/ Language: Русский / Genre:popadanec

Снежный мальчик

Евгений Новиков

«Снежный мальчик» – это роман-фэнтези, события которого поначалу разворачиваются в обычной жизни, но затем переходят в фантастический мир. Герой романа попадает в водоворот невероятных приключений, подвергается разным опасностям, преодолевает немало препятствий, чтобы найти свое сердце, похищенное ведьмой.

Евгений Новиков

Снежный мальчик

Часть I

Глава I

Черный камень

Она была большая и красивая. Поведет бровью – сердце Рома так и забьется, глянет – по горлу прокатывается холодок. Как от конфеты "Тик-Так".

Знай: если на тебя посмотрела девушка, и по твоему горлу прокатился холодок, это не девушка, а ведьма на тебя посмотрела и ты – ее добыча. Но Ром, которому недавно исполнилось одиннадцать лет, не знал этого.

Однажды, когда он стоял столбом и смотрел, как Алина ловит майских жуков – это было вечером у старого пруда – она неожиданно бросила ему в лицо жука. Жук щелкнул прямо в лоб и отлетел в траву. Все ребята засмеялись, а Ром убежал и расплакался.

Всю ночь он не спал и решил больше никогда не выходить из дома, чтобы не видеть обидчицу, но утром был уже на улице. Он бродил по городу в надежде встретить Алину, но ее нигде не было. И вдруг, когда он уже стал терять надежду, как будто издалека, но в то же время рядом он услышал голос:

– Ты меня ищешь?

Ром поднял глаза – прямо перед ним стояла Алина.

– Ну, вот и нашел, – Алина негромко засмеялась и погрозила Рому пальчиком. – Нехорошо таким маленьким, таким совсем маленьким мальчикам думать о взрослых девушках!

Она резко повернулась и зашагала вниз по улице. Ни секунды не размышляя, куда он идет и зачем, Ром поспешил за Алиной. Сначала она свернула под арку, и они прошли через незнакомый и совершенно пустой двор. Удивительно, что, хотя было лето, двор оказался засыпанным сморщенными осенними листьями, которые тонко хрустели под ногами. Потом они долго шли по тропинке между красной каменной стеной и молочно-зелеными зарослями странных растений, среди которых мелькали фиолетовые, как платье Алины, цветы. Но вот тропинка свернула влево. Где-то в зарослях, скрывших красную стену, раздался быстрый шепот, и звякнуло железо. Ром обернулся, но ничего, кроме колышущихся стеблей, не увидев и опасаясь потерять Алину из вида, прибавил шагу. Слева между зарослями блеснула вода. Алина сбежала к ней и остановилась у большого черного камня. Возможно, он и не был таким уж черным, но река была так сильно залита солнцем, что черными казались и вода, и кусты, наклонившиеся к ней на том берегу, и шипящие на ветру островки тростника.

– Ромчик, ты искал меня за тем… – Алина как-то странно вздохнула, – чтобы сказать что-то? Так скажи, я не буду над тобой смеяться. И никому не расскажу.

Ром молчал, опустив голову.

– Ты любишь меня?

– Люблю, – сказал Ром.

Алина захохотала и, зачерпнув из реки полные пригоршни воды, облила Рома. Он зажмурился, а когда открыл глаза, ведьмы не было. Смеркалось, и мальчик в надежде найти Алину пошел по берегу реки. В полумрачной тишине квакали лягушки, над темно-зеленым зеркалом вод поднимался туман. Погасла полоска горизонта, и по небу – от края до края – рассыпались белые крупные звезды. Огни города остались позади. Холодная вечерняя роса обжигала ноги, но мальчик не останавливался.

Невдалеке мелькнул огонек. Подойдя поближе, Ром обнаружил маленькую деревянную избушку, вроде деревенской бани, окошко которой мерцало неровным светом. Заглянув внутрь, Ром увидел обмазанную глиной печь и короткую деревянную скамейку, на которой в стеклянном блюдце стояла зажженная свеча.

Мальчик осторожно вошел в избушку и стал ее осматривать. Внимание его привлек большой медный таз, стоявший в углу. Сразу было видно, что таз этот старинный – на позеленевших боках его блестели две толстые витые ручки, под одной из которых темнело непонятное клеймо. Дно таза покрывала кисло пахнувшая жижа. К тому времени Ром проголодался. Он слазил за печку и среди вороха разных трав нашел луковицу. "Эх, хоть бы хлеба какой кусочек" – подумал он, принимаясь обдирать луковицу. В этот миг окошко хлопнуло, и большая темная птица взгромоздилась на подоконнике.

– Кыш! – махнул на нее рукой мальчик.

Птица, однако, не испугалась. Тряхнув крылом, она повернула голову боком и так посмотрела на Рома, что по спине у него побежали мурашки. Вдруг птица вся встрепенулась, ударила крылом и, отчаянно кувыркаясь, будто попалась в силки, обрушилась с подоконника в таз. Оттуда полетели длинные черные перья, послышались пронзительные клики и торопливый, все убыстряющийся стук когтей. Вдруг все смолкло.

Прижавшись спиной к стене, Ром неотрывно смотрел на загнутый наружу край медного таза. Из него начало медленно подниматься что-то вроде холма, покрытого черной тканью. Затем образовался еще такой же холм, но поменьше. Оба холма росли одновременно. И вскоре тот, что поменьше, оказался головой старухи в черном платке, а больший – ее горбом. У старухи был длинный, загибавшийся вбок нос и впалые глаза.

Ром закричал, и старуха исчезла. Но тут же из-за края таза стали подниматься два пика под белой тканью. Пиками оказались вершины причудливого головного убора женщины с желтым, словно воском налитым лицом и закрытыми глазами. И хотя ее лицо казалось не таким страшным, как у старухи, Ром почувствовал, как у него на голове поднимаются волосы. Но и это лицо исчезло в темневшей глубине медного обода, и на обод легли розовые пальцы девушки. Эти пальцы выглядели нежными и хрупкими, но ногти на них отсвечивали железом. Вслед за пальцами показалась голова, и Ром узнал Алину. Она росла прямо на глазах, словно закипающее молоко. Золотистые огни пробегали по ее шее и плечам, и казалось, что это тысячи огнедышащих птиц ныряют в далеком лазоревом облаке.

– Уйди, ведьма! – закричал Ром, прижимаясь в угол за печку.

– Тише, тише, – прошептала Алина, медленно вставая с корточек и сверкая обнаженным, словно из драгоценного камня выточенным телом. – Я пришла за тобой.

Ром прыгнул на лавку, свечка опрокинулась, и он, нырнув в кромешной темноте под ищущие руки ведьмы, выскочил из избушки.

Ром бежал по тропинке, освещенной полной луной, среди оцепеневших деревьев и кустов, сиявших черными озерцами. За своей спиной он слышал легкие быстрые шаги ведьмы и шорох осоки. Вот ведьма уже совсем рядом, он спиной чувствует, как тянутся к нему ее руки и ее дыхание. Зацепившись за коряжину, мальчик ничком упал на землю. И по всему небу, по всей земле раздался ликующий хохот Алины.

Повернув голову, Ром увидел в кустах громадный кусок мрамора, похожий на обломок древнегреческого храма, какие изображают в учебниках истории. Кусок мрамора дрогнул, и мальчик понял, что это вовсе не мрамор, а палец на ноге ведьмы, стоящей над ним. Он приподнял голову и содрогнулся – ведьма выросла до невероятных размеров: ноги ее, переливаясь трепещущим звездным светом, пронзали ночное небо до самого дна.

Из подлунной вышины в голову Рома слетел голос:

– Твои руки ушли в лед, твое сердце потеряно в океане, твоя память прошла ночным ливнем. Ты снежный, и пусть не будет тебе возврата.

Призрачный колосс исчез, и рядом раздался голос Алины:

– Да, Ромчик, ты стал снежным мальчиком. – Алина стояла на тропинке. Она была обычного своего роста, дивное тело ее сияло и мерцало в сгибах, а глаза светились по-волчьи. – Теперь ты можешь найти золотой ананас, в котором твоя душа.

– Зачем? – срывающимся голосом спросил Ром.

– Чтобы убить свою душу и стать господином мира и моим господином, – холодная стопа ведьмы опустилась ему на спину и прижала к земле. – Ведь ты хочешь стать моим господином?

Тяжесть ее ноги стала нестерпимой. Ром почувствовал, что теряет сознание, и вместе с сознанием, как из дырявой посудины, из него уходит страх.

Глава II

Булка, потерявшая покой

Ведьма исчезла. Ром поднялся с земли и почувствовал, что стал другим. Нет, он не забыл о доме, о том, что его там ждут, но помнил это только головой – сердце оставалось холодным. Непостижимые, страшные превращения ведьмы теперь казались ему чем-то вроде занимательных фокусов. Он шел по ночному лесу, срывая на ходу ягоды малины, которой здесь было видимо-невидимо. Он беспечно насвистывал, готовый встретиться, хоть с красноязыким медведем, хоть с самим чертом. Глаза его обрели удивительную способность видеть в темноте не хуже совиных. Кстати, сов в лесу было до странного много. Серыми гроздьями облепляли они ветки деревьев и, что было еще более странно, держали в лапах кусочки разбитых зеркал.

А что это за беленькое в красном платочке прячется, ползет в траве?

Ром подкрался поближе и прыгнул. В его руках оказалась булка, вроде тех, что продают в магазинах. Но даже на самый первый взгляд она весьма отличалась от них. Во-первых, булка, до того, как попасть в руки мальчика, худо-бедно, но самостоятельно передвигалась. Во-вторых, на ней был красный платок. И, в-третьих, попавшись в руки, она немедленно (обычные булки этого не смеют) воскликнула:

– Я требую, я решительно требую прекратить этот произвол! Моментально отпустите меня! Слышите, моментально!

Булка стала вырываться из рук мальчика.

– Что значит "моментально"? – спросил Ром, не разжимая пальцев. – Я, конечно, могу тебя отпустить, если пожелаю. Но с какой это стати, ты чего-то требуешь от меня? Да я просто съем тебя в ответ на твои безрассудные требования!

– Ну, я прошу вас! Слышите, прошу!

– Так-то оно лучше, – сказал Ром, по-прежнему не выпуская булку из рук. – Возможно, я и не съем тебя… Но в любом случае я желаю сначала поговорить с тобой, потому что никогда прежде мне не попадались такие булки, как ты. У тебя нет ни ног, ни рук, а ты при этом… Вернее, без этого умудряешься ползать. Рта у тебя тоже нет, а ты болтаешь всякий вздор… И потом, почему на тебе этот красный платок?

– Вы, что, недавно оказались в потаенной стране? – спросила булка. В голосе ее звучало и недоверие, и желание обмануть собеседника, если такая возможность представится.

– Только что, – сказал Ром. – Но это не значит, что я олух. Так что, советую говорить со мной без всяких выкрутасов. Кстати, можешь обращаться ко мне на "ты".

– Хорошо, я буду говорить на "ты" и правду. Тем более, что мне скрывать особенно нечего. Ты спрашиваешь, почему я, не имея ног, передвигаюсь? Положа руку на сердце, скажу – не знаю. А сам ты разве можешь сказать – почему передвигаешься? Потому что у тебя есть ноги? Но это же просто смешно! Сами по себе ноги тут ни при чем. Ими командует голова, без нее они бы и шагу не сделали. Конечно, ты можешь сказать, что у меня нет головы. Возражать на это я не стану, однако замечу, что видимое ее отсутствие не мешает мне думать и говорить. Кстати, рта у меня тоже как будто не видно, а между тем я с тобой разговариваю. И отрицать это, надеюсь, ты не собираешься? Вижу я преотлично, одновременно во все стороны. А почему я так устроена, хоть режь меня, не знаю. Видно, уж такой мне положено быть в потаенной стране.

– А что это за потаенная страна такая?

– Ну… надо полагать… Не знаю я, что надо полагать! Отвяжись!

– Нет, пожалуй, я все-таки тобой отобедаю, – сказал Ром и нарочито облизнулся.

Булка вновь попыталась вырваться, но, убедившись, что это ей не по силам, смирилась.

– Ну, хорошо, прости меня за грубость, – сказала она. – Это все от моих расстроенных нервов. Готова продолжить ответы на твои вопросы. Итак, ты поинтересовался, почему я хожу в платке. Что ж, отвечу. Я хожу в нем, потому что он… Нет, это тайна. Не скажу.

– Что ж, попробую сам узнать, – Ром сорвал с булки платок и увидел, что от нее откушен изрядный кусок.

Булка сразу потемнела, и стала содрогаться в рыданиях без слез.

– Ну что ты, успокойся, я не хотел тебя обижать. Просто ты ведешь себя довольно непоследовательно. Согласись, непоследовательное поведение редко кому нравится.

– Что мне делать? Что мне делать? – застонала булка.

– Да что, собственно, случилось? – Ром рассердился. – Хватит наводить тень на плетень!

– Здесь нет теней, – булка всхлипнула. – И не сжимай меня так сильно. Если ты меня отпустишь, я, честное слово, не убегу и расскажу все по порядку. Тогда тебе сразу станет стыдно, ведь ты обижаешь несчастнейшее существо!

Ром положил булку и, усевшись от нее на расстоянии вытянутой руки, приготовился слушать. Булка в свою очередь поправила платок, так, чтобы скрыть укушенное место (любопытно, что поправила она его без помощи рук, которых у нее, как и у всех других булок не было, и чем поправила – непонятно) и начала свой рассказ.

– Как известно, хлебобулочные изделия отличаются от людей, – сказала она и сделала паузу, чтобы у слушателя было время по достоинству оценить ее мысль. – По крайней мере, булки появляются на свет иначе, чем люди. Когда-то я была зернами, качавшимися на высоких крепких стеблях. Это было прекрасное, романтическое время! Только представь – голубое небо, молодой ветер и поле до самого горизонта. Да, это было незабываемое время моего отрочества. Но однажды на поле пришли люди. Они пели веселые песни. Что-то вроде: "Пахнет ржище спелым хлебом, и поет о жизни звонко каждый колосок". И с такими-то вот песнями, они срезали под корень все поле! Какое чудовищное лицемерие! Могли ли петь радостные песни о жизни обреченные колосья? Они стояли молча и ждали последнего удара. Они презирали людей за их глупость и равнодушие к чужой боли. Палач надевает на свою голову колпак, чтобы его не узнали. А наши палачи улыбались, пели лживые песни от нашего имени и подмигивали женщинам, которые им охотно отвечали тем же.

Ром нахмурился.

– Не стоит, – сказала булка. – Я рассказываю об обычных людях, а ты совсем другой, ты снежный. К тебе у меня нет никаких претензий. Итак, если не возражаешь, я продолжу. Потом люди скрутили проволокой стебли и бросили их в поле, а нас, зерна, ссыпали в сарай. Среди нас не было никого, кто уже проходил этот путь, и поэтому мы с тревогой ждали, что будет дальше. А дальше было все буднично и просто. Время от времени в сарай приходили люди и забирали нас частями. Мы гадали, куда именно и не могли отгадать. Но хуже всего было ночью. В сарай приходила старая отвратительная мышь и ела нас, ела. "Всех вас сожру", – говорила она, посмеиваясь, и усы ее блестели при лунном свете.

– У нее блестели усы? – Ром встрепенулся. – У нашей учительницы тоже были блестящие усы. Она учила нас писать. А если, кто делал ошибку, она била по пальцам линейкой. Наклонялась и била. И вот тогда-то усы ее и блестели. К нашему счастью, она скоро перешла работать в газету.

– Что, у нее были длинные усы? – поинтересовалась булка.

– Нет, такие коротенькие, черные. Над верхней губой.

– А у нашей мыши усы были на щеках. И предлинные. Впрочем, не хочу даже вспоминать о ней. Вскоре мы поняли, что жизнь – вещь капризная и всегда разная. Сегодня ты радовался солнышку, а завтра, глядишь, тебя стерли жерновами и сделали муку. Ну, потом были другие малоприятные процедуры, и в конце концов я стала булкой. "Что ж, – подумала я. – У каждого своя судьба. Если мне суждено было стать булкой, то я не уроню своего звания. Пусть меня едят, если жизнь распорядилась таким образом". На съедение я попала в хорошую добрую семью. Подтянутый молодцеватый отец, ласковая заботливая мать и два румяных веселых мальчика. Быть съеденной такой семьей – большая удача. Некоторые булки, как я потом узнала, попадают в немытые руки и на грязные липкие столы.

Меня положили на великолепный обеденный стол среди разнообразной снеди. В фарфоровой кастрюльке дымился борщ, рядом стояла укутанная полотенцем, чтобы не уходило тепло, кастрюля с картошкой. В тарелочках лежали салаты из овощей и рыбок. На белой накрахмаленной скатерти блестели серебристые вилки и ложки и длинный отточенный нож.

Мать разлила по бокалам сок и вышла, чтобы звать всех к столу. Я приготовилась к неизбежному и, чтобы не дрогнуть в последнюю минуту, стала вспоминать родное поле и, как мне было там хорошо. И вот тут-то… Тут-то это и случилось. Занавески раскрытого окошка раздвинулись и в комнату прыгнуло странное существо. Человек – не человек, зверь – не зверь. Больше всего оно было похоже на одного из тех рокеров, которые однажды с ревом и улюлюканием проезжали мимо нашего поля. Черная в железных заклепках куртка, длинные нечесаные волосы, перчатки с грубыми раструбами. Существо, тихонечко насвистывая, прошлось туда-сюда и с нахальством посмотрело на меня. Я, как и полагается добропорядочной булке, сделала вид, что в упор не вижу это наглое создание. Между тем оно схватило меня со стола… – тут булка запнулась и продолжила дрогнувшим голосом. – …схватило, откусило от меня кусок и небрежно бросило на стол. Потом на ходу хлебнуло сока и выпрыгнуло в окно. Что мне было делать? Вот-вот должны были войти люди. "Э-э", – сказали бы они, – что это за булка лежит на нашем столе?! Мы покупали хорошую, а эта – с оторванным боком! Куда нам такая негодная!" Я поняла… – тут ее голос снова дрогнул. – Что у меня нет больше чести. И достоинства тоже нет. Ни минуты не могла я оставаться в этом доме. Схватив висевший на стуле платок, чтобы скрыть свой позор, я выпрыгнула в окно и пустилась, куда глаза глядят. С тех пор вот и скитаюсь.

Булка умолкла.

– Стоило ли так переживать из-за какого-то куска, – сказал Ром.

– Это для тебя он какой-то. Если бы от тебя откусили кусок, ты тоже бы сказал – стоит ли переживать? А? Что же молчишь? – у булки от негодования перехватило дыхание, но она взяла себя в руки и продолжила. – С тех пор я вынуждена всегда носить этот платок, чтобы никто не увидел моего позора. А ты сорвал его, самым отвратительным способом!

– Не знаю, почему ты говоришь "отвратительным", но прошу за это извинения.

– Ты его не получишь. Такие поступки не прощаются. Впрочем, рассказ мой не окончен, и я его продолжу во что бы то ни стало. Любое дело следует доводить до конца. Итак, едва я ступила на путь скитаний, на меня обрушилась новая напасть. Меня стал преследовать…

– Если это тот рокер, то я готов с ним разобраться, – сказал Ром.

– В том-то и дело, что я не знаю, кто меня преследует. Булка я, конечно, добропорядочная, но не храбрая. И вот, представь себе, только наступают сумерки, а я уже слышу крадущиеся ко мне шаги. Я бегу. Только отдышусь – опять шаги. А кто идет – не видно. Я потеряла и честь, и покой. Все сразу! Ну почему, почему окошко оказалось тогда открытым?! Из-за какой-то нелепой случайности все пошло наперекосяк!

– Не думаю, что для тебя было бы лучше, если бы тебя тогда съели. – Ром задумался. – Нет, не лучше.

– Т-с-с-с, – прошипела булка и съежилась. – Ты слышишь?

За деревьями прошелестели шаги и стали медленно приближаться. Кто-то невидимый, задев еловую ветку, вышел к тропинке и остановился.

– Это он, – прошептала булка и задрожала.

– А ну, булка, беги во всю свою прыть! – воскликнул Ром и, поднял с земли гладкую еловую шишку.

Упрашивать булку не пришлось. Не разбирая дороги, пустилась она наутек столь стремительно, что красный платок ее заклокотал, как парус, в который угодил порыв штормового ветра. Ром размахнулся и метнул шишку туда, где шаги остановились. Невидимка прыгнул за кусты можжевельника и стал медленно красться, чтобы подобраться к Рому со спины. Ловко пущенные шишки со звоном отскакивали от стволов, рассекали кусты, но определить попадали ли они в невидимку, было никак невозможно. Во всяком случае, шаги не утихали и кружились вокруг мальчика.

– Эй, шагастик, а ну-ка покажись! – призывал Ром невидимку, но тот лишь хрустел упавшими ветками и все старался подобраться к Рому со спины.

Совы, поначалу с опаской наблюдавшие за метанием шишек, стали вновь глядеться в свои зеркальца.

– Эй, совы, вы видите, кто ко мне крадется? – крикнул мальчик. Вместо ответа совы только отрицательно закачали своими большими головами – может, они, действительно, не видели, а может, сочли такое обращение к себе непочтительным и не пожелали разговаривать с грубияном.

Решив, что ни от метания шишек, ни от сов нет никакого проку, Ром отправился дальше. Однако шаги не отставали. Видимо, они забыли про булку и задумали преследовать мальчика. Они останавливались, когда он останавливался и бежали, когда он бежал. Желая избавиться от назойливых шагов, Ром пошел спиной вперед, но и это не помогло: шаги вновь оказались сзади и тоже пошли задом наперед. Тогда Ром придумал маленькую хитрость – остановился и, сделав вид, что собирается перевязать шнурок на ботинке, внезапно прыгнул на остановившиеся сзади шаги. Кто-то вскрикнул в кустах, и шаги быстро устремились туда. Видно, шаги принадлежали вскрикнувшему, который обладал удивительной способностью, оставаясь на месте, пускать их, куда ему вздумается. Но на этот раз ему не повезло – шагам-то его, конечно, ничего не доспелось, а вот ногам, хотя те и находились далеко, не поздоровилось.

– Ого-го! – победно закричал Ром. – Я никому не дам спуску! Я снежный мальчик!

"Мальчик-альчик-чик!" – повторило эхо, и к ногам Рома со звоном упал осколок зеркала.

Глава III

Месса

Ром наклонился и, с недоумением увидел, что в осколке разбитого зеркала ничего не отражается. Мальчик стал поворачивать его в разные стороны, но зеркало по-прежнему оставалось слепым.

– Мой юный друг что-то нашел? – спросил незнакомец в длинном синем плаще. Он шел к Рому, слегка прихрамывая и улыбаясь. Вернее сказать, улыбался он только отчасти, потому что губ, где содержится главная часть улыбки, у него не было. Зато у него был короткий острый клюв и большие круглые, как у птицы глаза. Под ними-то и плясали морщинки, которые возникают при улыбке.

– А-а, зеркало без отражения. Известная штука, – он взял осколок, прищурившись посмотрел вверх, и запустил его в небо. – Битые зеркала нам сейчас ни к чему.

Сияя желтым, осколок летел все выше и выше, пока не скрылся в черном ночном небе.

– Ловко, – сказал Ром. – Мне так высоко не закинуть.

– Пустяки, – незнакомец ударил ладонью о ладонь. Кожа на них была чешуйчатая, поблескивавшая, пальцы длинные и тонкие, по четыре на каждой руке. – Что в любом деле главное? Правильно, тренировка.

Тон, которым он это сказал, не понравился Рому. Таким тоном говорят с детьми взрослые, когда говорить не хочется, но нужно изобразить дружелюбие.

– Послушай, приятель, а не тебе ли я случайно только что отдавил ногу? – поинтересовался Ром. – А то я гляжу, ты вроде, как прихрамываешь?

– Мне ногу? – незнакомец изобразил на своем удивительном лице недоумение, будто не понимал, что значит отдавить ногу.

– Да, тебе ногу.

– Нет, ты не отдавливал моей ноги.

– А чего ж ты хромаешь?

– Ну… понимаешь ли, дело в том, что я путешественник и очень много хожу. Спроси любого, и он тебе скажет, что нет более известного, знатного, отважного путешественника, чем я. Зовут меня Манулий и путешествую я повсюду. Вот, видно, где-то случайно и повредил себе ногу. Например, в горах или в каком-нибудь глухом овраге, или переправляясь через бурную реку, или…

– Преследуя булку.

Манулий в задумчивости огладил длинными пальцами свой жирненький подбородок, обросший мелкими синими перьями, и два раза моргнул. Когда он моргал, глаза его застилала тонкая золотисто-зеленая пленка.

– Ну, так как же насчет булки? – поинтересовался Ром.

– Мой юный друг, неблагоразумно быть таким дерзким, в том положении, в каком ты теперь находишься. Здесь ведь нет никого, кто мог бы тебя защитить. – Манулий недобро усмехнулся.

Обыкновенный одиннадцатилетний мальчишка, оказавшись в ночном лесу один на один с загадочным и, видимо, недружественным созданием, напоминавшим сразу и человека, и птицу, и ящерицу, попал бы в весьма затруднительное положение. Но Ром был теперь снежным человеком. А снежные люди не впускают в сердце страх, как обычные люди не впускают в свои дома неведомых ночных странников.

– Ах, ты мне угрожаешь?! – воскликнул Ром и сжал кулаки. – Мне не нужны никакие защитники, я сам сумею постоять за себя!

– Ну что ты, что ты, – голос Манулия потек, как льдинка, попавшаяся в горячую ладонь. – Никто и не думает тебе угрожать. Просто в потаенной стране случается разное, и я хотел бы предостеречь тебя от необдуманных поступков. Ты храбр, но одного этого здесь мало.

Ром молчал. Манулий медленно, что-то обдумывая, прошелся туда-сюда и продолжил:

– Я понимаю, что у тебя нет оснований доверять мне. Да ведь и я тебя совсем не знаю… Но мне нужна твоя помощь. Кроме тебя никто мне не поможет.

– Что-то ты, дядечка, совсем запутался. – Ром рассмеялся. – То стращаешь, то помощи просишь. Иди-ка лучше своей дорогой. А за мной – не надо. Побереги ноги. – Ром повернулся, чтобы уйти, но Манулий вдруг упал перед ним на колени.

Одной рукой он выхватил из потайного кармана горсть золотых монет и протянул их мальчику, а другой – с жадностью вцепился в его штанину. Манулий весь трясся и щелкал клювом, пытаясь что-то сказать, но у него это никак не получалось.

– Встань и успокойся, – сказал Ром. – Видишь, я никуда не ухожу.

Манулий с поспешностью голодного зверька, которому предложили угощение, вскочил на ноги и воскликнул:

– Все, все, я спокоен! Только умоляю тебя, не уходи! Хочешь – возьми все мое золото, но только не уходи.

– Да не нужно мне твое золото. – Ром сдвинул брови.

Манулий мгновенно сунул монеты назад в потайной карман и продолжил:

– Я давно тебя жду. Только ты можешь помочь мне. Когда-то, в незапамятные времена я случайно попал в эту Потаенную страну и с тех пор хочу снова вернуться в мир людей и стать человеком. Наступила Великая Ночь, когда открываются дороги во все Миры. Я научу тебя, что нужно сделать, и тогда передо мной откроется нужная мне дорога.

– А почему ты решил, что я буду помогать тебе? – спросил Ром. – И как я могу открыть эту дорогу? Ведь прежде я ничего подобного не делал.

– В Великую Ночь все возможно. Я бы сделал это и без твоей помощи, но я уже стар и ни на что не годен. Видишь эти гнусные перья, эти отвратительные пальцы, – Манулий с нежностью огладил свой перистый подбородок и с умилением посмотрел на свои руки. – А то, что сразу не сказал… глупостей наделал… Ты уж прости старика. Оплошал немного, с кем не бывает.

– И что же я должен сделать? – Ром в задумчивости куснул губу. Он не поверил словам Манулия, но решил его все-таки выслушать.

В темных кронах деревьев, что-то плеснуло, и серебристая рыбина, похожая на окуня, которого увеличили раз в сто, поплыла над поляной. На спине рыбы, сразу за высоким плавником сидела старуха в белом. Одной рукой старуха держалась за плавник, а в другой – был фонарь, которым она освещала воздушные пути.

– Кларисса полетела, – Манулий дружески помахал рукой вслед рыбьей наезднице. – Да, как видишь, в эту ночь все возможно. А от тебя вообще ничего особенного не потребуется. Мои друзья выковали для меня золотую иглу с особенным ушком. Чтобы помочь мне, тебе будет достаточно взглянуть в это ушко и мысленно представить мир людей. И тогда… – на дне глаз Манулия блеснули хищные огоньки.

– А почему бы тебе самому не заглянуть в иголье ушко? – спросил Ром.

– Ах, как мне не повезло. – Манулий, изображая крайнюю печаль, свесил вниз клюв. – Тот, кого я столько ждал, на кого так надеялся, оказался трусом. Да я бы сделал это и без твоей помощи! – голос его возвысился. – Но память моя о мире людей стерлась и сделала глаза бессильными.

Ром понял, что Манулий сначала хотел запугать его, а когда это не удалось, пошел на хитрость, чтобы достичь желаемого. Понял, но все-таки не смог стерпеть упрека в трусости.

– Хорошо, где игла! – сказал мальчик.

Манулий сразу засуетился, галантно подхватил мальчика под руку и, рассыпаясь в похвалах, повлек по тропинке в ту же сторону, куда полетела на рыбе старуха.

Странная это была ходьба. Вроде и прошли немало, но Ром поймал себя на мысли, что успел только вздохнуть. А когда выдохнул, тропинка уже кончилась.

Они стояли на краю леса у пологого спуска в долину. Дальний ее край был освещен пожаром. Похоже, горела какая-то деревня. Неровные лоскуты пламени прыгали вверх, отблески огня отражались в гибких водах болота, которое простиралось чуть ближе. Слева над долиной громоздилась гора, местами голая, а местами покрытая лесом, и от ее подножия к центру долины двигалась цепочка факелоносцев.

– Это мои друзья, – скрипучим довольным голосом сказал Манулий.

Ром прищурился, пытаясь разглядеть их получше. И хотя он не сделал ни шагу, через мгновение очутился вместе с Манулием рядом с ними.

– Да это же гномы! – воскликнул мальчик.

– Можешь называть их, как хочешь, – отозвался Манулий со смехом. – От них не убудет.

Невысокие, но плотные существа в коротких плащах и капюшонах, из-под которых торчали седые бородки, с торжественным достоинством несли факелы. Только тихо-тихо позванивали серебряные колокольчики, пришитые к рукавам их плащей да изредка щелкали и коротко шипели горящие факельные головы. Гномы двигались к полуразрушенной башне, возле которой располагался широкий помост.

От горы с глухим ропотом отвалился тяжкий валун, и долина огласилась протяжными звуками, отчасти напоминавшими пение свирелей. Из образовавшегося черного отверстия показались шеренги гномов-музыкантов. Они шли ровно, не сбиваясь с шага, и играли на дудках, подчинясь воле дирижерской палочки. Сам дирижер, пышноусый щекастый господин, ехал верхом на рыжем хомяке, размерами не уступившим бы борову. Примечательно, что из спины дирижера сквозь прорези на плаще торчали два крылышка, а хомяк был обут в мягкие сапожки с золотыми шпорами.

От горы отвалился еще один валун, и наружу выбрались три зверя, похожие и на енотов, и на барсуков сразу. Неторопливой рысью они повлекли повозку, в которой закачалась золотая статуя мальчика. По бокам повозки бежали охранники: сурового вида гномы в кольчугах и с обнаженными мечами.

Следом за этой повозкой появилась другая. Высовывая от натуги язык, ее тащила старая седая крыса. Повозка, хотя в ней лежал только один небольшой свиток, скрипела и потрескивала, будто вот-вот развалится от непомерной тяжести. Эту повозку сопровождал целый отряд крупных, отлично вооруженных гномов.

– Что же там такого ценного, что нужно охранять лучше, чем золото? – спросил Ром.

– Там Черный Свиток, – шепотом сказал Манулий и быстро потупился, потому что сразу несколько охранников сверкнули на него огненными глазами.

От горы отвалился новый камень, и в долину степенно вышел белый слон. За ним следовали целые толпы гномов самых разных возрастов и мастей. Были среди них и старцы, бороды которых достигали щиколоток, и совсем юные без бород, и дети, едва научившиеся ходить. Одеты они все были, хоть и не богато – в плащи, украшенные нехитрыми узорами и желтые сапожки, но по тому, что и плащи, и сапожки были безукоризненно чисты, можно было сразу догадаться, что это их лучшая, парадная одежда. Гномы шли чинно и неторопливо, и в густые волосы каждого была вплетена ветка папоротника с темно-алым цветком.

Высоко над долиной среди вдруг разорвавшихся в клочья туч, появилась круглая медная луна. На земле все дрогнуло, будто нежданный ливень обрушился на притихшую листву.

– Месса! Месса! – закричали гномы голосами, похожими на костяные гарпуны, какие Ром видел в музее. Факельщики окружили с трех сторон помост и стали лицом к горе.

– А вот и Рдел! – Манулий указал Рому на степенного и отменно важного гнома, в первых рядах следовавшего за белым слоном. – Приветствуем тебя, Рдео!

Не прошло и мгновенья, то ли толпа гномов так быстро нахлынула, то ли Манулий увлек его в толпу, но мальчик оказался рядом с важным гномом.

– Рдео, я привел мальчика. Как видишь, я не бросаю слова на ветер, – заискивающе сказал Манулий. – Игла у тебя?

– Не сомневайся. – сказал Рдео. Голос у него был такой же костяной, как и у кричавших, но, пожалуй, потяжелее.

Манулий вцепился глазами в черный блестящий футляр, из которого гном, не спеша, извлек золотое острие, более похожее на шпагу, чем на иглу. Длиною оно было с руку, а конце толстой своей части имело небольшое отверстие.

– Просто отлично, просто замечательно! – Манулий засуетился, задергал плечами и стал с таким восторгом потирать ладони, что из них посыпались искры.

Ром стоял среди гномов. Они не превосходили его ростом, передвигались бесшумно и легко. Но в этой легкости чувствовалась каменная тяжесть. Такая же живет под зеленой травкой в валуне, выглянувшем из земли и уходящем в нее неизвестно до каких пор.

Манулий осматривал иглу со всех сторон и задавал Рдео какие-то непонятные вопросы. Мальчику стало скучно. Он пробовал заговорить с гномами, но те не обращали на него решительно никакого внимания. К тому же от их круглых лиц, от их плащей и даже от их сапог веяло жаром, как от разгоряченной плиты, на которой готовится и первое, и второе, а в духовке еще и пирог печется.

Вообще, гномы казались крайне серьезными, не способными к шуткам существами. Однако Ром имел случай убедиться, что это вовсе не так. Просто шутки и забавы их были совсем другими, чем у людей.

Вернее, они понимали шутки иначе. Так один безусый гном остановился напротив усатого, озадаченно покачал головой и, указывая на верхнюю пуговицу его куртки, сказал:

– Гляди-ка, у тебя пуговица отвалилась. Так-то ты приготовился к празднику!?

Усатый, наклонил голову, чтобы убедиться в отсутствии пуговицы, и… Разумеется, нос его оказался в пальцах шутника. Усатый медленно вращал глазами, что-то обдумывая, а безусый смеялся. Наконец он отпустил нос обманутого.

– Где? – спросил тот.

– Что где?

– Где нет пуговицы?

– А вот здесь! – шутник снова указал рукой на верхнюю пуговицу куртки.

Снова усатый наклонился, снова был схвачен за нос и снова осмеян за глупую доверчивость.

Однако, едва шутник насытился смехом, он снова спросил:

– Где?

Так продолжалось до тех пор, пока шутник окончательно не рассердился на глупость усатого, так и не понявшего его шутки, и не ушел изрядно рассерженный прочь.

Тут уж рассмеялся усатый. Ром подумал, что до него наконец-то дошел смысл происшедшего, но тот весело крикнул в спину раздосадованного шутника:

– Смеется тот, кто смеется последним! – и довольно подкрутил ус.

Да, вот такие были у гномов шутки.

Между тем Манулий и Рдео продолжали вести малопонятный разговор, и мальчик, не зная, чем заняться, стал разглядывать белого слона. Он казался сделанным из одного куска прочного белого камня и размерами не уступил бы двухэтажному дому. Огромные белые уши его плавно покачивались, а белые глаза смотрели в даль, озаренную пожаром.

– Эй, слон, как дела? – приподнявшись на цыпочки, крикнул Ром.

– Дела, как сажа бела, – трубным голосом ответил слон. – Полезай на спину – узнаешь.

С этими словами он опустил хобот. Рома упрашивать не пришлось, и уже через секунду он оказался на спине слона. Она была плоской и такой ровной, будто ее разглаживали утюгом до тех пор, пока совершенно не разгладили. Лишь с краю в этой совершенно ровной каменной спине угадывался отпечаток человеческой фигуры. Ром наклонился пониже и прислонил ладонь к отпечатку ладони в камне. Они совпали. Мальчик лег и сразу же понял, что это его собственный отпечаток, невесть как образовавшийся на удивительной спине не менее удивительного слона. Внизу Ром увидел Манулия и Рдео.

