/ Language: Русский / Genre:humor_prose / Series: Рассказы

Из сборника "Рассказы о путешествиях"

Эфраим Кишон


Эфраим Кишон

Из сборника "Рассказы о путешествиях"

Практические советы путешественникам

Много лет тому назад, когда мы впервые выбрались из Израиля в путешествие, мы чувствовали себя молодыми соколами, стремящимися выпорхнуть из родительского гнезда и расправить свои, пока еще неуклюжие, крылья, даже не представляя, далеко ли таким способом удастся улететь, когда и где следует приземлиться, и, коротко говоря, найдут ли молодые соколы там, вдали, все, что ожидали.

На окраине Тель-Авива есть небольшая берлога. Там живет старый cыч, который пользуется репутацией большого мудреца. Он пронес свою мудрость через десятилетия, заработав ее во многих путешествиях, а также схватках с многочисленными опасностями и столь же многочисленными паспортными и таможенными проверками, где он всегда выходил сухим из воды. Если и можно было где-то в мире получить совет, так только у него. Старого cыча звали Липсиц.

Однажды поутру мы прошли сквозь небольшую рощу, в которой пряталась его берлога. Липсиц безмолвно восседал на сучковатой ветви и моргал из-под нахохленных бровей своими мудрыми глазами.

— О, достойнейший, — робко начал я. — Как? Когда? Откуда? Куда? А главное: зачем?

— Не угодно ли присесть? — сказал Липсиц, проковылял в свою берлогу и вернулся с чашкой чая. После чего прочитал нам целую лекцию о заграничных вояжах. Начал он примерно так:

— Многие люди полагают, что деньги в путешествии — это все. И они совершенно правы. И не столько из-за высоких цен, сколько, что самое главное, из-за того, что за границей очень трудно получить ссуду. И тот, кто скажет вам, что уж он-то хоть каким-нибудь способом пару долларов, да заработает, тот не знает, что говорит. Сами посудите: с какой это стати один иностранец добровольно расстанется со своим долларом, чтобы отдать его другому иностранцу, да к тому же еще и еврею?

— Ребе, — сказал я, — но я умею петь.

— Сын мой, — произнес Липсиц, — не говори чепухи. Возьми с собой все свои деньги, которые только позволит тебе вывезти наше правительство, закрепи их самой надежной булавкой в самом недоступном уголке своего потайного кармана и не прикасайся к ним, пока речь не зайдет о хлебе насущном, да и то с большой опаской. Никогда — слышишь, ты: никогда, отныне и во веки веков — не ешь в ресторанах, чей персонал состоит больше, чем из одного тощего кельнера, или где твою тарелку будут разогревать на свечах. Каждая капля воска с них войдет в счет, и поскольку их всегда бывает много, оплатить счет ты наверняка не сможешь. По этим же соображениям никогда, отныне и во веки веков, не должен ты заказывать блюда, названия которых стоят в меню на французском языке. И если ты увидишь там пару недоваренных яиц по имени "Канапэ д'еф дурз-о-сэль а-ля-Шатобриан"[1], - хватай свою шляпу, пока есть время, и беги как можно дальше. Понятно, что во Франции этот совет вряд ли поможет. Но там встречается и куда более опасный вариант. Он известен под названием "Дешевая туристская закусочная". Однажды такой ресторан посетил сын магараджи из Хайдарабада. На следующий день его имущество описали судебные исполнители…

— Ребе, — попытался прервать его я, — я отправляюсь в путешествие не для того, чтобы есть, а для того, чтобы путешествовать.

— Тем лучше, — ответил Липсиц, старый сыч, и моргнул глазами. — Тогда нам следовало бы поговорить о злачных местах, которые встречаются в любом путешествии. Ты жену с собой берешь?

— Да.

— Ну, тогда этот пункт отпадает. Остается только созерцание ландшафта, театры, музеи и семейные приглашения. Ландшафт бесплатно, за исключением Швейцарии, где за каждый кубометр воздуха приходится уплачивать налог минимум в 1,5 швейцарских франка, в зависимости от высоты над уровнем моря. Чем выше в горы, тем выше налог. И не забывай, что горный воздух возбуждает аппетит, так что тебе придется потратить больше денег на еду. С театрами все относительно одинаково. В фойе каждого театра стоит — как правило, слева от кассы — хорошо одетый господин и покусывает ногти. На этого господина перед самым началом представления тебе следует обрушить поток фраз на иврите, среди которых с трудом можно будет разобрать отдельные слова вроде "артист… критик… студия…". Это убедит его, что перед ним директор арабского театра, и он наверняка даст тебе бесплатную контрамарку. Правда, в театре стриптиза такие фокусы не проходят. Что поделаешь, есть места, где даже мои экономические принципы не работают…

И Липсиц смиренно умолк на какое-то время, прежде, чем продолжить.

— Если ты на какой-нибудь большой улице натолкнешься на величественное здание, украшенное парой каменных львов, входи без колебаний — это музей. Но пусть тебя там, внутри, не покидает тот инстинкт, что позволяет незаметно присоединиться к экскурсии с опытным гидом, который все знает и все тебе разъяснит. А если гид и будет бросать на тебя гневные взгляды, ответь ему тем же. Зато, когда экскурсия закончится, ты вместе с ней сядешь в их автобус и получишь бесплатную поездку по городу, да еще, может быть, с обзорной экскурсией. Между прочим, будь осторожен и никогда не входи в музей, не имея запаса провианта хотя бы на пару дней. Частенько бывало, что беззаботные посетители терялись в огромных залах музеев и бесславно умирали от голода. В Британском музее, например, при каждой ежегодной уборке находят новые скелеты… Что еще сказать? Да, семейные приглашения! От них, можешь мне поверить, нет вообще никакого удовольствия. К тому же обходятся они в целое состояние, поскольку тебе придется преподнести хозяйке цветы, да еще после всего возвращаться домой на такси.

— О благородный, — сказал я, — все это прекрасно и замечательно, но прежде всего я хотел бы выяснить насчет упаковки чемоданов.

— Пакуй свои чемоданы разумно, — заметил сыч, — и бери их как можно меньше, поскольку в каждой новой стране к твоему багажу будет прибавляться по чемодану, даже если ты ничего и не будешь покупать. Как только твой поезд вкатится на станцию, сразу же найми носильщика. Спрячь чувство собственной неполноценности подальше, и даже не вздумай тащить чемоданы сам. Через какое-то время ты все равно позовешь носильщика, но уж тогда он сдерет с тебя столько, как будто тащил эти чемоданы от самого твоего дома. Плати ему строго по таксе, даже если он от напряжения будет сильно стонать или попытается симулировать приступ эпилепсии. Так же и в отеле — сразу же следует разузнать, входит обслуживание в цену номера или нет. Но эти вопросы ты ни в коем случае не должен обсуждать с портье на языке их страны. С какой это стати ты должен терпеть неудобства и заикаться, подыскивая нужное слово? Предоставь ему заикаться в поисках слова! В Париже говори по-английски, в Лондоне — по-французски, в Италии — по-немецки. В Греции говори только на иврите, поскольку они там все равно никаких языков не знают.

— Но что мне следует взять с собой в Европу, ребе?

— Несомненно, лампочки мощностью в 200 ватт. За исключением отелей люкс, комнатное освещение там такое слабое, что ты сможешь читать заголовки газет только размером с бревно, так что покупать их на ночь будет излишне. Только не забудь по утрам выворачивать свою лампочку обратно. Более того, тебе придется — поскольку в приличных отелях запрещено готовить себе пищу в номере — позаботиться о том, как незаметно выбрасывать остатки еды. Лучше всего скатать их в один большой шарик, который сразу после полуночи можно будет выбросить в окно. Это, так сказать, экспорт. Куда сложнее обстоит дело с импортом, поскольку для приготовления пищи потребуется пронести в номер необходимые продукты. Особые трудности представляют собой молочные бутылки. Для этого рекомендую приобрести скрипичный футляр или акушерский чемоданчик, в котором на удивление много места. Только вот электрическую плитку, на которой можно будет все это готовить, тебе вряд ли удастся спрятать в чемодане. Ее тут же найдут горничные. Тут лучше использовать комод, в котором никогда до дна не докопаются…

Сыч глубоко вздохнул и перешел к заключительной части:

— И вообще, никогда не забывай, что ты не человек, а турист. Не позволяй кормить себя несбыточными обещаниями. Обходительность местной публики наполняет их карманы, а не твои. Для них ты ничто иное, как источник быстрых и легких доходов. Лично тебя они терпеть не могут, и тем сильнее, чем лучше ты говоришь по-ихнему. Тут они начнут тебя подозревать и опасаться, что ты поймаешь их на их же уловках… И вот еще что: не пользуйся самолетом. Поезд и корабль уберегут тебя от самого жуткого кошмара, подстерегающего путешественника. Я имею в виду ту роковую минуту, когда все без исключения чемоданы всех без исключения пассажиров строем плывут по транспортеру к таможенному контролю, и только твоего нет, а на свои все новые и новые отчаянные запросы ты получаешь только новые и новые грубые ответы: "Больше никакого багажа не было… нет там никакого чемодана… не знаем мы ничего". В конце концов откуда-то появляется дружелюбно улыбающийся багажный начальник и извещает тебя, что твой чемодан по ошибке отправлен в Каир. Вот что я имею в виду. Плыви-ка ты лучше в Европу на корабле, сын мой. И тогда у тебя будет еще пара мирных дней, прежде, чем начнутся истинные мучения путешествия…

Сыч по имени Липсиц устало моргнул и закрыл оба глаза. Мы были свободны.

Проблема чаевых

К гордости автора этих строк, он смог решить все проблемы путешественника, включая сломавшуюся в дороге молнию, за исключением одной: какую сумму чаевых следует давать. Эта проблема не идет ни в какое сравнение со всякими там инфляциями, рецессиями, конъюнктурой и тому подобным. Это чисто психологический феномен.

Где бы и когда я ни противостоял рассыльным цветочных магазинов и гардеробным ведьмам в закусочных, на моем лбу всегда выступали капли мелкой холодной испарины, и я чувствовал себя на грани обморока. При этом я совершенно точно знаю, что с этой проблемой сталкиваюсь не один, что лучшие человеческие умы бьются над проблемой чаевых со времен оных, от самого создания мира, ведь вероятно, Адам и Ева тоже совали змее чаевые в знак благодарности за то, что она им указала нужное дерево… но ничего не помогает. Каждый подбегающий официант повергает меня в панику, особенно, когда он, едва я принимаюсь за стейк, наклоняется над моим столом и шепчет: "Вы ведь не американец? Все американцы так скупы". После такого намека я склоняюсь к тому, чтобы вытащить бумажник и сразу сказать этому типу, чтобы он был столь любезен и взял оттуда, сколько считает нужным. Однажды, в одном французском рыбном ресторане я так и сделал. Потом пришлось возвращаться в отель пешком. Проблема чаевых уже потому не имеет решения, что находится на ничейной полосе, куда не имеет доступа ни один профсоюз. Это один из новых видов борьбы, борьбы между двумя непримиримыми противниками, в которой наступление одного будет для другого безнадежным поражением. И этим другим всегда оказываюсь я. Ибо понятия не имею, сколько надо давать на чай. Надеюсь, что когда-нибудь я это узнаю. Но пока я всегда давал слишком много, если водитель такси втаскивал мой чемодан в отель, и слишком мало, когда портье при моем отъезде не открывал дверь. Для меня так и останутся загадкой английские портье, которые принимают щедрые чаевые с такой снисходительностью, словно это нечто само собой разумеющееся, так что хочется даже поцеловать им руку за милость, которую они этим оказали. Совсем другое дело — турецкие портье. Эти ведут себя по-людски. Как бы ни велика была сумма, которую им суют в руку, — они невозмутимо протягивают другую руку и делают большие глаза, как бы говоря: "Прекрасно, это были чаевые. А где же бакшиш?".

Влияние географических факторов на чаевые нельзя переоценить. В общем и целом, размер чаевых изменяется в прямой пропорции от температуры воздуха. Чем жарче, тем, стало быть, выше. На Средиземноморье суммы вообще удваиваются. В Венеции, например, у стоянок гондол уже лет сто стоит рябой, беззубый старик, который подбегает к каждому садящемуся и выходящему с криком "Атенционе, атенционе!"[2] и богохульно ругается по-сицилийски, если ему при этом не заплатят. За 200 лир он говорит " Грацие"[3], за 500 и более он говорит что-то по-английски, за 100 он вообще ничего не говорит, а за 50 плюет в дающего.

В противоположность этому, заслуживают слов благодарности работники итальянских автозаправок, эти гроссмейстеры округлений. Неважно, сколько бензина тебе требуется — они заполняют бак ровно за 29000 лир, и ни каплей больше, и очень неохотно идут на принятие того, что ты от своих трех 10000-лировых купюр хочешь получить сдачу в размере 1000 лир. Тут в чистом виде проявляется психологический аспект проблемы чаевых.

Проблема имеет и другие аспекты. В странах с высоким подоходным налогом чаевые выше, поскольку пересчитываются с учетом этого налога. Еще выше они в странах, чьи режимы тяготеют к марксизму. Эти режимы пропагандируют недостойное человека понятие, что чаевые унижают рабочий класс, и так основательно их искоренили, что рабочий человек вынужден топить свою грусть по ним в алкоголе. А для этого требуются чаевые. Массы отказываются от программной цели по воспитанию людей нового типа под названием классово сознательный пролетариат, так как рабочая мораль последнего запрещает ему брать чаевые. К сожалению, мы вынуждены усомниться в успехах этого воспитания, поскольку упомянутый пролетариат умер в Польше еще много лет назад при Валенсе.

В целом, можно сказать, что рабочие массы в этом вопросе всегда проявляют более гибкое понимание, чем их руководители. Самосознание масс в меньшей степени можно уязвить чаевыми, чем их малым размером — и в общем-то, чтобы уважить человеческое достоинство, их достаточно просто оставить на столе, где их и найдет официант. Хотя это, между прочим, увеличивает риск радостного удивления следующего посетителя.

Тут необходимо рассмотреть еще один аспект, который до того обычно опускался всеми моралистами, реформаторами и революционерами, а именно: чаевые содействуют социальному равенству. Официант, который утром навещает соседнюю парикмахерскую, распрощается там с приличной суммой на чаевые, а когда парикмахер пообедает в близлежащем ресторане, он так же даст официанту хорошие чаевые. Таким образом, создается полное равновесие между двумя различными категориями людей, что позволяет сделать крупный шаг в направлении бесклассового общества.

Однако, все эти глубокомысленные рассуждения не помогают разрешить ключевую проблему, а именно, какую сумму чаевых следует давать. Трезво рассуждая, с помощью чаевых покупают улыбку получателя или, по меньшей мере, его расположение, вместо того, чтобы он держался на оскорбительном расстоянии. Отсюда следует, что размер чаевых укрепляет твердость твоего характера. Чем неувереннее ты себя чувствуешь, тем выше сумма откупных, которые тебе придется заплатить за пару мгновений самоутверждения. Трудность заключается лишь в том, что приходится за долю секунды и без всякой посторонней помощи четко определить, во сколько тебе обойдется благосклонность пожилой матроны, что помогает тебе одеться перед выходом из кофейной.

Но этого недостаточно, ты еще должен правильно оценить злобный потенциал соответствующего получателя чаевых и его возможности испортить тебе остаток дня своим умышленным хамством. Как умудриться это сделать? Да хоть с помощью компьютера.

В Швейцарии правительство собирается узаконить чаевые, правда, в несколько противоречивом виде. С одной стороны, официантка, которая обслуживает тебя в безалкогольной чайной, надменно сообщает тебе, что чаевые уже включены в счет, с другой стороны, таксисту из-за канцелярской неразберихи ты должен доплачивать десятипроцентную надбавку. "С вас 10 франков и 1,50 за обслуживание", — сообщает он вам по прибытии на место назначения неопровержимые сведения, а на панели управления у него висит афишка, для гарантии написанная на двух языках: "Обслуживание не включено/Service not included", — вопиющее противоречие с действительностью, поскольку именно за обслуживание, что по-английски и называется "service", ты уже заплатил 10 франков.

Разумеется, было бы проще, если чаевые были бы включены в цену поездки.

Заплати 11,50 и выходи спокойно. Почему это не так, — принадлежит к числу загадок неисследованной человеческой души. Я не понимаю, почему обычно столь дружески настроенные таксисты настаивают на разделении таксы и чаевых. Я знаю только, что они не столь уж счастливы, как их коллеги во всем мире. Эти установленные законом чаевые способствуют росту их профессиональной гордости. Но они лишают их тех несравненных моментов внутреннего напряжения, которые сделали процесс вручения чаевых столь популярным повсюду.

