/ / Language: Русский / Genre:nonf_biography / Series: 50 знаменитых

50 знаменитых любовников

Елена Васильева

Личная, а тем более интимная жизнь знаменитостей — это причудливое сплетение событий, в которых вознесение к высшему наслаждению сопровождается, как правило, настоящими драмами и душевными потрясениями. А если к тому же эта жизнь богата необычайными приключениями, неистовыми страстями, романтическими порывами, то интерес к ней возрастает многократно. Знаменитые любовники — это, прежде всего, великолепные мужчины. В этой книге рассказывается о 50 из них — тех, кто возносил женщину на невиданные высоты, давал ей возможность ощутить полноту жизни, почувствовать себя единственной и неповторимой. По справедливости, оценку великому любовнику и должна бы давать женщина — кому, как не ей, по достоинству оценивать таланты своего избранника. Но таких свидетельств в истории, к сожалению, мало. Поэтому предоставим слово самим мужчинам: Джакомо Казанове и Генриху VIII, кардиналу Ришелье и Людовику XIV, Виктору Гюго и Александру Дюма, Амедео Модильяни и Сальвадору Дали, Чарли Чаплину и Марчелло Мастроянни…

Елена Васильева, Юрий Пернатьев

50 знаменитых любовников

От авторов

Личная, а тем более интимная жизнь знаменитостей — это причудливое сплетение событий, в которых вознесение к высшему наслаждению сопровождается, как правило, настоящими драмами и душевными потрясениями. А если к тому же эта жизнь богата необычайными приключениями, неистовыми страстями, романтическими порывами, то интерес к ней возрастает многократно.

Надо заметить, что само понятие «любовь» настолько всеохватно, что к нему всегда приходится добавлять какое-либо определение, связанное то ли с религией, то ли с милосердием, то ли с родиной, семьей, природой, ремеслом и конечно же с сексом. Зато так называемые «любовные связи» вполне конкретизируют тот предмет, которым занимаются и профессиональные историки, и медики, и социологи, и вообще всякий любопытствующий человек. В этом смысле все нормальные мужчины, за редким исключением, так или иначе являются любовниками.

Впрочем, слово «любовник» неточно передает тонкость интимных отношений между мужчиной и женщиной. По устоявшемуся мнению, в ней что-то есть от бездумного флирта, с той или иной степенью страсти. Были, правда, времена, когда не быть любовником, как и не иметь его, считалось для светских дам и кавалеров чуть ли не зазорным. Иное дело, когда речь заходит о людях знаменитых, или, как сейчас говорят, публичных. Тогда любовная интрига чаще всего приобретает оттенок скандальности, которая иным идет на пользу, а иным и во вред.

Обозначенная тема книги дает повод поразмыслить и в несколько ином направлении: а кого вообще можно считать знаменитым любовником, если иметь в виду не столько выдающуюся личность, сколько человека, для которого постоянные любовные связи — это образ жизни, своеобразное кредо, а не просто состояние временной влюбленности. При такой постановке вопроса неизбежно встречаются трудности — хотя бы с выбором персоналий, потому что отнюдь не все знаменитости обладали безумной влюбчивостью и отнюдь не все любвеобильные мужчины стали известны широкой публике.

Стало быть, речь должна идти о мужчинах, которые оставили свой след в истории и в то же время обладали необыкновенной сексуальной возбудимостью или привлекательностью. Но как и по какой «шкале» оценивать их подвиги на любовном фронте? Или другой вопрос: сколько надо покорить женщин, чтобы войти в мировую элиту героев-любовников? Ведь даже всеохватывающее чувство к «одной-единственной и неповторимой» может принести мужчине славу исключительной в любовном отношении личности.

По справедливости, оценку великому любовнику должна была бы давать сама женщина, ибо кому, как не ей, по достоинству оценивать таланты своего избранника. Но таких свидетельств в истории, к сожалению, мало, да и не всегда они достоверны. Если, конечно, не брать во внимание нынешние времена, когда движимые девизом «все на продажу» дамы охотно впускают в свои спальни досужих любителей «клубнички». Что же касается прошлых веков, то знаменитые политики, деятели искусства, науки и так далее в большинстве своем предпочитали держать свои любовные связи в тайне, дабы не навредить и карьере, и будущей славе, а то и просто родным и близким. Разумеется, сохранились дневники, письма, остались воспоминания современников, а касательно поэтов, писателей, композиторов, художников — еще и произведения, в которых нетрудно узнать образы их любви и поклонения. Собственно, эти документы и являются основным источником наших знаний об интимной жизни прославленных любовников. Более того, на сей счет существует целая наука, которая опирается на строго подтвержденные документы, а не на слухи, сплетни и даже признания самих исторических особ. Скажем, существует так называемый «донжуанский список» Пушкина, составленный его же рукой. Но для исследователя жизни и творчества русского классика одного этого признания будет недостаточно, как бы мы не доверяли откровениям пылкого поэта.

Словом, серьезный историк, литературовед, ступая на зыбкую стезю описания личной жизни знаменитостей, всегда проявит деликатность и уважение к ней, помимо профессионального отношения к исследуемому материалу. К такому подходу стремились и авторы настоящей книги, не оставляя, впрочем, в стороне и версии, которые существуют всегда и которые время от времени публикуют некоторые издания. При упоминании о таких версиях нужно понимать, что это лишь допущение, основанное не на вполне доказанных фактах, но тем не менее существующее.

Чтобы определенным образом упорядочить структуру книги, в нее введены тематические разделы, которые могут помочь лучше понять ту или иную сторону личности знаменитых покорителей женских сердец. Понятно, что в таком разделении есть некоторая вольность, хотя она, в принципе, не должна помешать по достоинству оценить чувства и порывы наших героев. Они оставили нам не только память о своих деяниях, но и свидетельства высшего человеческого состояния, именуемого любовью. Той самой любовью, которая двигает историю и заставляет совершать неблаговидные поступки, ввергает в полное отчаяние и служит вечным источником подлинного вдохновения.

Властительные Донжуаны

Папа Александр VI, Родриго Борджиа

(род. в 1430 г. — ум. в 1503 г.)

Папа Римский, самый развратный из пап со времен Оттонов.

Среди знаменитых родов Италии эпохи Возрождения семейство Борджиа занимает особое и, надо сказать, отнюдь не почетное место. Его скверная репутация сложилась во времена правления папы Александра VI — Родриго Лензоло Борджиа, одного из самых развратных римских пап средневековья, а также его сына Чезаре и дочери Лукреции.

Понятно, что за пять минувших веков деяния всех Борджиа обросли всяческими легендами, а то и домыслами, и сегодня уже сложно отделить правду от мифологических наслоений. В данном случае можно вполне довериться солидному изданию, каковым является Британская Энциклопедия. А в ней ясно сказано, что вся «система деятельности Борджиа была воздвигнута на довольно-таки нездоровом фундаменте». Попробуем разобраться, в чем состояло это «нездоровье», используя как документальные сведения, так и всевозможные версии.

Мать Родриго, урожденная Иоанна Борджиа, чью родословную некоторые историки ведут от арагонских королей, была супругой некоего Готфрида Лензоло. Она имела длительную связь со своим братом, Альфонсо Борджиа. Плодом этой преступной связи как раз и был Родриго, из-за чего Готфрид развелся с женой и отказался признать ребенка. Таким образом, Родриго унаследовал имя матери и своего фактического отца.

В молодости Родриго увлекался юриспруденцией и, надо сказать, весьма поднаторел в защите всяких сомнительных личностей. Однако необходимость вести строгий образ жизни для сохранения приличной репутации ему скоро надоела. На помощь пришел «дядя» (а по сути отец) — Альфонсо Борджиа. Этот ловкий и абсолютно беспринципный политик, умелый интриган и циник, в 1455 году, будучи уже в довольно преклонном возрасте, сумел обмануть конклав кардиналов и надеть на себя тиару, сделавшись Папой Римским под именем Каликста III. Он горячо любил своего незаконного сына и, движимый родственными чувствами, поспешил вызвать молодого юриста в Рим, предложив ему принять сан архиепископа Валенсии. Родриго с радостью согласился с этим предложением, поскольку новая должность открывала более широкие возможности для блестящей карьеры.

Уже в Риме Каликст III преподнес Родриго еще один, не менее щедрый дар — так называемый бенефиций, дававший двенадцать тысяч экю годового дохода. Эта сумма вместе с тридцатью тысячами дукатов ренты от родовых поместий позволила Родриго вести жизнь знатного вельможи.

На посту архиепископа новоиспеченный священник долго не задержался. Имея в лице Каликста III надежного покровителя, он вскоре стал кардиналом и вице-канцлером курии, заняв, таким образом, вторую после папской должность. Здесь-то в полной мере и раскрылись те стороны характера и личности Родриго Борджиа, которые снискали ему дурную славу.

Впрочем, образ жизни Родриго и раньше не отличался благонравием. Еще юношей он имел любовную связь с вдовой Еленой Ванноцци, подозреваемой в убийстве мужа, заставшего супругу в объятиях любовника. Когда же Елена надоела, Родриго обратил свой взор на ее хорошенькую дочь Розу, ненавидевшую мать и мечтавшую о мести за убийство отца. Она согласилась отдаться сластолюбцу, если тот поможет избавиться от матери-убийцы. На следующий же день (не без участия своего вероломного любовника) Елена Ванноцци скоропостижно скончалась. Наградой Родриго за этот жестокий акт стала ее коварная дочь Роза.

На протяжении семи лет любовники наслаждались счастьем, не испытывая ни малейших угрызений совести. Роза родила Родриго пятерых детей, из которых в живых остались дочь Лукреция и сыновья Франческо, Чезаре и Джифрид. Все они, как, собственно, и сам Родриго, согласно католическим канонам, считались незаконнорожденными (руководящие деятели церкви дают обет безбрачия).

Получив высокие должности, Родриго стал неизменным спутником папы. Здесь надо отметить, что существует версия, будто бы любовь Каликста III, которую тот питал к своему незаконнорожденному сыну, отнюдь не была только отцовской. Тем не менее внешняя строгость поведения и лицемерная маска благочестия создали Родриго репутацию святого человека. Лишь очень немногие догадывались о подлинном характере связи его со святым отцом. Вскоре папа назначил Родриго вице-канцлером церкви и кардиналом и епископом Валенсии.

С этого момента все помыслы честолюбивого Борджиа были направлены к одной лишь цели — проложить себе путь к апостольскому трону. Усердно завоевывая симпатии своих коллег и выказывая необычайное смирение и благожелательность к людям, он привлек на свою сторону многих кардиналов, послов и итальянских сеньоров.

Дурача таким образом доверчивых людей, он в то же время вел постоянную переписку со своей возлюбленной и в письмах сам раскрывал мотивы, побудившие его разыгрывать роль благочестивого святого. «Роза, возлюбленная, — советовал Родриго, — следуй моему примеру: живи целомудренно в ожидании того дня, когда у меня появится возможность снова слиться с тобой в бесконечном блаженстве. Пусть ничьи уста не осквернят твоих прелестей, и ни одна рука не дерзнет сорвать покров с тела, которое принадлежит мне одному. Еще немного терпения — и тот, кто слывет моим дядюшкой, оставит мне в наследство трон Святого Петра. Все придет со временем и своим чередом. А пока прояви величайшую заботу о воспитании наших детей, ибо им предстоит управлять народами и королями!..»

Сама Роза с детьми тоже переехала в Рим. Родриго поселил их во дворце, расположенном в отдаленном квартале, подальше от людских глаз. Она приобрела титул графини Кастильской (таково было имя интенданта дворца, который вступил с ней в фиктивный брак). Под предлогом визитов к своему другу Родриго навещал возлюбленную, проводя ночи напролет в оргиях, которые он устраивал с Розой, вовлекая в них дочь Лукрецию и сыновей Франческо и Чезаре. В это трудно поверить, но некоторые исследователи утверждают, что Лукреция была одновременно любовницей как своего отца, так и брата Чезаре. И это притом, что они и без нее имели предостаточно любовниц из знатных дворянских и духовных семей. И якобы Лукреция, вступив в кровосмесительную связь, охотно исполняла все сексуальные прихоти своих ближайших родственников.

В 1492 г. Родриго Борджиа, купивший голоса кардиналов, был избран папой под именем Александра VI. Вот тогда он и дал полную волю страстям, не останавливаясь ни перед какими прегрешениями. Стремясь сделать своих детей могущественными правителями Неаполя, Венеции, Флоренции, добросердечный отец решил для начала выдать замуж Лукрецию за богатого итальянского аристократа Джованни Сфорца. По случаю этого брака были устроен пир, во время которого кардинал Чезаре, его брат Франческо, куртизанки и благородные дамы с удовольствием наблюдали игру актеров, изображавших неприличные сцены. А затем Александр VI лично отвел молодых супругов в опочивальню, посреди которой возвышалось роскошное ложе. Святой отец разыграл у брачного ложа дочери роль матроны, а Лукреция искусно изображала девственницу, что делало всю эту комедию еще более непристойной.

Медовый месяц Лукреции длился лишь неделю. Она третировала мужа, предпочитая общество отца, его утонченные пиршества, и наотрез отказалась уехать из Ватикана во владения сеньора Сфорца. «Она почти не покидала комнат святого отца», — писал Иоганн Бурхард, епископ Читта ди Кастелло, неизменный свидетель деяний Александра VI. Он был папским церемониймейстером и с наивной добросовестностью час за часом записывал все, что происходило в папском дворце. Именно благодаря епископу Бурхарду в истории остались многочисленные разоблачения «подвигов» Александра VI. Так, в дневнике Бурхарда описан и такой эпизод: «Сегодня его святейшество, чтобы развлечь госпожу Лукрецию, велел вывести на малый двор папского дворца несколько кобыл и молодых резвых жеребцов. С отчаянным ржанием табун молодых лошадей рассыпался по двору. Гогоча и кусая друг друга, жеребцы преследовали и покрывали кобыл под аплодисменты госпожи Лукреции и святого отца, которые любовались этим зрелищем из окна спальни».

Пристроив Лукрецию, престарелый папа отдался новой страсти, влюбившись в юную девушку, которую звали Джулия Фарнезе. Она была сестрой некоего Александра Фарнезе, обвинявшегося в подлоге. Борджиа простил ему это преступление, более того, предприимчивая Джулия сумела выхлопотать брату сан кардинала, с тем чтобы в будущем он смог претендовать на папский престол.

В мае 1498 г. Александр VI устроил празднество по случаю рождения сына от Джулии Фарнезе. Он приказал поместить в базилике, выбранной для церемонии крещения, великолепный портрет Розы Ванноцци, которому должны были поклоняться вместо иконы Пречистой Девы. Затем он расторгнул брак Лукреции и Джованни Сфорца, обвинив его в бесплодии, и выдал свою дочь замуж за юного Альфонсо, герцога де Бисельи, побочного сына короля обеих Сицилий Альфонса Арагонского. Этот союз существенно укрепил влияние папы в Италии.

Впрочем, и этот брак оказался недолгим. Герцог каким-то образом умудрился перейти дорогу брату Лукреции, Чезаре, который уже в те годы прославился как один из организаторов крестовых походов. Однажды ночью Бисельи был обнаружен задушенным в своей комнате — это был результат заговора папы с Чезаре. После этого добрый родитель решил освятить третий брак Лукреции, на сей раз с Альфонсом д’Эсте, наследником герцога Феррарского. Свадьба Лукреции состоялась в 1501 г. «Свадьбу отпразновали с такой пышностью, — писал добросовестный Бурхард, — какой не знала даже языческая древность. На ужине присутствовали все кардиналы и высшие придворные священники, причем каждый из них имел у себя по бокам двух благородных блудниц, вся одежда которых состояла из прозрачных муслиновых накидок и цветочных гирлянд. После ужина пятьдесят блудниц исполнили танцы, описать которые не позволяет приличие, — сначала одни, а потом с кардиналами. Затем перешли к другим забавам. Его святейшество подал знак, и в пиршественном зале были симметрично расставлены в двенадцать рядов огромные серебряные канделябры с зажженными свечами. Лукреция, папа и гости бросали жареные каштаны, и блудницы подбирали их, бегая совершенно голые, ползали, смеялись и падали. Более ловкие получали от его святейшества в награду шелковые ткани и драгоценности. Наконец, папа подал знак к состязанию, и начался невообразимый разгул. Описать его и вовсе невозможно: гости проделывали с женщинами все, что им заблагорассудится. Лукреция восседала с папой на высокой эстраде, держа в руке приз, предназначенный самому пылкому и неутомимому любовнику».

Не забывал папа и о своем любимце Чезаре. Он решил уладить политические дела сына путем выгодного брака. Именно по его протекции в 1499 г. Чезаре повел под венец Шарлотту д’Альбре — родную сестру короля Иоанна Наваррского. В очень скором времени этот брак помог Чезаре прочно завладеть Урбиной и Пиомбиной.

Благословил любящий отец своего сына и на очередной крестовый поход, в результате чего Борджиа-младший подчинил себе ряд больших и малых владений. Крупных магнатов покоренных городов удавили или повесили по его приказу. А их родственников и родителей, дабы те не потребовали возврата захваченных владений, в мир иной отправлял уже святой отец с помощью яда.

О знаменитых ядах Борджиа стоит сказать отдельно. Используя достижения опытных химиков, папе и его родственникам удалось довести до совершенства способы устранения неугодных. Александр, Чезаре и Лукреция действовали либо сами, либо через своих сообщников. Достаточно было уколоть отравленной иглой намеченных заранее жертв, чтобы те падали замертво. Это можно было сделать совершенно незаметно, например, во время мимолетной встречи.

Излюбленным у этого семейства был яд, лишенный запаха и цвета. Получая одну каплю этого яда раз в неделю, приговоренный умирал постепенно, в какие угодно установленные сроки. Именно на это и рассчитывал отравитель, чтобы замести свои следы. А знаменитое вино Борджиа имело то свойство, что действие его сказывалось лишь через несколько лет: у человека выпадали зубы, волосы, сходила кожа, и он умирал после долгой и мучительной агонии.

У Лукреции же был с виду самый обыкновенный ключ, с помощью которого она отправляла на тот свет любовников, когда хотела от них избавиться. Рукоятка этого ключа заканчивалась неприметным острием, которое она натирала ядом, вручая его надоевшему любовнику. Открывая дверь, тот неизбежно царапал кожу на руке и через сутки умирал.

У Чезаре, в свою очередь, был не менее любопытный перстень, имевший на внутренней стороне подобие двух львиных когтей, изготовленных из тонкой стали. Во время рукопожатия когти вонзались в руку под нажимом пальца и глубокие желобки тут же выпускали яд. Кроме того, были у него и специальные перстни с миниатюрными тайниками для яда. Некоторые из этих колец сохранились до наших времен. На одном из них выгравированы имя Чезаре Борджиа, дата — 1503 год и надпись: «Выполняй свой долг, что бы ни случилось».

В начале XVI века всеобщая ненависть к семье Борджиа достигла предела. Отец и сын изрядно надоели итальянцам своими грабежами, убийствами, интригами, распутством, казнокрадством. В конце концов Александр VI погиб, став жертвой собственного оружия. По одной из версий, дело обстояло так. В августе 1503 г. папа задумал очередное отравление нескольких неугодных кардиналов. Преступный план должен был осуществиться на торжественной обедне. В числе прочих лакомств гостям предназначалось дорогое кирпское вино, естественно, с добавленным в него ядом. Бутылки с этим вином были отданы под надзор надежного виночерпия. Однако случилось так, что он во время разлива вина отсутствовал. К несчастью для папы и его сына, другой слуга перепутал бутылки, и коварные отравители вместо кардиналов сами приняли яд. У святого отца начались страшные конвульсии. Его тут же перенесли во дворец, где он ночью и скончался. Долгое время и Чезаре находился между жизнью и смертью. Его спасло то, что он имел привычку пить вино, разбавленное водой, поэтому яд потерял свою силу.

После смерти отца фортуна отвернулась от пронырливого и наглого Чезаре. Обстоятельства сложились так, что, едва выздоровев, он оказался в плену у недругов, не отличавшихся христианскими добродетелями и склонностью к милосердию. Казалось, теперь все окончательно рухнуло и с Чезаре жестоко расправятся. Однако не тут-то было: хитроумный Борджиа все-таки сумел выкрутиться. В 1504 г., пробыв в плену почти год, путем многочисленных интриг, льстивых подкупов и клятвенных обещаний огромного выкупа ему все же удалось освободиться.

Оказавшись на воле, Чезаре скрылся у брата своей жены Шарлотты, короля Наварры. Не исключено, что предок знаменитого Генриха IV разгадал планы папского сына. Как бы то ни было, прожженного интригана Чезаре Борджиа убили в Наварре в 1507 году, когда ему было всего двадцать девять лет от роду.

Лукреция умерла в 1519 г. — последней из скандально известного рода. Из исторических документов известно, что ни один из Борджиа — по крайней мере в этой ветви рода — не оставил потомства.

Здесь следует заметить, что нравы и обычаи той эпохи отличались, мягко говоря, некоторым своеобразием. Разгул страстей, своеволие и распущенность в трижды прославленной Италии эпохи Возрождения были в порядке вещей. Священнослужители содержали мясные лавки, кабаки, игорные и публичные дома, так что приходилось даже издавать декреты, запрещающие священникам «ради денег делаться сводниками проституток». Монахини взахлеб читали «Декамерон» и предавались оргиям. Тогдашние писатели сравнивали монастыри то с разбойничьими вертепами, то с публичными домами. В городах велись настоящие битвы между францисканскими монахами и монахинями. В церквах пьянствовали и пировали, а перед чудотворными иконами развешивались изображения половых органов, исцеленных этими иконами.

К этому можно добавить и такие любопытные факты. В 1490 г. в Риме насчитывалось 6800 проституток, а в Венеции в 1509 г. их было 11 тысяч. До наших дней дошли целые трактаты и диалоги, посвященные этому ремеслу, а также мемуары некоторых известных куртизанок. В них сообщается, что публичных женщин ежегодно привозили из Германии, что эти женщины занимались также физиогномикой, хиромантией, врачеванием, изготовлением лечебных и любовных средств. Из этих своеобразных любовных опусов можно также узнать, чем славились венецианки, в чем заключалась неодолимая сила генуэзок и каковы были особенные достоинства испанок. Некоторые папы, к примеру Пий V, пытались бороться с этим явлением. Но, если верить автору одной хроники, бывали и такие времена, когда институт куртизанок приходилось поощрять, поскольку уж слишком распространился «гнусный грех» мужеложества. Именно поэтому проституткам запрещалось для привлечения внимания мужчин одеваться в мужскую одежду и делать себе мужские прически.

Понятно, что при таких нравах деяния папы Александра VI вовсе не представляются чем-то исключительным. К тому же ко многим фактам жизни зловещего семейства Борджиа все же следует относиться с известной долей осторожности. Многое здесь основано на народной молве, как, впрочем, и некоторые выводы историков. Вполне вероятно, что большая часть грехов была выдумана политическими противниками всесильного клана. И все же один грех несомненен, поскольку падре Родриго на старости лет любил хвастаться им: он имел детей от своих многочисленных любовниц. От современников он отличался лишь количеством, а не качеством грехов. И если имя Александра VI стало синонимом вероломства и жестокости, то лишь потому, что он сам по себе был личностью значительной и конечно же выделялся в среде властителей средневековой Европы. Подтверждение тому — знаменитый труд философа и политика XV в. Никколо Макиавелли «Государь», в котором выведен образ идеального правителя и который является своего рода учебником управления государством при помощи подлости, беспринципности, коварства и предательства. Чезаре Борджиа, превративший Флоренцию в центр политического терроризма, служил для Макиавелли образцом идеального руководителя, но идеального в особом смысле. Речь идет об определенном типе сильного политического деятеля, не гнушающегося никакими средствами.

Макиавелли можно доверять, особенно если учесть, что он был современником всех членов семейства Борджиа, а с Чезаре даже дружил. Во всяком случае, мы сегодня можем более или менее ясно понять, какое представление о моральных качествах властителей может дать писатель, имевший возможность соприкоснуться со всеми жестокими нравами, царившими в те отдаленные времена.

Генрих VIII

(род. в 1491 г. — ум. в 1557 г.)

Английский король с 1509 г., из династии Тюдоров, вошедший в историю как венценосный многоженец.

Генрих VIII, пожалуй, один из наиболее одиозных правителей средневековой Англии. Имя венценосного многоженца овеяно множеством легенд, наиболее популярная из которых даже легла в основу сказочной «страшилки» под названием «Синяя Борода». Конечно, великий сказочник Шарль Перро несколько сгустил краски: борода у Генриха была самая обыкновенная (что хорошо видно на одном из знаменитых его портретов), а вот жен действительно было больше, чем у кого-либо из европейских монархов, а именно шесть. Из них он казнил только двух, да и то по подозрению в измене, которая в те времена считалась тяжким преступлением.

Здесь надо сказать, что многочисленные браки Генриха VIII диктовались не страстью короля к женитьбе или развращенностью его натуры, а сугубо политической, точнее, государственной необходимостью. Как раз в интимных связях король отнюдь не был беспорядочен, а его любовниц можно сосчитать на пальцах одной руки. В этом отношении он был превзойден обоими своими коронованными современниками — не только почтенным Франциском I Французским, но и рассудительным и благочестивым императором Священной Римской империи Карлом V.

Кроме того, в Средние века придерживались теории, согласно которой любовь должна следовать за браком, а не предшествовать ему. К тому же королевские браки в значительной степени были политическими актами, подобно тому как браки аристократические часто являются деловыми сделками. При этом королеве не полагалось протестовать против неверности своего господина (хотя она нередко это делала), но если венценосная супруга сама решалась пуститься в какое-нибудь любовное приключение, ее ожидали осуждение и тюремное заключение, а порой и смерть. Причина такого неравенства вполне ясна. Внебрачные дети короля никому не причиняли вреда и даже демонстрировали его мужскую силу. Но любое сомнение в законности ребенка, рожденного королевой, могло нарушить порядок наследования в государстве. Именно этот порядок заставлял Генриха и его приближенных так скрупулезно относиться к выбору супруги и ее физическим достоинствам.

О детстве и воспитании Генриха известно немного. Как младшему сыну короля Генриха VII, ему уже с колыбели предназначалось высокое положение в обществе, но не престол. Однако смерть его старшего брата Артура, принца Уэльского, женатого на испанской принцессе Екатерине Арагонской, сделала Генриха еще и главным претендентом на королевский трон.

В 1509 г. умер Генрих VII и королевская власть перешла к его младшему сыну, ставшему Генрихом VIII. С первых же месяцев правления восемнадцатилетний король проявил необычайную самостоятельность, удалив от двора некоторых непопулярных придворных, пользовавшихся влиянием при жизни отца. Следующим актом стала женитьба Генриха на вдове своего брата Екатерине Арагонской, с которой он, кстати, был помолвлен еще в 1504 г.

Трудно сказать, чем было вызвано это решение. Но, как будет видно далее, оно во всех отношениях осложнило политическую обстановку в Англии и внесло немало драматизма в личную жизнь обоих супругов. Пока же все представлялось королю прекрасным. Он был полон радости и жизнелюбия, а его цветущий вид вселял подданным чувство уверенности и оптимизма. В исторических хрониках отмечается, что молодой король выглядел настоящим мужчиной — высокий, хорошо сложенный, он обладал красивой внешностью и твердым характером. А благодаря прекрасному физическому развитию неизменно побеждал в рыцарских турнирах.

Казалось бы, принц, получивший достаточно серьезное образование и щедро одаренный физической энергией, должен был бы уже иметь определенный сексуальный опыт, однако нет оснований считать, что именно так было с юным Тюдором. Недаром один из его биографов отмечал, что Генрих сохранился перед своим вступлением на престол «как юная дева». Екатерина, супружеская жизнь которой с болезненным 15-летним принцем Уэльским продлилась всего четыре месяца, была столь же неопытна, несмотря на более зрелый возраст. К счастью, Екатерина и Генрих понравились друг другу. Она быстро зачала и уже в январе 1510 г. родила, увы, недоношенную девочку. Эта неудача не показалась слишком серьезной, и через несколько недель королева снова была беременна. В новогодний день 1511 г. она родила сына, который был крещен под именем Генриха. В честь наследника Генрих VIII устроил пышный рыцарский турнир, целью которого была демонстрация любовного согласия между королем и королевой.

Но ровно через семь недель Генрих Тюдор умер в своей роскошной колыбели. На этот раз во дворце воцарились и горе, и тревога. Екатерина обратилась к молитвам, король жалел самого себя. Насколько известно, взаимных обвинений не было. Согласно расхожим представлениям той эпохи, в отсутствии или неполноценности детей обвиняли, как правило, женщину, а детская смертность рассматривалась как наказание за грех обоих супругов. Вопрос состоял в том, что это за грех.

После столь драматических событий королевский брак уже не казался идиллией, и прошло более двух лет, прежде чем Екатерина снова забеременела. Если Генрих и развлекался в это время с другими женщинами, то он был на сей счет очень осторожен и не оставил незаконных детей, о которых было бы известно. Внешне он продолжал проявлять исключительное внимание к своей жене, а она оставалась образцом супружеского долга.

В январе 1515 г. королева родила еще одного недоношенного ребенка, что еще более усугубило трагизм положения супругов. Екатерине было уже тридцать, ее красота начала тускнеть, а набожность приобрела оттенок одержимости. Примерно в это же время Генрих начал флиртовать с хорошенькой придворной дамой по имени Елизавета Блаунт.

В феврале 1516 г. Екатерина наконец-то родила здорового ребенка. Радость была искренней, но не бурной, потому что ребенок оказался девочкой, которую крестили под именем Мария. Екатерина торжествовала, а у Генриха пробудилась надежда, что за дочерью последуют и сыновья. Но снова Екатерина забеременела только через два года. К этому времени она превратилась в тихую, неприметную женщину, занятую благочестивыми делами, домашними обязанностями, воспитанием дочери и постоянными молитвами.

В ноябре 1518 г. королева родила еще одну дочь. Неизвестно, родился ли этот ребенок живым. Если это и так, то прожила девочка недолго, поскольку нет никаких упоминаний о ее крещении. У Генриха это вызвало новое разочарование, уже граничившее со страхом. Надежды на рождение принца таяли, тем более что период деторождения у королевы закончился. Хотя ей было только тридцать два года, бесконечные беременности и страдания из-за повторяющихся рождений и смертей детей подорвали ее душевные силы и здоровье. Причем никто не обвинял Генриха в этом обострении династической ситуации. Вину возлагали только на Екатерину, которая, как считали, не смогла выполнить свой первостепенный долг. Ситуация усугубилась тем, что в 1519 г. Елизавета Блаунт, бывшая любовницей Генриха уже около двух лет, родила здорового сына, которого король тут же признал и назвал Генрихом Фитцроем.

К 1523 г. брак Генриха и Екатерины стал простой формальностью. Елизавету Блаунт сменила в постели короля Мария Болейн, старшая дочь сэра Томаса Болейна и Елизаветы Ховард. Она в 1520 г. вышла замуж за Уильяма Кэри, придворного короля. Был ли этот брак простой ширмой, устроенной королем для сокрытия реальной ситуации, или Мария стала его любовницей после свадьбы, неизвестно. Их отношения закончились в 1525 г., поскольку Генрих обратил внимание на младшую сестру Марии, Анну Болейн.

Особой красотой Анна не блистала. Высокого роста, темноволосая, с благородной осанкой, она больше привлекала мужчин своими изысканными манерами и тем чувственным магнетизмом, который сегодня называют сексапильностью. Так, Анна будто мимоходом ввергла в безрассудную страсть несчастного Генри Перси, который был сыном и наследником графа Нортумберленда. Он был довольно неловким юношей, к тому же по контракту должен был жениться на Марии Тальбот, дочери графа Шрусбери. Все это завершилось своего рода скандалом и опалой несчастного Генри.

Как бы там ни было, к 1525 г. Анна в свои двадцать четыре года стала самой видной придворной дамой, но выгодного замужества все еще не предвиделось. Именно в этот момент она затеяла куртуазную игру с самим королем, строя далеко идущие планы, а именно стать новой королевой.

Надо сказать, что к тому времени вопрос о том, кто унаследует династию Тюдоров, был весьма актуальным для Генриха. Если дочь Мария, то в лучшем случае ее муж будет регентом, притом что у них родится сын. Если сына не будет, то худший вариант предполагал, что муж Марии сам мог стать королем, и тогда Англия теряла не только династию Тюдоров, но и свою независимость. У Генриха было два выхода, и оба были связаны с огромными трудностями. Первый состоял в том, чтобы узаконить Генриха Фитцроя. Формально это было возможно, стоило только заручиться поддержкой папы. Но здесь существовал риск, что подобное решение можно в будущем оспорить. Второй выход заключался в том, чтобы развестись с женой, с которой Генрих прожил шестнадцать лет и которая так и не смогла родить ему наследника, и вступить в новый брак. Тем более что Генрих уверил себя, что божье Провидение покарало его за то, что он вступил в брачный союз с женой своего брата.

К октябрю 1527 г. идея о снятии «проклятья» через повторный брак настолько овладела королем, что он послал своего секретаря Уильяма Найта в Рим с очень странной просьбой. Тому следовало уговорить папу издать буллу, позволяющую королю жениться на любой женщине, включая ту, с которой он связан первой степенью родства, даже если это родство будет незаконным, при условии, что его первый брак будет окончательно расторгнут. Однако папа оказался неуступчивым и просьбу короля отклонил.

Тогда Генрих собрал заседание советников, придворных и старейшин Лондона и зачитал покаянный вердикт, в котором сетовал на то, что до сих пор нет наследника трона: «…И хотя всемогущему Богу угодно было послать нам прекрасную дочь от меня и одной благородной дамы, принесшую нам большую радость, — говорил король, — однако многие великие священнослужители сказали нам, что ни она не является нашей законной дочерью, ни ее мать — нашей законной женой…»

Совершенно очевидно, что Генрих был искренне убежден в своей правоте, однако его покаянное послание было встречено при дворе весьма недоброжелательно. Что, впрочем, не помешало Генриху предложить Анне стать его любовницей. Правда, успеха в этом он не достиг. Ловкая дама вполне определенно заявила, что король должен продолжать настаивать на аннулировании брака, после чего сможет жениться на ней.

Чтобы избавиться от Екатерины, Генрих предпринял попытку убедить ее уйти в монастырь. Тогда, как он считал, с точки зрения канонического права возникнет благовидный предлог, позволяющий ему жениться вторично. Он направил всю свою неукротимую силу на осуществление этого плана, но получил категорический отказ.

Тем временем отношения Генриха и Анны утратили свой завуалированный характер. Она наконец уступила долго сдерживаемой страсти короля и к концу декабря 1532 г. забеременела. Зайдя так далеко в своем стремлении иметь наследника, король теперь вынужден был действовать очень быстро, дабы обеспечить законность его рождения. Анна получила полноправный титул высшей знати Англии, став маркизой Пембок, что являлось знаком особой милости. А к концу января 1533 г. Генрих и Анна тайно сочетались браком, после чего формальное расторжение первого брака короля стало не только обязательным, но и спешным.

5 апреля 1533 г. Генрих бросил ошеломляющий вызов католической церкви — синод объявил (при наличии нескольких разгневанных епископов), что первый брак короля противоречил божественному закону и что папа не мог отпустить связанный с ним грех. 7 апреля парламент был распущен, а без него акт получил королевскую санкцию без права обжалования. Такой шаг послужил причиной разрыва юридических связей между Лондоном и Римом и сделал английское духовенство конечным арбитром в решении всех религиозных вопросов внутри государства. 10 мая был собран двор в Данстебле и архиепископ Крэнмер объявил статус Екатерины как королевы недействительным. А семь дней спустя была коронована Анна.

В сентябре 1533 г. новая королева родила дочь. Генрих был несколько разочарован этим, поскольку страстно ожидал сына, но девочка, которую окрестили Елизаветой, была здорова, хорошо сложена и потому супружеская идиллия продолжалась. Тем более что вскоре Анна опять забеременела. Окрыленный Генрих был настолько уверен в рождении наследника, что даже приказал ювелиру изготовить для будущего принца изысканную серебряную колыбель. Но летом, когда весь двор находился на отдыхе, у Анны случился выкидыш. Эта трагедия, по-видимому, обозначила конец затянувшегося медового месяца Генриха с его второй женой. Он разрывался между инстинктивной потребностью обвинить во всем Анну и глубокими сомнениями относительно собственных сексуальных возможностей. К тому же его начала терзать мысль, что, возможно, он во второй раз чем-то оскорбил Бога.

Однако все эти страдания и сомнения не мешали Генриху флиртовать с придворными дамами. В то время иноземные послы заметили, что Генрих серьезно увлекся «одной очень красивой фрейлиной». Личность этой дамы так и не была установлена, и, скорее всего, интерес короля к ней был чисто внешним — не более чем общепринятым в придворном мире легким флиртом. Правда, есть и другие свидетельства того, что король, разочарованный тем, что королева так и не подарила ему наследника, стал заглядываться на других дам.

Но если отстраненная Екатерина мирилась с романами мужа, то позиция самолюбивой и дерзкой Анны была иной. Привычное положение отодвинутой в тень королевской супруги совершенно не соответствовало ее женской природе. В отличие от Екатерины, она так и не научилась молчать, когда нужно. Если она не соглашалась с королем или считала, что он делает глупость, она ему говорила об этом прямо в глаза. Кроме того, Анна прекрасно понимала, что завоевала сердце короля своим женским очарованием и сексуальной привлекательностью, потому и потерять его могла точно таким же образом. Поэтому вместо того, чтобы относиться к шалостям Генриха с легким пренебрежением и пониманием, Анна стала устраивать сцены ревности. Дело усугублялось еще и тем, что отношения Генриха и Анны всегда носили характер глубокой страсти, склонной к бурным ссорам и пылким примирениям, а королеве, как тогда было принято этикетом, так вести себя не полагалось.

В январе 1536 г. умерла удаленная Екатерина, которая именовалась как вдовствующая принцесса Уэльская. Анна в это время снова была беременна, и вновь воскресли надежды Генриха на рождение сына. Но, похоже, злой рок продолжал преследовать короля: Анна в результате выкидыша потеряла сына, и Генрих пережил очередной, почти истерический приступ жалости к себе. Особенно его удручало то, что за такой короткий срок это был второй выкидыш после трех беременностей.

После мучительных размышлений он пришел к тому же выводу, какой послужил причиной его развода с Екатериной Арагонской: брак с Анной неугоден божественному Провидению. Он недействителен, а потому необходимо жениться в третий раз. К этому времени, то есть в 1536 г., король обратил внимание на одну из придворных дам королевы, Джейн Сеймур. Вскоре его отношения с ней перешли границу галантного «ухаживания» и предстали как впечатляющая реальность. Неизвестно, как реагировала Джейн на возможность стать королевой, но ее честолюбивый брат Эдвард Сеймур, недавно введенный в состав тайного совета, наверняка такую возможность предусмотрел. Джейн старательно обучали тактике «сдержанности», которой умело пользовалась и Анна в начале ее отношений с Генрихом. Так, когда король послал Джейн дорогой подарок и письмо (а он всегда поступал подобным образом с приглянувшейся ему дамой), та вернула с демонстративной непреклонностью и подарок, и письмо, хотя и выразила при этом нижайшее почтение и покорность.

Врагами Анны Болейн был разработан вероломный план, который должен был заставить Генриха разорвать брачные отношения с королевой. Как сумели убедить Генриха в том, что он живет рядом с вероломной блудницей, неясно и сегодня. Но факт остается фактом. Была искусно использована публичная ссора Анны с сэром Генри Норрисом, одним из старейших и ближайших друзей короля, во время которой королева обвинила его в том, что он претендует на ее руку, «если с королем случится несчастье». После чего Норрис был отправлен в Тауэр. Затем туда последовал Марк Смитон, придворный музыкант, который в течение некоторого времени вздыхал по Анне. На допросе он признался в адюльтере с королевой, что почти наверняка было выдумкой, а может быть, и самооговором в результате психологического давления. Таким образом, появилось «веское доказательство» измены королевы.

Кроме того, брат Анны, лорд Рошфор, был очень дружен с сестрой. И при сложившихся обстоятельствах нетрудно было внушить Генриху мысль о том, что между ними существовала кровосмесительная связь. Анна, которая стала для короля «проклятой и извергающей яд блудницей», и лорд Рошфор тут же были арестованы и тоже отправлены в Тауэр.

На суде палаты лордов Анне было предъявлено обвинение в супружеских изменах, насмешках над королем и участии в заговоре с целью его убийства. Надо отдать должное королеве: она держалась с удивительным достоинством, все обвинения отрицала, чем, кстати, даже вызвала некоторую симпатию в народе, которой никогда не ощущала в дни своего процветания.

Но Генрих так жаждал смерти Анны, что не хотел слушать никаких оправданий. Суд утвердил смертный приговор, предоставив королю решать, будет ли Анна обезглавлена или сожжена заживо. В результате жертвам была определена милосердная и почетная смерть путем отсечения головы. В день казни, состоявшейся 18 мая 1536 г., Анна уже не была ни королевой, ни маркизой Пембок. Вместе с репутацией верной жены ее лишили и всех титулов.

Как только весть о смерти Анны дошла до короля, он тут же отправился на встречу с Джейн Сеймур, и на следующий день, 19 мая 1536 г., они уже были обручены.

Что касается Джейн, то она явно не была красавицей, и к своему замужеству подошла уже в 27-летнем возрасте. Она оказалась полной противоположностью своей непокорной и опасной предшественницы. Джейн не была ни страстной, ни требовательной и стала для Генриха истинным бальзамом после возбуждающих, но утомительно бурных отношений с Анной. «Король попал из ада в рай, обретя нежность взамен злобы и несчастья, свойственных первому», — писал сэр Джон Рассел.

При Джейн английский двор стал чуть ли не образцом добродетели. Ее вкусы ограничивались роскошными платьями и драгоценностями, но отнюдь не страстью к чрезмерным и, тем более, рискованным развлечениям. Придворные ювелиры изготовили для новой королевы роскошную золотую чашу, украшенную королевской монограммой с гербом Джейн и удивительно соответствующим ее натуре девизом: «Готовая служить и повиноваться». Другими словами, Джейн была почти идеальной женщиной XVI века.

В начале октября 1537 г. третья королева после очень трудных родов родила долгожданного мальчика, красивого и здорового. Современники свидетельствовали, что король рыдал от волнения и счастья, узнав о столь радостной вести. 18 октября сын Генриха VIII был провозглашен принцем Уэльским, герцогом Горнуэлом и графом Кенарфоном.

Между тем у королевы, перенесшей очень тяжелые роды, развилась родильная горячка, и ее жизнь оказалась в опасности. Затем началось заражение крови, и королева впала в бессознательное состояние. 24 октября ее не стало. «Никто в королевстве не страдал больше самого короля… он скорбел и долго пребывал в сокровенном одиночестве…» — отмечалось в хрониках того времени. Действительно, Генрих скорбел искренне, ибо Джейн не только подарила ему бесценного законного сына, с ней у него были такие доверительные отношения, каких он не знал с начала своего первого брака.

Трудно сказать, выдержали бы они испытание временем, возможно, позже ее кротость и отсутствие красоты показались бы Генриху столь же утомительными, как страсть и ум Анны. Но, так рано уйдя из жизни, Джейн осталась для него образцом совершенства, и когда пришел его собственный час, Генрих приказал, чтобы его похоронили рядом с ней.

Как бы ни переживал Генрих потерю любимой жены, среди его советников вскоре пошли разговоры о том, что королю следует снова жениться, поскольку одного наследника для королевства явно недостаточно. Теперь невесту было решено искать среди особ королевской крови. Уже дважды Генрих женился «по плотскому влечению» на своих собственных подданных, пришла пора подумать и о международных интересах. В начале июня 1538 г. Джон Хаттон, представитель Генриха при дворе Марии Венгерской, намекнул на возможность брака с герцогиней Анной Киевской. Перспективы такого брака были одобрены, и в середине марта следующего года начались специальные переговоры.

Как личность, Анна Киевская не представляла из себя ничего примечательного. Ей было двадцать три года, она умела говорить и читать только на нижнегерманском диалекте, и если у нее и были какие-то интеллектуальные способности, то они не развились. Серьезного образования Анна не получила, в совершенстве владела только рукоделием и была воспитана для того лишь, чтобы стать женой какого-нибудь соседнего германского принца. Послы всячески превозносили ее скромность, застенчивость и непререкаемую добродетель, пытаясь таким образом представить ее неким подобием Джейн Сеймур.

К концу сентября наконец был подписан брачный договор. В Англию Анна прибыла в конце декабря и… королю не понравилась. Он был разочарован отсутствием в ней элегантности и сообразительности. Мало что изменилось и в первую брачную ночь. Анна оказалась не просто девственницей, она обнаружила полную неосведомленность в сексуальных отношениях. Конечно, в таком случае пылкому любовнику следовало проявить мягкость, понимание, терпение, что было совершенно несвойственно Генриху.

Что сама Анна думала о своей первой брачной ночи, неизвестно, хотя одна из ее придворных дам заметила, что если судить по началу, то еще одного королевского сына придется ждать очень долго. Королева, казалось, не была ни удивлена, ни особенно обескуражена тем, что произошло, но с ужасом отвергла предложение о том, что она может получить совет от какой-то более опытной дамы.

Король, естественно, объяснил неудачу не слишком привлекательной внешностью Анны. Еще несколько раз Генрих пытался пробудить в себе страсть к своей новой жене, но затем отказался от дальнейших усилий. Разумеется, неудача не была его виной. С его сексуальными рефлексами все было в порядке, просто Анна его не возбуждала. Единственной заслугой этой несчастной королевы можно считать тот факт, что у Генриха снова проснулся интерес к хорошеньким девушкам.

Страдая от перемежающегося неудовлетворенного желания и осознавая свой возраст и положение, король был готов на любую связь, чем не преминула воспользоваться придворная дама Анны 19-летняя Екатерина Ховард, дочь лорда Эдмунда Ховарда и Джойс Калпеппер. Несмотря на юный возраст, Екатерина была уже опытной кокеткой. В четырнадцатилетием возрасте у нее был первый страстный роман с молодым учителем музыки Генри Мэнноксом. Отношения между ними, вероятно, продолжались не менее года, а связь Екатерины с Френсисом Дэрхемом была гораздо более серьезной и длительной. В отличие от бедного учителя музыки Дэрхем имел подходящий статус и состояние, чтобы стать серьезным претендентом на ее руку. Одним словом, Екатерина была ловкой девицей и на предостережения подруг отвечала, что «женщина может миловаться с мужчиной и не зачать ребенка, если сама этого не хочет…»

По описаниям современников, Екатерина Ховард была очень маленького роста и отнюдь не красавица. Скорее всего, не внешность, а ее юность, живость и властная чувственность изначально привлекли внимание короля.

Вряд ли чары Екатерины особенно повлияли на решение Генриха положить конец своему четвертому браку, хотя это могло дать дополнительный стимул желанию быстрее завершить процесс аннулирования брака. Расторжение брака влекло за собой множество проблем, но они не шли ни в какое сравнение с теми, которые вызвал аналогичный поступок короля в 1529 г. Главным аргументом теперь стал неполноценный брак, что соответствовало вполне определенной статье канонического права.

24 июня Анну отослали в Ричмонд, якобы для того, чтобы оградить ее от вспышки чумы, и туда на следующий день явились королевские парламентеры, которые уведомили королеву, что ее брак с Генрихом является недействительным. К величайшему облегчению послов, она приняла эту весть с абсолютным спокойствием. Какие чувства в действительности испытывала Анна в тот момент, остается тайной. Может быть, она пришла в ужас, вспомнив о том, что случилось с одной отвергнутой ранее женой Генриха, о судьбе которой в Европе судачили четыре года назад. А возможно, она была благодарна судьбе за то, что с нее снято бремя ответственности за рождение сына. Во всяком случае, Анна ответила, что довольна любым решением, которое примет король, и в своем официальном согласии о разводе королю подписалась своим девичьим именем: «Анна, дочь герцога Киевского».

Для Генриха все сложилось в высшей степени удачно. В июле 1540 г. синод пришел к решению, что последний брак короля был незаконным. Впрочем, покорность Анны была вознаграждена щедрым даром — земельными владениями, которые приносили неплохой доход. Она удалилась в замок Хевер, который стал ее главной резиденцией, и мирно зажила на задворках английской общественной жизни.

Между тем парламент обратился к королю с просьбой снова жениться ради сохранения наследования и соответственно отменил пункт о кровосмешении, касавшийся кузин в первом поколении, какими являлись Анна Болейн и Екатерина Ховард. Брак Генриха и Екатерины был заключен 28 июля. В определенном смысле новая супруга оказалась именно той женщиной, в которой 49-летний Генрих нуждался. Своей сексуальностью она дала новый импульс его слабеющей энергии и внушила уверенность в неизбежном продолжении рода.

К несчастью, представления короля о непорочности и чистоте юной жены оказались иллюзией. Во всяком случае, он мог заметить то, что Екатерина досталась ему не девственницей. С другой стороны, ему могли бы броситься в глаза и такие, отнюдь не украшающие женщину качества, как тщеславие, жадность и отсутствие здравого смысла. В начале супружеской жизни Екатерина была довольно послушной и верной долгу женой. Она выбрала (или ей выбрали) великолепный девиз: «Никаких других желаний, кроме его» — и казалось, что это действительно передавало то настроение, с которым она вступала в брак. Однако истинную природу ее чувств к мужу понять нелегко. Она была прекрасной любовницей, но свои чувства не умела подчинить воле и здравому смыслу. Все могло сложиться иначе, если бы Екатерина сразу забеременела после пылких объятий короля. Но этого не произошло. Возможно, она страдала бесплодием и это спасало ее от последствий прежних тайных романов, а может, сомнительной стала плодовитость ее стареющего мужа.

Но ветреная королева, казалось, вовсе не переживала, что не может подарить Генриху наследника. Кроме того, весной 1541 г. она возобновила отношения с одним из своих прежних поклонников, молодым дворянином Томасом Калпеппером, слывшим честолюбивым волокитой. По-видимому, в его планы входила перспектива женитьбы на Екатерине после смерти Генриха, который в то время был очень плох. Мало того, Екатерина умудрилась сделать своим личным секретарем еще одного бывшего любовника, Френсиса Дэрхема.

Разумеется, услужливые придворные постарались, чтобы сведения о неверности королевы стали известны и королю. Взбешенный Генрих назначил тайное расследование, вследствие чего и Дэрхем, и Калпеппер были отправлены в Тауэр и вскоре сознались в прелюбодеянии, скорее всего, не без психологического и физического давления.

Перепуганной Екатерине ничего не оставалось, как тоже признаться в тайных отношениях со своими любовниками, но она страстно уверяла Генриха, что связь с ними прекратила «почти за год до того, как Его Королевское Величество женился на моей госпоже Анне Киевской».

Однако вскоре были получены признания Калпеппера в сексуальных отношениях с Екатериной уже после брака, подтвержденные ее страстными письмами к нему. Это вынуждена была подтвердить и леди Джейн Рошфор, которая была в курсе всех любовных забав королевы.

В конце ноября после долгих заседаний и совещаний тайный совет согласился признать вину всех троих, а именно Екатерины, Калпеппера и Дэрхема. Было объявлено, что Екатерина предала честь и достоинство королевы и должна быть именована просто как леди Екатерина Ховард. В декабре Калпеппер был обезглавлен по воле короля, а Дэрхем прошел все этапы мучительного наказания — от подвешивания и вытягивания до четвертования. Головы казненных любовников королевы были выставлены на мосту Тауэра.

Сама же Екатерина, а вместе с ней и леди Рошфор, была обвинена в государственной измене, ибо публичный суд еще над одной королевой, тоже обвиненной в супружеской измене, мог выставить в смешном свете английскую корону. Обе дамы были казнены в феврале 1542 г. на лужайке перед Тауэром и погребены в ближайшей часовне Святого Петра. Так бесславно закончилось недолгое царствование пятой супруги короля Генриха VIII.

Но Генрих никак не мог угомониться. И спустя некоторое время серьезно увлекся леди Лэтимер, больше известной под своим девичьим именем Екатерина Парр. К 30 годам она успела дважды выйти замуж и дважды овдоветь. В определенном смысле леди Лэтимер стояла перед жесткой дилеммой: ей меньше всего нужен был третий неудачный брак, а король к тому времени превратился в уродливую карикатуру на того страстного красавца-любовника, каким был еще десять лет назад. Он стал невероятно тучен и постоянно мучился от простуды и колик. Портрет Генриха VIII, гравированный Корнелием Мэтсью примерно в это время, изображает фигуру печально-угрожающую, с лицом, которое не без основания сравнивали с огромной картошкой.

И все же брак с королем имел свою привлекательность. Ну какая женщина не хочет стать королевой! Потому Екатерина дала согласие, и в июле 1543 г. состоялось бракосочетание Генриха с леди Лэтимер.

Как королева, Екатерина скорее воплощала мягкость, чем властность. В отличие от Екатерины Ховард, она была достаточно умна, умела поддержать серьезный разговор, но настоящее удовольствие ей доставляли наряды, музыка и танцы. Она также обожала животных и цветы, держала при себе шутов. Веселый нрав и скромность — вот два качества, которые современники постоянно отмечали, описывая шестую жену Генриха VIII.

Пожалуй, Екатерина выполняла долг королевы и обязанности жены лучше, чем любая из ее предшественниц. Взяв себе девиз «Быть во всем полезной», она не только подтверждала его постоянными заботами о физическом и душевном здоровье короля, но и была хорошей мачехой его детям — Эдуарду, Марии и Елизавете. Кроме того, Екатерина отличалась удивительным самообладанием и не была замешана ни в одном скандале. Ее краткий брачный союз с Генрихом, продлившийся всего три года, был знаменателен во многих отношениях, но больше всего миром и покоем, которые ей удалось подарить своему третьему мужу, обладавшему взрывоопасным характером и буйным нравом.

Генрих VIII Тюдор умер в 1547 г., будучи еще не очень старым человеком. Но жизнь этого короля была столь бурной и насыщенной событиями, в том числе и кровавыми, что историки и биографы до сих пор не устают анализировать каждый его шаг и поступок, включая, разумеется, и многочисленные браки. Возможно, желанный покой Генрих VIII нашел лишь на склоне лет, хотя это уже трудно было назвать настоящим человеческим счастьем. А с другой стороны, кто может ответить, что для королей является счастьем?!

Ришелье Арман Жан дю Плесси

(род. в 1585 г. — ум. в 1642 г.)

Кардинал, глава королевского совета, фактический правитель Франции, известный многочисленными любовными похождениями.

Жизнь одного из самых могущественных властителей Франции XVII в. кардинала Ришелье полна загадок и тайн, хотя, казалось бы, описана до мельчайших подробностей. Известны и его любовные похождения, имена знатных и не очень знатных дам, от которых плодовитый монсеньор имел внебрачных детей. Но, опять-таки, мемуаристы в каждом случае оговариваются: возможно, все было так, а возможно, и несколько иначе. И все же основную цепочку любовных связей сладострастного министра проследить можно благодаря дневникам и прозаическим произведениям самого Ришелье, а также архивам, которыми, кстати, пользовался Александр Дюма при создании своего романа «Три мушкетера». Вопрос только в том, верно ли передал французский писатель образ кардинала и так ли однозначна его трактовка при ближайшем рассмотрении. Здесь-то как раз и оказывается, что Ришелье — личность гораздо более сложная, чем тот «тиран и злой гений», каким его описывают литераторы.

Арман Жан дю Плесси, будущий кардинал и герцог Ришелье, родился 9 сентября 1585 г. в старинной дворянской семье. Его отец Франсуа дю Плесси верой и правдой служил принцу Анжуйскому, занявшему французский престол под именем Генриха III. После убийства короля он стал главным прево при Генрихе VI и умер от лихорадки на сорок втором году жизни, оставив жену и пятерых детей почти без средств к существованию. Чтобы похоронить главу семьи, пришлось даже заложить бриллиантовую цепь Ордена Св. Духа, пожалованного ему еще Генрихом III. Но верная служба дю Плесси-старшего не осталась без награды. Известный своей скупостью, Генрих VI тем не менее оказал осиротевшей семье солидную денежную помощь. И все же вдова покойного, в девичестве Сюзанна де ла Порт, еще долго пребывала в довольно стесненном материальном положении.

Эта достойная женщина, отличавшаяся умом, скромностью, набожностью и, вопреки придворным обычаям того времени, супружеской верностью, происходила из семьи адвоката парижского парламента, получившего дворянство за свои глубокие познания в юриспруденции. Отнюдь не избалованная достатком, мужественно пережив смерть мужа, она, несмотря на относительную молодость и красоту, так и не вышла больше замуж, полностью посвятив себя воспитанию детей.

Когда Арману исполнилось девять лет, его отдали в один из самых престижных парижских коллежей — Наваррский, где обучение было преимущественно светским. Через шесть лет он блестяще освоил латынь, прилично говорил по-итальянски и по-испански, досконально знал античную историю. В 15 лет получил титул маркиза де Шиллу и поступил в военную академию, которая готовила кавалерийских офицеров для королевской армии.

Юный маркиз де Шиллу получал огромное удовольствие от занятий в академии. Сын, внук и правнук военных, он готовился стать «веком шпаги» — элитой французского дворянства. Как знать, распорядись судьба иначе, возможно, капитана королевских мушкетеров звали бы не де Тревиль, а де Шиллу. Во всяком случае, его физическая подготовка и трезвый, практичный ум открывали реальные возможности для блистательной военной карьеры.

Но два года спустя жизнь юного маркиза внезапно круто изменилась. Его старший брат отказался занять место епископа в Люссоне, которое традиционно приносило семейству Ришелье скромный, но прочный доход. Он предпочел постричься в монахи, а следующий по старшинству брат не испытывал ни малейшего желания сменить камзол придворного на сутану епископа. К счастью для матери, младший сын Арман ставил интересы семьи выше личных, да к тому же не стремился связать себя узами брака. Правда, претендент на титул епископа должен был достичь 23-летнего возраста, но король, из уважения к старинной французской фамилии и заслугам отца, собственным решением утвердил назначение Ришелье, едва тому исполнилось 20 лет.

В 1607 г. молодой Ришелье отправился в Рим. Здесь его приняли настороженно, поскольку папское окружение и сам папа Павел V не особо благоволили к королю Генриху, памятуя его гугенотство. Однако юный богослов, получивший к тому времени степень магистра, быстро сумел добиться расположения французских кардиналов и племянника папы, кардинала Боргезе. А вскоре в беседе с папой Ришелье удалось замолвить доброе слово за своего короля, что было принято благосклонно. Папе определенно понравился молодой магистр. Римский первосвященник сумел оценить и его образованность, и ораторские способности, и необыкновенную память, позволявшую в точности повторять проповеди дворцовых проповедников. В результате Ришелье был посвящен в сан епископа, теперь уже советом кардиналов.

В августе того же года новый епископ Люссонский вернулся в Париж, где в конце октября состоялась защита его диссертации на степень доктора богословия. Примечательно, что Ришелье посвятил свой научный труд Генриху IV — случай небывалый в практике того времени. Остается лишь гадать о том, было ли это вызвано искренним восхищением деятельностью короля или трезвым расчетом, за которым скрывалось раннее стремление молодого епископа как можно скорее приблизиться к кормилу государственной власти.

Очень скоро епископу Люссонскому удалось стать одним из самых известных проповедников в Париже и приобрести множество полезных связей. Однако появились и враги, завидовавшие росту его популярности при дворе. Будущий кардинал отлично понимал, что для приобретения прочного положения ему необходимо что-то более основательное, чем прекрасные манеры, обаяние и ораторское искусство. Ришелье оставил двор и отправился в Люссон, намереваясь завоевать авторитет и получить административный опыт в провинции.

Несколько лет Ришелье провел в своей епархии в Люссоне. После трагической гибели короля Генриха IV королева-регентша назначила перспективного политика сначала личным духовником юной супруги французского короля, 14-летней Анны Австрийской, а вскоре 30-летний епископ стал государственным секретарем по иностранным делам. Через два года судьба вновь улыбнулась Ришелье. Новый всемогущий фаворит короля Людовика, герцог де Люинь, предложил поженить своего племянника и одну из племянниц Ришелье, обещая свое содействие в получении кардинальского сана. Герцог, правда, уже начинал раздражать слабохарактерного и капризного короля, но вот жена влиятельного вельможи, герцогиня де Люинь, была первой женщиной, с которой Людовик имел физическую близость, а это значило многое. Герцогиня была прекрасна и умна: именно ею восхищался Александр Дюма, описывая неотразимую герцогиню де Шеврез, подругу и наперсницу королевы Анны Австрийской.

В августе 1624 г. кардинал Ришелье стал первым министром Людовика XIII, который, не отличаясь особой проницательностью, все же сумел распознать политический талант «скромного» служителя церкви. Этот пост Ришелье бессменно занимал более восемнадцати лет, вплоть до самой смерти. Правда, лучшие годы остались позади, но новая полоса жизни позволила кардиналу стать тем, кем он стал — истинным королем Франции.

Пребывая на вершине власти, монсеньор не забывал и о земных утехах. Хотя он и дал по долгу службы обет верности «церкви — моей супруге», однако был весьма неравнодушен к женскому полу. Молва приписывала Ришелье многих любовниц, но достоверных сведений о большом количестве покоренных женщин нет, хотя бы потому, что в чувственных проявлениях Ришелье был очень осторожен и всячески скрывал свои любовные связи. Правда, некоторые из них утаить было не так-то просто. Как, например, роман с известной в те годы французской куртизанкой Марион Делорм. Чем привлекла многоопытного кардинала красивая, но уже не первой свежести 35-летняя женщина? Прежде всего своими незаурядными способностями обольщать мужчин, что сулило определенную выгоду в политическом плане. Агенты Ришелье собрали о ней немало сведений: Марион родилась в богатой семье, отец назначил дочери солидное приданое, но ветреная красавица предпочла тихой семейной жизни длинную череду быстро сменяющихся поклонников. Выяснилось, что Марион к моменту встречи с кардиналом имела сразу семерых любовников, среди которых были и гвардейские офицеры, и банкиры, и литераторы, то есть люди, которые могли служить источником ценной информации.

Для тайных встреч кардинал устроил в глубине своего сада беседку, куда Марион, переодетая пажом, пробиралась вечерами. Однако как любовница она быстро наскучила Ришелье, поскольку в постели не проявила той пылкой страсти, на которую тот рассчитывал. По-видимому, высокопоставленный поклонник не шел ни в какое сравнение с другими, более молодыми, энергичными и неутомимыми в любви мужчинами.

Но Ришелье не собирался расставаться с Марион, решив, что лучшей осведомительницы ему не найти. Иными словами, их интимная связь прекратилась, но сохранились деловые отношения: завсегдатаи салона мадам Делорм, которые не всегда были сдержанны и осторожны в суждениях, даже не подозревали, что их чересчур откровенные высказывания тут же доводились до сведения кардинала. Причем не без выгоды для Марион, которая получала солидное вознаграждение за свои услуги.

Между прочим, именно Ришелье впервые во французской истории создал разветвленную шпионскую сеть, содержа на жалованье агентов и сыщиков, среди которых женщины играли не последнюю роль. Если кто-либо из черни или знати произносил крамольные речи, кардинал тут же узнавал об этом и, следовательно, мог уже в зародыше подавить любой заговор. Он всегда держал при себе несколько искусных помощников, умеющих приготовить яд и противоядие, точно скопировать почерки, дешифровать тайное послание. Ришелье нанимал убийц, подкупал противников, сталкивал между собой лидеров враждебных ему кланов, натравливал друг на друга завистливых вельмож, пытавшихся ослабить его влияние на членов королевской семьи. Сыск, доносительство, шпионаж, фабрикация судебных дел, провокации достигли при кардинале Ришелье небывалого размаха. Особенно отличился на этом поприще глава секретной службы кардинала, его ближайший советник, монах ордена капуцинов отец Жозеф. Ему мы обязаны устойчивыми словосочетаниями «серый кардинал» (самого Ришелье прозвали «красным кардиналом») и «черный кабинет» (так назывались специальные секретные покои в Лувре, где перлюстрировалась почта). Словом, первый министр был един в трех лицах, олицетворяя одновременно законодательную, исполнительную и карательную власти.

Можно по-разному оценивать эти стороны деятельности всесильного правителя, но справедливо и другое: вся воля, энергия и влияние Ришелье так или иначе были направлены на укрепление государственности Франции и усиление монархии. В этом смысле многие деяния кардинала, безусловно, отражали национальные интересы страны, во многом способствуя развитию ее культуры и науки. И уж никак нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что именно этому политическому деятелю принадлежит честь официального учреждения Французской академии, кроме того, он основал знаменитый Сорбоннский университет и был в числе инициаторов создания первой во Франции (а возможно, и в мире) еженедельной газеты.

Власть Ришелье была столь велика, что одно время он даже пытался породниться с Людовиком XIII путем бракосочетания своей племянницы, Мари-Мадлен де Виньеро, герцогини д’Эгийон, с братом короля, принцем Гастоном Орлеанским.

В свое время Ришелье заставил юную Мари выйти замуж за Антония де Комбалле, старого горбуна, чье лицо еще в молодости изъела оспа. Вскоре после свадьбы де Комбалле скончался от загадочной болезни, а молодая вдова унаследовала знатное имя и приличное состояние. Руки Мари просили поочередно маршал де Брэзе и богач де Бетюнь, граф Ледигьер и граф Суассон. Всем этим уважаемым людям было отказано, и не только потому, что на горизонте появился Гастон Орлеанский. Как выяснил отвергнутый маршал, Мари уже давно сожительствовала с самим кардиналом! По утверждению де Брэзе, очаровательная племянница даже одарила монсеньора четырьмя отпрысками. Это означало, что Ришелье уже был отцом пятерых детей, если прибавить к ним еще и Шевиньи — статс-секретаря его преосвященства, побочного сына от некой госпожи де Бутийе.

Правда, кардиналу, считавшему, что дети — дар Божий, внебрачные «плоды любви» не доставляли особых хлопот. И когда его камердинер, надзирающий над служанками, почтительно докладывал, что очередная девушка, убиравшая в спальне монсеньора, разрешилась от бремени, тот лишь выяснял пол ребенка и отправлял его в деревню на воспитание к родителям матери, снабдив ее некоторой суммой.

В числе прочих любовниц кардинала некоторые биографы называют жену маршала де ля Мейере мадам де Брисак, дочь Валуа, герцога Орлеанского, мадам де Шон, одну из красивейших женщин Парижа, и, наконец, еще одну знаменитую куртизанку, по имени Нинон де Ланкло. Между прочим, чтобы добиться любви последней, кардинал без всякого стеснения избрал посредницей ту же Марион Делорм, поручив ей предложить очередной «жрице Венеры» 50 тысяч экю. Неизвестно, достиг ли своей цели Ришелье, но сам факт предложения «оплаты услуг» установлен достоверно.

Надо заметить, что «любовный аппетит» Ришелье не ограничивался светскими дамами, куртизанками, служанками и собственной племянницей. Его желанной целью была сама королева Анна Австрийская. Кардинал выказывал ей запретные при его сане чувства: осыпал комплиментами, преподносил сентиментальные стихи собственного сочинения, чуть ли не открыто признавался ей в своих сердечных страданиях. Хитрый и всегда очень осторожный Ришелье настолько увлекся Анной, что потерял всякую бдительность и даже поверил хитроумной герцогине де Шеврез, которая сообщила ему, что, дескать, королева не прочь провести наедине час-другой в обществе кардинала. Но чтобы подтолкнуть ее к чувственным порывам, советовала каверзная герцогиня, неплохо бы послать королеве записку с изъявлением страсти, а когда поклонник будет допущен в покои, предстать в костюме балаганного петрушки и станцевать перед ее величеством сарабанду.

И случилось необъяснимое: Ришелье вырядился шутом и так и выплясывал перед Анной Австрийской в дурацком колпаке с погремушками. Хотя некоторые мемуаристы, говоря об этом факте, считали, будто кардинал сознательно унизил себя ради блага отечества. Дескать, Людовику XIII не удавалось зачать наследника, и Ришелье задумал взять на себя эту ношу, для чего, как минимум, необходимо было снискать расположение королевы. Относительно «соблазнительной ноши» эта версия, возможно, и верна, а вот то, что Анна ответит на его чувство, — в этом есть некоторые сомнения. Даже ослепленный, жаждущий обладать прелестной Анной, такой ловкий и дальновидный политик, как Ришелье, не мог не понимать, чем он рискует. И точно, вдоволь натешившись, Анна Австрийская не замедлила сообщить супругу о двусмысленном поведении первого министра. Подлила масла в огонь и герцогиня де Шеврез, расцветив рассказ королевы такими подробностями, от которых Людовик побагровел от гнева. Но Ришелье, впрочем, как и всегда, вышел сухим из воды. Он сумел найти веские оправдания своему поведению, оконфузив при этом обеих дам.

Как известно, Анна предпочла всесильному первому министру лорда Бэкингема. Ришелье, который, помимо всего прочего, был еще и плодовитым драматургом, отомстил ей весьма оригинальным способом. Он написал и поставил в придворном театре пьесу «Мирам», заставив королеву посмотреть этот спектакль. В этой пьесе Бэкингем был представлен как любовник в весьма жалком виде, а кроме того, еще и побежденным на поле боя под гугенотской Ла-Роше-лью. Попутно стоит заметить, что о тех событиях сохранились документы, которые легли в основу романа Дюма «Три мушкетера», — от дуэлей (на одной из которых погиб брат кардинала) до использования отставной любовницы Бэкингема графини Карлейль (пресловутой Миледи), успешно выполнившей шпионскую миссию при английском дворе, и весьма пикантных подробностей свиданий королевы и Бэкингема.

В конце своей жизни и правления охочий до женщин Ришелье вроде бы потерял к ним интерес, особенно после того как над ним так жестоко подшутила Анна Австрийская. Давали о себе знать и болезни. В 1632 г. у кардинала обнаружилась почечно-каменная болезнь, через два года усилились ревматические боли в суставах, его мучили постоянные лихорадки, а спустя еще три года вследствие упадка сил кардинал уже мог передвигаться только на носилках. Но даже будучи тяжелобольным, он до последнего дня по нескольку часов диктовал приказы армии, дипломатические инструкции, распоряжения губернаторам различных провинций. 28 ноября 1642 г. наступило резкое ухудшение самочувствия. Кардинал временами терял сознание, но, приходя в себя, пытался еще работать.

2 декабря умирающего навестил Людовик XIII. «Вот мы и прощаемся, — слабым голосом сказал Ришелье. — Покидая Ваше Величество, я утешаю себя тем, что оставляю Ваше королевство на высшей ступени славы и небывалого влияния, в то время как все Ваши враги повержены и унижены. Единственно, о чем я осмеливаюсь просить Ваше Величество за мои труды и мою службу, это продолжать удостаивать Вашим покровительством и Вашим благоволением моих племянников и родных. Я дам им свое благословение лишь при условии, что они никогда не нарушат своей верности и послушания и будут преданы Вам до конца».

Почти до самой смерти с Ришелье неотлучно находилась его племянница, герцогиня д’Эгийон. Однако перед самым концом Ришелье попросил оставить его одного. «Помните, — сказал он ей на прощание, — что я любил вас больше всех на свете. Будет нехорошо, если я умру у вас на глазах…»

Возле умирающего остался отец Леон, давший ему последнее отпущение грехов. «Предаюсь, Господи, в руки твои», — прошептал Ришелье, затем вздрогнул и затих. Святой отец поднес к его рту зажженную свечу, но пламя осталось неподвижным. Кардинал был мертв. Смерть наступила 5 декабря 1642 г.

Ришелье и после смерти продолжал управлять Францией, так как Людовик XIII предписал своему государственному совету руководствоваться во внутренней и внешней политике программой великого кардинала. После кончины Людовика XIII, лишь на полгода пережившего своего первого министра, Анна Австрийская, которая при жизни Ришелье его ненавидела, все же отдала должное заслугам покойного в деле государственного управления Францией. Как-то остановившись перед его портретом, она произнесла знаменательные слова: «Если бы этот человек не умер, он пользовался бы теперь еще большим могуществом, чем когда-либо».

Конечно, при желании можно обнаружить и другую характеристику Ришелье, данную знаменитым мыслителем Монтескье, который назвал кардинала «негоднейшим из французских граждан». Контраст в этих двух высказываниях, как видим, разительный, что, впрочем, неудивительно. Ибо жизнь всякого великого политика состоит из подобных контрастов и противоречий. А если при этом иметь в виду интимные связи кардинала, то здесь более всего уместны слова еще одного французского мыслителя, Блеза Паскаля, как-то заметившего, что «господин кардинал не пожелал быть разгаданным». Пожалуй, это наиболее точные слова, подтвержденные историей. В биографии кардинала Ришелье, действительно, оказалось немало темных мест, что делает его личность необычайно притягательной как для историков, так и для любителей пикантных моментов из жизни знаменитых людей.

Людовик XIV Бурбон

(род. в 1638 г. — ум. в 1715 г.)

Король-Солнце; был известен не только роскошью своего двора, но и тем, что построил Версаль и вел бесчисленные войны. Но едва ли не в первую очередь он прославился громкими любовными историями, в которых играл главную роль.

«Я всем приказываю: если вы заметите, что женщина, кто бы она ни была, забирает власть надо мной и мною управляет, вы должны меня об этом предупредить. Мне понадобится не более двадцати четырех часов для того, чтобы от нее избавиться и дать вам удовлетворение». Так говорил Людовик XIV своим придворным. Он любил подчеркивать, что государственные интересы для него всегда стоят выше личных. В своих «Мемуарах» король писал: «Время, которое мы отдаем нашей любви, никогда не должно наносить вреда нашим делам. Как только вы дадите свободу женщине говорить с вами о важных вещах, она заставит вас совершать ошибки».

Тем не менее женщины играли в жизни монарха большую и важную роль. В молодости Людовик XIV часто менял своих любовниц. И каждая из его фавориток имела официальное положение при дворе. Стоило Его Величеству обратить внимание на какую-нибудь очаровательную даму, как перед ней тут же начинали заискивать окружающие. Придворные вставали, когда она входила и выходила. Многочисленные дети, появлявшиеся на свет божий от фавориток, получали титулы герцогов и графов, занимали генеральские и адмиральские должности. Все они обладали большими личными состояниями, вступали в браки с отпрысками самых известных аристократических семей Европы.

Содержание фавориток дорого обходилось государственной казне. Сластолюбивый монарх был щедр. Он одаривал любовниц дворцами, поместьями, землями, драгоценностями, деньгами. Их просьбы безропотно удовлетворяли министры и другие государственные чиновники. Даже отвергнутые фаворитки до конца своих дней пользовались милостями владыки.

Людовику было пять лет, когда умер его отец, и он стал королем. Управление страной взяла на себя Анна Австрийская, его мать. Однако, даже достигнув совершеннолетия, он не спешил брать бразды правления в свои руки, предпочитая заниматься любовными делами, оставляя дела государственные на свою мать и кардинала Мазарини.

Что же касается любовных дел, здесь Людовик был настоящим королем. Его первой женщиной была 42-летняя камеристка королевы, ему же было пятнадцать лет. С тех пор в его постели побывали практически все фрейлины королевы-матери. Затем пошли в ход все девушки, находившиеся под рукой, а дочь садовника даже родила от него ребенка. Особое внимание он уделял племянницам кардинала Мазарини — сначала Олимпии Манчини, а потом и ее сестре Марии. Во многом благодаря Марии Людовик стал тем, кого современники называли Король-Солнце и которому приписывали изречение: «Государство — это я». После смерти кардинала Мазарини в 1661 г. король упразднил должность первого министра, взяв управление всеми без исключения делами в стране в свои руки.

Марии Манчини удалось привить ему любовь к литературе и искусству, а также подвигнуть его на возведение Версаля, который стал самым блестящим двором и законодателем мод Европы. В годы царствования Людовика XIV возникли Академии наук, архитектуры, живописи и ваяния, Парижская обсерватория, Королевская академия музыки. Вытеснив латынь, французский язык стал языком дипломатов, а затем проник и в салоны знати.

Получив единоличную власть, Людовик XIV, попирая законы Божьи и человеческие, дал волю своим страстям. Нельзя сказать, что он быстро менял свои сердечные привязанности. Роман со следующей заметной фавориткой, Луизой де Лавальер, продолжался около десяти лет. Молодая женщина любила Людовика искренне, не преследуя далеко идущих эгоистических целей. Как отмечала одна из современниц, «Лавальер была единственной из фавориток Короля-Солнце, которая действительно любила Людовика, а не „Его Величество“». О ней писали многие авторы, среди которых были Александр Дюма-отец и мадам де Жанлис.

Луиза родилась в 1644 г. в Туре в католической дворянской семье. В семнадцать лет она стала фрейлиной Генриетты Английской — жены Филиппа Орлеанского, младшего брата короля. Филипп был гомосексуалистом, поэтому Людовик XIV старался утешить, по мере возможностей, свою прелестную невестку. А «возможности» молодого короля Франции были неограниченны.

Об этом романе стало известно матери Людовика — единственному человеку, который имел на него влияние. Сын пообещал ей, что прекратит встречаться с Генриеттой. На самом деле влюбленные задумали хитрость: король сделает вид, будто увлекся какой-нибудь другой дамой, обязательно из числа фрейлин Генриетты, он будет оказывать ей знаки внимания, возможно, приблизит ее к себе. Даму, за которой следовало приударить королю, возлюбленная выбрала сама. Ее выбор пал на Луизу де Лавальер — самую скромную, невзрачную, бедную провинциалку, не имевшую при дворе жениха и защитника. Генриетта никак не ожидала, что Людовик слишком хорошо «войдет в роль».

Вначале король скрывал свою связь с Лавальер, нигде вместе с ней не появлялся, а в 1663 г. она переехала во дворец. У Луизы было четверо детей от Людовика XIV. Сразу после рождения малышей у матери отбирали. Двое сыновей умерли в младенчестве, а третий сын, Луи, в двухлетнем возрасте стал графом де Вермандуа, адмиралом Франции, дочь Мари-Анн вышла замуж за принца Конти.

Всеми делами «хромоножки из Тура» (в детстве Луиза упала с коня, сломала ногу и после этого немного прихрамывала) занимался генеральный контролер финансов Жан-Батист Кольбер. По поручению короля Кольбер купил для нее имение Вожур в Ренси за 800 тыс. ливров. Неизвестно, посещала ли когда-нибудь мадемуазель де Лавальер принадлежавшие ей владения, но отныне она стала именоваться герцогиней Вожур. Сама Луиза у любовника ничего не просила, но и от подарков не отказывалась. Она получала через Кольбера крупные суммы и тратила их быстро и безрассудно.

Но уже в 1666 г. придворные стали замечать признаки охлаждения короля к своей фаворитке. У Людовика XIV появилось новой увлечение — замужняя дама, маркиза Атенаис де Монтеспан, которая за все время их связи родила королю восьмерых детей.

Жестокость Его Величества, казалось, была безграничной. Он поселил Луизу и Атенаис в замке Сен-Жермен-ан-Ле в смежных апартаментах с одной входной дверью и настаивал, чтобы женщины делали вид, что поддерживают хорошие отношения. Они втроем обедали, гуляли в парке, но, возвращаясь с прогулки, Людовик заходил к Луизе, переодевался и, едва бросив ей несколько слов, направлялся к Атенаис, у которой оставался на весь вечер (ночь он проводил в спальне законной жены — королевы Марии Терезии).

Людовик заставил Луизу стать крестной матерью его дочери, которую родила Монтеспан. На следующий день после крестин брошенная фаворитка отправилась к настоятельнице монастыря, расположенного на бульваре Сен-Жак в Париже и принадлежащего ордену Босоногих Кармелиток, с просьбой постричь ее в монахини. Но в обитель принимали только девушек, а не женщин со скандальной репутацией.

В течение двух месяцев Луиза часами стояла на коленях перед порогом монастыря и, в конце концов, своими мольбами тронула сердце настоятельницы. В монашеской келье она провела 36 лет — большую часть своей жизни. Молодая, полная сил Луиза ушла в небытие. При дворе Людовика XIV наступила «эпоха Монтеспан».

Но надо сказать, что произошло это не вдруг. Атенаис давно мечтала о Людовике и добивалась его внимания всеми возможными и невозможными способами, даже приняла участие в «черной мессе», проведенной знаменитой колдуньей Катрин ла Вуазен и предводителем парижских сатани-стов, отступником-аббатом Гибуром. Во время «черной мессы» Атенаис обнаженная лежала на алтаре, а на ее животе приносили в жертву младенца… Когда король одарил ее своим вниманием, Атенаис сочла это результатом сатанинских ритуалов и стала еще чаще посещать «черные мессы» в надежде стать его единственной фавориткой.

Франсуаза Атенаис де Монтеспан происходила из знаменитого аристократического рода. По своему внешнему облику она отвечала тогдашним придворным вкусам: полная, светловолосая, с голубыми глазами. Но новая фаворитка не отличалась ни манерами, ни благородным характером. Ей, правда, нельзя было отказать в уме и наблюдательности. Ее злого языка боялись, и не без оснований: она не щадила никого, лишь бы развлечь и заинтересовать Людовика XIV.

Монтеспан отличали тщеславие и самовлюбленность. Если Марии Терезии шлейф нес ее паж, то Атенаис — старшая статс-дама герцогиня де Ноай. У фаворитки был собственный двор, ее посещали генералы, министры, послы. В Версале она имела 20 комнат, а королева — 10 вместе с помещениями для придворных дам.

Людовик XIV не жалел денег на свою любовницу. Неподалеку от Версаля, в Кланьи, для Атенаис построили большой замок, стоивший 28 млн ливров. Не только там, но и в королевском дворце она чувствовала себя хозяйкой. «Госпожа де Монтеспан пишет мне, что вы, Кольбер, спрашиваете ее, какие еще пожелания следует учесть в ходе строительных работ в Версале, — писал Людовик. — Вы правильно сделали, поступив таким образом. Продолжайте угождать ей всегда». И министры угождали: строились дворцы, оказывались почести, фаворитку охранял отряд именитых дворян.

Ее муж, маркиз де Монтеспан, до конца своих дней так и не простил Атенаис измены. Он похоронил в родовом склепе пустой гроб и высек на могильной плите имя неверной жены. Покинутый муж постоянно устраивал Людовику сцены ревности и открыто жаловался на короля придворным. Он отправил письмо Марии Терезии, в котором сообщил о любовной истории короля, что, разумеется, усилило ненависть Людовика XIV к маркизу. Через несколько лет, после всех скандалов, получив от короля значительную материальную компенсацию на достойное воспитание детей, маркиз Монтеспан согласился на расторжение брака.

С тех пор Атенаис царила и властвовала. «Султанша», как ее называли при дворе, позволяла себе не только решать судьбы придворных, даровать состояния и титулы, изгонять в опалу, разорять, но даже подшучивала над королевой. Марии Терезии приходилось обращаться к фаворитке, чтобы через нее добиться какой-либо королевской милости. И когда Людовик приказал удалить от жены всех испанских фрейлин, Монтеспан по просьбе королевы «ходатайствовала» перед ним, и Марии Терезии высочайше позволили оставить одну.

Поволноваться Франсуазе все же пришлось. Женолюбивый Людовик, хотя и был привязан к ней, но увлекался и другими женщинами. Королю никто не отказывал. За 16 лет «царствования» Монтеспан не раз пришлось отстаивать свое право на венценосного любовника. Принцесса Субиз родила королю сына. Мимолетные увлечения графиней Граммон, госпожой де Людр и девицей Гедам болезненно ударяли по самолюбию «султанши». Но особенно волновала ее юная фрейлина королевы, мадмуазель де Фонтанж, серьезно претендовавшая на место фаворитки. Казалось, что Монтеспан была спасена благодаря тяжелой беременности своей соперницы, которая выглядела измученной и непривлекательной. Ребенок родился мертвым, а через два года скоропостижно скончалась маркиза Фонтанж. Препятствия больше не существовало.

Шло время, и отношения Людовика с фавориткой становились все более напряженными. Монтеспан утомляла и раздражала короля своими капризами, непомерными требованиями, неуемной жаждой денег и власти. Конец многолетней связи приближался, но и после окончательной отставки Монтеспан Людовик XIV продолжал выплачивать ей крупные суммы. По свидетельству современников, щедрость монарха была безмерной: отвергнутая любовница ежегодно получала от короля 1 млн 200 тыс. ливров.

Монтеспан покинула двор и последние годы жизни провела в одиночестве, вымаливая прощение у Бога. Для искупления грехов она носила подвязки и пояс с острыми гвоздями. Ее постоянно терзал страх адских мучений. Бывшая «султанша» умерла в 1707 г. в возрасте 66 лет. До этого она просила мужа о прощении, но маркиз ответил, что и слышать не хочет о своей бывшей жене.

Следующим увлечением Людовика XIV стала Франсуаза д’Обиньи, известная под именем маркизы де Ментенон. Родилась она в 1635 г. в городе Ниоре, в 410 км от Парижа в семье фальшивомонетчика, картежника и убийцы Констана д’Обиньи, ставшего впоследствии губернатором острова Мартиники.

Франсуаза была привлекательной шатенкой, с черными глазами и смуглым лицом. Она обладала такими редкими для ее возраста качествами, как сдержанность и рассудительность. Необычно складывалась ее жизнь. В шестнадцать лет ее выдали замуж за разбитого параличом 42-летнего талантливого поэта Поля Скаррона. «Я предпочла замужество монастырю», — говорила Франсуаза и в течение восьми лет ухаживала за тяжелобольным мужем, разделяя с ним и беды и радости до самой его смерти.

Однажды она познакомилась с маркизой де Монтеспан. «Султанша» поступила очень опрометчиво, пригласив новую подругу в свой дом на должность воспитательницы незаконнорожденных детей короля Франции. Там ее и увидел Людовик XIV. Она была прямой противоположностью шумной, капризной, раздражительной Монтеспан, что очень импонировало королю, уже основательно уставшему от бурной жизни.

Теплые отношения подруг постепенно перерастали во враждебные. Мадам Скаррон проявляла незаурядное искусство обольщения, два года «героически» сопротивляясь притязаниям Людовика XIV. Уступила она только тогда, когда окончательно убедилась, что король в нее безумно влюблен. В 1678 г., когда Монтеспан вернулась с курорта Бурбон-л’Аршамбо, где она находилась несколько месяцев, место, которое ей ранее принадлежало, уже прочно заняла бывшая подруга.

На полученные от короля 200 тыс. ливров новая фаворитка купила себе имение Ментенон, в сорока километрах от Версаля. Дворец в стиле ренессанса, построенный при Франциске I, был отремонтирован. Людовик XIV как-то назвал свою любовницу мадам де Ментенон, под этим именем она и вошла в историю.

Перемены в жизнь очередной любовницы короля внесла смерть 53-летней Марии Терезии летом 1683 г. Людовик XIV, казалось, был потрясен кончиной жены. В это трудно было поверить, хотя во имя собственного престижа внешне Людовик XIV соблюдал приличия: он изображал нежного супруга, неизменно проводившего ночи в семейной спальне. И королева, в свою очередь, была вынуждена любезно относиться к фавориткам мужа, принимать их у себя. Людовик не только полностью подчинил себе жену, но и бесконтрольно распоряжался ее личным состоянием.

После смерти Марии Терезии что-то надломилось в сознании Людовика. Король, устав от развлечений, преисполнился религиозного страха, боялся небесного наказания за земные грехи. Обстановка в Версале изменилась: придворные вели себя более сдержанно и осторожно. Впрочем, нравы при дворе остались прежними, просто, опасаясь гнева короля, трусливо скрывалось то, что раньше демонстрировалось открыто.

Монарх, вдруг сделавшийся богобоязненным, решил жениться на Ментенон. Тайное бракосочетание состоялось в 1683 г. в Версальской часовне. Брак мадам Ментенон остался для всех тайной, он не был узаконен и публично объявлен. Несмотря на все ее настояния, король не решился возвести на трон вдову поэта Скаррона. До самой смерти она так и осталась фавориткой.

Вскоре для Ментенон отвели четыре небольшие комнаты в Версальском дворце напротив апартаментов короля. Тщательно скрывая глубокую обиду, Ментенон на всех официальных церемониях вела себя как придворная дама, а не как королева. Казалось, она не претендовала на особое положение, жила в Версале скромнее, чем Монтеспан.

Отношения между супругами складывались необычно. Интимная жизнь короля претерпела существенные изменения. Франсуаза не обладала достоинствами молодости: она была на три года старше Людовика и холодна в постели. Вильгельм Оранский по этому поводу шутил: «Французский король — противоположность другим государям: у него молодые министры и старая любовница». Известный историк Луи Бертран писал: «Людовик XIV был разочарован. Новая супруга вступила в конфликт со всеми его вкусами, со всеми влечениями, со всем, что было свойственно его натуре. Невозможно представить себе супругов, столь отличных друг от друга. У нее не было никакой женской нежности. И к тому же ее едва ли можно было считать настоящей женщиной».

Франсуаза также переносила супруга с трудом. Эгоизм Людовика XIV не знал границ. В угоду своим желаниям он не считался ни с чем и ни с кем. Ментенон, больная, с высокой температурой и головной болью, должна была посещать балы, отправляться в различные поездки вместе с двором. Она боялась сквозняков — он настежь открывал окна в любую погоду. Она любила рано ложиться спать — он работал допоздна и непременно при этом хотел иметь собеседницу.

Ментенон вынуждена была не замечать любовные интриги своего супруга: более десяти лет продолжалась связь Людовика XIV с рыжеволосой красавицей Анной де Роан. Обладая богатейшим жизненным опытом, Франсуаза понимала, как легко потерять то исключительное положение, которое она занимала. Да и надежда официально занять место королевы ее никогда не покидала. Хотя Людовик и растерял свой юношеский пыл, он иногда еще позволял себе «пошалить», поэтому высоко ценил выдержку, спокойствие, такт и ум супруги.

Исследователи считали маркизу де Ментенон женщиной «амбициозной, ненасытной и скрытной». Идеал Ментенон — всеобщее обожание ее персоны: «Все хорошо, если это связано с ней; все отвергается, если делается без нее. Люди, дела, назначения, правосудие, помилования, религия — все без исключения в ее руках; король и государство являются ее жертвами. В одном только она не изменяла себе: в страсти к господству и властвованию».

Члены королевской семьи, министры, придворные через нее нередко обращались к королю. В Версальском дворце она сидела в кресле в присутствии Людовика, его сына — наследника престола, его брата, английских коронованных особ. При этом она избегала дорогих нарядов, не носила драгоценностей, одевалась со вкусом, но скромно, не по возрасту. Ее называли «дамой в черном», хотя платья черного цвета Ментенон носила редко — король этот цвет не любил.

В апартаментах Франсуазы Людовик XIV работал, а его супруга читала или вышивала. Присутствующие говорили громко, а она делала вид, что поглощена работой, но ничто не ускользало от ее внимания. Маркиза редко высказывала свое мнение, между тем король сам советовался с ней. Она никогда не проявляла заметного интереса к тому или иному событию или лицу, но всегда умело направляла волю венценосного монарха в нужное ей русло. Поэтому придворные придавали очень большое значение беседам с Людовиком XIV в покоях Ментенон. Фактически все министры зависели от нее. Вместе с тем с ее помощью они укрепляли свою власть.

Маркиза умело оберегала своих сторонников. В ожидании министра или после его ухода она интересовалась мнением короля о том или ином государственном деятеле, тонко превозносила заслуги, верноподданнические чувства своих людей. Это была своеобразная круговая порука. Если же министр не придерживался ее точки зрения, то «королева» всегда и достаточно быстро добивалась его смещения. Цель достигалась просто: в ход шли ложь, домыслы, оговоры. Многим Ментенон испортила карьеру, а они даже не подозревали об истинных причинах, которые привели к их отставке.

Борьба с протестантами, проводившаяся Людовиком XIV, требовала воспитания подданных в католическом духе. С этой целью Ментенон создала в 1686 г. учебное заведение для девушек из небогатых дворянских семей. Находилось оно в Сен-Сире, неподалеку от Версаля и было рассчитано на 250 воспитанниц. Франсуаза уделяла много внимания своему детищу, пропадая в институте целыми днями. Директриса сама учила девиц орфографии, истории, литературе, читала специальный курс по воспитанию детей.

Людовик XIV с одобрением относился к начинанию своей супруги. Беседуя однажды с поэтами Расином и Буало, он говорил о Сен-Сире: «Не забудьте упомянуть в анналах моего царствования основание института».

Жизнь последней фаворитки Людовика XIV была полна противоречий. Богобоязненная женщина, вопреки католической морали, стала любовницей короля. Все знала, многое могла и вместе с тем всего боялась, скрывая свои истинные мысли и эгоистические цели. Она обвенчалась с королем, но так и не была официально признана королевой. Маркиза де Ментенон пережила своего царствующего супруга всего на четыре года.

Людовик XIV умер в возрасте семидесяти шести лет, оставив казну страны более чем опустошенной — долг достигал двух миллиардов ливров. По этому поводу Вольтер заметил: «Несмотря на все, что написано против него, его имя будут произносить не без благоговения, и с этим именем будут соединять идею столетия, которое навсегда останется благодарным». Людовик XIV правил дольше, чем любой король в Европе, царствовавший до него, — 72 года.

Король-Солнце пережил и своего сына, и внука. А после него новым монархом Франции стал его пятилетний правнук, известный в истории под именем Людовика XV.

Мазепа Иван Степанович

(род. в 1639 г. — ум. в 1709 г.)

Украинский гетман, деяния и любовные похождения которого нашли отражение в произведениях Пушкина, Байрона и Гюго.

В последнее десятилетие интерес к личности украинского гетмана Ивана Мазепы повысился неизмеримо. Историки, особенно украинские, исследуют неизвестные ранее архивы, воспроизводят отдельные эпизоды деятельности ясновельможного пана Мазепы, создают новые мифы о хитроумном властолюбце, окутывая его жизнь ореолом героизма и вольнолюбия. Выходит, не совсем прав был Пушкин, когда в поэме «Полтава» писал, что Петра I будут помнить и прославлять всегда, а изменника Мазепу забудут напрочь. Спустя столетия имя человека, с весьма приблизительным сходством изображенного на национальной денежной купюре Украины, снова становится предметом жаркой полемики.

И не напрасно, если учесть, что к образу украинского гетмана обращались, кроме Пушкина, такие литературные гении, как Вольтер, Байрон и Гюго. Правда, их оценки деятельности Мазепы несколько разнятся от нынешних, что, впрочем, лишь вносит дополнительную интригу в историческую картину событий и судеб минувших лет.

После всей этой разноголосицы черты самого героя повествования начинают как-то расплываться, теряя свой истинный, по-человечески узнаваемый облик, что плодит еще более фантастические версии.

Несомненно одно: Иван Мазепа — фигура значительного исторического масштаба, а для нашего времени еще и знаковая, как с точки зрения его государственных деяний, так и проявлений таких качеств, как ум, расчетливость, склонность к интригам и, не в последнюю очередь, чувственным проявлениям. Простор здесь открывается необъятный. Одни исследователи делают упор на вклад Мазепы в обретение украинской независимости, другие ищут золото гетмана, третьи с не меньшим энтузиазмом прослеживают его любовные приключения.

В чем же состоит загадка одиозной личности Мазепы, и какими материалами располагают историки?

Достоверно известно, что Иван Мазепа происходил из старинной дворянской семьи. Его отец Степан-Адам Мазепа-Колядинский был сподвижником Богдана Хмельницкого и занимал пост казацкого атамана в Белой Церкви. А в 1622 г. польский король Ян Казимир назначил его черниговским воеводой. Мать Мария принадлежала к дворянскому роду Мокиевских, который издавна селился на землях Белоцерковского полка. Их сын Иван родился в родовом имении Мазепинцах 20 марта 1639 г. (по некоторым источникам — в 1632 г.)

О детстве и юности Мазепы сведений почти не сохранилось. Можно лишь предположить, что Иван получил достойное домашнее воспитание, в которое включались умение ездить верхом, владеть саблей, освоение военных упражнений. В течение трех лет юный Мазепа овладевал риторикой, латынью, пытался писать стихи, подражая древним римским авторам. После обучения в Киево-Могилянской коллегии отец, мечтавший о большой карьере сына, отправил Ивана ко двору польского короля Яна Казимира.

Украинские историки особо подчеркивают личностные качества молодого Мазепы — способность очаровывать людей, дипломатичность, осторожность, умение вести светскую беседу. Как пишут историки И. Борщак и Р. Мартель: «До поздней старости Мазепа сохранил тайну привлекательности: короли, князья, женщины, казаки и даже духовные лица не могли устоять перед его удивительной силой пленять сердца». Наверное, так оно и было, иначе Мазепа не сумел бы войти в доверие к коронованным особам трех враждебных друг другу стран — Польши, России и Швеции, будучи при этом украинским гетманом.

Деятельность Мазепы при дворе польского короля началась с дипломатических миссий. Ян Казимир доверял ему передачу писем украинскому гетману Ивану Выговскому, а через год отправил с миссией к его преемнику гетману Юрию Хмельницкому. Перед Мазепой открывалось блестящее будущее. Обязанности были не слишком обременительными, да и к тому же открывались перспективы женитьбы на какой-нибудь хорошенькой панночке из королевского окружения. Но тут у Мазепы возник некстати серьезный конфликт с Пасеком, одним из приближенных польского короля. По одной из версий, ссора произошла из-за дамы, которая нравилась обоим. Дело дошло до того, что в одной из словесных перепалок Пасек так оскорбил Мазепу, что тот, не сдержавшись, замахнулся на него саблей.

Странный поступок для осторожного Мазепы. Ведь он не мог не знать, что такой жест в королевских покоях считался преступлением. Конечно же, Ян Казимир при оценке поведения своих фаворитов предпочел пожертвовать украинцем, нежели польским дворянином. Но отставка Мазепы отнюдь не удовлетворила честолюбивого Пасека, который, между прочим, обладал еще и литературным талантом. Позже он издал томик мемуаров под названием «Воспоминания», который до сих пор считается одним из наиболее популярных трудов европейской мемуаристики.

Именно с легкой руки Пасека пошла гулять по свету то ли быль, то ли легенда о том, как был наказан Мазепа за свою чрезмерную любвеобильность к женскому полу. Будто бы поселившись по соседству с польским помещиком Фальбовским, Иван уж очень увлекся его женой, красавицей Вандой, вышедшей замуж за старого богача по расчету. Мазепа не упустил случая очаровать молодую женщину, вступил с ней в «порочащую связь», в коей и был уличен слугами. Уязвленный супруг подстерег соблазнителя, приказал слугам раздеть его, облить смолой, обвалять в пуху и привязать задом наперед к лошади. Но и этого обманутому супругу показалось мало. Он самолично стеганул коня и несколько раз выстрелил в воздух. Обезумевшая лошадь долго носила незадачливого любовника по колючим зарослям, пока на него не наткнулись казаки атамана Петра Дорошенко.

Надо заметить, что не один Пасек испробовал свое перо на этом трагикомическом эпизоде. Вдохновил он не только Вольтера, который поведал об этом случае в «Истории Карла XII», Байрона и Гюго, изобразивших в своих творениях эпизод наказания Мазепы, но даже композитора Ференца Листа. После чего миф о «голом Мазепе» вырос буквально до величины символа, драматической эпопеи. Что, в общем-то, и понятно: яркость картины скачущего по степи незадачливого любовника может и впрямь поразить не только поэтическое воображение. В 70-х гг. XIX в. эта легенда нашла воплощение даже в цирковых пантомимах во Франции и Англии. Зрители были в восторге от артистки, одетой в трико телесного цвета и мчавшейся, привязанной к коню, по цирковой арене.

Но вернемся к историческим фактам. Несостоявшаяся дипломатическая карьера при Яне Казимире, возможно, заставила Мазепу пристальнее вглядеться в украинские реалии. Он понял, что Украина представляет собой широкое поле для политической деятельности, тем более что уже тогда Мазепа почувствовал безграничную волю к власти. В тот период на Украину небезразличным взглядом смотрели три могучих соперника — Варшава, Москва и Константинополь. Каждый из них имел там свою партию и своего гетмана. Наиболее авторитетным считался гетман Войска Запорожского Петр Дорошенко, мечтавший объединить Украину в одну державу. Не случайно образ этого сурового воина вошел в украинскую песенную фольклористику. Кстати, Дорошенко хорошо знали не только в Москве, но и в Париже, Лондоне, Гамбурге. К нему и явился Мазепа, ведомый только одному ему понятным инстинктом. Он уже имел некоторый опыт дипломатической службы, обретенный при польском дворе, был образован и, самое главное, умел нравиться окружающим.

Карьера Мазепы была стремительной. Сначала его назначили комендантом гетманской гвардии, а затем удостоили чести стать генеральным писарем, то есть представителем всей дипломатии в казацком государстве. Как раз в этот период начинается целая череда любовных похождений Мазепы, которые сохранились не только в исторических хрониках, но и в народной памяти. Можно легко понять молодых красавиц: перспективный, элегантный, остроумный и словоохотливый Мазепа не мог не привлечь внимания. Он не только наслаждался их любовью, но даже иногда и извлекал из этого политическую выгоду. К сожалению, большинство имен хорошеньких воздыхательниц не сохранилось, а вот имя жены Мазепы — Анны, богатой вдовы полковника Самуила Фридрикевича, на которой он женился из сугубо материальных соображений, зафиксировано в исторических документах. Анна очень скоро оставила сей бренный мир, а ее суженому досталось богатое наследство.

Впрочем, один более ранний эпизод известен достоверно. В 1663 г. Мазепа, живший тогда на Волыни, в отцовском имении, познакомился с соседом-помещиком Загоровским. Внимание Ивана привлекла его юная красавица-жена Елена. Презирая своего мужа, которого считала совершенно безвольным человеком, она, не задумываясь, ответила на любовь красивого ухажера, подкреплявшего вспыхнувшее чувство дорогими подарками. Мазепа так увлекся, что уже мечтал каким-то образом избавиться от надоевшего мужа. Однако тот оказался не таким уж слабохарактерным — обманутый и возмущенный, Загоровский разорвал все отношения с женой, лишив ее возможности вступать в новый брак. Самому же Мазепе пришлось срочно ретироваться с «любовного поля боя».

Дослужившись у Дорошенко до чина генерального писаря, Мазепа стал подумывать о дальнейшей карьере. Случай отличиться представился очень скоро. В марте 1674 г. гетман решил заключить договор с Турцией с целью обеспечить свободу Украины от посягательств Польши и России. Выполнение этой деликатной миссии было поручено энергичному Мазепе. Прихватив семнадцать невольниц в качестве подарка турецкому султану, дипломат отправился в дорогу. Но до султанских палат он так и не добрался. Кошевой атаман Иван Сирко, автор знаменитого «Письма запорожцев турецкому султану», состоявший на службе у промосковского гетмана Левобережья Ивана Самойловича, сумел перехватить обоз. Над жизнью Мазепы нависла серьезная угроза. И спасло его от кары лишь заступничество самого Сирка. Однако Самойлович потребовал от запорожцев выдать пленника с тем, чтобы самолично учинить над ним расправу, поскольку гетман, как и рядовые запорожцы, посчитал Мазепу изменником. Бедный дипломат, попав из огня да в полымя, и тут нашел применение своему таланту очаровывать даже врагов. Удачливому интригану не только удалось избежать наказания, но еще и стать учителем и наставником гетманских детей.

Через некоторое время власть в Москве переменилась: на трон взошла царица Софья, регентша при малолетних Петре и Иване. Воспользовавшись возникшей ситуацией, Мазепа тут же сочинил донос на Самойловича, передав письменное свидетельство князю Василию Голицыну, фавориту Софьи. В доносе, помимо прочего, содержалось утверждение, будто Самойлович намерен оторвать Украину от России. Князь пока никак не использовал эту кляузу, поскольку гетман Левобережья во время военной кампании 1687 г. против Крымского ханства пожелал присоединиться к царским войскам с 50-тысячами казаков. Но вот когда поход Василия Голицына на Крым закончился неудачей, то он сполна использовал мазепинское донесение, возложив с его помощью всю вину за поражение на Самойловича. Опального гетмана тут же сослали в Сибирь, а гетманская булава перешла к Мазепе. Наконец-то он получил власть, о которой мечтал все предыдущие годы.

Долгое время верил Мазепе и новый российский государь Петр I. И поначалу это доверие гетман вполне оправдывал. На Украине он развернул бурную деятельность в духе петровских реформ: отливал пушки, посылал молодых людей из шляхетских семей учиться за границу, открывал типографии, строил новые крепости, превратил Киево-Могилянскую коллегию в академию. В то время награды и титулы на Мазепу сыпались как из рога изобилия: в 1700 г. Петр I сделал его вторым кавалером ордена Андрея Первозваного; король Польши Август II наградил орденом Белого Орла; а австрийский император Иосиф I присвоил титул князя Священной Римской империи. Благодаря безграничному доверию Петра I гетман обезопасил себя от такого смертельного оружия, как доносы, которые приходили на петровского любимца десятками. Его обвиняли в угнетении простых людей, казнокрадстве, взяточничестве и конечно же в прелюбодеянии. Что касается казнокрадства, то официальных расследований не проводилось, но то, что Мазепа был одним из крупнейших землевладельцев не только на Украине, но и в России, и золота имел предостаточно, факт широко известный.

С одним из таких доносов связана драматическая история, которая по накалу страстей не уступает нынешним латиноамериканским сериалам. А именно: история любви гетмана Мазепы к 16-летней Матрене Кочубей. Ее отец, генеральный судья Василий Кочубей был давним войсковым товарищем Мазепы, еще со времен гетманства Петра Дорошенко. Богатству Кочубея завидовали многие, но наибольшее восхищение вызывала его дочь Матрена, крестница Мазепы. Ее красоте Пушкин, не без романтической восторженности, посвятил в поэме «Полтава» такие строки:

Как пена, грудь ее бела.
Вокруг высокого чела,
Как тучи, локоны чернеют.
Звездой блестят ее глаза;
Ее уста, как роза, рдеют.

Мазепе было уже за шестьдесят, когда он влюбился в Матрену, решив непременно на ней жениться. Он засыпал свою возлюбленную дорогими подарками и даже пытался сочинять ей поэмы. Но старый Кочубей и слышать не хотел о свадьбе. Не говоря уже о разнице в возрасте, имелась и другая, не менее веская причина, препятствовавшая этому союзу. Православная церковь строго запрещала браки между крестным отцом и его крестницей. А кроме того, репутация Мазепы как соблазнителя женщин никак не могла вдохновить Кочубея на подобный мезальянс. Так или иначе, но, получив от родителей Матрены категорический отказ, Мазепа не придумал ничего лучшего, как выкрасть крестницу (по другим сведениям, девушка сама убежала из дома к пленившему ее престарелому суженому). Друзья посоветовали убитому горем отцу обратиться за помощью к царю. На свою беду, Кочубей послушался их совета. Он написал донос Петру, где говорилось о тайных переговорах гетмана с польским королем Станиславом Лещинским и шведским королем Карлом XII. А кроме того, прилагалась жалоба на посягательства Мазепы на его дочь. Прочитав послание генерального судьи, Петр I, как обычно, предоставил возможность самому Мазепе разобраться с жалобщиком. После чего Кочубей был подвергнут суровым пыткам и 15 июля 1708 г. казнен под Белой Церковью.

После гибели Кочубея Мазепе пришлось отступиться от Матрены, но любить ее он не перестал. В доказательство этой любви сохранилось несколько писем, в которых престарелый ухажер на все лады превозносит красоту и добродетели Матрены, скорбно сетуя на силы, препятствующие воссоединению влюбленных. Вот один из образчиков чувственных излияний влюбленного гетмана: «Моя любимая Мотронька! Поклон мой отдаю Вашей милости, мое серденько, а при поклоне посылаю Вашей милости гостинец — книжечку и колечко бриллиантовое, прошу эту благодарность принять, а меня в любви своей непременно прятать. Даст Бог, на лучшее надеюсь, а затем целую уста коралловые, ручки беленькие и все членики тельца твоего беленького, моя возлюбленная». В таком же сентиментально-слащавом духе написаны все послания Мазепы к своей «любимой Мотроньке».

Из исторических хроник известно, что очаровательная панна Мотря, так и не вкусившая любовных прелестей неистового поклонника, в конце концов благополучно вышла замуж.

Жизнь тем временем продолжалась. И казалось, ничто не предвещало бури, которая грозила не только личному счастью гетмана, но и всей его политической карьере. Полтавская битва стала роковой ошибкой в цепочке блистательных политических интриг Мазепы. Он сделал ставку на сотрудничество с врагом Петра I, шведским королем Карлом XII. Дальнейшее известно. Гетманская ставка, расквартированная в Батурине, была разгромлена российскими войсками, а шведы разбиты Петром I. Мазепе пришлось вместе с Карлом XII бежать в Турцию. Там он прожил недолго, страшные потрясения последних лет исчерпали жизненные силы старого гетмана. Иван Мазепа скончался в 1709 г. в селе Варницы близ Бендер. В точной дате смерти Мазепы имеются существенные расхождения. Согласно одним источникам, гетман умер 22 или 28 августа, а по другим — 22 сентября или 2 октября, упоминается даже 18 марта 1710 г.

Но даже смерть и упокоение тела гетмана Ивана Мазепы вызвали множество различных легенд. Вот некоторые из них. Первая: Мазепа умер от неизвестной болезни, напоминающей сифилис, а на смертном одре страдал от вшей, которые ничем нельзя было вывести и которые буквально заедали его. Вторая: его отравили наймиты Петра I. И наконец, согласно третьей, инсценировав свою смерть и даже похороны, Мазепа тайно перебрался в Киев, принял иночество и в покаянии закончил свою жизнь, замаливая грехи.

Что касается погребения, то Мазепу похоронили в церкви Св. Юрия в румынском городе Галац. Но янычары в поисках золота отрыли труп гетмана, сорвали с него одежды и бросили в Дунай. Позже верные Мазепе люди нашли его тело и вновь захоронили.

Что ж, надо прожить поистине необыкновенную жизнь, чтобы даже своей смертью суметь озадачить потомков.

Франклин Бенджамин

(род. в 1706 г. — ум. в 1790 г.)

Американский философ, ученый, политик, отдавший много сил не только науке, но и любовным увлечениям.

По давней исторической традиции некоторые американские биографы одного из «отцов-основателей» Соединенных Штатов Америки Бенджамина Франклина считают, что большинство его любовных увлечений строились на весьма платонических чувствах. Однако так не думают европейцы, в частности французские исследователи, которые отмечают прочную репутацию великого американца как ценителя и знатока женщин, сохранившего немалую сексуальную энергию до глубокой старости. Сыграли свою роль и отменное здоровье

Франклина, полученное по наследству от родителей, и желание доказать свою состоятельность во многих областях деятельности — науке, бизнесе, литературе, политике. И разумеется, в интимной сфере, которой он очень интересовался, особенно в молодые годы.

Да и женщины почти всегда отвечали взаимностью на ухаживания остроумного, жизнерадостного Франклина, привлекавшего к себе внимание не столько внешностью, сколько уважительным отношением к независимым взглядам своих прекрасных собеседниц. К такому поведению его приучила сама жизнь — насыщенная и бурная.

Бенджамин Франклин родился 17 января 1706 г. в г. Бостоне. Его отец Джозайа Франклин содержал многочисленную семью и занимался не очень приятным, но зато прибыльным ремеслом: его небольшая мыловаренная мастерская поставляла на бостонский рынок мыло и сальные свечи. Мать Бенджамина, Абиа Фолгер, была второй женой Джозайи, а всего в семье было семнадцать детей.

Даже при самых скромных потребностях прокормить такое семейство было нелегко. Поэтому Франклин-отец трудился не покладая рук и приобщал к профессии старших сыновей. А девочки с семи лет становились помощницами матери. Все домочадцы носили самую простую одежду и были приучены к умеренности в еде и экономии на всем, на чем только можно сэкономить. Видимо, такой образ жизни и вдохновил уже зрелого Бенджамина на целый ряд блестящих афоризмов о бережливости, типа: «Прежде чем советоваться с прихотью, посоветуйся со своим кошельком» или «Легче подавить в себе первое желание, чем удовлетворить все последующие».

Дети росли физически крепкими, веселыми и здоровыми. Бен, как называли юного Франклина, еще в раннем детстве научился прекрасно плавать, был отличным гребцом. Отменное здоровье, унаследованное от родителей, он сохранил до глубокой старости.

Из-за скудных средств отец не мог дать Бену хорошее образование, хотя мальчик отличался незаурядными способностями и тягой к знаниям. Учеба ограничилась двумя годами грамматической школы, после чего Бен вынужден был стать помощником отца в свечном и мыловаренном деле. Но Джозайа видел, что оно сыну не по душе, а потому познакомил его с бостонскими ремесленниками, которые научили подростка работе в кузнице и на токарном станке, а также обжигу кирпича. Владение этими ремеслами очень пригодилось Франклину позже — во время научных исследований, при которых все оборудование он изготавливал собственными руками.

Читать Бенджамин научился еще в пять лет. Чуть позже он зачитывался «Жизнеописаниями» Плутарха, любил книги, популярно рассказывающие о различных изобретениях и научных опытах. Страсть к чтению определила и дальнейшую судьбу Бена. В конце концов отец пришел к выводу, что есть единственная профессия, которая понравится сыну-книголюбу — печатание книг. Так в 12 лет Франклин стал учеником своего старшего брата Джемса, который, изучив типографское дело в Англии, оборудовал в Бостоне собственную типографию.

Целеустремленность Бена, его готовность пожертвовать всем ради знаний были поистине поразительными. Круг его интересов быстро расширялся. Он теперь читал книги по геометрии, арифметике, риторике, логике, увлекся диалогами Сократа в изложении Платона. Особенно Франклина привлек сократовский метод ведения полемики. Подражая древнегреческому мудрецу, Бен научился так формулировать свои вопросы, что ставил собеседников в тупик. Однако, приобретя опыт в споре, юный полемист вскоре почувствовал что-то неладное в своих победах. Перелом произошел после того, как к нему подошел один из друзей и сказал: «Бен, ты невозможен. Твои мнения носят оскорбительный характер для каждого, кто с тобой не согласен. Они стали обходиться так дорого, что ими уже никто не интересуется». Бенджамин проанализировал свое поведение и сделал правильный вывод. Позже в своей «Автобиографии» он вспоминал: «Теперь я предпочитал говорить „мне кажется“ или „мне думается“, „я бы сказал, что…“, „если я не ошибаюсь“». Вполне возможно, что именно из этих воспоминаний сложился у Франклина другой, не менее точный афоризм: «Опыт — это дорогая школа, но что делать, если для дураков нет другой школы».

Тем временем подходил к концу срок контракта, заключенного между Бенджамином и Джемсом, а заодно и ученичества. 17-летний Франклин стал одним из лучших специалистов в типографском деле. К тому же у него был и опыт литературной работы: несколько его статей на актуальные социально-политические темы имели большой успех у жителей Бостона. К этому времени относится и начало самостоятельного изучения языков. Франклин прекрасно владел французским, испанским, итальянским, хорошо знал латынь.

Получив возможность самостоятельно распоряжаться своей судьбой, Бенджамин покинул родительский дом и уехал в Филадельфию — один из быстро развивающихся городов Северной Америки. Устроившись в местную типографию, молодой бостонец вскоре стал хорошо зарабатывать, что позволило ему безбедно существовать в новых условиях. В 1730 г. определенным образом упорядочилась и личная жизнь 24-летнего Франклина. Полутора годами раньше, уезжая в Лондон для закупки оборудования, он оставил в Америке невесту, девушку по имени Дебора Рид. Вернувшись на родину, Бенджамин узнал, что она вышла замуж, но крайне неудачно. Почувствовав себя в какой-то мере ответственным за неудавшийся брачный союз, он решил жить с Деборой в гражданском браке. Избранница Бена оказалась хорошей женой, такой же трудолюбивой и бережливой, как он сам. Она охотно помогала мужу в его делах, складывая и сшивая брошюры, скупая льняные полотнища для изготовления бумаги и присматривая за домом. Супруги не держали слуг, их стол был простым, а обстановка самой скромной. «Дебора, — писал один из биографов Франклина, — была статной, яркой женщиной, правда, не очень образованной, а иногда резкой. Она мало интересовалась занятиями мужа и его размышлениями, но была предана ему, бережлива и благоразумна». Преданность и благоразумие Деборы оказали благотворное влияние на Бенджамина, который весьма критически отзывался о своих увлечениях женщинами до женитьбы. «Неукротимые страсти юношеского возраста, — вспоминал прагматичный Франклин, — часто толкали меня на связи с женщинами легкого поведения, что влекло за собой известные расходы, большие неудобства, а также постоянные угрозы моему здоровью, хотя, к величайшему счастью, я избежал этой опасности».

Дебора Рид родила дочь Сару и сына, умершего в четырехлетием возрасте. Она также воспитывала незаконнорожденного сына Франклина, Уильяма, родившегося от связи с женщиной, имя которой осталось неизвестным. Впрочем, Бенджамин и Дебора, несмотря на то что долгие годы состояли в гражданском браке, вместе жили не так уж и много. Дебора очень боялась морских путешествий и отказывалась сопровождать Франклина в его многочисленных поездках по стране и Европе, — а он и не настаивал.

В 1734 г. Франклин познакомился в Бостоне с молодой красивой женщиной по имени Кэтрин Рэй. Вместе они совершили путешествие в дилижансе в Ньюпорт. Что произошло между ними во время этого путешествия, так и осталось их тайной, но до конца жизни Бенджамин поддерживал с Кэтрин тесную связь. Однако на этом любвеобильный Франклин не остановился, попытавшись позже завести небольшую интрижку с Бетти, двоюродной сестрой Кэтрин, также пригласив ее в путешествие. Но в этом случае он потерпел фиаско.

У Бенджамина была еще одна романтическая связь, не оставшаяся незамеченной друзьями и знакомыми. Одно время Франклин был страстно увлечен красивой вдовой Маргарет Стивенсон, владелицей дома, в котором он жил вместе с Деборой. Их любовные отношения длились несколько лет. Однажды Дебора получила письмо от старого друга Франклина, Уильяма Страхана, который был весьма озабочен тем, что Бенджамин постоянно подвергается «сильному искушению». Возможно, он имел в виду то, что какое-то время и дочь Маргарет, юная Полли, тоже была любовницей Франклина.

Выше уже было сказано о разносторонних дарованиях Франклина, в том числе и литературных. Он писал на самые различные темы. Но один из его опусов заслуживает особого внимания, учитывая тему нашей книги. В 1745 г. 39-летний Франклин написал письмо, в котором высказал ряд своих соображений по поводу сексуальных отношений между мужчиной и женщиной. Это послание со временем стало одним из самых ценных эпистолярных раритетов. Оригинал письма хранился в архивах министерства иностранных дел США и впервые был опубликован лишь в 1926 г. До сих пор неизвестно, написал ли Франклин это письмо для кого-либо из своих друзей или же сочинил его для собственного развлечения. В том случае, если это ответ действительно живущему в то время «другу», то тот, видимо, просил совета у Франклина относительно того, как научиться контролировать свои сексуальные желания. Ответ был лаконичен: «друг» должен был срочно подыскать себе жену, причем он поступит мудро, если выберет не молодую, а более зрелую женщину. Этим советом практичный Франклин не ограничился и подробно, по пунктам обосновал оправданность такого шага. Доказательства он привел следующие:

«1. Зрелые женщины умнее, они больше видели и знают. Они более приятны в качестве собеседников.

2. Когда женщины теряют красоту, они учатся всегда быть примерными. Чтобы сохранить свое влияние на мужчину, они учатся быть ему полезными во всем — оказывать всяческие услуги, быть нежными. Они — лучшие друзья и помощники, если у тебя случилась какая-либо неприятность или ты заболел.

3. Зрелые женщины имеют меньше шансов родить ребенка. А как ты знаешь, рождение нежеланного ребенка вызывает огромное количество проблем и неудобств.

4. Если зрелая женщина решается на интимную связь с другим мужчиной у тебя за спиной, она всегда сделает это с большим умением и тактом. Зрелая женщина, в отличие от молодой, всегда старается сохранить твою репутацию. Что же касается ее собственной репутации, то в том случае, если о ее связи становится известно, люди всегда постараются понять и простить зрелую женщину (но уж никак не молодую!), которая решила взять под свое покровительство молодого человека с тем, чтобы обучить его хорошим манерам или, например, дать ему несколько ценных советов относительно здоровья и благополучия во время встреч с проститутками.

5. При встречах со зрелыми женщинами ты гораздо меньше грешишь. Если же ты встретил на своем пути юную девственницу и согрешил с ней, ты можешь сделать ее несчастной на всю жизнь.

6. У тебя будет меньше угрызений совести. Ты можешь впоследствии горько сожалеть о том, что сделал молодую девушку несчастной, но ты никогда не будешь раскаиваться в том, что сделал зрелую женщину счастливой.

7. И последнее. Они так признательны потом за все!!!»

Правда, в своих отношениях с женщинами Франклин далеко не всегда придерживался им же определенных правил. Даже в старости он проявлял необычайное пристрастие к любовным приключениям с дамами, которые были гораздо моложе его. Так, в Париже предметом ухаживания 70-летнего Франклина стала 30-летняя очаровательная француженка Брийон де Жуй. Романтичная и музыкально одаренная, она кружила головы многим. Влюбчивый Бенджамин не мог не поддаться ее обаянию. Широкую известность получил в Париже случай, когда Франклин со своим другом играл партию в шахматы возле ванны, в которой нежилась Брийон. Интимных отношений между ней и знаменитым американцем скорее всего не было, но явно не по причине отсутствия желания у восторженного поклонника.

Вообще, парижский период жизни составил особую страницу биографии Бенджамина Франклина. Впервые он посетил столицу Франции в 1767 г. как частное лицо. К этому времени он уже сменил свой скромный костюм на модное платье и даже надел напудренный парик. «Подумайте только, — с иронией писал Франклин друзьям, — какой у меня вид с маленькой косичкой и открытыми ушами». К слову сказать, прибыв во Францию в 1776 г., уже в качестве посла, Франклин полностью отверг французскую моду — теперь он ходил в скромном коричневом кафтане, его длинные волосы были гладко причесаны, а парик заменила шапка из куньего меха. Но популярность заокеанского посла во Франции была так велика, что ему не только простили эксцентричность в одежде, но даже сделали ее образцом для подражания. Парижские франты отказывались от париков и заказывали у парикмахеров прически «а-ля Франклин». Его бюсты и портреты украшали витрины модных магазинов и кафе, а его барельеф изображали на кольцах, медальонах, тросточках и табакерках.

Кроме вышеупомянутой Брийон де Жуй в Париже Франклин завел близкое знакомство еще с одной прелестной женщиной, Анной Катрин Гельвеций, вдовой известного философа. Именно ей суждено было стать его последней любовью. Франклин даже делал ей предложение, и хотя Анна Катрин не приняла его, их близкие отношения длились до 1785 г. — до его отъезда в Америку, а любовная переписка между ними продолжалась до самой смерти Франклина.

Сексуальная раскованность американского джентльмена нередко вызывала искреннее недоумение окружающих. В анналы его биографии вошел почти анекдотический эпизод, наглядно демонстрирующий пренебрежение знаменитого политика ко всяким условностям. В зрелом возрасте он очень полюбил принимать солнечные ванны, причем делал это полностью обнаженным. Одна из его многолетних пассий Полли Стивенсон по этому поводу говорила: «Он очень любит быть в костюме Адама и нисколько не боится в нем простудиться». Как-то Франклин загорал в своем любимом «костюме» на лужайке перед домом своего друга. Заметив, что к нему приближается служанка с письмом, он поднялся и быстро пошел ей навстречу, поскольку очень ждал этого письма. И был чрезвычайно удивлен, когда женщина, увидев его, в ужасе бросилась бежать прочь. Заскочив в дом, служанка подняла страшный крик, рассказывая всем, что Франклина убили индейцы, а за ней гнался сам вождь краснокожих.

Подобные шутки были вполне в стиле Бенждамина. Можно вспомнить еще одну. В данном случае речь идет об эпитафии, о которой он сам побеспокоился заранее. Вот какой текст желал бы видеть на своем надгробии «отец-основатель» Америки:

БЕНДЖАМИН ФРАНКЛИН

ИЗДАТЕЛЬ

Подобно переплету старой книги,

Лишенной своего содержания,

Заглавия и позолоты,

Покоится здесь его тело На радость червям.

Но само произведение не пропало,

Ибо, сильное верой, оно вновь возродится

В новом,

Лучшем издании,

Проверенном и исправленном автором.

И хотя эта эпитафия осталась лишь в проекте и на могиле Франклина в Филадельфии, где он покоится вместе с женой, лежит простая каменная плита, на которой указаны лишь их имена, сам факт ее существования свидетельствует об огромном заряде оптимизма, который никогда не покидал этого человека. Даже в последний год жизни, будучи прикованным к постели, страдая от нестерпимых болей, вызванных почечно-каменной болезнью, он сохранял бодрость духа и ясность мысли.

Бенджамин Франклин скончался 17 апреля 1790 г. Никогда до этого в Америке никого не хоронили так торжественно и при такой всенародной скорби. В последний путь его провожали тысячи людей, в гавани Филадельфии в знак траура все суда приспустили флаги, а артиллерийская батарея пенсильванской милиции во время погребения отсалютовала своему создателю. Таким был итог земного бытия великого американского философа-просветителя и не менее великого жизнелюба.

Его считают великим писатели-моралисты и изобретатели, философы, ученые и политики, люди, которые признают истинную демократию и свободу высшими ценностями человеческого общества. Франклин вошел в историю, хотя с несколько меньшим триумфом, и как покоритель женских сердец, словно продемонстрировав тем самым жизнеспособность, стойкость и выносливость нарождавшейся американской нации.

Орлов Григорий Григорьевич

(род. в 1734 г. — ум. в 1783 г.)

Фаворит российской императрицы Екатерины II.

Фамилия Орловых, хотя и не особенно знатная, но весьма древняя, стала одной из самых знаменитых в российской истории XVIII века. Глава семейства, Григорий Иванович Орлов, долгие годы тянул солдатскую лямку и в царствование Петра I дослужился до полковника стрелецкого войска. Участвовал в Северной войне и Турецком походе и, как сказано в графских дипломах Орловых, «на всех баталиях за отличную храбрость и за претерпленные раны почтен был от императора Петра Великого золотой цепью». В царствование Елизаветы Петровны Орлов-старший перешел на гражданскую службу и некоторое время был губернатором в Новгороде. Однако наибольшую славу России и фамилии принесли его сыновья, коих у Григория Ивановича было пятеро, — Иван, Григорий, Алексей, Федор и Владимир.

Дети воспитывались в сухопутном шляхетском кадетском корпусе, где получили лучшее для того времени военное образование. По окончании корпуса братья Орловы освоились в Петербурге, где начали службу в знаменитом Преображенском полку. Это была большая честь, а самое главное, возможность попасть под покровительство государыни Елизаветы Петровны.

Солдаты-преображенцы пользовались особой вольницей. К их услугам были трактиры и питейные дома, вино и карты, бильярд и красавицы. Братья Орловы так легко и естественно вписались в этот быт, в этот новый жизненный ритм, так хорошо освоили незамысловатые пути-дороги от казармы до кабаков и прочих увеселительных заведений, что скоро стали первенствовать в разгульной жизни и сделались постоянными героями устной столичной скандальной хроники.

«Все пятеро, — писал об Орловых историк Тьебо, — были громадного роста и необычайной силы, какую редко встретишь, по крайней мере в Европе. Второй брат, Григорий, был самый красивый; а третий, Алексей, — самый сильный из всех».

А по свидетельству историка В. Ключевского: «Центром, около которого соединялись офицеры, служило целое ядро братьев Орловых, из которых особенно выделялись двое, Григорий и Алексей: силачи, рослые и красивые, ветреные и отчаянно смелые, мастера устраивать по петербургским окраинам попойки и кулачные бои насмерть, они были известны во всех полках как идолы тогдашней гвардейской молодежи».

Григорий Орлов (собственно, благодаря ему Орловы и возвысились) был, пожалуй, самым непутевым и самым добрым из братьев. В гвардии его обожали все: рубаху последнюю снимет и отдаст, не жалея, чтобы выручить человека. А вот Алексей Орлов (имевший прозвище Алехан) был прижимист и дальновиден. Внешне добродушный и ласковый, он никогда не упускал своей выгоды, а прибыль издали чуял. Алехан был самым сильным и дерзким. Ударом палаша отрубал быку голову, одной рукой останавливал за колесо карету, запряженную шестеркой лошадей. Алехан вызывал на кулачный бой десяток гренадеров, бился об заклад — на деньги. Весь в крови, но в ногах стойкий, укладывал наземь десятерых. Если старший Иван не успевал деньги у братьев отнять, то они шли в кабак и пропивали все вместе с такими же, как и они, разгульными подругами.

Как уже говорилось, богатырским сложением и необычайной силой отличались все пятеро братьев Орловых, а Григорий выделялся еще и той красотой, которая удивительным образом сочетается с мужской статью и необыкновенной энергией. Выдвинулся он во время Семилетней войны, когда в сражении при Цорндорфе был тяжело ранен, но не покинул поле боя. Григорий Орлов лично пленил графа Шверина, бывшего адъютантом прусского короля; вместе с пленником был отправлен в Кенигсберг. Там Орлов разбил немало женских сердец, став желанным гостем в домах прусских бюргеров. И впрямь красавцу-гренадеру равных в любви не было, о его неутомимости в постели сплетничало все столичное офицерство.

После возвращения в Петербург Григорий стал адъютантом генерал-фельдцейхмейстера, всесильного графа Петра Шувалова. При знатном вельможе Орлову жилось весьма вольготно. Но в один из дней, после обеда при дворе, Шувалов принес в Артиллерийскую контору огромный ананас со стола царицы, еще не ведая, что этот заморский фрукт, не без помощи ловеласа-адъютанта, словно бомба, взорвет его счастье и благополучие.

Эту экзотическую диковинку граф и сам не съел, и жену не угостил, а велел своему адъютанту отнести княгине Елене Куракиной. Связь княгини с Шуваловым была известна всему Петербургу. В старинных мемуарах отмечалось: «Куракина была слишком опытная дама и всегда гордилась, что имела лук Купидона, постоянно натянутый…»

Елена Куракина осталась довольна не только ананасом, но и Григорием. Таким образом, Шувалов сам толкнул адъютанта в объятия своей возлюбленной.

Попутно Григорий вступил в связь с еще одной знатной дамой, графиней Прасковьей Брюс, ближайшей подругой великой княгини Екатерины, будущей императрицы.

Как-то в ненастный день скучающая великая княгиня обратила внимание на незнакомого офицера. Она даже подумала: «Вот редкая картина: голова Аполлона на торсе Геракла». Чуть позже, встретив свою подругу, графиню Прасковью Брюс, она обратила внимание на то, что та имеет подозрительно блаженный вид. Тогда графиня и не преминула похвастаться Екатерине, что провела поистине счастливую ночь. И назвала имя своего возлюбленного — Григорий Орлов.

Правда, счастье графини длилось недолго. Вскоре она узнала, что Григорий, посещая ее вечером, по утрам ублажает княгиню Куракину. Рассерженная Прасковья Брюс решила открыть глаза Шувалову, рассказав ему о шалостях его адъютанта. Графа настолько потрясло это известие, что он тут же слег, разбитый параличом, и вскоре скончался.

С тех пор Екатерина и заинтересовалась Григорием Орловым. Причем интерес ее был чисто женский — развращенная эпоха диктовала свои нравы, при которых мужчина становился тем желаннее, чем больше у него было любовниц. Со всем пылом истосковавшейся женщины Екатерина отдалась Григорию, и лишь потом, опомнясь от чувственных наслаждений, сообразила, что популярность Орловых в столичной гвардии может сослужить ей немалую пользу. Более того, она поняла, что нуждается не столько в любовнике, сколько в верных соратниках, имеющих большое влияние в армии.

В конце лета 1761 г. Екатерина ощутила признаки беременности. В положенный срок, боясь вскрикнуть, она родила у себя в покоях сына (будущего графа Бобринского), и ее верный слуга Вася Шкурин, завернув младенца в простыню, будто сверток с бельем, тайком вынес его из дворца. Теперь, освободясь от плода, Екатерина могла действовать более решительно.

События при дворе вскоре последовали с такой быстротой, что любовный роман превратился в политический союз — решающий для Екатерины, для Орловых и для всей России.

Еще более нуждался в Екатерине сам Григорий Орлов. Понятно, что он был не последним человеком при дворе, а как-никак популярным светским кавалером, блестящим боевым офицером, чья отвага проявлялась и в воинском деле, и в любви. Но ему этого было мало. Григорий мечтал о более высоком положении, достичь которого было возможно лишь благодаря тесной связи с претенденткой на престол. Страсть великой княгини могла разом решить все проблемы, удовлетворив честолюбие и создав благодатную почву для собственного возвышения и возвышения всего клана Орловых. Вот почему эту связь необходимо было закрепить более основательно. Видимо, именно тогда Екатерина дала Григорию слово стать его женой после смерти Петра III. Намек Орлову был ясен: кончину императора следовало ускорить.

28 июня 1734 г. произошел дворцовый переворот, во главе которого стояли братья Орловы. Вскоре, тоже не без участия Орловых, а именно Алексея, при загадочных обстоятельствах скончался император Петр III. Путь к трону Екатерине был расчищен. Она щедро отблагодарила Орловых за помощь: братья были возведены в графское достоинство, а Григорий произведен в генерал-майоры и действительные камергеры. Фаворит занял комнаты в Зимнем дворце на первом этаже. Над ним располагались покои императрицы, которые соединялись с нижними тайной винтовой лестницей.

Влияние Григория Орлова на Екатерину после восшествия ее на престол было столь велико, что даже встал вопрос о возможном браке и причислении их незаконнорожденного сына к царской семье. Но молва эта вызвала недовольство гвардейцев, к тому же один из влиятельных вельмож, воспитатель цесаревича Павла, граф Панин доходчиво объяснил Екатерине: «Приказание императрицы для нас закон, но кто же станет повиноваться графине Орловой?»

Став фаворитом, Орлов не изменил своих пристрастий ко всякого рода забавам. Он вообще был натурой увлекающейся. В крещенские морозы, например, забавлялся тем, что заливал емкости водой, оставлял их на улице и радовался, как ребенок, громким ночным взрывам. Он перепортил все ценные шелковые обои в спальне Екатерины, пытаясь извлечь из них электрические искры. Наконец, электричество он сумел обнаружить даже на Екатерине — голубые искры сыпались из ее волос, когда она расчесывала их в темноте, а между простынями ее постели слышалось легкое потрескивание. Екатерина совсем потеряла покой, когда Орлов начал на полигонах испытывать орудия. Он закладывал в них столько пороха, что пушки разносило в куски, прислугу калечило и убивало.

Но Григорию прощалось все. А своей подруге Прасковье Брюс Екатерина не раз жаловалась, что как женщина глубоко несчастна: здоровая красота Орлова ее совсем не утешает, ибо ею пользуется слишком много других женщин.

Это и понятно: их разделяла незримая социальная преграда. Орлов, при всей его неимоверной храбрости, становился труслив перед препятствием, которое стояло между ним, мужчиной, и ею, женщиной, разделявшим их на императрицу и верноподданного. Фаворит хотел бы видеть в Екатерине равную себе и приходил в ярость при мысли, что все считают его приближенным императрицы. Впрочем, обладая ею, Орлов не обманывался: перед ним — императрица, стоящая намного выше его, а потому он, как мужчина, искал забвения в среде женщин, которые стояли на социальной лестнице гораздо ниже его. Отсюда — фрейлины и прачки, отсюда и Прасковья Брюс!

В таком положении, которое по-человечески легко понять, Екатерина для обретения душевного спокойствия избрала самый опасный путь. Муки ревности она предпочитала подавлять не уговорами или упреками, а откупом. Это означало следующее: когда Григорию приглянулась жена Олсуфьева, Екатерина пожаловала своему фавориту тысячу крепостных, только бы тот оставил любовницу в покое. Увлекся Гришенька княжной Гагариной — императрица подарила ему пряжки с бриллиантами, только чтобы больше не слыхать об этой наглой девке. А когда Орлов обижался на свою Като, та задабривала его собственным портретом с алмазами.

Это была постоянная борьба, но борьба неравная. И у Орлова конечно же было больше сил и нервов для того, чтобы неизменно выигрывать эти мучительные поединки, заканчивавшиеся циничной коммерческой сделкой…

Но изредка между Орловым и Екатериной все же возникали благостные минуты. В такие моменты они одевались попроще, незаметно выскальзывали из дворца и, не узнанные никем, ехали на Васильевский остров — там их встречал Василий Шкурин, бывший лакей, а ныне камердинер.

Шкурин выводил мальчика, и они суетливо засыпали его царскими подарками и сластями. Это был их сын Алексей Григорьевич — граф Бобринский (от названия имения Бобрики), плод их любви.

Иностранные дипломаты пристально следили за романом императрицы с Орловым, гадая между собой — чем все это завершится? Людовик XV исправно получал депеши из Петербурга такого характера: «Орлову недостает только звания императора… Его непринужденность в обращении с императрицей поражает всех, он поставил себя выше правил всякого этикета, позволяя по отношению к своей повелительнице такие чудовищные вольности, которых не могла бы допустить ни одна уважающая себя женщина…»

Екатерина действительно внешне держалась как любовница, потакавшая всем капризам своего любовника. Она писала в Париж мадам Жоффрен: «Когда пришло Ваше последнее письмо, граф Орлов был в моей комнате. Есть одно место в письме, где Вы называете меня деятельной, потому что я работаю над составлением законов и вышиваю шерстями. Он, отъявленный лентяй, хотя очень умный и способный, воскликнул: „Это правда!“ И это первый раз, что я услышала похвалу от него. И ею я обязана Вам, милостивая государыня».

Милости, которыми осыпала императрица своего фаворита, поражали воображение современников. Кроме графского достоинства, Орлову были даны чины генерал-адъютанта, генерал-директора инженеров, генерал-аншефа, генерал-фельдцейхмейстера, иначе говоря — командующего всей русской артиллерией, президента Канцелярии Опекунства иностранных колонистов, начальника всех укреплений. Кроме того, при бесплатной квартире, пропитании и покрытии всех расходов, фаворит получал 10 000 рублей ежемесячно карманных денег, имел десятки тысяч крепостных крестьян, земли, дворцы, дачи.

Похоже, что все годы связи с Григорием Орловым Екатерина пыталась всем представить его таким, каким он никогда не был, да и не мог быть в силу своего мягкого и добродушного характера. Императрица старалась доказать всем (и в первую очередь — Европе), что ее фаворит — не любовник, а главнейший помощник в государственных делах. Иностранным послам она рассказывала сущие небылицы о том, как Орлов помогает ей распутывать самые сложные политические вопросы. А в письмах к мадам Жоффрен она даже уверяла, что при чтении Монтескье фаворит делал столь тонкие замечания, что все только ахали.

Между тем Григорий по-прежнему любил кулачные драки, вольтижировку в манежах, фехтование на шпагах, поднятие непомерных тяжестей и любовные игры со случайными девицами. Разумеется, представлять Орлова только лишь праздным фаворитом-гулякой и развратником было бы большим заблуждением. Став одним из первых сановников государства, Орлов старался восполнить свое образование, в особенности интересовался естественными науками, покровительствовал драматургу Фонвизину, был другом Ломоносова, состоял в переписке с Ж. Ж. Руссо. Григорий Григорьевич стал одним из основателей Вольного Экономического Общества и первым выборным его председателем. Орлова также серьезно интересовал вопрос об улучшении быта крестьян; именно он подсказал Обществу объявленную известную тему: «Полезно ли дарование собственности крестьянам?» Он участвовал в Комиссии по составлению Уложения в качестве депутата от дворян Копорского уезда и был выбран в маршалы комиссии, но отказался от этого звания.

Казалось, привязанность Екатерины к Григорию Орлову никогда не ослабеет. Но ведь известно, что опытные властители всегда интуитивно чувствуют необходимость в политических переменах, и особенно в «кадровых перестановках». От внимания придворных не ускользнуло то, что между Екатериной и ее возлюбленным время от времени начали возникать «небольшие недоразумения», часто переходящие в ссоры. Это были первые трещины, сулившие в будущем более серьезные последствия.

В 1771 г. Екатерине, которая уже начала охладевать к Орлову, представился случай избавиться от фаворита раз и навсегда. Она отправила его в Москву, где в то время свирепствовала чума, чтобы тот утихомирил перепуганный и взбунтовавшийся народ. Никто из ближайшего окружения императрицы не сомневался в том, что вряд ли Орлов возвратится из чумного города в столицу. Это понимала и сама императрица, горячо с ним попрощавшаяся.

Но Орлов заверил всех, что вернется с триумфом. И действительно, в Москве он проявил незаурядное мужество: от чумы не прятался, всюду ходил открыто, с веселым и приветливым лицом. Свой дворец на Вознесенской улице Орлов сразу же по приезде отдал под размещение госпиталя. Затем отправился в тюрьму, где собрал убийц и воров, предложив им убрать из Москвы все трупы, пообещав за это волю. Тюрьма мигом опустела. Удивительно, но вся эта братия не разбежалась, а честно приступила к выполнению очистных работ.

Когда Орлову сообщили, что все служители при больницах умерли, он тут же объявил по Москве, что люди крепостного состояния, кои добровольно пожелают в госпиталях ухаживать за чумными больными, после вольными станут. Жертвуя собой, крепостные таким образом избавлялись от рабства.

По выходе выздоровевших из больницы Орлов давал холостякам по пять рублей, женатым по десять. А тех, «кто добра не понимал и по домам выморочным заразные пожитки грабил», Григорий вешал с удивительной легкостью, будто всю жизнь только этим и занимался.

Постепенно Москва очистилась: от заразы, от покойников, от собак, от кошек, от крыс. Чума отступала, а морозы, ударившие разом, довершили дело. После таких тяжких трудов фаворит императрицы, попутно успев соблазнить еще одну глупую вдову, вконец ошалевшую от внимания к ней столь высокой персоны, умчался обратно в Петербург.

И хотя Екатерина не ожидала увидеть его снова, но расплатилась с ним сполна. Она приказала воздвигнуть в Царском Селе триумфальную арку с надписью: «Орловым от беды избавлена Москва». Тогда же ему был присвоен титул князя. А на берегу Невы построен для фаворита Мраморный дворец, на фронтоне которого императрица велела начертать: «Здание Благодарности». Тогда же Григорий Орлов стал носить княжеский титул (он был князем Священной Римской, то есть Австрийской империи). Однако Екатерина называла своего фаворита и князем, и графом.

Правда, достаточно было Григорию в 1772 г. уехать в качестве полномочного посла на переговоры с турецкими представителями в Фокшаны, как все стремительно изменилось. Екатерина тут же использовала благоприятную для нее ситуацию. При дворе стало известно о появлении нового фаворита. Сначала это был Васильчиков, а после сердце императрицы надолго завоевал сиятельный князь Григорий Потемкин. Как остроумно заметил один историк: «Место фаворита при Екатерине никогда не было пустым, но всегда оставалось потенциально свободным».

Переговоры с турками о заключении мира были сорваны. И главной причиной их срыва стал горячий нрав Орлова. Когда до него дошла весть о том, что в его отсутствие место при императрице занял другой, он тут же покинул Фокшаны и помчался в Петербург. Добраться до столицы Григорий Орлов не успел, ибо навстречу ему был выслан курьер с распоряжением Екатерины отправляться в имение. Ему предлагалось подать в отставку. Вчерашнему некоронованному правителю России был запрещен въезд в Петербург. Его право и обязанность — так звучал приказ Екатерины — выехать подальше от Петербурга «в любую иную местность Российской империи».

Но не таков был Орлов, чтобы сдаться без боя. Остановившись неподалеку от столицы, он негодует, отказывается подчиниться, забрасывает бывшую возлюбленную письмами, умоляя о встрече и, очевидно, надеясь, что при виде его Екатерина не устоит.

Но наступил момент, когда ни об уступках, ни о снисхождении со стороны императрицы речь уже не шла. Теперь ей ничего не стоило сказать: «Григорий Григорьевич Орлов был гений, силен, храбр, решителен, но мягок, как баран, и притом с сердцем курицы». Она и брату бывшего фаворита Алексею Орлову решительно предложила, хотя и за сказочно высокую цену, «все прошедшее придать совершенному забвению».

Начался торг, в результате которого Григорий Орлов получил титул светлейшего князя, огромную пенсию и прочие блага. Ему лишь не разрешалось жить в Петербурге и докучать императрице. Впрочем, примерно через год, когда чувства обоих уже охладели, Екатерина приняла его, и в ноябре 1773 г. бывший фаворит, один из богатейших людей России, преподнес своей императрице знаменитый алмаз «Орлов» — один из самых крупных в мире.

Правда, и после отставки Григорий не угомонился. Он еще немало попортил нервы Екатерине, когда вздумал составить счастье принцессы Луизы, для которой его ухаживания закончились непоправимой девичьей катастрофой. Луиза была сестрой принцессы Вильгельмины Ангальт-Цербстской, невесты царевича Павла. Ландграфиня-мать была смущена, а Екатерину душила запоздалая ревность, и она тут же отправила принцессу Луизу с матерью в Пруссию от греха подальше, щедро одарив на прощание этих знатных особ.

В 1776 г. 43-летний Григорий Орлов преподнес очередной «подарок» Екатерине — он страстно влюбился в одну из ее фрейлин, хорошенькую и грациозную Екатерину Зиновьеву, которая была его двоюродной сестрой. Юная прелестница не отвергла ухаживания такого знатного вельможи как Орлов, и год спустя они поженились. Но этот брак был расторгнут постановлением Синода согласно закону, по которому брачные отношения не могут иметь место среди особ с близкой степенью родства.

И здесь Екатерина проявила великодушие. Она не только не утвердила постановление Синода, но и наградила графиню своим усыпанным бриллиантами портретом — отличие статс-дамы двора.

Современники не жалели самых восторженных похвал молодой Орловой. Это ей, «романтической графине», по выражению одного из иностранных наблюдателей жизни русского двора, приписывались положенные на музыку, ставшие одним из популярных романсов конца XVIII в. стихи:

Желанья наши совершились,
Чего еще душа желает —
Чтоб ты мне верен был,
Чтобы жену не разлюбил.
Мне всякий край с тобою рай!

А Гаврила Державин посвятил Орловой такие возвышенные строки: «Как ангел красоты, являемый с небес, приятностью лица и разума блистала».

К сожалению, это была почти эпитафия. Счастливый брак Орловых оказался непродолжительным. У молодой княгини были слабые легкие, и с 1780 г. супруги жили за границей, поскольку врачи советовали ей переменить климат на более мягкий. Но болезнь оказалась неизлечимой, и, несмотря на многочисленные консультации знаменитых специалистов, в 1782 г. Екатерина Орлова-Зиновьева скончалась от чахотки в Лозанне.

Григорий Орлов пережил свою жену всего на шесть месяцев. «Тронувшийся в уме», по выражению современников, он вернулся в Москву, чтобы закончить земные дни в своем имении Нескучное на пятидесятом году жизни. Как писал один из очевидцев: «Орлов умирал в ужасном состоянии…»

Подводя итог, можно сказать, что светлейший князь Григорий Григорьевич Орлов испытал на своем веку столько, сколько может испытать только очень русский по духу человек, с его бесшабашной удалью, широтой натуры и душевной щедростью. Это была удивительная жизнь удивительного человека со всеми его нравственными взлетами и падениями, безудержным стремлением быть первым во всем — в ратных подвигах, в дворцовых интригах, в богатстве, славе и любви. Таким Григорий Орлов запечатлелся в истории государства Российского, таким вошел и в когорту легендарных любовников XVIII века.

Наполеон І

Настоящее имя Наполионе ди Буонапарте (род. в 1769 г. — ум. в 1821 г.)

Французский император, политический деятель и талантливый полководец. Благодаря победоносным войнам значительно расширил территорию империи, поставил в зависимость от Франции большинство государств Западной и Центральной Европы. Проявлял властность не только в государственных делах, но и в отношениях с женщинами.

Ни Жозефина, ни Мария-Луиза Австрийская, ни актриса Веймер, ни графиня Валевская и вообще никто из женщин, с которыми на своем веку сближался Наполеон, никогда сколько-нибудь заметного влияния на него не только не имели, но и не претендовали на это, понимая эту неукротимую, деспотическую и раздражительную натуру. Он терпеть не мог знаменитую мадам де Сталь еще до того, как разгневался на нее за оппозиционное политическое умонастроение, и возненавидел ее именно за излишний, по его мнению, для женщины политический интерес, за ее претензии на эрудированность и глубокомыслие.

А уж этих качеств, неприличных, по его мнению, для женщин, Наполеон простить не мог. Беспрекословное повиновение и подчинение его воле — вот то необходимейшее качество, без которого женщина для него не существовала. Да и не хватало ему времени в его бурной жизни на то, чтобы много думать о чувствах и длительно предаваться сердечным порывам.

Будущий французский император родился 15 августа 1769 г. в корсиканском городе Аяччо в семье мелкопоместного дворянина Карло-Марии Буонапарте и Летиции Рамолино. Это произошло три месяца спустя после завоевания Корсики французами. Семья была небогата и многодетна, и отец, стремясь дать сыновьям образование за казенный счет, отвез двух старших — Жозефа и Наполеона — в декабре 1778 г. во Францию.

После кратковременного пребывания в коллеже Отена Наполеон сначала был помещен на стипендию в Бриеннское военное училище, где и пробыл пять лет. Потом он учился в Парижской военной школе, которую окончил в 1785 г. по специальности артиллериста, получил звание младшего лейтенанта и был отправлен в полк, расквартированный неподалеку от Лиона.

14 июля 1789 г. взятием Бастилии началась Великая французская революция, которая круто изменила судьбу безвестного артиллерийского офицера. Бедный лейтенант без роду и племени, корсиканец с оливковым цветом лица, писавший и говоривший по-французски с ошибками, пришелец, прозябавший в глухом гарнизоне без связей, знакомств и денег, всего через пять лет стал бригадным генералом и близким другом самого влиятельного комиссара Конвента — Огюстена Робеспьера.

Однажды, весной 1794 г. старший брат Наполеона привел его в дом марсельского негоцианта Клари, где центром притяжения были дочери — Жюли и Дезире. С первого же посещения Наполеон и Дезире нашли общий язык. Сохранившаяся переписка между влюбленными, которым приходилось часто разлучаться, показывает, как быстро развивались их взаимные чувства. В своих письмах он признавался подруге: «Ваше очарование, Ваш характер незаметно завоевали сердце Вашего возлюбленного». Но в отличие от Дезире, всецело поглощенной любовью — «Люби меня всегда, все остальные несчастья для меня ничто!» — Бонапарта занимало многое другое. Все его помыслы были обращены к будущей войне в Италии. Она должна была приумножить славу Республики, славу ее полководцев, а значит, и его.

В письмах, которыми часто обменивались влюбленные, постоянно присутствовали слова любви и уверения в верности. «Я узнаю в каждом твоем слове мои собственные чувства, мысли… Твой образ запечатлен в моем сердце… Твой на всю жизнь», — писал Наполеон. Эти клятвы в неизменности чувств имели теперь более прочные основания: с весны 1795 г. Дезире и Наполеон были официально объявлены женихом и невестой.

Летом того же года генерал Бонапарт появился в доме Терезии Тальен — одном из наиболее влиятельных парижских политических салонов. Позднее на острове Святой Елены он вспоминал: «Мадам Тальен в то время была поразительно красива; все охотно целовали ей руки и все, что было можно».

В посланиях к своей невесте Бонапарт отзывался о салоне госпожи Тальен в пренебрежительно-равнодушном тоне, лишь слегка поддразнивая ее напоминанием об общепризнанной красоте Терезии. Но цель была достигнута. Дезире Клари была встревожена, с присущим ей даром интуиции она поняла, что из всех сообщаемых женихом новостей небрежные упоминания о мадам Тальен — самые важные.

Дезире волновалась не напрасно, когда к зиме 1795 г. реже стала получать почту от своего жениха, тем более что письма становились все холоднее. Она недоумевала, а разгадка оказалась совсем проста. В доме Тальен Бонапарт познакомился с одной из частых ее посетительниц. Она была уже не первой молодости и, по его собственному признанию, уступала в красоте хозяйке салона, но все-таки с первого взгляда показалась ему обворожительной.

Это была Мари-Жозефина Таше де ла Пажери, в замужестве виконтесса Богарне, вдова генерала, сложившего голову на гильотине в 1794 г. по приговору Революционного трибунала. Креолка с острова Мартиника, живая, быстрая в движениях и речи, умная, много испытавшая за 32 года жизни, она была, как говорили в начале XIX в., «авантюрьеркой» — женщиной смелой, готовой идти на риск. Злые языки приписывали ей много любовников, в том числе и всесильного диктатора Барраса.

По сравнению с простодушной, наивной Дезире новая знакомая казалась Бонапарту необыкновенной женщиной, воплощением аристократизма. Его житейский опыт был невелик, в особенности в том, что касалось женщин. Жозефине же Наполеон показался неловким, недостаточно легкомысленным, вероятно, ее отпугивала какая-то внутренняя сосредоточенность этого человека, бывшего в ее глазах по годам почти мальчишкой.

Однако оставаться и дальше только вдовой Богарне было уже невозможно. У Жозефины были дети — сын и дочь, их надо было воспитывать, а денег, которые она так любила, не хватало даже на самое необходимое. Брак с революционным генералом прочно страховал бы ее, жену казненного аристократа, от преследований или придирок нового режима.

Жозефина от природы была не глупа, и жизнь приучила ее быстро ориентироваться в обстоятельствах. Ей было нетрудно сообразить, что так пылко увлекшийся ею, нетерпеливый и даже чем-то напугавший ее своею страстностью корсиканец готов к тому, от чего упорно уклонялись ее прежние поклонники, — он был готов на ней жениться. Своей мягкой вкрадчивостью, умением сочувственно слушать речи собеседника Жозефина приворожила Бонапарта. Очарованный, он не без удовлетворения отмечал знатный титул и светский такт красивой любовницы. Он был от нее без ума и торопил скорее вступить в брак.

Бонапарт написал Дезире Клари холодное, жесткое письмо. Оно означало разрыв, и он ничуть не заботился о том, чтобы как-то смягчить силу удара. Наполеон не мог тогда даже предположить, что эта простенькая, наивная провинциалка из Марселя, которую он с легким сердцем бросил плачущей, через какое-то время станет королевой Швеции и Норвегии и переживет его на троне. Когда он, потеряв жену и сына, доживал свой век пленником на затерянном в океане острове, его первая невеста в Стокгольмском королевском дворце стала родоначальницей династии, и ныне царствующей в Швеции.

Бонапарт пренебрег и недовольством матери, несмотря на то, что привык считаться с ее мнением. Он никого и ничего не слушал. 8 марта 1796 г. в особняке мадам Богарне на улице Шантерен он зарегистрировал свой брак с Жозефиной. Причем их брачный контракт был полон сознательных неточностей: ради жены, которая была на шесть лет старше Бонапарта, были неправильно указаны годы рождения «молодых»: Наполеон прибавил себе два года, Жозефина убавила четыре, и разница исчезла.

Но хотя Наполеон и был всецело увлечен захватившим его сильным чувством к женщине, он ни на минуту не забывал о предстоящем ему испытании. Впервые ему было доверено командование армией: победить или погибнуть — среднего быть не могло. Через три дня после свадьбы он уже мчался на юг, в расположение французской армии.

Следует заметить, что всю итальянскую кампанию Бонапарт совершил, не расставаясь мысленно с Жозефиной. В частых письмах он не переставал умолять ее приехать к нему. Эти послания, полные страстного любовного бреда, свидетельствуют о необузданной, чувственной любви к жене. Он ревновал, болезненно подозревал ее в изменах, опять и опять вспоминал о поцелуях и ласках.

Жозефина не отказывалась ни от одной случайной интрижки и поехала к мужу лишь из-за желания поразвлечься, но отнюдь не гонимая тоской и любовью. Кроме того, шумные победы Бонапарта, популярность его имени, зависимость от него Директории — все это заставляло ее верить в возвышение Наполеона и предстоящее блестящее будущее. Она разъезжала по Италии, ее осыпали подарками, окружали вниманием молодые офицеры.

Возвращение Наполеона из Италии было с восторгом встречено парижанами. Успех похода, а значит, и успех мужа, которого она сразу не могла разгадать, теперь окрылял Жозефину. В осанке, в ее манере держать себя появилось что-то величественное. Казалось, она была рождена для того, чтобы царствовать. Бонапарту это льстило и нравилось. Он все еще находился под обаянием чар своей жены, ее власть над ним была велика. Впрочем, он тоже не был обижен, его постоянно окружало плотное кольцо почитателей и поклонниц: каждый стремился быть представленным самому знаменитому человеку Франции.

Итальянская кампания закончилась триумфом, и Буона-парте тут же убрал из имени и фамилии лишние буквы, чтобы покончить с корсиканским духом. Теперь его мечты простирались к владычеству над Францией, а там, глядишь, и над всем миром.

Соединение тонкого политического расчета и полуфантастического замысла порождало в голове Наполеона план похода в далекий Египет. Больше года он отсутствовал, а Жозефина не теряла времени даром. В Париж из «итальянской» армии она привезла штабного офицера Ипполита Шарля, который стал ее любовником и чиновником для поручений. А кроме того, были непрерывно сменяющиеся романтические забавы, о которых говорил весь Париж.

В самом начале сирийской кампании Наполеон узнал о проделках и недостойном поведении оставшейся во Франции жены. Слухи о Шарле и длинном, приумноженном сплетней списке случайных любовников были нестерпимы самолюбию Бонапарта. Его ярость была беспредельна: он осыпал проклятиями, солдатской бранью имя, которое еще вчера было самым дорогим.

Чтобы не остаться в долгу перед Жозефиной, он сошелся с Полиной Фуре, молоденькой женой одного из офицеров. Худенькая, мальчишеского сложения, она сумела, облачившись в мужскую одежду, обмануть всех и последовать за мужем в поход. Увы, ее вызывавшая восхищение преданность супругу оказалась не слишком прочной: она не устояла перед льстившим ей своими ухаживаниями Наполеоном. Лейтенанту, мужу Полины, во избежание нежелательных осложнений, было дано срочное поручение во Францию. Но корабль, на котором он отплыл от берегов Египта, был перехвачен англичанами. Всех пленных они задержали, кроме одного — лейтенанта Фуре. Со всей предусмотрительностью они поспешили отправить его назад в Каир.

Прибыв на место, обманутый муж все узнал. Супруги развелись, инцидент был исчерпан. Но эта «маленькая дурочка», как называл Полину Бонапарт, сама по себе его мало занимала. К тому же, как мог он покарать Жозефину, отдаленный тысячами километров от Франции? Поэтому он больше ни с кем не говорил о своей жене. Да и к чему? Долг солдата повелевал ему идти вперед, отбросив личные переживания.

Из Египта в Париж Наполеон прибыл в октябре 1799 г. Было долгое и тяжелое объяснение, покаянные обещания жены. Конечно, он был искренен в желании расстаться с обманувшей его женщиной, но он все еще ее любил и к тому же ясно понимал, что в его положении нежелателен бракоразводный процесс. Дать пищу слухам, что жена ему изменяет, значило отказаться от блестящего будущего. Для парижан, в особенности для парижанок, это было бы хуже проигранного сражения. В конце концов Наполеон помирился с Жозефиной. Не до переустройства личных дел было первому консулу Республики, твердо идущему к французской короне.

Теперь все усилия Жозефины были направлены на то, чтобы роскошью, богатством и великолепием Тюильрийский дворец затмил все дворцы европейских монархий. Теперь здесь был создан двор — двор первого консула. День рождения Наполеона Бонапарта был объявлен национальным праздником. Госпоже Бонапарт были назначены четыре фрейлины, конечно, все они были взяты из старинных аристократических семей. Вместо слов «гражданин» и «гражданка» вернулись обращения «мадам» и «месье». И теперь уже был не гражданин Бонапарт, а Наполеон. Неслыханно: по имени только королей зовут, а этот ловкач играет в республику, но сам заложил новую династию!

Все слабости и недостатки жены стали для Бонапарта очевидны. И все-таки он был к ней бесконечно привязан, она имела над ним какую-то власть. Эта стареющая креолка все еще сохраняла очарование, женственность, грацию; она владела особым даром располагать к себе людей. Со своей ролью первой дамы Франции она справлялась легко и уверенно, так, словно была приучена к ней с детских лет. Она была умна, быстро все схватывала, ее мягкость так контрастировала с угловатостью и резкостью Бонапарта. Она была самым умелым, самым надежным союзником и другом во всех его трудных партиях.

И вдруг в решении самой важной и тонкой задачи Жозефина оказалась против него. Жена была против монархии Бонапарта, как бы она ни называлась. Ее мотивы в своей основе были далеки от каких-либо политических расчетов: она не могла больше иметь детей, у Наполеона не будет наследника и, следовательно, развод неминуем. Понятно, эти доводы не выносились на публичное обсуждение.

Чем больше ширилась слава Бонапарта, чем больше утверждалась его власть и вытекающие отсюда почести и богатство, тем сильнее цеплялась Жозефина за звание жены Наполеона. В то время как он, уже не любя ее, с каждым годом все чаще изменял ей. Они поменялись ролями: равнодушие Жозефины, некогда так мучавшее Наполеона, сменилось безудержной страстью и сценами ревности стареющей женщины. Особенно страшилась она того, что какая-нибудь из многочисленных фавориток, родив сына, займет ее место.

Но Бонапарт сумел умиротворить Жозефину, с которой в 1802 г. он не мог и не хотел расставаться. Он дал ей все требуемые заверения и, чтобы полностью ее успокоить, предложил выдать замуж ее дочь Гортензию за своего младшего брата Луи, а потом усыновить детей от этого союза. Это был изобретательно продуманный вариант политического брака, в котором было учтено все, кроме взаимной склонности сторон. Брак Гортензии и Луи был несчастливым, и супруги вскоре фактически разошлись. Но это случилось позже, а пока Бонапарту удалось преодолеть сопротивление жены задуманным планам.

В мае 1804 г. постановлением сената «правительство Республики доверялось императору, который примет титул императора французов». На серебряных монетах, выпущенных после этого события, было обозначено: «Французская республика. Император Наполеон I». Жозефина стала императрицей, братья Жозеф и Луи — принцами императорского дома. Им полагались теперь собственные дворцы и дворы.

В это время Наполеон продолжал все более отдаляться от Жозефины и находил утешение в обществе многочисленных любовниц, которые не могли отказать новоиспеченному императору Франции. Сводником выступал его ближайший друг и помощник генерал Дюрок, находившийся рядом со своим хозяином в течение 15 лет. Именно он подбирал и лично доставлял любовниц в спальню, находившуюся рядом с кабинетом императора в Тюильри. Помимо случайных, мимолетных связей были у Наполеона и более продолжительные привязанности. Широкую огласку получили его романы с актрисой «мадемуазель Жорж» (Маргерит Веймер) и фрейлиной Элеонорой Дэнюэль, которая в 1806 г. даже родила от него сына.

Варшавская зима 1807 г. навсегда осталась в памяти Наполеона. После тяжелых переходов по петляющим среди бескрайних лесов вязким дорогам, залитые светом гостиные, звуки полонеза, естественная для полячек французская речь, восхищение, восторженные ожидания. В эту недолгую зиму в его судьбу вошла 19-летняя жена престарелого польского графа Мария Валевская. И 38-летний Наполеон почувствовал, что его могут любить не потому, что он император, а ради него самого.

На балу во дворце Радзивиллов, который давался в его честь, Бонапарт оказывал Валевской всяческие знаки внимания. А после бала написал ей в коротенькой записке, приложенной к великолепному букету цветов: «Я не видел никого, кроме Вас, я не восхищаюсь никем, кроме Вас, никто не может быть желанней, чем Вы. Только быстрый ответ может успокоить нетерпеливый пыл. Н.»

Но Валевская отвергла Наполеона, чем сбила его с толку. Такого с ним еще не случалось. Он чувствовал себя младшим лейтенантом, влюбившимся в первый раз. Он слал любовные записки, томился у себя в покоях, но гордая полячка была непреклонна. Наконец, под напором князя Понятовского и старых польских вельмож Мария сдалась и согласилась присутствовать вместе с мужем на обеде у императора.

Лед был сломан — любовь победила. Она стала взаимной, искренность и пылкость чувств Наполеона передались ей. Марии было теперь так же трудно без Наполеона, как ему — без нее. Они почти не расставались, едва лишь она уезжала от него, он слал ей вдогонку записку: «Я испытываю потребность сказать Вам, насколько Вы мне дороги… Мария, думайте о том, как я Вас люблю и как меня услаждает то, что Вы разделяете мои чувства…» То была не банальная «походная интрижка», не случайная связь, о которой забывают на другой день; то была любовь, постигшая императора и заставившая ради нее позабыть обо всем на свете.

Вести с театра военных действий также требовали сугубого внимания. Дважды он выезжал к армии вместе со «своей польской супругой», как он говорил о любовнице, когда это становилось необходимым. Наполеон надеялся пробыть в Варшаве до весны, но уже в 20-х числах января он спешно выехал в войска, покинув Марию.

Вторая встреча Наполеона и Валевской состоялась в Вене в октябре 1809 г. Этому предшествовало ее письмо, в котором она спрашивала, хочет ли он ее видеть. Наполеон отправил ответ, в котором просил приехать как можно скорее, уверяя ее в полной преданности и любви. Мария Валевская приехала. В один из вечеров она призналась, что ждет от него ребенка.

Вначале Наполеон был счастлив. Какое-то время он даже решил, что это и есть будущий наследник императорской короны, продолжатель династии. Однако счастье оказалось недолгим. Неожиданно пришли мелкие, суетные мысли. Наследник престола, сын чужеземной польской графини — примет ли это французский народ? Не оскорбит ли это чувства французского величия? Логика этих сомнений возвращала Наполеона к тешившей его тщеславие и ставшей уже привычной мысли: только принцесса старейших европейских императорских династий может быть матерью наследника его славы и престола.

Он простился с Валевской торопливо, почти холодно, объяснив наспех, что неотложные государственные дела требуют его возвращения в Париж. О будущем не было сказано ни слова.

Вскоре у Марии родился сын, который вошел в историю под именем графа Валевского, министра иностранных дел Второй империи. Тогда его имя было у многих на устах. Иные даже предсказывали, что это начало восхождения по лестнице славы. Но Наполеон III — племянник великого императора — не склонен был поощрять успехи прямого сына основателя династии. Граф Валевский должен был отойти в сторону. Он затерялся в толпе мелкой придворной знати и в 1868 г. умер.

Наполеон, вернувшись в Париж, сразу позабыл и о сыне, и о женщине, без которой, как ему недавно казалось, нет жизни. По-видимому, он был даже доволен, что не поддался сантиментам и непростительной слабости. Пора было увенчать здание империи блистательным браком с царственной особой из самых знаменитых монархий.

В 1808 г. Наполеон поручил Талейрану довести до сведения русского царя, что он собирается развестись с Жозефиной и просит руки одной из великих княжон, «чтобы укрепить деяния и династию императора новым брачным союзом». Великая княжна Екатерина, единственная достигшая брачного возраста, была не прочь стать французской императрицей, но Александр I никогда не согласился бы отдать свою любимую сестру на съедение Минотавру. Одна только мысль о том, что русская великая княжна заменит в постели Наполеона потаскушку Жозефину, приводила его в негодование. Поэтому он поспешно обручил Екатерину с мелким немецким князьком герцогом Ольденбургским.

Венский двор, наоборот, с готовностью отозвался на такие же намеки Талейрана. А родословная не очень красивой Марии-Луизы Австрийской вполне устраивала французскую сторону.

Жозефина последнее время уже понимала, что дело идет к разрыву, и все же решающее объяснение для обоих было очень тяжелым. Наполеону пришлось преодолеть немало препятствий формального характера. Чтобы осуществить юридический акт развода, он вынужден был нарушить не только конституционные законы, им же самим и установленные, но и церковные.

1 апреля 1810 г. в Сен-Клу состоялся торжественный акт оформления гражданской свадьбы, а на следующий день в Лувре — церковная церемония. В Париже и во всей империи были большие торжества, но ни народ, ни армия, ни даже послушная во всем элита не одобряли этого брака. Французской императрицей снова стала «австриячка», принцесса из дома Габсбургов. Разве для того была казнена Мария-Антуанетта, чтобы через пятнадцать лет ее племянница, носящая почти то же имя, взошла на французский трон? В этом браке было нечто оскорбительное для французской нации.

Политически «австрийский брак» не дал и не мог дать тех преимуществ, на которые рассчитывал Наполеон. Он не укрепил престижа династии ни внутри страны, ни вне ее. По-видимому, первое время Наполеон был поглощен новой, многое меняющей в его жизни ситуацией. Может быть даже, женившись на юной девушке, начинавший стареть Наполеон почувствовал себя как бы помолодевшим.

Но это длилось недолго. Мария-Луиза была абсолютно равнодушна к мужу. Она беспрекословно выполняла его требования, добросовестно исполняла супружеские обязанности. Но и только. В марте 1811 г. она родила Наполеону сына, получившего трон римского короля. Ее последующее равнодушие к падению императора и измена с каким-то ничтожным Нейпергом были, конечно, не случайны: то было продолжение брака по расчету. После шумно справленной свадьбы и даже после счастливого отцовства Наполеон почувствовал себя еще более одиноким, чем раньше.

Падение Бонапарта произошло в апреле 1814 г., когда он после поражения в русской кампании подписал договор, сохранявший за ним звание императора и предоставлявший ему в пожизненное владение остров Эльба. Туда он тотчас же и отправился.

Но Наполеон был недоволен: обязательства, принятые по договору в Фонтенбло, не были выполнены. Он был разлучен с женой Марией-Луизой и с сыном. В Париже опасались будущего Наполеона II, и, чтобы сделать невозможным появление на троне продолжателя династии Бонапартов, было решено сына французского императора превратить в австрийского принца. Отца ему должен был заменить дед, император Франц, во дворце которого и воспитывался будущий герцог Рейхштадтский.

В конце мая 1814 г. в возрасте 51 года умерла Жозефина. Кстати, и Наполеон прожил всего 51 год. Когда позже бывший император спросил лечившего ее доктора, чем она болела, какова причина ее смерти, тот ответил: «Горе, тревога, тревога за вас».

Но окончательно великий полководец, государственный деятель, человек необыкновенной судьбы Наполеон Бонапарт сошел с исторической сцены в июле 1815 г. после неудавшейся попытки вернуть власть в результате военного переворота. Шесть лет после этого на затерянном в океане скалистом острове Святой Елены еще теплилась жизнь человека, пережившего свою славу. Это была растянувшаяся на долгие месяцы агония узника, обреченного на медленную смерть. Он умер 5 мая 1821 г. в полном одиночестве.

Александр I

(род. в 1777 г. — ум. в 1825 г.)

Российский император с 1801 г.

Один из самых обаятельных венценосных любовников.

По яркости и блеску правления российский император Александр I был прямым наследником Петра I и Екатерины II. Другими путями, в иных условиях, чем они, но с таким же размахом он сумел расширить, укрепить и прославить Российскую державу. В начале своего царствования Александр был всеми обожаемым монархом. Молодой красавец с обворожительной улыбкой, взявший от XVIII века энциклопедизм, гуманизм, а также приятную изысканность манер, он умел и хотел пленять. История дала ему такой шанс. Благодаря блестящим победам, одержанным в наполеоновских войнах, Россия неожиданно превратилась из полуазиатского царства в сильнейшую из европейских держав, а ее правитель — Александр, император Всероссийский был признан победителем Наполеона. Какими только хвалебными эпитетами, то льстивыми, то искренними, не осыпали его тогда: Агамемнон, Благословенный, России божество, Царь Царей.

Но всем этим хвалителям и льстецам сложно было понять натуру Александра, целиком состоявшую из противоречий. Он жаждал истины — и не умел быть искренним. Питал отвращение к насилию — и вступил на престол, перешагнув через изуродованный труп отца. Мечтал о всенародном просвещении и еще от царственной бабки своей воспринял правило: «Будьте мягки, человеколюбивы, сострадательны и либеральны», а под конец жизни предоставил полную свободу действий Аракчееву, которого ненавидела вся либеральная Россия.

В юности Александр прошел через искушение стать ангелом-хранителем России: освободить крестьян, установить равенство подданных перед законом. Позже даже вознамерился быть ангелом-хранителем Европы, пытаясь создать братство наций, которое следовало бы христианским заповедям. А закочил тираническим правлением, символом которого во внутренней политике стали военные поселения, а во внешней — Священный союз, вылившийся в инструмент подавления любого сопротивления установленному в Европе порядку.

Таким же Александр был и в любви — противоречивым, непостоянным, самовлюбленным и при этом необыкновенно обаятельным и притягательным.

Черты характера русского царя, в частности та из них, которая именуется «нарциссизмом», сформировались благодаря безграничному влиянию на мальчика его бабки, Екатерины II. Материнский инстинкт Екатерины, не проснувшийся в ней при рождении сына Павла, которого она ненавидела всю жизнь, с неожиданной силой пробудился при появлении на свет первого красавца-внука. Эта вспышка запоздалой материнской нежности привела ее в восторг, и все свои помыслы и чувства императрица сосредоточила на новорожденном. Повитуха только издали показала матери, великой княгине Марии Федоровне, ее первенца, после чего им завладела Екатерина и унесла в свои покои, а с тех пор до самой своей смерти почти не допускала мать к сыну. Имя Александр ему тоже было дано по желанию бабки, чтобы он был столь же великим человеком, как Александр Македонский, и столь же святым, как Александр Невский.

Поручив внука нянькам, воспитателям, гувернанткам и учителям, Екатерина тем не менее составила для главного надзирателя за его обучением генерал-адъютанта Н. И. Салтыкова «Наставление к воспитанию внуков» в семи главах. В нем она доказывала важность физического и нравственного здоровья, величия души и учтивых манер. Хотя в этих взглядах не было ничего оригинального, Екатерина очень гордилась своей инструкцией, велела сделать с нее десятки копий и дарила лицам, заслужившим ее благосклонность.

Признаки возмужалости у Александра обнаружились уже в 14-летнем возрасте. Об этом есть свидетельство его воспитателя Протасова, который отмечал в своем дневнике: «От некоторого времени замечаются в Александре Павловиче сильные физические желания, как в разговорах, так и по сонным грезам, которые умножаются по мере частых бесед с хорошенькими женщинами». Кроме того, наставник подмечал в своем воспитаннике такие черты, как беспечность, беззаботность и жажда удовольствий. Но как бы ни мечтал Александр по ночам о хорошеньких женщинах, встреченных днем, физическое влечение к ним еще не проснулось. Ему хватало и сновидений.

Беспокоясь, как бы не затянулся подростковый возраст внука, Екатерина решила женить 15-летнего юношу. Она посчитала, что только в супружестве к Александру придет настоящее возмужание. Выбор пал на баденскую принцессу Луизу. В октябре 1792 г. тринадцатилетняя Луиза прибыла в Петербург на смотрины. Екатерина с первого взгляда оценила полудетскую грацию и привлекательность юной принцессы. Окружение императрицы тоже разделяло ее восхищение. Одна из придворных дам так описывала избранницу великого князя: «У нее стройный стан, пепельные волосы, локонами ниспадающие на плечи, кожа розовых лепестков, очаровательный рот. Есть что-то невыразимо притягательное и волнующее в мягком и одухотворенном взоре ее голубых миндалевидных глаз, обрамленных черными ресницами и смотрящих на вас из-под черных бровей».

Итак, молодые люди начали изучать, присматриваться и оценивать друг друга. Наконец, с трудом преодолевая застенчивость, Александр написал слова признания своей невесте; она ответила ему в том же духе. А Екатерина умилялась молодыми, считая, что «никогда еще не было более подходящей пары, они прекрасны, как день, полны грации и ума». Находя Александра «замечательным, красивым и добрым», бабка не льстила ему. По единодушному отзыву современников, юный наследник отличался редким изяществом манер, высоким ростом, стройным станом, тонкими, благородными чертами лица и очаровательной улыбкой.

В мае 1793 г. принцессу крестили по православному обряду и заменили ее протестантское имя Луиза на русское Елизавета Алексеевна. А бракосочетание шестнадцатилетнего Александра и четырнадцатилетней Елизаветы состоялось спустя три месяца, 28 сентября в большой церкви Зимнего дворца.

Вступив в брак, Александр неожиданно ощутил себя совершенно свободным. Ему показалось, что, став супругом, он переступил незримую черту между его зависимостью от воспитателей с обязательными уроками и положением взрослого человека, чья жизнь, как он считал, посвящена только наслаждениям. Великий князь совсем разленился: туалеты, болтовня, игры привлекали его куда больше, чем скучные страницы трудов по истории, юриспруденции или политике.

Юношеский нарциссизм Александра буквально расцвел от восторженных похвал придворных, которыми его осыпали со всех сторон. Тот же Протасов с горечью замечал: «Поведение Александра Павловича не соответствовало моему ожиданию. Он прилепился к детским мелочам, а паче военным, подражал брату, шалил непрестанно с прислужниками в своем кабинете весьма непристойно. Всем таковым непристойностям, сходственным его летам, но не состоянию, была свидетельница супруга».

Протасов огорчался не напрасно. Женившись слишком рано, почти на подростке, Александр не умел ни удовлетворить жену, ни сам получить удовольствие. Она же, романтичная и стыдливая, и вовсе не способна была ответить на его ласки. К тому же будущий император никогда не обладал страстным темпераментом, ибо был слишком влюблен в самого себя. И если он охотно искал общества других женщин, то лишь для того, чтобы в их восхищенных глазах, как в зеркале, любоваться собой, снова и снова убеждаясь в своей неотразимости. Дальше этого его ухаживания не шли. Возвратившись к жене, он признавал, что она нежна, утонченна, умна, прекрасно образованна. Беда была в том, что ее достоинства не обольщали, а охлаждали его.

После смерти Екатерины II на престол взошел Павел I, хотя все знали, что наследником трона императрица желала видеть Александра. Подавляя отвращение, великий князь был вынужден подчиниться воле отца, согласившись выполнять множество его мелких поручений. Занятый службой, он почти все время проводил вне дома, во дворец возвращался измученный, усталый, не выказывая жене ни нежности, ни внимания, которых она так ждала. Поэтому редкие встречи наедине оставляли у обоих лишь горечь и разочарование.

Елизавета тосковала по настоящей мужской любви, захватывающей страсти, о которой так мечтала в первые дни замужества и которой так и не получила от своего красавца-мужа. Долго ждать не пришлось: утешителем покинутой супруги стал лучший друг Александра, обольстительный князь Адам Чарторыйский. Как ни странно, но самого Александра эта любовная интрига лишь забавляла, и он не только закрывал глаза на любовные шалости жены, но даже помогал влюбленным сблизиться. В течение трех лет великий князь со снисходительностью постороннего зрителя наблюдал за перипетиями этой любовной истории.

Действительно ли Александру была безразлична неверность жены, о которой судачил весь двор, или же он испытывал извращенное наслаждение, деля Елизавету со своим любимцем? Скорее всего, измена жены освобождала его от супружеского долга по отношению к ней, и, пока еще не пользуясь этой свободой, он просто ей радовался.

18 мая 1799 г. Елизавета родила черноволосую и черноглазую девочку Марию. Внешность младенца стала поводом для откровенного злорадства придворных. Тем более что во время крестин император Павел, обращаясь к графине Дивен, показавшей ему новорожденную, заметил сухо: «Мадам, верите ли вы, что у блондинки жены и блондина мужа может родиться ребенок брюнет?» На секунду смешавшись, графиня ответила: «Государь, Бог всемогущ».

Карьера в России окончательно скомпрометировавшего себя Адама Чарторыйского была закончена. По повелению Павла он отправился с дипломатической миссией в Сардинию. А вскоре после отъезда возлюбленного Елизавету постиг новый удар: умерла ее крошечная дочь. Чувствовал себя потерянным и Александр, но больше из-за разлуки с Адамом Чарторыйским, чем из-за смерти ребенка.

Собственно, Александр и Елизавета давно уже не испытывали влечения друг к другу. Их теперь связывала не любовь, а скорее дружба, общие интересы и взаимное доверие.

Восшествие на престол в 1801 г. коренным образом изменило не только общественное положение Александра, но и его личную жизнь. Только теперь он понял, как популярен в народе и как умеет нравиться приближенным, в том числе и женщинам.

Во время коронационных торжеств в Москве, когда он ехал верхом, медленно продвигаясь сквозь толпы народа, люди падали на колени, крестились, целовали его сапоги, величая нового государя: «Наш царь-батюшка», «Наше красное солнышко»… Знатнейшие фамилии города в честь царя устраивали праздничные приемы, на которых выражали императорской чете благоговейный восторг и верноподданические чувства. Все единодушно восхищались высокой статной фигурой Александра, его красотой, простыми и изящными манерами. Балы не прекращались целую неделю. Ни усталость, ни боль в ногах не могли удержать московских красавиц, и они кружились в хороводе вокруг двадцатичетырехлетнего царя, настоящего «порфироносного ангела».

Александр всегда был чрезвычайно учтив со всеми членами своей семьи, особенно с матерью. А став императором, он изменил и свое отношение к жене, проявляя к ней больше почтительности и внимания. Правда, к любовным приключениям интерес так и не утратил. Он ухаживал за женами двух своих друзей — Строганова и Кочубея, завел мимолетную связь с французской певичкой мадемуазель Шевалье; поддался чарам другой французской актрисы, мадемуазель Жорж; мимоходом влюблялся в мадам де Бахарах, мадам де Креммер, мадам де Северен и мадам де Шварц, чьи мужья закрывали глаза на любовные забавы своих жен с царем.

В довершение всего Александр признался своей красавице-сестре Екатерине Павловне в, по меньшей мере, двусмысленной страсти. У какой же черты остановились брат с сестрой во время нежных встреч наедине? Об этом можно судить из писем. Например, после одного из свиданий Александр писал ей: «Прощайте, очарованье моих очей, владычица моего сердца, светоч века, чудо природы». И в другой раз: «Что поделывает Ваш дорогой носик? Мне так приятно прижиматься к нему и целовать его…», «Если Вы безумица, то самая восхитительная из всех! Я без ума от Вас…», «Ваша любовь необходима для моего счастья, потому что Вы самое красивое создание во всем мире…», «Я безумно люблю Вас!.. Я радуюсь, как одержимый, когда вижу Вас. Примчавшись к Вам, как безумный, я надеюсь насладиться отдыхом в Ваших нежных объятьях».

Но Александру мало и этого кровосмесительного увлечения. Он жаждал воспламенять все женские сердца. «Вы не понимаете прелести любовной игры, — поучал он одного из приближенных. — Вы всегда заходите слишком далеко». И вот наступает момент, когда он сам «зашел слишком далеко», влюбившись в 1802 г. в Марию Нарышкину, жену богатейшего сановника, обер-егермейстера Его Величества Дмитрия Нарышкина.

По общему мнению, дочь польского князя Святополк-Четвертинского Мария Антоновна Нарышкина затмевала всех придворных красавиц. «Разиня рот, стоял я в театре перед ее ложей и преглупым образом дивился красоте ее, до того совершенной, что она казалась неестественной, невозможной», — вспоминал через много лет один из ее поклонников. «Скажи, что она ангел, — вторил ему генералиссимус М. Кутузов, говоря жене, — и что если я боготворю женщин, то для того только, что она — сего пола; а если б она мужчиной была, тогда бы все женщины были бы мне равнодушны». Правда, за прелестным обликом скрывалась постоянная жажда наслаждений и ум, не обнаруживающий серьезных интересов. Поэтому придворные шутники говорили, что муж Нарышкиной имеет две должности: явную — обер-гофмейстера и тайную — «снисходительного мужа» или «великого мастера масонской ложи рогоносцев».

В отношениях с Александром Мария Нарышкина не претендовала на роль мадам Помпадур, она никогда не докучала царю ни просьбами, ни советами. В ее обществе он отдыхал от государственных дел, расслаблялся и предавался развлечениям. Поскольку Александр по натуре был холоден, то Нарышкину он боготворил за то, что она пробуждала в нем такие порывы страсти, о которых он даже и мечтать не смел. В ее объятиях Александр забывал все: залы императорского дворца, где его неотступно преследовала окровавленная тень отца, убиенного заговорщиками, и жену, которая была рядом с ним в ночь убийства и тем самым была неотделима от его душевных мук.

Все же Александр не совсем оставил Елизавету — он не делал выбор между двумя женщинами, он просто жил двумя, дополняющими друг друга, жизнями. Как и раньше, император почти всегда обедал и ужинал с императрицей, на людях был почтителен и нежен с ней. Он даже время от времени проводил с ней ночь в надежде на то, что Елизавета все-таки подарит ему законного наследника. Но у Елизаветы все еще нет детей, и ей приходится молча страдать, видя, с какой радостью Александр рассказывал придворным о том, что, наконец, забеременела Мария Нарышкина, и терпеть неслыханное унижение: будущая мать сама сообщила императрице о своем «интересном положении».

Поскольку признанная фаворитка всегда была рядом с Александром, то Елизавета уступила нежному чувству к красивому гвардейскому офицеру Алексею Охотникову. Красавец-корнет погиб при таинственных обстоятельствах: неизвестный заколол его кинжалом при выходе из театра. После гибели своего возлюбленного Елизавета откровенно стала предпочитать одиночество. Она полностью смирилась с неверностью Александра и даже горевала вместе с ним, оплакивая смерть его недавно родившейся дочери от Марии Нарышкиной. Великодушная Елизавета, не в силах видеть мужа страдающим, даже принесла соболезнования его любовнице.

В декабре 1806 г. императрица наконец родила дочь, которую нарекли в честь матери Елизаветой. Чувствуя себя одинокой и никому не нужной, она перенесла всю свою любовь на этого ребенка. Но через пятнадцать месяцев девочка неожиданно умерла от воспаления, вызванного режущимися зубками. «Теперь, — пишет Елизавета матери, — мое сердце очерствело, душа моя мертва». Больше у императрицы детей не было.

А император, прекрасно уживаясь с двумя женщинами — законной женой и фавориткой, тем не менее редко когда пропускал других красивых женщин. Всей Европе был, например, известен его роман с королевой Луизой Прусской, женой короля Фридриха-Вильгельма III. Он познакомился с ней в мае 1802 г., во время своего визита к королевской чете, и сразу же пленился красотой и умом 26-летней королевы. Да и Луиза не скрывала, что для нее русский царь — самое совершенное творение на земле.

Александр с удовольствием увлекся обменом утонченными любезностями, влюбленными взглядами, двусмысленными комплиментами. Но, от души забавляясь этой словесной дуэлью, он вовсе не собирался идти до конца. «Лишь в очень редких случаях, — замечал язвительный Адам Чарторыйский, — добродетели дам, к которым благоволил этот монарх, угрожала реальная опасность». Когда королева становилась слишком пылкой, Александр укрывался за личиной робости или светской учтивости. Он даже, опасаясь ночного вторжения, запирал на ночь дверь своей спальни на два замка.

Но это была напрасная предосторожность, ибо «чаровница», как называл Луизу Александр, оказалась слишком романтичной, чтобы опуститься до плотских желаний. Она наслаждалась сознанием, что увлекла императора, впрочем, так же как и он наслаждался мыслью, что покорил королеву. Платонический роман укреплял их взаимную симпатию. Александр, покорив еще одну «даму сердца», при этом и пальцем не коснувшись ее, в дальнейшем будет поклоняться ей лишь издали. К тому же королева олицетворяла Пруссию со всеми ее соблазнами, и император уже сам не разбирал, какую ведет интригу — политическую или любовную.

Они встретились еще раз в январе 1809 г., когда Луиза посетила Петербург по случаю бракосочетания великой княжны Екатерины и была принята с исключительным блеском. В великосветских гостиных сплетничали: «В этом визите нет никакой тайны: Луиза приехала спать с императором Александром». Правда, большинство наблюдателей все же не верили этим слухам, хотя всех изумляла чрезмерная роскошь подарков, приготовленных для королевы Луизы: дюжина расшитых жемчугом придворных туалетов, редкой красоты бриллианты… Несомненно, эстет Александр хотел пополнить оскудевший гардероб этой многострадальной королевы, потерявшей все после разгрома своей родины. От пережитых невзгод красота молодой женщины несколько поблекла и хотя она по-прежнему старалась привлечь внимание Александра, тот уже избегал полусентиментальных, полуполитических бесед с этой неугомонной кокеткой. Уезжая из Петербурга, Луиза в прощальном письме написала царю: «Я Вас мысленно обнимаю и прошу верить, что в жизни и смерти я Ваш преданный друг… Все было великолепно в Петербурге, только я слишком редко видела Вас».

Следует заметить, что Александр был из той породы мужчин, которые степенны дома и ветрены за его стенами. Примером тому может быть Венский конгресс, который состоялся в 1814 г. Со дня открытия конгресса Вена превратилась в некую международную ярмарку, куда съехались со всех концов Европы коронованные особы и легкомысленные женщины, дипломаты и мошенники, принцы и торговцы. Передел Европы велся не только за столом переговоров, где яростно схлестывались заинтересованные стороны, но и в светских гостиных. Самые очаровательные женщины пытались, танцуя, болтая или предаваясь любви, выведать что-нибудь у своего партнера. В театральных ложах и альковах, между двумя улыбками или двумя объятиями они буквально соревновались в добывании секретов.

Александр чувствовал себя здесь в своей стихии. На пороге своего сорокалетия он был еще очень красив и утонченно галантен в обращении с дамами, расточая им витиеватые комплименты. То поочередно, то одновременно он увлекался княгиней Габриэль д’Ауэрсперг — «добродетельной красавицей», графиней Каролиной Сеченьи — «кокетливой красавицей», графиней Софи Зичи — «тривиальной красавицей», графиней Эстергази — «удивительной красавицей» и графиней Юлией Зичи — «ослепительной красавицей». К ним добавились две подруги Меттерниха — герцогиня де Саган и княгиня Багратион, вдова героя 1812 г., павшего в Бородинском сражении, а также немалое количество молодых женщин более скромного происхождения.

Одним словом, Александр забавлялся вовсю. Что, кстати, не ускользало от глаз бдительных шпионов, приставленных по приказу австрийского министра полиции к российскому императору и следящих за каждым его шагом. Так, по свидетельству одного полицейского, «за ужином у Карла Зичи царь Александр и графиня Вбрна спорили, кто переодевается быстрее, мужчина или женщина. Они держали пари и удалились для переодевания в соседние комнаты. Выиграла графиня Вбрна».

Впрочем, вся эта цветистая болтовня и светские игры не имели серьезных последствий. Любитель неуловимых прикосновений, мимолетных влюбленных взглядов и куртуазных намеков, Александр довольствовался лишь легким трепетом чувств и не заходил слишком далеко. Свидетельством тому могут служить те же обильные, но разнообразные донесения полиции: «Княгиня Леопольдина Лихтенштейн больше других светских дам нравится Александру. По этому поводу острят, что он выказывает себя истинно русским человеком, предпочитая женщин холодных, как лед». И еще: «Александр уделяет много внимания графине Софи Зичи и княгине Ауэрсперг. Он много танцует и любезничает с княгиней Лихтенштейн и юной Сеченьи. Обе они убеждены, что поймали его в свои сети; но остальные хорошо понимают, что здесь, как и повсюду, все это для Александра — одно лишь чистое кокетство».

Правда, наблюдательные шпионы отмечали и то, что царь, случается, поздно ночью проскальзывает в особняк княгини Багратион и украдкой выходит оттуда, проведя три часа в обществе своей восхитительной соотечественницы. Некоторые уверяли, что видели императора быстро идущим по темному коридору к комнатам, отведенным двум фрейлинам его супруги.

Но как бы там ни было, после блестящих торжеств в Вене, Штутгарте и Мюнхене Александр почувствовал усталость. Он стал мечтать об уединении, где можно было бы погрузиться в благочестивые размышления. И здесь судьба его свела, как он считал позже, с «ангелом-хранителем», взявшимся указать ему путь к Богу. Это была баронесса Юлия де Крюденер. Дочь лифляндского дворянина старинного рода барона Фитингофа и вдова видного дипломата барона де Крюденера, она провела бурную молодость, исколесила всю Европу, завязала дружеские отношения с французскими литераторами, королевой Гортензией, королевой Луизой. После смерти мужа, потеряв часть состояния, она мало-помалу отдалилась от общества красавцев-офицеров и блестящих дипломатов, до той поры смущавших воображение и будораживших ее чувства, и с возрастом нашла утешение в соблюдении церковных обрядов и религиозной экзальтации. Баронесса страстно увлеклась доктриной Сведенборга и уверовала, что призвана самим Провидением нравственно возродить человечество.

Баронесса Крюденер посетила российского императора в немецком городке Гейльбронн, где разместилась в то время главная квартира русской армии. И Александр сразу поддался ее влиянию. Конечно, царь, обхаживавший стольких красавиц в Вене, не испытывал никакого влечения к новой знакомой, которая представляла собой увядшее создание с неправильными чертами лица, заострившимся носом и покрытой красноватыми пятнами кожей. В этой пятидесятилетней даме он видел не женщину, которую стоило бы обольстить, а пророчицу, сверкающий взгляд которой наполнял его душу сладким ужасом.

В течение трех часов «спасительница» голосом, в котором звучали металлические ноты, обличала раздавленного угрызениями совести государя, намекая при этом и на убийство Павла. Она довела бедного Александра до слез. В конце концов, спохватившись, что зашла слишком далеко, баронесса начала было оправдываться, ссылаясь на Божью волю. Но он успокоил ее и попросил следовать за ним и укреплять его душу назидательными беседами.

Баронесса, причем не одна, а с дочерью, зятем и своим сотрудником, проповедником Эмпейтазом, последовала за

Александром сначала в Гейдельберг, где готовилось решающее сражение между армиями союзников и новой армией Наполеона, затем, уже после победы над Наполеоном, прибыла в Париж. В первое время российский император проводил у нее почти каждый вечер, читал вместе с ней Библию, вел беседы о спасении души или о посетивших ее видениях, смиренно выслушивал какое-нибудь из яростных обличений, тайной которых она владела. Она была бедна и, хоть и пыталась казаться бескорыстной, охотно принимала от русского царя денежную помощь. При этом баронесса растроганно называла его своим «небесным кредитором», а тот уверял, что возле нее чувствует, как приобщается к благодати и проникается духом Христа.

Благочестивая идиллия продолжилась и в Париже, где Крюденерша, как называли ее злые языки, принимала участие в торжествах, устроенных в честь Александра. Она разъезжала в элегантном придворном экипаже, воображала себя героиней праздника и даже настоящей императрицей, чье место рядом с императором, ее мистическим супругом.

Но расставшись с пророчицей в Париже и вернувшись в Россию, Александр совершенно от нее отдалился. Он, по обыкновению, быстро уставал от человека, которым страстно увлекался. И ее письма-заклинания типа: «Великий император, дитя в душе, открою Вам без страха — не продвинуться Вам без меня по пути к Богу, ибо Господь направляет меня…», которыми она засыпала Александра, хотя и льстили ему, но наводили скуку и остались без ответа.

Так и не дождавшись приглашения в Россию, «спасительница заблудших душ» некоторое время скиталась по Швейцарии и Германии, как всегда, нуждаясь в деньгах. Посеяв везде понемногу слово Божие, она, утратив наконец иллюзии, вернулась на родину в Лифляндию, в свое поместье.

А Александр, в молодости так любивший общество дам, в зрелом возрасте совсем к ним охладел. За годы войны с Наполеоном он отдалился от любовницы, прекрасной Марии Нарышкиной. Та же, в свою очередь, много путешествовала по России и Европе, пережила за это время немало любовных приключений. Возвратившись в Петербург в 1818 г., она поняла, что свою власть над Александром полностью утратила. Душевно надломленный, он больше не поддавался обольщениям плоти. Присутствие бывшей фаворитки вызывало у него лишь стесненность и чувство вины. Их связывала только дочь, София Нарышкина. У Александра не было детей от императрицы, и он души не чаял в этом «дитяти адюльтера» — прелестной восемнадцатилетней девушке, изящной и образованной. Но у Софьи была чахотка, и она умерла в июне 1824 г. накануне своей свадьбы с графом Шуваловым. Узнав об этом, Александр буквально обезумел от горя.

Странным образом горе сблизило Александра не с бывшей любовницей, а с женой. Елизавета, как всегда все понимающая, оплакивала вместе с мужем смерть ребенка, которого ему родила другая. Увядшая, исхудавшая, с проступившей на лице сетью красных прожилок, она понимала, что безвозвратно утратила женскую привлекательность, и надеялась удержать Александра лишь душевной чуткостью. «Я знаю, что с моим лицом мне не на что рассчитывать, — говорила она. — Остаток моего кокетства я посвящаю лишь морали».

Действительно, после долгого взаимного отчуждения Александр только возле Елизаветы начал обретать чувство защищенности. Давно угасшую любовь заменила нежность. Супруги часто проводили время вдвоем в Царском Селе. В Зимнем дворце Елизавета, стараясь избежать любопытных взглядов, выбирала укромные коридоры, чтобы незаметно проскользнуть в покои императора. Но влекло их друг к другу вовсе не страстное чувство: они вместе читали Библию, откровенно говорили о семейных делах, обсуждали политические вопросы. Во время этих бесед она была воплощенной мягкостью, он — воплощенной предупредительностью. Елизавета чувствовала себя счастливой и без мужских посягательств супруга.

К закату своей жизни Александра перестала интересовать и власть. Пережив крах всего, в чем видел свое высокое предназначение, он вернулся к мечте юности: отказаться от трона, удалиться от мира и кончить свои дни в уединении, посвятив себя служению Богу. К концу своего царствования он начал вести жизнь нелюдимого затворника, с облегчением переложив управление огромной страной на зловещего Аракчеева. Подолгу Александр молился перед иконами, от чего на коленях, как свидетельствовал его лечащий врач Тарасов, даже образовывались мозоли.

В июне 1825 г. резко ухудшилось состояние Елизаветы. Врачи полагали, что у нее начала развиваться чахотка, и советовали перевезти ее в теплое место. После долгих совещаний было решено везти царицу на Азовское море, в Таганрог. Александр решил сопровождать жену в этой поездке и только к концу года планировал вернуться в Петербург.

В конце сентября монаршая чета обосновалась в Таганроге. С этого времени супруги как бы заново переживают медовый месяц. Они прогуливаются вдвоем, приветливо отвечая на поклоны прохожих, объезжают в коляске окрестности, останавливаются полюбоваться скифскими курганами или же следят, как неторопливо проходят снаряженные татарами караваны верблюдов. По любому поводу Александр спрашивает жену: «Удобно ли вам? Не надо ли вам чего-нибудь?» Завтракают и обедают они тоже вдвоем, без свиты.

Но такая идиллия продлилась недолго. В октябре в сопровождении приближенных Александр с инспекционной поездкой отправился в Крым. Там он посещает живописные места, любуется крымскими пейзажами и даже говорит: «Я скоро переселюсь в Крым и буду здесь жить как простой смертный. Я отслужил двадцать пять лет, и солдату после этого дают отставку…»

Однако этим мечтам не суждено было сбыться. В начале ноября Александр вернулся из Крыма с сильной простудой, которая перешла в горячку. 1 декабря (по старому стилю — 19 ноября) 1825 г. в возрасте сорока семи лет российский император Александр I скоропостижно скончался. При вскрытии врачи констатировали, что большая часть органов была в превосходном состоянии, а причиной смерти, по мнению некоторых экспертов, скорее всего, стала желчная болезнь, давшая осложнение на мозг.

Елизавета была рядом с Александром до последних минут его жизни. Она же закрыла ему глаза и, сложив платок, подвязала подбородок. Измены, унижение, былое равнодушие — все было прощено и забыто, и душой Елизаветы владел лишь возвышенный, идеальный образ человека, давно вошедшего в ее жизнь и на закате дней одарившего ее своей нежностью. Она писала своей матери: «Все земные связи между нами порваны… Встретившись детьми, мы шли вместе тридцать два года и вместе пережили все периоды нашей жизни. Мы часто разлучались, но всегда снова обретали друг друга. Наконец нам открылся истинный путь, и мы вкушали сладость нашего союза. И в этот момент его отняли у меня».

29 декабря 1825 г. траурная процессия покинула Таганрог, а императрица осталась в городе, она была слишком слаба и ей было не по силам выдержать такое долгое путешествие. Только в конце февраля 1826 г. тело Александра прибыло в Петербург, а 13 февраля его похоронили в Казанском соборе. Немного времени спустя Елизавета, несмотря на крайнюю слабость, решилась вернуться в Петербург. Но в Келеве, городе в Тульской области, 3 мая 1826 г. она скончалась, пережив всего на полгода своего супруга. 21 июня 1826 г. гроб Елизаветы опустили в склеп и установили рядом с гробом ее венценосного супруга.

Исследователи жизни императора Александра I не раз задавались вопросом: «Любил ли кого-нибудь Александр по-настоящему?» Ведь сколько было у него любовей! Купчихи, актрисы, жены адъютантов, жены станционных смотрителей, королева Луиза Прусская, королева Гортензия… Вот только со многими дело доходило лишь до поцелуев. Возможно, Александр и не мог по-настоящему любить женщин, поскольку ему самому были присущи некоторые женские черты. Недаром же королева Гортензия называла его «Кокеткой», неисправимым щеголем, «который в глазах женщин, как в зеркалах, только самим собой и красуется».

Права ли была королева — судить историкам или психологам. Одно очевидно: ее слова мало проясняют истину. Они лишь прибавляют загадочности к образу одного из самых противоречивых императоров России.

Тито Иосип Броз

Настоящее имя Иосип Броз (род. в 1892 г. — ум. в 1980 г.)

Одна из самых мощных и загадочных личностей XX века. Пожизненный президент Югославии, Председатель Президиума СФРЮ, маршал, трижды Народный герой Югославии и Герой Социалистического Труда. Выступал поборником внеблоковой политики, был одним из лидеров Движения неприсоединения. Известен также своими бесчисленными любовными связями, за что его называли «балканским любовником».

Историки считают, что режим Тито, в отличие от других социалистических стран, держался не на советских танках, а на собственном авторитете и на крестьянском менталитете его подданных: он был для народа богом, королем и хозяином в одном лице. При жизни Тито сумел обеспечить своей стране такое высокое международное положение и влияние, каких СФРЮ по своему политическому и экономическому потенциалу не заслуживала. А сам маршал, по признанию президента США Никсона, воспринимался на одном уровне с легендарными руководителями стран антигитлеровской коалиции, о чем нынешние политики распавшейся Югославии могут только мечтать.

В своей автобиографической книге «Тито рассказывает», которая была написана через шесть лет после окончания войны, «балканский любовник», как называли его современники, не делал попыток затушевать свои человеческие слабости, такие, например, как нескромность в одежде, известная доля бесшабашности и даже нечестность в отношении денег. И хотя он не афишировал свои бесчисленные любовные связи и своих незаконнорожденных отпрысков, но и не строил из себя добропорядочного семьянина.

«Исполин революционного движения» Иосип Броз, вошедший в историю под партийным псевдонимом Тито, родился 25 мая 1892 г. в селении Кумровец, в Хорватии. Будущий маршал был седьмым ребенком крестьянина-хорвата Франца и словенки Марии. Несмотря на то что семья Броз имела и надел, и свой большой дом, жили они небогато.

Как и сотни тысяч его сверстников, мальчик приучался к труду с раннего детства — пас скот, помогал взрослым в поле. Случалось, бабушка поколачивала его, да так, что даже на закате жизни он вспоминал об этом. Иосип окончил начальную школу, научился слесарить и отправился искать счастья. Работал в Словении, Чехии, Австрии и Германии.

В 1913 г. юноша завербовался в австро-венгерскую армию и принимал участие в боях против своих братьев-сербов. Позже, когда Иосип Броз превратился в «товарища Тито», соратники по партии рекомендовали ему поменьше вспоминать о своем боевом прошлом: все-таки в югославском освободительном движении именно сербы составляли большинство. Воевал Иосип и против русской армии на восточном фронте, и даже был представлен к награде, что в последующем тщательно скрывалось. В апреле 1915 г., во время неожиданной атаки черкесской кавалерии, Иосип Броз был ранен пикой и в бессознательном состоянии попал в плен. Тринадцать месяцев он провел в госпитале в городке Свияжске, а затем оказался в Кунгурском лагере для военнопленных.

После Февральской революции Иосип бежал из лагеря, добрался до Петрограда и даже попал под пулеметный обстрел на одной из улиц столицы. Он намеревался проникнуть в Финляндию, но был задержан и просидел три недели в Петропавловской крепости. Его выслали назад в лагерь, однако по дороге он вновь бежал. После Октябрьской революции Иосип, по официальной версии, вступил в Красную гвардию, а затем «скрывался от банд Колчака в захолустной сибирской деревне».

В своих мемуарах Тито умалчивает о том, как в 1917 г. он, бывший австро-венгерский военнопленный, а ныне красногвардеец встретил в Омске 13-летнюю крестьянскую девушку по имени Пелагея Белоусова и через два года на ней женился. В 1920 г., когда власть большевиков окрепла и в стране восстановилось железнодорожное сообщение, Тито уехал с женой в Петроград, а затем присоединился к группе югославов, следовавших в Штеттин. Проведя полгода в Германии, в октябре 1920 г. они, наконец, добрались до Хорватии.

Ни тогда, ни позже о времени, проведенном на родине мирового пролетариата, Тито распространяться не любил, хотя русский язык выучил. Кстати, кроме русского и родного сербскохорватского он владел немецким, словенским, хуже — чешским, понимал английский и мог даже изъясняться на киргизском языке.

После нескольких неудачных попыток Иосип поступил на работу механиком и, видимо, именно тогда стал членом коммунистической партии. Деятельность компартии в Югославии с 1921 г. была нелегальной, и высокая политическая активность молодого рабочего была по достоинству оценена властями: в конце концов он был арестован.

С ноября 1928 г. по март 1934 г. Тито находился в тюрьме, расположенной в бывшем паулинском монастыре Белых братьев около Загреба, куда он был помещен по приговору суда за «хранение бомб и нелегальной коммунистической литературы». В это время его жена Пелагея вернулась домой в Россию, где полюбила другого мужчину, а сына Жарко бросила, оставив скитаться по детским домам (позже отец разыскал мальчика и забрал к себе). Неверность жены глубоко задела Тито, но в те дни партия косо смотрела на подобные проявления «буржуазных чувств», поэтому свой брак они расторгли по взаимному согласию в Москве в 1936 г.

В 1938 г. Пелагея Белоусова была арестована органами НКВД. К тому времени она вторично вышла замуж. Через два года ее освободили. В 1948 г. после конфликта Сталина и Тито она была снова репрессирована как бывшая жена Генерального секретаря ЦК КПЮ и приговорена к 10 годам тюремного заключения. Реабилитировали ее в 1957 г. Только в 1966 г. советские власти разрешили Жарко приехать в Москву и увидеть мать. По такому случаю ей даже дали двухкомнатную квартиру в доме № 30 по Староконюшенному переулку. В апреле 1968 г. Пелагея Денисовна умерла от сердечного приступа. Тито поручил югославскому послу в Советском Союзе возложить венок на могилу бывшей супруги от его президентского имени. По утверждению людей, близко знавших вождя, он неохотно вспоминал о своем первом браке.

В марте 1934 г. Иосип вышел на свободу. В Югославии назревали перемены, но он покинул страну и направился в Москву для работы в Исполкоме Коминтерна. В это время он второй раз женился. Его женой стала Люция Боуэр (Иоганна Кениг), немка по национальности, которая осенью 1937 г. по приказу Сталина была арестована «за сотрудничество с гестапо» и сгинула в застенках НКВД. Убедившись в деловых качествах Тито и его верности делу мировой революции, Сталин назначил его на должность Генерального секретаря ЦК Коммунистической партии Югославии и отправил на родину.

Выполняя поручения московского руководства, перед началом Второй мировой войны Тито познакомился с двумя девушками, которых позднее называл своими «гражданскими женами».

Первой «женой» стала красивая замужняя студентка Терта Хас Мацика — словенка австрийского происхождения, которая была на 22 года моложе Иосипа. Член компартии с 1936 г., она была курьером Политбюро ЦК КПЮ, а затем стала личным секретарем генсека. В начале 1941 г. у Терты Хас и Тито родился сын Александр-Мишо.

Весной того же года в Югославии произошел государственный переворот. Новое правительство подписало пакт о дружбе и ненападении с СССР, а днем позже немецкие самолеты засыпали Белград бомбами. Город горел, радио молчало, мародеры грабили магазины. Через границу двинулись немецкие, венгерские, итальянские и болгарские дивизии. Хорваты, составлявшие значительную часть армии Югославии, не собирались умирать за сербского короля, который был вынужден бежать из страны.

Гитлер разделил страну на несколько частей. Участники агрессии отхватили каждый по куску, а на остатках Югославии возникло так называемое Независимое государство Хорватия. Возглавил его фанатик-националист Анте Павелич и его партия усташей. С первого дня существования новой власти католики-хорваты развернули чудовищный геноцид сербов. Доходило до того, что настоящие оккупанты — немцы и итальянцы — спасали население сербских деревень. Насилие хорватов вызвало ответную народную войну, но коммунисты в ней на первых порах главной роли не играли. Борьбу против усташей начали сторонники изгнанного короля — четники, во главе с полковником Драголюбом Михайловичем.

В оккупированной Югославии разгоралась гражданская война. В это смутное время Тито принял безумное на первый взгляд, но оказавшееся гениально верным решение: с легким стрелковым оружием, почти без боеприпасов его маленькая армия двинулась на запад, в Боснию, в самый центр усташского царства Павелича. Партизан-коммунистов поддержало местное население, в первую очередь потому, что у народа к тому времени уже не было никаких других вождей.

Поздней осенью 1942 г. в штабе партизанской армии Тито, расположенном в городе Бихач, было провозглашено Антифашистское вече народного освобождения Югославии, зародыш будущего правительства страны. Но союзники и даже коммунист Сталин поддерживали только Михайловича. Это было для Тито серьезным ударом.

Совсем иначе относились к партизанам их враги. Командующий немецкими войсками на Балканах фельдмаршал барон фон Вейхс докладывал в ставку, что его противник «сильная, приспособленная к боям в гористой местности, хорошо вооруженная и централизованно управляемая армия». Он считал, что главный враг рейха на Балканах — Иосип Броз Тито. Еще более определенно высказывался рейхсфюрер Гиммлер: «Он наш враг, но мне хотелось бы, чтобы у нас в Германии было десяток таких Тито — лидеров, обладающих огромной решимостью и крепкими нервами…»

Успехи Тито были отмечены не только его врагами. Главное — к нему росло доверие союзников. Летом 1943 г. Уинстон Черчилль направил в Югославию военную миссию. Сталин тоже отказал Михайловичу в поддержке и переключился на коммунистов.

В ноябре Тито присвоили звание маршала. Очевидцы рассказывали, что он сиял от счастья. Его боевая подруга Герта Хас после года пребывания в загребском подполье попала в засаду и была арестована усташами. По счастливой случайности ее удалось спасти буквально за день до расстрела — группу партизан обменяли на захваченных в плен фашистов.

В это время маршал уже состоял в связи со второй «женой» — Даворианкой (Зденкой) Паунович. После своего освобождения Герта уехала в родную Словению, где до конца войны находилась в партизанском отряде. После победы вернулась к законному мужу и, проживая в Белграде, работала в Институте международной политики и экономики.

Паунович была гражданской женой Тито с 1943 по 1946 гг. Она тоже, как и Герта, была студенткой и годилась ему в дочери. Зденка отличалась редкой красотой, но вместе с тем слыла жуткой эгоисткой и скандалисткой. Поэтому она не пользовалась популярностью у других коммунистических лидеров, отдававших предпочтение первой гражданской жене Тито — храброй и доброй Герте. Маршал же потерял из-за Зденки голову — возможно, из-за ее бьющей ключом сексуальности. И в середины войны, когда Герта была в подполье, он сделал Паунович своей радиотелеграфисткой, секретаршей и любовницей.

Она прошла вместе со своим любовником множество фронтовых дорог, нередко подвергаясь смертельной опасности, но заболела туберкулезом и после безуспешного лечения в СССР вернулась в Белград лишь затем, чтобы вскоре умереть. Тито похоронил ее в саду Белого дворца. Официальные биографы маршала не упоминают о Зденке, нет ее также и на фотографиях военных лет. И все же, по свидетельству современников, «старик» был очень расстроен ее смертью.

Военные действия на территории Югославии завершились уже после 9 мая 1945 г. Остатки немецких сил, пытавшиеся пробиться в Австрию и сдаться американцам, были окружены и буквально раздавлены восьмисоттысячной партизанской армией и ее советскими союзниками.

Можно по-разному оценивать роль Тито в войне, но нельзя не отдать должное его мужеству и организаторским способностям. Иосип Броз — единственный из главнокомандующих Второй мировой войны, начавший войну без собственной регулярной армии, и единственный из главнокомандующих, получивший ранения в боях.

По окончании войны, когда прославленному маршалу было уже за пятьдесят, у него вспыхнуло романтическое чувство к звезде советского кино и театра Татьяне Окуневской. Роман Тито с этой тридцатилетней красавицей долгое время был овеян легендами. Лишь после публикации воспоминаний актрисы и ее интервью журналистам в 90-е гг. стали известны некоторые подробности их отношений. Они познакомились во время гастролей Окуневской с фильмом «Ночь над Белградом» в Югославии. Влюбленный Тито очень красиво ухаживал за очаровательной гостьей, не забыл о ней и после ее возвращения в СССР. «Наши отношения были в высшей степени романтическими, — рассказывала актриса. — Он замечательно говорил по-русски, и у него было прекрасное чувство юмора. Я вспоминаю его посещение театра… И розы… Целый год на каждый спектакль он присылал из Югославии роскошную корзину черных роз. Восхитительных!»

А потом Тито приехал в Москву и сразу же устроил прием в ресторане гостиницы «Метрополь», на который пригласил Татьяну Окуневскую с мужем, писателем Борисом Горбатовым. Здесь он и сделал ей предложение. Актриса вспоминала о том, как это было: «Мы сидим за столом, звучит музыка, и тут Тито встает и через весь зал идет приглашать меня на танец. Мы кружились в вальсе, я — в бархатном красном платье, он — в расшитом золотом мундире. Я не могла себе представить, что маршал может так блистательно танцевать… Тито мне говорит: „Наконец-то я держу вас в своих объятиях! Я нарочно устроил этот прием. Вы мне непреодолимо нужны, я ни жить, ни существовать без вас не могу… Это уже давно, после того как я увидел вас в „Ночи над Белградом“… Я приглашаю вас на свою родину, в Хорватию. Мы построим вам в Загребе студию, вы будете сниматься в каких угодно фильмах…“ А я ответила: „Не могу уехать из своей страны“».

Отказ Окуневской был продиктован не только патриотической причиной. В это время она была влюблена в помощника Тито, молодого дипломата Поповича. Именно ему маршал поручил от своего имени приносить актрисе цветы, те самые черные розы… Но и Попович недолго оставался победителем в этом любовном треугольнике: роман, поначалу такой счастливый, оказался коротким.

А югославский лидер нашел утешение на государственном поприще. В 1945 г. Тито стал премьер-министром Югославии. Проведя политическую чистку, он начал строительство основ югославского социализма. Оно давалось маршалу с трудом — все его познания в экономике ограничивались теорией Маркса — Ленина — Сталина. Испортились и отношения с Западом — в первую очередь из-за территориальных претензий Югославии к итальянцам. Еще одной серьезной проблемой стала наметившаяся размолвка с СССР.

В 1947 г. под руководством «отца народов» в Москве начало заседать Информбюро коммунистических партий. Сталин собрал этот орган, чтобы проводить единую линию на строительство социализма в большинстве освобожденных советскими войсками стран. Но Тито считал, что ВКП(б) не вправе принимать решения, обязательные для отдельных партий. Он понимал, как много сделал Советский Союз для освобождения его страны от Гитлера, но еще в 1944 г. заявил: «Прежде всего мы хотим сильной и независимой Югославии, построенной на демократических принципах». И никакое чувство благодарности не могло заставить его отступить.

Сталин же требовал от югославской делегации согласиться на создание федерации Югославии с Болгарией — а ведь сербы в XX в. дважды воевали с болгарами и не могли этого забыть. В 1948 г. Компартия Югославии вышла из Информбюро, отношения с СССР резко ухудшились. Обвинение в «титоизме» стало расхожим аргументом в борьбе с соперниками, «титоисты» пополнили сибирские лагеря. Не было, наверное, газеты или журнала, считавших своим долгом так или иначе задеть Тито. Лучшие советские художники изощрялись в мастерстве, изобретая карикатуры на югославского руководителя. Советские спецслужбы готовили несколько вариантов покушения на Тито, однако Сталин колебался, и приказ на эту акцию так и не был отдан.

Югославия осталась белой вороной соцлагеря и после смерти Сталина. Ни Хрущев, ни Брежнев не смогли заставить упрямца Тито, с 1953 г. — президента Югославии, отказаться от собственных представлений о социализме. А они были далеки от советских канонов. Например, начав после войны коллективизацию земель, югославы обнаружили ее неэффективность и отказались от этой программы. Национализация в промышленности тоже была проведена не полностью, а начиная с 50-х гг. югославские коммунисты стали внедрять систему «социалистического самоуправления». В общем, административно-командная система в Югославии не сложилась, а вот известная доля рыночной экономики присутствовала.

Вторая серьезная размолвка с «большим братом» случилась из-за ввода советских войск в Чехословакию. «Вступление иностранных воинских частей в Чехословакию без приглашения или разрешения со стороны законного правительства, — заявил Тито в августе 1968 г., выступая по Белградскому радио, — вызвало у нас глубокую озабоченность. Таким образом нарушен, попран суверенитет одной из социалистических стран и нанесен серьезный удар силам социализма и прогресса в мире». Это была настоящая оплеуха — единственная от «стран победившего социализма».

В Чехословакию вторглись войска всех стран Варшавского Договора. Для Тито это стало подтверждением того, что его политика неприятия любых блоков была правильной. Югославия стала одной из самых активных участниц Движения неприсоединения, а Тито — явным его лидером. Не случайно первый Конгресс неприсоединившихся стран заседал в 1961 г. в Белграде.

После окончания войны у Тито были власть, богатство, преданные друзья. Не хватало только молодой и красивой женщины, которая могла бы разделить с ним постель и которую найти было совсем не просто. В годы подпольной деятельности и войны идейные коммунисты мирились с существованием Терты или Зденки, но теперь они требовали, чтобы Тито придерживался принципов морали. Белград не был похож на бериевскую Москву, поэтому звезды местной оперы, с которыми флиртовал Тито, могли отказать ему без всяких для себя последствий. Кроме того, маршала постоянно сопровождала многочисленная охрана, и он не мог ускользнуть на тайное свидание или незаметно привести женщину к себе в спальню.

Таким образом, Тито был вынужден искать подругу среди своего окружения. Выбор пал на «эффектную, красивую, чрезвычайно привлекательную, пышущую здоровьем сербку» майора Йованку Будисавлевич, которая была моложе его на 32 года. Она входила в состав личной охраны Тито и одновременно выполняла роль домоправительницы. Йованке пришлось ждать долгих шесть лет, прежде чем между ней и Тито возникла такая степень близости, которая подтолкнула его к решению сделать ее своей женой. Они поженились в 1952 г. после выписки Тито из клиники, где он был прооперирован по поводу воспаления желчного пузыря.

После свадьбы молодая жена вождя сильно нервничала и стеснялась своего положения, но затем переменилась, и ее стали обвинять в чрезмерном щегольстве, высокомерии и вульгарности. Тем не менее Тито получал удовольствие от супружеской жизни, чего нельзя было сказать о его сыновьях, которые люто ненавидели мачеху. Вполне возможно, что счастье в семейной жизни отчасти определяло приподнятое настроение, в котором пребывал Тито, проводя либеральный курс в экономике, праве, международных отношениях, средствах массовой информации.

В последние годы Тито жил с молодой женой в резиденции на острове Бриони. К услугам состарившегося правителя была яхта, коллекция шикарных автомобилей, десятки костюмов и мундиров и даже токарный станок, на котором он время от времени с удовольствием работал. Он по-прежнему любил путешествовать, но с конца 60-х гг. делал это все реже и реже.

В мае 1974 г. Скупщина избрала Йосипа Броз Тито президентом страны без ограничения срока полномочий, и в том же году он стал председателем Союза Коммунистов Югославии без ограничения срока мандата. Тито был почетным членом всех югославских академий наук и искусств, почетным доктором множества университетов, первым в Югославии доктором военных наук, кавалером всех высших орденов страны, высшего советского военного ордена «Победа», трижды Народным героем Югославии. Но не стоит думать, что к старости его одолела «звездная болезнь». Писатель Ричард Уэст, долгое время живший в Югославии, считал, что, «законно гордясь своими заслугами, он в то же время никогда не присваивал себе чужих».

Если можно охарактеризовать Тито одним словом, лучше всего к нему подойдет эпитет «живой». Он действительно был поразительно живым человеком, со всеми слабостями и достоинствами. Азартно работал, любил повеселиться, посидеть с друзьями, обожал красивых женщин, знал толк в еде — в общем, любил жизнь так, как умеют это делать нормальные, здоровые люди.

Летом 1977 г. мадам Тито перестала появляться вместе с мужем на официальных и неофициальных мероприятиях. В последний раз жену югославского вождя видели на приеме в честь прибывшего в Белград премьер-министра Норвегии. Она не появилась в аэропорту для проводов норвежского гостя, не сопровождала мужа в его визитах в Советский Союз, Северную Корею и Китай. Поговаривали, что якобы Йованка выступила на стороне генералов-сербов, которые решили сместить престарелого диктатора. Но сам глава Югославии так объяснил иностранным журналистам пропажу жены: «В 85 лет у меня крепкие нервы, но и они не выдержали ее постоянного ворчания».

Тем не менее Йованка была идеальной женой руководителя государства: она не вмешивалась в политику, не стремилась занять высшие должности, обожала бриллианты и меха. Встреча с сербскими генералами, говорят, была первым самостоятельным шагом Йованки Броз. И последним. Ее обвинили в попытке узурпировать власть, встречавшихся с ней военных примерно наказали, а она была отправлена под домашний арест. Больше с мужем она не встречалась, хотя и проживала в его официальной резиденции.

В конце 1979 г. врачи обнаружили у Тито закупорку вен левой ноги, которая могла привести к гангрене. Его положили в госпиталь в Любляне, где хирурги ампутировали ему сначала одну, а затем и другую ногу. Маршала навещали сыновья и Йованка, которая глубоко переживала болезнь мужа. За коммунистом Тито ухаживали католические монахини. Врачам удалось продлить жизнь главы государства до

4 мая 1980 г. Создавалось впечатление, будто вся страна боится его ухода из жизни. На похоронах присутствовали старые товарищи по оружию, Маргарет Тэтчер, Леонид Брежнев, вице-президент США и многие руководители стран «третьего мира».

Еще десять лет 4 мая в 15 часов 5 минут дату смерти вождя вся Югославия отмечала минутой молчания.

Онассис Аристотель

(род. в 1906 г. — ум. в 1975 г.)

Греческий судовладелец, миллиардер.

Его финансовые успехи были столь же значительными, как и успех у женщин.

Имя одного из самых богатых людей в мире Аристотеля Онассиса еще при жизни было овеяно легендами. Они возникали благодаря и необычайной судьбе греческого миллиардера, и его неординарному характеру, и, безусловно, его бесчисленным любовным романам, о которых знала вся Европа и Америка. Онассис стремился быть первым во всем — в бизнесе, любви, рекламе собственной жизни, — и почти всегда ему это удавалось.

Знаменитый магнат, международный бизнесмен, создавший огромный флот супертанкеров и грузовых кораблей, родился в 1906 г. Он происходил из состоятельной семьи табачных дилеров, которая вела свои дела в тогда еще греческом городе Смирне (ныне турецкий Измир). В 1922 г. Смирну захватили турки, и семейство Онассисов вынуждено было бежать, потеряв почти все накопленные богатства. В поисках средств к безбедному существованию молодой Аристотель

Онассис отправился в Южную Америку, где очень скоро обнаружил незаурядные способности к коммерции. Говорили, что когда пароход прибыл в Буэнос-Айрес, в его кошельке насчитывалось не более сотни долларов. Около года будущий миллиардер перебивался случайными заработками в порту, пока, наконец, не устроился электриком в аргентинском филиале американской телефонной компании ИТТ.

Первой счастливой сделкой Онассиса был ввоз греческого табака на аргентинский рынок. Спустя некоторое время Аристотель занялся ремонтом купленного им полузатопленного старого танкера. Так началась его карьера судовладельца, его «звездный путь» к вершинам мирового бизнеса. К середине 70-х гг. состояние грека превысило 1,5 млрд долл. Онассису принадлежал тогда мощный торговый флот, в том числе 50 крупнотоннажных судов, включая 15 танкеров, а также исчисляемые сотнями миллионов долларов капиталовложения в компании США и Западной Европы.

Что же помогло Онассису так высоко взлететь? Среди особенностей его характера выделялись поразительная энергия, упорство и удивительная работоспособность. Отличался он и завидным здоровьем. В молодые годы Онассис спал не больше 3–4 часов, отдавая все остальное время работе. Помогли Аристотелю и его склонность к различным авантюрам, риску, неразборчивость в средствах.

Энергия Онассиса поражала современников. Он успевал заключать контракты, следить за прохождением судов, вести сложную бухгалтерию, принимать участие в многочисленных переговорах и в то же время находил время для любви и наслаждений. Тем более что удачливый бизнесмен с удивительной легкостью покорял сердца женщин — от простых рыбачек до звезд первой величины, очарованных магнетизмом его личности. При этом кредо Ари, как называли его друзья, было до цинизма простым: «В постели я не хочу глупых разговоров. Никаких вопросов типа: „Было ли тебе так же хорошо, как и мне?“» Он всегда руководствовался принципом: значение имеет лишь то, что «приносит мне пользу». И здесь уместно одно замечание. Несмотря на множество любовных связей, серьезные отношения у Онассиса были только с женщинами высшего света, поскольку он, помимо чувственных наслаждений, стремился иметь и практическую выгоду.

Примером этого может служить его кратковременный роман в Буэнос-Айресе с 35-летней примой итальянской оперы Клаудиа Музийо. Став любовником Клаудиа, молодой и предприимчивый Онассис уговорил ее появиться на людях курящей сигареты его производства. А поскольку в 20-е гг. XX в. женщине курить в обществе считалось верхом неприличия, то лучшей рекламы для увеличения спроса на табачную продукцию было и не придумать. Тем более бесплатно!

Очень кстати оказался для Онассиса и роман с дочерью владельца флотилии китобойных судов молодой норвежкой Ингеборг Дедиехен. С ней он познакомился на борту трансатлантического лайнера в 1934 г. Правда, у самой фрекен Дедиехен, успевшей лишиться отца, в то время за душой не было ни кроны, но среди скандинавских судостроителей семья Ингеборг имела большой вес. И ловкому Онассису, который в то время владел несколькими судами и разрабатывал программу строительства собственного танкерного флота, не составило большого труда через нее завязать важные знакомства на судостроительных верфях Скандинавии.

Этот бурный роман продолжался достаточно долго, почти двенадцать лет, но так и не привел к браку. Инга восхищалась Онассисом как любовником, была без ума от его кожи, страстных поцелуев, но вместе с тем познала и дикую южную ревность. Позже она говорила, что он ревновал ее даже к собственной тени. Причем сцены ревности нередко сопровождались побоями. Когда Онассис поднял руку на Ингу в первый раз, она не придала этому серьезного значения и даже восхищалась его профессиональными ударами, не оставлявшими на теле ни малейших следов. Но побои стали повторяться все чаще и чаще, причем и по поводу, и без повода. При этом Онассис признавался своей любовнице, что насилие доставляло ему сексуальное удовольствие. С гордостью говорил он, что у греков это в крови, и приводил даже циничную пословицу: «Кто хорошо бьет — тот хорошо любит».

Жениться на Ингеборг Онассис так и не решился: слишком велика была разница в характерах любовников. Да и неистовая страсть, подкрепляемая побоями, со временем стала надоедать Ингеборг. Кроме того, кто же женится на любовницах?

После разрыва с Ингеборг Дедиехен в одиночестве Онассис оставался недолго, причем даже всерьез задумался о женитьбе. Его избранницей стала Афина (ее все называли Тина) Ливанос, дочь крупнейшего греческого судовладельца Ставроса Ливаноса. С ней Онассис познакомился в 1943 г. в Нью-Йорке на одном из светских приемов и вскоре сделал ей предложение. Правда, в то время Тине исполнилось всего 14 лет, и Онассису пришлось почти три года ждать, пока подрастет его невеста. Но все-таки он дождался! За это время, кстати, будущий тесть и будущий зять скрупулезно изучили бухгалтерские книги друг друга.

Аристотель Онассис и Афина Ливанос обвенчались в декабре 1946 г. Одним из свадебных подарков невесте от жениха был роскошный браслет с бриллиантами — с монограммой «ТЛ.Ь.У». (Тина. Я люблю тебя). Здесь следует заметить, что Тина была первой из трех великолепных женщин, которым Онассис дарил такие браслеты. Впоследствии по очереди их получили Мария Каллас и Жаклин Кеннеди. Текст на монограмме оставался тот же, менялись только имена.

Для 46-летнего Онассиса эта женитьба была очень выгодной сделкой. В жены ему досталась прелестная девушка, интеллигентная, хорошо воспитанная, из знатной греческой семьи. К тому же Тина являлась богатой наследницей, поскольку состояние ее отца насчитывало почти 1 миллиард долларов. В качестве свадебного подарка Ливанос вручил будущему зятю дарственную на два судна, стоимость которых превышала миллион долларов. Правда, когда дело дошло до оформления документов, выяснилось, что тесть, мягко говоря, схитрил, и вместо двух суден Онассису досталось лишь одно.

Что касается денег, полученных Тиной в приданое, то они была вложены в специально созданную Ливаносом для этой цели «Тина риэлти корпорейшн». Из миллионов, отказанных Ливаносом любимой дочери, молодые супруги получили на руки 446 тысяч долларов — на аренду апартаментов в Нью-Йорке. Остальные деньги компании «Тина риэлти корпорейшн» надежно охранялись различными пунктами контракта от возможных посягательств Онассиса.

Итак, семейная жизнь начиналась вполне благополучно. Юная Тина, влюбленная в своего опытного супруга, восхищалась его обаянием, страстностью, неиссякаемым любовным пылом. Через полтора года после свадьбы у четы Онассисов родился сын Александр, а в 1950 г. — дочь Кристина.

Бизнес тоже складывался как нельзя лучше, и Аристотель уже был в состоянии приобретать то, чего не могли себе позволить даже очень богатые люди. Пожалуй, самым значительным из таких дорогостоящих приобретений была яхта, названная в честь любимой дочери «Кристиной». С 1954 г. эта знаменитая яхта практически стала для Онассиса и его семьи настоящим домом.

Денег на обустройство и отделку «плавающего дворца» высотой с пятиэтажный дом и длиной в 100 метров Онассис не жалел. Роскошный салон украшали подлинные полотна Эль Греко, бесценные мозаичные картины на древнегреческие сюжеты. В курительной был установлен камин, украшенный лазуритом, а ванные комнаты были отделаны мрамором. Краны системы водоснабжения судна были сделаны из золота, поручни в баре — из слоновой кости, паркет — из ценных пород дерева. На борту имелась даже посадочная площадка для небольшого самолета, который мог взлетать непосредственно с яхты. Многочисленных гостей обслуживало около 40 человек. Разумеется, имелся на яхте и плавательный бассейн, который легко переоборудовался в танцевальную площадку.

На «Кристине» постоянно гостили знаменитости со всего мира. В свое время здесь отдыхали члены королевских семей, голливудские «звезды» (такие, как Грета Гарбо, Мэрилин Монро, Марлен Дитрих, Элизабет Тэйлор, Фрэнк Синатра, Грейс Келли), ведущие европейские политики. Особенно гордился Онассис визитом 80-летнего Уинстона Черчилля, уже удалившегося к тому времени на покой. Собственно, знаменитые гости, как и сама яхта, поддерживали имидж Онассиса как преуспевающего миллионера.

На яхте Онассис предавался и любовным утехам. Этот уверенный в себе, обаятельный, брызжущий энергией грек практически не получал отказов. Лишь однажды Аристотель признал свое поражение: несмотря на все старания, Грета Гарбо осталась непреклонной и не поддалась его чарам.

Брак Онассиса с Тиной длился более десяти лет. Пока не произошло то, чего, вероятно, и следовало ожидать от Онассиса с его неуемной энергией, страстями и амбициями. Имя женщины, которая его надолго покорила — Мария Каллас, всемирно известная оперная певица. Онассис серьезно увлекся ею летом 1959 г. в Венеции, куда отправился вместе с женой на ежегодный бал, даваемый графиней Костельбарко. И хотя всеобщее внимание было приковано к Тине, одетой в роскошное платье, украшенное гирляндой бриллиантов, рубинов и изумрудов, Онассис весь вечер не сводил глаз с Марии. До этого он встречался с ней лишь однажды, тоже в Венеции и тоже на светском рауте.

Позже он говорил, что эти встречи были историческими, «ведь мы были самыми знаменитыми греками в мире».

Восхищенный Марией, Онассис не преминул пригласить певицу и ее мужа Джованни Батиста Менеджини на «Кристину». Мария сначала отказалась, но противостоять настойчивости Онассиса было трудно. В итоге она дала согласие.

В самом начале этого знаменательного путешествия Онассиса и Марию охватила настоящая любовная лихорадка, причем им не помешало присутствие на борту яхты ни Тины, ни Джованни, который был буквально потрясен и очень обижен. Ведь ради Марии Каллас он, богатый промышленник из Вероны, оставил семью и бизнес, в течение десяти лет был преданным мужем и полностью посвятил себя карьере молодой жены. Несмотря на почти 30-летнюю разницу в возрасте, все считали их брак благополучным. И вдруг на яхте Онассиса Мария так изменилась! Ночи напролет она танцевала с Аристотелем, а позже уединялась с ним в его каюте. Конечно, это был скандал! И супруг Марии настоял на том, чтобы в ближайшем порту они покинули яхту, сели на самолет и возвратились в Милан.

Этот круиз стал роковым для семейной жизни Каллас. Она настолько самозабвенно полюбила Онассиса, что ради него решилась расстаться с мужем, пренебречь светскими условностями. В одном из интервью она заявила о разрыве с супругом, а в ноябре 1959 г. последовал официальный развод.

Возмущенная Тина тоже подала на развод. Правда, к этому времени у супругов уже разладились отношения, свидетельством чему были постоянные скандалы, от которых очень страдали дети. Тина давно чувствовала себя беззащитной и слабой перед сильной, напористой, эгоистичной личностью мужа. Связь Онассиса с Марией как бы подвела итог этому не очень счастливому браку. Бракоразводный процесс знаменитой пары был длительным и скандальным и завершился в ноябре 1960 г. Аристотель оставил жене часть своего многомиллионного состояния, а через полтора года она вышла замуж за английского лорда.

Со стороны могло показаться, что уж теперь честолюбие Онассиса удовлетворено: он обладал знаменитой женщиной, голосом и удивительной красотой которой восхищался весь мир. Но что-то было неладно и в этом любовном союзе, хотя Мария страстно любила Аристотеля. По его желанию она могла почти всю ночь петь для его гостей и в то же время отказывалась от выгодного контракта и спектакля, если Арни этого не хотел! Ей нередко приходилось долгие дни проводить в одиночестве, ожидая вечно занятого сделками возлюбленного. Она переехала в Париж, чтобы «перехватывать» Онассиса во время его постоянных вояжей между Лондоном и Монте-Карло, где находились офисы империи миллиардера. И даже прервала беременность на позднем сроке (в семь месяцев!) только потому, что этого потребовал Онассис. Ради любви она пожертвовала всем, в том числе и карьерой певицы. «Я не хочу больше петь, — призналась она в одном из своих интервью. — Я хочу жить. Жить, как любая женщина».

Каллас мечтала о браке с Онассисом и однажды даже публично объявила о том, что он состоится. Однако уже на следующий день Онассис назвал это заявление «всего лишь фантазией». Он по-своему любил Марию, она стала второй женщиной, которой он подарил знаменитый бриллиантовый браслет, изменив первую букву Т на М, но о женитьбе на ней и не помышлял. К тому же в его жизни появилась женщина, которая более подходила для роли миссис Онассис. Это была легендарная Жаклин Кеннеди, вдова 35-го президента США. Позже Онассис назвал ее «своим высшим достижением».

Онассис познакомился с Жаклин еще тогда, когда Джон Кеннеди был сенатором. Супруги побывали на «Кристине» в то время, когда там гостил Уинстон Черчилль. Пока политики вели продолжительные беседы, Онассис показывал очаровательной гостье яхту.

Второй раз Жаклин отдыхала на знаменитой яхте в августе 1963 г. В то время она потеряла третьего, недавно родившегося ребенка, и греческий магнат предложил ей немного развеяться и избавиться от депрессии. Джон Кеннеди был отнюдь не в восторге от этого круиза, а потому поставил условие: Жаклин будут сопровождать ее сестра Ли и заместитель госсекретаря по торговле со своей супругой.

Онассис сделал все возможное, чтобы Жаклин чувствовала себя комфортно. К ее услугам были два парикмахера, массажистка, для нее играл оркестр, повара готовили изысканные блюда. Первая леди Америки отдыхала, буквально купаясь в роскоши. Но все испортили публикации на страницах американских газет фотографий Жаклин, прогуливающейся по улочкам Измира или отдыхающей в бикини вместе с Онассисом. Они произвели эффект взорвавшейся бомбы. Под сомнение ставилась благопристойность поведения первой леди!

Разъяренный Кеннеди потребовал, чтобы Жаклин немедленно вернулась домой. Она отказалась, но все же согласилась сопровождать его в предвыборной поездке по Техасу, которая должна была состояться через месяц. В этой роковой поездке 34-летняя Жанклин стала вдовой: президент Кеннеди был застрелен прямо в центре Техаса на глазах у многотысячной толпы. Онассис немедленно вылетел на похороны. С Жаклин он снова встретился спустя год после этих трагических событий, теперь уже в своем доме на Фош-авеню в Париже. Он так старался сохранить в тайне это свидание, что даже отослал слуг и прислуживал за обедом сам. Затем Аристотель все чаще и чаще навещал ее в Нью-Йорке, иногда они вместе ужинали в ресторанах. И постепенно Джекки начала чувствовать себя в безопасности с этим человеком, обладавшим огромной жизненной энергией. Ей нравилось, что Онассис очень внимателен к ней, необычайно щедр. С ним она могла открыто говорить о своей неудавшейся семейной жизни, о смерти ребенка и об ужасе, который она испытала во время убийства мужа. В мае 1968 г. она уже была готова принять предложение Онассиса выйти за него замуж, но попросила отсрочки до президентских выборов, победу в которых должен был одержать брат ее погибшего мужа Роберт Кеннеди. Роберта она очень любила и принимала активное участие в его избирательной кампании.

5 июня 1968 г. случилась очередная трагедия, поразившая клан Кеннеди. Роберта смертельно ранили в отеле «Амбассадор» в Лос-Анджелесе. Жаклин была в ужасе. «Я ненавижу эту чертову Америку, убивающую своих лучших людей. Когда-нибудь эта страна убьет и меня саму, и моих детей!» — говорила она своей секретарше.

А Онассис, узнав об этом несчастье, не мог скрыть своей радости: «Наконец она свободна от этих Кеннеди!» — воскликнул он.

В конце концов Онассис добился желаемого. 20 октября 1968 г. на острове Скорпиос в Эгейском море состоялось его бракосочетание с Жаклин Кеннеди. Жениху к тому времени уже исполнилось 62 года.

Эту свадьбу вся западная пресса смаковала целый месяц. Со всеми подробностями сообщалось и про «воздушный мост», по которому из Голландии на Скорпиос доставлялись горы тюльпанов; и про армаду судов, день и ночь разгружавших в порту Скорпиоса снедь и ящики с напитками; и про флотилию моторных лодок с репортерами, которые тщетно пытались прорвать кольцо блокады, образованное сторожевыми судами самого Онассиса и кораблями греческого военно-морского флота. Не был обойден вниманием и некий отважный журналист, сумевший обмануть бдительность вертолетчиков, прикрывавших остров с воздуха, и опуститься на парашюте. Покрой фрака жениха, драгоценности на свадебном платье невесты, бриллиантовый браслет с монограммой «J.I.L.Y»; гости, которых удостоили чести присутствовать на «свадьбе века»; и даже расправа с журналистами в Афинском аэропорту, где послушные Онассису полицейские перебили фотокамеры сотням репортеров, примчавшимся освещать прибытие невесты из Нью-Йорка, — все это преподносилось как мировая сенсация.

«Молодые», несмотря на то, что невеста была католичкой, обвенчались по православному обряду. Гостей было немного — самые близкие родственники и деловые партнеры, всего около 30 человек. И конечно, никакой прессы!

Члены семьи Кеннеди эту свадьбу проигнорировали. Роза Кеннеди, мать убитого президента, нашла в себе силы поздравить по телефону бывшую уже теперь невестку, пожелать счастья, но, положив трубку, заплакала. Этель, вдова Роберта Кеннеди, с которой Жаклин была очень дружна, прислала поздравительную телеграмму, но на свадьбу, как и остальные члены семьи, не приехала.

Америка восприняла замужество Жаклин Кеннеди как национальную трагедию. При всем своем демократизме американцы так и не смогли принять такой вопиющий мезальянс. Газеты писали: «Великолепный шедевр упал с пьедестала, и оказалось, что он сделан из плоти и крови. Жаклин больше не мистический символ трагедии нации, она — просто женщина».

И все же, для чего Онассису нужна была блистательная Жаклин? Ради чего он оставил Марию Каллас и настроил против себя своих детей, поскольку Кристина и Александр не желали видеть рядом с отцом другую женщину, кроме их матери?

Пресса прямо заявляла: из тщеславия богатый грек, который владел танкерным флотом, сравнимым с флотом крупной морской державы, и половиной игорного бизнеса в Монте-Карло, купил себе самую знаменитую женщину мира. Действительно, женитьба на Жаклин Кеннеди была лишь выгодной сделкой: Онассис обеспечивал жене финансовую независимость и безопасность ей и ее детям, она же вводила мужа в заоблачный высший свет Америки, так необходимый ему для бизнеса. Их брачный контракт, в котором насчитывалось 170 пунктов, соответствовал лучшим торгашеским канонам. Он скорее напоминал обычное фрахтовое соглашение, по которому судно предоставляется в пользование по колеблющимся в зависимости от сезона расценкам. Вот только несколько примеров. Сразу после свадьбы Жаклин получила 3 миллиона долларов и по одному миллиону было положено на имя ее детей. В случае, если Онассис оставит ее, она получит по 10 миллионов долларов за каждый прожитый совместно год; если же покинутым окажется Онассис (но лишь после пяти лет семейной жизни), то денежная компенсация ей составит 18,75 миллиона долларов. В случае смерти мужа она должна была получать 200 000 долларов ежегодно…

Журналисты со сладострастием расписывали бесчисленные траты новой миссис Онассис, которые ошеломляли обывателей и поднимали тиражи газет. Жаклин контейнерами скупает обувь и белье, приобретает коллекции одежды лучших кутюрье за баснословные деньги, собольи шубы стоимостью в 60 000 тысяч долларов каждая, уникальные драгоценности, выполненные ювелирами в единственном экземпляре, яхты… Жаклин ездит в «роллс-ройсах», летает на частных самолетах, имеет телохранителей, в ее распоряжении роскошные виллы в Париже, Марокко, Италии — с вышколенным персоналом и безмолвными, хранящими любую тайну секретарями…

Но находя удовольствие в безумных тратах, в присутствии Онассиса счастливой Жаклин себя не чувствовала, скорее, она была чужой ему. Поведение и привычки мужа раздражали и даже угнетали, казались насмешкой над ее изысканным вкусом, сдержанной манерой поведения, непроницаемостью, прячущей ранимость. Онассис был, как говорится, «простым в доску», любил шумное веселье, широкие жесты, был импульсивен, не скрывал своих эмоций. Они с Жаклин были настолько разными, что предпочитали проводить время порознь. Она — в Париже и Нью-Йорке, он — в Греции. Или наоборот.

Позже газеты вопрошали: «Фортуна ли приревновала Аристотеля к его последнему трофею и решила отомстить любимцу? Или Жаклин Кеннеди принесла с собой несчастье?» Как бы там ни было, но начиная с 1969 г. удача, так долго сопровождавшая Онассиса в бизнесе и в любви, вдруг отворачивается от него. Начала рушиться его финансовая империя. Он вынужден был отказаться от эксплуатации трети своего флота и от постройки уже заказанных новых супертанкеров. Кроме того, под угрозой банкротства оказалось и другое его детище — авиакомпания «Олимпик Эйрвэйз».

Какой-то зловещий рок стал преследовать его семью и родственников. В январе 1973 г. в авиакатастрофе погиб сын Александр (он сам сидел за штурвалом), обожавший небо также, как отец — море. За одну ночь после известия о смерти сына Онассис превратился в старика. В том же роковом 1973 году ушла из жизни Тина, его первая жена, как полагали, из-за передозировки наркотиков. Дочь Кристина, ненавидевшая Жаклин, окончательно рассорившись с ней, сбежала из дома и вышла замуж за престарелого ловеласа.

Да и Жаклин, как оказалось, — не тот идеал, какой искал Онассис. Если в начале брака он не видел ничего предосудительного в огромных тратах жены, восхищался ее неотразимой красотой, женственностью и обаянием и благодушно говорил: «Она много страдала, пусть теперь покупает что хочет», то со временем восторги поутихли. По мере роста счетов Онассис становился все менее щедрым: «Что она делает со всеми этими тряпками? — теперь уже вопрошал он. — Я никогда не видел ее в чем-нибудь, кроме джинсов». Не очень радовали Онассиса и снимки жены в бульварных журналах: как-то папарацци даже запечатлели миссис Кеннеди — Онассис в обнаженном виде.

Но самый сильный удар Жаклин нанесла ему, когда в феврале 1970 г. в американских газетах было опубликовано ее интимное письмо к предыдущему возлюбленному Родзвиллу Гилпатрику, написанное во время медового месяца с Онассисом. «…Я помню все, — писала она, — о чем мы с тобой говорили, дорогой Рос. Думаю, что и ты понимаешь, какое место ты занимал, занимаешь и будешь занимать в моей жизни. Любящая тебя Джекки». Онассис был в бешенстве: «Боже, каким посмешищем я сам себя сделал!»

Разочаровавшись в жене, Онассис даже нанял адвоката, чтобы начать бракоразводный процесс. Но трагическая смерть Александра отодвинула все остальное на задний план. Онассис устал бороться. Из жизнерадостного и энергичного бизнесмена и пылкого любовника он превратился в дряхлого старика, которого одолевали всевозможные хвори. Сломленный болезнями и горем, Аристотель Онассис скончался 15 марта 1975 г. в американском госпитале в Париже, не дожив девяти месяцев до своего 70-летия.

Так закончил свои земные дни человек, жизнь и деяния которого журналисты сравнивали с деяниями настоящего монарха. Правда, сам Онассис говорил, что в том мире, в котором он родился и вырос, есть нечто более важное и существенное, чем скипетр, корона или президентское кресло. И приводил свою любимую заповедь, которой следовал всю жизнь: «Единственное, что принимается сегодня во внимание, — это деньги. Те, кто обладает ими, — настоящие короли наших дней».

Свои миллионы Аристотель Онассис разделил между 24-летней дочерью Кристиной и фондом, учрежденным в память о погибшем в авиакатастрофе сыне. Жаклин в завещании не была даже упомянута. После восемнадцати месяцев упорных переговоров с Кристиной Онассис она получила всего 26 миллионов долларов, согласившись при этом полностью разорвать связи с семьей Онассис.

Сразу после смерти своего второго мужа Жаклин, которую Кристина называла «черной вдовой, приносящей несчастья», сделала официальное заявление: «Аристотель Онассис спас меня в тот момент, когда моя жизнь была погружена во тьму. Он значил очень много для меня. Вместе мы пережили прекрасные моменты, которые я никогда не забуду и за которые я ему вечно признательна».

Оставаясь по-прежнему на виду, Жаклин яростно защищала от назойливой прессы свою частную жизнь, в которой появился известный ювелир, владелец южноафриканских алмазных копей Морис Темпельсман. Бывшая супруга пережила Онассиса на двадцать лет и скончалась ранней весной 1994 г. от рака лимфатических желез, успев дважды стать бабушкой. Но в памяти американцев эта удивительная женщина осталась не как миссис Онассис, а как Жаклин Кеннеди.

А Кристина Онассис, которая сменила нескольких мужей и вела довольно беспорядочный образ жизни, умерла в ноябре 1988 г. Тело дочери греческого магната полицейские нашли в доме ее школьной подруги. Врачи констатировали смерть от инфаркта, но знакомые и друзья Кристины полагают, что она приняла слишком большую дозу наркотиков.

Что касается Марии Каллас, то потрясение от разрыва с Онассисом оказалось настолько сильным для нее, что она потеряла свой великолепный голос. А что могло быть страшнее для такой великой певицы, как она?! Мария с горечью говорила о связи Аристотеля и Жаклин: «Он коллекционирует знаменитых женщин. Он преследовал меня, потому что я знаменита. Теперь он нашел объект, более подходящий его тщеславию, — вдову президента США! А я потеряла все, подобно Медее — героине самой любимой моей оперы, поверив в его Любовь!» Хотя после женитьбы Онассиса они продолжали встречаться, но его предательства она так и не простила. Бульварная пресса сообщала даже о том, что Мария якобы прокляла своего возлюбленного за измену и за смерть их не родившегося ребенка.

Умерла Мария Каллас в конце 1977 г. в возрасте 53 лет. Она закончила свои земные дни, живя в роскошной парижской квартире в полном одиночестве, которое скрашивали только два пуделя. И поскольку Каллас не оставила завещания, то заработанные певицей 12 миллионов долларов по иронии судьбы, но в строгом соответствии с законом, достались людям, которых она любила меньше всего, — матери и мужу.

Последняя из рода Онассисов — дочь Кристины Афина Руссель — в трехлетнем возрасте унаследовала огромную империю деда и вошла в историю как самая юная миллиардерша. Она живет во Франции в семье отца и опекуна бизнесмена Терри Русселя.

На сегодняшний день Афина является самой завидной партией для великосветских охотников за невестами. Самые представительные женихи мира уже давно не обращают внимания на фотомоделей, манекенщиц и прочих красавиц, думая только о том, что 30 января 2003 г. Афине исполнилось 18 лет, и она стала хозяйкой миллиардного состояния.

Сама же Афина как-то призналась, что, если ей когда-нибудь достанутся дедушкины миллиарды, она сразу же их пожертвует на благотворительные цели, а себе оставит сущую мелочь — миллионов двадцать, чтобы ни от кого не зависеть, и отправится куда-нибудь в сельскую глушь разводить лошадей.

При желании этому можно и поверить. Правда, при одном условии — если только юная Афина не унаследовала неукротимую энергию своей матери и деда.

Пленники греховных наслаждений

Казанова джакомо

Полное имя Джакомо Джироламо Казанова де Сейнгальт (род. в 1725 г. — ум. в 1798 г.)

Венецианский авантюрист международного масштаба, солдат, писатель и тайный агент на службе у французского короля Людовика XV. Автор и герой всемирно известных воспоминаний, отличавшихся предельной откровенностью в описании интимной жизни их создателя. Мемуары принесли ему скандальную известность и сделали его имя синонимом распущенности и плутовства.

О великом итальянском обольстителе женщин Джакомо Казанове известно всему миру. Но наверняка мало кто знает, что знаменитый авантюрист пробовал свои силы не только на этом поприще. Перед современниками Казанова представал как писатель, переводчик, химик, математик, историк, финансист, юрист, музыкант, алхимик… Главным в его желаниях, безусловно, оставалось чувственное наслаждение. Однако единственным подлинным символом жизни Джакомо стала… игра. Кем же все-таки он был? В разные времена знаменитый авантюрист выдавал себя то за католического священника, то за мусульманина, то за офицера, то за дипломата. В Лондоне он однажды сказал знакомой даме: «Я распутник по профессии, и вы приобрели сегодня дурное знакомство».

О себе же он писал: «Я, Джакомо Казанова, венецианец, по склонностям — ученый, по привычкам — независимый человек и настолько богат, что не нуждаюсь ни в чьей помощи. Путешествую я для удовольствия. В течение моей долгой страдальческой жизни я являюсь жертвой интриг со стороны негодяев». Мемуары же он завершил уверениями, что «жил, как подобает философу», и «умирает, как подобает христианину». Похождения Джакомо дают лучший ответ на вопрос, каким был знаменитый собеседник коронованных особ, узник европейских тюрем и завсегдатай игорных домов и вертепов.

Он пользовался милостями прусского короля Фридриха Великого, интересовавшегося его мнением о делах государственного управления, был советником Штутгартского князя, двору которого прививал французские нравы, обедал у супруги Людовика XV, вел беседы с маркизой де Помпадур. Казанова был знаком с Екатериной II и даже хотел стать личным секретарем императрицы или воспитателем Великого князя. Между тем каждое из деяний знаменитого итальянца становилось лишь очередной авантюрой.

Будущий великий обольститель родился 2 апреля 1725 г. в Светлейшей Республике Венеция в семье актера Гаэтано Казановы и дочери сапожника Дзанетты Фарусси. Впрочем, есть основания полагать, что настоящим отцом Джакомо был владелец театра Сан-Самуэле венецианский патриций Микеле Гримани. «Я не родился дворянином — дворянства я добился сам», — объявил однажды Казанова, для которого вопрос о его происхождении всегда был весьма чувствительным.

Джакомо было 2 года от роду, когда его мать, молодая актриса, отправилась в Лондон. Там она играла в итальянской комедии, стала любовницей принца Уэльского и родила от него ребенка. На этом основании предполагают, что брат Казановы, Франческо, является незаконнорожденным сыном короля Англии Георга II. Франческо Казанова стал известным художником, автором батальных картин. Это ему Екатерина Великая заказала картину «Битва в Очакове», которая хранится в Эрмитаже. У Казановы были еще два брата и сестра: Джованни — художник, ученик Менгса, директор Дрезденской Академии художеств; Гаэтано — священник и проповедник; Мария Магдалина — танцовщица Дрезденского оперного театра.

Первые девять лет своей жизни Джакомо жил у своей бабушки Марции Фарусси. Его отец умер, когда мальчику было восемь лет.

Два года спустя его мать отправляется в Санкт-Петербург с труппой актеров «Комеди дель арте». А Джакомо посылают в Падую, где он живет в пансионе у доктора Гоцци, который дает ему уроки скрипки и знакомит с науками. Образование Казанова продолжает в Падуанском университете. В 1741 г. он принимает постриг и становится послушником. Затем начинает путешествовать: сначала на Корфу, потом в Константинополь.

В 1743 г. Казанову принимают в духовную семинарию, но вскоре выгоняют оттуда за поведение, не приличествующее духовному лицу. И снова в путь — Анкона, Рим, Неаполь, Калабрия, Неаполь, опять Анкона. В Риме Казанова был принят на службу к кардиналу Аквавива и беседовал с папой Бенедиктом XIV. Обвиненный в соучастии похищения одной девицы, в чем он был абсолютно неповинен, Казанова вынужден покинуть Рим. В Анконе он встречает Терезу-Беллино, молодого певца-кастрата. Его охватывают подозрения, что певец на самом деле — переодетая женщина…

После приключения с Беллино (ее настоящее имя — Анджола Калори — выдающаяся певица, получившая впоследствии всеевропейскую известность) Казанова снял рясу и поступил на военную службу. На острове Корфу он стал адъютантом командующего галеасами Джакомо да Рива. Из Корфу направляется опять в Константинополь. В 1746 г. Казанова возвращается в Венецию и становится рядовым скрипачом в театре Сан-Самуэле. Он играл на свадьбах и вечеринках, даже помогал знаменитому Антонио Вивальди в сочинении ораторий. И обольщал, обольщал…

Ради пары прекрасных глаз несостоявшийся священнослужитель переезжал из города в город. С некоторыми дамами он вел философские беседы, а одной даже подарил целую библиотеку. Казанова спал с аристократками, проститутками, монахинями, с девушками, со своей племянницей, может быть, и со своей дочерью. Но за всю жизнь, кажется, ни одна любовница ни в чем его не упрекнула. Впрочем, любовь была для Казановы не только жизненной потребностью, но и профессией. Он покупал понравившихся ему девиц (более всего по душе ему были молоденькие худые брюнетки), обучал их любовной науке, светскому обхождению, а потом с большой выгодой для себя уступал другим — финансистам, вельможам, королю. Составление счастья бедных девушек — таким был для Казановы один из постоянных источников дохода.

Весной 1746 г., в одну из темных ночей, Казанова встретил в Венеции человека в красной мантии, который на его глазах уронил письмо. Джакомо поднял и вернул это письмо хозяину. Человеком в мантии оказался венецианский сенатор Маттео Джованни Брагадини. В знак благодарности Брагадини предложил подвезти Казанову на своей гондоле. В пути у сенатора случился удар. Казанова приказал остановить гондолу и разыскал врача. После первой медицинской помощи он доставил больного домой, куда немедленно прибежали двое друзей сенатора — венецианские патриции Марко Дандоло и Марко Барбаро. Казанова понял, что врач неправильно лечит пациента, и принялся за дело сам. Наутро сенатор почувствовал себя превосходно. Так произошло знакомство Казановы с его покровителями.

Венецианские патриции тайно занимались каббалистикой и алхимией. Казанова признался, что сам этим увлекается и что у него есть свой каббалистический метод, хотя он и не совсем уверен в его надежности. Все вместе они взялись проверить — и метод сработал. Брагадини, Барбаро и Дандоло задавали разные вопросы, а оракул давал им именно те ответы, которых они ожидали. Патриции убедились, что молодой Казанова великий чародей.

Трюк со своим собственным каббалистическим методом Казанова применит еще не раз, в особенности в Париже с мадам д’Юрфе, богатой маркизой, которая слепо верила в магические способности Казановы.

Оставив музыкальное поприще, Казанова, пользуясь дружбой и благодеяниями Брагадини, поселился в его доме в качестве названого сына и стал на досуге заниматься магией и предсказаниями. Свой тогдашний образ жизни авантюрист характеризовал в немногих словах: «Я был не беден, одарен приятной и внушительной внешностью, отчаянный игрок, расточитель, краснобай и забияка, не трус, поклонник женского пола, ловкий устранитель соперников, веселый компаньон… Я наживал себе врагов на каждом шагу, но я умел постоять за себя и потому думал, что могу позволить себе все, что угодно».

В Казанове прежде всего покорял его врожденный артистизм, умение привлечь и мгновенно заинтересовать. Прославленный итальянец блестяще умел, оставаясь самим собой, попеременно и продуманно превращаться то в светского льва, неотразимого пожирателя женских сердец, то в мудрого философа, впитавшего в себя тексты сотен ученых книг, то в многоопытного специалиста по рудному делу и финансам, дающего компетентные советы по этим вопросам, то в видного политика, то в маститого дипломата…

О его внешности современник писал: «Он был бы красив, когда бы не был уродлив: высок, сложен, как Геркулес, лицо смуглое… Он горд, ибо он ничто и не имеет ничего… Богатая фантазия и природная живость, опыт многочисленных путешествий, испробованных профессий, твердость духа и презрение к житейским благам делают его человеком редкостным, интереснейшим для знакомства, достойным уважения и преданной дружбы небольшого числа лиц, снискавших его расположение».

Покровители Казановы сенатор Брагадини и его друзья Барбаро и Дандоло советовали ему на время удалиться из Венеции — они опасались, что государственная инквизиция может обвинить их друга в богохульстве и чернокнижии.

Но в это время разыгрался роман Джакомо с Анриеттой — любовная история, которая вдохновила на создание литературных произведений, среди прочих, английского писателя Ричарда Олдингтона и русскую поэтессу Марину Цветаеву.

Никакая другая женщина не вызывала в душе Казановы таких нежных воспоминаний, как Анриетта, которую он встретил в обществе венгерского офицера в Чезене. Три месяца, которые он прожил с ней в Парме, были счастливейшим временем в его жизни: «Кто думает, что женщина не может наполнить все часы и мгновения дня, тот думает так оттого, что не знал никогда Анриетты… Мы любили друг друга со всей силой, на какую были только способны, мы совершенно довольствовались друг другом, мы целиком жили в нашей любви».

В 1750 г. Казанова отправился во Францию: «В Лионе я сделался вольным каменщиком. Два месяца спустя, в Париже, поднялся я на вторую ступень, а еще через несколько месяцев — на третью, иными словами, стал мастером. Эта ступень высшая. Все прочие титулы, какие даровались мне с течением времени, — всего лишь приятные выдумки и, хоть и имеют символический смысл, ничего к званию мастера не добавляют».

Затем Казанова совершил путешествие по Центральной Европе и вернулся в Венецию, где продолжил прежний образ жизни. Он навлек на себя неприязнь инквизиции и 26 июля 1755 г. был обвинен в масонстве, распущенном образе жизни, вольнодумстве, оккультизме и приговорен к пятилетнему содержанию под стражей во Дворце дожей. Через 15 месяцев Казанова бежал из тюрьмы Пьомби, о чем впоследствии рассказал в «Истории моего бегства», написанной на французском языке и опубликованной в Праге в 1788 г.

И вновь странствия: Милан, Феррара, Болонья. Всюду игра, всюду кутеж… В Париже Казанова вошел в доверие к министру Шуазелю, пробовал свои силы в бизнесе и торговле, но блистательно прогорел… И опять пустился в странствия: Германия, Швейцария, Италия, Россия и снова — Европа.

Он много играл в эти годы, ведь игра, по сути дела, была единственным подлинным смыслом его жизни.

Еще в возрасте двадцати лет итальянец писал: «Мне нужно как-то зарабатывать себе на жизнь, и в конце концов я выбрал профессию игрока». Удача часто сопутствовала Казанове в азартных играх, что дало серьезный повод многим его биографам того времени прозрачно намекать: знаменитый итальянец «подозрительно часто пользовался благосклонностью Его Величества Случая во всем, что касалось азартных игр». Впрочем, везение можно было объяснить тем, что Казанова хорошо запомнил наставления своего названого отца Брагадини: «Не платить долг, если проиграл на слово, никогда не вистовать, а самому держать банк и бросать игру тотчас, как только удача начинает переходить на сторону партнера».

Истории известно, что лишь однажды, оказавшись в Венеции и зайдя в игорный дом, где привилегией держать банк пользовались, кстати, только игроки благородного происхождения, Казанова за одну ночь проиграл 500 000 золотых цехинов. Однако вскоре ему удалось полностью компенсировать понесенные потери. Правда, основная заслуга принадлежала здесь его очередной любовнице, которая на собственные деньги сумела отыграть, казалось бы, безвозвратно утерянное золото. Однако самую значительную в своей жизни сумму итальянец заработал не на игре, а на организации государственной лотереи в Париже в 1757 г.

Тогда король Франции задумал открыть Высшую военную школу. Но на эту затею требовалось 20 миллионов ливров. При этом правительство не хотело обращаться к помощи государственной или королевской казны, а намеревалось получить необходимую сумму от народа. Но как заставить людей добровольно раскошелиться? И тут на сцену вышел Казанова, предложив королю организовать лотерею.

Он убедительно доказывал, что народ с готовностью станет раскупать лотерейные билеты, так как в розыгрыше будут довольно крупные призы, а вырученные деньги наверняка принесут королю прибыль. К тому же лотерея, по замыслу мошенника, должна была проводиться под эгидой короны, а не от лица частных предпринимателей, что значительно укрепит доверие к ней со стороны обывателей и рассеет любые сомнения относительно честности и порядочности устроителей. В конце концов предложение приняли, и Казанова был назначен официальным представителем короля, ответственным за проведение лотереи. Тут-то он и развернулся, возглавив шесть из семи отделений по продаже лотерейных билетов. Сверх того, Казанове было назначено вознаграждение в 4 тысячи ливров.

В течение двух месяцев Казанова богател и жуировал. Он нанял хорошую квартиру, прекрасно ее обставил, обзавелся каретой и окружил себя роскошью, подобающей собирателю королевских миллионов. Скоро его знал в лицо весь Париж. Всюду — в театрах, в гостях, на балах к нему подходили люди, соблазненные возможностью выиграть, совали в руки деньги и просили прислать билеты лотереи. Чем все это кончилось, история умалчивает. Но известно, что никогда еще фортуна не одаривала Казанову своей благосклонностью в таком размере. Затея с лотереей, по его словам, оказалась самым удачным, хотя и последним крупным предприятием блистательного проходимца.

Чем только ни занимался Джакомо за оставшиеся 35 лет жизни! Продавал «рецепт вечной молодости» и «формулу философского камня», торговал красотой юных девушек. Но не только. Когда в революционной Франции настали дни якобинского террора, старый Казанова направил Робеспьеру гневное многостраничное письмо, где были такие слова: «Какое вы имеете право ломать жизни тысячам и тысячам людей ради „всеобщего счастья“? Надо оставить людям их убеждения, даже их предрассудки — об этом я спорил с Вольтером в 1760 г. Иначе вы делаете их несчастными».

Последующие несколько лет его жизни — это бесконечный ряд кутежей, романтических происшествий и карточной игры. Однако в конце концов наступило пресыщение, подкрадывалось утомление. Все чаще в любовных делах, разного рода проделках и азартных играх Казанову подстерегали неудачи.

«Любовь — это только любопытство» — эта фраза часто встречается в мемуарах Казановы. Неутомимое любопытство было настоящей страстью этого человека. Он не был банальным любимцем женщин, не был счастливым баловнем, случайным дилетантом. К сближению с женщинами он относился так, как серьезный и прилежный художник относится к своему искусству. Казанова не всегда был погружен в торопливый и неразборчивый разврат. Такие периоды случались у него лишь тогда, когда ему хотелось заглушить вое-поминания о только что прошедшей большой любви и вечную жажду новой.

Среди бесчисленных женщин, упоминаемых этим «распутником по профессии», есть несколько оставивших глубокий след в его душе. Им посвящены лучшие страницы мемуаров. Рассказывая о них, Казанова избегал непристойных подробностей. Их образы становятся для читателей такими же близкими и живыми, как образ самого венецианского авантюриста. Первая любовь юного обольстителя была в духе мирной венецианской новеллы. Ему было шестнадцать лет, и он любил Нанетту и Мартон, двух племянниц доброй синьоры Орио: «Эта любовь, которая была моей первой, не научила меня ничему в школе жизни, так как она была совершенно счастливой, и никакие расчеты или заботы не нарушили ее».

Легкий оттенок элегии появился в его второй любви. Быть может, это оттого, что она протекала в Риме, в вечно зеленых садах Людовизи и Альдобрандини. Там Джакомо любил Лукрецию: «О, какие нежные воспоминания соединены для меня с этими местами!..»

Во время пребывания на острове Корфу Казанова испытал любовь, напоминающую своей сложностью и мучительностью темы современных романов. Долгая история этой любви драматична. Много лет спустя воспоминание о венецианской аристократке Андриане Фоскарини, скрытой за инициалами «Ф. Ф.», заставило Казанову воскликнуть: «Что такое любовь? Это род безумия, над которым разум не имеет никакой власти. Это болезнь, которой человек подвержен во всяком возрасте и которая неизлечима, когда она поражает старика. О любовь, существо и чувство неопределимое! Бог природы, твоя горечь сладостна, твоя горечь жестока…»

Очередную подругу, Розалию, он подобрал в одном из марсельских притонов: «Я старался привязать к себе эту молодую особу, надеясь, что она останется со мной до конца дней и что, живя с ней в согласии, я не почувствую больше необходимости скитаться от одной любви к другой». Но, конечно, и Розалия покинула его, и его скитания начались снова.

Вместо преданной любовницы Джакомо встретил маленькую танцовщицу Ла Кортичелли, которая заставила его испытать ревность и горечь обмана. Она была из Болоньи и «только и делала, что смеялась». Она причинила Казанове много бед всякого рода: интриговала против него и изменяла ему при каждом удобном случае. Но тон его рассказов выдает, что никогда, даже в минуту их окончательного разрыва, эта «сумасбродка» не была безразличной для сердца начинавшего стареть авантюриста.

Так продолжалось до 1764 г., когда в Лондоне 38-летний Казанова, страстно влюбившись в юную куртизанку Шарпильон, встретил холодный и презрительный расчет, а не взаимность. И тогда, вспоминал Казанова, «я понял — молодость позади…»

После бурного романа с Шарпильон великий соблазнитель решил уйти на покой. В течение следующих тридцати лет в его жизни, вероятно, вообще не было женщин. Удовольствие Казанова получал теперь лишь от еды, от написания мемуаров и от чтения. Он приступил к пространным воспоминаниям о своем веке. Они долго не печатались, ибо издательства, видимо, боялись его откровений, а следующее поколение романтиков вообще не верило в существование самого Казановы.

В конечном счете ему пришлось вернуться в Венецию, где он нашел себе заработок в качестве полицейского осведомителя. В 1782 г. очередной скандал вынудил его покинуть Италию.

Три просторные комнаты старинного замка в живописном уголке Северной Чехии стали последним пристанищем авантюриста и писателя Джакомо Казановы. Однажды на пути из Вены в Берлин в 1785 г. он встретил графа Иосифа Вальдштейна. И тот предложил дряхлеющему старцу (Джакомо шел седьмой десяток) стать библиотекарем в его замке, где Казанова и провел последние тринадцать лет своей жизни.

Здесь в Дуксе, в Богемии (современный Дучков) из-под пера знаменитого венецианца вышли «Мемуары» и пятитомный роман «Икозамерон». Воспоминания Казановы, написанные по-французски, доведены лишь до 1774 г. Поначалу их подлинность подвергалась сомнению, но специальные исследования подтвердили достоверность упомянутых в них исторических событий и персонажей. Автор явно приукрашивал свои похождения, представляя себя «героем распутства и любовных побед».

Он вел оживленную переписку с многочисленными адресатами в разных городах Европы, со многими даже встречался, но в конце концов превратился в вечно недовольного, больного и брюзжащего старика, который доживал свои дни почти в полном одиночестве. 4 июня 1798 г. Джакомо Джироламо Казанова скончался. Имя же великого итальянского авантюриста и по сей день является нарицательным. И как бы там ни было, свой след в истории он оставил…

«Любовь — это мое призвание, а не профессия», — любил повторять Казанова. Для него любовь сама по себе всегда содержала высший смысл жизни, все прочие победы, поражения и блага — по сравнению с ней — второстепенны. Этот удивительный человек всю жизнь был убежден, что нельзя делить любовь на «высокое чувство» и «продажную», «низменную», «плотскую» страсть, ибо душа и тело — единое целое, потому едины и неразрывны все компоненты любви. И даже несмотря на то (а может, благодаря тому), что Казанова честно признавался: «Я любил женщин до безумия, но всегда предпочитал им свободу», — несравненный итальянец не знал поражений в любви.

Де Сад Донасьен-Альфонс-Франсуа

(род. в 1740 г. — ум. в 1814 г.)

Французский писатель, произведения которого отражали сексуальные переживания автора.

«Будучи в родстве через свою мать с самыми знатными семьями королевства, связанный по отцовской линии со всеми наиболее выдающимися людьми Лангедока, рожденный в Париже в роскоши и изобилии, как только научился размышлять, я полагал, что природа и фортуна соединились, чтобы осыпать меня своими дарами». Эти слова принадлежат одному из самых знаменитых людей XVIII ст. Донасьену-Альфонсу-Франсуа де Саду, более известному как просто маркиз де Сад. Со временем интерес к этой незаурядной личности нисколько не ослабел, наоборот, постоянно возрастает. Более того, психологи и сексологи уже давно ввели в оборот слегка шокирующий термин «садизм», хотя он и не совсем точно отражает своеобразные сексуальные наклонности самого маркиза. Под садизмом сегодня понимают грубое насилие, издевательство над человеческой плотью, тогда как утонченный вид сексуальных проявлений де Сада предполагал именно совместное наслаждение болью, при которой страдания практически равнозначны радости обладания телом. Разумеется, данное толкование — из разряда предположений, ибо никому еще не удавалось проникнуть в психологию страсти. Но если исходить из подлинных фактов, то можно с уверенностью говорить, что маркиз де Сад прожил жизнь бурную, необычайно богатую на любовные увлечения.

Маркиз де Сад родился в 1740 г. в Париже в старинной дворянской семье. Его отец, профессиональный дипломат, служивший одно время послом в России, был не чужд литературных занятий и даже писал стихи, не лишенные, правда, некоторой фривольности. А по материнской линии, как было сказано выше, де Сад состоял в родстве с младшей ветвью королевского дома Бурбонов.

Литературные аналогии, впрочем, не ограничиваются отцовскими наклонностями. Причудливым образом они уходят в глубь веков, а точнее, в XIV в. Можно даже назвать дату начала романтической истории, имеющей определенное отношение к нашему герою, — Страстная пятница, 6 апреля 1327 г. Именно в этот день Франческо Петрарка, тогда еще скромный студент, впервые увидел в церкви Св. Клары провансальского города Авиньон привлекательную молодую женщину, в которую влюбился с первого взгляда и на всю жизнь. Позже эта любовь была запечатлена в сонетах, ставших известными всему миру. Имя молодой женщины — Лаура де Нов, в замужестве — де Сад. За полтора года до встречи с Петраркой она вышла замуж за доблестного авиньонского рыцаря Уго де Сада, которому оставалась верна до конца своих дней. А скончалась она от чумы в сорок с небольшим лет.

Применительно к жизни самого маркиза эта история, разумеется, выглядит слишком возвышенной. Тем не менее из всех знатных предков де Сад дорожил своей прародительницей более всего, что в некотором смысле может смягчить впечатление от его изощренных сексуальных наклонностей.

В полном соответствии с семейной традицией юный Донасьен получил прекрасное домашнее воспитание, после чего был отдан в одно из лучших учебных заведений Парижа — коллеж Людовика Великого. Дворянская грамота затем дала возможность учиться в школе при полке легкой кавалерии королевской гвардии Версальского гарнизона. В конце 1755 г. он получил звание лейтенанта и был направлен в карабинерский полк графа де Прованса в качестве корнета, что соответствовало должности офицера-знаменоносца. Спустя четыре года де Сад — уже капитан, но тут неожиданно его военная карьера обрывается по не совсем ясным причинам. Возможное объяснение тому кроется в словах одного из товарищей маркиза, заметившего, что «его маленькое сердце или, лучше сказать, тело было чрезвычайно пылким».

23-летнему де Саду пришлось подать в отставку, о чем он, впрочем, нисколько не жалел. Его вполне устраивала гражданская жизнь, тем более что он серьезно увлекся некой Лаурой де Лорис, миловидной прованской девицей, и даже хотел на ней жениться. Но этому браку воспротивились его родители. Они присмотрели своему непутевому сыну другую невесту, намного богаче и аристократичнее: старшую дочь президента Высшего податного суда господина де Монтрея. Избранницу звали Рене (ее полное имя Рене-Пелажи Курье де Лонэ де Монтрей), и она была всего на год младше будущего супруга.

Бракосочетание, однако, оказалось под угрозой: у жениха обнаружилось венерическое заболевание. Казалось бы, узнав об этом, добродетельная Рене должна была заявить, что не желает иметь дело с развратником. Но ничего подобного не произошло, невеста отнюдь не возмутилась, более того, она даже не прервала помолвку. Дело в том, что юная женщина «беззаветно полюбила злодея, полюбила так же страстно, как обожествляла своего Бога, свою религию… и свою добродетельность». Так объяснял поведение невесты много лет спустя сам маркиз в своем романе «Жюстина, или Несчастная добродетель» — «самом ужасном из всех непристойных романов», как официально охарактеризовали власти это сочинение.

Таким образом, за несколько дней до брачной церемонии у жениха обнаруживается неприличная болезнь, однако невеста, всем сердцем полюбившая суженого, терпеливо ждет, пока он вылечится. Наконец 17 мая 1763 г. в церкви Св. Роха совершается пышный, под патронажем самого короля, обряд венчания. А спустя полгода грянул скандал — молодожена упекли в приспособленную под тюрьму мрачную башню Венсенского замка. Ему предъявили обвинение в богохульстве, жестокости по отношению к партнерше, которой оказалась продавщица вееров Жанна Тестар. Как выяснилось, Жанна согласилась на любовную встречу с молодым красивым дворянином в его доме. Тот привел ее в небольшую комнату без окон, стены которой были задрапированы тяжелыми черными портьерами, а в углу лежало несколько плетей. Дворянин предложил Жанне принять участие в необычном сексуальном действе: сначала он отстегает ее плетьми, а затем она его. Перепуганная Жанна отказалась. Тогда де Сад, угрожая ей смертью, заставил разбить одно из распятий, которое висело на стене в окружении порнографических рисунков.

Из заточения де Сад писал жене: «Я нахожусь в башне, запертой девятнадцатью железными дверями. Свет я вижу через два крошечных окошка, каждое из которых закрыто двадцатью решетками. На девять-двенадцать минут ко мне приходит человек, приносящий еду, остальное время я провожу в слезах». Плакала и молодая жена, читая горестное послание мужа. То были слезы жалости, сострадания, а может быть, и обиды. Но все же, пересилив себя, Рене отправилась к матери, женщине властной, предприимчивой, имеющей влиятельные знакомства, умоляя ее вызволить из неволи мужа. Госпожа де Монтрей в конце концов согласилась пойти навстречу дочери. Но предупредила, что делает это в первый и последний раз.

Итак, маркиз де Сад после двухнедельного заключения был отпущен на свободу под честное слово своего влиятельного тестя, на которого госпожа де Монтрей имела неограниченное влияние. Развратному зятю была, разумеется, прочитана мораль, которую тот смиренно выслушал и дал ответ, правда, некоторое время спустя: «Наслаждение всегда оставалось для меня самым дорогим из всех благ. Я поклонялся ему всю жизнь и желаю умереть в наслаждении» — так заканчивается «Разговор священника с умирающим» — своеобразный манифест де Сада. В нем, правда, не уточняется, о какого рода наслаждениях идет речь, но это раскрывается с предельной откровенностью в других произведениях маркиза. Наслаждение для него было неотделимо от страданий, как физических, так и моральных. Их вид возбуждал де Сада чрезвычайно: «В самом деле, — размышлял он, — почему бы не заставить страдать предмет страсти, его боль увеличивает наши наслаждения. Ведь жестокость, как и боль, есть жестокость души, абсолютно не зависящая от нас, и нам нет нужды ни стыдиться, ни похваляться ею».

После освобождения из тюрьмы де Сад вроде бы образумился и стал заводить себе любовниц, как любой добропорядочный французский дворянин. Но его душа, а точнее, плоть, по-прежнему жаждала новых приключений, способных дать совершенно необычные любовные переживания. И тут судьба свела его с мадам Бовуазьен — особой далеко не юной, но зато имевшей огромную популярность как танцовщица. Связь с ней дала де Саду то, чего он так долго искал. Презрев все законы и обычаи света, он привел свою любовницу в фамильный замок Лакост, где представил мадам Бовуазьен как свою жену. Общество пришло в ужас — «супруга» маркиза танцевала, словно циркачка, на домашних представлениях, специально затеянных для знатной публики Прованса.

Между тем полиция продолжала следить за поведением де Сада, хотя это его почти не беспокоило: в 1767 г. скончался его отец, и сын унаследовал не только огромные владения и земли, но и стал наместником короля в ряде провинций. Таким образом, де Сад оказался почти недосягаем для стражей порядка, он поставил себя выше любого закона и сам решал, что есть зло, а что есть благо. И полицейские могли только советовать содержательницам борделей, чтобы те не пускали в свои заведения распутного маркиза.

Но вскоре удача отвернулась от неистового любовника. Весной 1768 г. в день Пасхи, совершая на городской площади Лиона утреннюю прогулку, маркиз встретил молодую женщину Розу Келлер. Она была вдовой, к тому же в весьма стесненных материальных обстоятельствах. Роза охотно приняла знаки внимания, который оказал ей молодой представительный господин. Без колебаний она согласилась последовать за ним в маленький загородный домик в предместье Аркей, где галантный кавалер пообещал ей несколько незабываемых часов.

И де Сад не обманул Розу Келлер. Ту загородную прогулку вдова запомнила на всю жизнь. Понятно, что она не надеялась на исключительно галантную беседу и благородные ухаживания. Но действительность превзошла все ее опасения. В доме маркиза вместо вина и фруктов мадам Келлер ждали кожаная плетка и острый нож. Сопротивляться было бесполезно — де Сад, предварительно связав свою жертву, проделал с ней все, что пожелал. Удовлетворившись, он смазал кровоточащие раны женщины снадобьем, сваренным по собственному рецепту, и оставил ее одну. Это оказалось роковой ошибкой — Роза сумела освободиться от пут и убежать.

О происшедшем полиции стало известно в тот же день со слов самой Розы. Ее ужасный вид был красноречивее всех данных под присягой показаний. Но уже через три дня потерпевшая от них отказалась. Обошлось это семейству де Сад (точнее, родственникам жены) в приличную по тем временам сумму в две с половиной тысячи ливров.

Тем не менее очередной сексуальный «подвиг» маркиза получил широкую огласку. «Ненависть к нему, охватившая всю публику, превосходит всякое описание, — с ужасом сообщала близким родственникам де Сада знакомая его семьи. — Люди считают, что он учинил это недостойное хлестание кнутом, чтобы поиздеваться над страстями Христовыми». Впрочем, маркиз и не пытался скрывать свою причастность к насилию. Напротив, был убежден, что достоин всяческого поощрения, поскольку им был изобретен специальный бальзам для заживления ран, испробованный на злосчастной вдове. Правда, эти доводы не убедили судей. И несмотря на то, что Розе была выплачена солидная компенсация, де Сада приговорили к заточению в замке Сомюр. И только после вмешательства самого короля маркиз был помилован. По-видимому, из уважения к коронованной особе его обязали выплатить в казну чисто символический штраф в 100 ливров.

Казалось, уж теперь де Саду пора бы и остепениться. И действительно, в течение последующих двух лет громких скандалов, связанных с его любовными похождениями, не возникало. Он вернулся на военную службу и даже получил чин полковника от кавалерии. Однако его неистовая натура взяла свое, и вновь разразился скандал, затмевающий предыдущие. Это случилось в Марселе. Однажды утром де Сад в компании слуги отправился в местный публичный дом, где провел почти целый день, развлекаясь с присущей ему изощренностью сразу с пятью девицами. Он кормил их возбуждающими конфетами, «угощал» излюбленной плеткой, перемежая эти забавы интимными играми, среди которых анальный секс был самым невинным.

Перепуганные жертвы тут же подали властям жалобу об истязаниях и отравлении. Полиция вновь принялась за расследование. И хотя история с отравлением не подтвердилась (несмотря на то, что девиц почти неделю мучили сильные боли в животе), события приняли для де Сада серьезный оборот: его обвинили в свальном содомском грехе. А в те времена во Франции этот вид преступления карался смертью. Посему решение суда предписывало ни больше ни меньше как «отрубить де Саду голову», а его слугу Латура «повесить на виселице». Заканчивался приговор грозным требованием: «Тела де Сада и Латура должны быть сожжены, а прах их развеян по ветру».

Парламент Прованса утвердил решение суда, но поскольку оба преступника успели скрыться, показательной казни подвергли их соломенные чучела. Одному снесли на глазах сотен любопытствующих горожан голову, другое повесили, после чего оба чучела сожгли, а прах, как того требовал суд, развеяли по ветру.

Маркиз же в это время вовсю развлекался в Италии с родной сестрой своей жены мадемуазель Анной. Причем у де Сада вдруг обнаружились способности драматурга, и он занялся постановкой эротических спектаклей, задействовав в них не только Анну, но и свою жену Рене.

И вот тут-то, наконец, лопнуло терпение суровой тещи де Сада. Отныне она стала смертельным врагом своего зятя. И поскольку неприятелем она была могущественным, с многочисленными, простирающимися далеко за пределы Франции связями, то после личного вмешательства короля Сардинии французский подданный де Сад без лишних слов был взят под стражу и препровожден в крепость Миолан.

А что же делала Рене? С точки зрения ее матери, поступки дочери иначе как безумными трудно было и назвать. Узнав об аресте мужа, Рене, в целях конспирации, облачилась в мужской костюм, надела парик и отправилась к месту его заточения. Никем не узнанная, она пыталась разными средствами вызволить узника, но сделать ей это не удалось. В Париж Рене вернулась ни с чем. Однако через четыре месяца она вновь оказалась у стен крепости — теперь уже в роли организатора побега. На сей раз ее замысел удался, и маркиз снова оказался на свободе. И хотя решение прованского парламента о смертной казни все еще оставалось в силе, оно никак не повлияло на поведение де Сада, который с еще большим упоением предавался оргиям, жертвами которых оказывались проститутки, горничные в гостиницах и даже светские львицы.

Эта бесконечная вереница скандальных любовных похождений продолжалась пять лет. В 1777 г. скончалась мать де Сада, и он отправился в Париж на ее похороны, несмотря на предупреждение друзей о том, что теща попытается снова его арестовать. Опасения были не напрасными: сразу же после появления в столице маркиз был арестован. Далее происходит настоящая вакханалия: снова побег, снова арест и заключение, которое на сей раз продлилось более десяти лет, причем половину из них де Сад просидел в Бастилии.

В заточении маркиз де Сад (благо времени у него было предостаточно!) увлекся сочинительством и стал лихорадочно писать свои ставшие впоследствии скандально знаменитыми романы. Его цель — и он прямо говорит об этом — показать человека «таким, каким он может стать, если подвержен преобразующему влиянию порока и полон страсти». Герои его произведений таковы, как и их создатель. И потому он честно предупреждает читателя: «Вы должны приготовить свое сердце и свой разум для самого мерзостного рассказа, который когда-либо звучал с сотворения мира, к книге, подобной которой не встретишь ни у древних, ни у новых авторов». Скорость, с которой он сочинял свои произведения, воистину впечатляет: его знаменитый роман «120 дней Содома, или Школа разврата» был написан всего за 37 дней!

Но в неволе де Сад сочинял не только романы, он еще писал письма, в основном своей жене. И в них он тоже был предельно откровенным. «Властный, наделенный холерическим темпераментом, импульсивный, склонный к крайностям во всем, с безумно богатым воображением, такой, равного которому в жизни нет, — вот я весь в двух словах. И еще добавляю: вы должны или убить меня, или принимать таким, каков я есть, ибо я не изменюсь».

Как ни странно, Рене все понимала и принимала. Возможно, объяснение этому дал сам маркиз в своем романе «Жюстина, или Несчастная добродетель»: «Она часами думала о жестокости этого человека, о его развращенных вкусах, о непреодолимости моральной пропасти, которая их разделяла, но ничто на свете не могло погасить ее страсть».

Здесь следует заметить: несмотря на то что у маркиза было несметное количество женщин, истинно добродетельной можно назвать лишь одну — его законную жену Рене. Ее-то прежде всего он и имел в виду, когда повествовал о фантастических приключениях своей богобоязненной героини в романе «Жюстина».

Отчаянная Рене добилась свидания с мужем, она снабжала его книгами (маркиз де Сад был одним из самых начитанных людей своего времени), организовала ему в тюремном замке прекрасное питание. «Разве можно отказать тому, кого любишь!» Единственное, чего она не могла сделать, так это поселиться с ним в камере, а раз она на воле, то с ней рядом могли быть мужчины. И маркиз, этот певец свободной любви, терзался банальной ревностью, рисуя в своем болезненном воображении жуткие картины измены. И тогда Рене, которой едва исполнилось сорок лет, мать троих детей, добровольно заточила себя в монастырь, лишь бы избавить любимого человека от мук неизвестности и подозрений, над которыми он был не властен.

Чем же заворожил ее этот человек, наводивший ужас на всю Францию, имя которого отождествлялось с пороком еще при жизни? Или, может быть, она не знала о нем то, что знали другие?

Рене знала. Де Сад объяснил ей в одном из писем: «Да, я распутник и признаюсь в этом: я постиг все, что можно было постичь в этой области, но я, конечно, не сделал всего того, что постиг, и конечно, не сделаю никогда. Я распутник, но я не преступник и не убийца». Слова «преступник» и «убийца» в письме подчеркнуты.

Зато преступниками всех мастей, в том числе и убийцами, причем убийцами изощренными, заселены его книги. А правильнее сказать — перезаселены. Почему? Писатель маркиз де Сад исчерпывающе ответил на этот вопрос в своего рода литературном манифесте под названием «Мысли о романах», где речь шла о романах вообще и о его в частности. «Мое перо, говорят, слишком остро, я наделяю порок слишком отвратительными чертами: хотите знать почему? Яне хочу, чтобы любили порок, и у меня нет… опасного плана заставить женщин восхищаться особами, которые их обманывают, я хочу, напротив, чтобы они их ненавидели; это единственное средство, которое сможет уберечь женщину; и ради этого я сделал тех из моих героев, которые следуют стезею порока, столь ужасающими, что они не внушают ни жалости, ни любви».

Из тюремных застенков маркиза освободила Великая Французская революция. Блестящее перо и скандальная слава де Сада оказались востребованы якобинцами. И вначале он оправдал их надежды, начав гневно разоблачать безнравственность растленных аристократов. Он даже сделал себе карьеру в революционной Франции. Вначале де Сада назначили комиссаром кавалерии, а с 1793 г. он стал членом революционного трибунала. Правда, по некоторым свидетельствам, маркиз не был сторонником чрезмерной жестокости в приговорах. Более того, излишняя лояльность по отношению к противникам революции привела к очередному трагическому финалу. Де Сад оказался не в состоянии потребовать смертной казни для своей тещи, дело которой было ему передано для рассмотрения. Он был объявлен «умеренным» и чудом сумел избежать гильотины.

На время маркиз затаился, а в 1800 г. издал памфлет «Золоэ и два ее спутника», в котором зло высмеивал Наполеона Бонапарта и его жену Жозефину Богарне. Но он не учел того, что с первым консулом Франции шутки плохи. Вскоре де Сад был объявлен сумасшедшим, опасным для общества и помещен в лечебницу для душевнобольных в Шарантоне. Причем главный врач больницы отчаянно сопротивлялся этому, считая, что место де Сада в тюрьме, а не в больнице, ибо «его единственная болезнь — порок».

В сумасшедшем доме больной, обрюзгший и неимоверно растолстевший де Сад провел почти 13 лет — до самой смерти. Вел себя он смирно, и ему даже разрешили ставить свои драмы в местном любительском театре. Он и сам как актер участвовал в спектаклях, талантливо изображая злодеев.

Смерть маркиза де Сада была легкой. «В 10 часов вечера, едва утолив жажду, де Сад без единого стона умер», — отметил в своем дневнике живший при клинике доктор Рамон. Это случилось в декабре 1814 г.

В своем завещании маркиз просил при его погребении не устраивать никаких церемоний, не произносить никаких речей. «Когда яма будет засыпана, надлежит набросать сверху желудей, которые прорастут, и след от моей могилы навсегда исчезнет с поверхности земли. Как, я надеюсь, сотрется в людских умах и память обо мне».

В завещании маркиза был также указан категорический запрет на вскрытие его тела под любым предлогом. Запрет нарушил немецкий врач Фран Гааль, который всю свою жизнь посвятил изучению связи формы черепа с умственным потенциалом личности и ее моральными качествами. Понятно, маркиз де Сад представлял для него огромный сугубо научный интерес. Могила была вскрыта и останки тщательно изучены. В официальном акте исследования говорилось: «Череп подобен всем старческим черепам. Шишка отцовской нежности и любви к детям развита сверх меры».

Вопреки надеждам де Сада на забвение, он не только не забыт, но и до сих пор волнует, смущает умы и как скандальный любовник, и как незаурядный писатель. Несмотря на бесконечные конфискации его рукописей, несмотря на то, что после смерти пожизненного узника его архив был сожжен в камине одним из его сыновей, книги де Сада издавались и издаются, и чем дальше, тем больше. Ровно через полтора века после кончины маркиза увидело свет его пятнадцатитомное собрание сочинений.

Удивляться тут, пожалуй, не стоит. Падкую до сенсаций публику всегда интересовали и будут интересовать крайности в человеческом поведении и характере. А уж маркиз де Сад ими был наделен сверх меры, отчего его личность с годами еще более окутывается тайной, которая вряд ли будет прояснена до конца.

Вольта Алессандро

(род. в 1745 г. — ум. в 1827 г.)

Итальянский ученый — физик и физиолог, один из основоположников учения об электричестве. Его страсть к науке была так же велика, как и к женщинам.

Алессандро Вольта жил в бурное время. На его глазах обновлялась наука, в полный голос заявляла о себе молодая Америка, возносился на вершину власти Наполеон, в очередной раз перекраивая карту Европы. Вольта был не только свидетелем, но и участником многих знаменательных событий, особенно тех, которые происходили в мире науки и технического прогресса. При этом его профессиональная страсть по силе накала ничуть не уступала страстям человеческим. Правда, здесь были несколько иные параметры. Силу и непредсказуемость любовных увлечений Вольты уж никак не измерить той физической величиной, которая вошла в историю под термином «вольт». Парадоксально, но прирожденный семьянин, ласковый и заботливый отец, Вольта женился лишь тогда, когда ему было уже под пятьдесят. Но до женитьбы он отнюдь не был аскетом, чуравшимся радостей жизни. Вольта много путешествовал, встречался со знаменитыми людьми, знавал и большую любовь, и всепоглощающую страсть, о которых помнил всегда.

Полное имя ученого — Алессандро Джузеппе Антонио Анастасио Вольта, хотя на самой крупной итальянской купюре достоинством в 10 000 лир надпись гораздо скромнее — «А. Вольта». Но даже это краткое обозначение имени гения о многом скажет не только итальянцу, но и любому жителю земли, хоть что-нибудь слышавшему об электричестве.

Родился Алессандро в не совсем обычной семье. Его отец, красавец Филиппо Вольта, состоявший в иезуитском ордене, без памяти влюбился в девятнадцатилетнюю послушницу одного из монастырей, дочь графа Инзаги Маддалену, поражавшую всех ангельской красотой. Неодолимая страсть так захватила молодого иезуита, что он, не колеблясь, пожертвовал карьерой священника, похитил свою любимую, бежал с ней и тайно обвенчался. Молодые поселились в небольшом местечке Комо. Однако их счастье навсегда осталось омраченным клеймом позора, который лег на похитителя и нарушившую обет послушницу. Да и на семерых детей (среди которых Алессандро, или, как его называли, Сандро, Сандрино, был четвертым ребенком) пала тень родительского проступка. Графская семья Инзаги навсегда вычеркнула имя грешницы Маддалены из сердца и памяти, ибо такой грех считался несмываемым.

Маленького Сандро родителям пришлось отдать кормилице в деревню, где он провел первые три года своей жизни, предоставленный самому себе. В крестьянской семье за ребенком следить было особо некому, потому слово «мама» Сандрино выговорил года в четыре, а нормально начал разговаривать только к семи годам.

Окружающие считали Сандро недоразвитым, и если бы тогда кто-нибудь сказал, что это будущий великий ученый, — его посчитали бы большим шутником. Зато внешне мальчик взял всем — красотой, живостью характера, отзывчивостью, словом, явно пошел в родителей.

После смерти Филиппа Вольты, не оставившего бедной жене ничего, кроме семерых детей от одного до семнадцати лет, семилетнего Алессандро взял на воспитание дядя со стороны отца, соборный каноник Александр. Он вплотную занялся обучением не совсем развитого, но довольно-таки способного племянника. Словно наверстывая упущенное, Алессандро быстро освоил азы латыни, историю, арифметику, а также правила поведения за столом, в семье, в общении с посторонними людьми. Одним словом, счастливое бездумное существование, как и положено отпрыску благородного семейства, сменилось культом духовного развития.

Плоды воспитания не заставили себя долго ждать. К удивлению родни, Сандрино словно пережил второе рождение: в нем обнаружилось остроумие, дар блестящей импровизации, понимание абстрактных идей и сути научных проблем.

Далее последовали годы учебы в школе иезуитов на философском факультете и в семинарии Санта-Катарина, где Алессандро впервые приобщился к физике, занятие которой приносило ему огромную радость. К восемнадцати годам энергичный молодой человек уже свободно владел французским и латынью, достаточно глубокими и прочными знаниями по науке и искусству. Но первой и самой сильной любовью на всю жизнь осталась физика, которой Вольта не изменял никогда.

Когда Алессандро исполнилось двадцать лет, родственники заявили, что время безделья миновало: положение семьи таково, что пора самому зарабатывать деньги. И здесь Вольта впервые проявил твердый характер. Он решительно отказался быть банкиром, нотариусом, врачом, как того желали родные, остановив свой выбор на науке, в частности на любимой им физике.

Начиная с 1768 г. Вольта работал как одержимый. Вместе со своим другом Джулио Чезаре Гаттони он изучал теоретические трактаты, мастерил приборы и ставил опыты. Сенсацией среди жителей Комо стал первый в городе громоотвод, который друзья смонтировали на шпиле башенки одного дома. Внешне невзрачный Гаттони буквально боготворил своего длинноного красавца-друга и был при нем своеобразным Санчо Пансой, во всем помогая, прислуживая и ссужая деньгами. Этот странный, крайне тщеславный человек легко раздражался по любому поводу, имел вздорный характер, но в отношениях с Алессандро преображался, видя в нем великого исследователя.

Да и местные жители уверовали в необыкновенные таланты Вольты, считая его чуть ли не колдуном, способным на любые чудеса. Стоит парню открыть одну из своих заумных книг, шептались они, как тут же со страниц выскакивает сам черт и дает команды, а Сандро приходится их выполнять.

К этому времени Вольта завершил свою первую диссертацию «О притягательной силе электрического огня и феноменах, ею вызванных», адресованную патрицию Беккариа, профессору математики в Королевском университете Турина. Она была оценена по достоинству, и этот хвалебный отзыв придал молодому ученому еще больше энергии и честолюбивых надежд.

Годы с 1769 по 1775 прошли под знаком старой дружбы, новых открытий и поисков службы. Активным занятиям способствовало знакомство Вольты с графом Джовьо, который поддерживал его любые начинания как морально, так и материально. В октябре 1771 г. Алессандро познакомился с соседкой Джовьо — юной графиней Терезой Чичери ди Кастильоне.

В детстве Тереза была стройной умненькой девочкой, но когда подросла, превратилась в массивную невысокую женщину с крупным лицом, энергично сжатыми губами, тяжелым прямым носом и большими черными глазами. Главными ее достоинствами оставались ум и хорошее воспитание. Эти-то качества и пленили молодого физика. Жениться, правда, он не собирался, считая, что пока не располагает достаточными средствами, чтобы содержать семью. Но это не помешало донне Терезе не только самой серьезно увлечься молодым ученым, но и его увлечь своими добродетелями. Путешествуя по Европе, Алессандро непременно посылал из разных городов «салюты моей очаровательной донне», делился с ней впечатлениями, добросовестно перечисляя достопримечательности Турина, Ульцио, Шамбери, Лиона, Женевы, Базеля, Страсбурга.

Несколько иначе описывал Вольта свои поездки в письмах к брату, архидьякону Луиджи. В них восторги касались не только достопримечательностей великих городов. Так, из Парижа неутомимый путешественник писал: «Здесь лучшие в мире женщины, поистине здесь царит сама женственность… Гуляю по городу, часто обедаю в знаменитых домах, куда приглашают любители и знатоки естествознания».

Действительно, обаятельный, разговорчивый и высокообразованный итальянец Вольта, который, по отзывам современников, «был высокого роста, имел правильное античное лицо со спокойным взором, говорил ясно, просто, легко, иногда красноречиво, но всегда скромно и изящно», на время привлек внимание всего аристократического Парижа. И если раньше желанными гостями великосветских салонов были музыканты, певцы, поэты, философы, то теперь в них не менее почетное место заняли физики и химики, среди которых Алессандро по праву занимал первое место. К примеру, мадам Нантейфель, дочери которой Вольта давал уроки физики, просила его не о чем-то отвлеченном, а ни больше ни меньше как прочесть в узком кругу на званом обеде лекцию об электричестве. Другая светская львица, мадам Бульон, передавала ему «миллион комплиментов» не только за высокую ученость, но и за обходительность и галантность с дамами.

Обласканный таким вниманием, всеобщим восхищением и почитанием, Вольта и не предполагал, что судьба преподнесет ему неожиданный сюрприз. В мае 1782 г., будучи в Лондоне, он получил письмо от Луиджи, в котором брат среди прочих новостей сообщал, что «заплатил шесть цехинов за содержание роженицы». Алессандро сразу же догадался, о какой роженице идет речь: это была Тереза, которая родила от него сына, получившего имя Джузеппе. Затем пошли письма с еще более прозрачными намеками: ребенка следует отдать на воспитание в один из монастырей, благо выбор их был большим.

Такое уведомление не на шутку встревожило Вольту, ибо грозило потерей сына, которого он даже не видел. Жениться он не собирался, а вот о Джузеппе решил позаботиться, о чем сообщил брату. Терезе он тоже отправил ласковое и трогательное письмо. На какое-то время любовница успокоилась, но затем Вольта получил от нее очередное страстное послание, где несчастная женщина уже прямо просила: «…женись на мне, Алессандро, умоляю тебя ради себя и сына!»

На это письмо Вольта ответил уже без особых сантиментов: «Мой тебе совет: выходи за кого-нибудь замуж. Я немного жестоко отвечаю на твое откровенное письмо, потому что занят одной научной статьей. Над ней столько работы, что голова кругом идет. Я вряд ли могу скоро жениться, потому что дела неважны… Здесь, в Павии, свирепствует краснуха… Против этой хвори лекари бессильны, больницы переполнены. Привет тебе».

Тактику Алессандро выбрал нехитрую, но верную. Рассказал обо всем (чтобы отвлечь внимание), о чужих бедах (своя боль покажется меньше), об объективных трудностях, после чего всякие надежды на брак у Терезы исчезли. Она вынуждена была довольствоваться ролью его подруги, советчицы и утешительницы.

И все же почему Вольта не женился на Терезе Чичери, с которой имел долгую связь и ребенка? Причины тому могли быть разные — так, хотя Тереза и была графиней, однако приданого за ней давали очень немного, а Алессандро хотелось более обеспеченной жизни. К тому же физическое влечение — еще не любовь, а Вольта все еще мечтал о романтической страсти. Кроме того, в те времена среди интеллектуалов брак считался «непозволительным мотовством».

Впрочем, и ранее ученые мужи не желали обременять себя супружескими узами. Вольтер называл брак «единственным развлечением, доступным трусу». К примеру, Галилео Галилей, умнейший человек и обаятельный мужчина, тоже так и не женился, поскольку должен был заботиться о сестрах, ожидавших приданого, о беспутном брате-фанфароне и сварливой матери. А потому верная подруга, родившая ему троих детей, после десяти лет ожидания свадьбы, так и не став супругой, ушла от него.

Вот и Вольта поступил так же и считал, что совесть у него была чиста. Сердобольный любовник успокоил Терезу, умело переключив ее интересы на другое дело, а именно изготовление новой ткани. Она блестяще справилась с этой задачей. В декабре 1783 г. Вольта с гордостью сообщал одному из своих друзей, «что аббат Аморетти преподнес патриотическому обществу образец оригинального полотна, а синьора донна Тереза Чичери, моя единственная хозяйка и возлюбленная, описала все операции по изготовлению ткани и заслужила премию!» В мае 1784 г. Вольта продемонстрировал новую ткань в Милане и оттуда сообщал Терезе: «Сударыня, это находка для мусульман и для детей, а малая золотая медаль заслужена вами недаром».

Но ткань тканью, а брак, хотя и гражданский, требовал немалых хлопот. Вольта старался быть заботливым отцом. Сына Джузеппино, которому уже исполнилось шесть лет, по его настоянию отправили в коллегию Кальчи — своеобразный детский дом. Алессандро постоянно сообщал Терезе в письмах-отчетах о здоровье мальчика, его поведении, воспитании и успехах. А та в свою очередь послушно выполняла просьбы Вольты, узнавала для него новости, сводила с нужными людьми. Взять сына к себе она не могла: не было денег, боялась сплетен. В конце концов Тереза смирилась с мыслью о том, что отношения между ней и Алессандро остались спокойными и надежными.

Более романтичными были связи Вольты с другими женщинами. Весной 1785 г. в Комо приехала юная маркиза Александра Ботта. Алессандро слышал о ней и раньше — говорили, что она чудо как хороша, умна, обаятельна, окружена блестящими поклонниками. Увидев юную донну, Вольта сразу же был очарован ее красотой и грацией. Маркизе тоже понравился новый знакомый: высокий, красивый, умный, так интересно говорит, к тому же член многих академий и даже поэт. Одним словом, герой, которого она видела в своих грезах! А главное — совсем не похож на вьющихся вокруг нее юнцов. Без Вольты маркиза тосковала, с ним робела. И наконец, решилась послать ему письмо.

Вольта был польщен и почти счастлив. Его душа заволновалась, дав простор мечтам и чувствам. Правда, вскоре пришли сомнения. Жениться на Александре — но он уже немолод, и денег нет. А не жениться, стать пожилым любовником, покуда не укажут на дверь, — стыдно.

И Вольта, борясь со своими любовными страстями, решил не злоупотреблять чувствами неопытной девушки. От его прощального письма веяло благородством и сдержанностью: «Любезная маркезина!.. Я уже стар для такого цветущего создания, как вы. Не конфузьте меня: вы свежи, я изношен… Легко понять, что я полон любви к вам и симпатии, но разве гожусь я стать объектом вашей склонности? Вы льстите моему самолюбию, я вовсе не так гениален, как вы полагаете…Ах, как много фантазий посетило мою голову об устройстве жизни с вами, но все они отлетели, как только пришлось серьезно поразмыслить над ними…»

Александра молча и гордо приняла вежливый отказ. Больше они на людях вместе не появлялись. Через год она уехала с родителями в большое путешествие по Голландии, и до Вольты доходили слухи о том, что Александра тоскует.

Через десять лет, в июне 1795 г. пришло известие о ее смерти. И здесь уж Вольта дал волю своим чувствам. Он был настолько потрясен этой вестью, что некоторое время даже считал, что именно он убил ее своим отказом, что из-за него Александра умерла, не дожив до тридцати лет, так и не обретя счастья!

Разрыв с маркизой Ботта мало что изменил в привычках Вольты. О женитьбе он не задумывался до тех пор, пока, наконец, не встретил женщину, о которой мечтал всю жизнь. Страсти вокруг новой возлюбленной ученого бушевали нешуточные. А уж сколько заинтересованных лиц почти три с половиной года на все лады склоняли действия влюбленных! Среди них были и родственники, и друзья, и начальство, и коллеги, и даже сам император Священной Римской империи!

А все началось с письма, которое Алессандро получил в декабре 1788 г. от старинной знакомой их семьи, графини делла Порта де Салазар. Опытная сводница писала ему о певице римлянке Марианне Парис: «Девушка — чудо, необычайно порядочна, весьма интересна, речь благородна, хорошо одета и весела. Редкость среди подобных персон… И хотя считают, что с артистками связываться нельзя, но эта будет настоящей подругой».

Письмо заронило в сентиментальной душе Вольты искру надежды. Он давно уже мечтал о романтической страсти и о красавице-жене. При первой же возможности Алессандро отправился в Милан, где гастролировала Римская опера, солисткой которой была Марианна, и был очарован ею. Юная певица тоже отнеслась к ученому благосклонно.

И тогда буря чувств охватила романтичного профессора — страсть, опьянение молодостью и красотой, очарование, — и все это на фоне великолепной музыки. В присутствии возлюбленной Вольта многозначительно молчал, сверкал глазами или взрывался страстными монологами, смешил, заставлял исторгать слезы. Одним словом, любовь захватила его полностью.

Только спустя год Алессандро решился поведать о своих чувствах брату: «Уже давно на душе тяжко, меня заботит, это между нами, любовь, которую я прячу даже от себя. Много раз я пытался рассказать тебе, но нет мужества… Я поражен в сердце, меня одолел соблазн… Кто же она? Боюсь сказать, но она — театральная звезда… Но прежде, чем нападать на предмет моего обожания, вспомни, что искусство не позор. Не веди себя как инквизитор. Ее ничто не может запятнать, так чиста, так порядочна!»

Реакция близких не заставила себя ждать. Брат Луиджи был категорически против: «Преодолей свою слабость, не иди на поводу у обстоятельств, ты потеряешь мое уважение, если не освободишься ото всех обещаний, которые успел надавать Парис».

Не надеясь на благоразумие слабохарактерного брата, Луиджи обратился за помощью к другу их семьи, графу Вилзеку, и тот из Милана подключился к попыткам погасить любовный костер: «…При выборе жены надо бы совмещать свои стремления с мнением родных, — увещевал он Вольту. — Думается, что следовало бы отречься от своих планов и предположений относительно этого дурного альянса, который наверняка для вас не нужен, хотя б это было нелегко вашему сердцу…»

В ответ Вольта писал: «Да, дорогой брат, я все рассказал Терезе Чичери, но „это не очередное развлечение“, „это не слабость“, не будет, „как в прошлый раз“. Я совершенно искренен: разве не горе, когда требуют: отвернись от своей любви!»

Но постепенно холодный разум начинает брать верх над любовной страстью. Да и как могло быть иначе, если все вокруг были против его любви. Чичери вела себя деликатно, но советовала подчиниться семье. Вилзек писал снова и снова и тоже советовал одуматься: «Когда в женитьбе какое-то неравенство, то это станет причиной многих драм, поэтому не надо поднимать этого груза в одиночку, а пока, впрочем, уступите своей натуральной страсти».

Вольта как будто прислушался к доводам. И даже вновь занялся научными делами, доселе заброшенными из-за любви к Марианне. Но через год, а именно в конце 1790 г., пламя страсти вспыхнуло с новой силой. Алессандро уже в который раз приводит своим благоразумным советчикам те же доводы, говорит о любви, чистоте суженой, благородном происхождении ее семьи. «Где ваша добродетель, любовь, терпимость? — взывает он к брату. — Кто же будет рубцевать язвы этого мира, о которых все сострадают? Позор вам и презрение, развели канитель вокруг желающих жениться, чтобы развести их!.. Неужели любовь греховна? Ведь без любви не может быть счастья, любовь пришла, а вы губите ее!»

Он даже написал Терезе Чичери, осмеливаясь в конце письма раздраженно и воинственно вступиться за свою любовь против согласованного давления близких. Но к кому он обращался? К женщине, которая сама искала его любви и которая все еще надеялась на брак с ним!

Затем на невидимую сцену любовной драмы вышла мать Марианны. Так и не дождавшись свадьбы, она предъявила возлюбленному своей дочери ультиматум: «Если вам угодно продолжать разговоры о женитьбе, то поручитесь в своих обещаниях… От вашего имени нотариус должен объявить, что если вы не можете жениться, то до смерти родителей вы обязуетесь взять дочь на иждивение».

Луиджи и его сторонники торжествовали: ведь они предупреждали, что от Вольты семье Марианны нужны только деньги. Чтобы их добыть, родители торгуют своей дочерью.

От всего этого у влюбленного профессора голова пошла кругом. Платить требуемый пенсион он был не в состоянии, а брат Луиджи не желал взять на себя заботы о расходах. Пытаясь вырваться из замкнутого круга, Алессандро решается на отчаянный шаг — добивается аудиенции у императора Леопольда II во время его пребывания в Милане. Он устно и письменно умоляет властителя предоставить ему должность в Милане, чтобы жениться на римлянке.

Решение двора было нетрудно предугадать. Через пять месяцев на прошении появилась пометка императора: «Настойчивость просителя удовлетворена быть не может». Но любовь Вольты оказалась сильнее рассудка. Он продолжал упорно утверждать, что «добродетель восторжествует… Марианна доказала искренность своих намерений, она превосходит меня красотой, грацией, благородством… Да это чудо, что она меня заметила! Ведь я уже не молод, фамильный дом стар и даже мне не принадлежит».

Еще два года звучали его страстные заверения в неизменности чувств и жалобы на горькую судьбу. Остатки надежды исчезли, когда несчастный влюбленный получил очередное письмо от матери Парис. Несостоявшаяся теща в сердцах высказала то, что давно наболело в ее душе. Ханжески причитая, она напомнила Вольте, что ему уже под пятьдесят, денег нет, а у них, бедных родителей, плохое здоровье, смерть близится, и как может при этом всем Марианна оставить театр, дающий заработок и возможность развлечений.

И тут уже Вольта вынужден был смириться, хотя все еще пытался оттянуть официальный разрыв. Он еще причитал в письмах: «О, Парис! Как бы я был с ней счастлив! О Боже, сколь горька судьба моя!» Но уже к концу 1792 г. Вольта с грустью сообщил канонику Петиросси, что его брак с Марианной Парис не состоится.

В конце концов родственникам надоели любовные приключения Алессандро, и они активно занялись поисками подходящей невесты. В январе 1793 г. отпала кандидатура Антониетты Джовьо, сестры старинного друга Вольты, графа Джовьо. Лучше уж Чичери, чем Джовьо, писал капризный Вольта брату, а тот выговаривал сердито, что сам, мол, мечтал породниться, склонялся то к старшей Луизе, то к младшей Антониетте, а теперь на попятную? Наконец, в ноябре Луиджи облегченно вздохнул, столковавшись о браке с семьей Терезы Перегрини — младшей дочери королевского делегата от Комо дона Людовико, спокойной, рассудительной, разумной женщины. Правда, невесте было уже под тридцать, но ведь и жених вот-вот отметит полувековой юбилей.

«Что ж, я согласен, — отвечал Вольта брату, — только финансовые дела утрясай сам… А что касается Перегрини, то я уж сделал три-четыре визита, и довольно. Как-никак два года топчусь в женихах». И при этом жених сетовал: увы, с Марианной его невесту не сравнить!

В сентябре 1794 г. Алессандро Вольта обвенчался с Марией Алонесо Терезой Перегрини. Родные постарались на славу и устроили по поводу бракосочетания пышное пиршество, продлившееся не один день.

И началась семейная жизнь. Причем счастливая. Вольта, который фактически не знал отца, давно лишился матери, и единственной опорой ему в жизни были братья, наконец, после стольких лет любовных побед и поражений, обрел свой собственный дом. Через год после свадьбы появился первенец, Занило, затем второй сын Фламинго. И еще одного сына родила Тереза, которого назвали Луиджи, в честь брата Алессандро.

Конечно, Тереза не Марианна, и письма ей Вольта писал другие. Слов о любви не было, все больше речь шла о детях, семейных проблемах и неурядицах, таких, как, например, кража в миланском доме. «Приехали, все распахнуто, — сообщал Вольта жене, вернувшись в их дом в Милане, — даже двери сняты с петель с помощью деревянной лесенки, тут же брошенной. В комнате и кабинете хоть шаром покати, из спальни исчез гардероб, три пары простыней, скатерти, посуда. Да что там простыни, кровати и то нет. Ни тряпочки, ни бумажки, канделябров и свечей след простыл. Ни-че-го».

В целом же супружество, хоть и позднее, стало для Вольты закономерным итогом поиска счастья. Он мечтал о нем с той же страстью, с какой отдавался науке, отстаивая право самому определять свою судьбу. Тем более что при всех личных неудачах утешением ему всегда служила любимая физика. А уж в этой области Вольта был полновластным хозяином положения, полагаясь только на интуицию, здравый смысл и твердо веруя в свою звезду. То, что он совершил в науке, поражает воображение. Знаменитым Алессандро стал уже в тридцать лет, когда изобрел электрофор — прибор для опытов со статическим электричеством. Затем последовало еще одно выдающееся изобретение — электрическая батарея, названная им «короной сосудов». Она состояла из многих последовательно соединенных цинковых и медных пластин, опущенных попарно в сосуды с разбавленной кислотой, и представляла собой уже довольно солидный источник электрической энергии.

Заслуги великого ученого и изобретателя были оценены по достоинству не только на его родине, но и во всем мире. Во Франции в его честь была отчеканена медаль, а первый консул Директории генерал Бонапарт основал фонд в 200 000 франков для «гениальных первооткрывателей» в области электричества и первую премию вручил автору вольтова столба. Вольте было присвоено звание рыцаря Почетного легиона, Железного креста, он стал сенатором и графом, членом Парижской и Петербургской академий наук, членом Лондонского Королевского общества, которое наградило его Золотой медалью Коплея. Именем Алессандро Вольты названа единица электрического напряжения. Так что произнося фразы типа «в сети напряжение 220 В» или «батарейка на 1,5 В», стоит вспомнить имя великого итальянского физика, внесшего неоценимый вклад в развитие электротехники.

Последние годы жизни Вольта, удалившись на покой, провел в родном городке Комо. 28 июля 1823 г. апоплексический удар (ученому было уже 78 лет) надолго приковал его к постели. От удара полностью он так никогда и не оправился. Скончался великий итальянец 5 марта 1827 г. Муниципальная конгрессия Комо известила, что ушел из жизни «дон Алессандро Вольта, сенатор бывшего Итальянского королевства, член итальянского Института науки, литературы и искусства, декан философского факультета и заслуженный профессор университета Павии, член многих академий Европы».

Свое последнее пристанище Алессандро Вольта обрел на старом кладбище в родном городе Комо, где через несколько лет его семья воздвигла над могилой сооружение, напоминающее небольшой замок, украшенный аллегорическими фигурами и горельефами, а также бюстом Вольты, выполненными известным скульптором Комолли.

Дюма Александр

Полное имя Александр Дюма Дави, маркиз де ля Пайетри (род. в 1802 г. — ум. в 1870 г.)

Французский писатель. Автор многочисленных исторических авантюрно-приключенческих романов. Выдающийся французский драматург, поэт, сказочник, биограф, журналист. Самый читаемый француз на планете, известный также своими любовными похождениями.

«Это не человек, а сила природы, — говорил об Александре Дюма-отце историк Жюль Мишле, — гигант, живший не по средствам, широкая натура, тонкий знаток кулинарного искусства, неистощимый автор, которого всегда сопровождал успех, долги и женщины. Его жизнь — самое увлекательное из всех его произведений, и самый интересный роман, который он нам оставил, — это история его приключений».

А вот как писал о своем отце Александр Дюма-сын: «Необыкновенный, исключительный человек, для которого у современников нет мерила, этот своего рода добродушный Прометей, которому удалось обезоружить Юпитера и насадить его коршуна на вертел… Я раздавлен его воодушевлением, эрудицией, красноречием, добродушием, его остроумием, милосердием, его мощью, страстью, темпераментом, способностью поглощать вещи и даже людей, не подражая им и не обкрадывая. Он всегда ясен, точен, ослепителен, здоров, наивен и добр».

Жорд Санд называла Александра Дюма «гением жизни». К этой характеристике вполне можно было бы прибавить слова «и любви».

Об обычном детстве, проведенном в местечке ВиллеКоттре, где 24 июля 1802 г. Дюма родился и жил со своей любимой матерью Мари-Луиз, но где ему не хватало простора, об учебе, весьма поверхностной из-за страстного увлечения театром, писатель поэтично рассказал в книге воспоминаний «Мои мемуары». В них сквозит ненасытная жажда жизни, неистовое стремление одержать верх над всем и вся.

Когда Александру исполнилось 15 лет, он стал подрабатывать рассыльным у нотариуса, а в свободное от работы время брать уроки танцев. В этот период Дюма познакомился с приезжими парижанками Лоране и Витторией. Чтобы понравиться им, он вырядился в старомодный дорогой костюм и пытался обольстить их остроумием и ловкостью, но высокомерные девушки лишь насмехалась над маленьким провинциалом. Расстроенный Александр серьезно заболел: у него обнаружили воспаление мозга. Оправившись от болезни, он энергично ринулся в бой за женские сердца и вскоре добился победы — девятнадцатилетняя блондинка Адель Дальвэн стала его первой любовницей. После этого случая никто и никогда в будущем уже не смог устоять перед его натиском.

В 20-летнем возрасте Александр отправился в Париж, надеясь на протеже старых друзей отца Тома-Александра Дюма, генерала наполеоновской армии. Действительно, один из них — генерал Фуа устроил его переписчиком в канцелярию герцога Орлеанского, будущего короля Луи-Филиппа, поскольку юноша больше ничего не умел делать. Но несмотря на это, Дюма был уверен: он завоюет своим пером не только Париж и Францию, но и весь мир.

После нескольких бесплодных попыток написать театральную пьесу к начинающему автору наконец-то пришла известность: на сцене была поставлена первая драма Дюма «Генрих III и его двор». Герцог Орлеанский лично способствовал успеху премьеры, ради привлечения на свою сторону романтической молодежи. Театр дал Дюма первый билет к славе. Стесненный в средствах молодой человек, сочиняя произведение за произведением, скоро начал завоевывать парижские салоны, великосветских дам и известных актрис.

В Париже молодой драматург жил в доме на площади Итальянцев. Часть свободного времени он посвящал Манет Тьери, бывшей жительнице Вилле-Коттре, которая теперь работала кастеляншей в пансионате, но вскоре переключился на 29-летнюю белошвейку Мари-Катрин-Лор Лабе, свою соседку по лестничной площадке.

По свидетельству одного мемуариста, «Катрин не была красавицей, но в ее лице сквозила какая-то прелесть, которая нравилась». Прелесть эта не ускользнула от пылкого провинциала, сумевшего быстро покорить сердце своей соседки. 27 июля 1824 г. Катрин Лабе подарила своему любовнику сына Александра, который вошел в историю мировой литературы как автор романа «Дама с камелиями». Дюма-отец признал ребенка в 1831 г., но с матерью не поддерживал почти никаких отношений. Правда, в следующем году он помог Катрин открыть так называемый «кабинет для чтения», мода на которые в то время была необычайно высока.

Александр часто дарил своим любовницам непристойные эпиграммы и стихи собственного сочинения. Если дама обижалась, он успокаивал ее тем, что «все, что вышло из-под пера папаши Дюма, когда-нибудь будет стоить очень дорого».

Летом 1827 г. в салоне ученого и литератора Матье Вильнава Дюма познакомился с его дочерью Мелани Вальдор.

Судьба и личность Мелани весьма романтичны. Она родилась 28 июня 1796 г., ее детство прошло в поэтичном поместье отца в Вандее. В феврале 1818 г. внезапно умерла лучшая подруга Мелани, в брата которой она была безответно влюблена. От отчаяния она вышла замуж за капитана интендантской службы Франсуа-Жозефа Вальдора, и у них родилась дочь. Но супруги не жили вместе: мужа служба бросала из одного отдаленного гарнизона в другой, а жена стала хозяйкой парижского литературного салона своего отца.

Дюма, с бешеной энергией покоривший Париж, заодно покорил, но гораздо быстрее, за три с половиной месяца, и 30-летнюю поэтессу, замужнюю даму с доселе безупречной репутацией. Известна даже дата, когда это свершилось: 23 сентября 1827 г., а десятью днями раньше произошло бурное объяснение в любви — обе эти даты должны были быть высечены, согласно завещанию Мелани, на белом могильном мраморе.

Вальдор — натура страстная, безумно ревнивая, романтичная — мечтала стать музой-вдохновительницей молодого таланта. Она поняла, что Дюма ждет великое будущее, и поощряла его стремление всерьез отдаться театру и поэзии. Мелани была очень талантливой женщиной и сама писала стихи, которые ее возлюбленный печатал в издаваемом им журнале «Психея».

Роман Мелани и Александра был бурным, грозовым и пылким; Вальдор терзалась ревностью, потому что ее кумир не пропускал ни одной хорошенькой актрисы, которые оказались не способны «сопротивляться такой огромной любви». Одной из них была величайшая трагическая актриса Мари Дорваль, другой — актриса Белль Крельсамер. Последняя родила ему дочь Мари-Александрину, которая никогда впоследствии не виделась со своей матерью.

Мечтала о ребенке от Александра и Мелани. У замужней женщины и вольнолюбивого Александра это стремление обзавестись совместным младенцем носило кодовое название «вырастить герань», но в 1830 г. у нее случился выкидыш. Несчастная женщина слегла от потрясения. Дюма успокаивал подругу: «Не терзайся из-за сломанной герани… Наши бурные объяснения привели к этому преступлению — потому что это было преступление».

В начале 1831 г. произошел мучительный разрыв. Мелани угрожала покончить жизнь самоубийством (тогда и появилось завещание), писала своему любовнику умоляющие письма: «О, как ты жесток! Какой позор моя любовь к тебе и как я презираю себя!» Однако Дюма остался непреклонен.

Писатель обессмертил Мелани Вальдор в своей самой прославленной драме «Антони», на премьеру которой он пригласил отвергнутую им возлюбленную. Герой драмы в финале убивает замужнюю Адель, которую любит. Дюма признавался, что перенес на сцену свой бурный роман с Вальдор: «„Антони“ — это пятиактная любовная сцена ревности и ярости. Антони — это я, но без убийства. Адель — это она…»

После разрыва с Александром Мелани вела светскую и литературную жизнь. Она писала стихи и романы, в 1841 г. была поставлена ее пьеса «Школа девушек», где в одном из героев легко угадывается Дюма. Она была принята в салоне Виктора Гюго, переписывалась с Готье, Сент-Бёвом и Флобером.

Мелани Вальдор пережила своего знаменитого любовника всего на несколько месяцев. После его смерти она писала Дюма-сыну: «Если на свете когда-либо жил человек неизменно добрый и сострадательный, то это был, без сомнения, твой отец. Я никогда не переставала его любить».

30 марта 1830 г. состоялась премьера пьесы Дюма «Христина». На следующий день он шел по площади Одеон, как вдруг рядом с ним остановился фиакр, дверца распахнулась, и его окликнула незнакомая женщина: «Садитесь ко мне и поцелуйте меня… Ах, какой же вы талантливый и как хорошо вам удаются женские образы!» Этой восторженной поклонницей молодого драматурга оказалась прославленная актриса французского театра эпохи романтизма Мари Дорваль.

Мари родилась в 1798 г. Внебрачная дочь бродячих комедиантов, она в пятнадцать лет вышла замуж за актера Дорваля, который вскоре умер. Другой актер, Шарль Потье, привез Мари в Париж и устроил ее в театр «Порт-Сен-Мартен». Именно здесь в 1823 г. юный Александр впервые увидел Мари на сцене. Позже она исполняла роль Адели в драме Дюма «Антони».

Актриса вознаградила автора за мастерство в изображении женских характеров и стала его любовницей в конце 1833 г. Мари в шутку называла Александра «мой добрый пес». «Это была дружеская, я бы даже сказал, любовная кличка, которую мне дала Дорваль, — писал он в „Мемуарах“. — И „добрый пес“ остался ей предан до конца».

Связь их продолжалась недолго. Мари решила не огорчать изменой влюбленного в нее поэта Альфреда де Виньи, а Дюма — свою любовницу Иду Ферье.

Весной 1849 г. умирающая, впавшая в бедность Мари Дорваль послала за своим давним другом и умоляла его не допустить, чтобы ее похоронили в общей могиле. Дюма исполнил последнюю волю актрисы, для чего продал свои ордена, к которым относился с благоговейным трепетом. Через шесть лет Александр написал книгу «Последний год Мари Дорваль», посвятив ее Жорж Санд, а на вырученные деньги купил в вечное владение участок на кладбище, где воздвиг своей подруге достойное надгробие.

В июле 1830 г. Дюма вместе с восставшими стрелял, воздвигал баррикады на улицах Парижа. Когда народ волнуется, писатель не может оставаться в стороне. Дюма был республиканцем, но это не мешало ему дружить с аристократами и восхищаться империей, сочувствуя представителям династии Бурбонов.

Весной 1832 г. в театре «Порт-Сен-Мартен» состоялась премьера пьесы «Нельская башня» (не подписанной автором), которую встретили бурными аплодисментами. К этому времени за неполных 17 месяцев на сцене было поставлено семь пьес Александра Дюма: пять за его подписью и две без. А ему уже стало скучно.

С театром у Дюма все происходило, как с женщинами: пылкая страсть вначале и безразличие потом, когда они сдались. Он был подобен охотнику, для которого главное — погоня. И Дюма отошел от театра, чтобы открыть для себя жанр повести и рассказа, а затем исторического романа. Один или с помощью «литературного негра» Огюста Маке он создал «Трех мушкетеров», «Графа Монте-Кристо», «Королеву Марго», «Двадцать лет спустя», «Шевалье де Мезон Руж», «Графиню де Монсоро», «Жозефа Бальзамо» и «Сорок пять» (эти восемь романов написаны меньше чем за четыре года, с 1844 по 1847 гг.).

Но не следует думать, будто он в то время только писал. В его жизни большое место занимали друзья — Виктор Гюго, Альфред де Виньи и герцог Фердинанд Орлеанский. К тому же еще женщины. А кроме того, путешествия, охота на косуль, сеансы спиритизма, интерес к недвижимости…

В 1839 г. тридцатисемилетний драматург уже десять лет был парижской знаменитостью. К этому времени Дюма около семи лет жил с актрисой Идой Ферье. Однажды он имел неосторожность явиться с любовницей на бал, который давал герцог Орлеанский, сын короля Луи-Филиппа. «Я счастлив видеть госпожу Дюма. Надеюсь, вы вскоре представите нам вашу жену в более узком кругу», — любезно заметил герцог, приветствуя известного писателя. Дюма понял прозрачный намек и решил жениться. Подписание брачного контракта состоялось в феврале 1840 г.; свидетелями со стороны жениха были сам великий Шатобриан и министр народного просвещения Франсуа Вильмэн.

Этот странный брак изумил весь Париж, который знал, что у Дюма есть сын и дочь от разных женщин, а кроме того — бесчисленные любовницы. Когда же писателя напрямую спросили, зачем он женился на Иде, он коротко ответил: «Да чтобы отделаться от нее…» По другой версии, единственная официальная женитьба Александра была результатом шантажа. Ида Ферье, актриса, попросила сообщника скупить все долговые расписки начинающего писателя и великодушно предоставила ему выбор: жениться на ней или угодить в тюрьму за неуплату долгов.

Ходили слухи, что супруга изменила Дюма в первую же брачную ночь с его лучшим другом Роже де Бовуаром. Дюма, заставший их в своей постели, великодушно простил обоих. А обряд примирения друзья совершили, возложив руки на лоно Иды, намекая тем самым на публичность этого интимного места…

Маргарита Жозефина Ферран (по сцене — Ида Ферье) родилась в Нанси 31 мая 1811 г. Когда ей было семнадцать лет, отец умер, оставив семью в тяжелом положении. Девушка, получившая хорошее образование и усвоившая азы драматического искусства в маленьком театре при пансионе в Страсбурге, решила «завоевать Париж», куда и переехала к своему брату, который контролировал театральные заведения в столичных пригородах. Под псевдонимом Ида она дебютировала в театре Бельвиля, получая 50 франков в месяц. Актриса быстро нашла себе богатого покровителя Жака Доманжа, который именовал себя ее опекуном; он снял ей квартиру в Париже и устроил в театр «Нувоте».

Впервые Дюма увидел Иду в декабре 1831 г.: актриса репетировала роль молоденькой девушки в его пьесе «Тереза». Тогда Ферье была пухлой блондинкой с ослепительно белой кожей и голубыми глазами. Только к сорока годам она, по словам одной мемуаристки, «стала толстой, как гиппопотам». В феврале 1832 г. с большим успехом прошла премьера; Ида, бросившись в объятия Дюма, воскликнула: «Я просто не знаю, как вас благодарить!» Прославленный драматург, у которого тогда была связь с актрисой Белль Крельсамер, не отказался вкусить прелестей дебютантки.

Несколько лет Ида потратила на то, чтобы завоевать своего ветреного любовника. В 1836 г. она окончательно поселилась в доме у Дюма. Ферье очень любила дочь Александра, но терпеть не могла Дюма-сына.

Мемуаристы рисовали малопривлекательный портрет единственной законной жены Дюма. «На земле Ида любила только себя и больше никого», — писала графиня Даш. Ферье была женщиной страстной, расчетливой, капризной и ревнивой. Она беспрестанно устраивала Александру сцены и ссоры, занималась главным образом своими туалетами и посвящала все время заботе о собственной красоте. Ее актерский талант был невелик, и в 1839 г. она оставила сцену.

Мадам Дюма недолго была верна своему знаменитому супругу. В 1841 г. она встретила знатного сицилийского вельможу, князя де Виллафранка, и стала его любовницей. В октябре 1844 г. Александр Дюма и Ида Ферье расстались. Умерла Ида сорока восьми лет от роду в Генуе, унеся с собой в могилу, говоря словами князя, «половину его души». Но Александр навсегда вычеркнул ее из своего сердца.

Говоря о Дюма, трудно обойтись без цифр: дотошные биографы подсчитали, что будто бы у творца «Трех мушкетеров» было около 350 возлюбленных и 500 детей, разбросанных по всему свету. В Париже ходили легенды о бурном темпераменте писателя. «Поговаривают о моих „африканских страстях“», — признавался он. Создатель бессмертного д’Артаньяна даже бравировал своей любвеобильностью: «Много любовниц я завожу из человеколюбия; если бы у меня была одна любовница, то она умерла бы через неделю».

Когда Дюма-отца навещал подросший Дюма-сын, что было не так уж и часто, в доме поднимался переполох, отец метался по комнатам, пытаясь спрятать в чуланах и комнатах для слуг многочисленных полуодетых женщин.

Весной 1864 г. Дюма встретился в городской мэрии с бывшей своей любовницей Катрин Лабе на бракосочетании их сына с княгиней Надеждой Нарышкиной. У Дюма-сына возникла мысль поженить престарелых родителей, но успеха он так и не добился. Катрин скончалась в Париже 22 октября 1868 г.

Дюма всегда считал себя человеком театра, добившись признания и известности прежде всего как драматург. Среди множества пережитых писателем сердечных авантюр были трагедии и комедии, романтические мелодрамы и легкие веселые водевили. Поэтому большинство героинь его любовных романов — актрисы. В бесконечной пьесе о любви, в которой для него самым важным была захватывающая интрига страсти, Александр сумел сыграть все роли — от пылкого первого любовника до обманутого мужа.

Незабываемой для Дюма стала встреча с итальянской певицей Фанни Гордозой. Первый муж Фанни так устал от ее сексуального аппетита, что заставлял ее носить обвязанное вокруг талии мокрое холодное полотенце, чтобы хоть как-то охладить любовный жар. Благодаря «африканскому пылу» писателя она была надолго избавлена от этой процедуры. Дюма, впрочем, вскоре выставил Фанни из дому: она, связавшись с учителем музыки, тем не менее ревновала его к другим женщинам.

Дюма объехал всю Италию, сопровождаемый актрисой Эмилией Кордье, которую он называл «мой адмирал». Днем она одевалась в костюм опереточного матроса и выдавала себя за мальчика. Впрочем, об этом маскараде все знали. Вскоре «мальчик» оказался беременным. У «адмирала» в положенный срок родилась дочь Микаэла, которую Дюма нежно любил. Эмилия склоняла Александра к женитьбе, а когда он отказался, не позволила официально объявить о своем отцовстве. Правда, крестным отцом девочки стал друг писателя Джузеппе Гарибальди.

Следующей любовницей Дюма была актриса Изабель Констан, которая родила ему сына. Но это обстоятельство не долго удерживало их вместе. Александр не на шутку увлекся поэтессой Эммой Маннури-Лакур, отношения с которой он увековечил в романе «Госпожа де Шамбле». С молодой вдовой, которая вторично вышла замуж, но до встречи с Дюма оставалась девственницей, завязался бурный роман. Эмма чуть было не родила ему еще одного ребенка, но, к большому огорчению Дюма, ее тяжелая беременность закончилась выкидышем. В 1857 г. любовники издали совместный сборник стихов «Два одиночества», где рассказали о своем чувстве поэтическим языком. Когда через три года 37-летняя Эмма скончалась от чахотки, Александр признавался: «…мое сердце, как мне кажется, хотя я и не утверждаю этого, умерло вместе с ней».

Затем Дюма развлекался со знаменитой танцовщицей Лолой Монтес, чьи выступления шокировали женщин и восхищали мужчин. Лола добавила Александра к длинной череде своих знаменитых любовников, проведя с ним лишь две ночи. Сделала она это, впрочем, с необыкновенным изяществом.

Одним из самых ярких любовных романов Дюма стала его связь с американской цирковой наездницей Адой Айзекс Менкен, начавшаяся летом 1866 г. Эта молодая, эффектная еврейка с красивой фигурой и привлекательным лицом могла долго рассуждать о литературе, теологии и философии и при этом залпом опрокинуть три рюмки водки. Когда они познакомились, Александру Дюма было уже 64 года. Но возраст не стал помехой в деле укрощения страстной наездницы. Сохранились фотографии, где Ада Менкен стоит в весьма фривольной позе, опершись на сидящего толстяка. Фотограф Либерт, с которым Дюма так и не расплатился, выставил снимки на продажу. Разразился скандал. И в сатирическом журнале «Суматоха» появился стишок с весьма едким куплетом:

Она была свежа, легка,
Была в расцвете сил,
А он чуть меньше бурдюка
Животик отрастил.

Это фото привело в восторг молодого Поля Верлена, который написал стихотворение, где есть такие строчки:

С мисс Адой рядом дядя Том,
Какое зрелище, о Боже!

Но дочь Дюма, Мария, была другого мнения: она делала все возможное, чтобы изъять открытки из продажи. Александр Дюма судился с Либертом, и через несколько месяцев фотографии исчезли из парижских витрин. Дюма-сын, со своей стороны, заклинал отца не афишировать скандальную связь с эксцентричной американкой, которая уже успела четырежды побывать замужем. Но Дюма не слушал: в июле 1868 г. он снова встречался в Гавре с Адой, которая возвращалась из гастролей по Англии.

Судьба последней любовницы Александра оказалась трагичной. Она внезапно заболела и 10 августа 1868 г. в возрасте тридцати четырех лет умерла от острого перитонита. В сохранившемся письме Дюма к Аде Менкен автор «Графа Монте-Кристо» писал: «Если верно, что у меня есть талант, — то верно, что у меня есть любовь, и они — принадлежат тебе».

В 1870 г. Александр Дюма вновь, в двадцатый раз в жизни, разорился. «Все говорят, что я мот, — сказал Дюма перед смертью своему сыну. — Видишь, как все заблуждаются? Когда я впервые приехал в Париж, в кармане у меня было два луидора. — И, указывая взглядом на стол возле постели, закончил: — Взгляни… Они все еще целы». Через несколько дней, 5 декабря, его не стало. Великий писатель прожил бурную жизнь. Наслаждался и работал, жил на широкую ногу и трудился не покладая рук. Натуры заурядные вынуждены выбирать, чем довольствоваться. Он же брал от жизни все.

Знаменитая актриса эпохи романтизма Мари Дорваль, подруга Дюма, удивлялась: «Ну где же ты так хорошо узнал женщин?» Теперь можно ответить на ее вопрос: он постиг их в жизни своим гением. Дюма понимал душу женщин, а самое главное — он их любил и всегда был благодарен им за любовь. Этот страстный донжуан имел доброе сердце, что чувствовали и ценили все его возлюбленные.

Гюго Виктор

Полное имя Виктор Мари Гюго (род. в 1802 г. — ум. в 1885 г.)

Классик французской литературы, знаменитый поэт, писатель, драматург и художник. Всемирно известный создатель шедевров многожанровой лирики и художественной прозы; вождь и теоретик демократического романтизма. Великий гражданин Франции; в настоящее время в каждом городе страны есть улица, носящая его имя.

Личность Гюго поражает своей разносторонностью. Один из самых читаемых в мире французских прозаиков для своих соотечественников является, прежде всего, великим национальным поэтом, реформатором французского стиха, драматургии, а также публицистом-патриотом, политиком-демократом. Знатокам он известен как незаурядный мастер графики, неутомимый рисовальщик фантазий на темы собственных произведений.

Некоторые стороны творческого наследия Гюго уже принадлежат прошлому: сегодня кажутся старомодными его ораторско-декламационный пафос, многословное велеречие, склонность к эффектным антитезам мысли и образов. Однако человечество никогда не забудет того, кто перед смертью, подводя итог своей деятельности, с полным основанием сказал: «Я в своих книгах, драмах, прозе и стихах заступался за малых и несчастных, умолял могучих и неумолимых. Я восстановил в правах человека шута, лакея, каторжника и проститутку».

Гюго сказал как-то, что «жизнь — это оборванная фраза». Но фраза, которую он писал всю свою жизнь, так длинна, так бесконечна, сложна, так напитана мыслями и чувствами, что вряд ли когда-нибудь оборвется. В этой фразе все его творчество: его поэмы, пьесы, романы и статьи, памфлеты, дорожные зарисовки, эссе. Вступив в жизнь монархистом (в 20 лет он получил пожизненную ежемесячную пенсию в 1000 франков от двора), Гюго стал республиканцем, демократом, гуманистом, противником смертной казни, защитником бедных и отверженных. Он стал тем знаменитым стариком, который в свои 68 лет, во время осады Парижа прусской армией записался в национальную гвардию и нес караульную службу…

Великий сын французского народа родился в Безансоне 7 вантоза X года Республики по революционному календарю (28 февраля 1802 г.). Его родителями были наполеоновский офицер Жозеф Леопольд Сижисбер Гюго и урожденная Софи Франсуаз Требюше де ла Ренодьер. Крестными родителями ребенка стали генерал Виктор Лагори и госпожа Мари Дезирье, супруга коменданта крепости генерала Делеле. В их честь мальчика назвали Виктор Мари.

Маленький Виктор с двумя старшими братьями Абелем и Эженом находился то при отце, то при матери, переезжая из одного города в другой, из Франции в Италию и Испанию. С пяти лет он был приписан к отцовскому полку и считал себя солдатом. Действительно, в таком нежном возрасте ему довелось увидеть ужасы войны и смерти — на пути в Мадрид, через всю отчаянно сопротивляющуюся наполеоновскому вторжению Испанию.

Отец поэта, майор (впоследствии генерал) Леопольд Гюго, был человеком пылким и страстным, мужчиной того типа, который у итальянцев называется «Господин Всегда Готов». Он был влюблен в жену и, пользуясь законным правом, так часто пытался склонить ее к исполнению супружеских обязанностей, что в скором времени это привело к размолвкам и тяжким скандалам. Госпожа Гюго резонно не желала все время пребывать в счастливом ожидании прибавления семейства, а оптимистичный супруг в этом вопросе придерживался мнения «чем больше, тем лучше».

Эту черту характера Виктор Гюго от отца унаследовал полностью. Вообще же от отца ему передался жизненный напор, активность, а от матери — чувствительность, мечтательность, не исключавшие известной рассудительности и хладнокровия.

В жилах семейства Гюго не текло ни капли дворянской крови. Все они были выходцы из буржуазного сословия, исповедовали культ благопристойности, семейного порядка и уюта, экономии с некоторой долей скаредности. К примеру, Виктор до конца дней сохранил привычку записывать свои ежедневные расходы, вплоть до мельчайших. Но буйный темперамент отца у младшего сына усилился природной склонностью к лирическому видению человеческих отношений. Романтический пафос вознес Виктора Гюго на вершину славы, и он же погружал его в пучины выдуманных и невыдуманных страстей и страданий.

Пламенный Леопольд Гюго, не снеся воздержания, завел любовницу, в результате чего супруги стали жить раздельно (спутником Софи Гюго стал ее давний друг генерал Виктор Лагори, сподвижник знаменитого Моро, вставшего на пути Бонапарта к безраздельной власти). Софи, женщина с сильным бретонским характером, не пожелала терпеть обычное для того времени «раздвоение» мужа и забрала детей себе. Маленький Виктор страдал и одновременно получал уроки, пошедшие не впрок.

Литераторы — эти пленники вдохновенья — о частной жизни и семье мечтали, как обыкновенные люди. Однако в своих избранницах они упорно хотели видеть неземных созданий, единомышленниц и античных богинь, и романтически страдали, обнаруживая в них всего лишь женщин. Гюго не был исключением.

С подростковых лет он по уши влюбился в соседскую дочку, Адель Фуше — буржуазную и благопристойную девицу из весьма состоятельного семейства. Роман, отразившийся эпистолярно в нескольких чемоданах длиннейших писем, главным образом Виктора к Адели, переваливший через имущественно-денежные преграды, завершился в 1822 г. счастливой свадьбой. Адель Гюго-Фуше стала первой и последней, единственной законной супругой будущего великого поэта, достоверной матерью его детей. И — жертвой своего гениального мужа.

К тому времени Виктор, начав зарабатывать пером, уже вышел из материальной зависимости от отца и стал бывать в свете. Почти сразу он получил у современников кличку «Фавн». Поначалу монархист и добрый католик, Виктор писал друзьям и невесте огромные письма-трактаты, исполненные величавых рассуждений о добродетели и нравственности. Но театрально-литературная атмосфера, множество красивых и вполне доступных дам быстро изменили его взгляды. Тем более что любимая супруга довольно скоро обнаружила свою умеренность и ограниченность в страстях.

Подобно свекрови, Адель Гюго обоснованно не хотела погрязать в семейных хлопотах и проводить все время на брачном ложе. У нее было собственное представление о достойной жизни и «высоких отношениях», в то время как муж то и дело норовил затащить ее в спальню. Ему это часто удавалось — в короткое время супруги обзавелись четырьмя детьми. Теперь Гюго уже стал общепризнанным литератором, автором «Собора Парижской Богоматери», нескольких сборников стихов и не сходящих до сегодняшнего дня со сцен театров пьес: «Эрнани», «Рюи Блаз», «Король забавляется». К этому времени он достиг известности как на литературном, так и на политическом поприще.

В доме писателя чаще других стал бывать друг семьи, литератор Сент-Бёв. Именно в нем Адель Гюго увидела свой идеал мужчины, поклонника-воздыхателя и единомышленника, державшегося до поры до времени очень скромно. А Виктор, все видя и понимая, страдая от гнева и благородства по отношению к другу, тоже не стал монашествовать и обзавелся доступной «подругой для удовольствий» — второсортной актрисой Жюльеттой Друэ. Впоследствии случайная любовница станет его Музой и верным другом до самой смерти, а любовь к ней будет для талантливого поэта «важнее всего на свете, важнее дочери, важнее Бога…»

Они познакомились в театре Порт-Сен-Мартен в 1833 г., во время репетиций новой пьесы Гюго «Лукреция Борджа», где Жюльетте была доверена небольшая роль принцессы Негрони. В это время ей было 26 лет, и она уже привыкла к вниманию мужчин, которые были покорены ее красотой, жгучим темпераментом и импульсивностью. Каких взглядов на жизнь она придерживалась, можно судить по ее знаменитому высказыванию: «Женщина, у которой всего один любовник, — ангел, у которой два любовника, — чудовище. Женщина, у которой три любовника, — настоящая женщина». Она прошла через все эти этапы, став типичной парижской куртизанкой, жившей за счет своих богатых поклонников. Среди ее любовников был и знаменитый скульптор Д. Прадье, для которого актриса вначале служила моделью, а спустя два года стала матерью его ребенка.

Жюльетта вела настоящую полусветскую жизнь, умела красиво одеваться, тратить деньги, брать кредиты и делать долги. Кроме того, она обладала чувством юмора и была очень элегантна, несмотря на свое простое происхождение. Кстати, молодая актриса этого не скрывала и не стеснялась, наоборот, подчеркивала и кокетливо использовала в своих отношениях с мужчинами. Поэтому у нее никогда не было проблем с деньгами: всегда находился кто-то, кто мог бы заплатить за нее.

Настоящая фамилия Жюльетты — Говэн, ее родители умерли, когда она была еще младенцем. Воспитанием девочки занимался дядя, чье имя — Друэ впоследствии и стало ее сценическим псевдонимом. Затем был католический пансионат, в котором Жюльетта впервые ощутила прелесть литературы. Получив неплохое образование, она много читала, найдя свой собственный, довольно оригинальный, принцип отношений с противоположным полом. Жюльетта полагала, что женщина, вышедшая из низов, может привлекать не только красивым телом, но и своей образованностью, до сих пор считавшейся привилегией французских аристократок. Для начала XIX в. это была довольно смелая мысль.

Вырвавшись из пансионата, она решила стать актрисой. В то время это была не столько профессия для девушки, сколько образ жизни, наполненной богатыми мужчинами. Работа в театре на первых порах давала возможность безбедного существования, но Жюльетта была достаточно умна, чтобы понимать, что так не может продолжаться всю жизнь. Возможно, поэтому ее улыбка всегда была немного грустна.

Именно эта улыбка и пленила великого Гюго. Много лет спустя он писал: «У меня два дня рождения, оба в феврале. В первый раз, появившись на свет 28 февраля 1802 г., я был в руках моей матери, во второй раз я возродился в твоих объятиях, благодаря твоей любви, 16 февраля 1833 г. Первое рождение дало мне жизнь, второе дало мне страсть». Страсть любви, страсть к творчеству, страсть к жизни. Это было духовное и литературное возрождение литератора: поменялся и его стиль — из далекой истории («Собор Парижской Богоматери», «Мария Тюдор», «Кромвель») он окунулся в реальную жизнь.

Жюльетта, недавняя натурщица смелых поз и посредственная актриса, была женщиной не только очень красивой, но и чувственной. Молодой «Фавн», к тому времени уже прославленный поэт и прозаик, сходил с ума от того, что они с новой подругой вытворяли наедине. Боязливая покорность и нескрываемое равнодушие супруги к «радостям любви» не выдерживали сравнения с веселой вседозволенностью.

Гюго тиранил свою новую подругу. Снимал для нее жилье, оплачивал расходы и требовал безоговорочного послушания.

Жюльетта не имела права появляться где-либо одна, ей запрещалось даже выходить на улицу подышать. Знаменитый писатель, ввиду большой занятости, не мог посещать ее каждый день, иногда отделывался записками и письмами. По мере привыкания его отлучки становились все продолжительней.

Но несмотря на это, любовники оставались вместе всю жизнь. Жюльетта сопровождала Гюго в дальних поездках, последовала за ним в политическое изгнание на остров Гернси. Она не требовала узаконить их отношения, зная, что Виктор никогда не согласится развестись с женой, не просила устроить жизнь ее единственной дочери Клер (отцом которой Гюго не был), в добровольном затворничестве по прихоти любовника провела десятилетия, сносила его выходки и терпела его охлаждения.

Жюльетта стала всепонимающей спутницей жизни знаменитого писателя и вдохновительницей его творчества. В основу этого союза легла пятидесятилетняя переписка, порой страстная, порой интеллектуальная, ставшая классикой эпистолярного жанра: свыше 15 тысяч писем и посланий друг другу. Рядом с Жюльеттой Гюго нашел успокоение, а она ради него покинула театр, отказалась от светской жизни, забыла о своих многочисленных поклонниках, превратившись в тень гениального поэта. Вся ее дальнейшая жизнь была неразрывно связана с его судьбой, разделившись между радостью редких встреч и грустью расставания.

Летом 1834 г. Гюго еще соблюдал правила семейного этикета и, как обычно, отдыхал с семьей в провинции. Но Жюльетта уже была рядом, в нескольких километрах. Любовники продолжали встречаться вдали от всех, а старый каштан служил им почтовым ящиком. Казалось, нежные письма компенсировали их нечастые свидания: «Да, я пишу тебе! И как я могу не писать тебе… И что будет со мной ночью, если я не напишу тебе этим вечером? Моя Жюльетт, я люблю тебя. Ты одна можешь решить судьбу моей жизни или моей смерти. Люби меня, вычеркни из своего сердца все, что не связано с любовью, чтобы оно стало таким же, как и мое. Я никогда не любил тебя более, чем вчера, и это правда… Прости меня. Я был презренным и чудовищным безумцем, потерявшим голову от ревности и любви. Не знаю, что я делал, но знаю, что я тебя любил…»

Адель, не самая верная жена, как будто высказывала свое недовольство, официально оставаясь мадам Гюго, в действительности каждый из супругов сделал свой выбор и их отношения были чисто номинальными.

А Жюльетта жила в уединении, занимаясь перепиской рукописей поэта. Она первой узнавала обо всех его новых шедеврах. Свое убежище женщина покидала только для совместных летних путешествий по Франции, Швейцарии, Бельгии, Голландии, Германии, Испании. Эти путешествия расширяли и ее и его кругозор. Гюго делал многочисленные зарисовки, поэтические и художественные. Письма к друзьям этого периода свидетельствуют об углубленном и философском взгляде на мир, что отразилось и в его поэзии. Появились изумительные сборники стихов «Лучи и тени», «Осенние листья», «Песни сумерек», «Внутренние голоса».

Страстные чувства к Жюльетте видны в лирике Гюго, которая приобрела в ту пору очень личностный характер. Он воспевал обычные радости семейной жизни, домашнего очага, красоту природы, величие любви, счастье иметь детей. Эти темы впервые появились в его творчестве, ранее он интересовался только средневековой историей и междоусобными войнами.

В 1841 г. Гюго избрали во Французскую Академию, через четыре года удостоили почетнейшего звания пэра Франции, а в 1848 и 1849 гг. он был избран депутатом Парижа. Это был расцвет его литературной и политической карьеры. Виктор удачно лавировал между республиканцами и монархистами, но когда нужно было принять окончательное решение, он отказался поддержать кандидатуру будущего короля Луи Бонапарта Наполеона III, племянника великого императора и героя будущего сатирического памфлета Гюго «Наполеон Малый». Это стоило писателю двадцати лет жизни вдали от родины. После государственного переворота 1851 г. он покинул Францию вместе с Жюльеттой, закрывавшей глаза на его многочисленные измены (по ее подсчетам, только за два последних года у Виктора было по меньшей мере 200 любовных связей).

В начале 1843 г. очередной дамой сердца Гюго стала молодая блондинка Леони д’Онэ, жена придворного художника Огюста Биара. Однажды по просьбе мужа, подозревавшего измену, в укромную квартиру Гюго, предназначавшуюся для тайных свиданий, нагрянула полиция, застав любовников «за интимным разговором». В то время во Франции адюльтер сурово карался. Леони была арестована, а Гюго отпущен, поскольку имел статус неприкосновенности пэра. Над этой комичной ситуацией немало поиздевались газеты: любовница оказалась за решеткой в обществе проституток, а ее соблазнитель — на свободе.

Дело дошло до короля, посоветовавшего писателю уехать на время из Парижа. Но Виктор предпочел спрятаться у верной Жюльетты — женщины, которая не боялась скандалов, соперниц и политических перипетий. Именно она нашла в момент прихода к власти Наполеона III необходимые для Гюго подложные документы, организовала быстрый отъезд из страны и тайно последовала за ним сначала в Бельгию, а затем в Англию. С этого времени Гюго стал символом интеллектуального сопротивления диктатуре.

Жюльетта Друэ все время была рядом. Из просто любовницы она превратилась в друга, единомышленника, секретаря, занимаясь документами и архивами Гюго. Их связь стала настолько плодотворной, что даже Адель перед своей смертью просила прощения у мужа и его Музы. В последний месяц своей жизни она разрешила Жюльетте войти в круг их семьи, смирившись с неотделимой «тенью» своего супруга.

Адель умерла в 1868 г., а через три года Гюго в сопровождении Жюльетты Друэ вернулся во Францию. Писатель стал национальным героем, а его подруга — общепризнанным компаньоном, женой во всем, кроме имени. Впрочем, тогда это для нее уже было не столь важно. Она прожила со своим кумиром почти целую жизнь в качестве любовницы и свыклась с этим положением, не претендуя на большее. Тем более что свои привычки молодости в отношении беспорядочных связей престарелый «Фавн» никогда не оставлял.

Последние годы жизни Гюго прошли в атмосфере внешнего почитания со стороны официальной Франции. Он был сказочно богат благодаря бесконечным переизданиям своих книг. В январе 1876 г. его избрали в Сенат, пресса расточала похвалы всему, что выходило из-под его пера. Между тем все явственнее давал о себе знать надвигающийся конец земного пути. В июне 1878 г. у Гюго произошло кровоизлияние в мозг, от которого он оправился, но после этого практически не написал ничего нового. Он стал затворником, хотя иногда принимал знатных иностранцев, желавших поглядеть на национальную знаменитость, и между делом умудрился соблазнить замужнюю Жюдит Мендес, 22-летнюю дочь писателя Теофиля Готье.

28 февраля 1882 г. Гюго отметил свое восьмидесятилетие. В этот день мимо его дома на проспекте Эйлау прошло более 500 тыс. человек, приветствуя великого национального поэта, а вечером состоялось сотое представление его драмы «Эрнани», в котором роль доньи Соль играла знаменитая французская актриса Сара Бернар, не без оснований считавшаяся его любовницей. Через несколько дней Сенат стоя троекратно повторенными аплодисментами приветствовал Виктора Гюго, которому только что воздала высшие почести нация.

Все эти триумфы разделяла его верная подруга 75-летняя Жюльетта Друэ, которая теперь уже почти не расставалась с писателем. Вместе с тем они сохранили привычку по всякому поводу писать друг другу письма. В январе 1883 г., посылая спутнику своей жизни новогодние пожелания, Жюльетта написала: «Обожаемый мой, не знаю, где я буду в эту дату в следующем году, но я счастлива и горда подписать тебе мое удостоверение на жизнь сейчас вот этими только словами: Я люблю тебя». Это было последнее ее новогоднее поздравление — 11 мая 1883 г. она скончалась. Гюго был раздавлен горем до такой степени, что не мог даже присутствовать на ее похоронах. Отныне все ему стало безразлично: с Жюльеттой ушло все его прошлое, вся его жизнь.

Великий поэт, «наиболее француз из всех французов», щедрый и скаредный, верный и ветреный, милосердный и гневный, прожив жизнь святого грешника, расплатился за свои метания, измены и раскаяния полной мерой. Судьба метко наносила удары по дорогим ему людям: старшая дочь Гюго Леопольдина погибла в кораблекрушении, младшая дочь Адель, не сумевшая выйти замуж, на этой почве тихо помешалась. От сердечной болезни умерла жена, а затем и верная любовница. Смерть унесла и обоих сыновей — Шарля и Франсуа. На старости лет Гюго остался одиноким дедом двоих внуков — Жоржа и Жанны.

Летом 1884 г. он совершил последнее свое путешествие — в Швейцарию. В записной книжке наряду с неразборчивыми набросками стихов, начатых и неоконченных поэм появилась запись: «Скоро я перестану заслонять горизонт». Однако даже в это время старец Гюго остался верен себе: он не только целовал ручки и отвешивал знакомым дамам комплименты, но и еще вполне мог показать через окно спальни «небо в звездах» — тому есть свидетельницы. Записи в его дневнике рассказывают о том, что за последние четыре месяца перед смертью 83-летний Виктор восемь раз имел сексуальные отношения с женщинами.

15 мая 1885 г. Гюго, перенесший инфаркт, заболел воспалением легких. Ничто уже не могло его спасти, и 22 мая, в день именин Жюльетты Друэ, он скончался со словами: «Я вижу… темный свет».

На другой день после смерти Гюго правительство приняло решение о национальных похоронах, которые были назначены на 1 июня. Развернулась грандиозная, не имеющая себе равных церемония: в ночь накануне похорон более 200 тыс. парижан прошли перед гробом, стоящим под Триумфальной аркой, с которой свешивалась огромная креповая вуаль. Днем около 2 млн человек выстроились вдоль пути следования катафалка с площади Звезды в Пантеон. По словам присутствовавшего там Мориса Барреса, страна хоронила «поэта-пророка, старого человека, который своими утопиями заставлял трепетать сердца».

Слава Гюго давно перешагнула национальные границы, уже при жизни он стал принадлежать всему миру, а что касается Франции, то каждое новое поколение французов в своем восприятии Гюго, конечно, ставило свои акценты, но изумление, если не восхищение перед этой фигурой было почти всеобщим. Однако, кроме литературной славы у себя на родине, то уменьшающейся, то загорающейся вновь ярким светом, у Гюго есть постоянная популярность среди массового читателя во всем мире, которая не считается ни с табелями о рангах литературных поколений, ни с ярлыками историков литературы.

Тютчев Федор Иванович

(род. в 1803 г. — ум. в 1873 г.)

Русский поэт, любовные связи которого стали источником создания лирических шедевров.

Федор Иванович Тютчев принадлежит к числу наиболее оригинальных русских поэтов. В его творчестве легко уживались глубокие, философские темы и нежная, тонкая лирика. Не случайно многие его любовные стихотворения становились популярными романсами. При этом Тютчев никогда не стремился стать профессиональным стихотворцем, избрав полем своей деятельности дипломатическую службу. Истоки поэтического вдохновения, отразившегося в лирике, следует искать в любовных связях поэта, коими во все годы своей сознательной жизни он не был обделен.

Женщины любили Тютчева всю его жизнь, любили преданно и верно. Но и сам Федор Иванович, полюбив, весь без остатка отдавался своему чувству.

Родился Федор Иванович Тютчев в семье потомственных дворян 5 декабря 1803 г. в одном из живописнейших уголков России — селе Овстуг Орловской губернии, там же провел детство и отрочество. С 1810 г. семья Тютчевых перебралась в Москву, где имела собственный дом. По свидетельству современников, Тютчевы жили открыто, широко, хлебосольно. Они четко соблюдали ритуалы праздников, крестин, свадеб, именин. В просторном доме находились многочисленные родственники, гости и жильцы. Так что Феде и в детстве, и в юности жилось вольготно и спокойно.

После окончания в феврале 1822 г. словесного факультета Московского университета Тютчев был зачислен в Государственную коллегию иностранных дел. С этого времени началась и всю жизнь продолжалась его дипломатическая карьера. Он служил в Германии, Италии, Франции, принимал участие во многих дипломатических миссиях, сумел проявить политическую и историческую прозорливость во время Крымской кампании и в 1865 г. дослужился до ранга тайного советника.

Надо сказать, что служебная карьера для проницательного и предусмотрительного Тютчева почти всегда шла более или менее предсказуемо. Сложнее складывалась его личная жизнь, претерпевшая немало драматических поворотов. Любовь или, вернее, стихия любви занимала в бытии и сознании Федора Ивановича исключительное место. Пожалуй, трудно найти человека, которого страсти захватывали и потрясали так, как его. Полюбив, он уже не умел, не мог разлюбить: любимая женщина становилась для него как бы воплощением целого мира — удивительным и неповторимым.

Первой любовью Тютчева принято считать юную Амалию фон Лерхенфельд, которой он страстно увлекся вскоре после приезда в Мюнхен, по-видимому, весной 1823 г. (хотя первые любовные увлечения Тютчев пережил еще в России до отъезда в Германию, но сведений о них не сохранилось).

Амалия, внебрачная дочь прусского короля Фридриха-Вильгельма III и княгини Турн-и-Таксис, была одарена редкостной, уникальной красотой. Ею восхищались многие выдающиеся люди, такие, как Генрих Гейне, Пушкин, Николай! Баварский король Людвиг I даже заказал портрет Амалии для собираемой им коллекции портретов европейских красавиц.

Взаимоотношения Амалии с Тютчевым продолжались целых полвека. И этот факт говорит о том, что она сумела оценить его любовь, но все же не смогла или не захотела связать с ним свою судьбу. До потомков дошли неясные сведения о драматических перипетиях начала 1825 г., когда молодой дипломат едва не оказался участником дуэли (неизвестно, с кем, но явно в связи со своей любовью к Амалии) и вынужден был уехать из Мюнхена, взяв долгосрочный отпуск. За время отсутствия Тютчева Амалия обвенчалась с его сослуживцем, бароном Александром Сергеевичем Крюденером, который впоследствии был русским послом в Швеции. Королевская дочь, да к тому же ослепительная красавица, Амалия явно стремилась добиться как можно более высокого положения в обществе. И это ей удалось. Уже в 1830-х гг. она играла первостепенную роль в петербургском высшем свете и пользовалась большим влиянием при дворе. После смерти Крюденера Амалия Максимилиановна вторично вышла замуж за финляндского губернатора и члена Государственного совета графа Н. В. Адлерберга, бывшего к тому же сыном всесильного министра двора. В то время ей исполнилось сорок шесть лет, но она все еще оставалась красавицей.

Амалия не однажды и совершенно бескорыстно оказывала Тютчеву очень важные услуги, что его сильно смущало. В частности, об одной из таких услуг в 1836 г. Тютчев сказал: «Ах, что за напасть! И в какой же надо быть мне нужде, чтобы так испортить дружеские отношения! Все равно, как если бы кто-нибудь, желая прикрыть свою наготу, не нашел для этого иного способа, как выкроить панталоны из холста, расписанного Рафаэлем… И, однако, из всех известных мне в мире людей она, бесспорно, единственная, по отношению к которой я с наименьшим отвращением чувствовал бы себя обязанным».

Здесь можно усомниться: так ли уж Тютчева огорчали заботы Амалии о нем. Ведь они как бы подтверждали глубокую взаимную симпатию. Недаром же поэт полушутя-полусерьезно просил своего тогдашнего друга князя Ивана Гагарина: «Скажите ей, что если она меня забудет, ее постигнет несчастье».

Но Амалия так и не смогла забыть Тютчева. Как и он, любивший ее всегда, хотя это была скорее нежная дружба, нежели страстная любовь. В 1840 г. он писал родителям: «После России госпожа Крюденер моя самая давняя любовь… Она все еще очень хороша собой, и наша дружба, к счастью, изменилась не более, чем ее внешность».

В 1870 г., случайно встретившись с Амалией Максимилиановной в курортном городе Карлсбаде (ныне Карловы Вары), 67-летний Тютчев посвятил ей знаменитое стихотворение «Я встретил вас…»

Но вернемся к событиям конца 1825 г. Неизвестно, когда Тютчев узнал о свадьбе Амалии, но легко представить себе его боль и отчаяние. И тем не менее очень скоро, 5 марта 1826 г. он женился на Элеоноре Петерсон, урожденной графине Ботмер. Это был во многих отношениях странный брак. Неожиданно для окружающих 22-летний молодой человек тайно обвенчался с недавно овдовевшей женщиной, матерью четверых детей, которая к тому же была на четыре года старше его. К этому следует еще добавить, что, согласно суждению одного из биографов поэта К. В. Пигарева, «серьезные умственные запросы Элеоноре были чужды». Даже через десять лет, в 1836 г. мюнхенский начальник Тютчева Г. И. Гагарин, очень к нему благоволивший, писал о тяжелых последствиях «неприятного и ложного положения, в которое он поставлен своим роковым браком».

Правда, в пользу этого брака свидетельствует то, что Элеонора была очень обаятельной женщиной, о чем свидетельствуют и ее портреты, и посвященные ей стихи. Дочь графа Теодора Ботмера, принадлежавшего к одной из самых родовитых баварских фамилий, она еще совсем юной вышла замуж за русского дипломата Александра Петерсона и прожила с ним около семи лет, до его кончины. Кстати, трое ее сыновей от первого брака стали впоследствии русскими морскими офицерами.

Многие биографы поэта считают, что он решился на эту женитьбу от отчаяния, чтобы хоть как-то смягчить боль, вызванную утратой истинной своей возлюбленной.

Так или иначе, но Тютчев не ошибся в женщине, которая беспредельно его любила. Он ценил ее чувства, что видно из письма к родителям: «…Я хочу, чтобы вы, любящие меня, знали, что никогда ни один человек не любил другого так, как она меня… не было ни одного дня в ее жизни, когда ради моего благополучия она не согласилась бы, не колеблясь ни мгновения, умереть за меня».

С Элеонорой, которая была не только преданной женой, но и превосходной хозяйкой, Тютчев прожил двенадцать лет. И первые семь из них, до 1833 г. (когда в его жизнь вошла новая любовь), были временем почти безоблачного семейного счастья. Позже поэт не раз вспоминал об этих годах как об утраченном рае.

В феврале 1833 г. на одном из балов Тютчев познакомился с сестрой своего друга, баварского публициста Карла Пфеффеля, двадцатидвухлетней красавицей Эрнестиной и ее мужем, бароном Дёрнбергом, месяц назад приехавшим в Мюнхен. На этом вечере, кстати, произошла удивительная история: Дёрнберг почувствовал себя плохо и покинул бал, сказав на прощанье Тютчеву: «Поручаю вам свою жену», — а через несколько дней скончался.

После смерти мужа Эрнестина уехала из Мюнхена, но вскоре вернулась. И вспыхнула любовь, которая принесла поначалу больше страданий, чем счастья. Тютчев явно не мог ради новой любви не только расстаться с Элеонорой, но даже разлюбить ее. И в то же время он не имел сил разорвать отношения с Эрнестиной.

Эрнестина сумела понять и оценить Тютчева, вероятно, более, чем кто-либо, — и как человека, и как мыслителя, и как поэта (впоследствии она специально изучила русский язык, чтобы иметь возможность читать тютчевские стихи). В их любви была та полнота близости, которой явно недоставало в первом — в какой-то мере случайном — брачном союзе поэта. В этой любви присутствовало и глубокое духовное взаимопонимание, о чем свидетельствует их переписка (Эрнестине Тютчев написал более 500 писем), и властная страсть, которая в своих предельных выражениях как бы даже страшила поэта. Отсюда и его стихи, посвященные ей — «Люблю глаза твои, мой друг…» и «Итальянская villa».

Полнота любви так соединяла их, что расстаться было неимоверно трудно, хотя, как можно не без основания предположить, они пытались разорвать свои отношения. Тем более что их связь не могла долго оставаться незамеченной. Уже в июле 1833 г. Элеонора писала Николаю Тютчеву, брату поэта: «Он, как мне кажется, делает глупости, или что-то близкое к ним… Я думаю, что Федор легкомысленно позволяет себе маленькие светские интрижки, которые, как бы незначительны они ни были, могут неприятно осложниться. Я не ревнива, и у меня для этого нет оснований, но я беспокоюсь, видя, как он уподобляется сумасбродам».

По-видимому, Тютчев расстался с Эрнестиной в конце 1833 г., поскольку ни зимой, ни весной 1834 г. в Мюнхене ее не было. Возможно, она сама решила бежать от своей любви. Ничего не известно об их встречах в 1834 г. (возможно, их и не было), но в июне 1835 г. Эрнестина внесла в свой альбом запись о «счастливых днях, проведенных в Эглофсгейме».

Следующая из этих записей — «Воспоминание о 20 марта 1836 года!!!» В это время встречи Тютчева с Эрнестиной стали, вероятно, слишком явными, что привело к драматическим последствиям. Речь идет о попытке Элеоноры кончить жизнь самоубийством. В отсутствие мужа она нанесла себе несколько ударов кинжалом, служившим дополнением к маскарадному костюму. Скорее всего, это был жест отчаяния, нежели твердая решимость умереть. Увидев кровь, выступившую из ран, Элеонора выбежала на улицу и потеряла сознание. Соседи принесли ее домой. Вскоре пришел Тютчев и, по-видимому, пообещал разорвать отношения с Эрнестиной.

Элеонора нашла в себе силы простить мужа, и их отношения остались прежними. Кроме того, они решили уехать из Мюнхена в Россию. В июне 1837 г. семья Тютчевых прибыла в Петербург. Пробыв на родине два месяца, Тютчев, пока один, без семьи, отправился к новому месту службы — в Турин. И уже оттуда он писал родителям: «Я хочу поговорить с вами о жене… Было бы бесполезно стараться объяснить вам, каковы мои чувства к ней. Она их знает, и этого достаточно. Позвольте сказать вам лишь следующее: малейшее добро, оказанное ей, в моих глазах будет иметь во сто крат больше ценности, нежели самые большие милости, оказанные мне лично».

Несомненно, это было выражением глубоко искренних чувств к жене. И все же… Через несколько дней после написания этого письма Тютчев отправился в Геную, чтобы встретиться с Эрнестиной. Хотя биографы поэта считают, что это свидание могло быть прощанием Тютчева со своей любовью, о чем сказано им в написанном тогда стихотворении «1 декабря 1837 г.»:

Так здесь-то суждено нам было
Сказать последнее прости…

Вполне вероятно, по обоюдному согласию поэт и его возлюбленная решили навсегда расстаться.

Сказав «последнее прости» Эрнестине, Тютчев все свои помыслы обратил к семье. В Турине он с нетерпением ждал жену и детей, находившихся в России. И здесь он пережил страшную трагедию: в 1838 г. Элеонора безвременно скончалась. Косвенной причиной ее смерти был пожар, случившийся на теплоходе, направлявшемся из Кронштадта в Любек. Среди трехсот пассажиров, в числе которых были известный русский поэт Петр Вяземский и молодой Иван Тургенев, находилась и Элеонора с тремя малолетними дочерьми. Спасая своих детей, она испытала тяжелейшее нервное потрясение. Оно усугубилось еще и тем, что во время пожара пропали документы, деньги, вещи. Тютчевы испытывали сильную материальную нужду после этого события, живя на правительственное пособие, которого едва хватало. Все это окончательно подорвало здоровье Элеоноры, и после сильной простуды в возрасте 39 лет 27 августа она умерла на руках у мужа, который за одну ночь поседел от горя.

Пережитая трагедия еще очень долго оставалась в душе Тютчева незаживающей раной. 1 декабря 1839 г. он писал родителям: «…есть вещи, о коих невозможно говорить, — эти воспоминания кровоточат и никогда не зарубцуются».

Но при всей глубокой скорби Тютчев не забыл о прежней любви. В декабре 1838 г. в Генуе состоялась его тайная помолвка с Эрнестиной Пфеффель; об этом не знали даже ближайшие родственники. 1 марта 1839 г. Тютчев подал официальное заявление о своем намерении вступить в новый брак и 17 июля обвенчался с Эрнестиной Федоровной в Берне, в церкви при русском посольстве. Ему было тридцать пять лет, ей — двадцать девять. Жизнь как бы начиналась заново. В феврале 1840 г. родилась их первая дочь, Мария. В следующем году родился сын Дмитрий. Кроме того, Эрнестина Федоровна удочерила Анну, Дарью и Екатерину — дочерей Тютчева от первого брака, и стала им настоящей матерью.

В 1844 г. Тютчев окончательно вернулся на родину, быстро освоившись в культурной и политической жизни петербургского общества. И за те тридцать лет, которые ему оставалось жить, за границу он выезжал лишь изредка. В то время очень немногие петербуржцы знали о его поэтическом даре и тем более думали о Тютчеве как о выдающемся поэте. Перед ними предстал человек, беседы с которым восхищали многих мыслителей и политиков Европы. И Тютчев в прямом смысле слова затмил всех остроумных людей своего времени.

Однако вскоре современникам предстояло увидеть в Тютчеве достойного продолжателя славы Пушкина и Лермонтова. С 1849 г. начинается новый расцвет творчества поэта, продолжавшийся более полутора десятилетий. А в следующем, 1850 г. началась наиболее глубокая и захватывающая любовь его к Елене Денисьевой.

Трудно понять, что этому предшествовало. Отношения с женой у Тютчева были близки к идеальным. Они счастливо прожили семнадцать лет, и за это время он ни разу не увлекся другой женщиной. Его потомок и биограф К. В. Пигарев считал это своеобразием поэта. Он писал: «С семьей Тютчев никогда не „порывал“ и не смог бы решиться на это. Он не был однолюбом. Подобно тому, как раньше любовь к первой жене жила в нем рядом со страстной влюбленностью в Э. Дёрнберг, так теперь привязанность к ней, его второй жене, совмещалась с любовью к Денисьевой, и это вносило в его отношения к обеим женщинам мучительную раздвоенность».

Однако дело не только в том, что Тютчев не мог ограничиться одной любовью. Каждая из них была для него вершиной блаженства: полюбив, он уже не мог разлюбить. Правда состоит и в том, что именно Эрнестина Федоровна всегда оставалась для Тютчева незаменимым другом. В июле 1851 г., через год после начала его любви к Денисьевой, Тютчев писал Эрнестине Федоровне из Петербурга в Овстуг, где она тогда жила: «Я решительно возражаю против твоего отсутствия… С твоим исчезновением моя жизнь лишается всякой последовательности, всякой связности. Нет на свете существа умнее тебя. Мне не с кем поговорить… мне, говорящему со всеми…» Еще одно письмо, написанное через месяц: «Ты… самое лучшее из всего, что известно мне в мире…»

Такие признания можно найти в десятках тютчевских писем того времени, и нет никаких оснований усомниться в искренности поэта. Можно даже предположить, что не будь его отношения с женой столь идеальными, он все же порвал бы с ней ради другой.

Новая избранница Тютчева, Елена Денисьева была племянницей инспектрисы института благородных девиц А. Д. Денисьевой, где учились его дочери Дарья и Екатерина. Она в то время заканчивала Смольный. Когда поэт впервые увидел Денисьеву, ей было двадцать лет, ему — сорок два года. В течение последующих четырех лет они встречались достаточно часто, но их отношения не шли дальше взаимной симпатии, поскольку Елена была девушкой непростой и, можно даже сказать, несколько загадочной. Исключительная живость и свобода характера сочетались в ней с глубокой религиозностью; но в то же время высокая культура поведения и сознания, изящная отточенность жестов и слов вдруг могли смениться резкими, даже буйными вспышками гнева.

У Денисьевой было немало блестящих поклонников, в том числе знаменитый тогда писатель граф Сологуб. Но среди многих своих воздыхателей, которые с разных точек зрения были гораздо предпочтительнее немолодого отца семейства Тютчева, она все же выбрала именно его. Первое объяснение произошло 15 июля 1850 г. Ровно через пятнадцать лет Тютчев напишет об этом «блаженно-роковом дне»:

Как душу всю свою она вдохнула,
Как всю себя перелила в меня.

Тайные свидания Елены Денисьевой с поэтом вскоре стали известны всему Петербургу. Ее отец в гневе отрекся от дочери и запретил родственникам встречаться с нею. Но тетка, воспитывавшая Елену с детских лет и любившая ее как родную дочь, отнеслась к чувствам племянницы с пониманием. Получив отставку в Смольном, она поселилась с Еленой на частной квартире. К Тютчеву, который был камергером, к тому же имел определенный вес при дворе, она относилась с большим почтением, а потому не препятствовала любви своей племянницы.

В мае 1851 г. Денисьева родила дочь, которую в честь матери назвали Еленой. Это окончательно соединило возлюбленных нерасторжимой связью. Правда, рождение ребенка вызвало некоторые осложнения: хотя Елена Александровна окрестила девочку как Тютчеву, этот акт не имел юридической силы. Это означало, что дочь должна была разделить печальную судьбу незаконнорожденных детей. Но самолюбивая Денисьева, которая и себя называла Тютчевой, видела в формальных преградах лишь роковое стечение обстоятельств. Она была убеждена, что Тютчев не может вступить с ней в брак потому, что «он уже три раза женат, а четвертый брак не может быть освящен в церкви… Но так Богу угодно, и я смиряюсь перед Его святою волею, не без того, чтобы по временам горько оплакивать свою судьбу».

Непонятно, почему в сознании Елены Александровны сложилось это убеждение, не соответствовавшее действительности (включая и то, что Тютчев будто бы был женат не два, а три раза), но, по-видимому, оно хоть как-то примиряло ее с «жалким и фальшивым положением».

Тютчев всегда старался как можно больше времени проводить с Денисьевой. Этому способствовало то, что Эрнестина Федоровна с младшими детьми обычно большую часть года жила в Овстуге, куда Тютчев приезжал хотя и часто, но ненадолго. А зимние месяцы жена иногда проводила за границей.

Новая любовь, тем не менее, не заслонила былые чувства к жене. В августе 1851 г. Тютчев писал Эрнестине: «Ах, насколько ты лучше меня, насколько выше! Сколько выдержанности, сколько серьезности в твоей любви — и каким мелким, каким жалким я чувствую тебя сравнительно с тобою…»

Можно предположить, что Тютчев испытывал беспредельное упоение той любовью, которую вызывал у обеих женщин. С другой стороны, ему казалось, что вызванная им любовь — ничем не заслуженный, поистине чудесный дар. Он сам не раз признавался: «Я не знаю никого, кто бы менее чем я достоин любви. Поэтому, когда я становился объектом чьей-нибудь любви, это всегда меня изумляло…»

Любовь Денисьевой в самом деле была явлением исключительным. По воспоминаниям Георгиевского, мужа ее сестры, «самоотверженная, бескорыстная, безграничная, бесконечная, безраздельная и готовая на все любовь… — такая любовь, которая готова была и на всякого рода порывы и безумные крайности с совершенным попранием всякого рода светских условностей и общепринятых условий». О безмерной любви своей Лели поэт не раз говорил в стихах, сокрушаясь, что он, породивший такую любовь, не способен подняться до ее высоты и силы.

Тем не менее, к Денисьевой Тютчев был очень привязан. Когда он на более или менее длительный срок уезжал в Москву, он брал ее с собой. Наконец, уже в последние годы ее жизни они не раз вместе путешествовали по Европе. Этими поездками Елена особенно дорожила, говоря, что во время них Тютчев был «в полном и нераздельном ее обладании».

Широко распространено мнение, что Денисьева из-за своей незаконной любви превратилась в своего роду парию. Но если это и было так, то лишь в самом начале ее отношений с Тютчевым. С годами она так или иначе вошла в круг людей, близких к нему.

Как же воспринимала Эрнестина Федоровна любовь мужа к другой женщине? Ей надо отдать должное. В очень мучительных для нее жизненных обстоятельствах Эрнестина Федоровна проявила редчайшее терпение и достоинство. За четырнадцать лет она ничем не обнаружила осведомленность о любовнице мужа и никогда не унижалась до разговоров о ней с кем бы то ни было. Единственное, о чем она говорила в письмах к мужу, так это о том, что он разлюбил ее.

Тютчев, как всегда в таких случаях, решительно возражал жене, отрицавшей его любовь к ней. И в этом состояло трудно-понимаемое, пожалуй, даже пугающее раздвоение его души. Можно доказывать, что субъективно, внутри мятущегося сознания, он был по-своему честен и прав. Но понять и оправдать его с житейской точки зрения — задача не из легких.

Однако и жена, и дети все-таки пытались понять. В 1855 г. старшая дочь поэта Анна, ясно представлявшая положение вещей, писала о своей мачехе: «Мама как раз та женщина, которая нужна папе, — любящая непоследовательно, слепо и долготерпеливо. Чтобы любить папу, зная его и понимая, нужно… быть святой, совершенно отрешенной от всего земного».

Взаимоотношения Тютчева с женой в течение долгих периодов, по сути дела, сводились только к переписке, как, например, было в период с 1851 по 1854 гг. По возвращении Эрнестины Федоровны из Германии в мае 1854 г. наступило примирение, хотя, конечно, и неполное. Установилось некое условное равновесие между двумя разными жизнями, которыми, в сущности, жил Тютчев.

В октябре 1860 г. в Женеве Денисьева родила второго ребенка — сына Федора. Через четыре года на свет появился сын Николай. Сразу после родов у Елены начал быстро прогрессировать туберкулез. Тютчев был безутешен. «Он печален и подавлен, — писала в июле его дочь Екатерина своей тетке Дарье, — так как Д. тяжело больна, о чем он сообщил мне полунамеками; он опасается, что она не выживет, и осыпает себя упреками… Со времени его возвращения в Москву он никого не видел и все свое время посвящает уходу за ней. Бедный отец!»

4 августа 1864 г. Елена Денисьева скончалась. На другой день после похорон Тютчев писал Георгиевскому: «Пустота, страшная пустота… Даже вспомнить о ней — вызвать ее, живую, в памяти — как она была, глядела, двигалась, говорила, и этого не могу. Страшно невыносимо…»

Через три недели после смерти Денисьевой Тютчев приехал к своей старшей дочери Анне, находившейся в Германии, в Дармштадте. Она была потрясена его состоянием, несмотря на то что едва ли не более всех осуждала его любовь: «Папа только что провел у меня три дня — и в каком он состоянии — сердце растапливается от жалости, — писала она сестре Екатерине. — Он постарел лет на пятнадцать, его бедное тело превратилось в скелет». В следующем письме она говорила, что отец «в состоянии, близком к помешательству…» В это время в Дармштадте пребывал царский двор, с которым и приехала туда Анна, и ей было «очень тяжело видеть, как папа проливает слезы и рыдает на глазах у всех».

В сентябре Тютчев приехал в Женеву, где его ждала Эрнестина Федоровна. По словам очевидицы, «они встретились с пылкой нежностью». И под воздействием этой встречи Тютчев на какое-то время не то чтобы успокоился, но словно бы примирился со своей страшной потерей. Однако это примирение с трагедией было недолгим. Тютчев даже не смог сохранить его видимость перед Эрнестиной. Она рассказывала много позднее, что видела тогда мужа плачущим так, как ей никого и никогда не доводилось видеть. Но высота души ее была поразительной: «Его скорбь, — говорила она, — для меня священна, какова бы ни была ее причина».

В Петербург Тютчев вернулся в марте 1865 г. Он вернулся туда, «где еще что-нибудь от нее осталось, дети ее, друзья, весь ее бедный домашний быт…» Дочь поэта и Денисьевой, Елена, которой было уже около четырнадцати лет, находилась в частном пансионе; четырехлетний Федя и десятимесячный Коля жили у своей двоюродной бабки А. Д. Денисьевой. Вскоре после возвращения Тютчева у Елены открылась скоротечная чахотка. 2 мая 1865 г. она скончалась. На следующий день от той же болезни умер маленький Коля. Похоронив детей рядом с Еленой Александровной, Тютчев писал своему другу Георгиевскому: «Последние события переполнили меру и довели меня до совершенной бесчувственности. Я и сам не сознаю, не понимаю…» На что у него хватило сил, так это на то, чтобы убедить старшую дочь Анну взять к себе единственного оставшегося ребенка, Федю.

В течение нескольких месяцев после смерти детей Тютчев был снова на грани отчаяния. В июне 1865 г. он писал сестре Денисьевой: «Не было ни одного дня, который бы я не начинал без некоторого изумления, как человек продолжает жить, хотя ему отрубили голову и вырвали сердце».

Через год после смерти Елены Александровны поэт в какой-то мере преодолел горечь безвременных утрат. Но все же чувство мучительной пустоты мира продолжало томить его. 23 ноября 1865 г. Тютчев пишет стихи:

Нет дня, чтобы душа не ныла,
Не изнывала б о былом,
Искала слов, не находила,
И сохла, сохла с каждым днем…

Эту томящую пустоту так или иначе заполнила своего рода иллюзия любви к женщине, которая была близкой подругой Денисьевой. Она носила то же имя, и ее судьба во многом совпадала с судьбой Елены Александровны. Елена Богданова, урожденная баронесса Услар, училась вместе с Денисьевой в Смольном институте. Тютчев познакомился с ней, по-видимому, в то же время, что и с Денисьевой. И после смерти возлюбленной он ценил возможность говорить о ней со столь давно и хорошо знавшей ее женщиной. А в конце 1865 или начале 1866 г. стал с ней постоянно встречаться.

Отношение Тютчева к Елене Богдановой, высокообразованной и даровитой женщине, было своего рода поклонением, которое продолжалось до самого конца его жизни. И все же в этом «культе» чувствовалось что-то искусственное: привязанность поэта к этой уже далеко не молодой женщине воспринималась только как средство заполнить «пустоту».

В начале 1870 гг. смерть снова вторгается в семью поэта. В 1870 г. скончался его сын от второго брака, Дмитрий, вслед за сыном умер младший, любимый брат Николай; через два года — дочь Мария.

Можно только поражаться самообладанию поэта, перенесшего столько потерь и горестных разочарований. Понятно, что все эти невзгоды сказались на самочувствии Тютчева. Единственным утешением было, что до самой его смерти рядом с ним оставалась Эрнестина Федоровна. Она почти не отходила от мужа после того, как 1 января 1872 г. у него случился удар, в результате которого была парализована левая часть тела.

Пройдя все круги рая и ада, Федор Иванович Тютчев 15 июля 1873 г. наконец обрел вечный покой. Отошло в прошлое все, что волновало и заставляло страдать поэта. Но остались бессмертные строки, которые будут волновать нас до тех пор, пока существует великая и безмерная страсть.

Достоевский Федор Михайлович

(род. в 1821 г. — ум. в 1881 г.)

Русский писатель, интимная жизнь которого была такой же мучительной и болезненной, как и у героев его романов.

Описывая личную, а тем более интимную жизнь Федора Михайловича Достоевского, любой рассказчик столкнется с неизбежными трудностями. Как соблюсти чувство такта и меры, если речь идет о такой гениальной и в то же время больной индивидуальности, ни в чем не знавшей границ и пределов? В любом случае волей-неволей биографы вынуждены следовать за всеми неистовыми порывами и неукротимыми страстями писателя, в том числе и погружаться в мятежное «подполье» его души.

В отличие от другого русского классика, Льва Толстого, чьи книги представляют собой одну огромную исповедь с подробным описанием самых скрытных желаний, Достоевский неохотно открывал потаенные стороны своего существования. Он вообще был очень сдержан в том, что касалось его чувственных переживаний, избегал подобных признаний даже в письмах к близким людям, за исключением, возможно, писем к брату. Зато полную волю своим чувствам в словесных излияниях Достоевский дал в последние годы жизни, когда испытал абсолютную сексуальную свободу в отношениях с Анной Григорьевной, своей второй женой. Правда, эти откровения сегодня уже не прочесть. Анна Григорьевна Достоевская ревниво вымарывала все те места в письмах мужа, которые казались ей чересчур эротичными. Причем ее цензура распространялась и на прошлое, и на настоящее любовных увлечений супруга.

Безусловно, сам Достоевский был личностью гораздо более сложной, чем об этом можно судить из переписки или характеристик героев его произведений. Пройдя через тяжкие испытания, каторгу, нужду и одиночество, патологический любовник и искатель святых истин прожил удивительную жизнь, полную неожиданностей и кричащих противоречий.

Федор Михайлович Достоевский родился 11 января 1821 г. в Москве. Ни знатностью, ни богатством родители будущего писателя похвастать не могли, да и особой удачливостью не отличались. В большой семье (у Достоевских было восемь детей) безраздельно властвовал отец, Михаил Андреевич, врач Мариинской больницы для бедных. Крутой нрав главы семейства ощущали и жена, и дети. Вероятнее всего, болезненность Федора как раз и связана со вспышками отцовского гнева и насилием над близкими. Правда, происходило это редко. В основном отношения отца с детьми, особенно с сыновьями, были дружескими. Детей воспитывали в строгости и послушании, почтении к старшим, пресекая всякие вольности в поведении и суждениях. В частности, о женщинах разрешалось говорить только на примерах стихов классиков. А уж о каком-либо флирте и упоминать не приходится.

Несколько большая свобода допускалась лишь в их небольшом имении Даровое, куда семья Достоевских выезжала на лето. Младшие сестры и крестьянские девочки — вот то женское общество, которое окружало Федора до шестнадцати лет. Его первые эротические ощущения связаны именно с этими детскими воспоминаниями, что впоследствии нашло отражение и в творчестве. Достоевский-писатель всегда испытывал повышенный интерес к маленьким девочкам (говоря современным языком, «нимфеткам»). Привлекала его и тема растления малолетних. Ей посвящены поразительные страницы из романов «Униженные и оскорбленные», «Преступление и наказание», «Бесы» (особенно глава «У Тихона», не вошедшая в основной текст романа по вполне понятным причинам).

Обостренной впечатлительности Федора способствовала и обстановка, царившая в семье. Доктор Достоевский, конечно, любил сыновей, но держал их в чрезмерной строгости. Именно от него Федору передались такие черты характера, как мрачность, угрюмость, раздражительность, от чего он так страдал, но от чего так и не смог избавиться до конца своей жизни.

Зато мать, Марию Федоровну, мальчик очень любил, отвечая ей той же нежностью, с какой она к нему относилась. Но, по-видимому, отцовские гены оказались все же сильнее, и хотя Достоевский навсегда сохранил к матери чувство благодарности за ее искренность, характер его впоследствии так и не изменился. Образ матери, мягкой и доброй женщины, остался в памяти Федора на всю жизнь. Судьба ее, однако, оказалась не очень счастливой. У нее рано открылся туберкулез, и умерла она сравнительно молодой в 1837 г., когда юному Достоевскому не исполнилось еще и шестнадцати лет.

Оставшись вдовцом, отец отправил Федора и его младшего брата Михаила в Петербург, на учебу в Инженерном военном училище. Сверстники по училищу встретили Федора недоброжелательно из-за его замкнутости, робости, отсутствия манер и знатного происхождения. Он был нелюдим, держался особняком, порою бывал смешным и, вероятно, казался неоперившимся птенцом всем этим дворянским сынкам, которые в семнадцать лет уже познали тайны любви в объятиях крепостных девок или петербургских проституток. Федор же избегал ходить в гости, не умел держать себя на людях и смущался в женском обществе.

После отъезда старших сыновей лейб-лекарь Достоевский вышел в отставку и поселился в своем имении Даровое вместе со своей бывшей московской служанкой Катериной Александровой, сделав ее своей любовницей. Михаил Андреевич постоянно пьянствовал, жестоко обращался с крестьянами и дворовыми, а его гнев порой доходил до нервных припадков. Крестьяне ненавидели своего барина и однажды устроили против него настоящий заговор, в котором приняли участие родственники его любовницы Катерины. Это и привело его к трагической гибели: летом 1839 г. крестьяне жестоко расправились со своевольным помещиком,

Обстоятельства смерти отца, причиной которой были и разврат, и пьянство, и насилие, потрясли восемнадцатилетнего юношу. Эти переживания так отложились в его памяти, что через сорок лет писатель использовал их в «Братьях Карамазовых», хотя трудно сказать, в какой мере портрет старика Карамазова соответствовал истинному облику отставного лейб-лекаря Михаила Достоевского. Так или иначе, трагедия в Даровом наложила роковой отпечаток на личность Федора. В частности, знаменитый Зигмунд Фрейд даже предположил в одной из своих работ, что травматическое потрясение от гибели отца обострило болезнь будущего писателя, придав ей характер эпилепсии. Впоследствии тема отношений отца и сына не раз возникала в творчестве Достоевского. Возможно, в какой-то мере поведение отца в Даровом стало той психологической основой, на которой и строился образ сладострастного старика Карамазова.

Из всего этого можно сделать вывод, что формирование личности Достоевского в молодые годы происходило тяжело и болезненно. Ранняя смерть матери, ненависть крестьян к отцу, приведшая к убийству, лицемерие окружающих порождали в хрупкой душе Федора хаос и сумятицу. Положение усугублялось бюрократической, бездушной обстановкой в Инженерном училище. Достоевский мечтал о творчестве, высоком искусстве, свободе и чистой любви, в то время как жизнь преподносила иные реалии — злобное высокомерие сверстников, тупость преподавателей и начальников. Нередко восторг нарождавшейся творческой мысли, острота новых впечатлений так захватывали Достоевского, что будущая служба представлялась ему настоящим кошмаром. Не случайно в письме к брату Михаилу промелькнула многозначительная фраза: «У меня есть прожект сделаться сумасшедшим» — то есть остаться независимым и свободным, прикрывшись маской безумия. Да и как не поверить его словам, если в свои восемнадцать лет Достоевский произнес пророчески: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать; ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время. Я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком».

Одиночество, нелюбовь к будущей профессии и военной муштре привели к тому, что уже через год после окончания училища Достоевский оставил службу в Инженерном департаменте, решив посвятить себя литературе, в основном переводам. Некоторый опыт у него уже был: в 1844 г. в печати появился его перевод романа Бальзака «Евгения Гранде».

Жизнь между тем складывалась неудачно, прежде всего в материальном отношении. Нельзя сказать, что Достоевский был полностью лишен средств к существованию. Вместе с казенным жалованием и помощью опекунов он получал до

5 тысяч ассигнациями в год. Но Достоевский оказался крайне непрактичным в житейском отношении. Деньги уходили от него с неимоверной быстротой, и почти все его расходы были тратами капризного и прихотливого человека: он любил играть в бильярд, в рулетку и почти всегда проигрывал. Постоянное безденежье мучило его самого, но справиться с собой он и не хотел, и не умел. Когда в 1844 г. Достоевский оставил службу, нищета стала постоянной спутницей его жизни.

Перелом в творческой судьбе Достоевского произошел в мае 1845 г. После нескольких месяцев упорной работы он закончил свое первое художественное произведение — повесть «Бедные люди», которая сразу же вызвала многочисленные восторги критиков и читателей. Успех повести ввел Достоевского в круг известных литераторов, среди которых были Григорович, Некрасов, Белинский, Тургенев.

Увы, эта дружба оказалась недолгой. Раздражительность, высокомерие, убежденность в своей гениальности вскоре оттолкнули от Достоевского тех, кого он поразил своим внезапным талантом. Его желчность и мнительность дали повод к едким замечаниям, колкостям и даже пародийным стихам, в которых высмеивался герой «Бедных людей» Макар Девушкин.

Кстати, в «Бедных людях» (любовь Макара Девушкина к Вареньке) нашли отражение собственные переживания Достоевского. Часами мечтая о любви и прекрасных незнакомках, отвечающих взаимностью, он в присутствии не воображаемых, а живых женщин смущался, робел, становился неловким и смешным. А его попытки физической близости с ними неизменно заканчивались полным фиаско.

Между тем успех «Бедных людей» раскрыл перед Достоевским двери петербургских салонов. Тогда он и познакомился в доме известного литератора Панаева с его молодой женой Авдотьей Яковлевной и сразу же увлекся 22-летней кокетливой брюнеткой с безукоризненными чертами красивого лица. Об этом Достоевский сам рассказал брату через три месяца после встречи с ней: «Я был влюблен не на шутку в Панаеву, теперь проходит…» Эта первая влюбленность была и мучительна, и унизительна. С самого начала он понял, что на взаимность ему рассчитывать невозможно и что его чувство обречено на медленное увядание. Любовь к Панаевой Достоевский переживал тем мучительнее, что в то время она была, вероятно, единственной женщиной, которая так сильно его возбудила. В его переписке тех лет нет никаких других женских имен, кроме Панаевой.

На основании этого все же не следует делать вывод, что 25-летний Достоевский вообще не имел физической близости с женщинами. В той среде, где он жил — а он, по собственному признанию, частенько участвовал в товарищеских пирушках, — шумные вечера обычно завершались посещениями публичных домов, и трудно поверить, что поручик Достоевский не бывал в них. Сомнительно также, чтобы во время блужданий по трактирам большого города он не соприкасался с проститутками. Федор Михайлович, должно быть, хорошо знал женщин легкого поведения, достаточно прочесть такие его произведения, как «Хозяйка», «Неточка Незванова», «Двойник», чтобы убедиться в разнообразии личного эротического опыта писателя.

Впрочем, именно эти произведения, появившиеся после «Бедных людей», вызвали недоумение и нещадную критику со стороны прежних почитателей Достоевского. Это и побудило обидчивого автора отойти от литературного общества и примкнуть в 1847 г. к революционному кружку Петрашевского. Восхищенный их идеями, Федор Михайлович даже пытался организовать тайную типографию для печатания литературы и прокламаций антиправительственного содержания.

23 апреля 1849 г. Достоевский был арестован по делу петрашевцев и помещен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. 22 декабря 1849 г. в числе других петрашевцев он был выведен на Семеновский плац в Петербурге, где обвиняемым зачитали смертный приговор. Лишь после того, как первой группе осужденных завязали глаза и приготовили к расстрелу, было объявлено, что казнь заменяется каторгой с последующей службой в армии рядовыми. По окончательному приговору суда Достоевский был отправлен на каторжные работы в Омский острог сроком на 4 года, ас 1854 г. начал солдатскую службу в Семипалатинске, где и пребывал до февраля 1859 г., т. е. до той поры, пока ему не разрешили вернуться в Европейскую Россию.

Во время пребывания в Сибири, после выхода из острога, Достоевский, несмотря на подорванное здоровье, отсутствие денег и перспектив, пожалуй, впервые по-настоящему влюбился. Его избранницей стала Мария Исаева. Это была обоюдная любовь со сценами ревности, необузданной страстью, ссорами и примирениями. В 1857 г. Федор женился на Марии, которая казалась ему и милой, и грациозной, и умной, и доброй, и желанной. Но после того, как рассеялся туман первой влюбленности, Достоевский довольно хорошо разобрался в тех особенных обстоятельствах, при которых зародилось его чувство к Марии Дмитриевне. «Одно то, что женщина протянула мне руку, уже было целой эпохой в моей жизни», — писал он впоследствии.

В конце 1859 г. чета Достоевских вернулась в Петербург. С этого времени происходит как бы второе рождение Федора Михайловича как писателя. В 1860-х гг. были написаны «Записки из Мертвого дома», романы «Униженные и оскорбленные», «Преступление и наказание», «Игрок», «Идиот», принесшие писателю всероссийскую славу.

А вот семейная жизнь не задалась. С годами Достоевский убедился, что Мария Дмитриевна не могла и не хотела разделять его сладострастие и чувственность. Они раздражали, изматывали и истязали друг друга в постоянных ссорах, резкие упреки сменялись обоюдным раскаянием и самобичеванием, уверения в бесконечной любви не могли дать удовлетворения плоти. Полного соединения не получилось, а телесное раздражение только усиливало тоску и недовольство. По сути дела, начиная с 1861 г. супруги стали жить порознь не только физически, но и духовно. А уже в следующем году тяжелая болезнь, чахотка, навсегда приковала Марию Дмитриевну к постели. В апреле 1864 г. она скончалась. Позже, вспоминая о своем несчастном браке в письме к другу Врангелю, Достоевский писал: «Она любила меня беспредельно, я ее любил без меры, но мы не жили счастливо».

Мария Исаева оставила заметный след в творчестве писателя. Наташа в «Униженных и оскорбленных», жена Мармеладова в «Преступлении и наказании», отчасти Настасья Филипповна в «Идиоте» и Катерина в «Братьях Карамазовых» — все эти образы женщин с бледными щеками, лихорадочным взором и порывистыми движениями навеяны той, которая, несмотря на всю сложность отношений, была первой и большой любовью писателя.

Надо сказать, что в последние годы жизни Марии Дмитриевны Достоевский отнюдь не чувствовал себя одиноким. Петербургская жизнь его захватила целиком. Теперь он уже не страшился, а, наоборот, желал женского общества. Его публичные чтения на студенческих вечерах, рассказы о каторге пользовались огромной популярностью. В один из таких вечеров Достоевский познакомился с 22-летней Аполлинарией Сусловой, которой суждено было сыграть роковую роль в жизни писателя. Девушка первой призналась Достоевскому в любви, что особенно взволновано его ранимую душу. Аполлинарию отличали не только молодость, свежесть и стремление к духовному единению с любимым человеком. Она была очень хороша собой, и, что не менее важно, Достоевский был ее первым мужчиной, потрясшим воображение. В начале 1863 г. они уже были любовниками, хотя сам Федор Михайлович не строил никаких иллюзий относительно своей привлекательности. Одна из современниц описывает его так: «Это был очень бледный, немолодой, усталый человек, с мрачным измученным лицом, впалыми щеками и широким возвышенным лбом… Он был точно замкнут на ключ: никаких движений, ни одного жеста, только тонкие бескровные губы нервно подергивались, когда он говорил».

Впрочем, Аполлинарии и не нужны были в Достоевском ни красота, ни обаяние. Она прежде всего видела в нем знаменитого автора, в произведениях которого представал необъятный мир человеческих страстей. И то, что писатель такого таланта и такой популярности влюбился в нее с первого взгляда, не могло не льстить девушке-идеалистке, какой она была в ту пору. Тем не менее отношения между Сусловой и Достоевским развивались не просто. Спустя два года после начала их романа от идеализма Аполлинарии не осталось и следа. Она стала ревновать Достоевского ко всем подряд, ее не устраивало положение любовницы, с которой, как с проституткой, встречаются в меблированных комнатах. Проявился и подлинный характер Сусловой — властный, резкий, бескомпромиссный и ревнивый. Летом 1863 г. она неожиданно покинула Достоевского, уехала в Париж, где влюбилась в некоего испанского студента-медика и отдалась ему со всей страстью, словно забыв о прежней любви.

Разумеется, Достоевский не мог смириться с потерей любимой. Тем же летом 1863 г. он устремился в Париж и после бурного объяснения с Аполлинарией узнал, что она полюбила другого человека и это чувство захватило ее полностью. Любовь, от которой Достоевский так много ждал, предвещала печальный финал. И действительно, после недолгого путешествия по Италии и Германии Достоевский и Суслова расстались, так, кажется, и не поняв, чем была для них эта страстная и такая драматическая связь. Правда, они еще раз встретились, на этот раз в Петербурге в феврале 1866 г., уже после смерти жены Достоевского. Аполлинария не только отклонила предложение бывшего любовника о браке, но и заявила, что после трех лет измен, ссор и неудачных попыток примирения им необходимо расстаться. Это заявление не удивило Достоевского, оно только подтвердило то, что он раньше предвидел и предчувствовал. И как бы ни было ему тяжело, он испытал вместе с болью и стыдом определенное облегчение.

В 1880 г. Суслова вышла замуж за провинциального учителя Василия Розанова, будущего писателя и философа. Ему в ту пору было 24 года, а ей уже исполнилось 40. Брак этот оказался неудачным и закончился разрывом в 1886 г., когда Достоевского уже не было в живых. Суслова прожила долгую жизнь и умерла в 1918 г. 78-летней старухой в Крыму. Она и не подозревала, что на том же Крымском побережье, в том же году умерла Анна Григорьевна Сниткина — женщина, которая пятьдесят лет назад заняла ее место в сердце великого писателя и стала его женой.

Но до встречи с женщиной, принесшей ему настоящее счастье, облегчение и покой, у Достоевского было еще два несколько странных романа.

После окончательного разрыва с Аполлинарией он попытался как-то отвлечься, решив, что теперь должен непременно жениться на хорошей и чистой девушке. Случай свел его с красивой и талантливой барышней из дворянской семьи, 20-летней Анной Корвин-Круковской. Поначалу Достоевскому показалось, что он влюблен. Они встретились в марте 1866 г., а уже в апреле взволнованный поклонник был готов просить руки Анны. Но из этого романа ничего не вышло, поскольку Анна начала понимать, что ее вовсе не любят той любовью, какая необходима для замужества. «Ему нужна совсем не такая жена, как я, — говорила она младшей сестре Софье, — его жена должна посвятить себя ему, всю жизнь отдать, только о нем и думать. А я этого не могу, я сама хочу жить».

Другой любовный роман был не менее странным, хотя и более страстным. Достоевский увлекся известной европейской куртизанкой Марфой Браун. Она родилась в небогатой дворянской семье, но в ранней молодости ушла из дому и стала, как говаривали ранее, «гулящей». Исколесила всю Европу, жила во Франции, Италии, Австрии, Испании, меняя любовников с необычайной быстротой и попадая в самые невероятные переделки. Среди ее друзей были шулера и фальшивомонетчики, авантюристы и бродяги с уголовным прошлым.

Всякими правдами и неправдами вернувшись в Россию, Марфа и здесь завела многочисленные связи с подозрительными личностями, в том числе и из среды окололитературной братии. Некто Горский, мелкий газетчик, однажды привел Марфу в редакцию журнала, редактируемого Достоевским. Тот сразу заинтересовался этой необыкновенной женщиной и даже предложил ей переехать к нему на квартиру. Как далеко зашло расположение писателя и удалось ли Марфе Браун близко сойтись с ним, неизвестно. Однако сохранилось письмо Марфы к Достоевскому, в котором есть такие слова: «Удастся ли мне или нет удовлетворить вас в физическом отношении и осуществится ли между нами духовная гармония, от которой будет зависеть продолжение нашего знакомства, но поверьте мне, что я всегда останусь вам благодарна за то, что вы на некоторое время удостоили меня вашей дружбы».

Если такая связь действительно и была, то она длилась недолго, потому что уже через два месяца Достоевский увлекся молодой девушкой, которая была полной противоположностью беглой куртизанки.

Анна Григорьевна Сниткина появилась в жизни Достоевского почти случайно. Работая над романом «Игрок», писатель решил обратиться к стенографии, что в то время было новинкой, и владели ею немногие. Ему была рекомендована Анна Григорьевна, которая обрадовалась возможности поработать вместе со знаменитым литератором, произведения которого она читала и которыми восхищалась: плакала над «Записками из Мертвого дома», была влюблена в Ивана Петровича, скромного и благородного героя из романа «Униженные и оскорбленные».

Сниткина была невысокой худощавой 20-летней девушкой, считавшей себя передовой шестидесятницей во всем, что касалось женского равноправия, образования, независимости. Ее учительница по стенографии Стоюнина утверждала, что Анна Григорьевна с юности отличалась живым, пылким темпераментом: «Она из тех пламенных натур, у кого трепещущее сердце, не знающее ровного биения».

Конечно, для этой слегка экзальтированной девушки знакомство с Достоевским было огромным событием. Ей очень понравились простота и искренность писателя, но его речи и манера говорить взволновали и несколько озадачили ее. Она делилась с матерью сложными чувствами, которые пробудил в ней Достоевский: здесь были и жалость, и сострадание, и изумление. А главное, ее неудержимо тянуло к этому обиженному жизнью, но такому замечательному, доброму и необыкновенному человеку.

Прошло несколько недель совместной работы, и Федор Михайлович начал осознавать, что, возможно, впервые встретил женщину, о которой всегда мечтал. Вскоре он сделал Анне Григорьевне Сниткиной предложение, и оно было с благодарностью принято. 15 февраля 1867 г. молодые обвенчались в Троицко-Измайловском соборе. Затем последовала совместная поездка за границу, продлившаяся более четырех лет.

Что касается интимной жизни супругов, то вначале у Достоевского не было страстного влечения к молодой жене, и он обращался с ней сдержанно и даже слегка отстраненно. Но с годами его супружеский восторг перед плотским единением с любимой женщиной вырос до подлинной страсти. Анна отвечала ему естественно и пылко, поскольку у нее был здоровый темперамент молодой и любящей женщины. И именно ее простота, неопытность и желание понравиться ему ночью так же, как и днем, пробудили у Достоевского настоящую любовь. С ней можно было играть как с женой, как с любовницей, как с ребенком. Анна Григорьевна предоставила ему всю свободу, по его собственному признанию, «позволяла» ему очень многое. И не только потому, что «шутки» мужа нравились ей, но и оттого, что она настолько сильно любила его, что с радостью готова была все вытерпеть, все покорно снести. Лишь бы ее возлюбленный был счастлив.

Эротика всегда была присуща их отношениям. Достоевский знал, что любовь и влюбленность — не одно и то же, что можно любить глубоко и верно, не испытывая больше физического влечения, и поэтому так поражался своей способности вновь и вновь влюбляться в Анну Григорьевну. Об этом свидетельствуют и многочисленные письма писателя к жене, когда супругам случалось бывать в разлуке. В них он, не стесняясь, описывал все свои интимные желания, вкрапляя фразы и слова, которые явно не предназначались посторонним. Наверное, поэтому Анна Григорьевна, зная, что эти письма когда-нибудь будут обнародованы, впоследствии тщательно вымарала целые абзацы из тех, где содержались, по-видимому, наиболее откровенные излияния ее страстного супруга. Вот один из образчиков любовного эпистолярного стиля писателя: «Да кто же меня так балует, как ты, кто слилась со мной в одно тело и в одну душу? Да все тайны наши на этот счет общие! И я не должен после этого обожать каждый твой атом и целовать тебя всю без насыщения, как и бывает? Ведь ты и сама понять не можешь, какая ты на этот счет ангел женочка!.. Пусть я страстный человек, но неужели ты думаешь (хоть и страстный человек), что можно любить до такой ненасытности женщину, как я тысячу раз уже тебе доказывал».

Годы мало изменили характер и темперамент Достоевского. Разве только что он стал чаще молиться в тишине и уединении и все охотнее обращался к своему детству. В конце жизни воспоминания о давно прошедших временах вдохновляли его на создание многих образов своих произведений.

В начале 1880 г. здоровье Федора Михайловича сильно пошатнулось. Речь на открытии памятника Пушкину стала и его лебединой песней, и литературным завещанием. В начале января следующего года, когда он готовил к печати новый выпуск «Дневника писателя» с этой знаменитой речью, то был уже безнадежно болен. Об этом знали только жена и близкие друзья. «Он был необыкновенно худ и истощен, — писал Страхов, видевший его в те дни. — Он жил, очевидно, одними нервами, и все остальное его тело дошло до такой степени хрупкости, при которой его мог разрушить один, даже небольшой толчок».

Федор Михайлович Достоевский скончался 28 февраля 1881 г. от разрыва легочной артерии. Последние слова его были обращены к жене: «Помни, Аня, я тебя всегда горячо любил и не изменял тебе никогда, даже мысленно».

Анна Григорьевна сохранила загробную верность мужу. В год его смерти ей исполнилось лишь 35 лет, но она сочла свою женскую жизнь законченной и посвятила себя служению имени Достоевского. Она издала полное собрание его сочинений, составила библиографию о его творчестве, основала школу Достоевского в Старой Руссе, собрала его письма и заметки, заставила друзей написать его биографию и сама написала воспоминания. И все годы до самой кончины в ее памяти жил Достоевский — только в нее влюбленный, верный и беззаветно преданный только ей одной.

Мопассан Ги де

Полное имя Анри-Ренэ-Альбер-Ги де Мопассан (род в 1850 г. — ум. в 1893 г.)

Французский писатель. Один из самых удивительных любовников своего времени.

Несмотря на то что жизнь Ги де Мопассана была у всех на виду, современники писателя знали о ней немного, возможно, потому, что сам он не желал быть слишком открытым для людей — черта не совсем характерная для «модного писателя». Лучшее подтверждение тому слова Мопассана, которые он не раз повторял: «Если я когда-нибудь стану достаточно известным для того, чтобы любопытное потомство заинтересовалось тайной моей жизни, то одна мысль о том, что тень, в которой я держу свое сердце, будет освещена печатными сообщениями, разоблачениями, ссылками, разъяснениями, порождает во мне невыразимую тоску и непреодолимый гнев».

Зато в своей прозе Мопассан был всегда искренним и откровенным, а уж о любви писал так, как редко кому удавалось из европейских литераторов. Более того, никто, даже проницательный Флобер, знавший Мопассана с детства, не мог предположить, что «гуляка праздный», предпочитавший удовольствия грубые и сильные, имевший дело с уличными девицами, способен писать о любви нежно и немного печально, хотя порой и насмешливо.

Такому тонкому пониманию отношений между мужчиной и женщиной Мопассан обязан не только своей поразительной интуиции, позволявшей ему каким-то шестым чувством улавливать незримые движения души. В произведениях мастера ощущается великолепное знание человеческой психологии, мотивов поведения и поступков, за которыми легко угадывается богатый жизненный опыт, основанный на личных впечатлениях. Любой исследователь жизни и творчества писателя подтвердит, что Мопассан был одним из самых удивительных любовников своего времени. За четверть века активной жизни он, по их утверждению, имел сексуальную связь с сотнями молодых женщин, а своими любовными подвигами гордился не меньше, чем собственными книгами.

Выходец из Нормандии, Ги был воспитан среди рыбаков и фермеров. Он любил этот народ, его традиции, добродетели и пороки. Отсюда его юношеские страсти и прагматичное отношение к жизни. Однако в семье маленький Ги воспитывался в лучших традициях буржуазной интеллигенции. Его мать, Лаура Ле Пуатвен, род которой принадлежал к высшей нормандской знати, была женщиной умной и образованной. Ее дар рассказчицы воодушевлял сына на собственные фантазии. К несчастью, Лаура передала своему сыну и наследственную болезнь — неустойчивую психику, усугубленную в дальнейшем самим Мопассаном неупорядоченным образом жизни и жаждой дешевых удовольствий.

В доме семьи Пуатвен часто бывали друзья Лауры, известные французские художники и литераторы, внимательно следившие за учебой и развитием юного Ги. В частности, Флобер, сыгравший впоследствии большую роль в становлении Мопассана как писателя, отмечал ум, образованность и обаяние ребенка, желая видеть в нем «усидчивого и работоспособного писателя».

Конечно, Мопассан и в юности, и в зрелом возрасте не обладал огромной эрудицией Флобера, но, как замечал сам наставник Ги, «когда тот найдет свой путь, он будет производить новеллы, как яблоня яблоки». А пока Флобер учил юного Мопассана наблюдательности, искусству понимать характеры людей самых обычных, тех, которых он видит каждый день.

В Руанском лицее, где Ги без труда постигал науки, он еще и увлекся стихотворчеством. Большей частью это были сентиментальные стихотворные обращения к женщинам, как, например, «Послание к госпоже X.», считавшей его дикарем; или же стихотворение «Юность», отличающееся больше горячностью чувства, чем оригинальностью формы:

О, счастлив, счастлив тот, кто душу мог излить,
Мечты веселые, надежды, вдохновенье,
У сердца женщины: все может исцелить
Река, где черпаем мы наших зол забвенье.

Эти первые стихотворные опыты, равно как и другие, столь же порывистые и вдохновенные (можно назвать хотя бы стихотворение «Последний вечер, проведенный с моею любовницей», напечатанное в одном из журналов), относятся, вероятно, к периоду первой связи молодого человека с красавицей Е., о которой упоминает в своих «Воспоминаниях» мать Мопассана.

С романтической поэзией связана еще одна история, которую поведала современница писателя, Жизель д’Эсток. По ее описанию, в один из вечеров подросток Ги повстречал некую парижанку Фанни де Кл., наслаждавшуюся пейзажами Этрета. Фанни была хороша, смешлива, благоухала тонкими духами. Юный Ги мгновенно воспылал страстью к молодой и опытной прелестнице. Этот маленький любитель острых ощущений был довольно оригинальным поклонником: попеременно сочинял то циничные, то сентиментальные стихи и тут же преподносил предмету своего обожания. Как-то вечером дерзкий мальчишка, решительно настроенный испытать себя в любви, отправился к ней с очередным стихотворным посланием. Едва очутившись в саду, он услышал взрыв хохота. Это Фанни, давясь от смеха, декламировала подругам стихи своего юного воздыхателя. Жизель д’Эсток так описывала происшедшее: «Этого оскорбления Ги никогда не позабыл. Эти страдания он никогда не простил другим женщинам… При одном только воспоминании об этой жестокой сцене ему становилось не по себе, и он не в силах был сдержать отвращения».

Если все то, что рассказывала Жизель д’Эсток, следует воспринимать с осторожностью, то сведения, полученные от личного врача Мопассана, не подлежат сомнению. Доктор Шарль Ладам также объяснял отношение Мопассана к женщинам «ранней травмой», серьезным разочарованием, которое потрясло душу юноши. «Отказ от любви обострил пессимизм писателя», — говорил Ладам.

Писать Мопассан начал довольно рано, но как профессиональный писатель он состоялся лишь после появления в печати его знаменитого рассказа «Пышка». И опять-таки, эта новелла стала литературным шедевром во многом благодаря тому же Флоберу, заставлявшему Ги по многу раз переписывать сделанное. Когда Мопассан прочел свою «Пышку» друзьям, среди которых, кстати, был и Золя, те непроизвольно встали в знак признания его таланта. Откликнулся на новеллу и Флобер, он написал автору: «Я восхищен… У меня было желание целовать тебя в течение четверти часа. Я действительно счастлив! Я в восхищении».

Отныне, как и предсказывал Флобер, новеллы, романы, повести, написанные Мопассаном, появлялись на прилавках книжных магазинов, в газетах и журналах, как из рога изобилия. За десять лет, то есть между тридцатилетием и сорокалетием Мопассана, им было написано 29 томов. Естественно, пришла и слава, причем сразу всемирная, поскольку произведения писателя тут же начали переводить во многих странах.

Современники, и в частности французский писатель Эмиль Золя, описывали молодого Мопассана как красивого малого, небольшого роста, но хорошо сложенного, сильного, с вьющимися усами, густыми волосами, неподвижным взглядом, наблюдательным и в то же время рассеянным, с квадратным лбом, «с внешностью молодого бретонского бычка».

Этот портрет можно дополнить словами Анри Ружона, одного из приятелей Мопассана: «В его внешности, — вспоминал он, — не было ничего романтического. Круглое лицо, загорелое, как у рыбака, открытость, простое обхождение, простые манеры… Он только и мечтал о прогулках за город, о спорте и речной гребле по воскресеньям. Ги хотел жить только на берегу Сены. Ежедневно вставал он с зарей, мыл свой ялик, выкуривал несколько трубок и как можно позднее вскакивал в поезд, чтобы ехать в город. Он много пил, ел за четверых…»

Став знаменитым, Мопассан полностью изменил свое окружение. Если раньше он имел дело с хорошенькими и легкодоступными барышнями, то теперь стал обедать у знатных дам, принимать у себя ровно в пять часов вечера светских любовниц, которых ожидал неизменный подарок, часто в виде флакона дорогих духов. Когда же его приглашали дамы, Ги доставал маленькую записную книжку с золотым обрезом и, словно врач своим пациентам, назначал день весьма отдаленный.

Несмотря на свою невероятную популярность в высших кругах, Мопассан все же не любил светское общество. Конечно, когда Ги стал известным писателем, перед ним открылись все двери недоступных прежде великосветских салонов, пытавшихся «заполучить» писателя с той комической ревностью, которую он сам изобразил в романе «Наше сердце». Но Мопассан всегда хранил высокомерную независимость и немного презрительную, холодную вежливость по отношению к восторженным поклонницам и почитателям его таланта. Он отдал любовь во власть своей чувственной жизни, но не позволял ей вторгаться в жизнь духовную. Поэтому умным, кокетливым и холодным светским дамам он предпочитал жриц наслаждения или менее сложных героинь «Милого друга».

Светским дамам Ги не раз отвечал презрением, а однажды сказал друзьям то ли в шутку, то ли всерьез: «Я не променял бы форель даже на прекрасную Елену». В одном из своих рассказов писатель болезненно жаловался на собственное пренебрежение к женщинам: «Я никогда не любил… Думаю, что я слишком строго сужу женщин, чтобы поддаваться их очарованию… В каждом человеке есть существо моральное и существо физическое. Чтобы любить, мне надо встретить такую гармонию между этими двумя существами, какую я никогда не встречал. Постоянно одно преобладает над другим, — то моральное, то физическое».

Кроме того, Мопассаном владела навязчивая идея, которую разделяли в ту пору многие его соотечественники, что долг мужчины перед самим собой, по образному выражению С. Моэма, «заваливаться в постель с каждой встречной женщиной моложе сорока лет». По-видимому, поэтому многие персонажи рассказов Мопассана о любви удовлетворяют свои плотские потребности просто ради самоуважения, лишь потому, что это возвысит их в глазах окружающих.

И все же, появляясь в аристократических салонах, Мопассан делался весел, насмешлив, остроумен и находчив. Так, на одном из вечеров он перевел однажды разговор с прекрасных обнаженных плеч женщин на людоедство и с напускной серьезностью заявил, что человеческое тело — превосходное кушанье. Когда его собеседник выразил искреннее изумление и спросил: «Вы ели мясо человека?» — «Нет, — ответил Мопассан вполголоса, — но я отведал мясо женщины: оно нежно и вкусно, я не раз к нему возвращался». Эту шутку он повторял не раз.

Отличительной чертой Мопассана-любовника была его невероятная возбудимость при виде привлекательной женщины. Каким-то образом он ухитрялся иметь несколько любовных связей одновременно. Друзья Мопассана часто язвили по этому поводу, говоря, что когда Мопассан не работает, когда он не занимается греблей и не лечится, то он охотится за женщинами.

В связи с этим достойна описания квартира Мопассана в Париже, где он по очереди принимал приглянувшихся ему многочисленных дам. В этом экзотическом жилище были кровати времен Генриха II и буфеты эпохи Ренессанса, диковинные меха, изображения итальянских святых. Кабинет хозяина был обставлен во вкусе взыскательной кокотки: золоченые головки ангелов, витражи из цветного стекла, окованные железом, сочная зелень вьющихся растений, ковры и драпировки. Огромный Будда с двумя христианскими святыми по бокам, водруженный на стол красного дерева, настраивал вальяжного хозяина на восточную нирвану.

Среди женщин, с которыми имел дело Мопассан, трудно выделить надолго занявших место в его сердце. Ему почему-то всегда было скучно в обществе светских дам, хотя визиты к ним, как и их визиты к нему, были постоянными и неизменными. Видимо, отсюда его образное выражение: «Разум светских женщин напоминает рис, сдобренный кремом». Возможно, одна из причин такого отношения — сильнейшие мигрени, преследовавшие Ги с молодых лет, и его психическая неуравновешенность, которая часто приводила к резкой смене настроений — от необыкновенного воодушевления до состояния полной депрессии.

Почти все биографы Мопассана отмечают, что с большинством женщин он имел лишь непродолжительную интимную связь. Однако с некоторыми дамами, в основном замужними, поддерживал близкие и дружеские отношения в течение ряда лет.

Особым расположением Ги долгие годы пользовалась Эрмина Леконт дю Нуи, к которой он относился с искренней нежностью. Эрмина была женой королевского архитектора и жила в Этрете, по соседству с Мопассаном, одна с маленьким сыном, поскольку муж имел постоянную работу в Бухаресте.

Сохранились письма Мопассана к Эрмине, в которых после отчетов о путешествиях неизменно следовало «целую ваши руки», а позднее и более интимное «целую ваши ножки». Как и всегда, неисправимому донжуану потребовалось немного времени, чтобы покорить сию благородную даму, хотя вначале Эрмина никак не хотела изменить мужу. Но после того как ей пришлось уступить возникшему чувству, галантный кавалер тут же охладел к соблазненной женщине, и она стала «просто другом». Писатель и здесь остался верен себе. Как он писал: «Любовь должна ограничиться у мужчины периодом ожидания. Каждая победа над женщиной еще раз доказывает нам, что в объятиях у нас все они почти одинаковые…»

Впоследствии Эрмина написала и анонимно издала роман «Любовная дружба», в котором несколько идеализированный Мопассан фигурирует под именем Филиппа де Люзи.

В 1883 г. Ги познакомился с графиней Эммануэлой Потоцкой. Сумасбродная графиня, урожденная принцесса Пиньятелли ди Чергариа, дочь герцога де Режина и благочестивой римлянки, была женой графа Феликса Николаса Потоцкого, атташе при австро-венгерском посольстве. Супруги жили порознь, не считали нужным скрывать свой разрыв, хотя и сохраняли «приличия».

«Она не преклоняется перед властелинами мира, она свободна в своих мыслях (по крайней мере, я так полагаю), в своих сомнениях и в своей неприязни. Вот почему я так часто думаю о ней», — писал Мопассан о Потоцкой. Решительная, независимая, взбалмошная — такой он ее увидел и такую решил покорить. Их длительный флирт превратился в непрерывную череду разрывов, возвратов, малодушия, примирений, капризов, питаемый искренней дружбой и привязанностью.

Не менее длительной оказалась связь писателя и с молодой богатой красавицей Мари Канн, которая, кстати, была близкой подругой графини Потоцкой. За восемь лет «любовной дружбы» Ги написал Мари более двух тысяч восторженных писем. Правда, цифра эта фигурирует в биографических источниках лишь со слов самой мадам Канн, так как ни одно из них опубликовано так и не было.

Известно еще одно имя не менее привлекательной женщины, с которой Мопассан довольно долго поддерживал любовные отношения. Это вдова композитора Жоржа Бизе, Женевьева Стро, вторично вышедшая замуж за состоятельного адвоката. Ги не замедлил обольстить блистательную хозяйку одного из самых известных парижских салонов, отличавшуюся незаурядным умом и обаянием, постоянно подкрепляя свои чувства множеством довольно-таки фривольных писем. Между прочим, из переписки между Женевьевой Стро и Мопассаном можно узнать о тактике проникновения в светский салон, которой успешно пользовался сам писатель и которую так умело использовал Жорж Дюруа, герой его романа «Милый друг».

Несмотря на многочисленные признания в любви десяткам женщин, Ги так ни разу и не сделал решительного шага к женитьбе. Такому отношению к браку способствовала и его мать, властная аристократка, не желавшая и слышать о супружеских намерениях со стороны любой женщины. А после смерти сына Лаура де Мопассан словно накинула покрывало на его прошлое. Когда кто-то спросил ее о внебрачных детях Ги, она гневно воскликнула: «Дети! Я не знаю никаких детей, кроме этих», — и показала на книги сына.

К этому можно добавить и утверждение писателя Ш. Лапьера, хорошо знавшего Мопассана. В своей книге «Интимные воспоминания» он писал: «Ни одна из женщин не может похвалиться тем, что пробудила в Мопассане страсть, которая лишила бы его независимости ума и духа».

К несчастью, Мопассан никогда не жил строгой, размеренной жизнью. Он без меры повиновался властным велениям своей страстной натуры: с лихорадочной поспешностью стремился получить сразу все возможные наслаждения, словно предвидя быстрый конец. Он находил острое сладострастие в том, чтобы переступать обычные границы человеческих сил. Всякое безудержное проявление воли и чувства, всякое нервное потрясение, всякое опьянение фантазией и утонченные эмоции — все это глубоко восхищало его. И если при помощи здоровой логики ума Мопассан старался избегать опасных связей, то никогда не отказывал своей могучей натуре в сексуальном удовольствии. Сами его произведения свидетельствуют о грубой чувственности: в его книгах постоянно присутствует беспокойство, навязчивая мысль об обладании женщиной, даже какая-то одержимость — не любовью, но тем, что в ней есть самое первобытное, т. е. половой инстинкт. Все порывы, связанные с любовью, он рассматривал как естественные явления и считал, что описывать их следует без всякого смущения и волнения. При этом беспрестанно обновляющиеся желания представляли для Мопассана интерес только благодаря их немедленному удовлетворению.

Париж боготворил своего кумира. Но мало кто знал, что этот красавец с загорелым лицом и спортивной фигурой, о любовных похождениях которого ходило столько легенд, — болен, причем болен тяжело. К 38 годам Мопассан из цветущего здоровяка превратился в дряхлого старика. О его болезни, а точнее, о версиях ее возникновения писали и продолжают писать многие его биографы, считая причинами ее и чересчур активный, неупорядоченный образ жизни, и умственное истощение, и увлечение наркотическими веществами, и наследственность.

Болезнь быстро прогрессировала, сопровождаясь манией преследования, резкими переходами от подавленности к возбуждению, пока не вступила в предсмертную фазу — безумие. В его последних письмах слышен крик ужаса: «Я не имею ни одной последовательной мысли, я забываю слова, названия всего, и мои галлюцинации, мои страдания раздирают меня. Я не могу писать: я больше не вижу, это крушение моей жизни».

В ночь на 2 января 1892 г., в одну из последних минут просветления Мопассан, не желая пережить крушение своего рассудка, попытался покончить жизнь самоубийством, но неудачно. С этого дня он почувствовал себя окончательно сломленным, его ум, «чуждый страданию», погрузился в беспросветный мрак. 7 января из Канна, где он последние годы жил с матерью, его привезли в Париж и поместили в лечебницу доктора Мерио. После 18 месяцев почти безжизненного существования 6 июля 1893 года Ги де Мопассан скончался.

Хоронили его на третий день, 9 июля на Монпарнасском кладбище. На похоронах присутствовали друзья и почитатели писателя, многие литераторы и артисты. Эмиль Золя произнес речь на могиле друга: «Мы, знавшие Мопассана, сохраним в нашей душе его яркий и трагический образ. А впоследствии те, которые будут знать его только благодаря его произведениям, полюбят этого писателя за вечную песнь любви, которую он пел жизни».

Трудно сказать, искал ли великий жизнелюб свой идеал женщины, которая бы смогла утолить все его страсти и направить в более спокойное и безопасное житейское русло. Возможно, такой образ нередко и возникал перед его мысленным взором. Тому есть красноречивое свидетельство, записанное рукой самого писателя: «Я люблю только одну-единственную женщину — Незнакомку, Долгожданную, Желанную — ту, что владеет моим сердцем, еще невидимая глазу, ту, что я наделяю в мечтах всеми мыслимыми совершенствами…»

Сказанное Мопассаном звучит возвышенно и страстно. Но, скорее всего, это лишь плод творческой фантазии. Вопреки устремлениям своей души он твердо знал — такой женщины на свете не существует, иначе бы не произнес в конце жизни совсем иную фразу, окрашенную не романтической возвышенностью, а глубоким трагизмом: «Я никогда не любил!»

Кто после этого скажет, что любовь не величайшая загадка из всех мыслимых человеческих тайн!

Уайльд Оскар

(род. в 1854 г. — ум. в 1900 г.)

Английский писатель и драматург, отстаивающий право на сексуальную свободу личности.

Вся жизнь этого человека напоминала спектакль — порой великолепный, порой комический, порой драматический, — но с неизбежным трагическим финалом. В этом спектакле он играл главную роль, а кроме того, был режиссером, гримером, костюмером. И конечно же, автором невероятно остроумных диалогов и афоризмов, которые после «премьеры» подхватывались лондонской публикой. Проще было бы назвать его талантливым фатом. Но как-то не поднимается перо для начертания этого слова. Ибо речь идет не только об уникальном мужчине, но и о классике английской литературы, вошедшем в мировую историю под именем Оскара Уайльда.

Отец Оскара, сэр Уильям Роберт Уилз Уайльд, считался одним из самых уважаемых граждан Дублина. Его таланты были у всех на виду: замечательный хирург, историк, археолог, этнограф, популярный лектор — чем только не одарила природа отца будущего писателя! Не менее образованна была и мать Оскара леди Джен Франциска Уайльд. Она знала латынь, греческий, несколько европейских языков, да и сама сочиняла отнюдь не бездарные стихи, прославлявшие доблесть ирландцев в пору их легендарных подвигов. Но более всего леди Уайльд притягивала светская жизнь. Недаром же свою девичью фамилию Элджи она считала искаженной формой от Алигьери и причисляла Данте к своим предкам.

В такой благодатной атмосфере и вырос юный Уайльд. В салоне матери прошли его детские годы, навсегда определив страсть к высшему обществу, дорогим ресторанам и новомодным, иной раз слишком экзальтированным нарядам. Тяга к эстетизму проявилась в Оскаре очень рано. Еще будучи воспитанником знаменитой в Ирландии Портола-скул, он выделялся среди остальных мальчиков подчеркнутой опрятностью в одежде, идеальной прической. Всегда веселый, остроумный, он был прекрасным рассказчиком, придумывал язвительные прозвища для товарищей и учителей. Оскар никогда не принимал участия в развлечениях, не играл в крикет только потому, что, по его мнению, при этой игре приходилось порой принимать «некрасивые позы», презирал гимнастику, а заодно и ее преподавателя. Зато много читал, и книжная жизнь интересовала его гораздо больше, чем реальная. Он пока еще не знал, суждено ли ему стать великим поэтом или великим художником, но в том, что в будущем он совершит нечто выдающееся, юный Уайльд не сомневался.

Не изменилось его поведение и в колледже Троицы, где юноша проучился три года. Нравы там были грубые, ученики шатались по кабачкам, проводили ночи у кельнерш и в публичных домах. Посему сдержанный, изысканный в манерах Оскар ни с кем не дружил, а свободные дни старался проводить дома, наслаждаясь великосветским обществом Дублина, которое собиралось по субботам в доме Уайльдов.

Колледж Троицы Оскар закончил с золотой медалью и в октябре 1884 г. поступил в Оксфорд. И уже здесь четко проявилась истинная суть его натуры — выделяться среди других, поражать необычностью внешнего облика, шокировать окружающих, скрываясь за маской иронии, парадоксов, остроумных эпиграмм.

Образ, умело создаваемый Уайльдом для самого себя, углублялся и все больше приобретал черты изысканности уже в Лондоне, где он поселился после окончания Оксфорда. Свое жилище, несмотря на скудость средств, он обставил с претенциозной роскошью: ковры, вазы, драпировки соседствовали с портретами знаменитых актрис и изображениями обнаженных женщин. Щеголеватый денди не пропускал ни одной театральной премьеры, часто бывал за кулисами, дружил с артистами и актрисами, посылал им сонеты. Вскоре он и сам выступил с «любовным дебютом», увлекшись начинающей актрисой Флорри Бэлкум. Причем в его романтическом воображении хорошенькая, но простоватая девушка представала то Розалиндой, то Джулией, то Беатриче.

Правда, возлюбленная Оскара разделяла его восторги с некоторой оглядкой. Она мечтала перейти с захудалой сцены в большой театр, и полагала, что Уайльд ей в этом поможет, поскольку принимала его за влиятельного журналиста. Убедившись, что просчиталась, она резко порвала с ним. Оскар перенес любовную неудачу довольно спокойно и в дальнейшем вспомнил о Флорри лишь тогда, когда создавал образ Сибиллы Вейн в «Портрете Дориана Грея».

В 1881 г. Уайльд издал, скорее всего, за собственный счет, книгу «Стихотворения». В вычурных заглавиях и словесных переливах было все, что может волновать возвышенную натуру — музеи, путешествия, книги, герои, любовь, боги и статуи, озаренные солнцем Греции и Италии. Несмотря на равнодушие критики, книга обрела неожиданно шумный успех, какого давно не знала Англия. И потому Уайльду не составило большого труда попасть в великосветские салоны. Правда, многие считали его эстетствующим шутом, готовым ради саморекламы на любые литературные фокусы и эксцентричные выходки. Чего, собственно, и добивался Оскар. Он продумывал свои эскапады до мелочей, включая и оригинальный костюм. И впрямь, уайльдовский наряд вызывал у публики если не оторопь, то скандальное внимание: короткие штаны до колен, черные длинные чулки, золотистый пиджак, украшенный огромным цветком, нередко подсолнечником. И уж совершенно немыслимыми для строгого английского общества были его длинные кудри до плеч.

Женился Уайльд довольно поздно, в 30-летнем возрасте. Его избранницей стала дочь дублинского адвоката Констанция Ллойд. Хрупкая, обаятельная девушка представляла собой тип истинной английской леди. Оскар увидел в ней женщину, о которой всегда мечтал. А в нем эта скромная, застенчивая девушка увидела сказочного принца и влюбилась без памяти.

Почти год продолжалась нежная супружеская любовь. Со свойственным ему романтизмом Оскар восхищенно расхваливал друзьям свою юную жену: «Она прекрасна, бела и стройна, как лилия, и глаза ее словно пляшут, и смех ее трепещет и волнует, как музыка». Он любил демонстрировать Констанцию гостям, среди которых были Марк Твен, Сара Бернар, Рескин, придумывая для нее экзотические наряды. В гостиной она появлялась то в греческом, то в голландском, а то и в средневековом костюме. И самой себе казалась одним из созданий, порожденных воображением Оскара.

Менее чем за два года Констанция родила двух сыновей, Сирила и Вивиана. Любить жену и детей Оскару казалось занятием легким и приятным, и он решил начать жизнь, полную труда и самоотверженности. В итоге Уайльд занял должность главного редактора «Вуменз уорлд» — журнала, посвященного женским модам. Почти два года он самозабвенно писал о всякой всячине — прислуге, убранстве дома, моделях шляпок, качестве духов и прочее.

Но вскоре оказалось, что повседневная, будничная жизнь с заботами о жене и сыновьях была не для него. И Констанция вечерами все чаще оставалась дома одна. А где бывал Оскар, что делал — вряд ли могли бы сказать даже самые близкие люди. Иногда он возвращался домой в таком странном наряде, что это могло навести на весьма неуместные подозрения.

Первые намеки на нетрадиционную ориентацию Уайльда современники увидели в его рассказе «Портрет У. X.». Это произведение появилось в результате усердного чтения Шекспира, чьи сонеты принадлежали к любимым книгам Уайльда. В любую минуту он мог цитировать наизусть десятки этих великолепных стихов, насыщенных скрытым содержанием. Его привлекала их тайна, затемненная сотнями исследований, трактатов, пытающихся ее объяснить. В то время было довольно распространено мнение, что «Сонеты» адресованы лорду Уильяму Херберту. Оскар же выдвинул давно забытую теорию, что героем их на самом деле является молодой актер Уильям Хьюз, чей образ полон изящества и поэтичности. Издатели рукопись не приняли, побоявшись распространять сомнительную, на их взгляд, версию о любви Шекспира к юношам. Наконец, скандальный очерк опубликовал один журнал, после чего в гостиных, клубах, в прессе разгорелась жаркая дискуссия. Дело закончилось тем, что очерк был воспринят как личное признание Уайльда в том, что он испытывает нездоровую симпатию к молодым особам мужского пола.

Оскар абсолютно не был этим смущен и вел себя вызывающе. С недавних пор он часто заглядывал в итальянский ресторанчик в Сохо и его постоянно сопровождал один молодой литератор, Роберт Росс. Уайльд познакомился с ним в приемной редакции «Сэтердей ревю», где тот смиренно ждал, пока его вызовет редактор. И вскоре между ними возникла довольно странная дружба, впрочем, со стороны Уайльда великодушная, доброжелательная и благодарная; а со стороны Росса — покорная, преданная, непоколебимая. Между прочим, Росс был одним из немногих, кто испытывал чувство восхищения и преданности к Уайльду в течение всей жизни.

В апреле 1891 г. в книжных магазинах Лондона появился роман «Портрет Дориана Грея». Сюжет, навеянный бальзаковским романом «Шагреневая кожа», повествовал о нетленной красоте юноши, который ради сохранения своей молодости пошел на сделку с совестью. Все его пороки и преступления находят отражение лишь в портрете, который с каждым днем и месяцем становится все страшнее. Смерть Дориана Грея, описанная в таких же жутковатых тонах, становилась естественным следствием его неутомимых желаний и злодеяний. И лишь с гибелью Дориана портрет обрел первоначальную красоту, словно подтверждая тленность жизни и вечность искусства. В романе четко вырисовывались два главных персонажа — лорд Генри Уоттон, рассуждающий по-уйальдовски, и юный Дориан Грей, вдохновленный уйальдовскими страстями.

Кстати, всего две недели потребовалось Уайльду для написания книги о демоническом красавце Дориане, чья мечта о вечной молодости так будоражила его создателя.

«Портрет Дориана Грея» вызвал всеобщее недовольство, если не сказать негодование, чему, впрочем, немало способствовал сам Оскар. В клубах, театре, на прогулках его видели в обществе молодого человека чарующей внешности, о котором говорили, что он наделен большим поэтическим даром. Звали юношу Джон Грей. Уайльд познакомился с ним через месяц после окончания работы над своим скандальным романом и счел эту необычную встречу лучшим доказательством своей теории о том, что жизнь подражает искусству.

Но по Лондону упорно распространялись и другие слухи: будто именно Джон Грей послужил прототипом для создания образа Дориана. Публика находила это обстоятельство скандальным, а пресса подняла шум, обвинив писателя в безнравственности и попытках умственного разложения общества. Несколько недель Уайльд активно боролся со своими критиками, рассылая объяснения и протесты во все лондонские газеты. В конце концов ему это надоело. Согласившись с тем, что он написал книгу аморальную и возмутительную, Уайльд самонадеянно заявил: «Прошу сделать мне любезность предоставить эту книгу Вечности, которой она принадлежит», закончив на этом дискуссию с негодующей публикой.

К этому времени Оскар уже мог позволять себе подобные вольности. Блистательная комедия «Веер леди Уиндермир», на премьере которой публика была вне себя от восторга, сделала Уайльда знаменитым и богатым. А это означало, что теперь он имел досуг, свободу и деньги — три вещи, без коих фантазия, как ее понимал денди, сводилась лишь к пустым мечтам и бессилию. Еще со времени Оксфорда Оскар верил в свою миссию певца и носителя истинной красоты. А понятие красоты у него не имело границ. У красоты столько же форм, сколько у человека настроения. И посему Оскар считал, что нет вещей дурных или порочных, есть красота и безобразие, изысканность и пошлость. Сражение с пошлостью он вел с редким мастерством, преследуя и высмеивая ее в ходячих фразах и мещанских пороках, со свойственной только одному ему язвительной манерой обличая лицемерие нравов и ханжество. Он был человеком, который Англию больше всего изумлял и которого больше всего ненавидели. Бесчисленные фотографии и карикатуры на Оскара Уайльда украшали дворцы, мещанские дома и мансарды. Во многих романах того периода Уайльд если не сам выступал под вымышленным именем, то в чертах героев этих произведений проявлялось отдаленное сходство с ним. Так, название романа «Зеленая гвоздика» ясно говорило, кто выведен в образе героя романа Эсме Амаринта. Автором был некий Роберт Хиченс, который случайно повстречался Уайльду в Египте и не отставал от него во время всего путешествия по Нилу, да и в Лондоне некоторое время пытался с ним сблизиться.

В этом романе описывалось общество молодых бездельников с чрезмерно чувствительными нервами и эстетической восторженностью, связанных между собой легкоузнаваемыми отношениями. Книга представляла собой неприкрытый пасквиль, и в любом другом случае привлекла бы внимание полиции. Но Оскар стоял слишком высоко. Титул Принца Парадокса, который он сам себе присвоил и навсегда связал со своим именем, как бы оправдывал исключительность его положения и давал право ставить себя наравне с пэрами Англии. Он чувствовал себя принадлежащим к высшей аристократии, он был для нее образцом и законодателем ее прихотей. Он был советчиком и арбитром во всем, что касалось туалета, мебели, драгоценностей, духов. У него были друзья самых именитых родов. Ни в одном дворце не сочли бы вечер, проведенный с Уайльдом, унижением для старинных гербов. Принц Уэльский, будущий Эдуард VII, чувствуя угрозу своему давнему званию короля моды, скрывал досаду под маской любезности — его не раз видели в Опере под руку с Уайльдом.

Пожалуй, это был последний счастливый период его жизни. Причиной несчастий и дальнейших злоключений стала любовь к стройному юноше с золотистыми волосами и глазами цвета фиалки, который появился в его жизни осенью 1891 г. Звали обворожительного эфеба Альфред Брюс Дуглас. Он был третьим сыном маркиза Куинсберри. После первой встречи с ним Оскару показалось, что каким-то чудом к нему явилось живое, зримое воплощение идеала.

Счастье представлялось в таком виде: оба усаживались у камина, рядом коробка с папиросами, на столике рейнское вино. С невозмутимой серьезностью Оскар внушал своему юному слушателю, что борьба с искушениями — это признак отсталости. Надо заменить ее инстинктом, облагороженным культурой. То, что называют грехом, — важный элемент прогресса. Без него мир закостенел бы в застое, одряхлел бы и померк. «Мы будем, как боги, — проповедовал Уайльд, — в наслаждении непорочны, во всякой любви незапятнанны».

Все в Дугласе казалось Уайльду совершенным — его улыбка, выражение лица, он постоянно говорил об особом изяществе его жестов и движений. Каждый поступок друга он готов был одобрить, потакая всем его капризам, навещая в Оксфорде, ревнуя к каждому, кто приближался к объекту обожания Уайльда. Самая короткая разлука была для них невыносима. Они даже обменялись перстнями — как помолвленные, вместе много путешествовали, совершая великосветские поездки в Париж, Венецию, Флоренцию, Рим, Алжир.

Конечно, отношения Оскара и Дугласа не всегда были безоблачными. Они часто ссорились, затем начинали писать друг другу покаянные письма, и все начиналось сначала. Совместные поездки, совместный отдых очень часто шокировали окружающих. Как, например, случай, когда они проводили лето в Горинге, на берегу Темзы. Там их решил навестить пастор местного прихода. И каково ему было увидеть в саду такую картину — на лужайке возлежал совершенно голый Дуглас, а Оскар поливал его из шланга. Уайльд приветствовал священнослужителя возгласом: «Вы явились в самую удачную минуту, чтобы полюбоваться сценой из греческой древности». Ошеломленный пастор бросился прочь, сопровождаемый громким смехом Уайльда.

Так продолжалось четыре года. Угроза над друзьями нависла в лице отца Дугласа, маркиза Куинсберри, человека злобного, жестокого и мстительного. Он страшно возмутился тем, что Дуглас оставил Оксфорд, так и не сдав экзамены. Свои претензии маркиз высказал в письме к сыну: «Не надейся, что я буду оплачивать твою праздность. Ты готовишь себе нищенское будущее, и было бы жестоко и безнравственно с моей стороны помогать тебе в этом… Я касаюсь самого болезненного пункта — речь пойдет о твоей близости с этим типом, с Уайльдом. Это должно прекратиться, или я от тебя отрекусь и лишу тебя средств к существованию. Не буду анализировать эту близость и ни в чем не обвиняю, но я видел вас вдвоем — как бесстыдно и отталкивающе вы выказывали свои интимные отношения. В жизни не видел ничего более мерзкого, чем выражения ваших лиц. Не удивительно, что о вас столько говорят. Я знаю из надежного источника — что, впрочем, может быть и неверно, — будто его жена добивается развода, обвиняя его в содомии и прочем разврате. Если это подозрение имеет какие-то основания и если о нем пойдет молва, я буду вправе пристрелить его при первой встрече».

Дуглас на это письмо ответил язвительной телеграммой: «Какой ты смешной человечишка!» После чего маркиз разъярился окончательно. Осыпая проклятиями «развратного ирландца», он оставил в клубе, членом которого был Уайльд, оскорбительную карточку, на которой было написано: «Оскару Уайльду, позирующему в качестве содомита».

Тут уже разъярился Оскар, и злость толкнула его на необдуманный поступок. Он подал в суд на маркиза Куинсберри, обвинив его в клевете. Однако силы оказались неравными. К процессу маркиз подготовился основательно. Не считаясь с расходами, он нанял целую команду частных детективов, которые добросовестно разыскивали свидетелей в вертепах Пиккадилли. В чем очень преуспели, найдя некоего Тейлора, полупрофессионала-сутенера, который у себя дома предпочитал носить женскую одежду. Как они уверяли, он-то и поставлял Уайльду молодых юношей — мелких клерков, лакеев, продавцов газет. Обвинение потребовало вызвать их в качестве свидетелей, к тому же попросило у Оскара объяснения, для какой цели тот имел постоянную квартиру в отеле «Савой».

Когда стало ясно, что эти свидетели могут дать показания в суде, адвокат Уайльда решил прекратить дело. Но маркиз тут же подал встречный иск, обвинив Оскара в безнравственности, подкрепив свое обвинение доказательствами его сексуальной извращенности. На основании показаний свидетелей, обвинявших Уайльда в «глубоко непристойных действиях», 11 апреля 1895 г. дело было передано в главный уголовный суд. В течение трех недель в ожидании суда над писателем вершился суд общественный. Книготорговцы прекратили продажу его произведений, театры вычеркнули его имя на афишах, пьесы Уайльда были изъяты из репертуара. Два его сына, Сирил и Вивиан, вынуждены были оставить школу, словно они стали прокаженными.

Правда, у Оскара была еще возможность исчезнуть из Англии, избежав тем самым судилища. Но он не пожелал бежать и предпочел защищаться на суде сам. Он делал это, как всегда, блистательно и остроумно, нередко вызывая аплодисменты в зале суда. Тем не менее эффектные речи не спасли Уайльда от сурового приговора. Он был приговорен к двум годам каторжных работ, что являлось максимальным наказанием по действующему в то время английскому законодательству.

Два года сломленный Уайльд провел в тюремном заключении, которое в те времена в Англии было очень жестоким. В тюрьме Уайльд даже пытался покончить жизнь самоубийством, отрекся от Дугласа, обвинив его в том, что тот привел его к падению. «Я убью его, убью. В тот же день, когда отсюда выйду, в тот самый день, когда его увижу, я убью его, как собаку!» — кричал он перепуганной Констанции, которая навестила его. Это был вопль отчаяния. Он остался один: жена его сменила фамилию, она теперь стала миссис Голланд, закон отнял у него детей. Что касается сыновей, то для старшего, Вивиана, отец стал фигурой страшной, для младшего, Сирила, — таинственной. Вместе с матерью им пришлось много путешествовать по Европе, и везде Констанция трепетала от страха, что кто-нибудь может узнать о происхождении ее детей.

Из тюрьмы Уайльд вышел больным, угнетенным, униженным, без всяких средств к существованию. Он уехал в Париж, где поселился в скромной квартирке под именем Себастьяна Мельмона. Средств к существованию у него не было. И он принял помощь жены. Сердобольная Констанция назначила ему небольшую ренту из собственных средств, однако поставила условие, чтобы он не встречался с Дугласом. А вот это, как оказалось, выполнить Уайльду было труднее всего. Он снова начал встречаться с Дугласом, оправдываясь психологической необходимостью: он должен кого-то любить и чувствовать себя любимым, независимо от цены, которую ему придется заплатить. Ему придется еще не раз изведать горе, но что с того, если он любил Дугласа. Любил, быть может, именно потому, что тот разрушил его жизнь. Мир закрывал перед Уайльдом двери, и лишь врата любви оставались открытыми.

Кончилось тем, что после угрожающих писем Констанции Уайльду прекратили выплату ренты. С другой стороны, леди Куинсберри требовала, чтобы сын немедленно оставил Уайльда, если хочет получать помощь из дому. Друзья-любовники то расставались, то встречались, и так продолжалось до самой смерти Уайльда. Он скончался 30 ноября 1900 г. от менингита. Последнее его творение «Баллада Редингской тюрьмы» — редчайшее по красоте и величию произведение искусства, написанное классически простым языком английских баллад. Его похоронили в предместье Парижа, на кладбище в Банье. В последний путь бывшего Короля жизни провожало чуть больше двадцати человек, среди которых был и лорд Альфред Дуглас.

Биографы утверждали, что перед смертью Уайльд сказал своему самому преданному другу Роберту Россу: «Я не переживу нашего века. Уйду вместе с ним. Мы были созданы друг для друга, а будущему столетию я не мог бы дать ничего нового». Оказалось, что и для XX века фигура английского классика, как и прежде, осталась притягательной. А его образ приобрел черты загадочности, словно подтвердив знаменитый уайльдовский афоризм: «Маска всегда скажет нам больше, чем само лицо».

Д’Аннунцио Габриэль

(род. в 1863 г. — ум. в 1938 г.)

Итальянский поэт, писатель, драматург, известный также своими легендарными любовными подвигами.

У каждой нации есть свой великий герой-любовник, который может служить своеобразной «визитной карточкой» любвеобильного мужчины. Если говорить об Италии конца XIX и первой трети XX века, то таким героем, безусловно, был воин, поэт, писатель и драматург Габриэль Д’Аннунцио. Его легендарные любовные подвиги описаны не только в воспоминаниях современников, писатель сам воспроизвел их на страницах собственных романов, многие из которых до сих пор сохранили скандальную славу.

Габриэль Д’Аннунцио вышел из самого что ни есть простонародья, впрочем, это не мешало ему всю жизнь называть себя благородным дворянином. Более соответствует истине другое определение, данное им же самому себе, — «певец эротики».

Действительно, жизнь и творчество Д’Аннунцио неотделимы от образов женщин, во множестве встречавшихся на его жизненном пути. Впервые он влюбился в семилетнем возрасте, а когда ему исполнилось двенадцать лет, в богословской школе, где он учился, произошел настоящий скандал. Юный воспитанник пытался прижимать руку монахини, поправлявшей ему одежду, к самой интимной части своего тела. Неудивительно, что уже в шестнадцать лет Габриэль испытал любовь проститутки. В качестве оплаты за ее услуги ему пришлось заложить свои часы.

Уверенный в своем дворянском происхождении, Д’Аннунцио всегда тянулся к дамам родовитым и светским. И первое тому подтверждение — экстравагантная женитьба двадцатилетнего Габриэля на Марии, дочери герцога Ардуа ди Галлезе. Экстравагантность заключалась в том, что герцог ди Галлезе был категорически против замужества дочери с безродным самозванцем, и даже грозился от нее отречься. Тогда настойчивый жених попросту выкрал невесту из родительского дома. У этой четы впоследствии родилось трое сыновей.

Однако роль верного супруга Габриэлю надоела уже после первых лет брака. Вдоволь насладившись женскими прелестями прекрасной Марии, он, не задумываясь, бросился в омут любовных авантюр, время от времени одаривая свою жену, как он писал, «восхитительной ночью». Спустя четыре года и эти ночи были забыты. Д’Аннунцио окончательно порвал с женой.

Среди причин непостоянства новоявленного дон-жуана — его пристрастие к неизведанным областям секса. Есть свидетельства его любовной страсти к юношам и лесбиянкам, известны и факты поиска случайных женщин, чья «новизна может стимулировать фантазию». Правда, чаще всего такие связи были кратковременными, но некоторые из них заканчивались трагически. После бурного романа с писателем религиозная графиня Манчини испытала столько страданий от сознания своей вины, что сошла с ума и была помещена в психиатрическую лечебницу. Другая брошенная Габриэлем любовница, маркиза Алессандра ди Рудини Карлоти, дочь самого премьер-министра Италии, покинула свою семью и, чтобы замолить свой грех, приняла постриг и умерла в одном из монастырей Савойи.

Галерею «сердечных подруг» после Марии продолжила супруга графа Леоне, которую Д’Аннунцио называл Барбарой. Он встретил ее на одном из концертов в 1887 г. Красота графини произвела на неуемного ловеласа ошеломляющее впечатление. Любовь оказалась взаимной и продолжалась в течение пяти лет. При каждой встрече Габриэль осыпал Барбару лепестками роз, а когда она спала, садился рядом и записывал свои ощущения от близости с возлюбленной. Эти впечатления Д’Аннунцио увековечил в одном из лучших своих романов «Триумф смерти», а также в романе «Невинная».

К этому времени легкий, лирический стиль писателя начал окрашиваться в более мрачные, трагические тона, естественно, не без влияния музыки Вагнера и модной тогда философии Ницше. После романа с Барбарой в его сочинениях явственно проступили мотивы смерти, насилия, безраздельной свободы, которые позже материализовались в прославлении идей фашизма.

Но это случится позже, пока же смысл жизни писатель-эротоман видел в реальных любовных приключениях. Трудно понять, чем покорял представительниц прекрасного пола этот некрасивый, маленького роста человек, по-крестьянски плотно сложенный, с кривыми ногами, рано облысевший и с дурным запахом изо рта по причине гнилых зубов. Можно только предположить, что он притягивал женщин изощренной магией поэтического и прозаического слова, которое в иных случаях воздействует сильнее, чем привлекательный внешний облик.

В 1891 г. Габриэль открыл для себя новую страницу любовных историй. На сей раз его возлюбленной стала графиня Мария Гравина ди Рамакка — красивая, грациозная женщина, жена неаполитанского дворянина. Пожалуй, тогда впервые Д’Аннунцио ощутил на себе всю силу женской ревности. Мария тратила огромные средства на то, чтобы удержать возле себя знаменитого любовника. Однако дело кончилось тем, что суд обвинил влюбленную парочку в прелюбодеянии и приговорил обоих к пяти месяцам тюремного заключения. Приговор, правда, затем отменили, а соблазнитель усыновил двух детей графини. Вскоре у них родился сын, и ревнивая Мария тут же пригрозила Д’Аннунцио, что убьет ребенка, если тот не перестанет ей изменять.

Влюбчивого повесу такая угроза отнюдь не остановила. И он без промедления завел роман со знаменитой актрисой Элеонорой Дузе. Она была старше Габриэля на четыре года и к тому времени уже имела большой опыт любовных связей со своими многочисленными поклонниками. Тем не менее с Д’Аннунцио Дузе, по ее признанию, испытала самые сладострастные чувства. С некоторыми перерывами эта связь длилась почти девять лет. Актриса ничего не требовала от Габриэля, наоборот, она даже снабжала его деньгами, вдох