– Итак, должен еще раз тебя заверить многоуважаемый, что золото прошло все девять положенных стадий, – сказал Рдео. – Твои сомнения на этот счет я вынужден расценивать, как оскорбление…

– Ни в коем разе, ни в коем, уважаемый. – поспешно перебил гнома Манулий. – Наше сотрудничество проверено временем, и я не сомневаюсь, что и на этот раз не разочаруюсь. Просто на первый взгляд мне показалось… Но не будем больше об этом. Сделка состоялась. Забирайте мальчишку, и делайте с ним, что хотите, как только он откроет дорогу игольему ушку.

– По рукам, – сказал Рдео, протягивая Манулию красную кряжистую руку.

– По рукам! – Манулий быстро сунул свою четырехпалую ладонь гному.

"Предатель! – в гневе подумал Ром, – он нарочно заманил меня сюда, чтобы обменять на какую-то иголку!"

– А где же мальчик? – спросил Рдео, хозяйски оглядываясь. Он не торопился передавать золотую иглу в дрожащие от нетерпения руки Манулия.

– Да здесь он, господин Рдео, не сомневайтесь. Куда ему деваться. – заскулил тот и по-птичьи быстро завертел головой в разные стороны.

В этот миг спина слона дрогнула и, не успел Ром сообразить, что происходит, как весь слон превратился в облако. Мальчик свалился между Манулием и Рдео, а то, что миг назад казалось каменным слоном, колыхнулось и быстрой тонкой лентой нырнуло в окошко полуразрушенной башни.

– А вот и мое юное сокровище, – сказал Манулий, одной рукой принимая из рук гнома золотую иглу, а другой, указывая на мальчика. – Ты ведь поможешь мне?

– С удовольствием, – Ром едва сдерживал негодование.

Манулий присел, замахал рукавами плаща, в которых бултыхались его руки, заклокотал и с размаху пронзил иглой выкатившееся из-под его ног яйцо. Толпившиеся вокруг гномы одобрительно загудели.

– Мой юный друг! – театрально воскликнул Манулий. – Посмотри в ушко и вспомни о людях! Вспомни свой дом!

Ром глянул в игольное ушко и представил, как выдирает из жирного подбородка Манулия синие перышки.

– А! Ай! – вскрикнул Манулий, хватаясь за подбородок и тщетно пытаясь удержать разлетающиеся перышки. – Что ты делаешь!? Я же сказал – дом!

– Дом? Вот тебе дом! – и Ром представил, как невидимая рука хватает обманщика и швыряет прочь.

– А-а-а-у! – раздался удаляющийся в вышину крик.

Ром оглянулся. На том месте, откуда только что распоряжался Манулий, никого не было. Рядом стоял Рдео, удивленно вращая глазами. Гномы молчали. Золотая игла с мягким стуком упала на землю, и скорлупа яйца развалилась, обнажив дымящуюся головешку.

– А впрочем, это не наше дело, – сказал Рдео и перестал вращать глазами. – Сделка состоялась.

У полуразрушенной башни ударил барабан. Сквозь спины гномов Ром увидел, как между шеренг факельщиков на помост взбежал маленький черный человечек. Он взмахнул руками, и четверо гномов, с тяжким вздохом подняв с повозки Черный Свиток, положили его в руку странного существа с головой свиньи. И факельщики, и музыканты, и все гномы, вышедшие из горы опустились на одно колено.

Долгий протяжный звук возник в глубине долины.

– Месса! Месса! Месса! – прокричали гномы.

Звук, возникший в глубине долины, наполнялся новыми силами и как бы поднимался на ноги. Земля пошатнулась, и над ней побежал невидимый поток. Он подхватил Рома, как подхватывает щепку бурный весенний ручей, и стремительно понес к черному отверстию в горе.

Глава IV

В багровом свете факелов

Пролетев в потоке длинную галерею внутри горы, Ром приземлился в круглой пещере. Ее потолок был залит тусклым светом, проникавшим через прорези в верхней части стен. Еще несколько галерей начиналось, а, может быть, кончалось в пещере. Сухой ветерок тянул из них запах серы и окалины.

– Эй, есть тут кто-нибудь? – крикнул Ром. Голос его тупо стукнул по стенам, и снова наступила тишина.

Разумеется, можно было подождать, пока кто-нибудь появится и выяснить, что это за пещера и куда ведут из нее ходы. Но не таков был Ром, чтобы ждать. Не услышав на свой вопрос ответа, он смело шагнул в ближайшую галерею и отправился по ней, намереваясь найти выход из горы. Однако вместо выхода он вскоре увидел перед собой железную дверь.

– Чего стоишь? – закричали из-за двери недовольные голоса. – Раз пришел – заходи!

Ром с трудом отворил дверь. В лицо его дохнуло сыростью, по щеке скользнула паутина.

– Быстрей закрывай дверь! Нам жарко!

– Кому это нам? – спросил мальчик, вглядываясь в кромешную темноту.

– Нам, властелинам гномов! – сказал кто-то над самым его ухом.

– Да зачем ты с этим злодеем объясняешься!? – крикнули сбоку. – От разговоров с ним не будет никакого проку. К тому же он меня еще и раздавит! Была бы моя воля, я б залепил камнем прямо в его дурацкий лоб!

– А ну-ка, покажись! – потребовал Ром.

– А чего мне показываться? И сам сейчас увидишь.

И действительно, мгла поредела, и мальчик, к некоторому своему недоумению, увидел, что находится в небольшой каморке, и пол, и стены, и даже потолок которой заросли грибами.

– Да, довольно-таки дурацкий юнец, – сказал гриб на кривой длинной ножке. – Съесть мы его не съедим, а вот разговоры вести придется. Тут уж ничего не поделаешь.

– А представьте только, что нам его нужно есть! Б-р-р! – один из грибов с отвращением передернулся. – Он такой грубый, такой костистый! Ничего более отвратительного и придумать нельзя. Может, побыстрее позовем Юлая, чтобы вывел отсюда это никчемное создание? А то у меня остатки аппетита пропадут!

Ром остолбенел от такой наглости.

– Посмотрите-ка на него, – сказал другой гриб. – Он остолбенел. Он полагает, что мы с ним слишком дерзко разговариваем! Он считает, что мы всего лишь грибы, и он волен поступить с нами, как ему вздумается!

Грибы рассмеялись, их широкие зеленые шляпки закачались.

– Да ты не спеши столбенеть-то, – продолжил гриб. – Ты лучше посмотри в дальний угол. Спеси-то тогда и поубавится.

Ром взглянул в дальний угол и увидел там… самого себя рядом с пареньком в треугольной шапочке, из-под которой выглядывала косичка.

– Пройдет совсем немного разговоров, и произойдет то, что ты сейчас увидел. Мы, властелины гномов умеем смотреть вперед. – с беспечным достоинством сказал все тот же гриб, и видения в дальнем углу исчезли.

Ром подумал, что, по-видимому, этот гриб был здесь главным, хотя ничем особенным от других грибов не отличался – такая же зеленая шляпка на длинной ножке, такой же невзрачный голосок.

– Нет-нет, я не главный, мы тут все равны. – сказал гриб. Он, похоже, умел читать чужие мысли. – Сейчас ты спросишь, "что значит властелины гномов?" Что ж, отвечу…

– Что значит властелины гномов? – неожиданно для себя спросил Ром.

– …Быть властелинами гномов значит вершить их судьбу, – как ни в чем ни бывало продолжил гриб. – К тому же… Ну… обедать ими, завтракать, ужинать. Словом, поступать с ними по своему усмотрению.

– Небольшая, но важная поправка, – сказал другой гриб. – Не "обедать, завтракать и ужинать", а "завтракать, обедать, полдничать и ужинать".

– Ну, это смотря откуда отсчитывать, – заметил гриб на кривой ножке. – Конечно, я понимаю, что не очень красиво говорить о гномах, как о блюдах… Вообще-то мы гномов уважаем… Но таковы уж обстоятельства, и ничего поделать с этими обстоятельствами нельзя. Гномы ведь кто? Труженики и еще раз труженики.

– И еще и еще раз труженики, – вставил из дальнего угла какой-то гриб. – Скромные, покладистые. В общении и на вкус весьма приятные.

– Весьма, весьма, – дружно поддержали грибы и закачали шляпками.

– Хлопот они никому не доставляют. Всю жизнь трудятся, а когда наступает их последний час, приходят сюда и рассыпаются в пепел. Топ-хлоп, и то, что было гномом, вмиг становится пеплом. Это чтобы собратьев не обременять похоронными хлопотами, и нас покормить. За тысячи лунных восходов мы съели столько гномов, что знаем о них все. Но в последнее время гномы стали портиться. Нет, они не стали менее вкусными, но… К трудовым своим обязанностям стали относиться менее ревностно, появились среди них лентяи. Нравы их стали падать. Вот ты только что видел, как будешь беседовать с Юлаем. Можно ли было представить каких-нибудь двести лунных восходов назад, что юный гном посмеет так одеваться? Несуразная шапочка, легкомысленная накидка… А волосы-то, волосы! Чего доброго, он скоро в ухо серьгу вставит! Эдак придет ночь, когда гномы, вместо того чтобы работать, заведут здесь оперу и бары, а мы останемся голодными!

Грибы возмущенно загудели, закачались, некоторые заохали.

– Ну а я-то тут при чем? – поинтересовался Ром.

– Разумеется, ни при чем. Ты всего лишь наше орудие, с помощью которого среди гномов будет укреплена дисциплина и восстановлена древняя нравственность. Видел ли ты золотого мальчика, которого везли на мессу?

Ром утвердительно кивнул.

– В следующую мессу таким золотым мальчиком должен был стать ты. – сказал гриб, росший прямо из стены. – У черного мага Манулия есть договоренность с гномами. К каждой новой мессе они изготавливают ему особенную золотую иглу, а он дарит им мальчика, в котором живет свет. Игла нужна магу, чтобы смотреть в ее ушко недобрым глазом в мир людей и наводить там порчу. А мальчик нужен гномам, чтобы черпать вдохновение для рук. Они приковывают его к стене и перед работой касаются его пальцами. Тогда пальцы их обретают вдохновение, а мальчик… мальчик становится все золотее и золотее, пока вовсе не делается золотым. Вообще-то гномов нельзя упрекнуть в непорядочности. За свет вдохновения они честно платят золотом. И даже, когда мальчик делается совершенно золотым, и ему уже все равно, они не переплавляют его на свои нужды, как поступили бы прохвосты, а отдают миру. Статую вывозят на мессу, и ночные зарницы разносят ее золото по всем землям.

– А что, гномам больше неоткуда черпать вдохновение, кроме, как из мальчиков? – поинтересовался Ром.

– Разумеется, неоткуда! – воскликнул гриб. – Не могут же гномы высовывать из горы пальцы! Во-первых, это было бы смешно, а во-вторых, гномы боятся живого света, он превращает их в камни. А в мальчиках живет скрытый свет, свет вдохновения, который необходим в работе. Видел бы ты, какие чудесные украшения изготавливают гномы для Великой госпожи Неи! А какое великолепное оружие куют они для Гората и его слуг!

Грибы восхищенно загудели.

– Однако мы решили наказать гномов, – прервал гудение гриб, росший из потолка каморки. – Наказать для их же блага. Юлай выведет тебя из горы, и гномы лишатся источника вдохновения. Великая госпожа Нея и Горат будут недовольны работой мастеров и для гномов наступят суровые времена.

– Очень суровые! Очень! – закричали грибы. – Вот тогда-то гномы и призадумаются! Тогда им не до забав станет! Тогда-то и восстановится прежняя дисциплина! Да здравствует порядок! Да здравствуют обеды! Долой оперу!

Из стены в углу каморки выдвинулся камень, и в образовавшемся отверстии показалась голова молодого гнома в треугольной шапочке. Глаза его блестели задором.

– Вы звали меня, друзья? – гном быстренько оглядел каморку и вопросительно посмотрел на Рома.

– Юлай, ты видишь юношу, которого твои сородичи по варварскому своему обычаю намерены приковать к стене. – сказал толстый зеленый гриб, произраставший на камне, отодвинутом Юлаем. – Ты должен его спасти. Мы знаем, что сердце твое полно благородства, а голова – замечательных замыслов. Ты один из немногих гномов, кто презрел дикие обычаи старины и решил посвятить свою жизнь прекрасным идеалам справедливости.

При этих словах Юлай покраснел от удовольствия, а грибы закричали разом: "Спаси его, Юлай! Не дай свершиться несправедливости!"

– Несправедливости? – Ром презрительно усмехнулся. Он был возмущен коварством и лицемерием грибов. – А вдруг я не захочу спасаться и останусь здесь!?

– Ты хочешь быть прикованным к стене и превратиться в золотую статую? – хихикнул рядом гриб. – Не старайся выглядеть глупее, чем ты есть на самом деле. И потом… посмотри-ка в угол и ты увидишь, что сейчас будет.

Мальчик посмотрел в угол и увидел себя, проворно влезающего в тайный лаз.

– Я ненавижу это подземелье! – вдруг воскликнул Юлай, и косичка его задрожала, как бы разделяя чувства гнома. – Эта бесконечная глупая работа, этот вечный мрак и огонь! Я счастлив, что могу вывести тебя из этой гнусной горы, незнакомец! А к тому же мне так хочется напакостить сородичам… – Юлай вдруг потупился и обиженно надулся. – Они ведь меня за уши таскают… Говорят, что я бездельник. А я им говорю, что неблагородно чумазым-то ходить, что есть возвышенные интересы…

– Ну ладно, хватит, благородный Юлай! – дружно закричали грибы. – Пускайтесь в путь, а то гномы вот-вот вернутся.

Ныряя в потайной ход вслед за Юлаем, Ром – ему действительно не хотелось стать статуей – почувствовал, что поскользнулся.

– Я же говорил, что он меня раздавит! – раздался вдогонку возмущенный крик.

Потайной ход был поначалу узким и колючим, как лучина. Но внезапно он расширился, будто лопнул, и превратился в галерею с высокими стрельчатыми окошками в стенах. Ром заглянул в одно из них и увидел внизу огромный сверкающий зал. Тысячи ручьев, мерцающих всеми цветами радуги, бежали по его ровному полу. Они причудливо отражались в стенах, испещренных кристаллами и в зеленом с разводами потолке.

– Это главный цех гномов, – сказал Юлай. – Здесь плавят золото, серебро и еще что-то наподобие.

– А там, что такое? – Ром кивнул на приземистые сооружения, похожие на домики без крыш.

– Это дома, в которых живут гномы. Они стоят прямо в цехе, чтобы на работу быстрее приходить.

– Почему же они без крыш?

– Каких еще крыш? – удивился Юлай. Как и остальные гномы, он не знал, что такое крыши, поскольку внутри горы дожди никогда не шли, и в крышах не было никакой необходимости. – Если ты спрашиваешь про удобства, то сразу скажу: никаких удобств глупые гномы не признают. Им бы все работать да работать. Ковать, чеканить и как его… В общем, жить меж этих ограниченных существ мне совершенно невыносимо. Только грибы меня здесь и понимают. Да еще некоторые из наших. Они тоже живут умственными устремлениями, на работу не ходят и презирают глупые традиции старины, вроде мессы. Вон Кинок, он после меня самое возвышенное существо здесь.

Внизу на камне, покрытом цветастом пледом, возлежал толстый лысый гном в полосатом халате и желтых носках. Одной рукой он поддерживал свою задумавшуюся голову, а в другой его руке медленно дымилась изогнутая трубка.

– Юлай, грибы говорили об украшениях для госпожи Неи. Ты не видел среди этих украшений ананас из золота? – спросил Ром.

– Что такое "она нас", я не знаю, но из золота есть что посмотреть в сокровищнице. – сказал Юлай.

По галерее они обошли главный цех и поднялись по лесенке в сокровищницу. Ни одному человеку в мире еще не удавалось увидеть сразу столько драгоценностей. При свете факелов тяжко мерцали сундуки, наполненные свежеотлитыми золотыми и серебряными монетами. На стенах красовались изумительной работы мечи и сабли, с рукоятками инкрустированными сапфирами и изумрудами и одеяния, вытканные золотыми нитями и затейливо усыпанные сверкающими камнями. Здесь можно было увидеть массивные перстни с жирными яхонтами и тончайшие колечки с бирюзой, броши с бриллиантами в виде смородиновых кистей и диадемы из драгоценных лепестков, блистающих, как змея на солнце, горделивые царские короны и надменные кубки, серебряные и золотые брюхатые слитки. Казалось, что все золото мира и все его драгоценные камни собрались в этой подземной сокровищнице. И только одного золотого ананаса здесь не было.

– Тут столько красивого, – разочарованно сказал Ром.

– Да уж, у нас всякого такого добра навалом. Льем, куем, чеканим. – Юлай высокомерно задрал подбородок, будто лил, ковал и чеканил он, а не его собратья. – У великого воина золота и драгоценных камней предостаточно.

– У великого воина?

– Разумеется. Он ограбил все окрестности и пошел к своей возлюбленной, чтобы ценой золота купить ее любовь. О, это был великий и бесстрашный воин! Когда ему дорогу преградил Горат, он вступил в схватку с самим Горатом! Но тот поразил его молнией. Великий воин пал и стал горой. Потом в горе поселилось наше племя и занялось изготовлением всяческих штуковин. Например, из сердца великого воина получается превосходная сталь для мечей…

Вдалеке послышался тяжелый гул. Это возвращались с мессы гномы.

– Нет, Юлай, ты ошибаешься. – В дверях, попыхивая трубкой, стоял Кинок. – Сталь для мечей добывают не из сердца, а из костей воина.

– При всем моем уважении к тебе, Кинок, должен со всей ответственностью заявить, что сталь добывают именно из сердца, но никак не из костей.

Меж тем гул приближался и обрастал голосами.

– По-моему, нам пора, – сказал Ром.

– Ха-ха-ха! – хриплым голосом рассмеялся Кинок. – Ничего более глупого я еще не слышал! Где это видано, чтобы сердце шло на клинки!

– А кости!? – вспыхнул Юлай.

– Все-таки нам пора, – сказал Ром. – Гномы вот-вот будут здесь.

– А кости в самый раз годятся. Они крепкие.

– Нельзя ли отложить спор на время? – спросил с досадой Ром. – Мне вовсе не хочется превратиться в золотую болванку.

– А разве мы спорим? – удивился Юлай. – Просто уважаемый Кинок заблуждается, и я считаю необходимым…

– Это я-то заблуждаюсь! – возмутился Кинок. – Да я готов поклясться своими седыми волосами… – тут он постучал по своей лысой голове трубкой. – что собственноручно наблюдал, как из костей воина отливали клинки!

– Как это понимать "собственноручно", – ехидно поинтересовался Юлай.

Однако Кинок был не из тех, кто готов признавать свои ошибки. Он закусил губу, повращал глазами и решительно заявил, что наблюдал именно "собственноручно".

Видя, что гномы не собираются прекращать спор, мальчик дернул Юлая за руку и спросил:

– Где выход из горы?

– Там где-то, – Юлай, занятый поисками новых доводов, которые доказали бы его правоту в споре, неопределенно махнул рукой.

Ром выскочил из сокровищницы и стремглав кинулся к галерее. Гномы, возвратившиеся с мессы, заметили мальчика и пустились за ним в погоню. Надо сказать, бегали они неважно, но зато отлично знали все ходы и переходы внутри горы. А Ром не знал, где выход. Он бежал по тоннелям, которые были похожи один на другой, как гальки, обточенные морем. Спуски сменялись подъемами, а шаги преследователей все приближались и приближались. Наконец мальчик оказался в длинной галерее, заканчивавшейся тупиком. Обратной дороги не было – густая толпа преследователей деловито и споро приближалась к мальчику. На лицах гномов не было ни злости, ни охотничьего азарта. Пожалуй, одна лишь досада на то, что вместо работы, они занимались глупой беготней. Впереди всех шагал Рдео с кандалами.

"Уж лучше я погибну, чем позволю заковать себя" – подумал Ром, и в этот миг гора дрогнула и по всем ее тоннелям и галереям прокатился чей-то тяжелый вздох. Пригнулись и распрямились багровые огни факелов на стенах, где-то шумно покатились камни.

Ром сжал кулаки, зажмурил глаза и со всех ног бросился на стену, обрывавшую галерею. Он был уверен, что разобьется в лепешку, но не жалел об этом.

Глава V

Повелитель светлых вод

Стена брызнула, как мыльный пузырь, наткнувшийся на острие. Ром с изумлением открыл глаза и увидел утренний свет. Несколько гномов кинулись было к мальчику, но, попав в этот свет, обратились в камни и с грохотом покатились вниз по склону. Остальные медленно и косолапо отступили вглубь горы.

– Йи-хо-хо! – торжествуя, закричал Ром.

И его восторженный крик отозвался и в черных подземельях, и в зеленых лесах, приготовившихся к пробуждению.

Насвистывая и сшибая на скаку росу с листьев, Ром поспешил вниз. Ночная зловещая долина совершенно преобразилась. Ни болота, ни горящего селения, ни полуразрушенной башни на ней, как не бывало. Под горой катила светлые воды река, в небе, раскинув розовые крылья, висела птица.

Еще несколько прыжков, и мальчик – на пустынном берегу. Но чьи это крадущиеся шаги слышатся за грудой камней? Ром насторожился, и – вовремя. На берег выскочил разъяренный Манулий. Он был изрядно потрепан, из правого сапога его торчал острый кривой коготь, оставлявший на земле рваные отметины, а в длинной руке, не предвещая ничего хорошего, прыгала золотая игла. Манулий сделал стремительный выпад, пытаясь пронзить Рома, но тот проворно перекувырнулся и отскочил.

– Все равно ты от меня не уйдешь! – прошипел Манулий и, по-птичьи заклокотав, кинулся в новую атаку.

Ром едва успел увернуться, а черный маг сделал новый выпад. На этот раз игла была нацелена прямо в горло мальчика. Но тут нечто длинное и серебристое мелькнуло в воздухе.

– Проклятье! – взвыл Манулий и покатился по земле вместе с веретенообразной рыбой, впившейся в его руку. Другая, точно такая же рыба, нетерпеливо кружилась и извивалась сверху, подстерегая момент, чтобы вцепиться в шею Манулия.

– Довольно ему! – раздался голос, и обе рыбины, нехотя оставив мага и вильнув в воздухе хвостами, устремились к фигуре, стоявшей прямо на воде недалеко от берега. И хотя размерами рыбины не уступили бы стоявшему, целиком и без труда скрылись в его небольшой белой бородке.

Манулий медленно поднялся на ноги. Стоять ему было трудно, и он оперся на золотую иглу, как на палку.

– Почему ты не позволил мне отомстить? – спросил маг, обращаясь к седобородому.

– Ты устарел для своего ремесла. Убирайся прочь. – сказал тот.

– Никому, даже тебе, Ринтон, нельзя нарушать Большой Закон. Снежный мальчик дал мне свое слово. – Манулий косо глянул на Рома. – Он не сдержал его, и я имею право на прямую месть!

– Что ж, – лицо Ринтона, мгновенно осунулось и стало цвета льда под темной водой. – мсти, Хавз…

Пока он произносил "хавз", с магом произошли невероятные превращения. С легким сухим треском, будто лопнул переспевший гороховый стручок, отлетел его птичий нос, перышки на голове вздыбились и позеленели. Длинный плащ, жадно чмокая, облепил вытянувшееся тело мага и сковал взметнувшиеся руки, на которых в один миг выросли десятки тонких пальцев. Среди них блестела золотая игла. Маг покачнулся и плашмя упал в реку. От его падения поднялась целая туча зеленых брызг. Когда она с легким шелестом вернулась в реку, длинное тело Манулия уже неслось по стремнине.

– Подойди поближе, снежный мальчик, нам следует говорить накоротке. – сказал Ринтон. Он, как ни в чем ни бывало стоял на том же месте реки, хотя ее течение заметно усилилось.

Ром посмотрел на воду, плескавшуюся у ног и перевел недоуменный взгляд на Ринтона:

– Но как я пойду? Я ведь не умею ходить по воде.

– Когда-то ты не умел ходить и по земле. – сказал тот. – А теперь бегаешь.

Мальчик приблизился к самому берегу и осторожно потрогал ногой воду.

– Смелее! – весело крикнул Ритон. – Смелее, малыш!

Ром почувствовал, как от этих слов в его груди радостно встрепенулось сердце и, не думая больше ни секунды, пошел к Ринтону.

Поначалу ноги по щиколотки проваливались в воду, как проваливаются они у ребенка, когда тот, важно надув щеки, шагает по подушкам. Но так было совсем недолго. Вода становилась все более упругой, пока не стала, как лесная тропинка. И – удивительное дело – Рому это не показалось странным. Он подошел к Ринтону и посмотрел ему в лицо – нежная розоватая кожа, синие с лазоревым отсветом глаза. Если бы не седые волосы и белая бородка, можно было бы подумать, что это лицо юноши.

"Интересно, как это две большие рыбины ухитрились укрыться в такой маленькой бородке?" – подумал мальчик и увидел, что возле нее вьется еще с десяток рыб, самых разных форм и расцветок, а по ресницам Ринтона скачет морской конек с перламутровой дудкой в виде ракушки. Когда он подбрасывал дудку к губам, все вокруг озарялось тонким зеленым светом, а когда опускал, все желтело. А еще Ром увидел, что берег отступил так далеко назад, что были едва-едва видны прозрачные вершины гор.

– Мир людей меняется еще быстрее, – сказал Ринтон. – Ты хочешь остаться здесь или вернуться к людям?

– Я хочу найти золотой ананас. – Ром с надеждой посмотрел на Ринтона.

– Зачем?

Вместо ответа мальчик вспыхнул, а Ринтон ударил по воде прозрачной тростью, увитой белыми цветами. Вода потемнела, и по ней пробежала зыбь. Далеко внизу, как если бы Ром вдруг вырос до облаков, по его ногам хлестнул бешеный ветер. Вода запенилась, закипела, и в ней образовалась широкая впадина. Трехмачтовое суденышко, захлебываясь в волнах, шло по кругу, все ближе и ближе приближаясь к страшной воронке посередине этой впадины. На суденышке метались фигурки, лопались канаты, по палубе, сметая все на своем пути, катались пузатые бочки.

– А вон капитан Питер, – Ринтон указал на фигурку в красном камзоле и со шпагой на боку. – Он назвал судно в честь своей молодой жены Глорией и отправился в плавание, чтобы восхитить ее подарками. И каждый матрос ушел в это плавание ради женщины! – Ринтон захохотал, и на корабле с треском рухнули мачты.

С высоты все, что было внизу, выглядело игрушечным: и суденышко, и фигурки на нем, и жерло воронки, такое же узкое и блестящее, как в раковине, когда из нее уходит вода. Забавно нелеп был босой и мокрый человечек, прилепившийся к ползающему по палубе сундуку. Пока его товарищи боролись со стихией, он торопливо прятал за пазуху увесистые мешочки.

– Ему нужно золото! – захохотал Ринтон, и корабль опрокинулся на бок.

– Для чего ты мне это показываешь? – спросил Ром.

Буря мгновенно стихла.

– Так ты по-прежнему хочешь найти золотой ананас? – спросил Ринтон и, немного помедлив, добавил скучным голосом. – Я ничего тебе не показываю. Ты видишь сам.

Теперь они стояли посреди зеркально голубого залива.

– А жена того Питера… – Ром запнулся.

– Она ничего не знала. Когда корабль опрокинулся, она спала в доме на берегу.

– Она и теперь спит? – спросил Ром.

– Теперь, – Ринтон скользнул по заливу, как по льду на коньках. – Она за свадебным столом. Она выходит замуж. Ах! – Ринтон сделался крошечным и пролетел по воздуху, словно на качелях. – В ее глазах соленая влага людского счастья. Она подносит к губам бокал с красным вином. О, Питер, право, не стоит… Вино пролилось на свадебное платье. Испорчена вещь. – Ринтон очутился на черном плавнике невесть откуда взявшейся акулы и, сделав круг, встал перед мальчиком.

– Я никогда не видел акул так близко, – едва Ром сказал это, как акула с шумом высунула из воды огромное тупое рыло. Оно выражало недоумение – видно, хищнице тоже не доводилось так близко видеть мальчиков. Тем более, стоящих на воде.

– Тебе многое предстоит увидеть в потаенной стране, – сказал Ринтон и пнул акулу. Та скрылась под водой и нехотя, будто верная собака, которую гонит хозяин, поплыла прочь.

– А другие люди могли бы видеть то, что вижу я?

– Да, если их глаза любят, а сердце потеряно в океане, – сказал Ринтон, и мальчик вспомнил слова Алины.

– А что произошло с Манулием? – спросил Ром, чтобы переменить разговор.

– И в потаенной стране, и в мире людей – только люди об этом не догадываются – есть Власть Имени. Зная имя, ты имеешь власть над тем, кому оно принадлежит.

– Но ведь все знают имена друг друга. – Удивился мальчик. – Свои имена никто не скрывает.

– Неужели ты полагаешь, что если тебя зовут Ромом, то и твое истинное имя звучит так же? – Ринтон усмехнулся. – Оно звучит совсем по-другому. И если кто-нибудь узнает, как оно звучит, получит великую власть над тобой.

– А ты знаешь мое имя?

– Да. Но я не причиню тебе вреда. Ты снежный мальчик, а я Повелитель Белых Вод, и наши имена живут вместе.

– Я бы хотел знать, как меня звать по-настоящему…

– Пока тебе нельзя знать свое истинное имя. Ненароком произнесенное, оно раздавит тебя, как ее челюсти – лапку краба, – Ринтон указал на громадное тело акулы, медленно скользившее рядом. – Ты видел, что произошло с Манулием, когда я назвал лишь часть его истинного имени.

– А что еще не знают люди, но могу узнать я?

– Люди скованы тенями и не знают слишком многого…

– Тенями? Как это можно быть скованным тенью? – перебил Ром и посмотрел себе под ноги.

Под ногами тени не было. Он посмотрел вокруг себя – нигде, ни за спиной, ни сбоку, он не увидел своей тени. Как не увидел ее рядом с Ринтоном. Он хотел посмотреть – не отбрасывает ли тень на воду хотя бы акулий плавник, но акулы уже не было. Изменилась и вода – из голубой она стала темно-зеленой. Белый пузатый мотылек коснулся ее и тут же был поглощен невидимой прожорливой рыбой.

– Слишком большая цена для такого маленького любопытства, – сказал Ринтон.

Теперь они стояли в тихой заводи, окруженной густыми фиолетовыми зарослями и синими деревьями, с ветки одного из которых и слетел мотылек. Ни деревья, ни кусты не отражались в воде.

– Значит, в Потаенной стране совсем нет теней? – спросил Ром.

– Ну почему же "совсем"? Например, то, что люди называют деревьями, и есть тени. Тени Веев, охраняющих небесные границы. Чтобы быть невидимыми и неуязвимыми в небесном бою, Веи оставляют на земле свои тени, которые люди принимают за деревья.

– Странно, – сказал Ром задумчиво. – В мире людей я видел, как деревья отбрасывают тени. Что же получается – тень отбрасывает тень?

– В этом нет ничего странного. Веи оставляют свои тени на земле еще до своего рождения, и те из них, что приходят к людям, живут по их законам.

– Но ведь люди спиливают деревья, топят ими печи, делают мебель… Даже обычный карандаш – и тот из дерева. Получается, что когда я беру его в руки… Я беру тень? – удивился Ром.

– Да, часть тени погибшего стражника, – сказал Ринтон. – Когда убивают тень, умирает и ее хозяин. Люди не знают этого, потому что слепы и не прислушиваются к голосу своего сердца. Даже тебя, сына человека, они не смогут увидеть, пока ты свободен от своей тени.

– Они никогда меня не увидят?

– Ты спросил о том, что выше моего понимания, – прозрачная трость Повелителя Светлых Вод потускнела, и в воду с нее упал белый цветок.

Цветок зазвенел, как тонкое фарфоровое блюдце на железном подносе. Сизая, быстро темнеющая туча, накрыла все вокруг. Засвистел ветер, и туча, свившись в тугой, играющий огнями шар, полетела, подминая на своем пути фиолетовые заросли.

Откатилась, не оставив следа, заводь, и Ром остался один на песчаном берегу.

– Ринтон! – позвал мальчик.

– Наши имена живут вместе, – прошептал кто-то рядом, и он почувствовал, как по его щеке катится светлая дождевая капля.

Глава VI

Пекмата

Это была первая капля ливня, тотчас же рухнувшего на землю. Ром сразу промок до нитки и почувствовал то, что почувствовал бы маленький зеленый побег, затерявшийся в лопухах на задворках, если бы в один миг превратился в уважаемое многошумное дерево, свысока озирающее окрестности. Ром вырос вверх по ливню и мог смотреть одновременно во всех направлениях. Он видел и пенящуюся, терзаемую ливнем заводь, полную подводного рыбьего движения, и избиваемые тугими каплями кроны синих деревьев, еще до рождения оставленные Веями, и белые дома города в далекой солнечной долине, куда ливень еще не пришел и, возможно, не собирался идти. Вместе с водой мальчик проникал и в глубь земли, где стояла чернильная мгла и слышалось мягкое шуршание кротов.

Но вот ливень кончился, и Ром осел на мягкую и широкую шею Пекматы. То, что это была именно она, мальчик ничуть не сомневался, хотя никогда прежде Пекмату не видел и не знал, кто она такая и как он на ней очутился.

Если взглянуть на Пекмату со стороны, то она похожа на огромного коричневого бегемота, из спины которого растет резвый зеленый крокодильчик с острыми зубами. Может показаться, что у Пекматы могучие ноги, широкая щекастая голова, и три длинных серебряных рога на высоком лбу. Да, со стороны Пекмата может показаться именно такой, но это вовсе не означает, что она, действительно, такая. По крайней мере Ром, усевшийся на шее Пекматы, увидел, что шея ее вовсе не коричневая, а светло-розовая, почти белая и на лбу никаких серебряных рогов нет, а есть три глубокие морщины.

Пекмата неторопливо шла по широкой долине, и трава покорно ложилась ей под ноги.

– Куда ты идешь? – спросил Ром.

– В ту сторону, где растут золотые ананасы, – бодро сказал крокодильчик, росший из спины Пекматы. – Хочешь орешка? Он очень спелый и сладкий.

Не дожидаясь ответа, крокодильчик махнул тонкой лапкой, выхватил прямо из воздуха орех и, расколов его зубами, подал мальчику.

С тех пор, как Ром попал в потаенную страну, он еще ни разу не ел, если не считать ягод в лесу. И теперь есть ему совершенно не хотелось. Но от ореха он почему-то не отказался.

– И правда, очень вкусный, – съев его, сказал мальчик и обернулся к крокодильчику.

Обернулся он не вовремя – крокодильчик только что поймал пролетавшую мимо птичку, и теперь ее кости трещали на его зубах. Увидев, что мальчик это заметил, крокодильчик тихонько проглотил добычу и сделал вид, что ничего не произошло. Видя же, что Ром не спускает с него удивленных глаз, он смутился. А мальчик почему-то сразу вспомнил соседскую девочку, похищавшую сквозь дыры в заборе малину из чужого сада и застигнутую врасплох за этим занятием взрослыми.

– А ты кровожадный, – немного подумав, сказал Ром.

– Тебе просто показалось. Никакой птички и не было, – крокодильчик отвел в сторону глаза цвета голубого фаянса. – А хочешь еще орешек?

– Спасибо, не хочу.

– Он хочет, хочет, хочет! – закричал выскочивший из травы жирненький человек в черном фраке и красном колпаке.

– Орехи – его любимое лакомство! – закричал другой, тоже выскочивший из травы. В отличие от первого он был худ и одет в трико. На его голой шее развевался длинный полосатый галстук, заправленный в сапог на левой ноге. Правая же его нога была босая и имела пальцев раза в два больше, чем полагается. Оба человечка, приплясывая, припустили рядом с Пекматой.

– Кто вы такие? – спросил Ром.

– Я Прибамба! – в восторге крикнул жирненький и выхватил из-под полы фрака широкую кисть.

– А я Прибамбасс! – воскликнул худой и извлек из сапога ведро, заляпанное краской.

– Оп! Ляп! – и Прибамба окунул кисть в ведро. – Хлясь! Грысь! – и он шлепнул по боку Пекматы кистью.

На боку образовалось большое белое пятно, но Пекмата, не обратила на это никакого внимания. Она продолжала идти тем же размеренным шагом. Прибамба и Прибамбасс принялись прыгать вокруг нее и раскрашивать разными красками. Видимо, ведро, которое было у них, обладало удивительной способностью содержать в себе сразу всю палитру.

– Что вы делаете? – воскликнул Ром.