Чаевые принадлежат к таким неотъемлемым атрибутам бытия, как светофор и смерть. Мы не можем их избежать. Мы, следовательно, обречены жить с чаевыми.

Остается лишь вопрос: ну, сколько же, черт побери, сколько чаевых давать?

Обязательная прививка

Перед отъездом я просматривал свои документы и с ужасом обнаружил, что мое медицинское свидетельство просрочено.

Разумеется, можно изъездить Европу вдоль и поперек, и никто тебя даже ни разу не спросит о медицинском свидетельстве. Но это опасная игра. Случаются неудачи, и молва утверждает, что однажды у одного дервиша во время путешествия в Тимбукту выросли на носу два прыща, — и его бумаги в каждом аэропорту начали проверять с настоящей истерией.

Между тем, действие введенной сыворотки от оспы ограничивалось тремя годами. А я уже был на четвертом.

— Это ужасно, — сказала самая лучшая из всех жен. — Ты, несчастный идиот, теперь тебе придется тащиться в это тупое Министерство здравоохранения, а там тебе какая-нибудь разочаровавшаяся в жизни медсестра загонит неизвестно какую иглу в руку. Рука, конечно же, вся распухнет, заболит, начнет адски зудеть, тебе будут говорить, что ты как бы переносишь легкий приступ оспы. Якобы бактерии, которые они в тебя ввели, погибают. Но нам еще ни разу не показывали их свидетельства о смерти.

Затем она собрала консилиум из друзей, знакомых и попутчиков по путешествию.

— Вашему мужу стоит попытаться поехать с просроченным свидетельством, — предложил инженер Глюк. — В аэропорту Хитроу, например, сидит настолько тупой проверяющий, что совсем не понимает написанное на иврите, поскольку читает его не в том направлении. Так что если Эфраиму повезет, он его проскочит.

— Верно, — добавила его супруга, — но если он даже и не проскочит, ему сделают укол прямо там, в аэропорту. Ему даже для протирки ничего с собой брать не потребуется.

Она была права. Ведь даже моя жена была убеждена в том, что существует только один способ защиты от медицинских учреждений и их дурацких приемов: сразу же после прививки следует запереться в ближайшем туалете и там долго тереть полотенцем место укола, пока весь введенный яд не выйдет из организма.

— Уж если хочешь чувствовать себя совершенно защищенным, — заключила всю эту болтовню самая лучшая из всех жен, — то вместо полотенца надо брать стерильную марлю.

Моя жена, как известно, приучена мыслить практически. Она отыскала в городе одну аптеку, которая продает совершенно особую антисептическую марлю для прививок. Некоторые используют вату или перевязочные полотенца, чтобы предотвратить распространение сыворотки по организму. Г-жа Блюм рекомендует в таких случаях одеколон: щедро вылитый на место укола, он быстро нейтрализует действие сыворотки.

— Или, — говорит она, — следует вести себя так же, как и при укусе змеи. Просто высосать все из ранки…

Короче, мы с самой лучшей из всех жен направились в самую современную клинику. Мы взяли с собой перевязочное полотенце размером со скатерть, литровую бутыль одеколона, марлю и большой рулон бумажных салфеток. Моя жена обыскала кухню на предмет металлических протирочных мочалок, но, к сожалению, их запас недавно вышел.

Плохое предзнаменование!

Процедуры в клинике с момента последнего посещения совсем не изменились. Я заплатил за посещение, закатал свой левый рукав и медицинская сестра ввела иглу в руку, пока самая лучшая из всех жен ждала со всем своим арсеналом за дверью. По моему болезненному вскрику она поняла, что медсестра ввела свое дьявольское снадобье довольно глубоко. Очевидно, для гарантии, что яд равномерно распределится по всему моему истерзанному телу.

— Чтобы такая симпатичная еврейская девушка могла такое сотворить с другим евреем, я не могла и представить, — сказала моя жена, когда болезненная процедура уже была позади.

Медсестра крикнула мне вслед:

— Неделю не купаться!

Во весь дух мы помчались к ближайшему туалету, но сегодня, к сожалению, был не мой день. Какой-то жестокосердный тип, по виду из молодежных криминалов, достиг его двери на одну роковую секунду раньше и заперся изнутри.

Меня окатил пот от ужаса.

— При оспенной инфекции дорога каждая секунда, — кудахтала самая лучшая из всех жен, пока мы кругами бегали по коридору. — Если немедленно не выдавить этих маленьких бестий, они сразу же начинают свой смертельный бег по твоим жилам.

Нервничая, мы носились по всей клинике в поисках спокойного уголка, где можно было бы начать лечение с помощью необходимых протирочных материалов, но все было занято ожесточенно трущимися пациентами. В большинстве помещений апатично сидели ленивые служащие, а снаружи, во дворе, в полном душевном спокойствии горделиво прогуливалась медсестра, которая иронично улыбнулась нам…

— Проклятие! — фыркнула моя жена. — В машину!

Мы подбежали к своей машине, запрыгнули в нее и только там, наконец, самая лучшая из всех жен в полном отчаянии принялась растирать мою ранку. Но упущенные минуты уже невозможно было наверстать. Уже перед самым вылетом моя рука начала зудеть, а где-то над Римом распухла совершенно. Когда мы, в конце концов, приземлились, я чувствовал себя, как ходячая оспина, и вскрикивал всякий раз, когда меня кто-нибудь трогал за плечо. Целую неделю я зверски страдал.

— Никак не могу понять, — пожаловалась моя жена. — Я ведь тебя растерла со всей тщательностью.

Мы обратились в наше посольство с запросом, каким образом могло это случиться, несмотря на то, что рана была обработана согласно всем правилам.

— Очень просто, — гласил официальный ответ. — Мы разработали для израильских граждан специальную новую сыворотку. Она действует только в том случае, если кожу в месте укола растирают.

Перевес

Нет-нет, ради Б-га не пугайтесь, никакого разговора о диете и калориях не будет. Речь пойдет о багаже, точнее, о пагубной привычке международных авиакомпаний облагать пассажиров, чей багаж превышает вес в 20 кг, тяжелым денежным побором.

А где, спрашивается, права человека? Что предпринимает Организация Объединенных Наций против этой открытой дискриминации? Какой-нибудь жирный пассажир с живым весом, скажем, в 115 кг, но багажом всего в 20 кг, свободно проходит через контроль, и напротив, маленький человек со своими 70 собственными кг, но с 25-килограммовым чемоданом, итого тянущий на смешные 95 кг, будет немедленно оштрафован.

По моему опыту, всякий взятый с собой багаж всегда превышает 20 кг. То есть при выезде из страны, может быть еще и нет, но уж при возвращении — наверняка. Не говоря уже о новом плаще, который приезжающий небрежно несет, перекинув через руку, в одном кармане которого спрятан электрический утюг, а в другом — японский транзисторный приемник. Но иногда перевес возникает по причинам, абсолютно не зависящим от электричества и Японии. Сам чемодан, даже если за границей вообще ничего не покупать, будет тяжелее, чем раньше, на пару килограммов. Знатоки утверждают, что вес любого отечественного товара за границей изменяется.

Другие винят во всем ядерные испытания. Как всегда бывает в таких случаях — авиапассажир, угнетаемый перевесом багажа, постоянно оказывается перед проблемой, как ему избежать угрозы доплаты. И каждый раз он пытается подобрать к даме, сидящей у служебной стойки, самый дружественный подход, и если ему это удается, то ее глаза начинают буквально излучать человечность, а в ее голосе дрожит самое искреннее сочувствие:

— Мне очень жаль, уважаемый господин, но у вас перевес в пять с половиной килограммов. Пожалуйста, оплатите его во вторую кассу слева.

Слова не могут выразить ту ненависть, которая охватывает в мгновение ока. Что эта персона, собственно, о себе воображает? И все только потому, что в билете написано, что запрещено брать с собой ручную кладь свыше 20 кг? Возжелать жену ближнего ведь тоже запрещено, но кто это соблюдает? Куда это нас всех может завести? В данном случае это ведет к начальнику службы перевозок авиакомпании, к этакому благовоспитанному, хорошо выбритому функционеру, который вежливо выслушает твои жалобы, персонально сопроводит тебя к служебной стойке и после короткого разговора с сидящей там бестией, предложит компромиссный вариант: оплатить перевес в пять с половиной килограмм во вторую кассу справа.

Ну, во всяком случае ясно одно: с этой авиакомпанией ты не полетишь больше никогда. Пусть берегутся эти воздушные разбойники с большой дороги! Ведь уже всем давно известно о состоянии их самолетов. Их ремонт и обслуживание давно оставляют желать лучшего. А уж обслуживание пассажиров — и того больше. Чтобы избежать недопонимания: меня огорчает вовсе не сама доплата, а унижение в случае ее обнаружения. Пара фунтов, которые необходимо доплатить, действительно, не играют никакой роли. То есть, они не играли бы никакой роли, если бы это действительно была пара фунтов. Но в действительности каждый килограмм перевеса стоит не меньше 20 фунтов, и все это умножается на излишек.

Один примерный глава семейства, возвращавшийся из диаспоры на историческую родину, вез своим бедствующим сыночкам игрушки, и фурия за служебной стойкой пыталась вытрясти из него за них 320 фунтов, как будто Израиль и без того не окружен со всех сторон врагами. Естественно, это вынуждает израильтян к самообороне. Так что он купил небольшую сумку, в которую сложил пять кокосовых орехов в качестве дорожной снеди, и впридачу к ним еще и велосипед.

Что вы сказали, девушка, — сумочка? Только самое необходимое в дорогу… Но в тот момент, когда ты поднимаешь ручную кладь, ни в коем случае нельзя показывать напряжения, поскольку там, внутри, только самые необходимые мелкие вещи, не так ли: зубная щетка, носовой платок, кокосовые орехи, — ибо в противном случае в ту же секунду эта дама бросит свой рентгеновский взгляд на весы, которые и без того уже показывают свыше 20 кг, и прошелестит сквозь ангельскую улыбку:

— Пожалуйста, поставьте вашу ручную кладь рядом с чемоданом.

И тут окажется, что ручная кладь весит больше, чем чемодан. И в этом, конечно, будут виноваты оба антикварных подсвечника. Потому рекомендуется ручную кладь оставлять где-нибудь в дальнем уголке зала отправления до тех пор, пока не пройдете регистрации. Вот почему аэропорты всего мира буквально забиты оставленными на время сумками ручной клади. Но случается и худшее. Девушка-рентгеновский глаз вручает тебе специальную ленточку, которая должна быть закреплена для контроля на твоей ручной клади, без чего ее нельзя брать с собой в самолет.

Опытные перевесчики противопоставляют этому акту саботажа так называемую коробочную стратегию. Она состоит в том, что в коробку для одежды, которую можно за гроши взять в любом аэропорту, запихивают все содержимое ручной клади и с пустой сумкой подходят к стойке, где ее даже добровольно ставят на весы, чтобы продемонстрировать положенный этикет. Затем назад, к коробке — весь перевес в сумку, потом с сумкой вперед — в самолет, и жизнь опять полна прекрасного.

Взмокшие израильтяне, с лихорадочной суетой набивающие свои ручные сумки содержимым коробок из-под одежды, стали обыденностью международного авиатранспорта. Основной язык общения в гардеробах — еврейский. И если какой-нибудь "Боинг" после взлета слегка накреняется, становится ясно, что именно на этом борту сидят израильские авиапассажиры.

Сказать по правде, нет ничего прекраснее неоплаченного перевеса. Новейшие психологические исследования показывают, что потребность не оплачивать перевес идет по силе сразу же за половым инстинктом. В любом случае, это ни с чем не сравнимое высокое чувство — садиться в самолет с ручной кладью весом в 32 кг. Что касается меня, то я летаю только из-за него.

Отъезд

Когда мы, я и моя жена, после долгих и взвешенных размышлений насчет поездки в отпуск пришли к окончательному решению, мы детально проработали наши планы.

Вроде бы все сходилось, только одна проблема оставалась открытой: что скажут дети? Ну, Рафи уже взрослый мальчик, с которым можно серьезно поговорить. Он понимает, что его папочку и мамочку пригласил король Швейцарии, и что королю не полагается отвечать отказом, иначе он разозлится. Так что тут все должно быть в порядке. Но как нам быть с Амиром? Ему всего два с половиной года, а в таком возрасте, как известно, дети наиболее активно атакуют родителей. Нам известны случаи, когда безответственные родители, уезжая в отпуск, оставляли своего ребенка одного на две недели, и несчастный червяк получал от этого множество комплексов, которые впоследствии приводили к полному отказу от уроков географии. Одна маленькая девочка из Нетании даже стала на этой почве левшой.

Я обсудил эту проблему за обедом со своей женой, самой лучшей из всех жен. Но как только мы использовали первое французское слово, на чело нашего младшего сына легла печать неописуемой, душераздирающей тоски. Он смотрел на нас своими большими глазами и спрашивал слабеньким голоском: "Засем? Засем?".

Ребенок стал уже кое-что понимать, в этом нет никаких сомнений. Ребенок достиг чувства самосохранения. Он так вешался на нас, наш маленький Амир, вот что он делал. Короткого немого взгляда было достаточно, чтобы мы немедленно отказались от плана зарубежной поездки. Стран на свете много, а Амир один. Мы не едем, и все тут. Почему, спросите? А как смог бы нам понравиться Париж, если для этого нам пришлось бы забыть о том, что Амир сидит где-то один в доме и пытается писать левой рукой.

Детей заводят не для удовольствия, как цветы или зебру. Иметь детей — это профессия, святой долг, смысл жизни. Если вы не можете принести своим детям жертвы, так лучше оставить все, как есть, и уехать в путешествие. Это и был как раз наш случай. Ведь мы так радовались предстоящей поездке, она была нужна нам физически и духовно, и нас бы очень расстроило, если бы пришлось от нее отказаться. Очень уж нам хотелось съездить за границу. Но что же нам поделать с Амиром, этим печальным, большеглазым Амиром? Мы посоветовались с г-жой Голдой Арье, нашей соседкой. Ее муж служит пилотом транспортной авиации и они дважды в год получают бесплатные билеты на самолет. Если мы правильно поняли, они доводят до своих детей эту новость постепенно, описывая им красоту заморских стран, куда они собираются лететь, и всегда возвращаются домой со множеством фотографий. Таким образом, ребенок разделяет радость родителей, что вполне сродни ощущению, как если бы он сам пережил это путешествие. Чуточку осмотрительности и понимания, и больше ничего не надо. Если бы сотню лет назад детям г-жи Голды Арье кто-нибудь сказал, что мамочка полетит в Америку, они впали бы в истерические судороги или стали бы карманными воришками. Сегодня же, благодаря успехам психоанализа и международного авиатранспорта, они спокойно примиряются с неизбежностью.

Мы решили обсудить это вместе с Амиром. Нам хотелось бы открыто поговорить с ним, как мужчина с мужчиной.

— Ты знаешь, Амирчик, — начала моя жена, — есть такие высокие горы в…

— Не уезжайте! — пронзительно вскричал Амир. — Мамочка-папочка, не уезжайте! Не блосайте Амила одного! Не надо никаких гол! Не надо ехать!

Слезы ручьем текли по его нежным щечкам, его вздрагивающее от страха тельце прижималось к моим коленям.

— Мы не уедем! — почти одновременно вырвалось у нас, спокойно, утешающе, окончательно. Все красоты Швейцарии и Италии, вместе взятые, не стоили даже самой маленькой слезинки из наших любимых голубых глазок. Его улыбка значила для нас больше, чем все альпийские луга. Мы остаемся дома.

Когда ребенок станет немного постарше, годам к шестнадцати или двадцати, можно будет вернуться к этой теме. На том проблема казалась решенной. К сожалению, возникла непредвиденная сложность: уже на следующей неделе мы снова решили ехать, несмотря ни на что. Конечно, мы любили нашего сына Амира, мы любили его больше всего на свете, но и зарубежные поездки мы тоже сильно любили. Мы же не должны отказывать себе в малом из-за чьей-нибудь малейшей неприязни.

Среди наших знакомых оказалась одна высокообразованная специалистка по детской психологии. К ней-то мы и обратились, изложив по очереди нашу деликатную ситуацию.

— Вы сделали крупную ошибку, — услышали мы в ответ. — Нельзя лгать ребенку, поскольку это наносит ему глубокую душевную травму. Вам следовало бы ему сказать правду. И ни в коем случае не пакуйте в тайне чемоданы. Наоборот, дайте малышу это видеть. Он не должен чувствовать, что вы хотите от него сбежать…

Придя домой, мы достали с чердака оба своих больших чемодана, открыли их и позвали Амира из его комнаты.

— Амир, — сказал я напрямки ясным, строгим голосом. — Мамочка и папочка…

— Не уезжайте! — закричал Амир. — Амил любит мамочку и папочку! Амил не останется без папочки и мамочки! Не уезжайте!

Ребенка охватила крупная, частая дрожь. Его глаза наполнились слезами, нос захлюпал, он ломал руки в отчаянии. Он был на грани шока, наш маленький Амир. Нет, мы этого не допустим. Мы взяли его на руки, мы ласкали и утешали его:

— Мамочка и папочка не уезжают… как ты мог поверить, Амир, что мамочка и папочка уезжают… Мамочка и папочка достали чемодан, чтобы посмотреть, нет ли в нем игрушки для Амира… Мамочка и папочка остаются дома… навсегда… на всю жизнь… и не уедут… всегда будут с Амиром… только с Амиром… тьфу на Европу…

Однако в этот раз Амир был довольно сильно потрясен. Снова и снова прижимался он ко мне, и в каждом новом всхлипывании слышалась всемирная боль поколений. Мы и сами были близки к тому, чтобы расплакаться. И чего мы только тут, во имя господа, нагромоздили? Что в нас такое вселилось, что мы смогли эту маленькую, нежную душу так грубо изранить?

— Не стой, как идиот! — воззвала ко мне жена. — Сбегай, принеси ребенку хотя бы жевательной резинки!

Слезы Амира прекратились столь стремительно, что можно было расслышать скрежет тормозов:

— Жвачку? Папочка плинесет Амилу жвачку из Евлопы?

— Да, мой маленький, конечно же! Жвачку. Много, много жвачки. С полосками.

Ребенок уже не плакал. Ребенок светился всем лицом:

— Жвачка с полосками, жвачка с полосками! Папочка Амилу жвачку из Евлопы пливезет! Папочка уезжай! Папочка скорей уезжай! Много жвачки для Амила!

Ребенок прыгал по комнате, ребенок хлопал в ладоши, ребенок был олицетворением радости жизни и счастья:

— Папочка уезжай! Мамочка уезжай! Оба уезжайте! Быстлей, быстлей! Засем папочка еще здесь? Засем…

И тут слезы снова накатили ему на глаза, его маленькое тельце затряслось, его ручки судорожно вцепились в чемодан и, напрягая свои слабенькие силенки, он потащил чемодан ко мне.

— Конечно же, мы уедем, Амир, малыш ты наш любимый, — успокаивал я его. — Мы уедем совсем скоро.

— Не сколо! Плямо сейчас! Мамочка, папочка сейчас плямо уезжайте!

В общем, нам пришлось несколько ускорить отъезд. Последние дни были просто мучительны. Малыш нас достал. Посреди ночи он раза по три просыпался, чтобы спросить нас, почему мы все еще здесь, и когда мы, наконец, уедем. Он очень уж вешался на нас, этот маленький Амир, очень уж вешался. Мы привезем ему много жвачки в полоску. Специалистка по детской психологии тоже получит пару упаковочек.

Австрия

Венский вальс титулов

Едва наш самолет остановился после приземления в венском аэропорту, как по громкоговорителям отчетливо прозвучало:

— Профессора Кишона убедительно просят подойти к стойке информации. Большое спасибо.

Пока мы проходили таможенный контроль, голос в динамиках вторично произнес приглашение:

— Господина доктора Кишона ожидают у выхода в зале прилета. Просим господина доктора Кишона пройти к выходу. Большое спасибо.

По правде, я еще не встречал официальных шуток такого рода, о чем и дал понять господам из комитета по встрече, ожидавших меня у выхода:

— Мило, что вы уже здесь, юноши! — сказал я непринужденно. — Между прочим, я не только не профессор, но даже и не доктор.

— Конечно, конечно, — понимающе кивнул руководитель делегации, аристократического типа джентльмен с седыми висками. — Позвольте вас познакомить с моими помощниками, уважаемый профессор… — И с этими словами он встречающих с небрежной элегантностью повел нас с моей отважной женой вдоль строя: — Доктор Кишон, это придворный советник профессор Манфред Вассерлауф… Позвольте вам представить, профессор Кишон, г-ну коммерческому советнику профессору доктору Штайнаху-Ирднингу… а вот, профессор Кишон, наш городской инспектор транспорта, парковочный советник доктор Вилли…

Доктор Вилли был, как вскоре удалось установить, водителем нашего автомобиля, но облачен, как и все остальные, в темный костюм с серебристо-серым галстуком. Он приветствовал нас учтивым поклоном, слегка склонившись над рукой моей раскрасневшейся жены с благозвучным "Целую ручку, милостивая госпожа" с последующим соответственным действием.

— Они ненормальные, — прошептал я своей спутнице. — Ничего иного просто невозможно представить.

— Вы ошибаетесь, — возразил коммерческий советник проф. д-р Штайнах-Ирднинг на беглом иврите. — Так принято здесь, в Вене. В этом вы еще убедитесь за время вашего пребывания.

Пока мы ехали в отель, он пролил еще немного света на положение вещей.

— Вообще-то меня зовут Штайн. Моше Штайн. Три года назад я приехал из Израиля по одному деловому вопросу. И поначалу тоже все время возражал, когда меня повсюду называли профессором. Но спустя некоторое время я сдался. Сопротивляться бесполезно. Позднее я добавил к своему примитивному имени вторую половину "ах-Ирднинг", а к дню рождения получил от своего зятя, работающего в магистрате, титул доктора.

— Но вы также и коммерческий советник, не так ли?

— Конечно. Я открыл в центре города небольшую текстильную лавочку.

Как далее сообщил нам бывший Моше Штайн, с того дня, как пышная австрийская феодальная монархия превратилась в умеренную демократическую республику, жители страны начали испытывать беспокойную тоску по звонким титулам ушедшего времени.

— Здесь, например, письмоносцы не почтальоны, а старшие почтовые служащие, — просвещал нас коммерческий советник-профессор-доктор. — Не официанты, а шефы. Не служащие, а канцелярские советники. И каждый добавляет к своему титулу еще доктора или профессора.

— А где получают эти титулы?

— Есть разные источники. С самого начала профессорский титул был арендован президентом страны по рекомендации не то государственной коллегии, не то одной из двух коалиционных партий. Позднее докторат был взят бургомистрами крупных городов на основании собственных решений. А сейчас на Каринтийской улице[4] есть книжный магазин, где без особого труда можно приобрести титул приват-консульта по литературе.

— Но этот титул не имеет никакого смысла, даже если кто-то его и носит! Разве вам это непонятно, сударь?

— В этом вы не совсем уж и не правы. Тем не менее, я прошу вас величать меня профессорским титулом.

Располагаясь в отеле, я заполнил карточку гостя. Исполняющий обязанности управляющего советника по вопросам отеля, называемый в некоторых отсталых странах "портье", взял мой формуляр в руки, скользнул по мне укоризненным взглядом и дописал перед моим именем "Профессор". После этого он столь же заботливо, сколь и галантно поцеловал протянутую руку моей супруги и указал нам на лифт.

— Пардон, ваше превосходительство — на какой этаж изволите? — спросил лифтер.

— На третий, профессор.

Мы уже считали, что все в ажуре, но чуть позже я допустил крупную ошибку. Когда мы снова появились в холле, нам попался навстречу еще один из членов комитета по встрече:

— Позвольте мне, профессор, познакомить вас с председателем моего личного секретариата, — сказал я, указывая на свою супругу.

К моему удивлению, упомянутый господин ограничился одним лишь беглым целованием руки, после чего отвернулся, заметно разгневанный.

Приемный советник Штайн, видевший эту сценку, поспешил к нам:

— Уж не обратились ли вы к этому господину с титулом профессор?

— Да.

— Б-же мой! Вы же его смертельно оскорбили.

— Но чем?

— Поскольку он и в самом деле профессор…

Очевидно, мы слишком быстро решили, что освоились с австрийскими порядками и даже не подумали о том, что тут где-то еще могли быть люди, которые преподавали в университете и действительно являлись профессорами.

— Но как же я должен был его величать? — робко поинтересовался я.

— По меньшей мере, надворный советник, профессор университета, приват-доцент доктор-доктор. Это абсолютный минимум.

Я немедленно поспешил к столь тяжело раненому мною с поклоном:

— Высокочтимый господин надворный советник, профессор университета, приват-доцент доктор-доктор — как ваши дела?

— В порядке, — кивнул упомянутый, и его голос заметно потеплел. — Спасибо, профессор. Вы, очевидно, только недавно сюда прибыли, а?

— Вы совершенно правы, господин надворный советник, профессор университета, приват-доцент доктор-доктор…

Наконец-то я избрал правильный тон. Это было несколько утомительно, однако, не без пользы, и я начал понимать, почему сейчас так много австрийцев чувствуют себя счастливее, чем перед войной. Через два дня я поймал себя на чувстве неприязни к людям, пропускавшим мои титулы доктора или профессора. Каждому свое, если позволите. Моя супруга, самая лучшая из всех жен, также ввела себе в привычку, всякий раз, когда речь шла обо мне, вплетать ненавязчиво "мой муж, старший литературный советник". Я же за это называл ее "доктор музыкологии" (играет же она немного на фортепьяно).

В титулах есть еще нечто такое, что невозможно отрицать. Сидишь, например, в холле отеля, видишь некоего юного профессора в униформе мальчика-лифтера с визиткой в петлице и слышишь, как он зовет:

"Профессора доктора Кишона к телефону, пожалуйста!".

Против такого и возразить нечего.

Можно позволить ему многократно пробежать по всему отелю и порадоваться этим выкрикам. А если есть настроение, можно и самому себя позвать подобными выкриками. Ничего удивительного, что у нас буквально разрывалось сердце, когда настал час нашего расставания со столицей Республики Австрия.

— Профессор, — обратилась ко мне жена, когда мы садились в самолет авиакомпании Эль-Аль, — как здесь было чудесно.

— Просто здорово, госпожа доктор, — сказал я, целуя ее руку. — Целую ручку.

Над Средиземным морем впал я в глубокий левантийский сон. Мне снилась сиятельная фигура кайзера Франца-Иосиф Первого в сверкающей, увешанной орденами униформе.

— Ваше величество, — трепеща, промямлил я. — Имперско-королевско-апостолическое величество… Всемилостивейший господин…

— Оставь эту белиберду, — прервал меня помазанник. — Зови меня просто Франци.

Пальтовые ведьмы

Весьма неблагоразумно посещать венские заведения общественного питания в холодное время года. И даже в прохладное время года. Совершенно точно говорю: в это время требуется пальто. И того, кто пренебрежет этим советом, подстерегает опасность, не говоря уже о многодневном приеме успокоительных таблеток.

Едва ты заходишь в кофейню, ресторан или какое-нибудь кафе, и входная дверь еще не захлопнулась, перед тобой, словно вырастая из пола, возникает фигура австрийской женщины и говорит:

— Гардероб.

Это не то заклинание, не то проклятие. Оно парализует тебя мгновенно. Если таковое у тебя есть, сдирает с тебя старая ведьма пальто и тащит его в темный угол, где ты его снова получишь, только уходя из заведения, и только уплатив выкуп. Насколько велик выкуп, тебе никто не сообщит, однако выдача пальто сопровождается таким диалогом:

— Большое спасибо.

— Сколько с меня?

— Как обычно.

— Ну, и сколько это будет?

— Сколько вам будет угодно. Большое спасибо.

Хотел бы я видеть того, кто после этого осрамит себя разоблачением, что ему угоднее всего вообще ничего не дать! Ведьмы знают, что делают. Они принадлежат к тем неистребимым представителям венского уюта, равным которым нет на свете. Их острый взгляд вошел в поговорку, их бдительность находится в полярной противоположности дряхлости их членов. Никто не ускользнет от них. Ни одна муха не сможет пролететь внутрь заведения без того, чтобы прежде сдать пальто.

Я вспоминаю, как однажды во всемирно известном кафе Захера мы решили перекинуться парой слов с одним закадычным другом. Ведьма из персонала заслонила мне дорогу:

— Гардероб.

— Одно мгновение, — пропыхтел я, пробегая дальше (и надеясь убедить ее спешностью обстоятельств). — Мне только на секунду. Я тут должен только одну новость передать.

Ведьма меня даже не слушала. С удивительным проворством она снова встала у меня на пути и блокировала мою попытку обхода маневром, который в хоккее известен под названием "body check"[5]. Когда я вырвался, она перешла к американскому футболу, прыгнула на меня сзади и обхватила крутым таклингом[6] мои колени. Невозможно было поверить, что такая мускульная сила скрывается в столь тощих руках. После короткой рукопашной она уже держала мое пальто в одной руке, другой мгновенно выхватила одежную щетку из своей накидки и смахнула с меня следы борьбы, причем можно было снова услышать ее "спасибо". Затем она вручила мне номерок с выбитым на нем многозначным числом и исчезла.

Я сунул номерок в карман, вошел в кофейню, крикнул своему сидящему неподалеку приятелю: "Оставайся тут до половины восьмого!", повернулся и несколькими мгновениями спустя стоял у чулана, в котором скрылась ведьма.

Она как раз искала там крючок для моего пальто.

— Позвольте, — сказал я. — И позвольте в последний раз.

Засим я вручил ей десять шиллингов[7], будучи уверенным, что она после столь высокого по всем международным стандартам гонорара успокоится надолго. Она безмолвно взяла серебряную монету. Моя щедрость не произвела на нее никакого впечатления.

Потому что деньги вообще не радуют венских пальтовых ведьм. Их радует пальто. Оно радует их потому, что дают возможность нападать на его носителя, портить ему настроение и подчинять своей воле. В этом смысл их существования. И за это они упрямо держатся. Если их лишить пальто, они мгновенно разрушаются. Они одержимы пальто, как иные гашишем.

Какие-то разгневанные граждане однажды предприняли организованное сопротивление, сформировали ударную группу, штурмовали ресторан и там разбежались по разным направлениям. Это было жуткое зрелище, когда внезапно не одна, а целых три пальтовых ведьмы просвистели через зал и с пронзительными криками "Гардероб!" рвали у сидящих пальто с плеч.

Думаю, так же сталкивались бы скалы в Вальпургиеву ночь, произойди она зимой.

Один видный австрийский писатель, с которым я дружил долгие годы и чьими переводами чрезвычайно восхищался, даже разработал настоящий гардеробный комплекс. Он прокрался через непросматриваемый черный ход в кофейню, сел за столик и с подергивающимся глазом ожидал, как персонаж из гоголевской "Шинели", появления ведьмы. Когда она подлетела к его столу, — а это было неизбежно, — его охватил озноб, он стал кутаться в теплую одежду, обхватил грудь одной рукой, а вторую вытянул вперед, обороняясь.

— Я не отдам вам пальто, — выдавил он. — Я замерз. У меня температура. Доктор запретил мне. Я не хочу!

В ответ — и я не раз видел такое собственными глазами — ведьма неподвижно стояла перед ним и долго, безмолвно рассматривала его всепроницающим оком, пока он не отвернулся. В это мгновение она обрушилась на него и искусным захватом содрала пальто, каковое триумфально и уволокла.

— Как же так? — спросил я директора. — Где это записано, что нельзя входить в ресторан, не сняв пальто? С собакой — понятно. Но пальто?

— Это запрещено, — ответил директор. — Стулья предназначены для посетителей, а не для пальто.

— Даже если ресторан наполовину пуст, да?

— Даже тогда. Кроме того, пальто не должно мяться.

— Но то же самое с ним будет и в гардеробе.

— Возможно. К сожалению, этого мы предотвратить не можем. Но мы можем не допустить этого здесь, в ресторане.

Уговоры не помогали. Не помогали и в других местах. Однажды я сидел себе смирно в кино, как вдруг кто-то затормошил мое пальто. Какая-то старая ведьма подползла ко мне и проскрипела снизу:

— Гардероб.

Рассказывают, что один южноамериканский плантатор, которого венские пальтовые обычаи вывели из состояния душевного равновесия, как-то появился в кофейне в одной шубе и после обычной обработки гардеробной ведьмой предстал совершенно голым. Ведьма молча вручила ему номерок и ничем, кроме как пожатием плечами, не ответила на его криком задаваемый вопрос, куда он должен этот номерок засунуть. В конце концов этого бесноватого увезла скорая помощь.

Только лишь раз повезло мне пробраться через холл отеля в обход тамошней ведьмы и достичь лифта прежде, чем она мной завладела. Но когда я поднялся на 16-й этаж, она уже стояла перед дверьми лифта, сказала "Гардероб" и исчезла с моим пальто в его глубине. В ночь перед моим отъездом я услышал в темной комнате странный шорох, идущий из платяного шкафа. Я щелкнул выключателем, поднялся и открыл дверь шкафа. Внутри стояла пальтовая ведьма и занималась тем, что прикрепляла номерок к моему пальто.

— Сколько с меня? — спросил я.

— Сколько вам будет угодно.

И тогда я ей дал, наконец, пинок под зад. Это было, как я сказал, ночью. И конечно же, это был сон. В жизни я этого никогда не делал. Для этого я слишком хорошо воспитан. Но во сне об этом иногда забываешь.

Ваш номер, сэр

Прошлым летом я решил предоставить себе полноценный, масштабный отпуск в Зальцбурге. Мой выбор пал на супер-делюкс-отель с собственным полем для гольфа, собственным оборудованием для игры в крикет и, как можно было видеть из проспекта, еще много с чем собственным.

Дверку такси мне открыл паж в угнетающе изысканной ливрее, подхватил мой чемодан и спросил:

— Какой у вас номер, господин?

— Я этого не знаю, — ответил я. — Я еще только приехал.

Паж махнул мне рукой в сторону полностью отделанной мрамором регистратуры, где агент тайной службы ознакомил меня с номером моей комнаты: 157. Этот номер паж немедленно внес в свою записную книжку.

Тайный агент выдал мне ключ от номера, выполненный из 24-каратного золота и украшенный бриллиантом.

Я вступил в комнату, носящую номер 157, и начал раскладывать вещи. Но когда я решил вымыть руки, оказалось, что в номере нет мыла. Я крикнул рабыню. Она принесла мне упакованное в целлофан, импортированное из Голливуда мыло и спросила:

— Какой у вас номер, простите?

— 157, - ответил я.

Рабыня вытащила записную книжку и аккуратно написала на новой страничке: "157".

Теперь уже с вымытыми руками я проследовал в обеденный зал отеля, где — не обременяя надоедливыми вопросами — передо мной поставили чашку чая и два тоста. Поскольку тосты мне очень нравятся, я попросил еще один.

— Номер? — спросил официант с чопорностью дипломата предпенсионного возраста. "157" было надлежащим образом зафиксировано в записной книжке.

Возвращаясь к себе, я решил справиться у бригадного генерала, служащего в качестве портье, о точном времени.

— Мой номер 157, - сказал я. — Который час?

— 5.32, - ответил бригадир и внес номер 157 в толстую книгу.

Я переоделся к ужину, попросил одежную щетку (157), а позже — и газету (157). Поскольку постоянный бухгалтерский учет номера постепенно начал меня нервировать, я направился к будуару директора отеля и был удостоен аудиенции.

— Зачем, скажите на милость, я должен по любому поводу сообщать свой номер? — спросил я.

Его превосходительство смерил меня неодобрительным взглядом и ответил носовым его императорского и королевского величества австрийским:

— Все работы, которые не включены в стоимость проживания, вставляются в отдельный счет, милостивый государь. Потому члены нашего штаба должны быть проинформированы о номере проживающего, милостивый государь. Какой у вас номер, милостивый государь?

— 157.

— Благодарю, милостивый государь, — сказал его превосходительство и пометил: — Инф. для № 157.

157 стал лейтмотивом всех моих дней. Я не осмеливался обратиться к кому бы то ни было без того, чтобы немедленно не назвать номер комнаты.

Когда однажды я заказал грейпфрутовый сок и не получил его, я попросил официанта подумать, не следует ли ему внести в свою записную книжку "Нет грпфр. для 157".

Также и в церемонию представления закрались весьма странные манеры. Она напоминала собой тюремный двор. Встречаясь с кем-либо, я называл не свое имя, а говорил: "157. Очень приятно".

— Взаимно, — отвечал принц Вайнгартнер, он же секретарь отеля, и немедля писал в записной книжке: "Представлен № 157".

Но однажды ситуация переменилась. Я как раз сидел на аметистовой террасе отеля и втягивал полными легкими озонированный вечерний воздух, когда ко мне подошел надзиратель, держащий в руке записную книжку.

— 157, - сказал я учтиво. — Свежий воздух.

— 57, - записал надзиратель. — Спасибо, милостивый государь.

Я собрался было сообщить ему об ошибке, но какая-то сила удержала меня. Странные мысли вертелись в моей голове и концентрировались на совершенно новых возможностях…

Вечером в ресторане я заказал очень большую и очень прожаренную порцию телячьей печенки.

— Ваш номер? — поинтересовался официант, бывший полковник королевской лейб-гвардии.

— 75, - ответил я.

— 75, - уточнил полковник. — Спасибо, милостивый государь.

Так и пошло, и я мог в течение последующих дней удовлетворять такие желания, о которых ранее мог мечтать только курильщик опиума. Дважды выезжал я на лично для меня одного заказанном лимузине (75), трижды заказывал я исполнение местным дуэтом танца живота (75) и один раз — труппу лилипутов (75).

Все самое лучшее было для меня теперь доступно. Отпуск бывает только раз, так чего мелочиться. Хочешь быть мелочным — сиди лучше дома или купи себе апельсиновую плантацию.

После двух чудесных недель я покидал отель. Принц Вайнгартнер вручил мне от его высокопревосходительства директора скрепленный его высочайшей подписью счет. Он составлял 12000 шиллингов.

В эту сумму были включены заказы, не входившие в стоимость проживания, такие, как мыло (50 шил.), информация (431 шил.), поглощение вечернего воздуха (449 шил.) и пара других мелочей.

Мужественными рукопожатиями я попрощался с персоналом. Бригадиру я дал 100 шиллингов, его адъютанту 50 шиллингов.

Когда я уже садился в такси, у регистратуры разыгралась безобразная сцена. Толстый, гладкоголовый господин бился там в приступе бешенства, рвал все бланки счетов в мелкие клочки, изрыгая при этом бессвязные проклятия — поскольку и не думал платить 26000 шиллингов за 29 порций жареной телячьей печенки, которые он не только не заказывал, но и не жрал, не говоря уже о прочих непонятных штуках.

Это было действительно стыдно. Ну, разве нельзя такие пустяки, да еще в столь цивилизованной стране, как Австрия, урегулировать иначе, чем таким несдержанным ревом?

Америка

Мне нужен агент

Во время полета в Голливуд моим соседом оказался хорошо сохранившийся, весьма упитанный пятидесятилетний мужчина, который проводил время в довольно шумной дремоте. Где-то над Чикаго я решил, что с меня достаточно, и потряс его за плечо:

— Извините, вы не знаете, когда мы прилетаем в Голливуд?

— Понятия не имею.

— Разве вы не живете в Голливуде?

— Нет.

— А чего же вы туда летите?

— Откуда я знаю? Спросите моего агента.

В нескольких последующих предложениях м-р Максвелл — так его звали — внес полную ясность в то, что я — бестолковый иностранец, новичок, поросль зеленая без малейшего понятия об американских обычаях. Когда же я ему на вопрос, кто мой агент, абсолютно чистосердечно вынужден был признаться, что у меня его вообще нет, он чуть не упал с кресла:

— Силы небесные, как же вы можете жить без агентов? Кто хлопочет о вашем хозяйстве? Кто заботится о вас?

— Вероятно, Господь, — робко пробормотал я.

Максвелл недоверчиво покачал головой, но ничего не сказал, поскольку ему в этот момент — мы как раз миновали Техас — передали телеграмму, которую он дал и мне мельком пробежать взглядом: "Погода в Голливуде неустойчивая рекомендую серый пуловер 20.45 обед с президентом Парамаунт привет — Мо".

— Вот видите, — кивнул Максвелл. — Все, что вам нужно — это хороший агент.

И он принялся разъяснять мне, что агенты — это важнейший национальный институт Америки. Само собой разумеется, так сказал он мне, задачи агентов не ограничиваются выбором цвета пуловера; в большей мере они относятся к области паблисити, общественной значимости, профессионального роста. Хороший агент имеет своей целью не что иное, как найти единственную и неповторимую возможность прославить своего клиента, возвеличивать его и восхвалять, громко и непрерывно, на земле, в небесах и на воде, до последнего дыхания, до последнего чека, во веки веков, аминь.

Возвышенные слова Максвелла глубоко впечатлили меня. Поскольку он не делал ни малейшего перерыва в своем повествовании, я поинтересовался, кто он по профессии.

— Я агент, — ответил он. — А что?

— Да, но… Если вы сами агент, зачем же вам тогда нужен еще один агент?

Максвелл снисходительно усмехнулся.

— Я отношусь к высшему рангу. Самого лучшего качества. Но могу ли я сам себя представлять как самого лучшего в мире агента? Так не годится. Это должен за меня сделать кто-то другой. Для этого мне и нужен свой агент.

Мое полное зависти восхищение Максвеллом продолжало расти и после приземления. Уже когда мы покидали самолет, из всех динамиков раздалось многократно повторенное объявление:

— М-ра Максвелла просят пройти в голубой "Кадиллак" у зала прибытия… повторяем… голубой "Кадиллак"… М-р Максвелл… голубой "Кадиллак"…

В зале прибытия его встречал сияющий от счастья тип управленческого вида с большим букетом цветов. Никакого сомнения: это был тот самый верный Мо, телеграфировавший ему в самолет о сером пуловере. Я же, наоборот, остался один, брошенный со своими чемоданами, бедным сироткой без адреса, без надежды, без дороги в большой мир, без агента. Побродив, я обратился к принцессе за информационной стойкой:

— Простите, вы не могли бы снять для меня хороший отель?

Принцесса взмахнула своими необычайно длинными ресницами:

— Вам что, ваш агент не забронировал номер?

Я не решился сказать ей правду и лишь молчаливо понурился. Поскольку она не могла снять для меня отель, а лишь дала адреса двух приличных агентов, я попытался сам дозвониться в отель Беверли Хиллз.

— Сожалею, мистер Китчен, у нас все занято, — сказал дежурный. Вот и весь разговор.

Я поволок свое усталое тело и три своих свинцово тяжелых чемодана на стоянку такси и попросил отвезти меня в отель.

— В какой отель, мистер?

— Хоть в какой.

Водитель повернулся и посмотрел на меня.

— Нет, — сказал я. — У меня нет агента. Но все же поедем отсюда.

Когда мы прибыли в Беверли Хиллз, я сразу заметил голубой "Кадиллак", стоящий перед входом, и Мо, стоящего перед "Кадиллаком". Это был знак свыше.

Я приказал остановиться и подбежал к Мо:

— Мо, — пролепетал я, задыхаясь. — Возьмите меня, Мо!

Мо испытующе оглядел меня сверху донизу. После того, как я в течение минуты стойко выдержал его взгляд, он вытащил из кармана маленькую записную книжку и выдернул ручку с золотым пером:

— Завтра в половине десятого у вас телевизионное интервью с Си-Би-Эс, студия Ф. В четверть первого встреча с Эдди Хоппером. Без четверти два ланч с продюсером Парамаунт. В три придут фотографы. Не забудьте свою гитару.

— Но я не эстрадный певец, Мо, я…

— Если у вас есть кто получше меня — я уступаю, — рявкнул Мо. — А сейчас идите-ка в отель. Номер 2003. Завтрак в восемь. Два яйца всмятку. Это полезно для вашего голоса. Подпишитесь вот здесь.

Он протянул мне отпечатанный формуляр, из которого я при ближайшем рассмотрении понял, что я от всех своих последующих доходов — на территории Соединенных Штатов, Британской империи в границах 1939 года, и прочая, и прочая — должен буду отчислять своему агенту 20 %, вне зависимости от того, получены ли вышеозначенные доходы от работы, в порядке наследования или в виде карточных выигрышей.

— Это пожизненный договор, Мо? — поинтересовался я по какому-то внутреннему наитию.

— Само собой, — ответил Мо.

— Тогда я не подпишу, — заупрямился я, застегнул свой чемодан и направился через холл к регистратуре.

Мо крикнул мне вслед, что не стоит беспокоиться, свободных номеров нет. И что мне не стоит делать опрометчивых шагов. Но я уже знал, что делать. И, представ перед портье, я заявил:

— Меня зовут Гиман Шварц. Я агент м-ра Китчена, литературного советника Пентагона и автора книги Толстого "Война и мир". Мне нужен номер с ванной, причем немедленно.

Из своего номера я набрал номер Эдди Хоппера:

— Эдди, дорогуша, — пропел я, — знаешь ли ты, на кого я сейчас работаю? Не поверишь — на Китчена. Да, точно. Это фантастический парень, правда? И ты умрешь от любопытства, как это произошло…

В среду я известил о своем визите президента Парамаунта и обещал ему обеспечить все права на новый, сенсационный сценарий Китчена. Уже через несколько дней я установил с этим бездарным тупицей самые лучшие отношения, и его карьера с тех пор была обеспечена на годы. Со мной же вести переговоры никто из партнеров не хотел. Все они предпочитали иметь дело непосредственно с моим агентом. Я стал лишним. И действительно, кому нужен писатель? Все, что мне требуется — это хороший агент.

Застрахованный

После перелета, состоявшего исключительно из провалов в воздушные ямы и вживую напомнившего нам переправу через Ла-Манш, мы приземлились в Нью-Йорке. Дядя Гарри и тетя Труда уже ждали нас в аэропорту и трогательно упали нам на шеи.

— Как прошел полет? — спросила тетя Труда.

— И не спрашивайте, — ответила моя жена. — Над океаном мы попали в страшную бурю. Мы уже думали, что не выживем.

— Позвольте, — сказал дядя Гарри. — А разве у вас нет страхового полиса?

— Есть.

— Ну, так о чем волноваться?

Следует знать, что дядя Гарри, с тех пор, как получил американское гражданство, стал образцовым американцем и страхует все, что только можно застраховать. В этом и заключается причина его нынешних манер, его внутренней энергии, его жизненной силы. Ему уже 59 лет, дяде Гарри, — но когда видишь его в хорошо подогнанной спортивной куртке, ярком галстуке и с ослепительной улыбкой, — ему не дашь больше 65.

— Чего мне еще бояться? — спрашивает дядя Гарри. — Я застраховал жизнь на 200000 долларов, что включает в себя: естественную смерть, насильственную смерть, смерть от самоубийства, смерть в результате несчастного случая, помешательства, похищения, нахождения в тюрьме. Ну, и что вам еще?

Гордо провел он нас по своему домику в сером пригороде Нью-Йорка. Центральное отопление стоило ему 15000 доларов, гараж с поднимающейся дверью, открывающейся и закрывающейся автоматически, 5000 долларов. На сколько он оценил мебель, я так и не выяснил. На стенах висела пара голландских гравюр по дереву, весьма приличные вещицы 2000-долларовой школы; они были застрахованы на 12000 долларов от возможного обнаружения подделки. Библиотека порадовала дорогостоящей страховкой от пожара, пожелтения, заплесневения и прочтения страниц. Страховка захватывающего вида из окна включала землетрясение, торнадо и пробегание стада быков. А в саду радостно щебетали птицы, поскольку знали, что застрахованы от разорения гнезд, болезни попугаев и соколиной охоты.

— Жену я застраховал на 100000 долларов, — прошептал дядя Гарри мне на ухо. — Иначе это будет нерентабельно. Я же должен возместить 30000 долларов страховки за ее развод с первым мужем…

Нью-Йорк — это не Америка

Если где-то в нашем маленьком мире и существует государство в государстве внутри государства, так это город Нью-Йорк в штате Нью-Йорк в Соединенных Штатах[8] Америки.

Нью-Йорк имеет больше жителей, больше дорожных происшествий, больше выставок, больше новостроек и больше порока, чем в любом другом городе мира. Кроме того, там находятся Организация Объединенных Наций, Барабара Стрейзанд и король Саудовской Аравии. Нью-Йорк также богат облаками и открыт 24 часа в сутки. На свете он только один такой. И слава Б-гу.

Американцы очень гордятся Нью-Йорком. Когда приходится знакомиться с остальным континентом, каждый встречный немедленно спрашивает:

— Как вам понравилась Америка? И что вы скажете о Нью-Йорке?

— Америка — просто прелесть, — отвечаю я в таких случаях, — а Нью-Йорк — милый, приветливый город.

На этом тема была бы исчерпана, и моя американская карьера потерпела крах, если бы в Вашингтоне, округ Колумбия, ей не придали новый аспект. Один гостеприимный гражданин этого относительно небольшого и относительно красивого города пригласил меня в ресторан с кондиционером и, естественно, задал там непременный вопрос о моем мнении по поводу Америки и Нью-Йорка.

— Нью-Йорк — милый город, — затянул я свою обычную песню, — но на мой вкус, немного шумный.

— Секундочку, — остановил меня мой хозяин. — Я это должен рассказать своей жене.

Он достал телефон и после пары вводных фраз заговорил обо мне:

— Очень славный, — услышал я его слова. — Но терпеть не может Нью-Йорк. Тамошний шум просто сводит его с ума.

Затем он, выжидательно держа трубку в руке, обратился ко мне:

— Жанетта хотела бы знать, не обратили ли вы также внимания на обилие мусора в Нью-Йорке?

— Еще бы! Это просто мерзость какая-то!

— А сирены и стрельбу по ночам?

— Лучше не напоминайте!

— Моя супруга хотела бы пригласить вас на ужин, — известил он меня через несколько секунд.

Это было мгновение истины. Это тем же вечером в доме моего новоприобретенного друга Гарри подтвердили многие изысканные гости, которых он пригласил в честь меня и которые обступили меня плотным кольцом, с коктейлем в руке и жаждой мести в глазах.

"Расскажите нам что-нибудь ужасное про Нью-Йорк", — умоляли меня их взгляды. — Вы как иностранец должны быть беспристрастны. Ругайте же его!".

Ну, это я — пожалуйста.

— Нью-Йорк страшно действует на нервы, — мимоходом заметил я. — Я не смог бы прожить там и двух лет.

— Еще! — простонали с закрытыми глазами столпившиеся вокруг дамы. — Дальше, дальше!

— Нью-йоркские мужчины неэлегантны, небриты и скупы. Нью-Йорк — это не Америка.

— Гениально, — простонал какой-то молодой газетчик. — Это же заголовок моей завтрашней статьи! — И он исчез.

На следующий день во всех ведущих газетах города рядом с моей фотографией красовался огромный аншлаг: "Израильский ученый ненавидит нью-йоркскую истерию", — и как подзаголовок: "и любуется великолепными красотами Вашингтона".

Известие, подобно степному пожару, распространилось от побережья к побережью. Когда я в Хьюстоне, штат Техас, выходил из самолета, меня уже поджидала толпа ковбоев, разъедаемых комплексом неполноценности[9].

Руководитель делегации, ростом под два метра, обратился ко мне:

— Эй! Не вы ли тот малый, что везде ругает Нью-Йорк?

— Все зависит от того, — ответил я, — что вы здесь мне предложите.

Был предложен номер в "Хилтоне", лимузин с персональным шофером и безграничное количество виски со льдом. На торжественный обед, данный в мою честь мэром города, съехались нефтяные магнаты со всей округи. Они молча занялись своими стейками. Они безмолвно и неподвижно вперили в меня свои взгляды, полные ожидания. Я дал напряжению немного окрепнуть, прежде, чем начать представление:

— Господа, — сказал я, — я предлагаю тост за ваше здоровье. Вот только в Нью-Йорке это у вас не получится. Это вообще не город, а какой-то огромный, злобный притон наркоманов. Его было бы неплохо окружить полицейским кордоном.

Громоподобные аплодисменты, разразившиеся вслед за моими словами, заставили содрогнуться все окрестные стада быков. А после моего телевизионного интервью ("Средний нью-йоркский великан на 3 дюйма ниже среднего техасского гнома") мне вообще пришлось отбиваться от многочисленных приглашений, посыпавшихся со всех сторон изо всех штатов. Человека, взявшего затем дело в свои руки, звали Чарли. Представился он мне так:

— Вы — экстра-класс. Выше Гималаев. Ваш трюк с Нью-Йорком проходит на "ура". Вам нужен только агент. Меня зовут Чарли.

И мы заключили с ним контракт на год. Чарли напечатал проспект с прайс-листом, который в наглядной форме давал обо мне необходимую информацию и стоимость мероприятий:

"Общие заметки о перенаселенном Нью-Йорке: приглашение к обеду (шесть блюд).

Детальное описание морального разложения: проживание и обслуживание на два дня в первоклассном отеле.

Пикантные детали ночного разбоя (с яркими примерами): шесть дней в отеле класса люкс. Скидки для обществ.

Каждую среду — также и по утрам.

Заказывайте уже сейчас!".

Городской стадион в Лос-Анджелесе, где Билли Грехем проводил свои проповеди, едва вместил всех желающих. Чтобы не испытывать понапрасну терпение людей, губернатор Калифорнии ограничился только кратким приветствием в двух предложениях:

— Наш всемирно известный, везде побывавший друг только несколько дней назад вырвался из нью-йоркского ада. Послушаем, что он расскажет.

Я взял микрофон:

— Дорогие друзья, достойные зависти жители Западного побережья! Не раз несравненная красота вашего города терзала мою душу, когда я пытался забыть о ней, терпя страдания в Нью-Йорке. Но сейчас, когда я опять с вами, я уже не испытываю никакой ненависти к этому современному Содому, а одну только жалость. Что такое в действительности Нью-Йорк? Каменные трущобы небоскребов, асфальтовые джунгли, вонючее болото, в котором набитые деньгами крокодилы бессовестно набрасываются на неопытного прохожего и пожирают его, если он раньше еще не пал жертвой расцветших махровым цветом коррупции и жестокости…

Я становился настоящим поэтом. И поскольку я еще периодически вставлял легко воспринимающиеся строфы о нью-йоркских гнездах порока и извращений, элита Лос-Анджелеса окончательно приняла меня в свое сердце. Аристократический круг замкнулся вокруг меня и готов был слушать меня столь долго, пока не заучивали мои тексты наизусть и не летали в Нью-Йорк, чтобы там пару ночей хорошо поразвлечься. Однако я не собирался их инструктировать. Мои посещения были расписаны на месяц вперед. Одна звукозаписывающая фирма в Сан-Франциско предложила мне выпустить альбом с самыми примечательными пассажами из моих выступлений под заголовком: "Я хочу Нью-Йорк похоронить, а не хвалить".

Чарли был против. Наше турне по долгоиграющему проклятию Нью-Йорка, считал он, получило бы от этого серьезный урон, поскольку каждый американец всего за $2,99 смог бы получить оргазм на дому.

— Пусть лучше они нам за это заплатят, — сказал он.

Я обогатил свои выступления цитатами из "Ада" Данте в сопровождении органа и пены изо рта (фирма "Техниколор"). В Чикаго мне посоветовали выйти из себя от своего апокалиптического видения.

— Адом эту банду гангстеров не удивить, — пожаловались организаторы выступления. Фанатичная религиозная секта, называемая "Йоркцы", просила меня стать их президентом. Проявил интерес к циклу моих выступлений и "Объединенный Еврейский Вопрос".

При все при этом я не могу скрыть правду в темном чулане. На самом деле я считаю Нью-Йорк прелестным и интересным городом. Действительной столицей мира. Веселым и радующимся жизни. Не таким, как эти провинциальные захолустья, где день кончается с заходом солнца. Как вы сказали? В Нью-Йорке есть гангстеры и убийцы? А где их нет, позвольте спросить? Нельзя требовать, чтобы в городе с 12-миллионным населением жили одни святые и монашенки. Конечно, там живет несколько асоциальных элементов, адвокатов и шлюх. Ничего страшного. Они также принадлежат к жизненной атмосфере этого неповторимого города.

Закругляясь, скажу: я люблю Нью-Йорк.

— Нью-Йорк — центр мира! — кричу я громко навстречу солнцу. — Нью-Йорк великолепен! Нью-Йорк — это не Америка!

— Секундочку, — говорит дружелюбный господин, сидящий рядом со мной на скамье в Централ Парке. — Я должен это рассказать своей жене.

— А мюзикл на Бродвее, — продолжаю я (и грандиозный поток транспорта огромного города, текущий позади нас по великолепной Пятой авеню, повторяет мои слова), — стоит больше, чем все стада быков Техаса и Аризоны вместе взятые!

— Наши женщины, — подхватывает нью-йоркец, — хотели бы пригласить вас на ужин…

Все права защищены.

Искусство продажи

По пути в Нью-Хэйвен, когда мы заправляли машину, один из служителей спросил нас:

— Вам муравьи нужны?

Это был, надо заметить, весьма сложный вопрос. Взаправду ли мы уважаем этих трудолюбивых насекомых, если не даем им проходу на своих кухнях? Нет, никаких отношений с ними так не установишь. Но должны ли мы были начинать это прямо сейчас и здесь, на автостраде, в 64 милях севернее Нью-Йорка? Потому я повернулся к безмолвно ожидающему работнику бензиновых дел и сказал:

— Простите — не понял вас.

— У меня еще осталась пара коробочек, — уточнил он и в знак доброй воли протер наше лобовое стекло. — Это сейчас модно. Каждый стремится завести свою собственную муравьиную ферму. Дорожное развлечение для всей семьи. Особенно сходят с ума дети. Они часами могут смотреть сквозь стеклянную крышечку, как муравьи строят свои дороги. Или мосты. Или метро. За все вместе два доллара. Муравьи бесплатно. В городе вам придется заплатить по меньшей мере три.

— Спасибо, — ответил я, все еще несколько смущенно. — В данный момент муравьи мне не нужны. Я ведь не местный, знаете ли. Я иностранец. Просто путешествую.

— Иностранец? Минутку! — он щелкнул пальцами, нырнул в магазин при заправке и вернулся с дюжиной огромных сложенных гармошками карт, которые развернул перед нами на капоте.

— Машина нуждается в уходе, — заметил он при этом и начал очищать сиденья нейлоновой щеткой. — Мы получили партию прекраснейших нейлоновых щеток. Всех цветов.

— Большое спасибо. Мой дядя как раз работает в щеточной промышленности.

— У нас есть дядя в Америке? Тогда нам следует его удивить маленьким подарком! Цветочная ваза? Абажур? Губная гармошка? Мыло для бритья? Попугай?

— Столь многого мой дядя не стоит. Да и не люблю я его.

— Совершенно правильно! — И, чтобы подчеркнуть свое согласие, он начал водить по моему костюму миниатюрным пылесосом. — Никогда нельзя зависеть от своих родственников. Вообще говоря, вам не следует у него жить. Мое бюро по найму жилья…

— Но я-то как раз все время в пути.

— А какие газеты вы хотите выписывать?

— Никаких.

— А не записаться ли вам в школу танцев?

— Я вообще не танцую.

— Акции нефтяных компаний?

— Я в этом ничего не понимаю.

— Ну, хорошо. Доллар пятьдесят.

— Что?

— Муравьиная ферма.

— Я же уже вам сказал, что в данный момент потребности в муравьях не имею.

— Да — но тогда что же вы хотите купить? — Он вздохнул и искусно причесал меня.

Я, наконец, осознал, что приехал сюда, только чтобы заправиться, и что мне следует, наконец, отделаться от этого неотразимого гения продаж.

— Собственно, — сказал я нерешительно, — меня одолела мысль приобрести концертный рояль.

Озарение промелькнуло на лице служителя бензоколонки. Он исчез и через секунду уже был на месте с пачкой проспектов:

— За 1200 долларов я вам раздобуду первоклассный рояль. Немецкий продукт. Я доставлю его вам прямо в дом.

— А что, если вы его уроните на лестнице?

— Этого не может быть. Со мной уж точно. Но чтобы вас успокоить: за небольшую доплату в двенадцать долларов вы получите от меня еще и полис полного имущественного страхования. Я самый надежный страховой агент в округе. Вы сами играете на рояле? Или супруга?

— Ни я, ни она. Мы его только для того хотим поставить, чтобы наш сын…

— Прекрасно! Я вам раздобуду учителя игре на рояле с государственной лицензией! Восемь часов в месяц всего за 18,50!

— Кто его знает — а вдруг наш малыш вообще не захочет учиться?

— 75 долларов за три взноса — и у вас будет самый лучший в Америке детский психолог. Уж этот-то с вашим шалуном справится!

— М-м-м. Остается последняя заковыка: мы бездетны.

— Выше головы! Одна специальная, гарантированно успешная консультация с признанным специалистом, которая будет стоить не больше, чем…

— Стойте! — Вмешался я, поскольку ко мне внезапно пришла спасительная мысль. — А вы не занимаетесь написанием книг для путешественников?

— Само собой разумеется. 1500 долларов за 220 машинописных страниц, с двух сторон, по 65 букв в строчке.

— Но это же смешная сумма!

— Нет проблем! Сделаем 15 долларов доплаты за каждый печатный лист…

Вот так и случилось, что эта книга — насчет которой уважаемый читатель уже давно имеет подозрение — и была написана одним служителем бензозаправки в штате Нью-Хэйвен.

Радость ООН

Дорогая Дваша!

Это письмо я пишу тебе, моя дорогая жена, из Нью-Йорка, из Америки.

Я здесь всего лишь неделю, но могу тебе сказать: только ради одного этого стоит быть членом парламента.

Какая организация! Невозможно поверить, как здесь все организованно.

Уже в аэропорту нас встретили огромные плакаты с надписями: "Приветствуем советников израильской делегации в ООН". А снаружи уже стояло шесть автобусов, чтобы отвезти нас в отель. В отеле нас ждал представитель посольства с известием, что нам каждую пятницу будут вручать карманные деньги, и он желает нам приятного пребывания.

Я сказал ему: товарищ, сказал я, бездельничать я могу и дома, я здесь для того, чтобы советовать, так что если вы нуждаетесь в совете, или если вам для полного собрания не хватает одного голоса, так приходите ко мне, и даже если я буду спать, разбудите меня.

Так он ответил: пожалуйста, не беспокойтесь и спите, сколько хотите.

Уже на четвертый день после нашего прибытия мы пошли в ООН. Оно занимает высокое здание, которое напомнило наш ЦК партии, только это на пару этажей выше. Когда вошла израильская делегация, все побежали из вестибюля в зал заседаний, поскольку боялись за свои места. Служащие зала внесли еще штук сорок новых стульев. Однако мне все равно пришлось делить место с другим членом нашей делегации. Выяснилось, что он выиграл участие в нашей делегации в ООН в одной телевизионной викторине и вообще не понимает, для чего он тут находится.

Я быстро взобрался на самое высокое место для докладчиков — ты же не поверишь, дорогая Дваша, что я легко смогу перенести безделье.

Как это следует называть, спросил я, когда кого-то посылают в Нью-Йорк, без того, чтобы точно удостовериться, специалист ли он в международных отношениях или простой член партии?

На это я получил следующий ответ:

— Вы-то кто такой? Что вы тут делаете?

— Я официальный советник, — сказал я. — Например, вчера я посоветовал министру иностранных дел взять с собой зонтик, чтобы не промокнуть. Вы сами его спросите.

В этот момент кто-то за другим столом нашего постоянного представительства в ООН, может быть, секретарь, начал громко кричать, что он уже больше ничего не понимает в этом хаосе, и надо, наконец, составить список, кто входит в состав делегации, а кто нет, или он покидает заседание. Я не мог дождаться конца его выступления, поскольку как раз открылось заседание Генеральной ассамблеи, и мне нужно было там все слышать. Там произнесли много речей, но ни одного на идиш, так что я мало, что понял. И почему только я не захватил с собой какой-нибудь легкой музыки и наушники?

На следующее утро они устроили в нашем посольстве большую контрольную проверку, чтобы идентифицировать истинных членов делегации. Несколько сотен израильтян собрались во дворе здания. Некоторые из них уже по несколько лет официально работали в Нью-Йорке, но встретились тут впервые. Это была трогательная сцена, дорогая Дваша, можешь мне поверить. Затем сделали перекличку в алфавитном порядке и обнаружили двух пуэрториканцев, которые мошеннически втерлись в нашу делегацию и каждый день ходили в ООН. Секретарь сказал, что они давно казались ему подозрительными, поскольку говорили по-испански, но он принял их за представителей сефардского Дисконт-банка из Тель-Авива, и потому ничего не предпринимал.

Сейчас их, наконец, вышвырнули.

Затем советник посольства огласил официальное решение, по которому число делегированных сокращалось наполовину. Те, кто уже ходил по зданиям ООН и сделал покупки, должны вернуться в Израиль.

От одного высокого чина мне придется держаться в стороне, поскольку он намекнул, что моя жена наверняка меня уже давно потеряла. Он правы, и я с ним и согласен.

Дорогая Дваша, садись на ближайший самолет и прилетай ко мне в Нью-Йорк, в Америку.

Ты найдешь меня в отеле "Уолдорф-Астория" на Парк-Авеню, 5-й этаж, комната 517.

Твой любящий супруг Залман.

Американская карьера

— В Америке, — говорила моя тетя Труда, когда мы однажды вечером гуляли с ней по Бруклину, — в Америке ты без паблисити не сделаешь никакой карьеры.

— Я знаю, — тихо ответил я. — Но с чего следует начинать?

— Тебе следует показаться на телевидении. Это было бы наилучшим вариантом. Или почти лучшим. К счастью, у меня есть великолепные связи, что на радио, что на телевидении. На радио будет проще, потому что на телевидении я никого не знаю.

Все остальное было детской игрой. Моя тетя встретилась у своего парикмахера с г-жой Перлой Траубман, которая уже сорок лет вела в Нью-Йорке еврейскую радиопередачу под названием "Шоу веселой хрюшки", более того, она уже идентифицировалась с веселой хрюшкой, благодаря чему располагала большим числом поклонниц среди домохозяек не только в Бруклине, но и в Бронксе.

Уже спустя несколько дней тетя Труда пришла от парикмахера домой и ее лицо сияло под свежей химической завивкой:

— Перла Траубман ждет тебя завтра в 7.30 в студии 203. Я ей сказала, что ты пишешь лирику для рока и являешься полковником израильских парашютно-десантных войск, что ее очень впечатлило. Считай, ты уже на полпути к американской карьере.

И мы разрыдались в объятиях друг друга.

Г-жа Траубман-Хрюшка оказалась доброжелательной дамой лет шестидесяти с небольшим, не старше, если не обращать внимания на ее кричаще белые крашеные волосы и ярко-красные крашеные губы. Мне пришлось прождать ее в студии с полчаса, появилась она там лишь за две минуты до начала прямой трансляции и сразу же стала просматривать различные сообщения, приготовленные для нее в дикторской. Закончив, она потрясла мне в приветствии руку и спросила:

— В какой синагоге вы поете, г-н Фридман?

Я доложил, что оставил свою литургическую деятельность и представился как лирический полковник от тети Труды из парикмахерского салона.

— Точно, точно, — г-жа Трубман мысленно полистала лежащие в ней странички. — Кантор Фридман придет на следующей неделе. Что ж, мы можем начинать.

Красная лампочка заморгала, неприветливый бритоголовый тип прошаркал к микрофону и трижды крикнул туда "Шоу" и сел передо мной на стол. Голос г-жи Траубманн, только что сугубо деловой, рассыпался колокольчиком, приобретя сладостный тембр влюбленного соловья:

— Доброе утро, друзья. Вы слушаете вашу подружку — веселую хрюшку из Нью-Йорка. На улице дождик, хотя не столько сыро, сколько холодно. Когда уже придет настоящая зима? И пока мы говорили "придет", в нашу студию пришел наш любимый старый друг, чье имя вам хорошо известно, особенно, посетителям синагоги Ор-Кабуки… (тут я сделал заметное движение рукой, которое г-жа Траубман быстро поняла)…но и все остальные знают знаменитого израильского поэта, который сейчас ездит по Соединенным Штатам с инспекционной поездкой. Он полковник израильских военно-воздушных сил и состоит в резервном отряде космонавтов. Как дела, г-н Кишон?

— Спасибо, — ответил я на беглом английском. — Очень хорошо.

— Приятно слышать. Как вам понравился Нью-Йорк?

— Очень хорошо, спасибо.

— Вы уже побывали в театре?

— Еще нет, но я уже купил на послезавтра билет на один мюзикл, который ставят по моей пьесе…

— Растительное масло Якубовского готовит само, — дружески заметила г-жа Траубман. — Оно сытно и легко переваривается — соус и салат — выпечка и овощи — только с растительным маслом Якубовского! А ты как думаешь, Макс?

Это был риторический вопрос. Ей пришлось повторить его несколько раз для угрюмого бритоголового, прежде, чем он с большой неохотой оторвался от чтения газеты, и пододвинуть к нему микрофон. Он был, как впоследствии оказалось, политическим обозревателем и театральным критиком радиопередач, но также помогал и в выпуске рекламных роликов в "Шоу веселой хрюшки".

— Растительное масло Якубовского — лучшее кошерное масло в мире, — подтвердил он. — Нет ничего вкуснее Якубовского!

Он громко причмокнул губами и снова углубился в чтение газеты.

— Растительное масло Якубовского не содержит нитроглицерина, — резюмировала Веселая Хрюшка и снова выдвинула меня в первые ряды: — Вы пишете ваши рассказы один, г-н Кишон?

— Да, — ответил я. — Спасибо.

— А шайн гутн так[10], - подхватила Хрюшка. — Мой дедушка всегда старался говорить на идиш, когда хотел, чтобы дети его понимали. Он тоже писал рассказы. Только не по-еврейски, а по-русски. Господь, прими его душу.

Я буквально чувствовал, как моя слава растет от минуты к минуте. Благодаря моему участию в этой грандиозной передаче, можно было бы достичь самой Аляски. Конечно же, это вовсе не мелочь — участвовать в шоу Веселой Хрюшки. Кто-то счел бы это обременительным, но я так не думал. Тетя Труда подсчитала, что ее слушатели составляют 55 с лишним процентов всей аудитории. Этим следовало воспользоваться.

— И идиш, и русский — красивые языки, — сказал я. — Но что касается меня, то я пишу на иврите.

— Как интересно!

— Да, спасибо.

— Лично я не забочусь о том, что ем, — пожаловалась мне г-жа Трауман. — Растительное масло Якубовского готовит само. Что с мясом, что с рыбой, что с жарким, что с гарниром — нет ничего лучше, чем растительное масло Якубовского. Не правда ли, дорогой?

— Я готовлю редко, — ответил я, — но…

Веселая Хрюшка сделала нервный жест рукой в сторону угрюмого бритоголового, который мгновенно понял ситуацию:

— Растительное масло Якубовского — кошерное до последней капли. Для меня не существует еды без растительного масла Якубовского.

— Вкусное и легко усваиваемое — никакого нитроглицерина — если масло, то Якубовского! — подтвердила Хрюшка и снова обратилась ко мне: — Г-н Фридман, а что вы споете на праздник?

— Я еще не решил, — признался я.

— Мы все пойдем в синагогу, чтобы послушать вас.

— Приятно слышать.

— Уверена, что вас ждет большой успех, г-н Фридман.

— А как же иначе? — спросил я. — С растительным маслом Якубовского неудач не бывает.

— Совершенно верно. Оно само готовит.

— Растительное масло Якубовского — самое лучшее в мире, — с готовностью добавил я. — Не так ли, Макс?

— Для меня существует только Якубовский, — импровизировал Макс. — Кошерное, вкусное и легко усваиваемое.

Я чмокнул губами в микрофон.

Г-жа Траубман-Хрюшка посмотрела на часы:

— Большое спасибо, г-н Фридман. Было приятно видеть в студии такого гостя и услышать ваше компетентное мнение о пении в израильских синагогах. Всего доброго и шалом!

— Шалом и салат! — подтвердил я. — И соус!

Мою американскую карьеру было уже не остановить.

Бродвей закрывается[11]

Ничто в Нью-Йорке не является таким до мозга костей Нью-Йорком, как место вокруг и около Бродвея. На этой небольшой, всего в несколько квадратных километров, территории происходит больше банкротств, чем где-нибудь еще в мире. Дарвину следовало упомянуть о Бродвее в своей "Борьбе за выживание". Он вообще не подозревал, сколь жестокой может быть эта борьба.

Важнейшим для театрального бизнеса офф-Бродвей является сам театр. Эта относительно маленькая сфера театральной деятельности никогда не бывает пустой. Она постоянно заполняется небольшими труппами, потому что дает меньшие шансы и возможности, и, что постановщику известно заранее, ведет либо к самоубийству, либо к быстрому успеху. Середины в Нью-Йорке нет. Или прыгаешь до небес, или разоряешься прямо в вечер премьеры.

Моя собственная ситуация была тогда, при данных обстоятельствах, относительно прогнозируема. Постановщик моей пьесы, назовем его для простоты коротко — Джо, принес в кармане договор, подписанный с правлением методистской кирхи, просто-таки исторический документ о том, что нам предоставляются помещения кирхи в качестве театрального зала на бескрайний срок в три месяца. Там была прелестная маленькая сцена, интимная и одновременно пуританская атмосфера, и репетиции пошли в обыкновенном, то есть сумасшедшем темпе. Так что все было в самом полном порядке.

А потом на нас свалилась налоговая инспекция. В один судьбоносный вечер к нашим методистам поступил официальный циркуляр, согласно которому кирха (как и все подобные институты) только тогда могла бы пользоваться установленным ранее освобождением от налогов, когда она "никоим образом не связана с организациями, получающими прибыль". Правление кирхи впало в панику. Не столько от налога, который они, может быть, и уплатили бы, сколько от ужасной мысли, что любой финансовый инспектор мог бы заглянуть в их книги. Этого они позволить не могли. Только не это.

Чтобы убедить князя церкви, что это действительно так, он пригласил его — разумеется безуспешно — на репетицию. Одновременно он передал дело адвокату, который после тщательной проверки всего текста договора объявил, что ничего поделать не может, поскольку любой процесс против Б-га имеет весьма мало шансов. На этом основании Джо, заподозривший было методистскую церковь в антисемитизме, быстро забрал свои подозрения назад и заявил, что хотел бы стать методистом. Но и это не помогло.

Таким образом, нам пришлось искать другой театр.

Но как это сделать? А очень просто: изучить список предстоящих премьер и попытаться угадать, какая из них провалится с наибольшей вероятностью. Существуют так называемые "эксперты фиаско", которые за соответствующий гонорар выискивают театральные провалы (как, скажем, полицейские собаки, натренированные на поиск спрятанных наркотиков. Выбор нашей экспертной команды пал на театр "Корона", известное заведение офф-Бродвей.

— Пойдем, посмотрим сами, — сказал Джо.

Мы ввалились через заднюю дверь в маленькое здание, глубоко надвинув шляпы на лицо и одев на ноги звукопоглощающую резиновую обувь. Я был как профессиональный коршун, который парит в воздухе в поисках падали, чтобы в нужное мгновение упасть на нее. Но такова уж жизнь. На маленькой сцене как раз шла последняя репетиция одного совершенно милого мюзикла. Мускулистые танцоры обоего пола отрабатывали ритмическую мешанину, декораторы накладывали последние штрихи на сцену, музыканты настраивали свои инструменты, режиссер орал истошным голосом, а хореограф пытался его перекричать. Мы встали в темном углу и смотрели на происходящее.

Через некоторое время главный пожиратель трупов глубоко вздохнул, покачал головой и сказал:

— Нет, не получится у них премьеры. Верный провал.

Джо и я готовы были ликовать от радости, однако сдержались, чтобы не привлекать внимание. Как оказалось, мы его все же привлекли. Из полутемного зрительного зала к нам подошел мужчина и спросил, какого черта мы тут делали и какого черта мы тут искали. Заикаясь, мы выдавили несколько предложений, которые нам показались подходящими, и поспешно удалились быстрыми шагами, обежали вокруг театра и через другой вход попали на второй этаж, где находился кабинет владельца здания.

Нам показалось, что он нас ждал.

— Когда вы хотели бы выступить со своим представлением? — спросил он нас вместо приветствия.

— А нынешнее сколько продлится? — ответил Джо вопросом на вопрос.

— В среду у нас тут премьера. Если хотите, в четверг можете начинать репетиции.

— Точно?

— Помереть на этом месте. Мы можем сейчас же подписать контракт.

— Извините, — прервал я его, — а почему мы должны ждать четверга? Премьера закончится примерно в половине одиннадцатого, так что мы могли бы начать уже в среду в одиннадцать вечера.

— Закройте рот, — прошипел мне наш эксперт. — Нужно будет хотя бы критику прочесть.

Между тем Джо, пожав руки с владельцем, уже заключил предварительное соглашение, подкрепленное предоплатой. Со сцены услышали мы обнадеживающую музыку и оптимистичные голоса певцов… Прошла пара полных напряженного ожидания дней. На генеральную репетицию мы послали в зрительный зал шпиона. Он доложил, что шоу у них так себе, но и не безнадежно плохое.

Джо побледнел.

— Господи, Б-же, — простонал он. — если они выступят успешно, мы пропали.

Я предложил подкупить главного героя или на премьере посадить за критиками своих людей, чтобы те воздействовали на них криками отвращения. Мое предложение было отвергнуто. Только сами критики в прессе или на телевидении могли нам помочь.

В среду вечером мы пребывали перед экранами в невообразимой нервозности. Наконец, это началось. Канал-2 выступил первым с прохладной, но не убийственной критикой. На другом канале какой-то идиот сообщал о "любопытных местах". Будет ли конец? И пусть больше ничего сегодня не будет. Около полуночи один из экспертов принес нам только что отпечатанный номер утреннего выпуска "Пост". Опять никакого открытого порицания. Если так пойдет и дальше, мы не сможем поставить наше шоу.

Джо не мог этого больше вынести. Он спустился вниз, чтобы поискать "Нью-Йорк-Таймс". Мы ждали до треска натянутых нервов. Где же он так долго пропадает? Утренний выпуск "Таймс" должен быть уже давно готов, а Джо давно быть здесь.

Дверь распахнулась. Джо с сияющей улыбкой на неземном лике размахивал "Таймс":

— Мы победили! Убийственный разгром! Алилуйя!

С четверга мы начали работать в театре "Корона". Там царила прекрасная интимная атмосфера, не сравнимая с пуританской холодностью методистской церкви. И акустика была великолепной. Соответственно, наши репетиции проходят в самом лучшем настроении. Появляются все новые и новые режиссерские находки. Наши надежды на успешный прорыв повышаются день ото дня.

Единственное, что немного беспокоит нас, это таинственная группа одетых в черное мужчин в глубоко надвинутых на лицо шляпах, стоящих в углу и шепчущихся друг с другом. Один из наших рабочих сцены видел, что они перебежали на второй этаж, где находится кабинет владельца здания. Что бы они могли там делать? Может быть, просто поговорить? Но о чем?

Израиль в Нью-Йорке

Бросим взгляд на израильское консульство в Нью-Йорке.

По внешнему виду здание мало, чем отличается от других маленьких аристократических частных домов, его окружающих. Разве что перед входом стоит жизнерадостный американский полицейский и покрикивает: "Здесь не парковаться!".

Я ответил ему на своем самом звучном шабатном иврите: "Вначале Б-г сотворил небо и землю". Видимо, что-то дошло до него, и он разрешил мне припарковаться.

С высоко поднятой головой я вошел в здание — и чудом избежал осложненного перелома ноги: сразу за входной дверью я споткнулся о чан с известкой, стоявший прямо на моем пути. По счастью, мое падение смягчил мешок с песком. Пока я высматривал информационное бюро, появился мой старый друг Зульцбаум, который был вторым секретарем консульства, а может быть и третьим.

— Я должен извиниться за этот беспорядок, — извинился Зульцбаум. — Паспортный отдел переезжает на первый этаж, и мы должны для него переоборудовать спальню.

Слова Зульцбаума пролили свет на ситуацию: некий добросердечный еврей — житель Нью-Йорка — подарил израильскому правительству свой дом, который идеально подходил для целей проживания, но совершенно не предусматривал своего последующего предназначения в качестве консульства.

— Мы очень стеснены в помещениях, — признался мне Зульцбаум на извилистом пути к паспортному отделу. — Наш персонал постоянно увеличивается, и у нас уже нет места для всех служащих, даже лилипутов. Первая смена сотрудников заняла все годные помещения. Отставшим остаются лишь ванная и тому подобное. Я сам приехал сюда только две недели назад и вынужден остановиться во встроенном бельевом шкафу.

Мы дождались лифта. В нем было места на двух тощих человек и то лишь по воскресеньям, вторникам и четвергам, когда начальник информационного бюро отбывал в Вашингтон. В остальные дни недели он принимал в лифте посетителей. На пути к паспортным вопросам к соответствующему вице-консулу, мы с регулярным интервалом сталкивались с группами различных сотрудников с топорами, пилами, ведрами и кистями.

— Они непрерывно работают, — пояснил Зульцбаум. — Либо им приходится пробивать стену где-нибудь между детскими комнатками, либо ставить еще одну дверь в стене, либо переоборудовать в туалет кухонную нишу, либо наоборот. Секретарь нашего отдела виз всегда выполняет свою работу на крыше и может добраться туда только по веревке.

Зульцбаум остановился у бюро вице-консула, приподнял тяжелый красный ковер и опустошил в скрытую там канализационную трубу переполненную пепельницу.

— Здесь раньше была кухня, — пояснил он мне. — Пожалуйста, наклонись, а то ударишься головой о водопроводную трубу.

Затем он перевел мое внимание на многочисленные картины, развешенные по стенам, чтобы замаскировать наспех протянутые телефонные и электрические провода. В конце концов, мы нашли вице-консула, закутанного в многочисленные теплые покрывала, и тем не менее, мерзнущего. Кондиционер в его комнате, будучи больше самой комнаты, в прежние времена счастливого домашнего хозяйства служил в качестве морозильника.

— Я не могу сегодня работать, — сказал вице-консул, стуча зубами. — Идите к моему заместителю этажом выше. Я ему вчера уступил половину кухни и точно помню, что на пути к нему есть перегородка.

С этим он вновь впал в депрессию, словно на него давило что-то тяжелое. Возможно, это был водяной котел над его головой. Мы взобрались на следующий этаж, причем для этого нам пришлось использовать всевозможные мешки с известью и цементом, жерди, стремянки и прочие строительные принадлежности, и спросили старательно трудящегося рабочего, где найти заместителя вице-консула.

— Он тут где-то неподалеку, — прокричал вопрошаемый сквозь грохот только что включенной машины. — И уходите отсюда. Мы сейчас будем проламывать туннель на полуэтаж.

Мы помчались, насколько позволяли ноги, вниз по лестнице и нашли укрытие за какой-то еще свежевыложенной стеной. Внезапно нам показалось, что мы слышим чьи-то сдавленные стоны.

— Б-же мой! — простонал Зульцбаум. — Опять кого-то замуровали.

Как он мне потом рассказал, несколько месяцев назад делили подвальные кладовки, чтобы выкроить место для израильского представительства в ООН, и за одной из ранее встроенных дверей нашли скелет потерявшегося культурного атташе, в чьих судорожно сжатых руках был нож для резки бумаги, с помощью которого он хотел выкарабкаться на белый свет… Мы покинули свое убежище, преодолели блестящим прыжком с ходу нагромождения металла, достигли пожарной лестницы и пролезли через окно в информационное бюро. Там уже ожидал пожилой, явно высокопоставленный господин в субботней одежде. Его глаза просветлели, когда он нас увидел. Он был владельцем маленького дома, который он хотел бы подарить израильскому правительству.

— Вам повезло, — сказал Зульцбаум. — Это как раз в моей компетенции. Пожалуйста, следуйте за мной.

Пожилой господин покинул комнату в сопровождении Зульцбаума. Больше его никто не видел.

Добрый грабитель Джо

Сегодня без особого труда можно быть ранним утром обстрелянным с двух сторон в Ирландии, в середине дня избежать покушения быть взорванным в Германии, чтобы вечером в Греции тебе выбили зубы. Но настоящую агрессию можно найти только в Нью-Йорке.

Когда я позвонил во входную дверь моей тети Труды в самом сердце Бродвея, после долгой паузы в смотровой щели появились два робких глаза:

— Ты один? — спросил испуганный голос. — За тобой никто не спрятался?

После того, как я успокоил тетушку, она дважды повернула ключ в замке, отодвинула три засова, откинула дверную цепочку и отключила электрическую сигнализацию. Затем одной рукой она открыла дверь, в другой подрагивал револьвер. Тут совсем недавно, как немедленно сообщила мне тетя Труда, задушили одного жильца с 17-го этажа, после чего мы решили, что во время моего недолгого пребывания мне лучше вообще не покидать стены дома.

— Я сама уже несколько месяцев не была на улице, — продолжала тетя Труда свой рассказ. — Это слишком рискованно. Сейчас могут убить прямо средь бела дня. Не успеешь повернуться, а уже нож в спине. Поэтому лучше всего нам будет остаться дома и посмотреть интересные телевизионные программы. Кроме того, я приготовила тебе неплохое угощение.

Как оказалось, теперь не надо было выходить за покупками. Все поставлялось прямо на дом. Но и здесь требовалась осторожность. Когда приходил посыльный из супермаркета, тетя Труда открывала дверь только после того, как уточняла телефонным звонком, что это действительно посыльный из супермаркета, а не Бостонский душитель. Тем не менее и неожиданно мне потребовалось купить своей жене сумочку. И не какую-то там обычную сумочку, которую носят повсюду, а сумочку из черной крокодиловой кожи и с пряжкой. Три дня и три ночи напролет тетя Труда пыталась меня убедить, что магазин кожгалантереи, что на углу, пришлет мне любое количество своих образцов. Но я стоял на своем и на четвертый день вышел из дому. Было самое начало дня и большинство нью-йоркцев было еще одурманено наркотиками, которые они принимали всю ночь. Так что я смог, в целом невредимый, следуя под прикрытием стен, без особых усилий избежать лепечущих алкоголиков, парочки шляющихся потаскух и прочих проявлений большого города, попадавшихся мне на пути. С хорошим настроением я добрался до магазина кож. Позади заграждений, сквозь решетку на крепкой стеклянной двери виднелась фигура продавщицы, которой я сообщил через переговорное устройство, кто я такой и откуда прибыл. После контрольного звонка тете Труде она позволила мне войти.

— Мне очень жаль, — извинилась она, — но только вчера ограбили скобяной магазин напротив, а хозяина прибили к стене.

У меня понемногу появлялось ощущение, что в интересах общественной безопасности в Нью-Йорке было бы неплохо поскорее сделать заказ, и чтобы мою покупку как можно быстрее принесли мне домой. Уже после недолгих поисков я нашел подходящую крокодиловую сумочку.

— У нас есть еще много таких, и гораздо более симпатичных, — сказала продавщица и показала великолепную вещицу в форме крокодиловой пасти с золотой ручкой. — Эта вам подойдет больше.

— Я не ношу сумочек, — отреагировал я. — Эта сумочка для моей жены.

— О, простите! В наше время так трудно отличить мужчину от женщины. А поскольку вы носите короткую стрижку, я вас приняла за женщину…

Это произошло на пути к дому. Перед магазином порнофильмов, третьим за двумя подобными на углу 43-й улицы, передо мной вынырнул огромный, неряшливо одетый негр и поднес мне под нос круглый кулак:

— Деньги сюда! — сказал он с уверенной категоричностью.

К счастью, в это мгновение мне вспомнился один совет из израильского путеводителя: в угрожающих ситуациях рекомендуется говорить на иврите.

— Адони[12], - начал я на достопочтенном языке наших святых писаний, — оставьте меня в покое, иначе я вынужден буду прибегнуть к решительным мерам. Вы согласны?

Мой противник заморгал вытаращенными глазами и дал мне уйти.

Дома я рассказал тете Труде о своем приключении. Она побледнела:

— Господи, Б-же! — воскликнула она и схватилась за край стола, чтобы не упасть в обморок. — Разве я тебе не говорила, что тебе вообще не следует этого делать? Когда на углу 43-й улицы тебе встречается негр, надо не говорить, а платить. В следующий раз отдай ему все, что у тебя есть. А еще лучше: оставайся дома…

Я не остался дома. Под предлогом того, что мне надо заказать билеты на Эль-Аль, я совершил прогулку по относительно свежему воздуху и вернулся. Только один-единственный раз остановился я за это время, и то лишь перед афишей секс-фильма, чтобы освежить воспоминания о процессе делания детей… Странно, но это опять произошло на том самом углу 43-й улицы, на котором мне повстречался огромный негр. В этот раз он сразу же схватил меня за грудки:

— Деньги сюда! — прошипел он.

Я быстро взял себя в руки, достал кошелек и спросил совершено безразлично:

— А почему?

Огромный негр приблизил свое лицо так близко к моему, что я смог распознать даже сорт предпочитаемого им виски:

— Почему? Почему, спрашиваешь ты, белая свинья? Потому что ты немножечко свинья!

Вокруг внезапно образовалась зияющая пустота. Что касается прохожих, они все попрятались за дверями домов. Вдалеке уходили на цыпочках двое полицейских. Молча сунул я в лапу черной пантере две долларовых банкноты, вырвался и помчался домой.

— Я заплатил! — ликующе бросил я встревоженной тете Труде. — Два доллара!

Тетя Труда побледнела снова:

— Два доллара? Ты подумал, прежде чем давать ему каких-то два жалких доллара?

— А у меня больше с собой не было, — промямлил я виновато.

— Больше не выходи без по меньшей мере пяти долларов в кармане. Ведь этот тип мог тебе горло перерезать. Он был большой?

— Примерно метр девяносто.

— Тогда бери с собой десять долларов.

При следующем выходе, когда меня уже на углу 40-й улицы один небритый современник испросил на предмет единовременного взноса, я вынужден был ему отказать:

— Сожалею, но на меня должны напасть на углу 43-й улицы.

Он принял мой отказ к сведению. Благодаря чему в этой цепи выявился принцип, препятствующий двойному налогообложению. Платить надо было либо на 40-й, либо на 43-й улице, но никак не дважды. Достигнув 43-й улицы, я остановился в поисках своего негра, но он не показывался. Это меня несколько разочаровало, поскольку я приготовил для него новенькую десятидолларовую купюру. Я поискал в близлежащих пивных, и наконец, нашел его в нудистском баре для геев и лесбиянок. Джо — так его звали — сидел, закинув ногу на ногу, у стены и сердечно приветствовал меня:

— Эй, белая свинья! Деньги сюда! И в этот раз побольше!

Но мне хотелось продолжить свой эксперимент:

— К сожалению, у меня с собой ничего нет, Джо. Но завтра я снова буду здесь.

Джо выказал свое согласие немым кивком. Я в упор посмотрел на него. Да он и не был таким уж большим. Он был не больше меня и имел гораздо меньше зубов во рту. Я махнул ему рукой и вышел. На противоположной стороне улицы как раз насиловали истерически визжащую особу женского пола, а прохожие прятались за дверями домов. Я от души похвалил себя за сдержанный характер, благодаря которому смог противостоять Джо…

— Эфраим, — сказала моя тетя Труда через пару дней, — ты должен разыскать своего негра, иначе он придет к нам в дом. Это известный тип.

Я сложил старую пятидесятидолларовую бумажку, спрятал ее у себя и проследовал на рандеву на 43-ю улицу. Никто не приставал ко мне по пути, даже сутенеры не хватали меня за руки. Все знали, что я был постоянным клиентом черного Джо. Джо ожидал меня в ресторане с обслуживанием топлесс:

— Привет, белая свинья. Деньжат принес?

— Да, — чистосердечно ответил я.

— Сюда их, белая свинья.

— Минуточку, — запротестовал я. — Это ограбление или тебе просто нужна какая-то конкретная сумма?

— Белая свинья, гони 25 долларов.

— Но у меня с собой только пятидесятидолларовая банкнота.

Джо взял купюру, качаясь, зашел в соседнюю курильню гашиша, замаскированную под бордель для зоофилов, и через некоторое время вернулся, неся 25 долларов сдачи. Теперь мне стало окончательно ясно, что в его лице я обрел порядочного партнера. Я спросил его, нельзя ли у него приобрести абонемент. На еженедельный платеж, если это ему подходит. Мыслительные способности Джо так далеко не заходили.

— Белая свинья, — сказал он, — я тут каждый день.

Я попросил номер его телефона, но такового у него не было. Вместо этого он показал мне слегка окрашенный нож — происходила ли его окраска от крови или ржавчины, я в суете не разобрал — и скривил лицо в подобие улыбки, открывшей коричневые руины его зубов. Вообще-то он был довольно милым, этот Джо. Никакой не громила, а маленький, где-то 1,65 м ростом, дружелюбный уличный грабитель, не очень молодой, но добродушного склада.

По окончании моего пребывания тетя Труда проводила меня до забаррикадированных дверей своей квартиры. Она постоянно плакала при мысли о том, что я вновь выхожу в небезопасную местность с неуправляемой преступностью. Вынужден признать: мне не хватает Джо. Мы так хорошо понимали друг друга. Может быть, со временем мы стали бы настоящими друзьями. Вспоминает ли он хоть иногда, между гашишем и топлессом, о своей маленькой белой свинке?

Вряд ли. Не всякий так романтично настроен, как я.

Ночь длинных ножей

Премьера моей комедии "Неприличный Голиаф" на Бродвее закончилась в 22 часа, на четверть часа раньше, чем ожидалось. Как продолжительность перерывов на смех, так и одобрительные аплодисменты оказались разочаровывающе короткими. Поддерживающая меня клика, состоящая из родственников и друзей и сидящая на последнем ряду, сделала все возможное, но этого оказалось недостаточным. Все критики покинули свои места еще до того, как упал занавес, все, во главе с Кливом Барнсом из "Нью-Йорк Таймс".

Джо, продюсер постановки, якобы видел в первом акте улыбку на его лице. Дик, режиссер, однако, утверждал, что Барнс просто ковырял в зубах. В любом случае, Барнс исчез слишком быстро. И Джерри Талмер, его коллега из "Нью-Йорк Пост", тоже ушел не дожидаясь финала. Мне было уже все равно. Еще в антракте, когда мы из страха перед яростными нападками зрителей не вышли в фойе, я решил следующим же самолетом улететь в Тель-Авив и просить убежища у израильского правительства. Как будто Эль-Аль держит пару свободных мест для беженцев с бродвейских премьер. Джо был самым спокойным из нас всех. Но и он не мог больше закрыть свой левый глаз, из-за чего непрерывно им подмигивал.

— Бернштейн, — повернулся он к нашему пресс-агенту, — что думаешь ты, Бернштейн?

— Посмотрим, — сказал Бернштейн.

Мы собрались с силами и, переходя из гримерной в гримерную, обнимали артистов, не произнося ни слова. Должно быть, так же уходили на арену из своих гримерных гладиаторы в Древнем Риме, перед тем, как император повергал вниз свой большой палец. Самое большее, через сорок минут будет повернут вниз большой палец и первый телевизионный критик будет спущен на нас, чтобы уничтожить. Цифры известные: из десяти пьес, что шли на Бродвее, восемь не пережили ночи премьеры, одна шла еще пару недель, прежде, чем театр разорился, и одна… одна-единственная… может быть… Но Джерри Талмер ни разу не дожидался конца.

Половина одиннадцатого. Мы собраемся в кабинете Бернштейна и молча рассаживаемся у экрана: Джо с супругой, Дик, Менахем (израильский композитор), я и семеро занятых в пьесе артистов. Диктор что-то трындит о Никсоне, Вьетнаме и тому подобных пустячных вещах, я его даже толком не понимаю, в ушах у меня стоит шум, голова болит, сердце бешено колотится. Собственно, тут я присутствую только физически. Моя истерзанная душа находится далеко, дома, и играет с Амиром и Ренаной.

22.45. Мы затаили дыхание. Дик утонул в своем диване, Джо ушел головой в руки так, что мы могли совершенно отчетливо видеть, как седеют его волосы. Только Бернштейн, чье хобби состоит в том, чтобы принимать участие в похоронах, спокойно попыхивает своей сигарой, держа в руке маленький магнитофон, чтобы зафиксировать малейшие спорные моменты в предстоящем выступлении критика. На экране появляется Стюарт Кляйн, известый критик из Си-Би-Эс:

— …острые шутки… внутренняя ирония… виртуозные диалоги…

Дик подскакивает и разражается гортанным криком, которое у него считается ликованием, Джо по ошибке обнимает свою жену, мы все, остальные, тоже радостно обнимаемся. Как это было тогда, у Моисея, когда он ударил в скалу и обеспечил водой страждущих евреев? Кляйн хвалит нас, Кляйн любит нас, о, великий Кляйн!

— Успех! — ликует Джо. — Это успех! Это сенсация!

Затем он обнимает меня и шепчет на ухо: "Я понял, почему из всего Израиля выбрал именно тебя… Я знал, что делал"…

Джо хороший малый. Я люблю его. Его жена тут же предлагает мне переехать в Нью-Йорк и открыть вместе с ней торговый дом. А сейчас нам всем лучше станцевать "хору", тем более, что среди артистов не найдется и пары иноплеменников, которым этот еврейский хороводный танец был бы неизвестен. Но совершенно очевидно, что и их переход в иудаизм неизбежен. Уж если нас сейчас похвалит и Эн-Би-Си, их ничто не удержит от немедленных поисков ближайшего раввина.

23.10. Эдвин Ньюман, дуайен[13] нью-йоркских критиков, появляется на экране по третьему каналу. Он действует по принципу китайской пытки: делает скучное философское обозрение культурного предназначения театра, анализирует различие между шуткой и юмором и их значение для человеческого прогресса. Наверняка, он точно знает, что кучка парализованных кроликов сейчас неотрывно смотрит на экран, но это только побуждает его еще больше растягивать свои фразы. Мы уже готовы были околеть, когда он, наконец, резюмирует:

— Как бы то ни было — это был занятный вечер.

Конец выступления. Джо несколько раз вздыхает и падает в спасительный обморок. Дик выскакивает наружу, чтобы принести ему воды; он не вернулся, потому что там он попросту рухнул от радости. Артисты вытирают свои мокрые от испарины лица. Мы взяли телевизионный барьер! Но мы еще ничего не знаем о трех больших ежедневных газетах, "Таймс", "Пост" и "Дэйли Ньюс". Если хоть одна из них отзовется о нас неодобрительно — все пропало. Мы не забыли, что Джерри Талмер ушел еще до окончания пьесы.

Тихо. Пожалуйста, тихо. Бернштейн пытается связаться со своими соглядатаями, которых он завербовал в различных редакциях. Первым отзывается "Дейли Ньюс". На проводе нервный, распаленный голос известного критика. Бернштейн манит меня рукой и протягивает мне параллельную трубку. Я слушаю. И повторяю трясущимися губами, что я остроумен, что обладаю фантазией и что публика в восторге от "Неприличного Голиафа". Джо стискивает меня в своих крепких руках.

— Ты гений! — деловито констатирует он. — Такой гений, какой бывает раз в столетие.

Я ему верю. В конце концов, он опытный специалист. Он подходит ко мне со своей женой. Они хотят меня усыновить. Почему бы и нет. Дик сидит в углу и набрасывает какие-то цифры на бумаге. Он подсчитывает стоимость бассейна в саду виллы, которую он чуть позже построит за счет ожидаемой прибыли. Джо оценивает покупку Эмпайр-Стейтс-Билдинга и небольшого танкерного флота. Возможно, он даже отдаст часть своих долгов. Я, со своей стороны, прикидываю, как буду вести переговоры с израильским налоговым управлением о разрешении на рассрочку платежей.

Звенит телефон. Доклад шпиона из "Таймс". Под страхом смерти он выкрал у наборщиков два первых столбца из критической статьи. И что же говорит Клив Барнс, театральный кардинал, чье слово стоит дороже, чем всех остальных критиков, вместе взятых? Он говорит:

— Милая комедия, конечно, не классика литературы, но занятная и душевная…

Наступают счастливейшие секунды моей жизни. Произошло чудо, чудо библейского масштаба. Господь выбрал меня владеть народами этой земли. Мне дана власть разоружить всех критиков. Я всемогущ. Мои деловые партнеры уже рассчитывают возвести себе замки с кондиционерами. Один многоопытный Бернштейн кривит лицо. Выражение "милая комедия" вызвало его недовольство, более того, — его подозрение. И вот уже секунды счастья заканчиваются. На другом конце провода вновь возникает голос шпиона из "Таймс":

— Однако, для комедии действие тянется слишком долго. Не определяется истинный замысел…

Пульс покидает меня. Джо, побледнев, хватается за сердце. Его жена тихо всхлипывает. Волосы Дика, и без того уже поседевшие, начинают выпадать. Уже не помогает то, что Барнс пару мелких комплиментов отпустил по поводу сторон человеческой личности, удачно очерченных в пьесе. Его критика в целом всегда бывает позитивна, но этого недостаточно, чтобы удержаться на Бродвее. И Джерри Талмер, который, как известно, еще до финала…

— Что же нам делать? — спрашивает Джо у нашего пресс-менеджера. — Закрываемся?

Бернштейн смотрит в никуда. Перед его глазами пляшут слова вроде "слишком долго… истинный замысел… не определяется…", затем он подбирает ответ:

— Если выбрать положительные отзывы из рекламы и вложить в дело еще 20000 долларов, мы сможем, пожалуй, продержаться еще пару недель.

Артисты исчезают, чтобы позвонить своим агентам, дабы те позаботились для них о новых контрактах. Я чувствую себя все хуже и хуже. Где моя жена, где мои дети? Передо мной возникает Джо, его левый глаз подмигивает, правый закрыт, голос звучит хрипло:

— Меня предупреждали. Меня предупреждали обо всех этих израильских авторах. И почему я их не слушал?

Весьма доходчивые ужимки его жены дают понять, что мне следовало бы покинуть помещение, не дожидаясь рукоприкладства.

"Главное — здоровье", — шепчет Менахем на иврите. Идиот. Ненавижу его. Ненавижу Дика и Джо. Дик и Джо тоже ненавидят меня. А Бернштейн? Бернштейн как раз дослушивает сообщение и повторяет:

— Внимание. Только что поступил последний столбец критической статьи Барнса. Я цитирую. "Великолепная режиссура и блестящий ансамбль участников принесли вечеру успех"…

Именно так! Или как-то иначе? Сейчас все зависит от того, как закончит Барнс свою статью. "Меня очень многое позабавило", — завершает Барнс.

— Нет! — Джо подскакивает и бьется головой о стену. — Нет!

— Что случилось?

— Если бы он просто сказал: "Мне было забавно", — это было бы спасением. Это было бы неприкрытой похвалой. Но если его "очень многое" позабавило, — это почти порицание!

Так получалось, что два почти незаметных слова означают для нас потерю миллиона долларов. В этот момент один из тайных агентов приносит верстку "Пост" с критической статьей, получает за это вознаграждение и удаляется. Все молчат. Мы затаились в своих креслах и не осмеливаемся посмотреть на еще сырую бумагу. Мы — лучшее доказательством того, что за смертью есть еще одна жизнь.

Рулетка Лас-Вегаса

"Кто побывал в Голливуде и не съездил в Лас-Вегас, — гласит одна магометанская поговорка, — тот либо сумасшедший, либо там уже бывал".

Лас-Вегас в штате Невада по праву считается американским Монте-Карло. Азартные игры запрещены во всей Северной Америке, за исключением биржи и Невады, которой нет дела до американских законов. Между прочим, Невада — беднейший штат США. Точее говоря, она была беднейшим до тех пор, пока мы с женой туда не приехали. Конечно, мы совершенно точно знали, что нас там ожидает. Мы могли бы, — так говорили мы сами себе, — мы могли бы рискнуть 10 долларами в рулетку, но ни центом больше, 10 долларов — и все.

Когда мы посреди невадской пустыни вышли из самолета, у меня в кармане, помимо всего, лежали билеты, которые нас четырьмя часами позже должны были перенести в Новый Орлеан. Всякий риск исключался. Лас-Вегас состоит из одной грандиозной главной улицы и ни единой полагающейся в таких случаях боковой. Главная улица состоит из сотен казино и тысяч искателей счастья. Одно из этих казино мы и посетили. Оно называлось "Sand's"[14], что наполняло нас национальной гордостью. Оно навевало воспоминания о Негеве.

Неисчислимое количество сумасшедших собралось в огромном зале, теснилось у игровых автоматов, играло в карты и настоящую рулетку. Нас особенно заинтересовали игровые автоматы. Всовываешь левой рукой монету, а правой нажимаешь рычаг, с помощью которого за стеклянным окошком начинает вращаться барабан, украшенный всевозможными фруктами по три в ряд. Через какое-то время он останавливается, и если все три фрукта оказываются одинаковыми, судьба, как из рога изобилия, наполняет карманы победителя дождем больших и маленьких монет. Нужно только знать, как лучше всего нажимать рычаг и когда его лучше всего отпускать. Часто требуются часы и даже дни, прежде чем дойдешь до этого. Но когда это узнаешь, понимаешь также, почему в Неваде так много грустных людей с гипертрофированными мускулами правой руки.

Добавлю: игра не особо интеллектуальная. Нам потребовалось не более трех минут на ознакомление с правилами и игру. Мы же не маленькие дети. С оставшимися пятью долларами мы пересели за стол с рулеткой и получили 10 жетонов по 50 центов каждый.

— Сыграем по смертельному методу, — предложил я. — Шультхайс с его помощью пару лет назад выиграл полторы тысячи долларов. Нужно всегда ставить на один и тот же цвет. Выпадет — хорошо. Нет — повторяешь ставку. Снова потерял — снова повторил ставку. И так повторяешь до тех пор, пока не выиграешь. Когда-то же должно выпасть.

Никто не возражал, потому что выглядело это просто и убедительно, почти научно. Мы поставили 50 центов на черное. Я хотел поставить на красное, но самая лучшая из всех жен настояла на своем. Выпало на красное. Это нас не поколебало. Мы повторили ставку, как и предписывал смертельный метод. Выпало на красное. Теперь наша ставка на черное составила 2 доллара. Выпало на красное.

— Я же тебе говорил, что нам надо было ставить на красное, — прошипел я жене. — Ну, как можно было из всех цветов цепляться именно за черный?

Мы купили у крупье 10 однодолларовых жетонов и сразу выделили 4 доллара на следующую ставку, в этот раз на красное. Выпало на черное.

Теперь уже зашипела моя супруга:

— Идиот! — прошипела она. — Кто же меняет цвет посреди игры?

Следующие 10 однодолларовых жетонов, которые мы купили, мы смело и быстро поставили на черное. Выпало на красное. Шультхайсу не поздоровится, когда я его встречу. 16 долларов на черное. И что же выпало? Ну, разумеется.

Холодный пот выступил у меня на лбу. Что касается моей жены, то на ее лице отражалась пикантная смесь бледности, страха и с трудом сдерживаемой ненависти. Бандитское логово. Вокруг нас одни бандиты. Особенно этот крупье с его неподвижным лицом. Он наверняка еще несколько дней назад был боссом гангстерской шайки. Вероятно, он им еще и остается. Бандюга, это же видно по глазам. Это Америка. Ничего, кроме декаденса и опиума в массы. Черт бы их побрал!

Я купил жетоны на 32 доллара и поставил всю кучу на черное. Крупье крутанул диск и бросил на него шарик. И внезапно я почувствовал, с уверенностью, поднимающейся выше всех сомнений, я почувствовал, что сейчас выпадет на красное. Это безошибочное чувство нельзя объяснить. Оно у тебя есть или его у тебя нет. Это было, как спавшая с твоего внутреннего взора пелена, как если бы тебе внутренний голос в твое внутреннее ухо прошептал словечко "красное". И я передвинул жетоны на красное.

— Нет! — взвизгнула самоя лучшая из всех жен и схватила жетоны. И снова переложила их на черное.

Началась молчаливая, отчаянная борьба. Но я же, все таки, мужчина. Я победил. В последнее мгновение наши жетоны оказались на красном.

— Слишком поздно! — проскрипел крупье и передвинул все деньги обратно на черное.

Этого ему не следовало бы делать. Выпало на черное, что принесло нам 64 доллара. Рулетка — это великолепная игра. Она не только увлекает и расслабляет, но и приносит хорошие доходы игроку с развитой интуицией, который знает, как поймать счастье за хвост. Я дружески подмигнул крупье, этому необыкновенно симпатичному молодому человеку, и подсчитал, сколько всего мы выиграли с самого начала. Мы выиграли один доллар. Но у нас еще оставалось 64 однодолларовых жетона.

— Это тупое повторение ставок мне уже надоело, — высказалась самая лучшая из всех жен. — Я сыграю на номер.

На диске рулетки 36 номеров, и если выпадает на поставленный номер, это приносит 36-кратный выигрыш. Из вывешенного на стене плаката можно было узнать, что в 1956 году один ковбой сорвал банк в этом казино и унес в кармане из Лас-Вегаса 680000 долларов. Но что позволено ковбою, сможем сделать и мы. Моя жена поставила один доллар на номер 25. Слепая ярость охватила меня. Почему именно на 25?

— Ты сошла с ума! Поставь на 19. Я гарантирую на 19.

Она даже не пыталась скрыть свою ненависть: "Ты мне только все портишь. Мне не следовало брать тебя с собой. Мне не следовало выходить за тебя замуж. Ты только все мне портишь".

Поскольку жетоны были у нее, я более ничего не предпринимал и предоставил ее судьбе. Пусть увидит, на что поставила. Я, со своей стороны, купил жетонов на 5 долларов и немедленно поставил их на совершенно же очевидный номер 19. Напряжение было невыносимым. Затаив дыхание, мы следили за бегом шарика. Наконец, он остановился. Он остановился на номере 25. Я до сих пор не понимаю, как это могло произойти. Моя супруга сгребла 36 долларов. С самого раннего детства я не чувствовал себя столь униженным. Перед ней возвышался столбик круглых жетонов, а передо мной была пустота. И она еще кинула один доллар "pour les employs"[15]. Я ее ненавидел.

— У тебя не найдется более лучшего применения своим деньгам? — спросил я с благородной сдержанностью.

— Начхать мне на тебя! — прозвучал ее куда менее благородный ответ. — Со своими деньгами я могу делать, что хочу. И исчезни уже наконец! Есть старое правило: держись подальше от шлимазла[16], когда у тебя в жизни счастливая пора.

Я удалился глубоко оскорбленный и с непоколебимым убеждением, что 19 был истинным номером, а 25 выпал просто случайно. Остановившись у стола с баккара[17], я достал из кошелька 20-долларовую банкноту и поставил ее куда-то наугад. Да я и не знал, куда надо и почему. Я вообще не знал эту игру. Понтирующий дал мне две карты и то же само сдал себе. Затем он их открыл. Затем я раскрыл свои. Затем я проиграл, и он подгреб мои деньги к себе.

Я снова вернулся к рулетке и застал свою жену на грани обморока, столь она была взволнованна: гора жетонов высилась перед ней, настоящая небольшая гора. Я открыл рот от радостного изумления. Теперь мы сможем остаться в Новом Орлеане на три недели. Что за прекрасная у меня спутница! Ее разрумянившиеся щеки пылали и ее миндалевидные глаза сверкали, когда ее волшебные, грациозные руки простирались над добычей. Чтоб она была жива и здорова до 120 лет…

— Милая, — проворковал я, — скажи, как тебе это удалось?

— Не задавай дурацких вопросов, — ответила она хриплым голосом. — Я просто купила себе жетонов на сто долларов.

Один взгляд на ее перекошенное лицо подтвердил страшную правду этих слов. Я же знал, что этот монстр может только терять, спаси господи. И что за вид! Дикие глаза неотрывно следят за шариком, руки жадно вцепились в кошелек, — право слово, она уже и на человека-то не похожа. А ведь в ее кошельке все наши деньги. И она их вышвырнула с такой легкостью, она беззаботно пожертвовала заработанными в поте лиц наших и выменянных по официальному курсу долларами на эту чертову игру! Никакого сомнения: она сумасшедшая. Слыханное ли дело, чтобы разумный человек ставил на 5? Или даже на 3, как она сейчас сделала?

Кучка жетонов перед ней становилась все меньше. Беглый, округленный подсчет показал скорость потерь в 2 доллара в минуту. Я посмотрел на часы. Через полтора часа был наш самолет на Новый Орлеан. При таком положении вещей мы сможем там пробыть не более трех дней. А пока она снова поставила на 25. Неужели женщины никогда не учатся на своих ошибках? Что-то должно произойти. Я не мог молча созерцать, как наше будущее рушится со скоростью в 2 доллара в минуту.

— Любимая, — прошептал я, — пойдем за покупками.

— Иди один!

— Как насчет сумочки? Мы купим тебе красивую сумочку.

Магазин, как рассчитывал я, находится в 5 минутах ходьбы, это 10 минут в оба конца, то есть нетто 20 долларов, это, собственно, цена сумочки, да еще неплохая чистая прибыль. Так легко мне деньги еще никогда не доставались. И впрямь: деньги достались бы, если бы моя жена туда пошла. Но вместо этого она купила у крупье еще кучу жетонов. И внутренний голос не пришептывал мне, на какой номер сейчас выпадет. Он пришептывал только: "Прощай, Новый Орлеан, прощай…".

Я принес супруге стакан чаю. Одна минута выиграна. За вычетом 2 долларов питьевого налога. Следующая попытка: "Давай, перейдем к игровым автоматам!". Там минута хотя бы стоит максимум один доллар. Она не хочет. Она хочет играть в рулетку. Она ставит — и притом постоянно — на 8, 9, 10, трансверсаль 4–6, зеро, красный, первая дюжина. И хоть бы раз выпало на номер 19, на который я время от времени ставил по 10 долларов…

Но шарик круглый, и в конце концов мне показалось, что счастье хотело нам улыбнуться. Один заметно нервничающий игрок разорался на мою жену, что она все время ставит на те же номера, что и он, отчего удача обходит его стороной. Моя жена в ответ заорала, что это наоборот, он приносит ей несчастье, потому что все время ставит раньше ее свои жетоны на номера, на которые она хочет поставить. Вспыхнула громкая перепалка, отчего рулетка простояла восемь минут (16 долларов). Поскольку моя жена была вовлечена в спор, я перехватил инициативу. Подойдя к вооруженному охраннику, я обратился к нему с просьбой выдворить из казино ту кричащую даму, вон у того стола. Гангстер только пожал плечами: крик не являлся поводом для выдворения. Жаль. Это означало бы два лишних дня в Новом Орлеане.

Душевный приступ моей супруги произвел большой успех. Она тут же поставила на 18, нечет, черный, 25, 2, трансверсаль 4–6, третья дюжина, вторая дюжина, 6, зеро, 7, 9 и 13. И на красный. И на первую дюжину. И на 8. В страшной панике ввалился я в телефонную кабинку и позвонил из казино в казино:

— Пожалуйста, срочно позовите к телефону миссис Китчен. Она сидит за вторым столиком слева. Это очень важно.

— А что случилось?

— Ее семья попала в автомобильную катастрофу.

По счастью телефон находился достаточно далеко от стола, и хотя миссис Китчен в быстром темпе подбежала к трубке, это принесло 4 доллара.

— Алло?

— Миссис Китчен, — сказал я на беглом английском. — Дирекция доводит до вашего сведения, что согласно законам штата Невада, посетителям казино не разрешается играть в рулетку более двух часов. Поскольку вы, к сожалению, уже…

— Заткнись, идиот! Ты действительно полагаешь, что я тебя не узнала?

И тут же усвистала обратно к столу. Тем не менее, 9 драгоценных минут выиграно, почти целый день в Новом Орлеане. И уже через полчаса, даст Б-г, мы уже должны быть в аэропорту. