флори. – Успеем. Ветер сносит дым, так что я хочу кое-что посмотреть…

Они находились на одной из относительно богатых площадей, где было немало домов из трогарского мрамора. Пожарный остановился посередине площади, перед одним из таких домов – небольшим особнячком, зажатым между двумя мещанскими постройками. Энтони тоже стал наблюдать. Домик некоторое время стоял, потом белые стены начали покрываться трещинами, рассыпаться, крыша рухнула, и над грудой обломков взмыло веселое пламя.

– Так оно и есть… – сказал пожарный. – Я об этом слышал, а теперь и вижу – эти белые камни не выносят огня…

– И что это значит? – не понял Энтони.

– Ничего хорошего. Из этого камня в нижнем городе не только дома, но и церкви строят. Так? А народ куда бежит отсидеться? В храм. Так? Значит, правильно, что из храмов народ выгоняем.

– И какая к нам ближайшая церковь? – поинтересовался Энтони.

– Сальвианское аббатство, – ответил пожарный, и оба с ужасом уставились друг на друга.

…И вот они на площади Святой Сальвии, перед белоснежной громадой аббатства, вокруг которой, вплотную или почти вплотную, теснятся все те же мещанские дома. В свете укрепленных над входом в церковь факелов Энтони оглядел свое воинство. Не больше двадцати человек. А в аббатстве – сколько людей в аббатстве? Тысяча? Две? Сколько вообще народу может вместить такой громадный собор?

– Ну, теперь ваша работа, милорд, – покачал головой пожарный. – Это дело не для меня.

– Сержант, – сказал Бейсингем сотнику, – слушай меня внимательно. Мы идем в аббатство. Я пройду вперед. Пока буду говорить, расставишь солдат. Восемь человек с факелами, редкой цепью, от собора до улицы Солнца. Люди будут выходить, пусть показывают им, куда идти. Остальных в собор, возле дверей, воронкой. Ты должен не допустить паники. Как хочешь, любым путем, но паники быть не должно.

– Знаем, – усмехнулся сотник. – Не впервой. Ваша светлость… – начал он.

– Не смотри на меня так! – оборвал его Энтони. – Со мной все в порядке.

– Да знаю я, что в порядке, ваша светлость. Я хотел сказать: платок снимите, а то еще хуже всех напугаете. И так-то мы на чертей похожи…

Энтони обвел взглядом солдат, словно впервые увидев их: зеленые с белым мундиры давно уже потеряли всякий цвет, на головах грязные тряпки, на черных лицах сверкают белки глаз – и вправду черти! Он размотал платок – и капрал вдруг закатился смехом, вслед за ним захохотали солдаты. Бейсингем осмотрел себя: тонкий, когда-то белый камзол разорван, руки черные, но в целом ничего особенного.

– Ну и что вы ржете? – недовольно спросил он. Сотник, не в силах говорить, показал на его шею. Энтони машинально поднял руку и нащупал ожерелье. Он представил себе, как он смотрится, такой – и с рубинами, и тоже зашелся от смеха. Чуть-чуть успокоившись, горделиво выпрямился и тряхнул головой:

– Так оно даже лучше! – и толкнул тяжелую дверь.

В соборе было не протолкнуться. Горели свечи, слышалось пение и слова молитвы. Нашли время, нет, ну нашли же время! Он шел вперед, раздвигая толпу, и думал. Если сказать им, что здесь может быть опасно… нет, они не уйдут. Не поверят. Каменный собор, железная крыша. Да еще святое место, как же оно может… А если сказать правду… Тогда толпа превратится в стадо, которое ринется к выходу, давя друг друга, и будет биться у дверей, пока стены не обрушатся или пока всех не передавят. Что же делать?!

Так ничего и не решив, он поднялся на кафедру чтеца – то загадочное место, на котором каждое произнесенное слово слышно во всем соборе. По толпе прошел ропот.

– Святые отцы! – сказал Бейсингем. – Хватит! Потом до-молитесь!

Голос, севший от дыма и крика, звучал сорванно, но четко. Не зря его двадцать лет учили командовать так, чтобы слышно было на весь лагерь и ближние окрестности. Если надо, рявкнуть как следует он сможет. Пока сможет…

– Слушайте меня! – начал Энтони. – Из собора надо уйти! Здесь оставаться нельзя!

Что же сказать? Да чего думать? Лепи, что придется!

– Объясняю, почему. На крышу летят головни. Крыша железная, она раскаляется, под ней деревянные стропила. Они загорятся, и все это рухнет вам на головы.

Толпа ахнула.

– Тихо! – крикнул Бейсингем и закашлялся, но люди остановились.

– Ну что вы мечетесь, как овцы? У нас полно времени. Я же не сказал, что она уже падает! – Энтони коснулся ожерелья и засмеялся, ему вдруг стало весело, как бывало весело в хорошем бою. – Вы с воскресной службы расходитесь за четверть часа. А у нас целый час в запасе. Так что выходите спокойно и идите туда, куда покажут солдаты. Там, правда, жарковато для весны, но пройти можно. Да, кстати, пусть мужчины возьмут детей на руки. Да, и еще: тот, кто чувствует себя трусливой мразью, способной бросить ребенка в огне, пусть не стесняется и спасает только себя. А если кому будет страшно, то пусть посмотрит на меня и устыдится!

Энтони уселся на перила кафедры и громко, чтобы его слышали как можно больше людей, крикнул:

– Святые отцы! Не найдется ли у вас вина?!

Толпа слегка качнулась и двинулась к выходу. Солдаты напряглись, перехватив поудобнее тесаки, но все проходило спокойно. Несколько слишком ретиво пробивавшихся вперед мужчин получили по физиономии, и только.

Подошел священник в желтой одежде, с лиловой лентой через плечо – настоятель.

– Я просил вина, – сказал Энтони.

– Что это вы там говорили про крышу? – слегка высокомерно спросил тот. – Вы несведущи в естествознании. Крыша не может раскалиться от головешек, тем более что она выше прочих зданий.

– Правильно! – широко улыбнулся Энтони. – Крыша тут совершенно ни при чем. Все дело в стенах. Камень, из которого они сложены, от огня рассыпается.

– С чего вы взяли?

– Сам видел.

Говоря это, он незаметно положил руку поверх руки священника, лежавшей на перилах, и крепко сжал ее, чтобы тот не мог отойти. Но настоятель даже не вздрогнул. Несколько секунд он молча смотрел на Энтони, потом тихо, почти без голоса, спросил:

– Сколько у нас времени?

– Понятия не имею, – ответил Бейсингем, левой рукой незаметно вынимая кинжал. – Может быть, час. Может быть, минута. Предупреждаю, если вы закричите или попробуете бежать, я вас заколю.

– Я не собираюсь ни кричать, ни бежать, – сердито ответил священник. – Тем более что это бесполезно.

– Тогда принесите вина. Две бутылки. Открытых. И присядьте рядышком со мной. Это еще больше успокоит паству.

Он продолжал стоять, наблюдая и за толпой, и за настоятелем. Тот отправился в алтарь. В аббатстве наверняка есть выход для своих – удерет или нет? Нет, вернулся, неся бутылку вина и два простых глиняных стакана.

– А вы думали, я сбегу? – сердито спросил он.

– Дело ваше! – пожал плечами Бейсингем. – Я-то ведь здесь. Просто появился бы еще один аргумент в пользу безбожников, вот и все. Нарисовали бы еще одну картинку.

– При чем тут это? – буркнул настоятель.

– Ни при чем! – улыбнулся Энтони, салютуя стаканом обернувшейся к нему хорошенькой женщине. – Но все равно бы нарисовали. Еде ваши соратники?

– Укладывают те святыни, которые нельзя оставлять огню. Кстати, прежде чем выходить на кафедру, вам следовало сперва поговорить со мной. Или вы думаете, что я умею обращаться с толпой хуже, чем вы и ваши солдаты?

Вино оказалось хорошим. Бутылка вскоре кончилась, и тогда настоятель принес еще одну. Энтони взглянул: толпа заполняла теперь не больше трети громадного собора.

– Я вам еще нужен? – спросил священник.

– Благодарю вас, святой отец, и не смею больше задерживать, – церемонно поклонился Бейсингем. – Вы и так проявили куда больше храбрости, чем можно было ожидать.

Настоятель торопливо пересек собор и вышел в небольшую боковую дверцу. Энтони усмехнулся: все-таки не выдержал церковник свою роль до конца, струсил. Ну и ладно, теперь можно…

Его тянуло оглянуться, посмотреть в окно – что происходит на площади, но лучше было этого не делать. Бейсингему не хотелось еще раз проверять пределы собственного мужества.

– О Всевышний! – тихо сказал максимус, в двадцатый раз поднимаясь на дозорную площадку. – Придет ли когда-нибудь рассвет?

Генерал Гровер не спускался вниз, привычно передавая приказания через адъютантов, а толстенький Эрдли никак не мог устоять на одном месте. Из троих отцов города он оказался самым толковым и хладнокровным, и оба бургомистра беспрекословно ему подчинились. Теперь они распоряжались работами в верхнем городе, но Эрдли все равно то и дело сбегал вниз, чтобы в очередной раз проверить свое хозяйство. На всей «Ленте Трогара» – широкой замощенной камнем полосе под стеной – кипела толпа. Здесь горели костры, на которых готовили еду – для тех, кто был способен есть. Здесь же раздавали воду, лекари перевязывали раненых, монахи разбирали людей по монастырям, иной раз приходили слуги из богатых домов, принося холст, еду и забирая погорельцев – в основном женщин и детей. Надо было делать все очень быстро, чтобы люди не скапливались на «ленте» и прилегающих к ней улицах, и Эрдли раз за разом обходил всех, подгонял, распоряжался, а потом опять поднимался на дозорную площадку. Почему-то максимусу казалось, что с рассветом, когда исчезают порождения ночи, кончится и пожар. Это было, конечно, глупо, он и сам понимал, но…

– Смотрите, – сказал ему Гровер. – Огонь идет неравномерно.

Действительно, на левой, более бедной стороне города, огонь прошел уже три четверти расстояния до стены, на правой, застроенной каменными домами, едва половину. Что творилось под стеной, они не видели из-за густого дыма, но справа шум казался гораздо меньше. Кричали у ворот, а в середине крики стихали, и все чаще верхушки выдвинутых над стеной лестниц оставались пустыми на несколько минут.

– Что, из каменного города все ушли? – поинтересовался комендант.

– Не думаю, – ответил максимус. – Я полагаю, многие остались внизу и пытаются задержать огонь.

– Неужели это возможно? – потрясенно спросил Гровер.

– Не знаю. Но почему бы и не попробовать? Если что, уйти они всегда успеют. А вдруг получится?

Они снова и снова вглядывались в лежавший под ними город. Иной раз налетавший порыв ветра сносил дым, и тогда в темных улицах мелькали какие-то тени. Или это чудилось? Как бы то ни было, сделать они ничего не могли. Оставалось лишь гадать и молиться…

…Едва они вышли с площади, навстречу им выскочила полусотня пехотинцев во главе с молоденьким лейтенантом. Если стражники, пусть и мало понимающие в тушении пожаров, хотя бы не раз имели дело с толпой, то пехотинцы, обученные только убивать, не умели и этого. Ошеломленные происходящим, они растерянно озирались по сторонам. Энтони повернулся к Флори. Пожарный стоял посреди улицы, внимательно к чему-то прислушиваясь. Бейсингема он понял без слов.

– Милорд, в каменном городе борются с огнем. Если бы вы взяли солдатиков да помогли… Здесь от них толку будет немного.

«…Да и от вас, милорд, тоже», – мысленно продолжил его тираду Энтони и, хлопнув напоследок Флори по плечу, подошел к солдатам. Те очумело воззрились на возникшего из клубов дыма человека с головой, обмотанной грязно-серой тряпкой, в непонятного цвета и покроя одежде.

– Лейтенант, – крикнул Бейсингем, – пусть ваши люди осмотрят брошенные вещи и найдут, чем замотать головы. Без этого здесь нельзя!

– Кто вы такой?! – вскинулся тот.

– Генерал Бейсингем, к вашим услугам! – зло сказал Энтони. – К сожалению, в штатском… Вы долго еще собираетесь изображать из себя статую короля Трогара?

Кое-как экипировав и выстроив новоприбывших, Бейсингем повел их туда, где, по его предположениям, находились правые ворота. Ни он, ни солдаты не знали нижнего города, а пожарного больше рядом не было, как не было и испытанных капралов-стражников. Энтони запоздало сообразил, что надо было взять несколько человек из прежней команды – ну да что теперь делать. Приходилось справляться одному и рассчитывать только на себя.

Для начала они заблудились. Оставшись без провожатого, Энтони тут же перепутал смутно темнеющие в дыму ущелья улиц и понял свою ошибку, лишь услышав прямо перед собой знакомый грозный гул огня. Он повернул обратно, уводя команду от пламени, улицы не хотели идти прямо, выгибались и сплетались, как паутина, и даже дорогу спросить оказалось не у кого, потому что людей здесь почему-то не было. Наконец, впереди послышались голоса, солдаты прибавили шагу и вскоре вышли на небольшую площадь, окруженную высокими, не меньше трех этажей, домами. Неподалеку, возле колодца, горели четыре факела, воткнутые в уличные поставцы, и работали горожане: доставали воду и тащили ее по направлению к огню, который, судя по шуму, находился где-то за квартал. Действовали они четко и слаженно, без паники и суеты, и в том, чтобы приводить их к порядку, явно не нуждались.

Энтони подошел к колодцу. Распоряжался работой невысокий горожанин лет сорока с лишним, степенного вида – мелкий купец или зажиточный мастеровой.

– Мейстер! – окликнул его Энтони и, когда тот обернулся, размотал платок.

Горожанин поклонился:

– Ваша светлость! Рад служить милорду Бейсингему!

– Где мы находимся?

– На площади Трех Каштанов, милорд, – снова поклонился тот.

Площадь Трех Каштанов, между кварталами ювелиров и краснодеревщиков. Надо же, куда их занесло, почти к правым воротам.

– У вас спокойно?

– Да, ваша светлость.

– Помощь нужна?

– Благодарим, – он опять поклонился, – помощь нам не требуется. Людей у нас достаточно. Справы всякой маловато: ведер там, топоров… но ведь их и у вас нет?

Энтони велел солдатам отдыхать, присел на каменную скамью у колодца, повернулся лицом к огню и прислушался. Справа не слышно криков толпы, да и огонь вроде бы гудит и трещит потише. Зато слева по-прежнему доносится далекий шум. Энтони догадывался, что отсюда, из богатых и менее населенных кварталов, ушли все, кроме тех, кто остался бороться с огнем, и путь к воротам свободен. Но возле центральных и левых ворот об этом не знают. Надо пройти туда и направить людей в каменный город. Значит, срочно нужен кто-то, хорошо знающий эти кварталы.

– Кто ты? – спросил он у по-прежнему стоявшего рядом горожанина.

– Зандер, подстароста цеха каретников, – еще раз поклонился тот.

– Ты сказал, у вас все ушли. Значит, путь к воротам свободен?

– И ворота, и лестницы, все свободно, ваша светлость. Да и пожар затихает, может статься, сюда и не дойдет.

– Мне нужен кто-нибудь, кто хорошо знает нижний город и… – Энтони запнулся на мгновение, – и не боится смерти.

– Все мы смертны, – сказал каретник. – И все боимся. Что делать-то надо?

– Провести нас к центральным воротам… и дальше, куда будет нужно.

– Повернуть толпу хотите? – с лету понял каретник. – Дело, коли сможете…

– Так кто пойдет?

– Я и пойду.

Он выпрямился, сказал несколько слов остальным и, на ходу заматывая голову, подошел к солдатам.

…Возле центральных ворот они снова попали в ад. Еще за четыре квартала до стены улица Солнца была запружена народом, в человеческую реку вливались ручейки из переулков, единое стремление всех попасть в ворота порождало чудовищную давку. Бейсингем едва успел остановить отряд. Нечего было и думать задержать эту слитную людскую массу, она смела бы и полк, а не то что его полуроту.

– Надо начинать с конца, – сказал Энтони каретнику. Мейстер Зандер остановился, что-то прикинул и, уверенно крикнув: «За мной!», бросился обратно в переулок. Он действительно знал город. Они проходили дома насквозь, протискивались в проходы между стенами, перебирались через ограды, наконец, свернули и выбрались там, где надо – за полквартала от места, где заканчивалась давка. Вырвавшись из переулка и жестокими ударами прокладывая себе дорогу, солдаты перегородили улицу. Обезумевшая толпа рвалась вперед, возле самых лиц пехотинцев замелькали кулаки, ножи, поленья. Несколько ударов тесаками навеки успокоили самых горячих. Толпа, ахнув, качнулась назад, потом вперед и снова назад и, наконец, стала. Энтони сорвал с головы платок.

– Слушайте меня! – закричал он, закашлялся, прижал к лицу платок и, передохнув, начал снова, уже осторожнее. – Бегите переулками к правым воротам! Вы успеете! Там нет огня! К правым воротам!

Он кричал, кашлял, кричал снова – пока, не веря себе, не увидел чудо: люди поворачивали назад, толпа втягивалась в переулки. Поднявшись на крышу, они прошли еще полквартала и повторили тот же маневр, и так снова и снова, пока не дошли до Крепостной улицы. Тогда переулками они вышли на соседнюю улицу Черных Портных, в конце которой, примерно за квартал от Крепостной, тоже бушевала, стремясь к стене и к лестницам, плотно сбитая толпа. Здесь удалось сразу направить людей в спасительные переулки. То же самое они проделали и на третьей улице. На четвертой было уже жарко от подступающего пламени: здесь начинались бедные кварталы, застроенные мещанскими домами вплоть до стены.

– Все! – крикнул Зандер. – Дальше мы не пройдем! Сгорим!

– Тогда беремся за Крепостную улицу! – решил Бейсингем. – Надо гнать их не к стене, а вбок, к центральным воротам. Странно, что они сами туда не идут…

– И не пойдут! – проговорил каретник. – Там наверняка опять толпа. Люди-то прибывают, и все рвутся к воротам. Надо было оставить там солдат, чтобы они все время расчищали улицу, а мы сглупили… Нужно уходить, милорд, а то никого не спасем и сами сгорим…

– Ну, уйти-то мы успеем, время еще есть… Надо все же попытаться… Что это, Зандер! – вдруг выдохнул он, остановившись.

Замерли и солдаты. Впереди, от левых ворот, зарождался и рос чудовищный, нечеловеческий вой, перекрывавший даже гул пламени. Зандер омахнул лицо знаком Солнца, его жест невольно повторили и солдаты.

– Огонь догнал толпу, – тихо сказал он. – Там уже никому не помочь.

Улица под стеной взорвалась многоголосым воплем. Люди ринулись к лестницам. Замелькали тесаки, возле проходов во дворы громоздились трупы – стражники держали оборону.

– Лейтенант! – крикнул Энтони. – Возьмите взвод, постройте людей клином, пройдите на ту сторону улицы и разверните их цепью перед входом во дворы, на помощь стражникам. Я беру второй взвод и иду на улицу Солнца. Выполняйте… – И замолчал, глядя в полные ужаса глаза юного офицера. Энтони понимал мальчика. Одно дело – идти в пекло за спиной генерала, и совсем другое – остаться здесь одному. Та же смерть – и совсем другая. Послать его на улицу

Солнца? А если не справится – что тогда? Ну, а если мальчишка сгорит, а он, генерал, спасется?

– Ладно… – махнул он рукой. – Вы поняли, как перекрывать улицы?

Тот кивнул.

– Возьмите с собой лучший взвод. По пути забирайте всех, кто в мундире, и всех хоть что-то соображающих горожан. Вы должны снова расчистить улицу Солнца. Как хотите. Если будет надо, пройдите по трупам. Если вы этого не сделаете, мы все тут погибнем, наша смерть останется на вашей совести, и моя в том числе. Поняли?

– Понял! – выдохнул лейтенант и замолчал, собирая все свое мужество. – Милорд, я… Разрешите мне остаться здесь!

– Не разрешаю! Вы ведь мечтали о подвигах? Вот и займитесь… Мейстер вас проводит. Когда выполните, четыре раза протрубите в сигнальный рожок, чтобы мы знали. Все! Вперед!

Лейтенант отсалютовал и, взяв два десятка солдат, кинулся следом за каретником. Энтони огляделся по сторонам. Пока что они могли немногое – постараться не допустить смертельной давки у ворот домов. Он построил взвод клином, и солдаты врезались в толпу. Однако на ту сторону улицы им пробиться не удалось. Толпа зажала взвод, стиснула со всех сторон, закрутила, растаскивая в разные стороны. В пяти шагах от Бейсингема находились ворота дома, но с тем же успехом они могли быть от него в пяти милях. Или в пятистах. Энтони не чувствовал своего тела, не слышал своего голоса. Он был в ловушке. Оставалась лишь эфемерная надежда на мальчика-лейтенанта, на то, что ему все же удастся расчистить улицу Солнца и повернуть толпу к правым воротам. Энтони ругал себя последними словами: не надо было поддаваться сентиментальности, следовало идти самому, он бы уж точно справился. Пожалел мальчишку? Прав был отец: жалость – очень дорогое удовольствие. Но сетовать было поздно, оставалось только ждать.

Рядом тяжело, со стоном дышала какая-то женщина. Вот она покачнулась, и в плечо Энтони ткнулось что-то твердое. Он присмотрелся и разглядел две детские головки. Бейсингем обнял женщину, стараясь защитить от толпы, подхватил на руки одного из ребятишек и зашептал что-то утешающее. Та всхлипнула и беспомощно положила голову ему на плечо.

По подсчетам Энтони, прошло минут пятнадцать, хотя казалось, что миновала вечность. За все это время они не продвинулись и на полшага к воротам. Порыв ветра отогнал дым, и Энтони, в свете факелов, укрепленных на стене, увидел, что творится во дворах. Стражники теперь стояли не у ворот, а на крышах, где по лестницам с лихорадочной поспешностью поднимались на стену люди, но лестниц было слишком мало, всего по одной в каждом доме. Сверху сбросили веревки, и во всех дворах приняли одно и то же решение: за концы веревок цеплялись дети, их выдергивали наверх. Но все равно было ясно: не успеть. Огонь подступил близко, на головы людям начали падать головешки. Толпа ответила стоном ужаса, но, стиснутая до последних пределов, даже не дрогнула – для давки попросту не было места. Крики постепенно затихали. Улицу окутала тяжелая, вязкая, обреченная тишина.

Прошла еще одна вечность, наполненная выедающим глаза дымом и совсем уже близким ревом огня. И тут издалека послышался высокий и чистый звук сигнального рожка. Бейсингем весь превратился в слух. Один… два… три… четыре! Немного погодя – еще четыре раза. Ай да лейтенант! Совершил-таки свой подвиг!

Энтони сорвал с головы платок, чтобы его не только слышали, но и видели, хотя бы те, кто рядом, и закричал:

– К правым воротам! Двигайтесь к правым воротам! Там нет огня!

– К правым воротам! Милорд Бейсингем сказал, что у правых ворот нет огня! – зашумели рядом. Громче и громче, дальше и дальше эти слова катились по толпе. Ему показалось, или людская масса на самом деле дрогнула и двинулась вбок? Нет, не показалось, они идут – медленно, едва ощутимо, но идут в сторону центральных ворот.

Энтони и его солдат несло в толпе, как щепки в потоке. Бейсингем попытался определить, сколько они уже прошли. Невозможно! Огонь подошел совсем близко: несмотря на ветер, дышать почти нечем, в дымном полумраке не разглядеть не то что улицы, мимо которых они проходят, а даже ближайшие дома. Теперь, когда ему не о чем было думать, он поневоле задумался о своей судьбе. Бейсингем терял надежду на спасение, обретал ее и снова терял… И тогда он занялся составлением списка тех, кто заслужил награду в эту ночь, чтобы потом никого не забыть.

Внезапно впереди возникло какое-то движение.

– К правым воротам! – послышались голоса. – Вы – в центральные ворота, а вы – к правым! Там нет огня!

«Стражники!» – понял Энтони и, поцеловав на прощание свою невольную спутницу, принялся пробиваться на голос. Добравшись до кричавших, он ухватил за рукав ближайшего солдата в бело-зеленом мундире и тут же получил по плечу тесаком в ножнах.

– А ну, убери руки! – крикнул стражник.

– Поосторожней! – рявкнул Энтони, потирая плечо. На самом деле ему хотелось обнять замученного чумазого солдата, но вот этого делать не следовало.

– Милорд! – растерянно проговорил тот. – Я не узнал…

– Занимайся своим делом! – уже более миролюбиво посоветовал Бейсингем. – Только впредь смотри, кого бьешь…

И, переходя от стражника к стражнику, направился вперед, туда, где армейский рожок призывно трубил сбор.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПРИРОДЕ ЧУДЕС

…Час спустя все было кончено. Слева от центральных ворот к самой стене подступало море огня. Справа, по границе каменного города, густой плотный дым опустился на землю и стоял неподвижно, как вода в пруду в безветренный день.

А утро и вправду выдалось безветренное. Далеко за холмами взошло солнце и тут же скрылось в тяжелых тучах. Город догорал. Дым уже не поднимался вверх, а стелился по земле, скапливаясь внизу, плотный и тяжелый – хоть ножом режь! Верхний город тоже затянуло бурое марево, горько пахло дымом, тяжело и сладко – горелым мясом. Генерал Гровер один стоял на дозорной площадке центральных ворот. Его никто не видел, и комендант не вытирал катившихся по лицу слез. Минута передышки оказалась нестерпимо горькой, не надо было оставаться одному… Все, хватит! Дел по уши и выше, а он тут… Генерал сошел с башни и направился туда, где собирались стражники.

Они уже провели перекличку. В обоих полках недосчитывались примерно четверти людей. Кое-кто, конечно, жив – одни еще не подошли, другие ранены или обожжены. Но все равно потери большие. А у города? Сколько горожан погибло в огне, затоптано толпой, задохнулось в дыму?

Возвращаясь в очередной раз к башне, служившей командным пунктом, Гровер едва не наступил на человека, сидевшего на нижней ступеньке лестницы, устало прислонясь к стене. Явно побывавший внизу, он был одет в то, что, по-видимому, прошлым вечером было нарядным камзолом, на ногах – совершенно неподходящие сапоги тонкой кожи, лицо черное от копоти. Голова покрыта размотанным платком – развязал, а снимать не стал. Споткнувшись об него, Гровер сначала выругался, потом извинился, потом всмотрелся и радостно обнял чумазого оборванца.

– Тони! Живой! Я тебя обыскался. Думал: все, погиб…

– Еще успею погибнуть! – мрачно ответил Энтони.

– Не шути так…

– Какие там шутки! – вскинулся Бейсингем. – Вы на стене давно были?

– Все время там торчу, – поморщился комендант.

– Может, еще раз сходим? Пойдемте! Флори, покажите генералу то, что сейчас показывали мне…

Еще один человек, такой же оборванный и чумазый, как и Бейсингем, первым двинулся по лестнице, генералы пошли следом.

– Видите – слева, внизу, квартал, где нет дыма? – вытянул руку тот, кого Энтони назвал Флори.

– Знаю, – пожал плечами Гровер.

– Обратите внимание: ветер меняется…

– И что? – спросил комендант и осекся. Понял.

Несгоревший квартал примыкал сзади к монастырю Святого Ульриха. В том, что монастырь уцелел, собственно говоря, ничего необычного не было. Перед ним, с той стороны, где начался пожар, лежала Прачечная слобода, между слободой и монастырем – большая вымощенная камнем площадь с проточным бассейном, соединенным крытым водотоком с рекой. Еще один водоток, поменьше, проходил через монастырский двор. Имея сколько угодно воды, отделенные от пожара площадью, монахи и жители легко отстояли монастырь от огня. А поскольку ветер дул немного вкось, от края города к центру, то и квартал за ним тоже уцелел, хоть и был застроен мещанскими домами, и лишь значительно выше пожар снова вступил в свои права.

Это был тот самый монастырь, перед которым Святой Уль-рих совершил свое самое известное чудо – во время страшного пожара сто пятьдесят лет назад он провел по земле черту, перед которой огонь остановился. Ни одна головешка ее не пересекла. Монастырь, осененный таким чудом, наверняка был до отказа полон народом. Там должно находиться несколько тысяч человек. Огонь и вправду обошел их, и теперь они могли ничего не опасаться, но только в одном случае – если не переменится ветер. А ветер менялся, он еще слабо, но уже определенно дул с реки. Если он окрепнет, то погонит пламя на уцелевшие кварталы, сзади вплотную примыкавшие к монастырю, отгороженному всего лишь невысокой стеной из трогарского мрамора.

Если бы собор был каменным, то у укрывавшихся там людей все равно оставались бы шансы уцелеть. Но восемьдесят лет назад, когда старая, помнившая Святого Ульриха церковь окончательно обветшала, благочестивый король Хэлдар приказал возвести на этом месте точную, лишь в полтора раза увеличенную копию прежнего деревянного храма. Как его ни отговаривали, король настоял на своем. И теперь спасавшиеся в монастыре были обречены. Бежать им некуда – огненный ураган утих, но город будет гореть еще не один час, и о том, чтобы пройти по нему с женщинами и детьми, нечего и думать. Возможно, кто-то спасется на площади, если бассейн по-прежнему полон – а если нет? В любом случае это выход для нескольких сотен, но не тысяч.

– Может быть, дождь успеет раньше огня, – задумчиво промолвил пожарный. – Но это еще как сказать… Он придет тем раньше, чем сильнее будет ветер.

Вот уж точно, правы церковники, не искушай Господа. Религиозный порыв короля Хэлдара загнал подданных его правнука в ловушку, из которой не было выхода. Или все же выход есть?

«Еще успею погибнуть!» – внезапно вспомнил Гровер, и у него потемнело в глазах.

– Тони, что ты задумал? – спросил он.

– Флори говорит, что, может быть, удастся отстоять монастырь. Шанс есть, хотя и небольшой. Народу там много. Мы возьмем стражников – естественно, добровольцев, возьмем пожарный обоз и пойдем туда. На месте посмотрим, что можно сделать – или людей вывести, или не дать церкви загореться. А может быть, и то, и другое.

– Ты безумец! – погасшим голосом сказал комендант, понимая, что отговаривать Энтони бесполезно.

– Я солдат, – пожал плечами Бейсингем. – Вы же меня сами учили…

Через пятнадцать минут комендант, на шаг позади Бейсингема, стоял перед строем стражников. Энтони коротко рассказал солдатам, что происходит.

– Я сейчас иду в монастырь, – при этих словах он усмехнулся, представив лицо Рене. Каламбур вышел отменным. – С собой зову только добровольцев. Я хочу, чтобы вы понимали: скорее всего, мы идем на смерть. Но там тысячи людей, там… – он запнулся на мгновение и твердо продолжил: – Там наши святыни. Так что погибшие попадут прямо в рай, без всяких судов и испытаний, это тоже учтите. В общем-то, я все сказал. Да, еще: раненых, очень уставших и обремененных семьями прошу не проявлять героизма. Все. Есть добровольцы?

Несколько томительных мгновений строй стражников стоял неподвижно, потом вперед вышел один, затем еще один, и еще… Никакого массового порыва не было, городские стражники – не безусые новобранцы. Те, кто выходил, не кичились своим геройством, оставшиеся не опускали голов. Энтони пересчитал свое воинство: перед ним стояли восемьдесят четыре человека.

– Да, кстати, – вспомнил он, скидывая на землю остатки тонкого камзола. – Пусть кто-нибудь из остающихся даст мне мундир…

Возле центральных ворот их уже ждало позаимствованное из пожарных обозов последнее техническое новшество: два огромных корыта на колесах, до краев наполненные водой, посередине – большущие насосы, каждый из которых приводили в действие четыре человека. Стражники уже привычно обмотали головы и двинулись к монастырю.

…Без обоза они бы не пробились. Пропитанные водой мундиры в этом адском пекле высыхали за несколько минут, тогда люди выстраивались в ряд перед телегами, их обливали водой, и они снова шли, как можно быстрее, чтобы воды хватило до самого монастыря. Могучие пожарные кони в толстых мокрых попонах, со сдвинутыми до предела наглазниками, не боялись ни огня, ни дыма, стражники тоже не выказывали страха.

«Интересно, насколько шанс попасть в рай без испытаний прибавляет смелости?» – Энтони нервно усмехнулся, отворачиваясь от идущего рядом Флори. Отец говорил: «Не воображай, что солдаты храбрее тебя». А ему, хоть и насмотревшемуся всякого за ночь, по правде сказать, было очень страшно. Бейсингем не так уж и боялся смерти, они были достаточно близко знакомы, но одно дело погибнуть от пули или сабли, и совсем другое – сгореть живым.

– Флори, на что вы надеетесь? – спросил он пожарного. – На святого Ульриха?

– На Святого Ульриха надеялся дурак Хэлдар, который втравил нас в эту историю, – зло сказал пожарный. – А я не надеюсь, я думаю, что там можно сделать.

…Они вступили на монастырский двор. Флори протяжно присвистнул, кто-то из стражников выругался. Нет, они знали, что здесь будет много народу, но что столько… В одном лишь дворе, полого поднимавшемся от ворот к собору, поместилось не меньше двух-трех тысяч человек, вплотную сидевших на траве – лечь было уже негде. Мужчин мало – старики, женщины, дети, калеки… Вывести эту толпу нечего было и думать. Предстоит ли им выжить или умереть, но это будет здесь, и только здесь.

Энтони огляделся по сторонам, отыскивая начальника этой богадельни. От колокольни шли несколько монахов, все в черном – попробуй разбери, кто главный… Шедший впереди священник поднял руки, благословляя прибывших, солдаты остановились и склонили головы. Стало быть, этот… Энтони подошел, слегка поклонился и, уклонившись от поднятой руки, покачал головой.

– Не трудитесь, святой отец, я неверующий.

– Жаль, – сказал священник. – Надеюсь, на суде вам зачтется то, что вы пришли сюда с этими воинами. Что вы намерены делать?

…Они разбились на десятки, собрали всех мужчин и сильных женщин и создали восемь отрядов по пятьдесят человек. Первым делом надо было обойти снаружи монастырь, возле стен которого жители нагородили черт знает чего: сараи, поленницы – и и все так хорошо горит! Убрав весь этот хлам, стали рушить верхние этажи домов, заливая их водой, благо насосы работали исправно. В самом монастыре люди выстроились цепочкой от водоема до крыши и, передавая из рук в руки ведра, поливали дранку и стены, чтобы они пропитались водой. Но дерево стен все равно было слишком сухим, и с этим ничего не поделаешь.

Братский корпус и службы во дворе монастыря были построены так же, как и дома в городе: низ каменный, верх деревянный. Их лихорадочно разбирали, начиная с тех, что примыкали к собору, рубили деревья крохотного монастырского садика. Но уже ясно было, что не успеть. Ветер усиливался, налетал шквалами. Он гнал тучи, но он же гнал и огонь. Когда пламя приблизилось на полквартала, Энтони приказал трубить сбор. Он поставил солдат и сильных мужчин на крышу и во дворе, выстроил к ним цепочки от водоема – передавать ведра, и велел остальным молиться.

– Вот уж какого приказа я от вас не ожидал… – рассмеялся Флори.

Они стояли рядом на стене братского корпуса, вглядываясь в подступающий огонь.

– Лучше пусть молятся, чем хватают нас за руки, – усмехнулся в ответ Энтони.

– А вы сами… – начал было Флори и вдруг, замолчав на мгновение, выдохнул: – Святой Ульрих! Что это?

Энтони поднял голову и онемел. Огонь, только что горевший хоть и сильно, но обыкновенно, вдруг поднялся гигантским вихрем, выше колокольни собора. Тут же они поняли причину – налетевший шквал едва не сбросил их вниз. Люди, что были наверху, попадали на крышу. А еще через мгновение на них обрушился огненный ливень.

Это были не крупные головни, с которыми они имели дело ночью, и не искры, а множество мелких пылающих угольков, от горошины до куриного яйца величиной. Если бы крыша не была так пропитана водой, она бы вспыхнула в мгновение ока. По счастью, обошлось, но стена собора кое-где загорелась. Ее гасили с лестниц, самые отчаянные выплескивали ведра с крыши. За первым шквалом последовал второй, третий – не такие сильные, но и огонь теперь подступил ближе.

Потом ветер на время утих, однако огненный смерч над горящими домами и не думал успокаиваться, наоборот, он разрастался, втягивая в себя обломки, поленья, мебель из разбитых домов, и медленно, но неуклонно двигался к монастырю. Его верхушка, изгибаясь, тянулась к собору. Работа остановилась, люди замерли, в оцепенении глядя на приближавшийся ураган. Энтони тоже застыл, не в силах оторвать взгляда от огненного шквала.

«Беги! – знакомый голос был так отчетлив, что Бейсингем невольно обернулся к пожарному: не слышит ли тот? – Беги к Прачечной площади! Ты сильный, ты спасешься!»

Где он, все же, слышал этот голос? Тот явно шел со стороны огня. Энтони вгляделся в пламя, и на мгновение ему показалось, что это живое существо: косматая голова с разинутым ртом и пустыми темными глазами, тянущиеся к ним руки. Он все это видел! Голос, лицо, круг на раскрытой ладони, в который так и хочется влепить стрелу…

– Аркенайн! – прошептал Энтони. – Ах, чтоб тебя! Не дождешься!

Но руки сами собой бессильно упали вслед за безнадежно поникшим сердцем.

И тут ударил монастырский колокол. Люди словно проснулись. Снова замелькали ведра с водой, заработал пожарный насос, поливая остатки братского корпуса.

Жар усиливался, еще немного, и его будет не вынести. Огонь постепенно заходил сбоку – горел квартал между монастырем и стеной. Это было опаснее всего, именно там дома подступали близко к собору, и спасало защитников монастыря только то, что ветер по-прежнему дул от реки, а не вдоль нее. Однако внешняя стена колокольни уже загорелась.

Энтони, улучив мгновение, кинул взгляд на небо. Тучи стремительно приближались, но ветер обрушивал на них все новые и новые порции огненного ливня, и никто не мог сказать, в чью пользу закончится состязание между приближающимся дождем и подступающим огнем, кто выиграет этот смертельный забег.

Он не сразу понял, почему пот, покрывавший лицо, вдруг стал таким холодным и обильным. И лишь когда струи воды, затекая за расстегнутый воротник мундира, потекли по телу, до него дошло, что дождь пришел первым. Люди вокруг прыгали, кричали что-то несусветное, обнимались. Энтони спрыгнул со стены, упал на колени прямо в грязь, в которую на глазах превращалась ухоженная земля монастырского садика, и закрыл лицо руками.

…Кто-то тронул его за плечо. Бейсингем поднял голову: неподалеку стояли несколько солдат и горожан, другие столпились чуть подальше. Над ним склонился настоятель, мокрая ряса облепила худощавое тело. Энтони почему-то некстати вспомнил пасквильную картинку об умерщвлении плоти изобилием: толстенные монахи за уставленным яствами столом. Похоже, этот и вправду соблюдал посты.

– Вам худо, генерал? – спросил монах.

– Я плачу! – выдохнул Энтони. – Могу себе позволить. Все кончилось.

Монах кивнул, как будто только теперь ему все стало ясно.

– Здесь хоть кто-нибудь, кроме меня, понимал, что мы были обречены? Когда я вел сюда солдат, я сказал им, что мы идем на смерть, но они, кажется, мне не поверили.

– Я бы тоже не поверил. Вы бы не ввязались в безнадежное дело. Если вы сюда пошли, значит, какие-то шансы были.

– Один из ста, может быть… Но хоть кто-нибудь, кроме меня, это понимал? Вы понимали, отец настоятель?

Монах кивнул.

– Понимал. Я тоже оценивал их, как один из ста. Девяносто девять за то, чтобы погибнуть, и один – что произойдет чудо. Когда вы появились, я понял, что чудо все же произошло, и стал оценивать их, как один из десяти. И снова ошибся, потому что остальные, не такие неверующие, как ваш покорный слуга, увидев вас, поверили в спасение. А даже малая вера творит великие чудеса.

– Например, ускоряет бег туч… – усмехнулся Бейсингем.

– Видите ли, чудеса ведь бывают разные. Сто пятьдесят лет назад святой Ульрих вышел и приказал огню остановиться, и ни одна головешка не перелетела проведенной им черты…

– Вы что, вправду в это верите? – удивленно взглянул на него Энтони.

– Конечно! – ответил настоятель. – Хорошим бы я был пастырем, если бы не верил… Но бывают чудеса и обыденные, например, вовремя начавшийся дождь. Или то, что милорду Бейсингему пришло в голову направиться именно сюда. Могло ведь и не прийти…

– Могло! – вздохнул Энтони. – Меня вообще могло за это время сто раз убить. Ладно, давайте к делу… Вы сможете нас хоть чем-нибудь накормить?

– Горячее будет через несколько часов, а пока можем дать хлеба и вина. Годится?

Энтони кивнул:

– Вполне. Час отдохнем, а потом двинемся обратно. Да, кстати… не очень-то рассчитывайте на помощь. Там, наверху, не до вас…

– На помощь мы не рассчитывать не можем, – все так же спокойно ответил настоятель, словно бы они сидели в креслах в гостиной. – Мы только ей, этой помощью, и живем, и пока что там, наверху, о нас заботились. А уж без земных властей из верхнего города как-нибудь управимся. Вам известно, милорд, что с древних времен монастыри были хранилищами запасов на случай бедствий? Или вы полагаете, что пожертвования мы на вино, устриц и блудниц употребляем? Не краснейте, милорд, сейчас многие так думают. Я вас попрошу еще об одном: прикажите вашим воинам назвать отцу Никодиму нашему свечнику, свои имена. Сколько этот монастырь стоит, столько здесь за них будут молиться. Как ваше имя, милорд?

Бейсингем представил себе небесные весы: на одной чаше – он, распутник и богохульник, а на другой – имя на церковной табличке, и зашелся смехом.

– Вы что же думаете… что меня… из-за вашего поминания… в рай пустят?

Он смеялся также нервно и неестественно, как за несколько минут до того плакал и не сразу заметил, что настоятеля-то рядом уже нет. Тот стоял чуть подальше, перед группой солдат.

– Воины, – спросил монах, – кто-нибудь знает церковное имя вашего командира?

– Энтони… милорд Энтони Бейсингем. Мы всех его имен не знаем, – ответил кто-то.

– Ну и ладно. Даже если у него церковное имя и другое, Господь разберет, о ком мы молимся.

Бейсингему стало неловко. В конце концов, он сам еще утром говорил солдатам о святынях, да и вообще, простой народ во все это верит. Он подошел к настоятелю.

– Святой отец… Простите… Мне сегодня здорово досталось, не обижайтесь… Мое церковное имя – Дамиан. Считаете нужным – молитесь, дело ваше…

И, жестом приказав солдатам следовать за собой, пошел в сторону монастырского двора, где монахи уже раздавали хлеб и вино.

…Однако силы свои Энтони переоценил – впрочем, как и силы солдат. Почти никто не ел, хлеб прятали за пазуху или не брали вовсе. От пожарища остро тянуло гарью, но Бейсингему еще с ночи чудилось, что над всем стоит запах горелого мяса. При одной мысли о еде сразу же замутило, и он, выпив лишь кружку легкого вина, тяжело опустился на груду камней в углу двора.

– Ваша светлость, – подошел к нему один из унтеров, – нас сегодня еще куда погонят?

– Не думаю…

– Тогда, может, пораньше пойдем? Чего тут ждать? Очень уж хочется до казарм добраться.

Энтони кивнул, и унтер побежал собирать людей.

Обратно дошли без приключений. Дождь потушил груду развалин, еще вчера бывшую нижним городом. Кое-где уже появились люди. Двое мужчин, одетые как зажиточные горожане, по виду – отец и сын, стояли перед обгорелыми стенами небольшого домика. Когда солдаты подошли, старший не шевельнулся, младший поднял голову – пустое лицо, ничего не выражающие глаза.

– И чего стоят? – негромко спросил кто-то сзади, когда они прошли мимо. – Толку-то? Если и спасся кто, так ведь не здесь же искать…

Энтони был с ним совершенно согласен. Ему было непонятно поведение людей, которые вместо того, чтобы разыскивать близких, бесцельно кружат около сгоревших домо