– Забавляемся! – ответили Прибамба и Прибамбасс. – Нам весьма нравится забавляться.

Однако, как они ни старались, дело шло туго. Краска, не оставляя никаких следов, испарялась с боков Пекматы, будто вода с разогретого солнцем камня.

– Что за дерзость иметь такие некрашущиеся бока! – Прибамба в сердцах отшвырнул кисть, и она приклеилась к галстуку Прибамбасса.

– Возмутительные бока! – заорал Прибамбасс и отшвырнул ведро, которое, перекувырнувшись в воздухе, наделось на голову Прибамбы.

Пекмата же, по-прежнему не обращая внимания на проделки странных человечков, шла вперед.

– Ой, – Прибамба сгорбился и сусликом нырнул в траву.

– Поберегись! – зычно закричал Прибамбасс и спрятал голову под мышку.

Ром услышал позади себя шипение, и, обернувшись, увидел голову громадного крокодила с глазами, горящими холодным зеленым огнем. Эта голова стремительно росла и надвигалась на мальчика. Он не успел что-либо сообразить, как оказался придавленным ею к шее Пекматы. Краем глаза Ром успел заметить, как от земли к нему взметнулась лохматая лапа. Страшный удар зеленого крокодильего хвоста переломил ее пополам. Перед мальчиком появилось круглое лицо с каменными медленно вращавшимися глазами. Мгновение, и зеленый хвост обрушился на это лицо.

Где-то запели птички, крокодилья голова стала быстро уменьшаться, освобождая мальчика из плена.

Ром распрямился и с удивлением огляделся. Страшная крокодилья голова была снова маленькой и выглядела по-прежнему довольно безобидно. А сзади на траве корчилось мохнатое существо.

– Это сын гнома и служанки Неи, – как ни в чем ни бывало сказал крокодильчик. – Он хотел похитить тебя и вернуть в гору.

– Эх, и не повезло же бедняге! – высунув голову из-под мышки, сказал Прибамбасс и притворно вздохнул. – Что-то он теперь будет поделывать?

– Как что поделывать? – это из трав выскочил Прибамба. – Полеживать будет. А потом, известное дело, встанет. Если, конечно, сможет. Я давно замечал – если кто-нибудь может встать, так непременно встает. Ну, а кто не может, так тот никогда и не встает. Просто удивительно, как это разумно и правильно.

– Ничего подобного. Вот, например, я могу немедленно встать и не делать дальше ни шагу. А вот не встану же, хоть и могу! Назло всем! – Прибамбасс в ярости затопал ногами.

Прибамба тоже затопал ногами, но не от ярости, а от того, что с долиной произошло нечто странное. Там, где шла Пекмата, она осталась такой же, а там, где резвились Прибамба и Прибамбас, она зашевелилась и устремилась им под ноги, как лента эскалатора. Чтобы не отстать от Пекматы, человечки вынуждены были припустить, что есть мочи.

Впереди показался город. Сначала он был маленьким и блестел, как белое яблочко из листвы, а потом стал быстро расти, будто побежал навстречу. Возле городских окраин долина успокоилась, и запыхавшиеся Прибамба и Прибамбасс вместе с чинно шагавшей Пекматой ступили на первую городскую улицу.

Глава VII

Прогулка изнутри

К удивлению мальчика, прохожие даже не заметили появления странной кавалькады.

– Эй, люди! – крикнул Ром, но его не услышали.

– Люди не могут видеть и слышать пришедших из потаенной страны, – сказал крокодильчик.

– Они тут все глухие, – поддакнул Прибамба. В подтверждение своих слов он извлек из кармана длинный медный рупор, подскочил к мужчине, который, задумчиво выпятив нижнюю губу, глядел на проезжавший автомобиль и, приставив рупор к самому уху мужчины, громко и противно ухнул.

Однако это не произвело на задумчивого горожанина никакого впечатления. И даже когда Прибамбасс прыгнул и с удобством уселся на его плечах, мужчина только почесал за ухом, цокнул языком и направил взор на другой проезжавший автомобиль.

Между тем Пекмата, не торопясь, шла по улицам. Они показались Рому знакомыми. Будто когда-то давно он ходил по ним, только с тех пор они сильно изменились. Вот знакомая вывеска магазина. Правда, прежде он находился на первом этаже углового дома, а теперь – в полуподвальчике в середине улицы. А это – явно кинотеатр. Только теперь он без окон, а по его стенам ползут плющи.

– Да, это город, в котором ты жил, – будто прочитав мысли мальчика, сказала Пекмата и повернула голову. У нее были добрые влажные глаза и глубокий бархатный голос.

– Но он был другим!?

– Нет, он и был таким, просто ты видел его другими глазами. А теперь ты стал снежным и можешь видеть то, чего не видел.

– Смотри внимательнее! – звонко воскликнул сзади крокодильчик, и по спине Рома пробежали мурашки.

В это мгновение он отчетливо понял, что этот, с трудом узнаваемый город, был его родным, и он здесь когда-то рос. Где-то здесь должен быть его дом, где-то здесь Алина… Может быть, он сейчас ее увидит, стоит только свернуть за угол…

За углом Алины не было. К двухэтажному особнячку с колоннами приближался благообразного вида господин с букетом алых роз. Возле дверей в особнячок он нерешительно остановился и принялся тщательно вытирать ноги. В этом не было никакой необходимости – и мостовая, и его ботинки сияли безукоризненной чистотой. Смахнув невидимую пыль с лацканов пиджака, господин извлек из внутреннего кармана расческу и стал причесываться. Он не видел Прибамбу и Прибамбаса, которые остановились рядом и, подбоченившись, с любопытством его разглядывали. И действительно, прихорашивавшийся господин представлял из себя зрелище преуморительное. Возможно, в молодости он и мог бы похвастаться густой шевелюрой, но теперь от нее осталось совсем немногое – лишь несколько пегих прядей, с трудом отгораживавших шею и уши от блестящей лысины. Эти-то пряди господин и пытался так расположить на лысине, чтобы, насколько это было возможно, скрыть ее от нескромных взоров. Уж какие только хитроумные развороты ни производила расческа на голове, в какие замысловатые виражи ни впадала – все без толку. Лысина оставалась лысиной. Наконец господин не выдержал. Недовольно пробубнив что-то, он попросту зачесал все имевшиеся волосы вверх и, на всякий случай, прихлопнул их ладонью. Прибамба и Прибамбасс так и покатились от хохота, а крокодильчик звонко рассмеялся на всю улицу.

– Ну чего развеселились-то! – сказала Пекмата и, лукаво глянув на Рома, тоже засмеялась.

Господин открыл дверь, но прежде чем он успел скрыться за ней, сзади к нему подскочил Прибамбасс и дунул в затылок. Волосы на голове господина дико взвились, а сам он шагнул в дом, откуда тотчас же раздался неистовый женский хохот, перешедший в визг.

Из-за проулка осторожно выглянуло существо, чрезвычайно похожее на цифру "3", воровато поводило в разные стороны глазами и вознамерилось перейти дорогу. Весьма опасаясь машин, бойко сновавших по дороге, тройка долго примеривалась, пока, наконец, не решилась-таки осуществить свое намерение. Однако едва она сошла с тротуара, как тут же сквозь нее проехал автобус и несколько легковых автомобилей. Погрозив им вслед кулаком, тройка быстро перебежала улицу и юркнула в окошко газетного киоска.

– А это что такое? – спросил Ром.

– Как что? Тройка, – как о чем-то само собой разумеющемся, разом сказали Прибамба и Прибамбасс. Они семенили по обе стороны Пекматы, двинувшейся дальше в путь. – Ты что, не знаешь, что такое тройка?

– Честно сказать, я думал, что тройка – это отметка или просто цифра, – Ром слегка растерялся.

– А если сказать нечестно? – вкрадчивым голосом спросил Прибамбасс и вытянул шею так, чтобы ухо оказалось поближе к мальчику.

Ответа Прибамба не услышал, потому что внимание Рома привлекла странная птица голубого цвета, сидевшая на заборе. Приглядевшись к ней, он вдруг понял, что это вовсе и не птица, а обыкновенная школьная тетрадь, покачивающая страницами, будто крыльями.

Рыжий веснушчатый мальчишка выстрелил в нее из рогатки, и тетрадка испуганно взмыла в небо. Мальчишка же подпрыгнул и большим апельсином упал в руку щеголеватого молодого человека, беседовавшего с девушкой.

– Позвольте угостить вас сочным апельсинчиком, – сказал молодой человек, протягивая девушке мальчишку, столь ловко прикинувшегося апельсином. – Вы такая роскошная и классная, что я не нахожу слов! Какие глаза! Для меня они приятнее, чем свиная отбивная или студень с хреном в лучшем ресторане. И волосы не менее прелестные!

– Вы, наверное, всем такое говорите?

– Только тебе, дорогуша. Только тебе одной, милая!

Девушка зарделась и, кокетливо поводив в разные стороны белым пушистым хвостом, который торчал из специальной, бисером обшитой прорези в юбке, торжественной рукою приняла подарок.

Чем закончилась беседа, Ром так и не узнал, потому что Пекмата свернула на другую улицу. Здесь было не меньше недоступных обычному глазу диковинок. Но удивительнее всего было то, что они самым естественным образом соседствовали с вещами обычными, а люди, жившие в городе, этого совершенно не замечали.

Молодая мама катила по тротуару коляску с младенцем и разноцветной шестилапой обезьяной. Младенец, выплюнув соску, во все глаза смотрел на обезьяну, которая, кривляясь, передразнивала прохожих.

– У, какие большие глазки у вашего мальчика! – сказала пожилая женщина, заглянув в коляску.

– У-у! – передразнила ее обезьяна и страшно выпучила глаза.

Ребенок раскрыл рот и заплакал. Его мать с гневом глянула на женщину, будто это она, а не обезьяна, испугала младенца, и сунула ему в рот соску.

Пекмата шла по улице, где должна была располагаться школа. Однако на ее месте Ром увидел железный, размерами не уступивший бы школе утюг, который был прибит к земле гвоздем невероятных размеров.

"Интересно, как теперь выглядит мой дом?" – едва мальчик успел подумать об этом, как Пекмата свернула на улицу, где он прежде жил. Он почувствовал, что это та самая, его улица, но в то же время обнаружил, что она совсем другая. С другими домами, двориками и деревьями, и даже небо над ней было другое – настолько низкое, что в нем отражалась асфальтовая дорога, полная кривых луж. И только детская площадка с покосившимся деревянным грибом у песочницы осталась такой же, как прежде.

На том месте, где стоял дом мальчика, высилось сложенное из больших камней строение с башенкой. Ром соскочил со спины Пекматы и подошел к двери, которая, всхлипнув, сама собой открылась перед ним. Мальчик вошел внутрь. Как потом ни старался он вспомнить, что видел и что происходило за всхлипнувшей дверью, как ни тряс головой в намерении взбудоражить память, ничего кроме круглой башенки, где из мерно качавшегося колокола звучали какие-то непонятные голоса, не вспоминалось. Несколько раз он входил в свой дом, но всякий раз странным образом оказывался на спине Пекматы и при этом ничего не мог вспомнить кроме круглой башенки и загадочного колокола. Ром пробовал расспрашивать Пекмату, но та, словно воды в рот набрала. А крокодильчик, обычно весьма болтливый, прикинулся спящим. На шее его висела табличка: "Не спал пять суток. Убедительно прошу не тревожить."

– Он не спал пять суток! – сказал Прибамба озабоченным шепотом и, бесцеремонно ткнув пальцем в табличку, воскликнул. – Подумать только – пять суток! Остается надеяться, что хотя бы четверо-то суток ему удалось поспать!

– Убедительно просит не беспокоить! – рявкнул Прибамбасс. – Ти-и-хо! Всем молчать!

"Ладно, я вам это еще припомню!" – решил Ром и направился к дому бывшего своего друга Мегабайта, который больше всех смеялся, когда Алина бросила в лицо Рома жука.

Дом Мегабайта совершенно не изменился. Недобро ухмыльнувшись, Ром прошел в его комнату и плюхнулся на кровать. Мегабайт, по обыкновению своему сидевший у компьютера, недоуменно покосился на скрипнувшую кровать и шмыгнул носом. Ром хищно облизнулся и посмотрел на экран монитора, где немедленно возникли Прибамба и Прибамбасс в боевых индейских нарядах. Они держали на плечах жердь, к которой был привязан весьма упитанный и совершенно голый мальчик.

– Ой, что это? – воскликнул Мегабайт и округлил глаза.

"Индейцы намереваются изжарить на костре пойманного ими Мегабайта" появилась на экране надпись.

Мегабайт быстро застучал клавишами компьютера, и на экране появилась новая надпись: "Несомненно, индейцы осуществят свое намерение. Их слова и намерения всегда тверды!"

– Ой! – сказал Мегабайт и тупо уставился на экран, где Прибамба и Прибамбасс установили на рогулины жердь, с привязанной к ней тушкой и стали разводить под ней костер. Невесть откуда появилась большая охапка хвороста. Прибамба уселся на нее и с важностью закурил трубку.

Мегабайт вскочил и, опрокинув стул, попятился назад, а потом отважно бросился к компьютеру и выключил его. На индейцев это, однако, не произвело никакого впечатления – они как ни в чем ни бывало продолжали свои занятия: толстый покуривал, а тонкий раздувал огонь костра.

Мегабайт выдернул штепсель из розетки, глянул на экран и отпрянул к двери. С минуту он стоял, открывая и закрывая рот, и смотрел, как занимается костер, а привязанный к жерди мальчишка плачет и извивается.

Ром сидел на кровати и неотрывным хищным взглядом смотрел на бывшего друга. На столике возле кровати тикали часы. Ром взял их. Мегабайт тупо уставился на часы, которые медленно поплыли по воздуху и вдруг застыли в метре от пола.

– Мама! – сиплым голосом крикнул Мегабайт.

Ром почувствовал, как внутри часов что-то быстро-быстро застучало, будто сердце пойманной птички.

Часы качнулись в воздухе и вернулись на прежнее место. Но тут же со столика приподнялась тарелка и, мгновенно перелетев комнату, угодила прямо в экран компьютера. Экран брызнул орлиными перьями.

Прибамба и Прибамбасс, разбивая остатки экрана и теряя перья своих индейских нарядов, наперегонки лезли в комнату.

– Ма-а-ма! – у Мегабайта это получилось так, будто он пробовал голос, намереваясь исполнить какую-то оперную арию.

В коридоре послышались быстрые шлепки босых женских ног. Опрокинув стол, Ром прыгнул на плечи Прибамба и Прибамбасса, которые, дружно пыхтя, сбрасывали со стен декоративные тарелки. Прибамба и Прибамбасс взвились и понеслись. В комнату вбежала мать Мегабайта. Замерев в дверях, с недоуменным ужасом смотрела она, как с полок веером сыплются книги, опрокидываются стулья, а по полу прыгают ложки, подушки и карандаши. Мегабайт юркнул в дверь мимо матери и побежал по коридору. На лету, Ром вцепился в ухо Мегабайта, тот взвизгнул и лбом открыл входную дверь. Сломя голову бедняга помчался прочь от дома, Прибамба и Прибамбасс устремились за ним. Причем сделали они это с таким ускорением, что Ром соскользнул с их плеч и остался в прихожей, держась за ногу Прибамбасса, растягивавшегося в погоне, как резиновый жгут. Мальчик с досадой отбросил бесполезную теперь ногу Прибамбасса и ринулся к двери. Не тут-то было. Нога проказника внезапно разбухла и совершенно загородила выход.

– Ах так! – закричал Ром и впился когтями во вредительскую пятку.

На мгновенье та словно онемела, а затем, медленно уменьшаясь, выползла с вцепившимся мальчиком за порог. Раздался сухой щелчок, и Ром, пробив низкие облака, вылетел в небо.

Глава VIII

Пальма и маятник

Небо было пусто, и только вдалеке, чуть выше облаков, блестело что-то похожее на тщательно вылизанную серебряную ложку. И больше ничего и никого вокруг не было. Тем не менее, кто-то с возгласом "Наглец!" дал Рому подзатыльник.

"Кто же это сделал, вроде бы некому?!" – с досадой и удивлением подумал мальчик, падая в золотистое облако.

Попав в него, Ром почувствовал, что это не облако, а нечто совсем иное. Что-то шелковистое и шелестящее, как театральная кулиса стало оборачиваться вокруг его тела и увлекать куда-то прочь. И почудилось, что – в безмолвную темноту, все дальше и дальше от невидимой, но полной волшебных огней и музыки сцены, от зрительского зала, затаившего дыхание в ожидании вдохновенных слов.

Ром рванулся, раздался треск, и он шлепнулся на тротуар возле стеклянной двери магазина. Люди в достаточном количестве сновавшие там и сям, разумеется, этого не заметили. И только какой-то странный господин, вышагнувший из магазина нетвердой ногой, довольно тупо посмотрел на мальчика и сказал:

– С удачным приземлением.

Господин был в черной широкополой шляпе и длинном пальто, из кармана которого торчала преогромная бутыль вина.

– Ты тоже из потаенной страны? – спросил Ром, поднимаясь.

– Нет, как видишь, я из винного магазина, – господин покосился на бутыль, а затем для большей убедительности, еще и указал на нее большим пальцем.

– Но как же ты меня увидел? Обычные люди не видят выходцев из потаенной страны.

– А я выходец из винного магазина! – в пьяной запальчивости воскликнул незнакомец, и несколько благоразумных прохожих, изменив директорию движения быстро-быстро обошли его стороной. Незнакомец проводил их насмешливым взглядом и, наклонившись к Рому, сказал шепотом: "Я Маятник".

– Что-то ты не похож на маятник, – Ром с любопытством разглядывал незнакомца.

У него было одутловатое лицо, невнятный взгляд и белесая щетина на щеках. Когда он двигал руками, из-под пальто выглядывала синяя рубаха без двух пуговиц на животе.

– Нет, я Маятник. – решительно сказал незнакомец. – С постоянством маятника два раза в сутки я прихожу в этот винный магазин и покупаю бутыль вина. Первый раз – ровно в полдень, во второй раз – в полночь. Вернее, сначала в полночь, а затем – в полдень. Впрочем, это не столь важно. Главное, что при этом я маюсь и, что это происходит изо дня в день, из года в год. А иногда мне кажется, что – из века в век. Недаром меня здесь считают такой же городской достопримечательностью, как развалины древней башни. Так что, Ромуальд, не сомневайся – я Маятник. И даже больший, чем тот, который в часах, потому что я Маятник вдвойне.

– Почему ты назвал меня Ромуальдом?

– А что, разве тебе не нравится это имя? – Маятник приподнял брови, изображая удивление.

Прохожие с недоумением поглядывали на странного человека, который, как им казалось, разговаривал сам с собой.

– Ну ладно, Ромуальд, гонись за своим Мегабайтом, а я пойду маяться. – Маятник дружески похлопал карман, в котором лежала бутыль и зашагал через улицу.

– Откуда ты знаешь про Мегабайта? – спросил Ром, догоняя его.

Маятник ничего не ответил и только зашагал быстрее. Ром не отставал. Они свернули в темный и узкий переулок. Здесь Маятник замедлил шаг и стал приглядываться к домам, будто видел их впервые.

– Вроде бы, этот, – пробормотал Маятник и вошел в подъезд старого дома.

Поднявшись на второй этаж и, не обращая никакого внимания на Рома, будто его не было вовсе, он позвонил в дверь. Дверь открыла замысловатого вида женщина. Если бы кто-нибудь стал рассматривать ее снизу вверх, то перво-наперво увидел бы синие остроносые тапки, расшитые серебряными узорами, над которыми, скособочившившись, стояли шерстяные носки. Далее следовало что-то вроде зеленых шаровар с отвисшими коленками. Затем – пестрая блуза с малиновой кофтой поверх нее, голова с длинным, будто из пластмассы сделанным носом и, наконец, кичка.

Только одну эту кичку и увидел бы тот, кто вздумал бы рассматривать женщину сверху вниз. Поистине, кичка была удивительна. Толщиною с руку, черная, как смоль, бодрой пальмой возвышалась она над головой, готовая сразить любое воображение. Достаточно было лишь одного взгляда на эту кичку, чтобы все, находившееся снизу, превратилось бы в не более, чем кадку, обернутую с неизвестной целью разноцветным тряпьем.

– Что, пришел? – недовольным голосом спросила обладательница кички.

Ничего не ответив, Маятник решительным шагом прошел на кухню, где моментально откупорил бутыль. По-прежнему, не обращая на Рома никакого внимания, он налил полный стакан вина и выхватил из глиняного блюда грушу.

– О, кто бы знал, как мне надоело это вино! – воскликнул наполненный стакан. – Хорошо еще, что я его не пью. В противном случае я давно бы уже лопнул от изнеможения.

– Он меня сейчас укусит. – сказала груша. В голосе ее звучало изумление, будто она не верила в возможность такого поворота событий.

– Не бойся, – сказало яблоко. – Это только в первый раз страшно. Потом будет куда проще.

Маятник залпом опорожнил стакан, понюхал грушу и положил ее на место.

– Ну вот, а ты боялась, – сказало яблоко. – Маятник добрый, зря никого не обидит.

– Пока есть не захочет, – заметила тарелка с недоеденными щами.

По-видимому, на этот счет захотела высказаться и ложка, торчавшая из тарелки, но будучи наполовину утопленной в щах, не сумела и только пустила пузыри.

В раскрытое окошко залетела зеленая стрекоза. Облетев кухню, она зависла между Ромом и Маятником.

– Ты что, совсем уже обалдела? – недовольно глянув на стрекозу, спросил Маятник и снова наполнил стакан.

Стрекоза покачала крылышками и вылетела в окно.

– А что, все выходцы из винного магазина имеют обыкновение разговаривать со стрекозами? – ехидно поинтересовался Ром, присаживаясь к столу.

Вместо ответа Маятник только усмехнулся и отпил из стакана.

– Ну, это уж слишком! – вскипел Ром. – Если ты не хотел разговаривать со мной, то не надо было и начинать!

– Я хотел бы поговорить с тобой… Но я не знаю, что и сказать, потому что… мне стыдно. Очень стыдно. – Маятник покраснел и потупился.

– Почему? – удивился мальчик.

– Дело в том, что я совсем не похож на героя. Настоящие герои никогда не пьют вино в таких дурацких кухнях, за такими грязными столами. У героев не бывает некрасивой щетины на щеках и мешков под глазами. Вокруг героев всегда вьются обольстительные красотки и следят, чтобы на рубахах героев всегда было должное количество пуговиц.

– Ты стыдишься меня, потому что на твоей рубахе не хватает пуговиц?

– Я стыжусь не за себя, а за тебя, – со вздохом сказал Маятник. – Мне стыдно за глупость детей, которые любят только тех, кто представляется им героем. А за себя мне стыдиться нечего – я честный Маятник.

Ром не нашелся, что ответить и только задумчиво посмотрел в потолок.

– Да ты не расстраивайся очень-то, – продолжил Маятник. – Я знаю, что скоро ты поумнеешь. Больше того скажу… Нет, больше того говорить не стану. Вот ведь проклятая стрекоза!

Дверь в кухню распахнулась и вошла женщина-пальма. Повращав носом, она устремила пронзительные глаза на Маятника и сказала:

– Это же надо, до чего допился! Сам с собой разговаривает! Черти тебе что ли мерещатся?

Она подошла к газовой плите, зажгла огонь и, громыхнув, поставила на него чайник.

– Кто это? – глянув на женщину, спросил Ром.

– Ее мясо и кости доводятся мне женой. А кем мне доводится пальма на ее голове, я и сам никак в толк не возьму, – сказал Маятник.

– Совсем сбрендил! – со злорадством сказала женщина-пальма и, победоносно задрав подбородок, вышла из кухни.

– Хи-хи-хи! – тоненько засмеялась измазанная вареньем чайная ложечка, лежавшая в желтом блюдце. – Маятник совсем сбрендил! Теперь его нужно сдать в дурдом!

Ром посмотрел на ложечку, немного подумал и выбросил ее в окно.

По всей кухне, в каждом ее углу и закоулке раздался многоголосый шепот – то вещи обсуждали случившееся. "Выбросил… прямо в окно… какая смелость… кто бы мог подумать…" – слышалось со всех сторон.

С верхней полки старенького шкафа, где на глиняных бочонках и меж них лежали пакеты с крупами, мукой и всякой всячиной, раздался шорох. На пол с сухим стуком посыпались горошины, запахло перцем и корицей, и на стол спрыгнула костяная пуговица с медным ободком. Появление этой пуговицы чрезвычайно обрадовало Маятника. Он вскочил, хлопнул в ладоши и воскликнул:

– Ну наконец-то! А я-то думал, что потерял тебя навсегда!

Пуговица, весело подпрыгивая, обежала стол и прыгнула в ладонь Маятника.

Он подбросил ее, поймал и сказал:

– Да будет тебе известно, Ромуальд – вещи бывают везучие и невезучие. Везучие приносят удачу, а невезучие – беды. Костяная пуговица не раз выручала меня, и когда она потерялось, я очень грустил. Я давно подозревал, что рядом находится враждебная мне вещь, но не знал какая именно. Это из-за нее пуговичка не могла возвратиться. Ты выбросил в окно ложку, и она вернулась! И почему я сам не догадался раньше, что ложка строила мне козни?!

– А, по-моему, догадаться об этом было совсем нетрудно, – возразил Ром. – Достаточно раз услышать, что она говорит…

– К сожалению, я давно уже не слышу голоса вещей, которые меня окружают. Видно, ухо мое слишком грубо для их нежных языков. Кстати, о чем они говорят?

– Стакан жаловался, что ему надоело вино, – Ром почесал переносицу. – Вообще-то, и в самом деле, нельзя пить столько вина.

– Если пью – значит можно. И к тому же… – Маятник вздохнул, – что тут поделаешь, если я Маятник. А что еще они говорят?

Ром встал из-за стола и медленно прошелся по кухне, прислушиваясь.

– Шкаф вспоминает Карпатские горы, – сказал мальчик. – Когда-то он был там тенью молодого и гордого Вея, но люди спилили его и сделали шкаф. А опилки пошли на подстилку. И ладно бы только коровам, но еще и козам. Шкаф считает их глупыми и говорит, что нет ничего оскорбительней, чем быть подстилкой коз. Еще он говорит, что в Карпатах ему было лучше, а здесь все не так. Здесь он весь пропитался запахом жареного лука, его давят бочонки, мука и сковороды, и он сердится на них.

– Все старики сердитые, – задумчиво заметил Маятник.

– Надо же! – воскликнул Ром изумленно. – Никогда бы не подумал – стены и потолок поют о море и белых кораблях. Разве они когда-нибудь видели море?

– Наверное, это цемент. Я видел, как его добывают из гор, которые стоят у самого моря. Ты только представь – столько пролежать внутри горы и вдруг, в один, поистине прекрасный день, увидеть море с белыми кораблями и чайками. Такое, конечно, никогда не забудешь. Надеюсь, что когда это произошло, стояла хорошая погода…

– Среди чашек переполох, – перебил его Ром. – Они возмущаются чайником. Говорят, что он беспощадно заливает их кипятком, и они от этого рано или поздно потрескаются.

– А что же их мучитель? – Маятник посмотрел на красный в белый горошек чайник, который гудел на огне.

– А он заявляет, что все старые чашки ему порядком уже надоели, и он всю ночь и все утро только мечтал о том, чтобы брызнуть кипятку в новую чашку.

– Это в какую же?

– В голубенькую, – мальчик указал на чашку, которая стояла на столе у плиты и тихонечко подрагивала от страха.

– Действительно, новая, – сказал Маятник, вставая. – Я ее прежде здесь не видел. – Он взял чашку в руки, посмотрел на свет и поставил в шкаф за бочонок. – Ишь, старые ему надоели! О новой он мечтает! Ничего, как-нибудь обойдется.

Чайник обиженно фыркнул и заклокотал.

– Гляди-ка, как раскипятился! Вулкан да и только! – с этими словами Маятник одной рукой выключил огонь, а другой потянулся к бутылке с вином.

В кухню вошла женщина-пальма. Она окинула стол быстрым и цепким взором и сказала:

– Не успел допить, а уже снова наливаешь? Недаром тебе черти-то мерещатся.

Ром закусил губу и щелкнул пальцами. Маятник посмотрел на него и усмехнулся:

– Ничего, сейчас и тебе что-нибудь померещится.

– Не дождешься! – с вызовом сказала женщина-пальма и, бросив пакетик чая в чашку, стала деловито заливать его кипятком.

Ром положил ладонь на чайник. Тот зашипел и весь покрылся холодными каплями. Еще через мгновенье капли помутнели и стали ледяными, а бока чайника облепило инеем. Женщина-пальма ойкнула и выронила чайник из рук. Он упал на пол с глухим стуком, внутри его хрустнула большая льдина, а из горлышка выпала тонкая сосулька.

– Я же говорил, что померещится! – рассмеялся Маятник.

Со стола поднялась тарелка с недоеденными щами и, плавно покачиваясь, подплыла к самому носу жены Маятника. Ноздри ее затрепетали, глаза округлись, обеими руками оттолкнула она тарелку и опрометью бросилась из кухни. Если бы у женщины достало духу оглянуться, то она увидела бы, что тарелка перевернулась и запрыгала в воздухе, будто кто-то невидимый пытался ее удержать. Затем, сделав напоследок отчаянный пируэт, тарелка все ж таки грохнулась на пол и распалась на куски.

– Слишком сильно толкнула, не удержал, – сказал Ром.

– Да, толкаться она мастерица, – сказал Маятник и, развалясь на стуле, вдруг крикнул. – Эй, Алина, иди-ка сюда!

Ром почувствовал, что в горле у него сразу пересохло. Неотрывно смотрел он на дверь, за которой зазвучали шаги. Дверь открылась, и он увидел девочку лет восьми. У нее были светлые вьющиеся волосы, лукавый остренький подбородок и синие глаза. Она остановилась у порога и посмотрела на Маятника.

– Это моя дочь Алина, – сказал тот, задумчиво поглаживая шею, – Алина, доченька, тут тарелочка разбилась. Будь добра, убери осколки.

"Это не она, – подумал Ром, глядя, на девочку, собиравшую осколки, – совсем не она."

– Сердце ма-а-льчика упа-ало и разбилось, гоп-ца-ца… – пьяным голосом неожиданно запел Маятник.

Девочка собрала осколки и вышла из кухни. Позабыв обо всем, Ром выскользнул за ней в прихожую и, похолодев, увидел, что волосы ее не такие уж светлые, как показалось ему вначале. И совсем не вьются.

Потянуло сырым сквозняком, и Ром заметил, что никакой прихожей уже нет и в помине, и они стоят под длинной, как тоннель аркой, закупоренной с обеих сторон плотным солнечным светом.

Девочка подняла голову, и глаза ее просияли холодным зеленым огнем. Чьи-то пальцы вцепились сзади в волосы Рома, он тряхнул головой, и серое тощее создание беззвучно упало к его ногам. И в тот же миг, а, может, даже чуть раньше он услышал веселые и беспечные голоса Прибамбы и Прибамбасса. Они вошли в тоннель, сопровождая с обеих сторон Пекмату. Ром успел бросить на них лишь короткий взгляд, но этого хватило, чтобы Алина исчезла. На том месте, где она стояла, лежали лишь осколки тарелки из кухни Маятника да ползало странное серое создание.

– Ты знаешь, что это такое? – спросил Прибамба, еще издали указывая на создание пальцем. И хотя этот вопрос был неизвестно к кому именно обращен, Прибамбасс по-военному браво вскинул ладонь к виску и воскликнул:

– Так точно, знаю! Это Пустой Страх. Извольте не беспокоиться!

Серое создание, которое Прибамбасс отрекомендовал как Пустой Страх, испуганно поводило ушастой головой и медленно поднялось на ноги.

– Приказываю окружить его и уничтожить! – зычно скомандовал Прибамба и, схватив ошеломленное создание за шиворот, швырнул его о стену. Впрочем, это не нанесло Пустому Страху, похоже, никакого вреда. Он вошел в стену, как нож в масло и исчез.

– Ладно, пусть убирается туда, откуда пришел, раз уничтожаться не желает, – смягчаясь, сказал Прибамбасс. – А вам, юноша, – тут он посмотрел на Рома, – не пристало якшаться со всякими там…

– Здесь была девочка, дочка Маятника, – перебил его Ром. – Где она?

Голос его прозвучал так странно, что Прибамба и Прибамбасс, раскрывшие было рты для того, чтобы, по своему обыкновению, позубоскалить, только пожали плечами.

Ром взглянул на Пекмату.

– Бедный мальчик, – сказала та и опустила голову.

Глава IX

Особо крепкие щеки

– Ты меня обманула! – вскричал Ром. – Ты сказала, что здесь растут золотые ананасы! А теперь прячешь глаза!

– Я лишь сказала, что иду в ту сторону, где растет золотой ананас, – промолвила Пекмата тихим голосом.

– Он перевернул все с ног на голову! – с нарочитым изумлением воскликнул Прибамбасс и, встав на голову, принялся отчаянно размахивать ногами.

Вокруг него, охая и притворно вздыхая, суетился Прибамба и пытался подсунуть под голову дружка розовую подушку, чтобы ему было мягче стоять. Ром в сердцах толкнул Прибамбасса, и тот, перевернувшись в воздухе, ловко встал обеими ногами на эту подушку.

– Какая дикость, какое варварство становиться на подушку грязными ногами! – закричал Прибамба. – Нет, недаром я придумал про тебя пословицу – посади свинью за стол, она и ноги на стол. Я ее придумал в тот злополучный день, когда пригласил тебя отобедать в моем доме, в лоне моей незабвенной семьи. Помнишь, вражина?

В свою очередь Прибамбасс решительно заявил, что дело обстояло не так, а совсем наоборот и с напускным гневом принялся уличать Прибамбу во всем, что только приходило ему по ходу уличений в голову. При этом оба раскраснелись, размахались руками. Дело шло к потасовке, но тут они в один голос воскликнули: "Да чтоб мне провалиться, если я вру!" и разом провалились.

– А ты знаешь, где растет золотой ананас? – спросил мальчик Пекмату.

– Этого не знает никто, – ответила та.

– Но все знают, что он растет в той стороне, куда мы идем, – сказал крокодильчик и кокетливо повел глазами. – Он всегда там, куда бы мы ни шли.

– Я должен его добыть! – твердо сказал Ром. – И я пойду с вами.

Они вышли из тоннеля на ослепленную солнцем площадь. Она была настолько обширна, что дома на противоположной ее стороне, несомненно, выглядели бы совсем крошечными, если бы только виднелись. Но они не виднелись, потому что площадь в середине была выше, чем по краям, и из-за этой-то ее выпуклости могли выглядывать лишь самые высокие флюгера на самых высоких крышах. Площадь была полна людей и всевозможных созданий, от одного вида которых у обычного человека сердце упало бы в пятки. Но обычные люди не видели их. Занятые своими делами, они сновали по площади, делая покупки в торговых рядах, сидели за столиками многочисленных кафе, беспечно прогуливались, жарко спорили, многозначительно переглядывались. И никто из них не обращал внимания ни на многоголового пятнистого змея, пробовавшего каждого проходящего своими стремительными раздвоенными жалами, ни на двухметровую черную крысу в белом плаще, задумчиво прохаживавшуюся под руку с синелицей девицей, из живота которой торчала чья-то когтистая судорожно сжимавшаяся лапа, ни на рогатого пингвина, хлеставшего по жирным бокам короткими крыльями и изрыгавшего многоногих лягушек с изумрудными хвостами. И каких только еще загадочных и страшных созданий здесь не было! Но люди проходили сквозь них, не подозревая об этом. Иногда сверху раздавался треск, и на площадь падали куски, похожие на слюду или стекло.

– Мир ветшает, – сказал крокодильчик и, подхватив мальчика зубами за воротник, усадил на спину Пекматы, которая двинулась через площадь. – Верхние его сферы разрушаются и стремятся вниз, чтобы заслужить благосклонность госпожи Неи.

При этих словах Ром почувствовал, как Пекмата начала расти вверх и увидел, что возвышение посреди площади, хоть и похоже на бугор, но еще более похоже на яму, каким-то невероятным образом прикинувшуюся бугром.

– Да-да, ты прав, – бодро сказал крокодильчик. – На самом деле это не бугор, а яма. А точнее – зрачок госпожи Неи, в который она следит за всем, что делается наверху. Присмотрись внимательнее к площади и ты увидишь, что вся она – глаз. Бессонный глаз, всегда смотрящий вверх.

Мальчик окинул быстрым взглядом площадь и убедился, что это так. То, что люди принимали за мостовую, было поверхностью громадного желтоватого глаза с черным, как бы вывернувшимся наружу, зрачком посередине.

– Ничего себе! – воскликнул Ром. – Как же это глаз терпит столько всякой всячины на себе? Когда в мой глаз попадает соринка, хочешь – не хочешь – сразу слезы текут, а тут столько всего!

– Настанет день, и глаз закроется. – сказал сзади вибрирующий, как металлическая пластина, голос.

– А что же тогда будет с людьми? – спросил Ром, оборачиваясь. Он думал, что с ним разговаривает крокодильчик – только голос зачем-то изменил —, но тотчас понял, что ошибся.

– С людьми будет то, что они заслужили, – сказал тот же вибрирующий голос из телефонной трубки, висевшей в воздухе.

Ром протянул к ней руку, чтобы взять, но трубка презрительно фыркнула и улетела с видом оскорбленного достоинства. Как ей удалось, не меняя ни цвета, ни формы, показать это оскорбленное достоинство, оставалось только догадываться.

– Что это с ней? – удивился Ром.

– Она гордая, – сказал крокодильчик.

– Гордая? А чего же тогда с первым встречным разговаривала?

– Ты спросил. Она ответила. Но это вовсе не значит, что ее можно хватать! Ты, что же, всех, кто с тобой разговаривает, считаешь возможным тут же хватать?! Тебя, вообще-то когда-нибудь учили правилам приличного поведения?

– Но она же всего-навсего трубка! – рассердился Ром. – Она для того и предназначена!

– Ба! Да ты еще и циник! Час от часу не легче! А что ты знаешь о предназначении, о котором рассуждаешь с таким безрассудством и беспримерной дерзостью?!

Не желая продолжать, как ему казалось, пустые споры, мальчик стал смотреть вниз, где происходило немало весьма занимательного. Во-первых, он заметил, что глаз, который люди принимали за мостовую, постоянно меняется и движется, словно песчаное дно на мелководье стремительной реки. Во-вторых, он понял, что некоторые перемены в нем зависят от людей. По крайней мере, там, где людей было меньше, глаз был зеленее и спокойнее. А там, где людей скапливалось особенно много, и они суетились, глаз подрагивал и светился.

Нескончаемое движение внизу, было подобно движению гигантской карусели, смешавшей все и вся: и черных африканцев, и желтых азиатов, и розовых европейцев с загадочно клекочущими грифонами, мирно дремлющими длинноухими единорогами, пышноусыми черепахами и прочими существами и созданиями, названия которым вряд ли можно сыскать в людских языках.

Вот мелькнула проворная фигура Прибамбасса, и на спине надменной дамы в роскошном черном платье появилась розовая надпись: "Продано". Прибамбасс довольно ухмыльнулся, отряхнул ладони, с которых полетела розовая меловая пыльца, и сгинул в толпе. А следом за ним из-под полотняного грибка летнего кафе уже спешит Прибамба. Он весело облизывает мороженое и оглядывается на кафе, где только что с треском лопнул стул, зазвенели бокалы, и господин в светлом костюме, обрызганном оранжевым соком, поднимается с четверенек. В кафе слышится смех публики, молодые официанты кривятся и прикрывают ладонями рты.

И медленно, вдоль низкой каменной стены к середине площади – глаза плывет черно-коричневое существо, похожее на громадного налима с высоким плавником. Но это не налим. И не плавник, а кинжал торчит из его спины, и красный кровавый шлейф волочится за ним следом.

– Ужас, ужас! Сколько их внизу?! И все они такие разные! – услышал Ром сзади незнакомый надтреснутый голос. – Такие разные, и все такие одинокие!

Мальчик хотел обернуться, но не успел, потому что Пекмата, вдруг опять начала расти вверх. Чтобы не упасть, Ром приник к ее шее. Теперь он видел, как люди внизу, вопреки утверждению надтреснутого голоса, переставали быть отдельными, отъединенными друг от друга фигурками. Пространство между ними таяло, сливая их в одно целое, подобное прозрачному плещущему крылу диковинной птицы. Неожиданно для самого себя, мальчик подумал, что не бывает отдельных людей и, что как бы далеко ни находились они друг от друга, между ними все-таки нет никакого расстояния. Как нет его между рукой и плечом, стволом и веткой. И даже, если люди разделены другими людьми, все равно они вместе, потому что как бы перетекают друг в друга. И сам он был бы их частью, даже находясь на спине Пекматы, если бы только имел тень.

Удивленный своим открытием, Ром смотрел вниз, прижавшись к шее Пекматы. Словно золотая искра или блесна сверкнула над площадью-глазом. И все внизу взволновалось, помутнело и вздыбилось, будто стая хищных прожорливых рыб начала охоту. Ром с досадой почувствовал, что сейчас вновь услышит надтреснутый голос за спиной.

Но этого не произошло. Все звуки внезапно ушли, все вокруг погрузилось во тьму, и наступила тишина, какая бывает в умершем сердце. И только потом, когда Пекмата беззвучно дохнула вперед, когда позади в смутном полумраке остался лишь светящийся след ее движения и заиграло солнце, звуки вновь вернулись.

– Ну вот, мы и прошли долину безмолвия. – бодро сказал крокодильчик. – А это было не так-то просто. Не у каждого найдутся такие крепкие щеки.

– А при чем же здесь щеки? – спросил мальчик.

– Путь через долину безмолвия можно открыть лишь особым дыханием, – пояснил крокодильчик. – А для этого особого дыхания требуются особо крепкие щеки.

Пекмата стояла на зеленом берегу у тихой заводи, окруженной синими и фиолетовыми тенями Веев. Оглядевшись, Ром убедился, что это то самое место, где он расстался с Ринтоном и встретил Пекмату.

– Зачем мы снова сюда вернулись? – спросил мальчик. – Мы потратили столько времени, и теперь оказались там, откуда ушли!

– Ты ошибаешься, это совсем не то самое место, – сказал крокодильчик, – Мы – у переправы через реку Го. А тогда были просто у реки Го.

– По-моему, это одно и то же.

– В этом месте реку Го намерены перейти Черные всадники, – сказала Пекмата.

– Что, у Черных всадников есть золотой ананас? – глаза Рома заблестели.

– Нет. У Черных всадников нет золотого ананаса. Я здесь для того, чтобы не допустить их на эту сторону реки. – сказала Пекмата.

– Ах, как ты мне надоела! – Ром, словно пружина подпрыгнул и слетел с ее шеи на берег реки. – Мне нужен золотой ананас, а ты меня водишь по кругу! И мне нет никакого дела до каких-то там Черных всадников! А ты?! – мальчик в гневе посмотрел на крокодильчика. – Зачем врать, что Пекмата всегда идет в ту сторону, где растет золотой ананас? Она и сама не знает, куда идет, если приходит туда же, откуда ушла! От нее нет никакого толку! – Ром засмеялся злым смехом и отвернулся от Пекматы.

Перед ним стояла река. И тут Ром вспомнил о Ринтоне. "Наши имена живут вместе. – прошептал мальчик. – Только ты можешь помочь мне." С этими словами он ступил в воду.

Глава Х

Потерянное сердце

Река поглотила Рома, как щепотку соли и увлекла с собой. Он стал этой рекой, как когда-то стал ливнем, прошедшем над ней. Он двигался по самому дну между корневищами подводных стеблей и одновременно скользил по волне, наблюдал золотистые облака и толстопузых пучеглазых рыб, тонкой струей распластывался над зеленым листом кувшинки, вспугивая насытившуюся соком мошкару и заглядывал в приоткрытые створки ракушек, обросшие водорослями.

– Полегче, полегче! – сказала одна ракушка, когда Ром коснулся ее темного живого перламутра. – Знаем мы ваши нежности!

Забавляясь, мальчик подцепил ногу стремительно скользящей водомерки, и та, словно конькобежец, под конек которому попалась брошенная на счастье монета, потеряла равновесие и неуклюже оседлала сухой стебель, плывший по течению.

Мальчик рассмеялся, а водомерка, будучи, видимо, чрезвычайно тщеславной, воскликнула:

– Пусть никто не думает, что я споткнулась! Просто я решила немного передохнуть.

– А про тебя вообще никто ничего не думает, – сурово сказала проплывавшая мимо лиловая каракатица. – Не та ты персона, чтобы про тебя хоть что-нибудь подумать.

– Хоть что-нибудь?! – изумилась водомерка.

Каракатица не удостоила ее ответом и уплыла, оставив беднягу в совершенной растерянности.

– Это просто немыслимо… Это про меня-то нельзя хоть что-нибудь подумать… Про меня, которая есть единственная на свете… Да ведь я… – сидя на стебле, потрясенно бормотала водомерка, пока ее вместе с этим стеблем не унесло в заросли камышей.

"Интересно, а думает ли про меня хоть кто-нибудь хоть что-нибудь?" – подумал Ром. Он обратился с этим вопросам к рыбам, но те лишь молча раздували боками, всецело занятые поеданием водорослей. Чайка, которую он спросил об этом же, вместо ответа схватила зазевавшуюся рыбку и унеслась, хлопая тяжелыми крыльями.

– Может быть, ты думаешь про меня? Хотя бы что-нибудь, хоть самую малость? – обратился Ром к раку, настороженно выглядывавшему из-под камня.

– Я думаю лишь о том, чем мне поживиться, и о том… – с этими словами рак на всякий случай попятился под камень. – О том, как бы мной кто-нибудь не поживился.

– И что же, я тебя нисколько не интересую? – с некоторой досадой спросил мальчик.

– Ну почему же, если ты готов угостить меня, то…

Ром швырнул под камень пригоршню песку. Оттуда – ни звука, только злобно и тревожно блеснули рачьи глаза.

– Ого-го, – сказал мальчик. – Что же это такое получается?! Выходит, что до меня никому нет дела, как до какой-нибудь водомерки!

– Я думаю о тебе, – раздался над рекой голос. – Я всегда думаю о тебе.

Это говорила Пекмата. С середины реки она была похожа на мирную горную гряду, возвышающуюся над разноцветными тенями Веев. Но стоило Рому взглянуть на нее от кромки берега, где волны, шипя, накатывались на песок, чтобы увидеть, как из ее черных ноздрей вырываются языки пламени, грозно блестят на лбу три серебряных рога, как воинственно поворачивается исполинская голова крокодила, растущая из спины Пекматы, а его темно-зеленый хвост, готовый нанести сокрушительный удар, простирается до самого горизонта. Хвост был густо унизан гигантскими шипами, с которых стекала тягучая, ядовито пахнущая жидкость.

– Да-а, – протянул Ром, разглядывая хвост. – Черным Всадникам не позавидуешь. Если они, конечно, здесь покажутся.

На противоположном берегу реки зазвенело железо и, словно из воздуха, один за другим стали возникать закованные в темные латы всадники. Их было не меньше сотни. Впереди на черном, клокочущем, как кипящая смола коне, сидел рыцарь с закрытыми глазами и неестественно высоким белым лбом без бровей. Несмотря на довольно сильный ветер, длинные светлые волосы рыцаря неподвижно лежали на его железных плечах. В правой руке он держал нечто вроде короткого толстого копья, а левой натягивал уздечку коня, очень похожего на волка или собаку. В небе стояло солнце, но в черных глазах животного отражался кривой месяц. Под седлами других всадников были такие же собакообразные кони. Роняя с тонких алых губ клочья пены, они хрипели и грызли острыми своими зубами уздечки, а всадники, с трудом их удерживали.

Но вот безбровый рыцарь поднял руку, и несколько всадников с гиканьем ринулись через реку. Их страшные кони летели, не касаясь копытами воды. Всадники метнули в Пекмату копья. Но эти копья вспыхнули и осыпались с ее боков, как осыпаются в седой прах сухие сосновые иголки, попавшие на раскаленные угли костра. Скачущие над водой выхватили из ножен пронзительно взвизгнувшие кривые сабли и миновали уже середину реки, но тут их настиг удар крокодильего хвоста. Все вокруг вздрогнуло, воздух потемнел. То, что мгновение назад было всадниками, обратилось в черные клубки, которые побежали в разные стороны. Вода в реке зашипела, и Рома сначала пронзил нестерпимый холод, а потом он почувствовал то покалывание, какое бывает, когда отлежишь руку или ногу.

На одном берегу дышала огнем и высоко вздымала хвост Пекмата, на другом – колыхались черные силуэты всадников, а Ром катился вместе с рекой между ними. С каким-то болезненным любопытством ожидал мальчик продолжения сражения, ему хотелось во что бы то ни стало узнать, чем оно закончится, но течение неудержимо влекло его все дальше и дальше.

Вскоре река распалась на множество протоков, и они вынесли его в море. Море было огромным, может быть, даже безбрежным, но мальчику почудилось, что он охватил его руками от края до края.

– Ринто-он! – громко позвал Ром и тут же увидел мерцающую дорогу, уходившую в морскую пучину. В конце этой дороги на пустынной площадке стоял белобородый Ринтон, и за его спиной, утопая в подводной тьме, громоздились какие-то глыбы и причудливые строения.

Словно по ледяной горке, мальчик соскользнул по светящейся дороге к Повелителю Светлых Вод.

– Ринтон, мне нужна твоя помощь, – сказал Ром. – Скажи – где растет золотой ананас. Похоже, кроме тебя в Потаенной Стране этого никто не знает.

– А, ты опять за старое, – словно разочаровавшись в чем-то, усмехнулся Ринтон. – И почему ты решил, что я интересуюсь фруктами? Разве я похож на торговца ими или на садовника?

– Да, тот, кому нужны ананасы, нужно обращаться прежде всего к продавцам овощных магазинов, – издевательским тоном сказал внезапно выплывший из-под руки Ринтона язь в матросской бескозырке, на которой серебряными буквами было написано "Отважный". – А в крайнем случае можно почитать справочник садовода-любителя и вырастить их самому.

Сказав это, язь с явным недоброжелательством посмотрел на Рома желтым глазом, поправил плавником бескозырку и замер, готовясь то ли к отважному нападению, то ли – к решительному бегству.

Дерзость язя мальчику весьма не понравилась, и он почему-то сразу вспомнил точно такого же язя, только без головного убора, которого однажды мать принесла с базара и изжарила на обед. Тот язь был чрезвычайно костистым, и как Ром ни старался тогда быть осторожным, одна его кость все-таки застряла в горле. Чтобы избавиться от нее, пришлось съесть немало жестких корок хлеба.

– Ты бы лучше помолчал, пока тебя не спрашивают, – сказал Ром.

– А почему ты решил, что спрашивать должен ты? – язя так и передернуло от негодования. – Может, я буду спрашивать, а ты – покорно отвечать!

– Да кто ты такой, чтобы меня спрашивать! – возмутился Ром. – И вообще я не с тобой разговариваю!

– Это просто неслыханно! – возмутился в свою очередь язь. – Сначала отобедал мной, а теперь заявляет, что и говорить со мной не желает! Нет уж, если ты меня съел, то изволь теперь отвечать. Ведь должна же быть хоть какая-то справедливость! Хоть какая-то!

– Я съел тебя? Но ведь ты же цел и невредим?!

– Это сейчас я цел и невредим, а на твоем обеденном столе был изжаренным, а затем и вовсе уничтоженным. Забыл, как подавился тогда моей косточкой?

– Ну, если ты имеешь в виду тот самый случай, когда… – тут Ром запнулся, пытаясь понять, как может говорить рыба, которую давно уже съели.

– Да, именно тот самый случай я и имею в виду, – злорадно заметил язь.

– Я помню, как тогда съел пару кусков…

– Нет, это, действительно, неслыханно! Подумаешь, он и съел-то всего пару кусков! Но это была пара кусков меня, понимаешь, меня! – с этими словами язь заморгал, закусил ленточку на бескозырке и, чтобы скрыть внезапно нагрянувшие слезы, отплыл в темноту.

– Надо же, я и представить прежде не мог, что съеденная когда-то рыба может на самом деле быть совершенно не съеденной. – Ром пожал плечами и посмотрел на Ринтона. – Нехорошо, конечно, тогда получилось… Но все язи так похожи друг на друга… Попробуй тут разберись – какого ты съел, а какого – нет! Сказал бы уж сразу, что я виноват перед ним!

– Все язи так похожи друг на друга. – задумчиво произнес Ринтон. – И ананасы… И ананасы, конечно, тоже, как и все прочее сущее. Так что же разделяет их на годное и обреченное? Их воля? Воля без границ и истоков? Неужели без истоков… Ах, может быть, все проще?! Может быть, вся хитрость – в стороннем взгляде?! Маленьком, как чижик, но наделенном силой и властью произнесенного слова… – глаза Ринтона стали пустыми.

– Ничего не понимаю. Воля, язи, истоки… Мне нет до них никакого дела. – сказал Ром. – Я просто ищу золотой ананас. В Потаенной стране есть лишь один такой. И он мне нужен!

– Что ты знаешь о Потаенной стране? – усмехнулся Ринтон, и глаза его ожили. – Ты только что не мог представить, как съеденная когда-то рыба может вновь оказаться целой и невредимой. Ты никогда не видел тот ананас, который ищешь, но без всяких колебаний утверждаешь, что он только один такой! А что ты скажешь про это?! – с этими словами Ринтон поднял руку.

Бездна воды колыхнулась, налилась сиреневым цветом, и в ней показались скрывавшиеся прежде во тьме стены и башни подводного замка. Он на глазах округлялся и становился прозрачным, все более и более уподобляясь невероятных размеров медузе.

– Что, по-твоему, это такое?! – весело, почти восторженно вскричал Ринтон.

– Был замок, – сказал Ром. – А теперь похоже на медузу.

– На медузу?! – Повелитель Светлых Вод расхохотался так, что бездна задрожала, и мириады рыб, обитавших в ней, посыпались вверх испуганными искрами. – Это твое сердце, потерянное в океане!

– Мое сердце? – прошептал Ром, вглядываясь в то, что он принял сначала за замок, а потом за медузу. – Это мое сердце?

Мальчик прижал руку к груди, но не услышал в ней ни звука. Зато сокращалось и пульсировало Нечто, медленно поднимавшееся вверх со дна. Оно было разделено прозрачными перегородками на множество отсеков разных размеров и напоминало многоэтажный дом со стенами из стекла. И каждый отсек жил своей жизнью. В одном из них Ром увидел Пекмату, которая, торжествуя, поднимала голову и смотрела вслед удалявшимся и таявшим среди полей Черным всадникам. "Так вот чем кончилось сражение", – подумал мальчик, но тут же его внимание привлекла женщина-пальма. По-спортивному молодцевато расставив ноги, она стояла посреди комнаты и, глядя в телевизор, бодро натирала лоб и щеки огурцом.

– Это, чтобы от морщин уберечься, – сказал Ринтон и лукаво подмигнул Рому. – Занимательно, впрочем, другое – закончив косметическую процедуру, практичная дама употребит огурец по прямому его назначению. А именно – порежет в салат. Она всегда так делает. Что ж – достойная похвалы рачительность. С такой хозяйкой не пропадешь.

– А почему она в моем сердце? – спросил мальчик.

– В твоем сердце есть много такого, о чем ты даже не догадываешься, – сказал Повелитель Светлых Вод. – Изволь, полюбопытствуй, чем оно напичкано.

Ром с удивлением вглядывался в то, что происходило за прозрачными стенами его медленно поворачивавшегося сердца. Какие-то люди, знакомые и никогда прежде не виденные, по-хозяйски расхаживали там, бесцеремонно ели и пили, с азартом играли в карты и в футбол и пели песни. И среди них приплясывали и витали существа, похожие на те, которые обитали на площади с вывернувшимся зрачком.

"Глория", – прочитал Ром на борту корабля, привалившегося боком к стенке сердца.

– Да-да, та самая Глория. – сказал Ринтон. – А при ней, как и положено настоящему капитану, бедный капитан Питер.

Высоко над палубой затонувшего корабля стояло запутавшееся в канатах тело в порванном красном камзоле и при шпаге, а рядом с ним сновали разноцветные рыбы.

– Какая печальная, и при том назидательная участь, – промолвил Ринтон. – Полагаю, что капитана теперь вполне уместно было бы использовать в качества наглядного пособия, дабы остудить пыл начинающих романтиков. Вот что происходит с романтиками, когда они идут до конца. Вытряхни из своего сердца весь хлам, скопившийся в нем, и оно станет свободным и чистым, как горный хрусталь. Стоит тебе только сказать одно слово, и все изменится. Одно слово – и ты станешь навсегда свободным и недоступным для надежд, мечтаний и страдания!

– Мне нужен золотой ананас. – сказал Ром.

– Что ж… Ты сделал выбор, – и Повелитель Светлых Вод коснулся его плеча тростью, увитой белыми цветами.

Все вокруг исказилось. А затем бездна, с глухим ропотом оторвавшись ото дна, взмыла куда-то вверх вместе с сердцем мальчика, превратившимся в огромный айсберг. И только мелькнуло птичье крылышко цвета голубого атласа, вмерзшее в это вновь потерянное сердце.

Глава XI

На дороге

Ром стоял в песчаной пустыне. У его ног начиналась, а, может быть, вовсе не начиналась, а напротив заканчивалась дорога. Она была коричневая и потрескавшаяся, как пересохший от жажды язык. Куда она могла привести, можно было только догадываться, но других дорог здесь не было, и мальчик, чтобы не вязнуть в песке, пошел по этой. С первых же шагов он почувствовал, что по коричневой дороге никто прежде не ходил и не ездил, и поэтому ее вообще-то и быть никак не могло. Ведь всем известно, что дороги образовываются лишь там, где, хотя бы изредка, ходят или ездят. Тем не менее, эта дорога, вопреки любым, даже самым здравым доказательствам невозможности ее существования, все-таки была.

Итак, Ром бодро шагал по дороге, которой не существовало, и посматривал на то, что обычный человек назвал бы "Что-то летающее и вьющееся". Но Ром был не обычным, а снежным человеком и поэтому сумел быстро догадаться, что это не "Что-то летающее и вьющееся", а еще не рожденные ноты. Он предчувствовал, что когда-нибудь они родятся и придут в мир людей мелодиями, а пока они летали молча. Как камни или, как летал бы сотовый мед, еще не преобразившийся в новом поколении пчел. Нерожденные ноты вылетали из сухого песка и, немного покружившись, осторожно ныряли в шарообразные гнезда, серевшие у дороги.

Чтобы скрасить свое одинокое путешествие, Ром иногда ловил те из нерожденных нот, которые имели неосторожность слишком близко от него кружиться, рассматривал их и затем, нимало не заботясь о последствиях, рассовывал в первые попавшиеся под руку гнезда. (Что из этого получится, люди когда-нибудь еще узнают).

Нерожденные ноты натолкнули мальчика на мысль, что несуществующая дорога, по которой он шел, есть пока лишь чье-то Желание дороги и, что скоро он, возможно, увидит превращение этого Желания в настоящую дорогу. Он с любопытством ждал, когда это произойдет и то и дело посматривал себе под ноги. Вот на дороге блеснуло. "Ну-ка, ну-ка, посмотрим, как это бывает", – подумал Ром, но тут же понял, что ошибся – на дороге лежала всего-навсего чайная ложечка.

– Что ты тут делаешь? – спросил Ром, наклоняясь к ней.

– Вся изнемогаю, – сказала ложка голосом, который мальчик где-то недавно слышал.

– Неужели тебе хуже среди бескрайних просторов, чем в какой-нибудь чашке? – поинтересовался Ром, пытаясь вспомнить, где же прежде слышал он этот голос.

– Я изнемогаю здесь от скуки без общества. С тех пор, как ты выбросил меня в окошко, я не нахожу себе места.

– А-а, – протянул Ром. – Ты та самая зловредная ложка из дома Маятника. Ба, да на тебе еще варенье не высохло!

– Как же! Высохнет оно на такой жаре!

– А по-твоему, на морозе быстрее сохнет?

– Нет ничего "по-моему", потому что я невезучая, – перевела разговор ложка. – Если бы у тебя в груди была хоть капля жалости к бедным и невезучим… Хотя бы такая же маленькая капля, как капля этого варенья, ты бы не был таким жестоким. За что ты меня выбросил, бедную?

– За дело! – отрезал Ром. – Впредь злопыхать не будешь!

– Ах, я раскаиваюсь в своих ошибках, – ложка жалобно застонала. – Они станут для меня хорошим уроком. Но поимей же и ты сострадание к раскаявшейся – донеси меня до угла.

– До какого еще угла? – мальчик окинул взглядом пустыню. – Здесь нет ни домов, ни улиц. Один песок.

– Ну, тогда просто возьми в руки, и мои страдания сразу рассеются, – притворно захныкала ложка.

"Не бери! Не повезет!" – раздался голос.

Но было поздно – Ром уже поднял ложку.

– Ну, вот и отличненько! – засмеялась та препротивным смехом, а мальчик почувствовал на своей спине чей-то пронзительный недобрый взгляд.

Ром быстро обернулся. Если бы он промедлил еще хоть одно мгновение, то, несомненно, стал бы добычей отвратительной зубастой рептилии, приготовившейся к прыжку. Прижавшись брюхом к песку, она нетерпеливо перебирала многочисленными лапами, похожими на лапы саранчи и уже пожирала мальчика единственным своим красным глазом. Ром отскочил в сторону, а медноцветное туловище рептилии, взвившись в воздухе, шлепнулось на то место, где он только что стоял. Рептилия быстро поднялась на лапы, и сквозь поднятое ею облако пыли рванулась к Рому. Тот попытался снова отскочить, но на этот раз ему не повезло – мальчик споткнулся обо что-то и упал. Чудовище оскалилось и торжествующе взревело. В отчаяньи Ром швырнул в черную надвигавшуюся пасть ложку и, воспользовавшись тем, что рептилия на мгновенье замешкалась, снова вскочил на ноги.

И тут он увидел рядом маленькую рыжую лошадку. Она следила за происходящим подслеповатыми глазками и при этом бойко била копытцами.

– В ногах правды нет, – сказала лошадка, – давай подвезу!

Не долго думая, мальчик прыгнул ей на спину. Все вокруг зарябило, как на экране телевизора, когда начинаются помехи, вскоре Ром увидел, что общий желтый цвет пустыни стал мало-помалу меняться на розовый и зеленый.

"Видно, мы далеко отъехали", – подумал мальчик.

– Еще как далеко! – сказала лошадка. – Тебе, Ром, такие расстояния даже не снились.

– Откуда ты знаешь мое имя и что я думаю? – удивился мальчик.

В ответ лошадка только хмыкнула.

– Как тебя зовут? – спросил Ром.

– Меня зовут Быстро Бегущее Время.

– Как? Что-то я не расслышал.

– Все ты отлично расслышал. Кстати, напрасно ты принимаешь меня за лошадку. Я вовсе не лошадка, а Быстро Бегущее Время.

– Странно, – пробормотал мальчик. – Ты больше похожа на лошадку, чем на часы.

– А при чем тут часы? Они никакого отношения ко мне не имеют. Я – это Быстро Бегущее Время, а часы – это механизм из колесиков пружинок и стрелок. Скажу тебе по секрету – меня всегда смешит, когда я вижу, как кто-нибудь, посмотрев на часы говорит, что сейчас столько-то времени. С таким же успехом можно говорить обо мне, глядя на утюг или сковородку.

– А ты сама можешь сказать, сколько времени? Например, теперь?

Лошадка неожиданно рассмеялась басом, потом перешла на тенор, а потом пискнула:

– Хи-хи! Ты изволил спросить – сколько сейчас Меня? Я с удовольствием тебе отвечу, если ты скажешь – сколько сейчас Тебя.

Немного подумав, Ром поинтересовался, куда направляется Быстро Бегущее Время.

– Ту-да-а-а-а! – раздалось далекое эхо.

Мальчик посмотрел на свой карман, откуда, как ему почудилось, вылетело эхо, а потом – на лошадку – в надежде, что та все-таки даст вразумительный ответ.

Но вместо рыжей лошадки Ром увидел под собой стул, ножками которому служили мохнатые звериные лапы. Мальчик быстро вскочил с него. И вовремя, потому что стул превратился в ящерицу, которая юркнула под камень, а затем выскочила на свет снова рыжей лошадкой.

– Давай еще подвезу, – сказала она, – зачем понапрасну ноги напрягать!

– Спасибо большое, – сказал Ром. – Но дальше я пойду сам.

Впрочем, он мог бы и не говорить этого, поскольку лошадка уже успела превратиться в божью коровку и полететь вдаль вместе с легким вечерним ветром.

А мальчик стоял все у той же коричневой дороги. Правда, пыли на ней поприбавилось, словно она поседела. И, судя по многочисленным следам конских копыт и колеям, оставленным узкими колесами, теперь она была настоящей дорогой. Сразу у ее обочины лежал глубокий заросший овраг, со дна которого доносился невнятный шум ручья. За оврагом желтели нивы, перемежавшиеся с рощицами, далеко меж холмов по-вечернему блестела река. И ни селения, ни хутора, ни человека – куда ни кинь взгляд. И только по небу рядом с тучкой медленно плыло прозрачное создание с туманными глазами, обращенными за горизонт.

За кустами послышался мягкий стук копыт о пыльную дорогу, поскрипывание, и из-за поворота выехала повозка, в каких ездили лет за сто до рождения Рома. В ней сидел крепкого сложения бородач в новеньком темно-синем картузе. Когда повозка приблизилась, Ром обратил внимание, что ездок, совершенно позабыв о дороге, прижал к груди подбородок и, надув губы и щеки, с недоумением разглядывает через бороду свой живот.

"Что же там есть такого интересного у него под бородой?" – подумал Ром.

Ездок выпустил из рук вожжи, видимо, полагая, что коньку хватит благоразумия не свернуть с дороги в овраг, и раздвинул бороду на две стороны. Тут же из-под нее выпрыгнуло что-то маленькое и, звонко стукнув о колесо повозки, нырнуло в придорожную траву.

– Тпру! Тпру! – закричал бородач и спрыгнул с остановившейся повозки. – Вот ведь незадача!

Он наклонился, как это делают мальчишки, охотясь на мелководье за рыбой, и медленно пошел вдоль дороги, уставив голубые круглые глаза в траву.

"Что он там потерял? – заинтересовался мальчик и пошел рядом.

Бородач не догадывался, что не один он занят поисками, качал головой и к досаде лошади, принимавшей его слова на свой счет, приговаривал: "Куда же тебя занесло, окаянная! Вот я ужо тебе!" С этими словами он поскользнулся на росистой траве и покатился в овраг, увлекая с собой камни и ветки, приютившиеся на крутом его спуске. Не спас его и куст клевера, который незадачливый бородач оторвал, пытаясь удержаться.

– Ну, вот и хорошо! – сказал чей-то голосок, когда на дне оврага громко затрещали ветки. – Оттуда мельник не скоро выберется.

Ром приподнял лист подорожника, из-под которого раздался голосок и увидел… костяную пуговицу с медным ободком. Точно такую же он видел в доме Маятника.

– Ты? – изумился Ром.

– Я. – довольным голосом ответила пуговица.

– Очень странно… Маятник представил тебя везучей. Однако я только что стал свидетелем, как по твоей милости человек в беду попал.

– Напротив – ему здорово повезло, – радостно сказала пуговица. – Так везет, пожалуй, только раз в жизни. Если бы мне не удалось вовремя оторваться и спрыгнуть в траву у края оврага, не сносить бы мельнику головы.

– Да ведь он же с такой высоты свалился! И это ты называешь везением?! – мальчик заглянул в овраг и услышал, как на самом его дне чавкает грязь и кто-то, охая, с трудом продирается сквозь густые кусты. – Может, ты скажешь, что и мне повезло, когда я поднял с дороги подлую чайную ложку?

– Ты нашел ее и поднял? – спросила пуговица.

– Да. Она попросила… – Ром хмыкнул. – И тут-то меня едва не слопала какая-то большущая мерзкая ящерица. Вроде зверозубой рептилии из книги "Жизнь динозавров". Хорошо, что я успел швырнуть ей в пасть ложку…

– Не говори больше о ней, – тихо сказала пуговица. – И постарайся не вспоминать. Это мой добрый совет тебе.

– Твой добрый совет? – Ром засмеялся. – Я только что видел, чем кончаются твои добрые поступки. Думаю, что и советы не лучше.

– Ты хоть и снежный, но очень поверхностный мальчишка! – пуговица рассердилась. – Ладно бы я услышала сейчас такие слова от мельника! Он обычный человек и ничего кроме своих жерновов и муки не видит! Но ты-то?!

– Не знаю, не знаю… Я только что видел, как мельник свалился с такой кручи!

– И в этом его счастье! Если бы он знал, что его ждет дома, то не торопился бы выбираться из оврага.

– А что его ждет дома? – спросил Ром.

– Поехали – узнаешь. – многозначительным тоном сказала пуговица. – Прыгай в повозку – она не должна здесь оставаться. Не ровен час – мельник выберется. А тут и повозка. Тогда – пропала его голова.

– Что ж, посмотрим, что у него там дома. – Ром поднял пуговицу и забрался в повозку. – Поехали!

Лошадь, однако, не сдвинулась с места и только с неудовольствием покосилась на мальчика.

– Поехали, тебе сказали! – прикрикнула на нее пуговица.

– А как же хозяин? – спросила лошадь. – Не будет ли мне от него взбучки за самовольный отъезд?

– Взбучка тебе будет, если останешься, – пообещала пуговица. – Небось, слышала, что мельник-то говорил?! "Вот я тебе ужо!" – говорил он. Сейчас вылезет весь злой, поиграет на боках твоих кнутищем. А дома для тебя уж овса приготовлено вдоволь. Так что выбирай, голуба!

– Овес-то оно, конечно… – мечтательно вздохнула лошадь, фыркнула и взяла рысью.

Уже стояли густые сумерки, когда повозка подкатила к дому мельника. Ни огонька в черных окнах, ни движения. Лишь в одном оконце под самой крышей – приглушенный свет лампадки. Никто не вышел на звук колес, и только старый пес, высунув голову из будки, звякнул цепью и негромко, будто чего-то опасался, пролаял:

– А где ж хозяин?

И не получив на свой вопрос никакого ответа, почел за лучшее оставаться в будке и уж не пускаться в дальнейшие и, как он небезосновательно полагал, бесплодные расспросы.

Ром соскочил с повозки.

– Овес в сарае за телегами, – подсказала лошадь.

– Да погоди ты с овсом, ненасытная утроба! – цыкнула на нее пуговица и, смягчившись, добавила. – Отдышись немного и поразмышляй о чем-нибудь прелестном… Не в одном же овсе – все радости жизни!

Сам не зная – почему, мальчик не пошел по посыпанной белым речным песком дорожке к крыльцу, а обогнув застывшие в лунном свете кусты, свернул за угол. Там он приподнялся на цыпочки и заглянул в крайнее оконце.

В доме было темно и тихо, как в погребе. Но что это? Чей-то быстрый шепот или – завозилась мышь, осмелевшая в пустом доме? Оконце было неплотно прикрыто, и Ром без всякого труда, словно лезвие бритвы, скользнул в комнату.

– Очнись же! Слышишь, он приехал! – раздался в другой комнате быстрый женский шепот. – Другого случая у нас не будет.

– А вдруг не выйдет?… Вдруг он не один? – глухо сказали мужским голосом.

– С кем же еще?

Ром знал, что люди не могут его видеть и слышать, и все-таки двинулся к комнате, откуда доносился шепот, на цыпочках. Предосторожность не была излишней.

– Там кто-то есть! – сказал женский голос.

Мальчик застыл у косяка в дверном проеме. В нескольких шагах от него стояла фигура в длинном платье. Не будь сердце Рома потерянным в океане, он бы содрогнулся: лунный свет, падавший на лицо стоявшей, смыл все черты и обнажил гладкий череп. В черных глазницах черепа, устремленных на мальчика, страшно медленно, как бы изнемогая от немыслимого напряжения, вращались два огонька. Они дрожали, будто две капли ртути, ищущие и не находящие покоя, силились разглядеть того, кто стоял в дверном проеме, но никак не могли.

– Кто может быть? Разве кошка, – сказал мужчина и тронул фигуру за руку. – Выйди на двор, посмотри – один ли он приехал.

Вспыхнула свеча. При ее свете череп скрылся под миловидными, хотя и несколько грубоватыми чертами лица молодой сельчанки.

– Я выйду, а ты приготовься, – сказала она и подала мужчине длинный нож. – Запомни: другого случая не представится.

– Иди же! – мужчина поморщился и тряхнул темной курчавой головой. – Свечка горит, он нас увидит.

– Как он войдет, не мешкай. – наставляла женщина. – Он будет без огня. А в этой темноте сам нож не различит: человек ли, теленок ли. – с этими словами она вышла.

Ее сообщник прислонился к стене. В одной руке он сжимал нож, а другой – беспрестанно вытирал лицо.

– Ну, как тебе нравится в доме мельника? – с вызовом поинтересовалась пуговица у мальчика. – Ты по-прежнему считаешь, что в овраге ему хуже? Конечно, там сыро… Там колючки… А пешком-то сколько идти?! Все ноги собьешь…

Послышались торопливые шаги, мелькнул огонек, и в комнату вбежала женщина.

– Он не приехал! – сказала она, переводя дыхание.

– Как не приехал? А где ж он?

– Не знаю. В повозке никого, лошадь нераспряженная. Не иначе что-то стряслось.

– Стряслось? По дороге с ярмарки? – промолвил курчавый и медленно прошелся по комнате. – При нем ведь большие деньжата на обратной дороге имелись. Может, его кто-то до нас? А? На дорогах-то нынче шалят.

– Да кто знал?

– Стало быть, – знали. А виноватыми-то мы выйдем. И так об нас по всей округе толкуют. Теперь зазря пропадем! Я ухожу! – мужчина бросил нож и двинулся к двери.

– Постой, я с тобой! Я больше здесь не останусь! Куда хочешь с тобой пойду! – она бросилась на грудь курчавого, прижалась к ней и при этом посмотрела на Рома невидящими, но полными ненависти глазами.

– Тогда быстро собирайся! Эх, пропали деньжата!

Оба засуетились у сундуков. Ром вошел в комнату, вмиг наполнившуюся мелькающими тряпками, и, уже не обращая никакого внимания на суетящуюся парочку, присел на лавку. Под ней что-то зашевелилось, и на стол с глухим стуком прыгнуло небольшое существо с кожаными крылышками.

Лишь эти крылышки да длинные когти на лапах отличали его от обыкновенной жабы. Застучав когтями, существо пробежалось по столу, остановилось и принялось внимательно разглядывать мальчика.

– Какой странный Слух, – сказал Ром, рассеянно глядя на существо. – У всякого Слуха и Сплетни должен быть рот, а у этого почему-то нет рта.

– Ты недавно в Потаенной стране, но уже научился проникать в ее тайны, – заметила пуговица. – Это, действительно, Слух. Но особенный. Он безмолвный и ничего не может сам рассказывать. Однако по его обличью и виду можно судить о событии, которое произошло тайно или только собиралось произойти, но что-то тому помешало. Безмолвных слухов не так уж много и поэтому, не в пример обычным, они надменны и высокомерны. Обычные – то чего хочешь наболтают, а эти – и хотели бы соврать – да куда там!

Слух презрительно глянул на пуговицу, хлопнул крыльями и отвернулся.

– Серьезный. – Ром тронул рукой Безмолвный слух и задумчиво посмотрел на мужчину и женщину, которые уже заканчивали последние приготовления перед бегством. – Тяжелый, как пушечное ядро. Такому не захочешь, а поверишь.

– О чем ты задумался? – спросила мальчика пуговица.

– Я? – Ром провел по лбу рукой и встрепенулся. – Я все-таки добуду золотой ананас! Во что бы то ни стало! И Слухи мне в этом помогут!

Глава XII

Когда хозяйка спит

Ухватившись за лапу Безмолвного слуха, Ром летел над ночной землей. Далеко позади остался дом мельника и два всадника, скакавшие по степи. Пролетая над ними, Ром увидел, как над головой одного из них из стороны в сторону качается на зеленых светящихся нитях чья-то черная отрубленная голова и, как следом за ним мчится другой всадник с неживым огнем в глазах.

Безмолвный слух летел все быстрее и быстрее – об этом мальчик мог судить по тому, что в ушах начало свистеть, а одежда заклокотала, будто закипела. На какое-то мгновенье глаза Рома ослепли, и он почувствовал два мягких удара, как если бы на него накатились две волны одна за другой.

Безмолвный слух резко развернулся и, спикировав вниз, влетел в чье-то полумрачное ухо. По нему прохаживались и перелетали с места на место десятки без умолку болтавших созданий, в которых мальчик сразу же распознал Слухов. Одни из них были весьма похожи на людей, другие – на растения и животных, третьи – на вещи и предметы домашнего обихода. А некоторые Слухи напоминали сразу все это вместе. Так на зубной щетке, служившей ему единственной ногой, бодро скакал Слух, у которого вместо правой руки вырос огурец, а вместо левой – форточка с зеленой сеткой от комаров. У этого Слуха была большая косматая, как у льва голова, и из нее торчали рожки. Однако стоило внимательней к ним приглядеться, чтобы стало ясно – это никакие и не рожки, а чьи-то ступни. Словно некто, кому они принадлежат, нырнул в косматую голову и весь в нее погрузился. Только одни ступни оставил снаружи, чтобы поводить ими в разные стороны и кокетливо шевелить пальчиками.

Ром увидел, что к темному тоннелю, ведущему вглубь уха, движется целая вереница слухов и как навстречу им, колебля прозрачные пушистые заросли, из его глубин облегченно вылетают те, кто уже побывал в нем и рассказал то, что должен был рассказать. Не задерживаясь, эти слухи взмывали вверх и улетали. Как улетают птицы из ущелья, вершины которого озарены первыми лучами медленно восходящего солнца.

– Эй, приятель, не подскажешь ли – чье это ухо? – спросил мальчик у слуха, который проходил мимо, задумчиво опустив клювастую голову.

– Как это чье? – слух удивленно поднял голову. – Госпожи Виктории, чье же еще?

"Должно быть, эта госпожа Виктория чудовищно большая, если одно только ее ухо не меньше стадиона", – подумал Ром и поинтересовался у клювастого, что представляет из себя сама госпожа. Клювастый задумался, а потом сказал:

– Госпожа Виктория представляет из себя само совершенство. Нечто прекрасное до невероятности! А уж как мягка, добра, сердечна! Иногда, правда, вспылит немного, ногами затопает, рвать и метать начнет все, что под руку попадется… Ну да с кем не бывает! А в остальное время она на редкость покладиста.

– Всякой великанше нужно быть как можно более покладистой. – заметил Ром. – Чтобы не натворить чего ненароком. А то вспылит, топнет ногой, глядь, и нет какого-нибудь государства.

– О какой великанше ты говоришь? – удивился клювастый.

– Как о какой? – удивился в свою очередь Ром. – О госпоже Виктории, разумеется.

– Что за нелепость! – клювастый даже фыркнул от возмущения. – Госпожа Виктория никакая не великанша.

– А кто же она?

– Домохозяйка.

– Домохозяйка? – протянул Ром. – Госпожа Виктория не великанша, а обычная домохозяйка?

– Нет, нет, не обычная! – клювастый замотал головой. – Не обычная, а очень красивая! У нее прекрасные волосы, длинные очаровательные ресницы, на которых я так люблю качаться, когда она с кем-нибудь разговаривает. Будь моя воля, я бы так на них и качался подле ее чудесных глаз. Но, к сожалению, госпожа Виктория не умеет слышать глазами, и поэтому я здесь. Я должен рассказать ей о любви одного юноши.

Тут клювастый томно вздохнул и влился в толпу слухов, двигавшейся к черному тоннелю.

– Так, – сказал Ром. – Если эта самая Виктория размером с обычную домохозяйку, то я теперь – не больше комара. А, пожалуй, и того меньше.

"Тра-та-та-та-та" – это неподалеку на пригорке замахал кожаными крыльями и принялся плясать чечетку Безмолвный слух. Он увидел летящего к нему безмолвного собрата и теперь плясал, то ли просто радуясь предстоящей встрече, то ли торопясь что-то ему рассказать с помощью дробного стука.

– Просто непостижимо, как после того, что случилось, можно плясать! – рядом с мальчиком, покачиваясь в воздухе, медленно приземлялся слух в длинном белом балахоне. У слуха было печальное лицо, а балахон, хоть и перепачканный в чем-то малиновом, придавал ему некоторое сходство со снежинкой.

– А что, что, что случилось? – с необычайной живостью спросил выпрыгнувший откуда-то и, на первый взгляд, совершенно неотличимый от лисицы слух. – Что-то ужасное? Страшно опасное? Или, на худой конец, хотя бы весьма прискорбное?

– Непоправимое, – сказал печальный слух и плавно опустился прямо на рыжую спину любопытного слуха. – Оса утонула.

– И всего-то?! – разочарованно взвизгнул тот, выкарабкиваясь из-под непрошенного седока. – Какое кому дело до какой-то ничтожной осы. Я думал, что ты знаешь что-то такое, отчего в жилах кровь стынет и мороз по коже! А оса… Что оса?! Подумаешь, утонула! Вот если бы утонул целый материк… – лисицеобразный слух мечтательно закатил глаза. – Или город… Или хотя бы корабль, полный людей и товаров… А то – всего лишь оса! Подумаешь – важное событие!

– По крайней мере для осы – это самое важное событие в ее жизни. – сказал печальный слух. – А всякого, кто способен на размышления, оно должно опечалить более, чем гибель любого материка. Пусть даже самого обширного и густонаселенного.

– Ну, положим, что для осы – да, это событие неординарное. Но нам-то до него какое дело? – лисицеобразный слух даже фыркнул. – Почему мы-то должны опечалиться?

– Потому что оса утопила вместе с собой все наши надежды и перспективы. Я, конечно, могу рассказать драматическую историю осы и высказать по этому поводу свои соображения, но боюсь, что это произведет слишком сильное впечатление на слабонервных и малодушных.

– Расскажи, расскажи! – закричали со всех сторон слухи, заинтригованные таким предупреждением. – Мы хотим знать все от начала и до конца!

– Хорошо, – молвил печальный слух. – Но пусть потом никто не пеняет мне, что от страха и ужаса не может уснуть!

– Ну, давай же, рассказывай! – закричали слухи и затопали ногами от нетерпения.

– Итак, драматическая история осы. – сказал печальный слух и низко поклонился всем собравшимся. – Акт первый. Место действия – сад, действующее лицо – бабушка Серафима. Солнечный полдень, весело поют птички, по небу бегут беззаботные облачка, а бабушка ходит по саду и собирает в разные лукошки вишни, сливы, финики, смородину, алычу, плоды манго, клубнику, айву, крыжовник…

– Короче! – крикнул из толпы высокий слух с костистым кулаком вместо головы. – Суть давай!

– Плоды собраны, – печальный слух исподлобья глянул на кулачноголового. – бабушка собирается варить из них варенье на зиму. Тут надобно заметить, что бабушка Серафима превосходная хозяйка. Все так и вертится в ее руках: ложки и плошки, банки и склянки, кастрюли и…

– Короче! – вновь крикнул кулачноголовый. – И так понятно, что вертится в руках старухи! Вот если бы ты сказал, что она сама вертится в кастрюлях…

– Прошу не прерывать меня и не делать оскорбительных замечаний по отношению к бабушке Серафиме! Иначе я ничего рассказывать дальше не стану!

– Хорошо, хорошо! Не будем прерывать! – закричали столпившиеся слухи. – Рассказывай!

– Итак, бабушка Серафима, будучи отменной хозяйкой, решила наварить на зиму варенья. Набрав в саду, клубники, слив, малины…

– Кха, кха! – сказал кулачноголовый слух.

– Она стала варить варенье. И сварила его. Некая же безрассудная оса, вместо того. чтобы лакомиться вареньем, которое специально для нее бабушка оставила в блюдце, полезла в банку. Итог, как вы уже знаете, был совершенно удручающим. Оса утонула. – тут печальный слух замолчал и скорбно потупился.

– И что же?! – разом вскричали слухи.

– Как, разве вы ничего не поняли? – печальный слух медленно поднял голову. – Оса утонула, а это значит, что и нам всем конец.

– Это почему же? – с беспечностью спросил лисицеобразный слух, но при этом на всякий случай поджал хвост.

– Потому что люди всегда поступают в точности, как эта несчастная оса – берут то, что им не принадлежит. Люди хотят жить за счет других, и это их погубит. Люди захлебнутся своими же достижениями и победами, и на голову им обрушатся их же дороги и свершения. А если не будет людей, то не будет и нас, слухов. Теперь-то вы поняли, почему эта история не для слабонервных?

Все вокруг замерли, пораженные неожиданным выводом и зловещим пророчеством печального слуха. Воцарилось напряженное молчание. Кулачноголовый слух закачался и, потеряв сознание, упал навзничь с глухим стуком. Его голова-кулак разражалась, и из нее стремительно вылетела оса.

– Оса, оса! – испуганно вскричали слухи. – Откуда она взялась? Неужели это та самая?! Сначала утонула, а теперь явилась, чтобы повергнуть нас в печаль и смятение?! Ах, лучше бы мы ничего не знали!

Начался переполох.

– Умолкните, неразумные! – высоко подняв руки, зычно закричал бородатый и заплесневевший, как добрый старинный бочонок, слух. – И не такие пророчества срывались с бойких языков! Их цену знает лишь истинно мудрый. Только ему по силам отсечь выдумку от правды!

– Но где же тот мудрый? Где тот, кто успокоит нас? – запричитали слухи.

– Я видел того, перед кем вставали старцы, – молвил бородатый слух. – Перед кем умолкали и прилипали к гортани языки сильных. Из пасти волка исторгал он похищенное и назначал пути людям. Имя его – Йот!

– Йот?! – вперед выскочил темненький вертлявый слушок. – Знаю я такого, – слушок хмыкнул. – Когда-то перед ним, может, и вставали старцы. Зато теперь он стал всеобщим посмешищем. Все, что имел он, рассеялось, как пыль, тело его одето червями, а глаза помутились от стыда и горести. С ним теперь дружат разве только одичавшие собаки. Что может он сказать разумного?

– Бойся меча! Он отомстит за неправду! – Бородатый слух грозно посмотрел на вертлявого.

– Бойся правды. Она страшнее меча, – сказал вертлявый. – Если она неутешительная.

Слухи яростно заспорили. Одни кричали, что прав бородатый и нужно немедленно отправиться на поиски Йота. Другие же с пылом утверждали, что, если Йот стал посмешищем людей, то доверяться его мнению уже нет никакого резона.

Растолкав спорящих, Ром подошел к бородатому слуху и сказал:

– Я хочу увидеть Йота. Если он из волчьей пасти может вырывать похищенное и указывать людям правильную дорогу, то он наверняка поможет и мне.

– Ты ищешь правильную дорогу? – спросил бородатый.

– Я ищу золотой ананас.

– Вы только посмотрите на этого уродца! – крикнул слух, похожий на раскуроченную кофеварку и указал на мальчика тонким и длинным, как указка языком, – Он хочет найти золотой ананас!

Слухи мгновенно позабыли о споре и дружно – настроение их, вообще, очень быстро менялось – засмеялись.

– Не пытайся даже думать об этом! – языкастый надменно подбоченился. – Куда уж тебе!

– Знаешь ли ты, что в Потаенную страну за ананасом явился настоящий герой?! Но даже ему не удалось добыть его! – раздался из толпы слухов насмешливый голос.

– Да-да! – подтвердил языкастый. – Даже ему не удалось!

– Какой герой? – спросил Ром.

– Самый настоящий! Он разрушил гору гномов одним ударом!

– Он скрутил в бараний рог черного мага Манулия и утопил его в реке, как котенка!

– Он оседлал Пекмату, мать всех живущих и на ней отправился на поиски золотого ананаса!

– У него беспощадное ледяное сердце, и он сокрушает все на своем пути!

– В руке его – разящий меч, от которого бежит всякое дыхание! Он сам ужас, перед которым трепещут даже камни!

– А вы знаете, теперь я убежден, что это именно он заставил осу полезть в банку, – сказал печальный слух.

– Не многовато ли для одного-то героя! – рассмеялся Ром.

– Не смейся! – сказал нежный, как весенний листок, слух. – Вдруг он услышит, и тогда тебе несдобровать. Один мельник, возвращавшийся по безлюдной дороге с ярмарки, посмеялся над ним и был сброшен в бездонный овраг. А лошадь вместе с коляской он взял одной рукой и…

– Ну, ладно, хватит. – Ром сурово глянул на разболтавшихся слухов. – Тот герой, про которого вы несете всякий вздор, на самом деле я.

– Ты? – разом воскликнули слухи и захохотали так, что у мальчика зазвенело в ушах.

– Вот уж насмешил, так насмешил! – едва переводя дыхание, сказал толстый, как пончик, слух. – Да ты сначала посмотри на себя! Разве такими бывают настоящие герои?! Ты тощий, неказистый! Просто смотреть противно!

– Жалкое двуногое существо! – поддакнул ему многолапый слух. – Как он, вообще, смеет находиться среди нас!

Слухи, как по команде, презрительно посмотрели на Рома. И сколь восторженно они только что восхваляли необыкновенного героя, столь же гневно заговорили теперь о том, кто стоял перед ними:

– Маленький тщедушный наглец!

– И притом еще имеет дерзость прикидываться героем!

– Полнейшее ничтожество!

– Его стоит хорошенько проучить, чтоб другим неповадно было!

– А вот задам-ка я ему хорошую трепку! – лисицеобразный слух быстрыми глазками пробежался по своим собратьям, как бы ища у них поддержки, и под возгласы одобрения кинулся на мальчика.

Но Ром не оплошал и дал такого пинка нападавшему, что тот дважды перевернулся и с жалобным визгом помчался прочь.

– Превосходно! – с восторгом воскликнул слух, чье внезапное рождение и было обязано этому пинку. – Великолепный удар!

Ром стал засучивать рукава, приготавливаясь к сражению, но слухи, вместо того, чтобы начать его, подняли головы вверх, откуда донесся пронзительный свист. Свист быстро перешел в фырчание, подобное тому, какое производят кувыркающиеся в воздухе снаряды, и посреди уха шлепнулся огромный бардовый слух.

– Последняя новость! – бешено вращая глазами, крикнул бардовый слух. – Госпожа Виктория покинута вероломным супругом!

Глава XIII

"Я не кот"

"Ах, вот как начинаются землетрясения", – подумал Ром, когда все вокруг закачалось, и он вместе со слухами, смешавшимися в одну кучу, куда-то покатился. Это произошло сразу же после того, как бардовый слух еще раз крикнул "Покинута!" и нырнул в черный тоннель, ведущий вглубь уха.

Все вокруг мелькало и прыгало – это проснулась госпожа Виктория и теперь поднимала голову от подушки. Ром почувствовал, что быстро растет и стал вываливаться из уха.

– Это он! Это он! – в ужасе закричали слухи, разлетаясь от мальчика в разные стороны. – Это снежный мальчик! Он прикидывался одним из нас, чтобы родиться из уха госпожи! Как же мы его сразу не узнали!

Медленно, словно воздушный шарик в безветренную погоду, Ром вылетел из уха в бесконечно огромный зал, полный светловолосых женщин, встающих с кроватей. Мягко опустившись на пол, Ром огляделся и вдруг с удивлением обнаружил, что находится не в огромном зале, а в обычной спальне. Просто ее стены и потолок были зеркальными. Они-то поначалу и ввели мальчика в заблуждение, превратив спальню в бесконечно огромный зал, а госпожу Викторию – в тысячи женщин. И все эти тысячи послушно повторяли движения одной, сидевшей на кровати под высоким пологом из прозрачной легкой ткани.

Да, зеркала умели умножать все находившееся в спальне до бесконечности, но только мальчик в них не отражался. Как, впрочем, и слухи. Свившись в длинную причудливую ленту, стремительными кольцами они проносились по спальне и вылетали в окно прямо через стекла. Стекла тоненько звенели, и на них сквозь приоткрытые жалюзи задумчиво смотрела госпожа Виктория. Мысли ее были где-то очень далеко, а сама она сидела на краешке кровати и неспешной рукою разглаживала сбившиеся во время сна волосы.

Лицо ее показалось Рому знакомым, но он не мог вспомнить, где его видел. И только когда она повела бровью и слегка прикусила капризного вида губу, странная мысль пришла к мальчику: он не может вспомнить, потому что никогда не видел госпожу Викторию прежде, но когда-нибудь непременно увидит.

Тут она решительно вскочила с кровати и, накинув халат, вышла из спальни. Ром поспешил за ней следом. Глазам его предстал играющий утренним светом зал со старинной резной мебелью, рыцарскими доспехами, развешанными на стенах и огромной хрустальной люстрой под высоким потолком. "Прямо – как в замке", – подумал мальчик, остановившись возле доспехов и разглядывая их. Да, это был самый настоящий замок, но госпожа Виктория так к нему привыкла, что считала его простым домом. Галереи с причудливыми витражами, зимний сад с фонтаном, навесные веранды, все это давно уже не занимало ее воображения и не волновало глаз. Зато Ром был в восторге. Забыв о хозяйке, он принялся обследовать замок. В каждой комнате, в каждом зале его ждали удивительные открытия: то игрушечный, но размером с настоящий, автомобиль, на котором можно было запросто кататься по галереям и коридорам, то чучело африканского льва. На кухне, полной всяческих приборов и приспособлений для моментального приготовления еды, лежал жирный персидский кот. Его окружали пронзенные когтями розовые кружевные салфеточки и три нетронутые куриные лапы.

– Утро наступило, а ты все дрыхнешь, – сказал мальчик и дернул кота за длинный хвост, ленивою дугой раскинувшийся по мраморному полу.

– Ну и что? – мурлыкнул кот, не удосужившись даже приоткрыть глаза.

Не пускаясь с котом в беседу, Ром слетел по лесенке на первый этаж. Там он увидел человека, который сидел на коврике, закинув ноги за голову. Прямо перед человеком на этом же коврике лежал большой пистолет. Пистолет был черным и блестящим, как панцирь насекомого, а у человека – голубые и удивленные глаза. Словно он впервые в жизни видел этот пистолет или же недоумевал тому, что его ноги расположились на его шее.

– А, это, наверное, охранник, – сказал Ром. – Просто утренняя разминка.

Человек проворно вскочил на ноги. Но не потому, что услышал слова мальчика, а для того, чтобы приняться размахивать ногами и руками, изображая удары. Не выдержав неистового натиска, воображаемые враги пустились в бегство. Чтобы не дать им уйти, охранник подхватил пистолет и стал изображать стрельбу в них. Вдосталь настрелявшись, он встал на голову и замер. Решив не отвлекать его от этого занятия, мальчик продолжил обход замка.

Перепрыгнув через козла и покачавшись на перекладине в маленьком спортзале, располагавшемся рядом с комнатой охранника, Ром сбежал по лесенке в подвал. За одной из дверей послышался плеск воды. Открыв дверь, мальчик ступил в сводчатое помещение и замер: у его ног лежал бассейн, и в нем медленно плыла госпожа Виктория. Вода в бассейне была освещена откуда-то из глубины, и госпожа Виктория вся светилась, будто жемчужина, если смотреть сквозь нее на солнце. Вот она подплыла к самым ногам мальчика и, взявшись за поручень, стала подниматься вверх. По ровной и блестящей ее коже катились прозрачные капли воды. Не замечая Рома, она остановилась перед ним, и он коснулся мизинцем капли, дрожавшей перед его лицом. Капля мгновенно поглотила мизинец и быстро покатилась вниз, а Рому почудилось, что перед его глазами мелькают дивные узоры какого-то нескончаемого и никогда прежде им не виденного ковра. И тут же, как вихрь по дремлющей роще, – взмах халата, который госпожа Виктория накинула прямо сквозь мальчика на свои плечи.

Шаги ее звучали уже на вершине лестницы, а Ром все еще стоял, разглядывая мизинец, чудесным образом вернувшийся на свое прежнее место.

Когда мальчик поднялся наверх, госпожа Виктория уже была на кухне и деловито извлекала из микроволновой печки пышущие ароматами бутерброды.

– Будто меня по ушам хлопнули! – крикнул бутерброд с расплавленным сыром. – Я совсем оглох! И чего только эти люди не придумают!

– Что?! – прокричал бутерброд с колбасой. – Говори громче! Я ничего не слышу!

– Я всегда считала, что розничная торговля развращает нравы и накладывает отпечаток вульгарности на все, что в ней побывало, – как бы размышляя вслух, сказала белоснежная тарелочка, в которую госпожа Виктория выкладывала бутерброды.

– Вы полагаете, что розничную торговлю следует отменить? – поинтересовался нож с серебряной ручкой.

– К сожалению, розничная торговля неизбежна, – с легким вздохом сказала тарелочка.

– В таком случае, к ней, как ко всему неизбежному, нужно относиться снисходительнее, – заметил нож.

Никто не поддержал разговора, и Ром небезосновательно решил, что вещи в доме госпожи Виктории куда более неразговорчивые и даже чопорные по сравнению с теми, что он повстречал в доме Маятника.

Госпожа Виктория приступила к завтраку прежде, чем закончила приготовления к нему. Она ела бутерброды и при этом наливала в чашку молоко, в одной руке держала чашку, а в другой – нож, которым намазывала масло на хлебцы.

– Хозяйка сегодня не в духе, – промолвила конфетница, когда та вытащила из нее конфету, но вместо того, чтобы развернуть, вдруг бросила ее на стол и сложила руки на коленях.

Таким оригинальным способом госпожа Виктория закончила свой сумбурный завтрак и теперь сидела, устремив беспокойный взгляд в солнечное окно. Она была похожа на умную лайку, заподозрившую присутствие где-то рядом опасного зверя.

"Это бардовый слух во всем виноват, – подумал Ром. – Наплел невесть чего. Разве может быть покинутой такая красивая госпожа!"

На стене загорелся зеленый глазок, послышалось шипение, и кто-то пропищал:

– Викуша, открой, это я!

Госпожа Виктория подошла к горящему глазку и, нажав на него пальцем, загасила. Сначала внизу, а затем по коридору быстро зацокали каблучки, и в кухню впорхнуло создание, которое можно было вполне принять за слух. Оно было невелико размером, с зелеными и тоненькими, как стручки акации, ножками. Из головы создания торчало несколько огромных пластмассовых сосулек, на которых покачивалось нечто вроде черного абажура от лампы. А под ним, словно языки пламени, колыхались рыжие пряди волос и огнистые перья.

– Ах, Викуша, ты просто не представляешь! Это было совершенно умопомрачительно! – воскликнуло создание, сбрасывая белое меховое манто с плеч и бросаясь к госпоже Виктории с поцелуями. – Потрясный раут!

"Ба, да ведь это же не слух, а тетенька! – с некоторым удивлением подумал Ром. – Ничего себе вырядилась!"

– Я просто падаю от усталости! Всю ночь – на ногах! – пропищала удивительная гостья, но вместо того, чтобы упасть, вдруг оттолкнула хозяйку и кузнечиком выпрыгнула на середину кухни. – Ну, как тебе мой прикид?! Ведь, правда – полнейший отпад?! Двадцать тысяч баксов!

– Двадцать? – в голосе госпожи Виктории звучало сомнение.

– Разумеется. Ты думаешь, приняла бы я какую-то дешевку от Виктора?! Ни за что! Старичок просто не посмел бы! Прикид от самого Дювалье! «Огонь и лед» называется!

Она надменно выпятила нижнюю губу, отставила вбок ногу и, влепив в потолок высокомерный взор, застыла. Госпожа же Виктория стала медленно обходить ее и, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, оценивающе осматривать. И даже персидский кот, дремавший на подоконнике, вытаращил глаза на гостью и заводил усами.

– А вот эти воланы… – сказала госпожа Виктория, приостанавливаясь. – Я думаю, что они…

– Разумеется, ты права! – вскричала гостья и задрожала, словно куст у подножия разбуженного вулкана. – Конечно, эти воланы…

Тут она заговорила о своем новом наряде и его особенностях так быстро и с таким напором и жаром, что слова стали наскакивать друг на друга и сливаться во что-то невообразимое. Она говорила и говорила, пока, наконец, у нее совсем не пересохло в горле. Тогда она повалилась на стул и, закатив глаза, простонала:

– О, как я устала и хочу пить. Я просто умираю от жажды.

– Есть кофе с лимоном, – сказала госпожа Виктория.

– Хоть чего-нибудь! Меня всю мутит от салатов с крабами и икры. Ты даже себе представить не можешь, как мутит! А это у тебя что? Бисквиты? – гостья нанизала воздушное бисквитное пирожное на свой тонкий палец, как на палочку и поглотила одним махом. Затем она облизнулась и сказала нарочито невинным голосом. – Кстати, Викуша, где твой супруг? Я слышала, что…

– Он в Норвегии, – холодно сказала хозяйка, но ее рука, разливавшая кофе по чашкам, дрогнула.

– В Норвегии? – протянула гостья и, увидев, что госпожа Виктория отвернулась, быстро ополоснула в ее чашке свой палец. – Неужели же в Норвегии?

"Ну и мерзавка", – подумал Ром.

– Странно, – гостья неторопливо взяла свою чашку и с удовольствием отхлебнула из нее. – Признаться, я слышала совсем другое. Я слышала, что твой супруг…

Она не успела договорить, потому что на голову ей обрушился персидский кот, брошенный мальчиком. Гостья взвизгнула и, уронив чашку на ноги, подпрыгнула со стула.

– Твой кот взбесился! – закричала она, одной рукой стряхивая капли кофе со своего бардового платья, а другой – поправляя на голове покосившееся сооружение с сосульками.

– Так высоко я еще никогда не прыгал, – мяукнул кот и важно повел усами.

– Теперь попрыгаешь! – и Ром бросил его на стол.

– Какой ужас! – зазвенели тарелки и чашки под котиными лапами. – Это просто форменное безобразие!

– Это не безобразие, это война миров! – весело закричал Ром.

– Это война миров, – повторил кот за мальчиком. Надо сказать, что кот, вообще-то, не отличался сообразительностью. Он любил есть и спать и не утруждал голову размышлениями. А если говорил, то – о вещах самых очевидных. Или же просто повторял чужие слова.

Госпожа Виктория всплеснула руками:

– Лео, что с тобой случилось?

– Разве со мной что-нибудь случилось? – кот с беспокойством посмотрел на мальчика. – Уж не похудел ли я?

– Он сошел с ума! – закричала коварная гостья, пятясь. – Его глаза горят безумным огнем!

– Ну, так уж и безумным, – усмехнулся Ром, и окунул лапу кота в хрустальную вазочку с вареньем.

– Лео! Лео! – закричала госпожа Виктория.

Но было уже поздно.

"Я, – вывел кот на стене, вновь обмакнул лапу в варенье и дописал: – не кот".

– Я не кот, – по складам, как читают дети, произнесла госпожа Виктория.

Несколько мгновений обе женщины молчали, а потом с визгом бросились из кухни.

Навстречу им уже бежал охранник.

– Что тут случилось? – отважно раздувая ноздри и размахивая пистолетом, воскликнул он.

– Кот! Кот! Кот! – закричали обе разом.

– Что кот? – в недоумении спросил охранник.

– Он… он пишет, – запинаясь, сказала госпожа Виктория и осторожною рукою указала на кота, мирно сидевшего посреди стола.

– Пишет! – зловещим шепотом подтвердила гостья.

– Пишет? – спросил охранник. – Что он пишет?

– Как, что пишет? Он пишет… что он не кот!

– А кто же он?

Женщины переглянулись.

– Кот, – после продолжительной паузы неуверенно сказала хозяйка.

– Значит, на самом деле он кот, а пишет, что не кот? И больше тут ничего не случилось?

– Как ничего не случилось! – вскричала госпожа Виктория. – Важен сам факт, что он пишет! Вон, видите, на стене вареньем написано!

– А еще он на меня прыгнул. Прямо на голову. – спрятавшись за спину охранника стала ябедничать гостья. – Сначала прыгнул, а потом стал вареньем писать. Он просто с ума сошел.

Охранник сунул пистолет в кобуру и подошел к столу. Кот тем временем обмакнул лапу в варенье и написал на стене: "Хочу есть".

– Он что, голодный? – поинтересовался охранник.

– Какое там голодный! – возмутилась госпожа Виктория, но тут же опомнилась и схватилась за голову. – О Господи! Что это такое я говорю!

– Да, странный случай, – охранник внимательно посмотрел на кота и тронул пальцем букву "у". – Вареньем, стервец, пишет.

– Может, скорую или пожарных вызвать? – предложила гостья.

– А причем тут пожарные? Пожарные тут совсем ни причем, – резонно сказал охранник. – И скорая помощь – тоже. Ну, допустим, приедут врачи. И что же мы им скажем? Что кот вареньем пишет? Уж лучше пригласить сюда какого-нибудь ученого профессора.

Ром расхохотался, представив, как седобородый профессор, всю свою жизнь просидевший в библиотеках, войдет в кухню и, сняв очки, примется с важностью изучать надписи на стене. Тем временем Лео, которому было не очень-то привычно сидеть на столе, тихо спрыгнул на пол и улегся у батареи. Его, по-видимому, совершенно не занимало то, что люди говорят о нем и поминутно указывают на него пальцами.

Будучи неграмотным, он лишь поинтересовался у мальчика, что означают надписи, сделанные на стене при помощи его лапы. Узнав же, что последняя надпись призывает людей покормить его, Лео сказал "не возражаю" и задремал.

Дом госпожи Виктории стал наполняться людьми. Первым приехал зоолог, вызванный из университета по телефону, а следом за ним – сразу три психолога. Появились друзья и знакомые, репортеры из газет и фотографы. Все с любопытством слушали обрастающую все новыми подробностями историю удивительного происшествия, с недоверием разглядывали настенные надписи и с опаской – самого кота. Те, что были посмелее, подносили к его носу вазочку с вареньем и даже карандаши и ручки – с просьбой написать еще "хоть что-нибудь". Но тщетными были все эти попытки – вопреки уговорам и просьбам, Лео, не желал ничего писать и, вообще, вел себя как самый обычный кот. Лежал и мурлыкал себе под нос.

Никем невидимый, Ром прохаживался между людьми, намереваясь выкинуть какую-нибудь новую шутку, как вдруг увидел зеленую стрекозу, внезапно влетевшую на кухню. Вернее, это была не совсем стрекоза. Во-первых, она влетела на кухню прямо через стену, что обычная стрекоза не сумела бы сделать, а во-вторых, при ее появлении с людьми стали происходить странные вещи. Правда, люди этого не замечали. Как не замечали они и саму стрекозу. Когда она пролетала рядом с коварной гостьей, у той на платье, там, где должно было находиться сердце, выступила и запузырилась черная жижа. Стрекоза зависла у плеча охранника, и пистолет, лежавший в кобуре под мышкой, сам по себе выстрелил, где-то закричали. Но никто из людей не услышал ни выстрела, ни крика. И никто не увидел, как ручка репортера стала растягиваться и свиваться в петлю, когда стрекоза блеснула над его блокнотом.

"Я видел ее в доме Маятника. Но кто она?" – думал Ром, наблюдая за полетом стрекозы.

Сделав круг, она подлетела к мальчику, и он заметил свое отражение в мерцавших шарах, служивших ей глазами.

– Кто ты? – спросил Ром.

Стрекоза не ответила и вылетела из кухни точно так же, как и влетела. Не раздумывая, Ром последовал за ней и очутился в полутемной комнате. На стене в золоченой раме висел портрет женщины, похожей на госпожу Викторию. Загадочная стрекоза села на картину, и по ней пробежали живые фиолетовые огоньки. Женщина приподняла плечи, как при вдохе и посмотрела на мальчика.

Этот взгляд пронзил его, но при этом не причинил никакой боли. Теплая волна прихлынула к груди мальчика, глаза его стали слипаться, и Ром почувствовал, что его, словно лодку с задремавшим в ней рыбаком, какая-то неведомая и непобедимая в своем движении река, уносит в безбрежные дали.

Глава XIV

Золотой ананас

Когда Ром открыл глаза, перед ним, насколько хватало зрения, был неяркий холодный свет. Мальчик обернулся – тот же свет и совершенно ничего более. "Наверное, я опять попал куда-нибудь за облака" – подумал Ром и стал смотреть себе под ноги, надеясь, что хотя бы внизу, удастся что-нибудь разглядеть. Но и внизу ничего не было. Впрочем, в таком положении, когда ничего и нигде нет кроме тебя самого, весьма затруднительно определить, где находится низ или верх.

Ром решил пойти, но шаги у него не получались. Вернее сказать, шагать-то он, вроде, и шагал, но ничего вокруг не менялось, и ноги его не находили опоры. "А может быть, я падаю? – подумал мальчик. – Или, наоборот, лечу вверх?" Но ничто не говорило и об этом. Ром стал всматриваться в неяркий свет, окружавший его со всех сторон, полагая, что непременно что-нибудь должен заметить, "Хоть бы одну, пусть самую маленькую точку!" – с надеждой подумал мальчик и… увидел ее. Впрочем, она была настолько крошечная и далекая, что невольно возникало сомнение: на самом ли деле она существует или только мерещится. Тем не менее мальчик не упускал ее из виду, и точка, к его радости, стала мало-помалу увеличиваться. Вскоре выяснилось, что это не обычная точка. Она была темно-красного цвета и не круглой, а четырехугольной.

– Да это же книга! – воскликнул Ром, когда она еще приблизилась, и на углах ее блеснуло чеканное золото старинных накладок.

Книга застыла неподалеку от его лица и сама по себе открылась. "И было небо" – прочитал Ром первую попавшуюся на глаза строчку.

И в это же мгновенье в вышине загорелось голубое небо. Интересно, что под ним ничего больше не было, но в небе уже светились звезды, солнце и луна.

"Вот это книга!" – восхитился Ром и, снова заглянув в нее, прочитал "и под небом была большая пунцовая тайна". Бескрайняя равнина пунцового цвета раскинулась под небом, и ноги его обрели твердь.

Ром вновь заглянул в книгу, застывшую меж небом и большой пунцовой тайной, и прочитал "и кругом стоял невиданный лес." И кругом возник лес. Он, действительно, был невиданным, потому что состоял не из теней Веев, а из таких деревьев, которые могут встретиться лишь в потаенной стране. Одни вместо коры были покрыты шерстью и стеклом, с веток других свисали серпантиновые ленты и шнурки. Рядом стояло дерево, похожее на кипарис, изрядно потрепанный ветром. Оно выросло из визга девочки, испугавшейся мыши. Тут же стоял здоровенный кактус. Он пророс из радости мальчика, которому купили новенький, пахнущий краской велосипед. Были тут деревья, рассыпающие зеленоватые искры радости и звонкий смех. Были – растекающиеся улыбками и собирающие в своих кронах бутоны печали. И каких еще только деревьев не было в этом невиданном лесу! С любопытством разглядывая их, Ром скользнул случайным взглядом по странице волшебной книги. Он успел прочитать только два слова "и вот", но над невиданным лесом сразу же возникла темная туча.

Ром быстро отвел взгляд от книги. "Мало ли какое слово, может быть после "и вот", – подумал он. – Пожалуй, лучше сначала рассмотреть все, как следует, а потом уже читать дальше. Или вовсе уже не читать. Вдруг после "и вот" идет, например, "все пропало"? Или даже "все и навсегда пропало". Во всяком случае спешить с чтением не стоит, может быть, где-то рядом и растет золотой ананас."

Ром, не торопясь, пошел по невиданному лесу. За деревьями, которые спрятали ветви и листья в большую пунцовую тайну и стремили вверх корни, увешанные колокольчиками, блеснули разноцветными кристаллами побеги чьих-то надежд.

Чтобы разглядеть их поближе, Ром двинулся сквозь рой мелких сомнений, подобный вьющемуся пуху одуванчиков, и тут его плечо что-то кольнуло.

– Манулий! – повернув голову, невольно воскликнул мальчик.

Может быть, он и не узнал бы своего врага в обуглившемся и растрескавшемся стволе с ветками, кое-где покрытыми чешуйчатой кожей. Но как он мог не узнать золотую иглу, уколовшую плечо. Острый ее конец медленно двигался по золотому ободу, вросшему в ствол и напоминавшему обод часов, а тупой – торчал из-под одеревеневшего века Манулия.

– Ты еще не успокоился! – и мальчик выдернул иглу из-под века мага.

Игла была холодная, будто не из глаза извлеченная, а из глубокого подземелья, куда не проникает свет. И там, где должно было находиться иголье ушко, мерцал гладкий черный камень, в который превратился неистовый взгляд мага, пытавшегося, но так и не сумевшего принести в мир людей зло.

Мальчик попробовал выдавить камень из ушка – напрасные старания. Рассердившись, Ром ударил иглой по жилистому корню, бывшему прежде ногой мага, но камень по-прежнему оставался в игольем ушке, словно прикипел к нему.

– Что, не получается? – ехидно поинтересовался странный зверек, выползая из-под корня. Размерами зверек был не больше крота, а крохотная его мордочка с голубыми бусинами глаз напоминала бульдожью.

Ром протянул руку, чтобы погладить зверька, но, едва рука коснулась пушистой шерстки на его спине, зверек уменьшился и стал не больше жука или наперстка.

– И не пытайся даже – все равно не получится, – чуть слышно прошипела крошка.

– Это почему же?

– Куда тебе, такому жалкому и ничтожному, совладать с камнем.

– Это я-то жалкий и ничтожный? – Ром рассердился. – Уж кто бы говорил!

– Я вот размышляю – куда тебя можно употребить? – промолвил зверек, подрастая. – Разве что – положить вместо обычного льда в коктейль? Ради охлаждения напитка. Хотя бы так ты мне послужишь.

– Меня в коктейль?! Вместо обычного льда?!

– А ты есть всего лишь жалкий кусок льда. – зверек, размерами он теперь мог бы сравниться с дворняжкой, посмотрел на Рома немигающими пустыми глазами. – Пожалуй, ты будешь хорош в деле охлаждения напитков. Или сделать из тебя ледяную горку? – он на миг задумался. – Я бы ездил по тебе да поплевывал на тебя, чтобы лучше скользило.

– Да кто ты такой?! – в гневе вскричал Ром и замахнулся иглой на дерзкого собеседника, который был ростом уже с быка и скалил на мальчика кривые желтые клыки.

– Я большой дракон, хозяин невиданного леса! – зарычал зверь, продолжая расти прямо на глазах.

Брызнули осколками кусты, застигнутые врасплох стремительным натиском растущих членов чудовища, закачался и застонал невиданный лес под их страшным напором.

– Что ты делаешь в моем лесу?! заревел дракон и из пасти его хлынул черный огонь.

– Ищу золотой ананас. – сказал Ром надменным голосом и крепко сжал в руке золотую иглу, приготавливаясь к бою. – И никто мне в этом не помешает! Даже сотня таких чудовищ!

Напрасно мальчик готовился к сражению с драконом. Никакого сражения не получилось. Дракон вырос до таких невероятных размеров, что проглотил соперника, как какую-нибудь былинку и, наверное, даже не почувствовал отчаянных ударов, наносимых ему иглой. Однако Ром не собирался сдаваться. Благополучно избегнув ударов зубов, он скатился по горлу зверя в его живот и вознамерился было колоть врага изнутри. Но колоть было нечего и пробиваться некуда. Видимо, вместе с Ромом чудовище поглотило целую вселенную: кругом расстилались туманные луга, испещренные ручьями и реками, вдали под розовым небом среди клубящихся облаков возвышались горы. И ничто здесь не напоминало живот чудовища. Рядовой пейзаж, каких на земле тысячи. Но все-таки, было в этом пейзаже нечто невыразимо томительное и щемящее. Обычный человек, окажись здесь на месте снежного мальчика, ничего бы этого, пожалуй, и не почувствовал, но Ром испытывал мучительную жажду забвения. Ему хотелось упасть ничком в высокие серебристые травы, чтобы только ничего не видеть и не слышать.

"Где-то совсем близко золотой ананас" – внезапно, будто пораженный молнией, подумал мальчик.

Прохладный лист коснулся его щеки, и он увидел прямо перед собой родник с живой водой. И золотой ананас. Он весь светился, прорастая сквозь черную глубь родника тугим блестящим стеблем.

– Так вот ты где! – воскликнул мальчик и опустился на колени. – Наконец-то я нашел тебя!

Он взялся рукой за стебель и занес иглу над золотым ананасом. И все вдруг качнулось вокруг и в нем самом. Пейзаж невероятным образом оказался вверху, а Ром висел над розовым небом, держась за стебель.

Один удар – и он господин мира. Одно движение – и он господин Алины. Так чего же он медлит? Желанный миг настал.

– Ведьма! – закричал Ром и вонзил иглу себе в руку. Рука его разжалась, и он с криком отчаянья и боли камнем полетел в розовую бездну.

Часть II

Глава I

Абордажные крюки

У девочки были серые капризные глаза. И сама она была капризная и непоседливая – то накручивала на свой тонкий пальчик волосы кольцами, то принималась расхаживать вправо-влево и спрашивать: "В конце-то концов, когда же мы отсюда выберемся?"

Этот вопрос она, конечно, задавала мальчику. Ведь не могла же она задавать его тому, третьему, который молча стоял к ним обоим спиной и никогда не поворачивался.

Мальчик задумчиво смотрел на девочку и говорил: "Пока мы все трое лишь отражения, нам отсюда не выбраться".

Да, все трое – девочка, мальчик и тот, третий, были всего лишь отражениями на стенках глубокого трехгранного колодца. И все трое были тем, кого прежде называли одним словом "Ром". И никто из троих не помнил, кто он и как здесь оказался в виде отражения на бесцветной стене трехгранного колодца.

Они забыли, как Ром, вместо того чтобы пронзить ананас, который он так отчаянно искал, вдруг вонзил золотую иглу в свою руку и камнем полетел в розовую бездну. Впрочем, камнем он падал недолго. Возможно, дракон, поглотивший Рома, оказался не таким уж и огромным. Во всяком случае, после недолгого стремительного падения мальчик обо что-то ударился и полетел гораздо медленнее. Сначала он летел мимо окон какого-то небоскреба, в котором суетились, считали деньги и расхаживали люди, потом траектория полета изменилась, и Ром неспешно проплыл над цветущим садом. В саду гуляли розовые лани, а возле кустов роз деловито сновал и щелкал ножницами белобрысый радостный садовник.

Пролетев еще немного, Ром вновь увидел этот же сад. Только теперь он был осенним. Без листьев и ланей, но с тем же радостным садовником, который, выдыхая пар в морозный воздух, накрывал розовые кусты деревянными ящиками.

"Значит, скоро зима", – подумал Ром и… И тут его не стало. Вернее, он стал сразу троими. Но все эти трое были всего лишь отражениями на стенках колодца. И ни одно из отражений, как бы ни перемещалось, не могло даже коснуться другого, потому что грани колодца были разделены черной пустотой.

Впрочем, колодец лишь казался колодцем. На самом деле вверху грани его смыкались, подобно лепесткам заснувшего бутона. Непонятно, как вообще Ром мог упасть в него. Разве что каким-то невероятным образом снизу. Но и внизу грани колодца смыкались. Это отлично знал Ром-мальчик, вдоль и поперек обскользивший все, что только мог. Правильнее всего место, где Ром распался на отражения, следовало бы назвать трехгранной капсулой. Но если это так, то почему в ней светят звезды и месяц?

– Я хочу домой, – захныкала Ром-девочка и тут же потребовала: – Придумай же что-нибудь!

– Эй, приятель! – крикнул Ром-мальчик Рому-третьему, стоявшему к ним спиной. – Может, ты знаешь, где мы оказались и как отсюда выбраться?

Ром-третий ничего не ответил, но как-то странно приподнял плечи. Словно собрался пожать ими в недоумении, но вдруг передумал. И тут…

– Ты слышишь их?! – радостно воскликнул Ром-мальчик. – Так дерзко могут звенеть лишь абордажные крюки!

– Какие еще крюки? – нахмурила брови Ром-девочка.

– Абордажные крюки в спины будущих поколений! Теперь мы спасены!

– А я никакого дерзкого звона не слышу, – сказала Ром-девочка. – Зато я слышу колыбельную песню. И еще – тихий стук спиц. В крайнем случае – вязальных крючков. И уж никак – дерзких и ржавых абордажных крючьев.

– Смотри, вон их канаты! – Ром-мальчик с восторгом смотрел в пустое пространство колодца.

Да, колодец, превративший Рома в тройное отражение, по-прежнему был пуст. И все-таки в нем раскачивались канаты. Они были воображаемые, и потому обычный глаз не смог бы их заметить. Но ведь глаза Рома-мальчика были особенными. И он знал, что только воображаемые канаты могли помочь попавшему в трехгранный колодец. Настоящие, пусть даже самые крепкие канаты тут бы не пригодились, потому что за них никакое отражение не смогло бы ухватиться. Поймать и вцепиться в настоящий канат может лишь то, что есть, а в воображаемый – даже то, чего нет. Это, во-первых. А во-вторых, настоящий канат только сейчас настоящий. Он может сгнить и разорваться в любую минуту, он может лопнуть от чрезмерного напряжения. А воображаемый – никогда! Никакое напряжение, никакие тяжести ему не страшны.

– Эй, канаты, ко мне! – закричал Ром-мальчик, и канаты послушно поплыли к нему.

Едва они коснулись одной грани колодца, как тут же вместе с вцепившимся в них Ромом-мальчиком перекинулись к другой. Канаты заплясали и запрыгали по всему колодцу, и за них крепко держался Ром.

"А где же тот третий?" – сам себя спросил он, всматриваясь в третью грань колодца.

Третья грань с загадочным отражением была пустой. Возможно, канаты так прыгали по колодцу, что зацепили и третье отражение, хотя оно и стояло к ним спиной. А возможно, оно соединилось с мальчиком каким-то другим, только ему ведомым способом. Как бы то ни было, Ром снова стал самим собой. Теперь он почувствовал, что избежал смертельной опасности остаться здесь навсегда, и ему вовсе не хотелось утруждать голову размышлениями – кем же все-таки был тот третий. Ему вполне хватало впечатлений после того, как он побыл тремя отражениями, одно из которых оказалось к тому же девчонкой. Грудь Рома, хотя его сердце было по-прежнему потерянным, теперь жгла ненависть к ведьме. "Я с тобой еще посчитаюсь, Алина!" – думал Ром, и глаза его хищно блестели.

Нужно было выбираться из колодца.

– За дело, абордажные крюки! За дело! – закричал мальчик. – Спины будущих поколений заждались вас!

Канаты натянулись, и Ром, хлопнув, как пробка, вылетел из колодца.

Он очутился в тихой, благоухающей дремлющими травами долине. Солнце еще не взошло, но небо уже расцветало, радуясь его приближению. По всей долине – от горизонта до горизонта – бесшумно плыли странные фигуры. Они были бело-зеленого цвета, словно ягоды незрелой клубники, и прозрачные, как весенние сосульки. "Ах, вот как выглядят еще не рожденные поколения!" – подумал мальчик, с любопытством всматриваясь в них. Но любопытство его быстро пропало – каждый, еще не рожденный человек, был безлик и похож на другого. Нельзя было даже определить, кем он будет – мужчиной или женщиной. Когда фигуры прихотью ветерка соприкасались, раздавался негромкий жужжащий звук, и в травы, будто невидимая фреза прошлась по невидимому металлу, сыпались зеленоватые искры.

Про себя Ром отметил, что фигуры грядущих поколений плывут по долине как-то неподобающе грустно, словно не догадываясь о своем предстоящем рождении. Или же догадываясь, но отнюдь этому не восхищаясь. Так уныло бредет к доске не выучивший урок под пристальным взором строгой учительницы.

Следом за фигурами в направлении горизонта, из-за которого должно было взойти солнце, тянулись воображаемые канаты с воображаемыми абордажными крюками, спасшие мальчика. Теперь их пути лежали сквозь травы, но травы этого не замечали. Как не замечала птица, спящая с открытыми глазами и с зернышками утренней росы на хохолке и крыльях.

Вдруг один из канатов натянулся, что-то щелкнуло, и через голову Рома перелетел маленький предмет. Мальчик быстро обернулся и увидел перед собой странного незнакомца. Он был в строгом сером костюме, галстуке и обут в высокие сапоги. Но главная странность заключалась не в его одежде, а в том, что голова и туловище незнакомца были обращены в одну сторону, а ноги, вопреки анатомической логике, – в другую. Незнакомец смотрел на Рома выпученными, будто только что хлебнул кипятку, глазами и держал в руках костяную пуговицу с медным ободком.

– Кто ты? – спросил Ром.

Вместо ответа незнакомец изумленно посмотрел на пуговицу и сказал:

– Вот поймал. Пуговица. Летучая.

– Как же, поймал бы ты меня, если бы я сама того не захотела, – сказала пуговица.

Незнакомец небрежно сунул пуговицу в карман, провел рукой по волосам, желая привести их в порядок, но на самом деле еще более их взлохмачивая и откашлялся, как это обычно делают, когда хотят сказать нечто значительное:

– Моя фамилия Ой-ой-ой, – сказал он и снова откашлялся. – А имя мое Йо-йо-йо. Так меня зовут все мои многочисленные родители.

– Как это – многочисленные? – удивился Ром. – У каждого человека только двое родителей. Или ты, может быть, из грядущего, где все по-другому?

– Насчет грядущего ничего сказать не могу, бывать там никогда еще не доводилось, но родителей у меня действительно немало. Можно сказать, хоть пруд пруди. Подавляющее их большинство – дворники и нефтяные магнаты. Иной раз попадаются среди них инженеры, а также повара, торговцы недвижимостью и галантереей. Есть даже один доктор и кастелянша, которая, впрочем, раньше была известной дрессировщицей львов, – не без гордости сказал Йо-йо-йо.

Не давая Рому времени обдумать услышанное, Йо-йо-йо сообщил, что по профессии он бухгалтер, работает коммивояжером и заодно дирижером, а числится плотником, хотя все убеждены, что на самом деле он фотограф топ-моделей. Йо-йо-йо заявил также, что ему девяносто семь лет от роду, но никто не может дать ему на вид больше пятнадцати.

– Если ты не веришь, посмотри свидетельство о моем рождении! – с жаром воскликнул он и вытащил из рукава потрепанную бумажку, на которой был нарисован дом с колоннами, а внизу написано: "Дом, удостоившийся славного рождения".

– Теперь-то ты убедился, что мне семьсот лет? – спросил Йо-йо-йо и, словно ошеломленный таким своим почтенным возрастом, с изумлением оглядел себя.

Затем он тряхнул головой, как бы отгоняя нахлынувшие мысли, и стал сетовать, что все в его жизни происходит не так, как ему хочется, а наоборот.

– Посмотри на мои ноги! – воскликнул Йо-йо-йо. – Из-за их необычной направленности я вынужден ходить в сапогах, потому что не могу завязать шнурки на штиблетах, которыми, как назло, забиты все полки в моем доме. Да что сапоги! Все не так, все наоборот в моей жизни! Стоит мне захотеть спать, ноги против моей воли сами собой начинают плясать, когда же я захочу сплясать и спеть, то почему-то мгновенно валюсь с ног и засыпаю, а если вздумаю прогуляться, дороги встают на дыбы, и я падаю ничком на землю. С таким исключительным телосложением мне была бы самая стать поступить в учителя, – неожиданно закончил свою речь Йо-йо-йо.

– Это почему же? – с любопытством спросил Ром.

– Потому что я всегда вижу, куда сажусь, и ученики не смогут подложить мне на стул кнопку. А еще из меня вышел бы непобедимый боец, потому что я могу наносить удары во всех направлениях сразу.

– Может быть, желаешь еще что-нибудь добавить? – поинтересовался Ром.

– Разумеется. Желаю добавить перцу и соли в суп. Вот только жаль, что я его уже съел вчера. – Йо-йо-йо на мгновенье задумался, а затем, бодро встрепенувшись, попросил: – Стукни-ка сперва мне по загривку, а потом – по мордасам! И затем уж давай пинков! Главное – пинков не жалей!

– Зачем?

– Таким образом, ты, как говорится, задашь мне перцу. И от этого вчерашний суп покажется вкуснее.

– Положим, что это так, – сказал Ром. – Но как я смогу добавить соли в суп, который ты съел вчера?

– А ты, когда будешь задавать мне перцу, отпускай соленые шуточки, – предложил Йо-йо-йо.

– Это какие же?

– Ну, например, вот тебе, вот, толстозадый обормот! – Йо-йо-йо с энтузиазмом принялся изображать пинки. – Получай по толстому гузну, глупый баран!

– От таких шуточек в супе разве что баранины, а не соли прибавится, – предположил Ром.

– Баранины? Что ж, превосходно! Я как раз собирался позавтракать. Нет ничего приятнее, чем лакомиться бараниной при первых лучах восходящего солнца. – Йо-йо-йо в нетерпении посмотрел на показавшийся из-за горизонта краешек солнца. – Эй, ну что ты там канителишься, выходи быстрее! Я уже истосковался по баранине!

Едва он это произнес, солнце двинулось назад и в долине стало темнеть.

– Эй, хватит валять дурака! Я хочу завтракать! – закричал Йо-йо-йо и бросился догонять солнце, которое, не успев взойти, уходило назло ему. Бежал Йо-йо-йо оригинальным способом – задом наперед, осыпал солнце бранью вперемешку с требованиями продолжать восхождение и при этом со злостью смотрел на Рома.

Примечательно, что, чем быстрее бежал Йо-йо-йо, тем темнее становилось вокруг.

"Ему нужно было бы захотеть позднего ужина, – подумал Ром. – И тогда наверняка все было бы в порядке".

Мальчик побежал вслед за Йо-йо-йо, чтобы дать тому дельный совет, но вокруг сгустилась такая темнота, что отыскать в ней бедолагу было совершенно немыслимо.

Глава II

Бешеный ключ

Между тем на небо высыпали звезды, а вокруг Рома стали загораться электрические огни. Сначала едва видимые, они постепенно набирали силу и превращались в светящиеся вывески, растекались светом по окнам домов и двигались вместе с автомобилями. Долина, только что окружавшая мальчика, исчезла, словно ее и не бывало. Так исчезает платок или колода карт в руках ловкого фокусника. Ром стоял на тротуаре городской улицы у летнего кафе, сочившегося розовым светом и медленной музыкой. Под тентами за блестящими пластмассовыми столами сидели праздные молодые люди.

И вдруг почудилась среди них Рому ведьма. И вздрогнул он, подобно черному зеркалу ночного пруда, когда испуганной гурьбой осыплются в него лепестки цветущей вишни, сорванные неведомым ветром. И вздрогнуло бы беспечное кафе, со звоном посыпались бы чашки и бокалы, опрокинулись и затрещали бы стулья под ногами смятенных людей, если бы могли они видеть того, кто приближался к ним из темноты. Глаза его горели холодным волчьим огнем, а на руках распускались кривые железные когти. И не было в нем ни надежды, ни пощады. Бесшумный, как полет совы, нырнул он в кафе и скользнул к дальнему столику…

Но нет, то лицо, в котором почудились Рому черты Алины, вблизи оказалось лицом незнакомой ему девицы. У нее были слегка раскосые глаза и тонкие черные брови, чем-то напоминавшие стремительный полет ласточки в солнечный день. Девица сидела с задумчивым курчавым парнем и крутила красную соломинку в бокале с коктейлем. Ром опустился на стул и закрыл глаза. Пальцы мальчика ныли, но это были уже обычные пальцы, без страшных железных когтей.

– Какая прелестная музыка, правда? – сказала девица. – Жаль, что здесь не танцуют.

Голос девицы был беспечным и звонким, но Ром услышал и другой ее голос. "Какой же он тюфяк", – сказала она глухо и торжествующе захохотала.

"Я слышу ее мысли, – подумал Ром. – Это так просто. Странно, что люди не могут слышать мысли друг друга. И странно, что я их прежде не слышал".

– Да, жаль, – сказал парень и подумал: "Она такая красивая. Удивительно, как только я мог ей понравиться. Ну что такое я по сравнению с ней?! Хорошо, что она этого не знает".

– Ты любишь танцевать? – спросила девица и подумала: "А вон тот усатенький у входа очень даже ничего. И рубашка – в тон моему платью".

– Вообще-то я не слишком умелый танцор, – сказал парень, и Ром услышал, как в своих мыслях он с досадой обругал себя за излишнюю откровенность. "Непременно нужно выучиться как следует танцевать, – думал парень. – Если у меня и нет особых достоинств, то хотя бы в этом я не должен уступать другим".

"Ха, он в меня влюбился, – думала девица. – Теперь из него хоть веревки вей. Вообще-то, из него может получиться неплохой муж, но только с таким слишком скучно. Вот если бы я понравилась тому… И что он нашел в рыжей кикиморе?.. – девица быстро покосилась на коротко стриженного парня, сидевшего за соседним столиком в обнимку с рыжеволосой девицей. – Он так на меня посмотрел… У меня высокая красивая шея и тонкие пальцы. Пусть видит". С этой мыслью она томно наклонила вбок голову, с напускной задумчивостью провела по шее мизинцем и сказала:

– Для мужчины это не главное.

"По-моему, я ей все-таки нравлюсь, – подумал парень. – Она говорила, что до меня не имела серьезных увлечений. Просто не верится, как другие могли не замечать ее?! Предпочесть ей другую – это все равно, что не заметить алмаз среди стекляшек. Хорошо, что она не знает себе цену".

"Какая тоска сидеть с этим олухом. Кошмар. Похоже, что он вообще никуда не годен. Теленок, да и только", – подумала девица и с грустной нежностью в глазах посмотрела на своего робкого воздыхателя.

"Как она на меня посмотрела! Нет, все-таки я осмелюсь поцеловать ее, когда пойду провожать", – подумал тот.

Ром расхохотался. Никто не услышал его хохота, и только вздрогнули на столе бокалы с красными соломинками.

– Зе-мле-тря-се-ние, – кокетливо закатывая глаза, по слогам сказала раскосая лицемерка.

"О чем это она? Она шутит, а я сижу, как дурак, – быстро подумал парень и, не зная, что ему следует предпринять, через силу засмеялся.

– Ромуальдино, это ты вызвал землетрясение? – в кафе из темноты шагнул высокий молодчик в железном шлеме и с плоским, как лопата, лицом. Нос вошедшего весьма напоминал поросячий хвост, а над носом, там, где обычно располагаются глаза, сидела зеленая стрекоза. Та самая, которую Ром видел сначала в доме Маятника, а затем – у госпожи Виктории.

Чеканным шагом молодчик направился к Рому, говоря на ходу:

– Если здесь только что произошло землетрясение, как сказала эта юная тетенька, то где же разрушения?!

– А ты что, специалист по землетрясениям и разрушениям? – спросил Ром.

– Я Бешеный ключ. – Молодчик уселся прямо на стол напротив мальчика и сложил за спиной короткие пурпурные крылья. – Мне положено знать толк в разрушениях. Это моя специальность. Впрочем, отличить землетрясение от бури в стакане воды, пардон, в стакане с коктейлем, сможет даже неспециалист.

– Значит, ты разрушитель? – Ром прищурился и с любопытством посмотрел на молодчика.

– Только не думай, что я вызываю бури, землетрясения и тому подобное, – сказал Бешеный ключ. – Я открываю секреты, превращая тайное в явное. Но, понимаешь ли, порой бывают такие секреты и такие тайны, что, когда я открываю их, происходит нечто подобное землетрясению. Это не то, что стаканы попусту сотрясать.

"Он смеется надо мной, – подумал мальчик. – Схвачу-ка я его за нос, чтобы не слишком задавался".

– Не вздумай это делать, – сказал Бешеный ключ. – У меня может испортиться обоняние, и тогда жизнь многих людей пойдет наперекосяк. Ты спрашиваешь, каких людей? Разных. Но, ты знаешь, среди людей попадаются порой и не совсем никчемные.

– А вот этот курчавый, никчемный он, по-твоему, или не совсем?

– Скажу тебе по секрету, – Бешеный ключ хмыкнул, – этот курчавый – более сосуд, чем человек. Почему? Да потому, что сам по себе он ничего не представляет, кроме емкости, которую без особого труда можно наполнить чем угодно. Теперь он наполнен глупыми книгами, написанными еще более глупыми тетками ради славы и легких гонораров, да еще – рассказами бабушки о том времени, когда поцелуй под липою превращался в долгосрочное обязательство. А родись он в семье палача, не задумываясь, пошел бы по стопам отца, И, пожалуй, превзошел бы папашу по части аккуратности и расторопности. В семье художника? Сам непременно стал бы художником, отрастил бы бороду и часами рассуждал бы о красках и холстах.

Обрати внимание – у него отменные зубы. Он чистит их утром и вечером. Ты думаешь, он делает это, заботясь о своих зубах? Отнюдь. Он не знает, что такое зубная боль и чистит зубы только потому, что еще в детстве ему ВЕЛЕЛИ их чистить. И он исправно делает это, ведь так уж ПОЛАГАЕТСЯ, так ВСЕ делают. А если все перестанут чистить зубы, перестанет и он. Чтобы не выглядеть среди окружающих белой вороной. К твоему сведению, большинство людей – не люди, а всего лишь – сосуды.

– А эта, – Ром кивнул на раскосую спутницу курчавого, – тоже сосуд?

– Скорее скипидар, который, попадая в такой вот сосуд, в конце концов прожигает его насквозь и убивает. Рекомендую обратить внимание на парадокс: вот он сидит, – Бешеный ключ бесцеремонно похлопал по курчавой голове, – и с обожанием смотрит на своего убийцу. На убийц вообще чаще всего смотрят с обожанием и восторгом. Так уж меж людьми заведено. – Бешеный ключ любовно погладил головы сидящих.

Меж тем та, которую он сравнил со скипидаром, небрежным движением извлекла из сумочки початую пачку сигарет и закурила.

– Фу-фу! – фыркнул Бешеный ключ и отодвинулся. – Какой омерзительный запах!

– Ты не переносишь табачный дым? – спросил его Ром.

– Табачный дым тут ни при чем. Из сумки пахнет тухлятиной.

– Что же у нее в сумке? – округлил мальчик глаза.

Бешеный ключ покрутил своим хвостообразным носом, задвигал кругленькими ноздрями и сказал:

– У нее в сумке лежит косметичка с круглым зеркальцем в коричневой оправе, скомканный носовой платок, фальшивый студенческий билет, чтобы бесплатно ездить в общественном транспорте, очки, которые она не надевает в общественных местах, чтобы не показаться заумной и… и особенно дурно пахнущие фотографии. На них она расцветает рядом с очередным своим приятелем то у моря, то меж скал. Там она настоящая, а то, что сидит сейчас перед тобой, – лишь ее отражение.

Ром поглядел на сумочку и недоверчиво хмыкнул:

– Ты уверен, что оправа зеркальца именно коричневая, а не зеленая, например?

Вместо ответа Бешеный ключ дунул на стол, и сумочка упала. Но за мгновение до того, как она коснулась пола, Бешеный ключ успел чиркнуть пальцем по ее застежке. Все, только что перечисленные предметы высыпались наружу, а из косметички выползло зеркальце в коричневой оправе.

"Черт побери! Он сейчас увидит фотографии!" – с досадой подумала раскосая девица и с редкостным проворством кинулась под стол. К ее негодованию, курчавый кавалер оказался не только галантным, но, что было уж совсем некстати, не менее проворным, чем она сама. Пальцы его задрожали, когда он стал передавать фотографии. "Да как же это… Это ведь… Этого быть не может!" – крутилось и кувыркалось в голове бедняги.

– Это я с двоюродным братом отдыхаю у моря, – пряча зубы в невинной улыбке, сказала девица и при этом подумала: "Ничего, все равно выкручусь".

– Ну что, убедился, что оправа коричневая? – спросил Бешеный ключ.

– Как ты это узнал? С помощью стрекозы? – мальчик с любопытством посмотрел на зеленокрылое создание, сидевшее на лбу Бешеного ключа и служившее ему, видимо, глазами.

– Это не стрекоза, а мой летающий глаз, мой верный разведчик, – сказал Бешеный ключ. – Он облетает видимый и потаенный мир и рассказывает мне о том, что в них происходит. Но ты напрасно полагаешь, что он раскрыл мне секреты этой жалкой сумки. Такие мелочи не стоят трудов моего разведчика. О вещах я узнал по их дыханию. Люди называют это дыхание запахами.

– Но как по запаху отличить фальшивый студенческий билет от настоящего?

– Для меня это так же просто, как для человека отличить по запаху живой цветок от искусственного. Спроси любого, и он тебе скажет, что живой цветок дышит землей и небом, а искусственный – фабрикой. Неужели ты думаешь, что настоящий студенческий билет дышит так же, как поддельный? Если бы люди, как это было прежде, внимательно прислушивались к дыханию вещей, они бы знали о вещах и о себе гораздо больше. Они не путали бы руку дающую с рукой, готовой погубить и похитить. И знали бы, что, например, этот дом, – Бешеный ключ указал на темное строение, возвышавшееся над кафе, – скоро рухнет. Он дышит враждой к людям и полон коварных замыслов, но люди об этом не догадываются. У всего сущего есть свое особое дыхание. Внимательно прислушайся к нему, и оно поведает больше, чем самый красноречивый язык.

Пока Бешеный ключ рассказывал мальчику о дыхании вещей и том, как по его особенностям можно узнавать даже тщательно скрываемые секреты, девица собрала все высыпавшееся в сумку и принялась "выкручиваться".

– Если бы знал, какой у меня брат, – с придыханием в голосе сказала она. И, проведя по нахмурившемуся лбу рукой, стала "вспоминать" о том, как во время короткого отдыха на горном перевале туристическую группу, где она была с «братом», застиг жестокий ураган. Туристам грозила неминуемая гибель, и спастись от нее удалось лишь благодаря исключительной отваге и беспримерному мужеству «брата». Рассказ был настолько занимателен и правдоподобен, что вскоре им заслушались даже Бешеный ключ с Ромом.

Поначалу мальчик замечал некоторые несоответствия между тем, о чем находчивая девица говорила и о чем при этом думала, но затем эти несоответствия исчезли. Рассказчица сама поверила в свою ложь.

– Вот какой у меня брат, – наконец сказала она. – Жаль, что вы не знакомы.

– Но ты познакомишь меня с ним? – спросил парень, потрясенный рассказом.

– Конечно. Жаль только, что сейчас он в Африке. Работа есть работа, – молвила девица и мысленно расхохоталась.

– Ну и шельма! – Бешеный ключ в восхищении развел руками. – Все мое мастерство – коту под хвост. Ох, бедный сосуд, тебе не позавидуешь! Ой, не позавидуешь!

– А кто их, интересно, фотографировал? – спросил мальчик.

– Кто фотографировал? – теперь расхохотался Бешеный ключ. – Их фотографировал тот, кто вечером позвонит по телефону, чтобы пригласить на ужин при свечах! Вот какая многоходовая интрига намечается!

– Обо все этом ты узнал по запахам?

– Не только. Ведь я Бешеный ключ, и все, что ни есть во мне, способно открывать секреты и тайны.

– Любые?

– Не любые, но многие.

– А можешь ты сказать… – Ром на секунду задумался. – Сказать, что делается сейчас, ну, хотя бы в том доме? – и он показал на светящееся окошко в доме, полном коварных замыслов против людей.

Крутнув носом, Бешеный ключ широко открыл рот, и оттуда стремительно вылетел тонкий алый язык. Жужжа, подобно разматывающейся леске спиннинга, язык взвился над кафе и, пронзив закрытые шторы, канул в окошке. Несколько мгновений алая нить языка покачивалась в свете фонарей над улицей, а затем исчезла.

– Не сомневайся, язык на месте, – сказал Бешеный ключ. – Что ему задерживаться в логове торжествующих вещей?

– Торжествующих вещей?

– Да, в логове торжествующих и уже готовых праздновать победу над двумя людьми вещей. Черноногие шкафы, забитые всякой всячиной, стулья с обшарпанными лапками, семейство кресел с перекошенными и отваливающимися скулами, горбатые столы и полчища разномастной рухляди обступили и теснят со всех сторон пожилых супругов. Вещи уже давно стали истинными хозяевами в этом доме. Сами уже никуда негодные, они тяготятся присутствием людей, а люди… люди похожи на обросшую плесенью корку, которую в незапамятные времена случайно обронили за старую хлебницу. Супруга спит, ткнув седую голову в подушку, а тот, кто когда-то так нежно ухаживал за ней, добиваясь ее улыбки, теперь горбится под ночной лампой. Щуря бессильные, слезящиеся от напряжения глаза, он собирает из палочек и крючков макет фрегата. Будто на нем можно куда-нибудь уплыть.

– Ты злой, – сказал Ром.

– Злой? Но во всяком случае, это не я только что бегал по кафе, выпустив железные когти, – заметил Бешеный ключ.

– Я искал ведьму, укравшую мое сердце. Я должен его вернуть, чтобы стать свободным человеком!

– Чего же проще?! Ведь ты знаешь, что теперь твое сердце у Повелителя светлых вод!

– Там лед, а не мое сердце.

– Горький путь ты хочешь выбрать себе, мальчик, – промолвил Бешеный ключ. – Что упало, то пропало. Тебе остались разве что фокусы, вроде тех, с абордажными крюками. Вообрази, что у тебя снова есть сердце, да и дело с концом.

– Но мне нужно мое, а не воображаемое сердце без памяти! И я все равно найду его! Ты открываешь тайны, что тебе стоит помочь мне?! Скажи, где ведьма?

– Что ж, работа есть работа! – Бешеный ключ весело глянул на раскосую девицу, хлопнул крылышками и вдруг стал раздуваться, заполняя собою кафе.

Затем воздух забулькал, зазвенел, и вихрь прозрачных пузырьков окружил Бешеного ключа. То был его голос. Рассыпаясь и свиваясь в тысячи серебристых нитей, пузырьки устремились во тьму на поиски ведьмы.

Глава III

За стеклянной землей

Как ящерица укрывается под какой-нибудь перевернутой у реки лодкой, когда разверзается небо, и на землю обрушиваются град и молнии, так укрылся под своим железным шлемом Бешеный ключ, когда вернулся его голос. Невидимый и неслышимый людьми, голос ворвался в ночное кафе подобно многоцветной звонкой лавине. Подобно римскому легиону, ринувшемуся сквозь разбитые ворота в осажденный город. Какие пространства и глубины, исполненные тайн, пронизал голос, в каких неведомых закоулках мироздания оставил свои отметины и какой ценой заплатил за это, мог сказать лишь Бешеный ключ. Но он этого не сказал. Когда вернувшиеся к нему звуки голоса стихли, он выбрался из-под шлема и промолвил единственное:

– Мой голос не нашел Алину.

– Так где же она?! – вскричал Ром нетерпеливо.

Бешеный ключ недоуменно пожал плечами и нахлобучил на голову шлем, который снова стал ему в пору:

– Это и для меня загадка.

Зеленокрылый глаз вспорхнул с плоского лица Бешеного ключа и, беспечно кружась, словно вальсируя, подлетел к мальчику. При этом глаз смотрел на Рома с тем особенным добровато-дурковатым прищуром, с каким смотрят взрослые, обманывая ребенка.

"В доме госпожи Виктории он смотрел на меня совсем по-другому, – подумал мальчик. – Что-то тут не так".

– Просто он восхищается тобой, – сказал Бешеный ключ.

"Ничего нельзя незаметно подумать. Он читает каждую мою мысль. Я перед ним, как на ладони", – подумал Ром.

– На то я и Бешеный ключ, чтобы раскрывать чужие секреты.

– Что же ты не раскрыл, где мне искать Алину? Может, ты просто прикидывался, что отправил на ее поиски свой голос?

– А может, – тут Бешеный ключ криво усмехнулся, – ее следует искать не среди ныне живущих? Что тогда? Ты готов отправиться за ней, если она среди тех, кто уже покинул землю?

– Я должен найти свое сердце, чтобы снова стать свободным, – твердо сказал Ром.

Бешеный ключ с размаху ударился головой о землю, и все вокруг сразу переменилось. Бесследно улетучился розоватый свет кафе, хотя в витринах по-прежнему продолжали гореть неоновые лампы. Ночной город, только что полный электрического света, стал медленно тускнеть. Так же, только медленнее, тускнеет разменная монетка, кочуя по людским рукам.

Почернело небо, дома, минуту назад залитые веселым цветом изнутри и снаружи, будто осунулись. Все вокруг теперь напоминало песочный город, построенный руками досужих забавников. Но и этот город тоже менялся. Постепенно утрачивали форму окна, и на горбатые улицы бесшумно осыпались стены домов. Словно некто, долгое время снимавший этот песочный город на кинопленку, теперь ее быстро прокручивал. На глазах оседали многоэтажки, таяли башни и башенки, а чугунные решетки парков превращались в зыбкие тени и исчезали без следа.

– Смотри! – громко и властно воскликнул Бешеный ключ, и земля стала стеклянной.

Ром вздрогнул и почувствовал, что плывет над этой стеклянной, мерцавшей зеленым светом землей. Мальчик стал туманом, и под ним расстилались разверзнутые неведомые дали.

Сразу же под стеклянной коркой Ром увидел кружащийся рой бесплотных теней. Они были похожи на людей грядущих поколений. Но мальчик понял, что это тени тех, кто уже прошел свой земной путь. Бледные лица смотрели вверх из-под земли незрячими глазами. Ночная мгла, застилавшая поверхность планеты, была слишком ярка для их глаз, утративших зрачки. Как крутит головой в дупле ошеломленная сова, когда в ночной лес ударит молния и яркое пламя, разрастаясь, захрустит в сухом валежнике, так и они в бессильной надежде распахивали глаза, силясь разглядеть хоть что-нибудь и хоть что-нибудь понять. Они тянули вверх руки, но руки не достигали стеклянной корки, словно натыкаясь на невидимую преграду.

И за этим роем теней в глубине земли разворачивался и кружился один бесплотный рой за другим. Разверзшаяся бездна напоминала жерло невероятных размеров вулкана. И оно заканчивалось… Чтобы получше разглядеть, чем именно оно заканчивалось, Ром попытался приникнуть к стеклянной корке и не смог этого сделать. Но странное дело – мальчик все-таки видел, что таится на той недосягаемой и нескончаемой глубине, хотя при этом не мог дать себе отчета в увиденном. Взгляд его теперь существовал как бы сам по себе, он не порождал и не пробуждал мысли. Он был бесполезен, как был бы бесполезен для лугов ливень, если бы проливался из туч не на них, а в небо.

Черный водопад вдруг хлынул в глубине из-за расселины, и в низвергающемся потоке мелькнул белый лепесток лодочки. Тени ушедших людей разом прильнули к стенкам, обнаружив змеившуюся по ним дорогу.

"Где же ведьма?" – думал мальчик, впиваясь взорами в цепенеющие тени. Но ни в одной из них не угадывались черты Алины.

В далекой глубине сверкнула искра, и сияющая белая птица с глазами, сотканными из голубых огней, медленно поплыла вверх. Она махнула крылом, и тени, как пузырьки раскаленной смолы, задрожали на черных стенах подземелья. "Теперь они все одинаковые, – думал Ром, – и мне никогда не узнать среди них ведьму".

Мутный, как рыбий пузырь, шар плыл внизу. В нем находился еще один шар. И в этом втором шаре двигались две человеческие фигуры. Ром узнал в них раскосую девицу и курчавого парня. "Неужели они умерли?" – удивился мальчик. И откуда-то к идущим в шаре протянулась белая рука, бесконечная и бесплотная, как угасающий в конце дня край неба. Рука коснулась оболочки первого шара, и где-то, но не под землей (мальчик был почему-то в этом уверен), посыпались искры и занялся пожар. Ром услышал, как весело затрещал огонь и зашипел, закапал горящий пластик.

И исчезла рука, и пропали шары с раскосой девицей и курчавым парнем. А подземная ширь как бы разрослась в ширину и глубину. Со всех сторон на Рома, который расползался туманом, дохнуло холодом. Послышался гул, и где-то далеко-далеко внизу, но притом, как бы совсем рядом замелькали сонмы новых теней. Они перемещались по тусклым бесконечным лабиринтам, с косых стен которых, чавкая, стекала грязь. Синие вздувшиеся лица с клокотанием пронеслись мимо, волоча за собой длинные распоротые оболочки, служившие прежде телами. За ними с пронзительным охотничьим визгом пронеслось несколько крылатых существ. Существа сгинули в багрово-черном пространстве, и оттуда тотчас же с железным стуком посыпалось и покатилось что-то быстрое, округлое. Что это было, мальчик разглядеть не успел, потому что стены лабиринтов стали разваливаться на куски и крошиться. Причиной этого была шляпка – так поначалу показалось Рому – огромного подсолнуха, пробивавшегося вверх. Но то были не подсолнух, и не семечки, а ушедшие люди. Тесно прижавшись друг к другу, они наполняли эту "шляпку", сокрушавшую подземные лабиринты и заполнявшую багрово-черные пространства. Ром всматривался в лица ушедших людей. И, хотя все они были такие разные, он видел лишь одно лицо, имя которому Оцепеневшее Отчаяние. Зеленые листья огня окружали его, а красное тело змеи служило ему стеблем. Оно продолжало восхождение, а сверху на него уже нацеливала клюв птица с закрытыми глазами.

И когда она открыла глаза, стеклянная земля ослепла.

Глава IV

Превращения

– Как все-таки хорошо иметь сообразительную голову и при этом крылья, – вкрадчиво улыбаясь, говорил Бешеный ключ. – Если бы мне сказали: выбирай то или другое, я несомненно выбрал бы голову. А потом – крылья. Конечно, меня бы тут же упрекнули в непорядочности… Сказали бы: так нельзя выбирать… Но сообразительная голова быстро бы сообразила, как уладить это маленькое недоразумение. Нашла бы веские доводы в пользу того, что и такой выбор возможен, примеры разные привела бы… И все бы, в конце концов, уладилось к общему удовольствию. – Бешеный ключ ухмыльнулся. – Да, всегда нужно сначала выбирать голову. Ведь только она в силах догадаться, что самый обыкновенный и на вид безобидный туман иной раз может полыхнуть похлеще керосина. А без крыльев не улетишь вовремя в безопасное место. И пусть мои крылья не такие большие и могучие, как у некоторых моих сородичей, но что бы я без них делал?! Сгорел бы, как спичка! Кстати, Ромульдино, как ты себя чувствуешь? – куражась, продолжал Бешеный ключ. – Готов биться о заклад, тебе удалось разглядеть ведьму среди ушедших людей. Ведь не стал же бы ты полыхать просто так, забавы ради?! Что, отдала она твое сердце? Ну-ка, покажи, я хочу на него полюбоваться! Должно быть, оно совершенно необыкновенное, если ради него ты готов был лезть в пекло.

Ром сидел на тротуаре городской улицы, прислонившись спиной к каменной стене. Было светлое летнее утро, обещавшее теплый денек. Немногочисленные прохожие, не замечая Бешеного ключа и снежного мальчика, шли по своим делам, а некоторые просто прогуливались, занятые беззаботными – под стать утру – мыслями. Однако же внимание всех проходящих неизменно привлекали обуглившиеся балки, торчавшие на противоположной стороне улицы из загустевшей пожарной пены. Действительно, странно и как-то неожиданно смотрелись следы этого пожарища среди благополучных и, как на подбор, опрятных домов.

– Табачная лавка сгорела, – сказал Бешеный ключ, махнув носом в сторону сгоревшего строения. – Еще ночью. Неподалеку как раз проходила та парочка – скипидар и этот… ну, курчавый сосуд. Шли они, значит, шли в направлении ее дома, а лавка возьми да и загорись.

– Они погибли? – спросил Ром.

– С чего это ты взял, что они погибли?! – Бешеный ключ подпустил нотки удивления в голос. – Насколько мне известно, оба живы и здоровы. И век им здравствовать.

– Я видел их среди ушедших людей. К ним протянулась белая рука, и посыпались искры.

– Это короткое замыкание в лавке случилось. Вот она и сгорела. Так решили пожарные.

– А чья это была рука? – спросил мальчик.

– Да мало ли чья, – неопределенно хмыкнул Бешеный ключ, и с его лица вслед за проехавшим по улице голубым "Мерседесом" бесшумно соскользнул летучий глаз. – Может, бабушки сосуда, а может, его прабабушки или прадедушки. Захотели от родственничка опасность отвести, вот и устроили пожар в лавке. Эх, сколько первосортного табака погублено!

– Но для чего им нужно было пожар устраивать?

– Как для чего?! Чтобы ценой одного испорченного вечера обустроить потомку другие вечера. Ведь сосуд, провожая плутовку, весь уже сомлел от любви к ней, в глазах – звезды, идет, едва не спотыкается. Руку и сердце предлагать надумал. А тут на тебе – пожар! Такая незадача! Сирены, шланги, люди в касках вопросы разные задают. Их, видите ли, интересует, отчего это лавка вдруг загорелась. Возможного злоумышленника ищут. Тут уж сосуду, понятное дело, не до любви стало. Декорации сменились, и вечер благополучно расстроился. Заботятся ушедшие о живых. Особенно поначалу… – Бешеный ключ не договорил, потому что из-за поворота улицы красной стрелой вылетел спортивный автомобиль.

Едва касаясь полотна дороги, автомобиль пролетел мимо, и на его антенне… на его антенне плавно покачивался Бешеный ключ. Ему хватило доли мгновенья, чтобы уцепиться за нее, предварительно подхватив мальчика под мышку.

– Думаю, что тебе необходимо немного развеяться. Такие ночи редко выпадают смертным при жизни, – пояснил свой столь неожиданный поступок Бешеный ключ. – А что может быть приятнее, чем промчаться с ветерком по столь живописному городку!

Городок, по улицам которого летел автомобиль с двумя странными фигурами, развевавшимися на гибкой антенне, и вправду был чрезвычайно живописен. Бирюзовые, желтые, голубые домики, ласкаемые неярким утренним солнцем, диковинной лентой мелькали в зелени листвы. Воздух был так прозрачен, что чудилось – протяни руку и коснешься медленно-величавого изгиба горной гряды, возвышавшейся слева над городом. И ощутишь в ладони прохладу каждого ее камня, и – свободный и упрямый стук соков, бегущий по темно-зеленым стеблям трав, накрывших предгорья. Справа внизу, за потоками трепещущей листвы, рассеченными причудливыми крышами и белым фейерверком колоннад, лежало море, полное золотого огня.

Но все эти живописные окрестности уступали по занимательности тем видам, картинкам и звукам, что наполняли Бешеного ключа. Ухватившись за антенну, он превратился в своеобразное подобие экрана телевизора, на котором одновременно соседствовало множество разнообразных передач. Конные скачки и герои мелодрам, разноязыкие комментаторы новостей и аквалангисты в морских глубинах, военные хроники и антарктические экспедиции, канатоходцы и павлины – это и многое-многое другое заполнило Бешеного ключа внутри и "облепило" снаружи. Упитанный дядя с важным видом поучал из-под мышки, как следует правильно выращивать лук на приусадебном участке, а по колену Бешеного ключа, томно вздыхая, рассыпала восхитительные волосы дама, рекламирующая новый шампунь. По одной стороне голени скользила стая кровожадных акул, а на другой, отделенной комнатой с лобзающейся парочкой, – скакала и пела популярная рок-группа. И летели по щекам "телевизора" непромокаемые памперсы и шоколадки, "тающие во рту", и чернокудрый скрипач самозабвенно извлекал музыку, стоя посреди его лба.

Да, Бешеный ключ представлял подобие телевизора, но телевизора при том довольно необычного. Так девица, рекламировавшая шампунь, внезапно лишилась своих восхитительных волос и жалобно осклабилась, целующиеся вдруг запустили друг в друга когти, а несколько комментаторов новостей закашлялись, густо покраснели и куда-то побежали.

…Сбросив газ и круто вывернув руль, отчего картинки наплыли друг на друга и смешались, водитель въехал во двор двухэтажного особняка и остановил автомобиль в черной и густой, как мед, тени того, что люди называют кипарисами. Негромко щелкнула дверка, и Ром, уже успевший спрыгнуть на землю, увидел, как из автомобиля выходит Маятник.

Да, это был Маятник. Но только немного другой. С ясными глазами и без седой щетины на щеках. Подтянутый и одетый с иголочки. Такой, что даже странно было вспомнить, как он ходил без двух пуговиц на рубашке, посверкивая голым животом.

– Ба, Маятник! – невольно воскликнул мальчик и дружески дернул его за рукав. Тот, однако, не обратил ни малейшего внимания ни на приветствие, ни на то, что его дернули за рукав.

– Маятник! – снова воскликнул Ром. – Хватит прикидываться, что не видишь меня!

– А он тебя действительно не видит, – сказал Бешеный ключ. – Не видит, потому что он не Маятник, а благополучный Хозяин. Можешь ли ты представить, что у Маятника вдруг появился такой превосходный лимузин и роскошный особняк? Разве что он выменял их на бутыль вина? Но какой же он тогда Маятник без бутыли? А?

Да, бутыли вина у того, кого мальчик принял за Маятника, не было. Быстрыми и твердыми шагами он поднимался по ступенькам к дверям особняка. А навстречу к нему с притворно радушной улыбкой и с искательно протянутой рукой выходил… тот самый охранник, которого Ром видел в доме госпожи Виктории.

– Неужели…

– Разумеется. – Бешеный ключ плавно перепрыгнул с красного лимузина на голубой "Мерседес", стоявший у цветущей клумбы. – Это тот самый охранник, а это… Ну, как бы тебе сказать… Это муж госпожи Виктории, хозяин дома и… Ты сам должен решить, кто ЭТО.

– Странно, – пробормотал Ром, – какое необычное превращение…

– А еще бывают превращения забавные. Например, когда надменное и отважное превращается в испуганное, а затем – в недоуменное, – сказал Бешеный ключ и засмеялся.

– Как это?

– А вот так! – Бешеный ключ легонько стукнул пяткой по дверце "Мерседеса".

Дверца открылась, и окрестности огласились улюлюканьем заработавшей сигнализации.

– Они только что сидели с чрезвычайно надменными физиономиями! – с мальчишеским восторгом воскликнул Бешеный ключ и захлопал в ладоши. – Кофий кушали! А теперь стремглав бегут сюда! Смотри, как быстро надменное превратилось в испуганное!

Только он это сказал, как из дверей особняка выбежал пузатенький господин с седенькими бакенбардами и вытаращенными от испуга глазами. Следом за господином, отчаянно перебирая ножками, из дверей выскочила коварная гостья госпожи Виктории, некогда ополоснувшая свой палец в ее чашке.

– И эта здесь, – поморщившись, сказал Ром.

Пузатенький господин подбежал к "Мерседесу" и с недоумением уставился на приоткрытую дверцу.

– Испуг сменился недоумением, – заметил Бешеный ключ. – Не правда ли, весьма забавно? А ведь такой важный господин! И притом отважный до невероятности. Такое проделывает… Вот уж кому не позавидуешь, когда он окажется среди ушедших… Однако же проделывает и возмездия ничуть не боится! Храбрец редкостный. А теперь – смешно сказать – пустяка испугался. Подумал, машину угнали. Потеха, да и только!

– Виктор, что случилось?! – спускаясь по ступенькам, спросила коварная гостья.

– А черт его знает, – сказал пузатенький господин и захлопнул дверцу.

Улюлюканье закончилось, но тут же и возобновилось, потому что Бешеный ключ вновь легонько стукнул пяткой по замку, и дверца вновь открылась.

– Ничего не пойму, – сказал пузатенький господин, решительно захлопывая дверцу.

Секунду-другую было тихо, а потом "упрямая" дверца открылась, и окрестности вновь огласились улюлюканьем.

– Черт побери! – пузатенький господин надул щеки и в сердцах захлопнул дверцу "Мерседеса".

– Что у вас там происходит? – это спрашивала госпожа Виктория. Она стояла у раскрытого окна и смотрела во дворик.

За ее спиной в глубине зала темнела фигура. Это была фигура Маятника, ставшего Хозяином.

Глава V

Сила букв

Оставив Бешеного ключа за забавами, Ром направился в дом.

"Попрыгай, попрыгай, глядишь, жирок-то и растрясется!" – услышал мальчик мысли охранника, который стоял в дверях и, скрестив руки на груди, насмешливо наблюдал за суетившимся у "Мерседеса" пузатеньким господином.

Ром вошел в особняк и двинулся на голоса. Он уже бывал здесь: те же сияющие паркетом коридоры и просторные залы с разноцветными витражами, рыцарские доспехи и чучело африканского льва.

– Ликуй, надменный безумец, убивающий ради развлечения. Ликуй, пока не настала твоя очередь, – сиплым голосом сказало чучело льва, когда мальчик проходил рядом с ним.

– Ты ошибся, я Снежный мальчик, а не безумец, убивающий ради развлечения, – сказал Ром.

– Нет, я не ошибся. И хотя я давно уже слеп, всегда узнаю тебя.

– И все-таки ты меня с кем-то перепутал.

– Меня убила твоя пуля, – продолжало чучело, не обратив внимания на слова Рома. – Но память моя осталась жива. И днем, и ночью я тоскую по родине, куда уже никогда не вернусь. Когда-нибудь ты узнаешь, что значит помнить и тосковать по недостижимому! И тогда я буду отмщен!

Не желая пускаться в разговоры с явно безумным чучелом льва, Ром продолжил свой путь.

Миновав коридор со старинным зеркалом, в котором падал снег, и по белому полю скакали всадники, он вошел в комнату, где разворачивались весьма любопытные события.

Посреди комнаты стоял огромный стол, накрытый пледом. На нем ленивой дугой возлежал кот Лео. Вокруг кота стояли открытые баночки с чернилами и вазончики с вареньем, по всему столу были разбросаны листы белой бумаги, карандаши, ручки и кисти.

Возле стола в кресле сидел мужчина в белом халате. "Ты будешь писать! Ты обязан это сделать! – думал мужчина, не сводя с дремлющего кота глаз. – Ты обязан писать! Ты будешь это делать! Вот ты окунаешь лапу в варенье и пишешь слово "я"…"

Вдоль стола с серьезнейшим видом медленно прохаживалась журналистка с фотоаппаратом на плече. "Эх, вышли бы они все отсюда хотя бы на минутку! – с досадой думала журналистка. – Я бы такой репортаж, такую сенсацию закобянила! Уж я бы такое написала и нарисовала за этого паршивца, что все просто ахнули бы".

У окна, внешне спокойная, стояла госпожа Виктория. "Он приехал, мне нужно что-то делать, что-то делать, – думала она. – Хорошо ли я выгляжу? Сейчас это особенно важно". Все ее мысли занимал Маятник-Хозяин. Госпожа Виктория была полна им, как спелая груша соками. Она забыла обо всем, даже о сыне, мальчике лет пяти, который стоял рядом с Маятником-Хозяином, возложившим на его голову ладонь.

– Папа, хочешь я прокачу тебя на машине? – спросил мальчик и поднял голову.

– Что ж, – Маятник-Хозяин неопределенно повел плечами.

Мальчик в восторге выбежал из комнаты, его шаги зазвенели в залах и коридорах особняка.

– Если папа не хочет катать сына, то пусть хоть сын покатает папу, – с насмешкой сказала госпожа Виктория.

– А тебе бы только поязвить, – усмехнулся Маятник-Хозяин.

Странно – Ром слышал только его голос, но не слышал его мыслей. Маятник-Хозяин был словно окружен стеной, их скрывавшей. Неспешно подойдя к столу, на котором возлежал кот Лео, Маятник-Хозяин ухмыльнулся:

– Говорят, у нас удивительные коты объявились?

И он подхватил Лео за шиворот.

– Ну, началось то, чего я больше всего опасался, – вздохнул кот и с укоризной посмотрел на Рома. – А ведь прежде хозяин никогда так со мной не обращался. Он даже не замечал меня.

– Что вы делаете, что вы делаете?! – с изумлением и испугом воскликнул заклинатель кота.

– А что я делаю? – Маятник-Хозяин выгнул бровь. – Держу кота за шиворот. Что ж тут такого особенного?

Журналистка встрепенулась и защелкала фотоаппаратом. "Это пахнет скандалом. На первую полосу в номер, – крутилось в ее голове. – Разоблачение мистификации с котом. Повышенный гонорар. Повышенный гонорар".

В коридорах послышался шелест колес, и в комнату на крошечном автомобиле въехал мальчик. Он стал делать разворот, и на пути его оказался Ром.

Зажмурившись, точно от вспышки света, мальчик резко повернул руль и врезался в стену. Выбравшись из автомобиля, он со слезами на глазах бросился к матери.

– Ты не ушибся, милый? – спрашивала его госпожа Виктория, поглядывая при этом на супруга.

– Это я из-за папы, – размазывая слезы, хныкал мальчик. – Он встал у меня на дороге. Только он был маленький…

Маятник-Хозяин с неподдельным удивлением посмотрел на сына:

– Ты хочешь сказать, что это я тебе помешал?

– Да, только ты был маленький! – всхлипывал мальчик, обхватив ногу матери и блуждая глазами по комнате.

Ром подошел поближе, чтобы услышать мысли ребенка, но ничего не услышал. Как и отец, тот был словно окружен невидимой стеной.

– Да, чудес тут у вас хоть отбавляй, – усмехнулся Маятник-Хозяин. – Сначала кот взялся писать на стенах вареньем, а потом я стал маленьким. – Он отпустил Лео, и тот мягко шлепнулся на стол. – Бред какой-то! Все газеты так и пестрят сообщениями об этом коте. Лео и чудеса эволюции… Потусторонний мир вещает посредством животного… Ну ладно кот решил показать свою доселе тщательно скрываемую ученость… Но когда собственный сын утверждает, что я стал маленьким и мешаю ему кататься по дому, это уж слишком! Отвечай – я тебе помешал?! – Маятник-Хозяин пристально посмотрел на мальчика.

– Да, – не поднимая глаз, ответил тот.

– Ну, если так… если так, то, конечно, нет ничего удивительного в том, что у вас тут все шиворот-навыворот! Кот, разумеется, пишет… Я стал маленьким, и этот факт, пожалуй, тоже стоит обнародовать… Скажите, а стулья в этом доме еще не лают? Столы все еще на месте? Или, может, они теперь выступают с докладами на парламентских заседаниях?

– Если не веришь, что Лео писал на стене, сходи на кухню – его надписи еще остались! – сказала госпожа Виктория.

– Ах, что вы говорите?! Еще остались надписи?! Тогда, конечно, как не поверить! Ну, как не поверить, если надписи остались на стене! А знаешь, какую надпись я видел на одном заборе, когда ехал сюда?! Сказать?! – Маятник-Хозяин начинал закипать, щеки его порозовели.

В это время в коридоре послышались шаркающие шажки, производимые пузатеньким господином, и – цоканье каблучков коварной гостьи, столь похожей на Слух.

Парочка вошла в комнату.

– Что-то непонятное происходит, – сказал пузатенький господин, переводя дух и разводя руками. – Сигнализация сама по себе срабатывает, а дверка автомобиля сама по себе открывается. Ничего не пойму, хоть тресни!

– Ну, как прошло путешествие в Норвегию? – ехидно спросила коварная гостья и при этом подумала: "Погоди, дружок, я еще уведу тебя от Викуши, а потом… ножки о вас обоих вытру".

Вообще голова коварной гостьи весьма напомнила Рому банку, полную ядовитых пауков, скорпионов и скорпиончиков, в то время как голова пузатенького господина была похожа на тоскливую яму, в которую по ошибке кто-то ссыпал кучу цифр и крючков, похожих на цифры.

Маятник-Хозяин не ответил на вопрос коварной гостьи, будто его не слышал, и повернулся к супруге:

– Думаю, ты переборщила с котом.

– Но я сама тому свидетельница! – госпожа Виктория тоже начала горячиться. – Лео действительно разумное существо и умеет писать!

В ответ на это, Маятник-Хозяин расхохотался и снова ухватил Лео за шиворот.

– А может, это он испортил сигнализацию и сломал дверцу его автомобиля? А? – Маятник-Хозяин с веселостью посмотрел на пузатенького господина и заговорщицки подмигнул коту.

Внезапно перейдя на шепот, он прибавил:

– Ну, скажи мне по секрету, – и с напускной осторожностью поднес кота к своему уху. – Это ты сломал дверцу?

– Мяу! – сказал кот.

В комнате раздались смешки журналистки, и Лео вновь очутился на столе.

Рому весьма не понравилось поведение Маятника-Хозяина. Конечно, тот мог не поверить рассказам, которые считал неправдоподобными, но в чем виноваты госпожа Виктория и сын? И зачем кота хватать за шиворот?!

Снежный мальчик, поджав губы, приблизился к Лео и спросил:

– Скажи, любезный Лео, я виноват перед тобой?

– Нет, не виноват, – ответствовал кот. – Еду мне теперь стали готовить отдельно и подавать на особой тарелочке. Раньше, бывало, бросят рыбину или куриную ножку на пол – и вся недолга. Теперь же совсем другой коленкор. Вот вчера хозяйка забылась и по старой привычке бросила мне сырую рыбину на пол. Бросила, но тут же опомнилась. Извинилась, как подобает воспитанному человеку, рыбу сварила, а затем с церемониями поднесла мне ее на тарелочке.

– С церемониями? – переспросил Ром.

– Да еще с какими! Подавала и кланялась. Только что не приседала от почтения.

Вообще-то прежде кот был довольно немногословен, но теперь, получив всеобщее внимание и известность, стал куда словоохотливее.

– Госпожа Виктория сильно изменилась после того случая, – говорил кот, прищуриваясь на хозяйку. – Я даже замечаю, что она стала меня стесняться. Лишь только завидит, рукой по волосам проводит, а то и щеки румянит, будто я кавалер ей какой…

Тут Лео замолчал, потому что из стены вышел Бешеный ключ. Перед ним, словно поводырь, летел его зеленый глаз. Как и в прошлый раз, присутствующие на какое-то мгновенье странно преобразились. Бешеный ключ быстро прошел через комнату и с озабоченным видом скрылся вслед за глазом в противоположной стене.

– Это кто же такой будет? – Лео вопросительно посмотрел на мальчика.

– Один мой знакомый.

– Ясно, что один, а не десять. Я другое спрашиваю – из здешних?

– Пожалуй, что не совсем.

– Оно и видно. Эва как вышагивает. Весьма занятное создание. На досуге я, пожалуй…

– Лео, ты здорово изменился и, сдается мне, не в лучшую сторону, – заметил Ром.

– Ну что ты, что ты! – кот так замахал лапами, что люди, присутствовавшие в комнате, недоуменно переглянулись. – Ты думаешь, что меня поразила звездная болезнь? Отнюдь! Конечно, меня показывают по телевизору, в газетах обо мне пишут. Но это не значит, что я стал другим. Просто я понял, что жизнь стоит того, чтобы обращать на нее внимание. С тех пор, как люди стали ко мне по-другому относиться, я на многое взглянул другими глазами и о многом задумался. Прежде все мои мысли были заняты едой, снами и тем, как уберечь свой хвост и усы от этого мальчишки, – Лео кивнул в сторону мальчика, вновь забиравшегося в свой автомобиль. – А теперь, когда он не смеет ко мне прикасаться, я… я… – Лео в возбуждении вскочил, но, заметив устремленный на себя взгляд Маятника-Хозяина, присел и прижал уши.

– Какой глупый кот, – сказала коварная гостья, крутя в пальцах золотую виноградинку. – Мало того, что всю стену вареньем перемазал, так еще и на голову мне прыгнул. Ужас, ужас! Я была просто в шоке!

– Попробовал бы он сделать это сейчас! – грозно сказал пузатенький господин.

– По-моему, мы выглядим круглыми идиотами, – сказал Маятник-Хозяин. – Какому трезвомыслящему человеку придет в голову бредовая мысль, что этот вот кот – на самом деле не кот, да еще и писать умеет?!

– Но позвольте… – попытался возразить заклинатель кота.

– Нет, не позволю! Я никому не позволю морочить мне голову! – решительно перебил его Маятник-Хозяин. – Если кому-нибудь угодно, чтобы его водили за нос и дурачили, как ребенка… Что ж, это его дело. Но я… – Маятник-Хозяин замер с открытым ртом: Лео поднялся на задние лапы и развел в стороны передние, как это делает физкультурник, намеревающийся приступить к гимнастическим упражнениям.

В комнате наступила тишина, Маятник-Хозяин стоял с поднятой рукой и открытым ртом, Лео – напротив него – с разведенными в стороны лапами.

Вдруг кот решительно окунул лапу в склянку с чернилами, быстро вывел на листе бумаги "ПРОЧ", мгновенье подумал и, дописав мягкий знак и восклицательный, торжественно поднял бумагу на всеобщее обозрение.

– Прочь! Прочь! Прочь! – испуганно прошептали люди и медленно попятились.

Маятник-Хозяин протер глаза, тряхнул головой и, впившись взором в бумагу, покачивавшуюся на когтях котиной лапы, невольно произнес шепотом вслед за другими "Прочь".

– Это он что… нам? – Маятник-Хозяин вновь тряхнул головой. – Он что… это он нам пишет?

Кот тем временем окунул лапу в чернила и написал на другом листе бумаги то, что он уже писал на стене вареньем. А именно: "Я не кот".

Теперь оба листка бумаги покачивались на лапах кота, стоящего посреди стола и исподлобья оглядывающего присутствующих.

– Ура! – закричал сын Маятника-Хозяина. – Я всегда знал, что Лео не кот!

Словно в подтверждение этих слов, Лео гневно топнул ногой, распушил хвост и выше поднял бумаги.

Все в комнате смешалось, как смешалось бы в аквариуме, если бы кто-нибудь вздумал затащить его на крышу небоскреба, а затем кувырнуть вниз. Журналистка отшвырнула фотоаппарат и прыгнула на спину пузатенького господина, кометой полетевшего к окну, коварная гостья и заклинатель кота, в глубине души не ожидавший такого поворота событий, дружною четой устремились под оттоманку. Госпожа Виктория, присев, укрылась за супругом, который дико вращал глазами и судорожно перебирал пальцами ворот своей рубашки. Вбежавший охранник с обнаженным пистолетом сновал по углам, и повсюду вихрились тысячи разнообразных мыслей.

Ром отпустил кота и с довольной ухмылкой наблюдал за происходящим.

Тут его внимание привлекла дверь, невесть как появившаяся в комнате. Дверь не была прикреплена ни к косяку, ни вообще к чему бы то ни было но, тем не менее, стояла неподалеку от окна твердо, можно даже сказать, заносчиво. Ни мечущиеся люди, ни опрокидываемые ими предметы не могли поколебать ее. Снежный мальчик подошел к двери и оглядел ее со всех сторон. Это была совершенно обычная, но совершенно необычно стоящая дверь с почтовым ящиком, выкрашенным зеленой краской.

Заглянув в него, Ром заметил приличных размеров паука, сидевшего на дне.

– Не мешай мне работать с почтой! – недовольно сказал паук.

– Хм, если ты сидишь в почтовом ящике непонятно каким образом стоящей двери, то это еще не значит, что ты работаешь с почтой, – сказал Ром. – В твоем ящике нет ни одного письма и ни одной, даже самой захудалой газеты.

– С захудалыми не работаю.

– Я не вижу, что ты вообще работаешь. По-моему, ты просто сидишь в ящике.

– Ты многого не видишь, – паук быстро взбежал по стенке ящика и уселся на его крышке. – Ну-ка, раскрой ладонь!

Ром раскрыл ладонь и с недоумением обнаружил в ней монету с изображением всадника.

– А что на другой стороне монеты? Не видишь? Значит, я выиграл спор, и монета моя! – паук схватил монету с ладони мальчика и скрылся в ящике – только хлопнула крышка.

"Какой странный паук и какая странная дверь. Откуда она здесь взялась?" – размышлял Ром, обходя дверь и разглядывая ее со всех сторон.

Он тронул большую медную ручку, дверь приоткрылась, и мальчик увидел за ней темные тени Веев. Невдалеке, за колышущимися ветвями мелькнул огонек костра, ветер донес чей-то голос и плеск волн.

Ром прикрыл дверь, и все исчезло. Все, кроме суеты и гомона в комнате. Тогда он еще раз обошел дверь и вновь открыл ее.

На этот раз перед ним был салон трамвая. Судя по тому, как мелькало в его окнах, трамвай мчался с невероятной скоростью.

Помедлив секунду, Ром решительно вошел в вагон.

Глава VI

"Лови!"

На север или на юг, на запад или на восток, вверх или вниз мчался этот трамвай, Рома совершенно не занимало. Ведь он не знал, где искать похитительницу его сердца, Алину. Во всяком случае, в особняке ведьмы не было – так не все ли равно откуда взялся этот трамвай и в какую сторону он летит!

Пройдя по пустому вагону, мальчик заглянул в кабину водителя. Никого, только мигают красные и зеленые кнопки на пульте управления. А в окнах – мгла, терзаемая вспышками молний и – проносящиеся клочья туч.

"Да это не трамвай, а какая-то ракета", – подумал Ром и услышал, как за спиной щелкнул курок и тут же громыхнул выстрел.

Мальчик быстро обернулся. Прямо ему в лицо смотрело дымящееся дуло ружья. Ружье держала приземистая кондукторша в каракулевой шапке. О том, что это была именно кондукторша, а не кто-нибудь другой, говорила надпись на ее шапке "Кондукторша".

– Предупреждаю, я в тебя выстрелила, – сказала кондукторша гнусавым голосом и повесила ружье на плечо. – За проезд в этом вагоне положено расплачиваться жизнью. Такова уж такса.

– Вообще-то предупреждают обычно заранее…

– А я заранее и предупреждаю – твоя песенка спета. Я стреляю без промаха.

– Хорошо, что на этот раз ты промахнулась.

– Я промахнулась?! – кондукторша рассмеялась. – Просто пуля еще не долетела до тебя. Знай, у всякой пули свой путь. Иногда она настигает сразу же, а бывает, что пройдут многие годы, пока она долетит. Но долетит непременно, можешь не беспокоиться. Впрочем, бывало и такое, что моя пуля убивала еще до того, как я нажимала на спусковой крючок. Правда, такое случалось нечасто. Обычно, все идет своим чередом. И я считаю, что это правильно. Все должно идти своим чередом, чтобы не нарушать сообразного порядка.

– И ты никогда не промахивалась?

– В этом вагоне – нет. Здесь у меня каждый уголок пристрелян, так что не сомневайся. Ну а теперь, когда ты знаешь, что твоя песенка спета, можно и побеседовать спокойно. Признаться, я люблю поговорить с теми, кто знает, что в них летит моя пуля. Люди становятся простодушнее, искреннее и добрее. Не то, что те, кто думают, что будут ехать в этом вагоне вечно. Кто плачется мне в жилетку, узнав, что его участь решена, кто начинает волосы на голове рвать, а потом разные любопытные мысли высказывать. А некоторые пытаются локти себе кусать. Кстати, ты не хочешь покусать свои локти? Эдак, понимаешь ли, от отчаянья? Говорят, это здорово успокаивает.

Ром с изумлением посмотрел на кондукторшу, но вместо нее почему-то увидел свои собственные локти, как если бы встал перед зеркалом и выставил их вперед.

– Неужто ты и вправду хочешь искусать меня? – с обидой в голосе сказал левый локоть. – Конечно, что не сделаешь от отчаянья, но я-то ведь ни в чем не виноват. Не я ли тебе служил верой и правдой?! По первой твоей прихоти сгибал и разгибал руку, и что же – в благодарность за мою безупречную службу ты теперь хочешь искусать меня! Эх, вот она несправедливость!

– А я полагаю, что, если он и будет кого кусать, то, конечно, меня, – обращаясь к левому локтю, угрюмо сказал правый. – Именно ко мне он всегда был особенно несправедлив. Сколько раз он разбивал меня, когда учился ходить! А теперь совсем, пожалуй, озвереет. Малодушен и несправедлив человек, что и говорить.

Ром почувствовал, что руки его онемели и стали, как палки.

– Да с чего вы взяли, что я собираюсь кусать вас?! – рассердился мальчик. – Наслушались всякого вздора! Мало ли чего может наболтать какая-то кондукторша! И вообще, может, она никакая и не кондукторша, а самозванка!

– Глупец. – Перед мальчиком вместо локтей сначала возникли два безумных глаза, похожих на льдистые шарики, а затем и вся остальная кондукторша. – Глупец, но не настолько, чтобы торопиться стать умным. – Кондукторша засмеялась.

Ром согнул и разогнул руки, ставшие вновь послушными и сказал:

– Вместо того чтобы угощать меня моими же локтями, сказала бы лучше, куда мы едем. Если ты и в самом деле кондукторша.

– Туда же, куда и все, – продолжая посмеиваться, сказала кондукторша.

– Кто это все? По-моему, нас только двое в этом вагоне.

– Двое, если смотреть моими глазами. А если – твоими, немало любопытного откроется.

Едва она это произнесла, в пустом вагоне начались перемены. Вагон менялся подобно чистому листу фотобумаги, когда его, ослепив лучом света, погрузят в проявитель. Сначала на листе появляются неясные контуры и невнятные пятна. Но проходит секунда-другая, и то, что было неясным и невнятным, преображается и получает смысл. Так и трамвайный вагон, только что казавшийся пустым, наполнялся разнообразными картинами.

Сперва они были плоскими и неподвижными, но постепенно начинали двигаться и разрастаться вглубь и вширь. Города и поселки, горы и реки наполняли этот странный вагон, и мальчик смотрел на них, как бы с высоты птичьего полета.

Некоторые города были полны солнечного света, и над ними плыли облака, другие же скрывала мгла, и они мигали из нее мириадами огней. По лентам дорог ползли тысячи и тысячи автомобилей, похожих на неповоротливых жуков, а прямо под своими ногами Ром заметил четырехгранный стержень: это электричка медленно выползала из распоротого чехла перелесков.

Чуть дальше крошечный буксир тащил большую баржу по реке, а на ее песчаных берегах копошились люди. И куда ни кинь взгляд, дымили трубы заводов и фабрик.

Но, пожалуй, более всего мальчика поразило северное сияние в полумрачном конце вагона. Оно было такое же яркое, как и огни, вспыхивавшие за окнами вагона, только не резало глаза.

– Да это же целый мир! – восхитился Ром. – Весь мир людей уместился в одном вагоне! Значит, где-то там, под моими ногами, есть город, в котором я жил. Там мои родители. И до этого города, как знать, возможно, всего лишь шаг. Или даже полшага. Как бы не раздавить кого случайно, – и он с беспокойством посмотрел себе под ноги.

– Как это случайно? – кондукторша поддела ногой толстую серебристую нитку, пересекавшую долину. – Случайно вообще ничего и никогда не происходит.

В месте разрыва вспыхнул голубой огонь и стал растекаться по долине.

– Это газопровод загорелся, – спокойно пояснила кондукторша. – А это вертолет… – тут она пальнула из ружья, и кружившийся над полем вертолет рухнул на землю, – потерпел катастрофу. Погибли все члены экипажа, а также…

Не договорив, она осеклась, потому что на поле, неподалеку от того места, где горел вертолет, внезапно возникли два огромных зайца.

Один заяц был очень толстый, другой – очень худой. Толстый, с важностью попыхивая трубкой, листал журнал по кролиководству, худой же трясся и обеими лапами прижимал к груди морковину. Размеры морковины были таковы, что, метнув ее, заяц несомненно, разрушил бы любой окрестный город вместе с пригородами.

– А вы кто такие?! – удивилась кондукторша. – Что-то я не припомню, когда застрелила вас. Придется мне, пожалуй, подстраховаться и сделать это еще раз. Хотя, вообще-то, это не по правилам.

– Правила нужно чтить неукоснительно, – молвил толстый заяц, продолжая листать журнал и попыхивать трубкой. – Страшно даже представить, что начнется, если они нарушатся. Один не по правилам выстрелит, второй – расплачиваться за проезд не станет, третий из вагона выпрыгнет. А уж про всех остальных даже и подумать боюсь. От остальных тогда можно будет ждать вообще чего угодно. На то они и остальные, в отличие от нас.

– Мой товарищ говорит, что мы зайцы, – сказал худой и перестал дрожать. – Будучи слишком многоумным, он часто выражается слишком туманно. Не все могут понять его мысли. Поэтому я вынужден быть при нем переводчиком.

– Предупреждаю, – сказала кондукторша, прицеливаясь. – За проезд вы заплатите жизнью. Такова уж такса.

– Спроси, она действительно такая злобная? – сказал толстый заяц.

– Мы хотим приобрести вашу собаку, – сказал переводчик.

– Какую еще собаку? – кондукторша так удивилась, что даже перестала прицеливаться.

– Ну, таксу-то. Мы с товарищем надеемся, что, если она такая уж злобная, то сможет защитить нас от волков.

– Не знаю я никакую таксу!

– Как? – воскликнул переводчик. – Ведь только что мы слышали, что именно такса распорядилась расстреливать всех пассажиров без разбора.

– Я говорила про совсем другую таксу, – буркнула кондукторша и стала вновь прицеливаться.

– Что ж, если есть другая такса, еще более злобная, то она нам, пожалуй, еще больше подойдет. Верно я излагаю?

– Вполне, – подтвердил толстый заяц.

– Я имела в виду не собаку, а тариф.

– Да у нее семь пятниц на неделе! Все путает! Собак с тарифом в одну кучу смешала. Скажи ей, что она дурочка, – сказал толстый заяц.

– Так прямо и сказать? – спросил худой.

– Да, так прямо и скажи.

– Мой товарищ убежден, что вы натура незаурядная.

Ром рассмеялся – он узнал в зайцах Прибамбу и Прибамбасса. Только они были горазды на такие штучки.

– Чего бы вы там ни болтали, а расплачиваться все равно придется! – выстрелив в зайцев, сказала кондукторша. – Учтите – смертоносные пули уже летят к вам.

– Переведи ей, что она напрасно изводит патроны, – сказал толстый, разгоняя лапой дым выстрелов. – Мы из другого вагона, а в этом едем зайцами.

– Мой товарищ… Э… э… Просил передать… Он просил передать… – переводчик выронил морковину и зажмурился. – Нет, никак не могу сказать ей такое. – Тут он опустил на глаза уши и задрожал. – Б-боюсь, если она узнает, что н-напрасно извела два казенных п-патрона… это просто убьет ее! Просто наповал! У меня язык не поворачивается сказать ей такое. Я буду молчать! Чего бы мне это ни стоило! Чего бы мне это ни стоило!

Заяц задрожал еще сильнее и прикрыл рот лапой.

– Два? Почему ты сказал "два патрона"? Ты что, считать разучился? – воскликнул толстый заяц.

– А сколько же? – переводчик мгновенно прекратил дрожать, вскинул уши и широко раскрыл глаза.

– Три, конечно. Или ты хочешь, чтобы Пекмата оторвала нам уши?

– Три! Три! Три! – истошно завопил переводчик. – Ты напрасно извела три казенных патрона! Этот мальчишка тоже заяц. Он тоже из другого вагона!

– Ну, это уж дудки! – сказала кондукторша, и в лицо Рому дохнуло холодным ветром.

– Лови! – крикнул заяц-переводчик и бросил мальчику морковину. – С ней ты тоже из другого вагона.

Ром поймал морковину, и…

Глава VII

Река с русалками

Вагон исчез. И исчезло все, что в нем было: города, населенные существами, зовущимися людьми, реки и горы, только что лежавшие под ногами, Прибамба и Прибамбасс, прикидывавшиеся зайцами, кондукторша с ружьем и северное сияние. Неизвестно, куда подевалась и морковина, с которой, если, конечно, верить ее дарителю, Ром должен был оказаться в другом вагоне.

Мальчик стоял в темноте среди теней Веев, и за ними блестел огонек костра. Того самого костра, который он уже видел, когда первый раз открыл загадочную дверь в доме госпожи Виктории.

Возле костра мелькнула высокая фигура.

"Интересно, кто это? – думал мальчик, приближаясь. – Человек или обитатель потаенного мира? А, впрочем, какая разница, лишь бы он знал, где искать ведьму".

То, что издали было просто фигурой, вблизи оказалось молодым господином, весьма странно одетым. Вернее, странность заключалась не в самой одежде – что странного в отглаженном костюме, белоснежной манишке, изящной бабочке и лаковых ботинках —, а в том, что пришел он в таком виде не на какую-нибудь торжественную церемонию, а на пустынный берег реки. Незнакомец быстрыми шагами расхаживал возле костра и то заламывал руки, как бы от отчаянья, то прижимал их к сердцу, то принимался теребить на голове волосы. При этом он восклицал:

– О, как же я терзаюсь без тебя! Явись скорее! Учти – в последний раз раскрываю я руки для объятий, а после, если ты опять не явишься, непременно разорву себя в клочья. Можешь не сомневаться в этом – разорву! Явись, явись! Иначе пусть гром разразит меня! Пусть вал морской разобьет о скалы! О, я этого не стерплю! Мне этого никак не вынести! И даже половины этого никак не вынести!

"Уж не сумасшедший ли он?" – подумал мальчик и подошел поближе к господину, чтобы послушать, о чем тот думает.

"Пора! Нет сил медлить! Сколько же можно ждать!" – подумал господин и поспешно наклонился к большой сумке, лежавшей на траве. Выхватив из сумки бутылку шампанского, он хлопнул пробкой и разлил в два бокала пенную струю. Выпив из одного бокала, господин поднял высоко над головой другой и воскликнул:

В лаковых ботинках, в костюме Дома мод
Я для тебя станцую неистовый фокстрот.

Дрыгая ногами, он вошел в реку и продолжил:

Зарницы в малахитовой полночной темноте,
А я скулой отбритою черчу круги в воде.

Господин принялся кружиться в заводи так, что в разные стороны полетели брызги:

Земная опостылела унылая любовь,
Под сердцем перепилено,
Отволновалась бровь.
Ушли толпой девицы из прежних моих дум,
Русалка-молодица теперь пленяет ум.
Пред ней в ботинках лаковых,
В костюме Дома мод
Танцую я, танцую я, танцую я
Фокстрот!

Тут он остановился, поводил головой в разные стороны, видимо, надеясь увидеть русалку. Не увидев же в реке ничего, кроме темных волн, им самим поднятых, господин осушил и второй бокал, после чего поспешно выбрался на берег.

– Опять безрезультатно, – с досадой сказал он, стягивая мокрый пиджак у костра. – Напрасно только вымок. Это совершенно невыносимо! Нет больше сил терпеть такое безразличие к моей персоне. Придется, пожалуй, когда-нибудь и в самом деле разорвать себя в клочья – пусть ее совесть замучит!

В омуте, за тростниковыми зарослями зазвенел, точно серебро, смех.

Несколько легких прыжков, и Ром уже стоит над омутом. Но не зеленые глаза Алины, а фиолетовые огни сияют в глубине. И так тихо внизу, что слышно, как дышат подводные мхи и травы.

– Фу ты! Какой прыткий! – из глубины снова зазвенел серебряный смех, и не то чей-то гибкий стан, не то лунный свет закружился в водовороте. – А я-то уж подумала…

– Мельник, а мельник, дай мучицы на пирожки! – со смехом сказали из другого внезапно возникшего водоворота.

Вода, как карусель, закружилась под ногами мальчика и засияла фиолетовыми огнями в водоворотах.

– Прокати нас на своей повозке, мельник!

– Угости веселеньким из своей бутыли!

– Покажи нам свою кибитку!

– Скажи, сколько пудов меди пошло на твою нимфу!

– А я хочу покататься с ним на его автомобиле! – зазвучало и засмеялось из омута.

– Да за кого вы меня принимаете?! – рассердился Ром. – Я Снежный мальчик.

– Мы лучше тебя знаем, кто ты!

– Чего ты надулся?

– Уж и повеселиться нельзя! До чего же ты серьезный, тебе только муку и молоть.

Вода закипела, вспенилась, и на поверхности показались русалки. И тогда вздрогнула река, как ветвь, обронившая плод. Неспешно, точно причудливые сосуды матового стекла, через которые перекатываются прозрачные быстрые волны, плыли русалки по реке. Тугими темно-зелеными кольцами рассыпались их волосы по воде, а глаза, фиолетово светившиеся в глуби омута, теперь сияли нежно-синим.

– Вот вы какие, – сказал Снежный мальчик, разглядывая создания, о которых столько читал в сказках.

– Вот ты какой, – рассмеялись русалки. Над водой их голоса звучали мягче и тише, чем из речной глубины. – Вылитый твой прапрадедушка.

– А вы, что, его знали?

– Как такого не знать. Знатный был мельник. Вон там стояла его мельница…

– А вы не знаете…

– Ну что за мальчишка! Какой нетерпеливый! – с притворным возмущением воскликнули русалки. – Послушал бы, хотя бы ради приличия, наш рассказ про своего прадедушку, а уж потом бы спрашивал про свою ведьму. И тогда бы мы сказали, где тебе искать твое сердце.

– Вы знаете, где мое сердце?! – воскликнул Ром.

– Разумеется, знаем, – прозвучало над рекой. – Невелика тайна.

– Так, где же оно? Скажите мне скорее!

В это время с берега донеслась веселая песенка. Ее пел господин, только что читавший в реке любовный стих и грозившийся разорвать себя в клочья, если ему не ответят взаимностью. К этому времени господин уже успел переодеться в теплую одежду и теперь сидел на берегу с удочкой. Не докончив одной песни, он отхлебнул из фляжки и затянул новую.

– Вот и вся любовь. И так – всякий раз.

– А еще стихи имел наглость читать! Воду ногами мутил!

– Лаковыми ботинками причем!

– Поклонник называется! Обидно даже.

– А ведь как терзался! Как терзался! Костюм для этого даже пошил. В самом Доме мод. Костюм с отливом, прошу заметить!

– Интересно, от которой из нас он только что сходил с ума?

– Так уж у людей водится: их пламенная любовь неизменно заканчивается питьем из фляжки. А затем начинается ловля рыб. Хотя бы уж из приличия повременил с рыбалкой.

– Сейчас наловит язей, а утром на базар снесет. Продаст с выгодою.

– Любовь – любовью, а денежки – денежками. У людей так уж заведено.

– Глядите-ка, а какой он свитер на этот раз красивый надел – с птицами да узорами! С узорами да птицами!

Русалки засмеялись.

– В конце-то концов! – вскричал Ром нетерпеливо. – Я просил вас сказать, где мое сердце, а вы про птиц и узоры болтаете.

– И вовсе это не болтовня. Просто ты ничего не понимаешь в птицах и узорах.

– Да причем тут какие-то птицы и узоры! Где мое сердце?

– Вот нетерпеливый. Не может подождать. Послушал бы нас сперва, ума бы понабрался.

– Так где оно?

– Да уж известное дело – где.

– Место, конечно, не самое лучшее, но, что поделаешь, выбирать ведь не приходится. Где ему положено быть, там оно и есть. Хотя…

– Да не томите же! – Ром топнул ногой. – Где мое сердце?

– На базаре, – вдруг разнеслось над рекой.

– На базаре? – переспросил мальчик. – Что значит – на базаре?

– А то и значит, что на базаре.

– Там, где все продается и покупается.

– Там, куда несут ворованное.

– Там, куда несут последнее.

– Там, где сердце рыбака, только что объяснявшегося в пламенной любви…

– …Но тут же забывшего о ней и занявшегося своим делом – рыбалкой.

– Таковы люди. Ни к чему им торжественные наряды.

– Но он же… Он же обычный человек, – в растерянности сказал Ром. – А я…

– И ты тоже человек! – воскликнули русалки, обращая светящиеся глаза свои к мальчику. – Знай – твое сердце, как и сердца всех прочих людей, на базаре.

– Я не человек, я Снежный мальчик! – гордо заявил Ром.

– Ты Снежный мальчик? – засмеялись русалки. – Если так, иди за нами. Мы тебе много еще чего расскажем. – И они скрылись в омуте.

Ром кинулся за русалками, но вода оттолкнула его. Тогда он подпрыгнул, чтобы рассечь поверхность реки, но она спружинила и подбросила его вверх, как батут подбрасывает гимнаста. А на третий раз река и вовсе не стала церемониться – швырнула с такой силой, что Ром полетел, как камень из пращи.

Глава VIII

Издевательство

Поначалу Ром летел в полном одиночестве, но вскоре в воздухе раздался свист, и мальчик увидел, что к нему приближается птица. Какой она породы, не определил бы и самый опытный натуралист. У птицы был длинный, как пика, нос, маленькая головка с хохолком, пухленькое тельце, покрытое розовым пухом, и фиолетовая бахрома вместо хвоста.

Некоторое время Ром и птица летели рядом, молча поглядывая друг на друга. Так смотрят друг на друга гости, которых радушный хозяин, не познакомив, оставит в гостиной наедине, а сам уйдет на кухню готовить угощение.

– Честь имею представиться, Орел Гневливое Око, – наконец сказала птица и по-военному щелкнула каблуками. Щелчок, впрочем, не очень-то получился, потому что на ногах птицы были не сапоги и даже не ботинки, а домашние тапочки с помпонами.

– Лев Могучая Лапа, – сказал мальчик и сделал рукой движение, каким обычно приподнимают шляпу для приветствия.

Некоторое время они опять летели молча.

– Кха, кха. Светает, однако, – нарушив молчание, сказала птица.

– Да, – согласился Ром и, сделав паузу, добавил: – Скоро, пожалуй, совсем рассветет.

– А ведь ты не веришь, что я Орел Гневливое Око, – вдруг сказала птица вкрадчивым голосом.

– Конечно, не верю, – сказал Ром.

– А почему не веришь?

– Потому, что ты врешь.

– Вру?! – крайне изумилась птица. – Я вру?!

Она задумалась, а потом спокойно сказала:

– Конечно, вру. Меня зовут не Орел Гневливое Око, а просто Вестунья. Это потому, что я приношу всем вести. Предположим, надо кого-либо известить, меня берут за клюв и… бросают. Клюв-то у меня, что копье, быстро летит, а я за ним с известием. Это намного удобнее, быстрее и дешевле, чем посылать письма по почте. Если тебе потребуется послать кому-нибудь весть, советую воспользоваться моими услугами. Недорого возьму. Кстати, куда ты летишь?

– На базар.

– Можешь послать туда сначала меня, чтобы предупредить торговцев о своем прибытии. А заодно я бы обговорила с ними цены, товары для тебя подобрала. В чем ты нуждаешься?

– В том, чтобы ты не болтала вздор.

– А вон и улитки, – сказала птица.

– Я же тебя просил… – начал было Ром, но тут его нога зацепилась за что-то невидимое и гибкое.

Весь воздух сделался вязким и тягучим, как кисель, полет замедлился, и вдобавок к этому со всех сторон появились черные точки.

– Я же говорю – улитки! – воскликнула птица. – Теперь мы настрадаемся. Небесные улитки – сущие бестии.

Да, черными точками были небесные улитки. Дело в том, что небесные улитки любят отдыхать среди Веев. Не тех Веев, которые исправно несут свою нелегкую службу, а тех, кто, пользуясь своей невидимостью, отлынивают от нее. В отличие от неторопливых земных улиток, небесные чрезвычайно проворны и к тому же злобны. Они не терпят, когда кто-нибудь тревожит их. Стоит какому-нибудь незадачливому летуну или беспечной птице приблизиться к ленивым Веям, как небесные улитки разом поднимаются и бросаются на непрошеного гостя. Достается от улиток и самолетам, но, на свое счастье, самолеты весьма быстро летают, а улитки не склонны к долгому преследованию.

Атакуют небесные улитки так: намечают место, куда хотят ударить, затем разгоняются и перед самым ударом быстро прячут под свой крепкий панцирь головы, оставляя снаружи лишь рожки. Всякий, кому довелось испытать на себе удар небесной улитки, скажет, что удовольствия в этом нет никакого. Особенно, если улитка матерая.

Именно такая и ударила Рома первой. Не успел мальчик опомниться, как удары улиток посыпались на него со всех сторон: в спину, в грудь, по затылку и в лоб.

– Если хочешь прибавить ходу, нет проблем, – сказала Вестунья, которую улитки почему-то не атаковали. – Хватай меня за клюв и бросай вперед что есть силы!

Упрашивать мальчика не пришлось. Едва улитки взмыли вверх и стали разворачиваться для нанесения нового удара, он схватил клюв птицы и метнул его, как метают копье. Клюв стремительно полетел вперед, за ним сама Вестунья, а следом – Ром, ухватившийся за ее лапу, обутую в домашний тапок.

Большая часть улиток сразу прекратила преследование, но самые непримиримые и азартные все-таки кинулись в погоню. Ром пытался отбиваться от них руками, но это только еще больше разозлило улиток.

– У тебя осталось лишь одно средство! – крикнула Вестунья.

– Какое?!

– Распаленных сражением улиток теперь может остановить только стальной взгляд!

– Что?!

– А ну-ка грозно насупь брови и сверкни глазами! Ужасным стальным блеском! Я бы и сама на них сверкнула, да глаза у меня больно уж добрые.

Мальчик, хотя и не поверил, что такой совет принесет пользу, но – другого выхода не оставалось, – грозно насупил брови и гневно посмотрел на преследователей.

– Так, так! Свирепей! Еще свирепей! – наставляла Вестунья.

Улиток этим взглядом, словно громом, поразило. Куда только девалась их прежняя удаль и дерзостность. Потупившись, а затем и испуганно вобрав головы, под панцири, недавние преследователи теперь сами пустились наутек.

– Ну, что я говорила! – торжествуя, воскликнула Вестунья. – А ты мне не верил! Утверждал, что я болтаю вздор!

Ром потирал ушибленные места и при этом с некоторым беспокойством поглядывал вниз. "Наверное, я слишком сильно метнул клюв, – думал мальчик. – Очень уж быстро земля приближается".

Да, земля летела им навстречу неистово, как бешеный пес на прохожего. Вот замелькало синее, зеленое, желтое.

– Й-й-й-й-й-й-й-й-й-й-й-й-й-й-й-й-й-й-й-й! – тоненько засвистело в ушах Рома.

– А знаешь, к кому я спешила с вестью? – сквозь свист услышал Ром голос Вестуньи. – К тебе. И знаешь, с какой? С такой: ты сейчас шлепнешься!

– Й-й-й-й-й-й-й-й-й-йо-йо-йо-йо-йо-йо-йо-йо-йо-йо-йо-йо! – запело в ушах.

– От! – довольно крякнула земля, приветствуя мальчика.

Ром лежал в пыли, и рядом с ним – тапочки, слетевшие при падении с ног Вестуньи. Сама же она, надуваясь от натуги, пыталась выдернуть свой вонзившийся в землю клюв. И чем больше она надувалась, тем больше становилась похожей на Прибамбу, а ее клюв – на Прибамбасса. Еще одно усилие – и нет ни Вестуньи, ни клюва, есть Прибамба и Прибамбасс, и они уже спорят, кто будет носить тапочки с помпонами.

Ром поднялся с земли. Он был среди огромной площади, полной людей. У полотняных навесов медленно, словно жернова, вращались толпы. А под навесами среди тюков и баулов сновали руки торговцев. Они разворачивали, считали, раскладывали, подманивали проходящих. Тысячи голосов, мелькающие одежды, рев ослов, розовые лица, шарканье ног в пыли, все это вдруг показалось мальчику похожим на мохнатый пук травы, который путник вырвал с обочины дороги, чтобы вытереть им утомленные долгой дорогой башмаки.

Невысоко, над самой площадью, стояло солнце, и тени людей были чрезвычайно короткими.

– Он подтвердит! – вдруг услышал Ром пронзительное восклицание Прибамбы и увидел устремленный на себя палец. – Это мои тапки! Я их носил!

– Зато я их купил! – с жаром возразил Прибамбасс.

– Да, купил ты. Но на мои деньги! Заметь – на мои!

– А не я ли дал эти деньги тебе в долг?! А долг-то платежом, вестимо, красен!

– Вот именно платежом, а не тапками. Тем более, что они совершенно не красные.

Сделав вид, что его занимают торгующиеся люди, Ром не спеша и как бы невзначай двинулся в направлении Прибамбы и Прибамбасса. Мальчик не сомневался, что они специально подстроили встречу с небесными улитками, чтобы позабавиться над ним. "Сейчас вы попомните своих улиточек", – думал он, примериваясь, как бы посноровистее ухватить проказников.

– Как ты думаешь, друг, что следует делать, когда над тобой нависает опасность? – вдруг спросил Прибамбасс.

– Над тобой или надо мной? – уточнил Прибамба.

– Ну, предположим, что опасность нависла надо мной. Что в этом случае мне следует делать?

– Ликовать, – коротко молвил Прибамба.

– Ликовать? Чему же?

– Тому, что все пока хорошо.

– А если опасность нависнет над тобой? – поинтересовался Прибамбасс. – Что ты будешь делать?

– Тосковать, печалиться, горевать, сетовать и, конечно же, негодовать. Ведь не кому-нибудь, а мне надо будет изворачиваться, чтобы избежать ее, – сказал Прибамба и сурово глянул на Рома.

Не теряя более ни секунды, мальчик кинулся к проказникам, но тут произошло что-то непонятное с расстоянием, отделявшим их от него. Как ни стремителен был бросок Рома, как ни скор был его бег, оно едва-едва уменьшалось. Каких-то два-три метра на поверку оказались длиннее, пожалуй, километра.

– Вся его ошибка в том, что он передвигается с помощью ног, – задумчиво наблюдая за мальчиком, заметил Прибамба и, надев на голову правый тапок, медленно скользнул вверх.

– Да, с помощью головы путешествовать куда сподручнее, – согласился Прибамбасс и, надев на голову левый, неспешно поплыл с закрытыми глазами.

На том месте, где только что стояли Прибамба и Прибамбасс, запоздало хлопнули ладони их преследователя. И во всех сторонах площади раздалось многократное эхо этого хлопка:

– Й-от-от-ОТ-ОТ! Й-от-от-ОТ-ОТ! Й-от-от-ОТ-ОТ!

И, словно вторя эхо, толпы людей выдохнули:

– Йот! Йот! Йот!

Глава IX

Возвращение золотой иглы

– Йот! Йот! Йот! – летело над всколыхнувшейся и двинувшейся в одном направлении толпой – туда, где громче и чаще раздавалось это слово, похожее на клич или на призыв. Невидимый, Ром шел среди людей. Он помнил, что говорил о Йоте в ухе госпожи Виктории бородатый и заплесневевший, как старинный бочонок, слух. "Если этот Йот из пасти волка исторгал похищенное и назначал пути людям, то, может быть, он поможет и мне найти сердце? – думал мальчик. Но помнил он и слова другого слуха, утверждавшего, что Йот стал всеобщим посмешищем, а его глаза помутились от стыда и горести. – Ладно, сейчас мы посмотрим, каков же на самом деле этот Йот", – думал мальчик, скользя среди людей.

– Вот он! Вот он! – все чаще раздавалось в толпе.

Впереди над головами замелькали белые страусиные перья, зазвенело железо. Людские потоки густели, замедляя движение. Легкий, как сквозняк, мальчик без труда оказался в первых рядах приостановившейся толпы.

Странная процессия, состоящая из существ, которых неискушенные зрители, вероятно, принимали за обычных людей, двигалась по живому коридору. Собравшиеся бурно приветствовали процессию и не замечали, что лица идущих прозрачны, как мыльные пузыри, и в них отражается все происходящее на площади, что высокие шлемы с белыми перьями как бы сами по себе плывут над их головами, что под развевающимися плащами идущих блестит не железо доспехов, а нечто живое, похожее на рыбью чешую или змеиную кожу. И странный шум, будто в мокрую траву сыплются гвозди, доносился из-под ног идущих.

– Йот! Йот! Йот! – кричали собравшиеся и указывали пальцами на высокого седобородого старца в белых одеждах, который шел с полузакрытыми глазами посреди этой процессии.

Два тощих бледно-зеленых создания, вынырнув из клубов пыли, подскочили к нему, замахали лапками, и под ноги людям веселыми стайками побежали золотые монеты. Нечто летучее, шелестя тысячью прозрачных крылышек, прильнуло к нему, и одежды старца потемнели и затрещали.

Но старец, как и все люди, бывшие на площади, похоже, не замечал, что сделался добычей странных существ, которые увлекали его все дальше и дальше. Он только морщился, когда в плечи его с хрустом вонзались клыки рыжего зверя с длинными белыми усами, лежавшими на горбатых спинах карликов, и с огненным хвостом, струившимся из людской толпы. Тщетно воздевал он руки к небу и даже не пытался стряхнуть жуткую маску, соткавшуюся из синих мошек и прилепившуюся к его лицу. Как не пытался он стряхнуть песьеголовую птицу, впившуюся тремя лапами в его бедро.

"Неужели это тот самый Йот? – с изумлением думал Ром. – И если он мудрее других, то почему же он слеп, почему не видит тех, чьей стал он добычей?"

Из глаз Йота струились слезы и падали ему под ноги.

– Ну, как он? Что он? – с любопытством кричали те, кто были далеко сзади и не могли видеть происходящего.

– Поделом ему! – восторженно восклицали стоящие в первых рядах и исступленно, словно безумные или пьяные, мотали головами в разные стороны.

– Так ему! Так! – бормотали ползающие и собирающие золото, высыпавшееся из обветшавших одежд старца.

"Нет, этот человек ничем не сможет помочь мне", – с неожиданной горечью подумал Ром.

Воздух наполнился свистом и вдруг задрожал, будто был не в силах выдержать этот свист. Процессия остановилась, и Йот упал на колени. Толпы людей с глухим ропотом попятились назад, образуя круг. И все, что было в этом круге, все, кроме Йота, стало как-то истончаться. Нелепые и страшные создания, только что терзавшие старца, таяли и, превращаясь в зыбкую муть, исчезали.

Йот стоял на коленях перед обступившими его со всех сторон людьми в полном одиночестве. Он был сер и жалок, как высохший ком земли на ухоженной лужайке.

– Йот, где же твоя сила, Йот? – со смехом крикнул усатый и дородный торговец, скалой возвышавшийся среди толпы.

Люди с презрением посмотрели на Йота, и под ним просела земля. Теперь даже самые маленькие из людей были неизмеримо выше того, кто стоял перед ними на коленях и под кем продолжала проседать земля. Толпы росли ввысь и, смеясь, указывали вниз пальцами:

– Если ты лучший среди нас, то почему ниже нас?

– Теперь коснулось тебя, и ты не можешь ничего поделать, как бы ни старался!

– Что посеешь, то и пожнешь!

– Не грусти, приятель! Кто знает, может быть, настанет еще время, когда печали твои пройдут и рот твой наполнится смехом! Но если и будет так, не вздумай учить нас снова!

– Лжец, ты получил по своим заслугам! И тебе не разжалобить нас!

Вниз полетели камни и палки. Да, камни и палки летели вниз, в старца, но мальчику вдруг почудилось, что они летят в него. Невольно Ром зажмурился и сквозь закрытые веки увидел, что толпы людей обрастают мхами, землей и рассыпаются пеплом. Он открыл глаза – люди были прежними. В восторге, улюлюкая, продолжали они швырять вниз все, что попадалось им под руки.

Желтая дыня угодила в плечо Йота, и оно – Ром даже открыл рот от изумления – вдруг просияло из-под обрызгавшей его мякоти. Причем мальчика изумило не то, что оно просияло, а как оно просияло. Ни в мире людей, ни в Потаенной стране, ни за Стеклянной землей Ром еще не видел такого света.

– Йот, – растерянно прошептал Ром.

И тут же откуда-то сбоку другой свет блеснул ему в глаза. Быстрый, колючий, отвлекающий от света, исходящего из глубины, которую забрасывали люди. Ром повернул голову и увидел Алину. Она стояла рядом среди ликующей толпы и в одной руке держала ледяное сердце мальчика, а в другой – чайную ложечку. Наблюдая за происходящим, ведьма неторопливо опускала эту ложечку в сердце, подносила ее ко рту и слизывала языком что-то вкусное. Жалящий блеск этой ложки и угодил мальчику в глаза.

– Мое сердце! – воскликнул Ром.

– Твое наказание, – сказала ведьма и, не удостоив мальчика даже взглядом, пошла прочь.

– Твоя надежда, – сказал неведомый голос.

Но Ром уже ничего не слышал – наконец-то сердце, которое он столько искал, было рядом. Пусть ледяное и пусть – в руке беспощадной ведьмы, но все-таки его и совсем рядом.

Забыв обо всем, Ром кинулся вслед за ведьмой. Она шла неторопливо, и поначалу казалось, что догнать ее не составит никакого труда. Но погоня, вопреки всякому разумению, не давала никаких результатов. Расстояние до Алины не сокращалось, хотя Ром и бежал изо всех сил. Как и в случае с Прибамбой и Прибамбассом то, что представлялось на первый взгляд каким-то метром, который можно легко преодолеть одним прыжком, на самом деле оборачивалось долгой и притом утомительной дорогой.

Ром так увлекся погоней, что даже не заметил, что бежит уже не по площади, полной людей, а среди мрачных валунов и по заляпанным ярко-желтыми цветами одуванчиков земляным отвалам. Или это так изменились люди, ликовавшие над поверженным Йотом?

С ловкостью кошки ведьма взбежала на высокий уступ и метнулась вниз. Мальчик, не задумываясь, последовал за ней. Оба повисли на паутинках и полетели. Паутинки были так тонки, что, казалось, им не выдержать даже веса пылинки, но они легко несли Алину и Рома над землей среди диковинных цветов и плодов какого-то сказочного сада. Пели птицы, а плоды срывались и падали в прозрачно-золотистые ладони. У мальчика кружилась голова. "Куда мы летим?" – задавался он вопросом, но, не находя ответа, пробирался вперед по паутинке, надеясь догнать ускользавшую ведьму.

Полет неожиданно кончился, и мальчик увидел, что стоит теперь перед горой, и притом горой весьма необычной. Она состояла не из камней или земли, как полагается настоящей горе, а из каких-то футляров, ламп, рамок, елочных игрушек и всякой всячины, которой и названия-то трудно подыскать.

– Ай! Ай! Помогите! – пропищал из-под горы чей-то голос.

– Ах, вот ты где! – Ром схватил железную коробку, торчавшую из горы, и коробка исчезла, словно растворилась в воздухе.

– Ай-й! – снова пропищали из-под горы. – Нет больше сил терпеть такую тяжесть!

Не тратя время на раздумья, Ром принялся за работу. Впрочем, работой это можно назвать лишь с натяжкой – стоило ему коснуться любого предмета, и тот бесследно исчезал. Гора таяла прямо на глазах.

В ее основании лежало огромное зеркало, в котором ничего не отражалось. Приготовившись к решающему прыжку, мальчик тронул зеркало. Зеркало исчезло, но не ведьма, а зеленая стрекоза – глаз Бешеного ключа выпорхнула из-под него.

– Ну, наконец-то! – воскликнула стрекоза. – Эти дурацкие вещи едва меня не раздавили! Так они хотели отомстить мне за то, что я раскрываю их секреты. У-у! Я им еще покажу! Я им такое теперь устрою! Все их секреты и тайны…

Стрекоза стала рассказывать, как она поступит с секретами и тайнами всех знакомых и еще незнакомых ей вещей, но мальчик ее не слушал. С радостным удивлением он вдруг почувствовал, как заныло его сердце. Сердце, которого по-прежнему не было в его груди…

– …Осторожно! – вдруг закричала стрекоза.

Ром обернулся и увидел, что земля треснула и из нее выползает огромная рука. Длинные пальцы с острыми когтями, извиваясь подобно щупальцам спрута, приближались к мальчику. Встреча с рукой-монстром, конечно, не сулила ничего хорошего, но Ром только рассмеялся.

– Твое время прошло, ведьма! – воскликнул он, с восторгом прислушиваясь к доносившимся откуда-то издалека ударам своего сердца. – Мое сердце больше не принадлежит тебе! Оно принадлежит миру, и этот мир – я сам!

Воздух зазвенел, как если бы раскалывался надвое, и сверкнул золотой иглой. Той самой золотой иглой, которую Ром когда-то вонзил себе в руку.

…Последнее, что Снежный мальчик увидел в Потаенной стране, было зеленой стрекозой, стремительно взмывавшей к игольему ушку, в котором вместо черного камня трепетало птичье крылышко цвета голубого атласа.

* * *

Поодаль, меж тощих деревьев сумеречно тускнели крыши знакомого городка, а рядом на поляне догорал костер. Кто-то разжег его и ушел, забыв потушить. Мерцающие угли, тоненько потрескивая, покрывались пеплом, и нужно было иметь странную фантазию, чтобы сказать "это возвратилась золотая игла и поразила руку ведьмы".

Ром шел к своему дому, а за спиной мальчика лежала река. Ослепленная заходящим солнцем и с черным камнем на берегу.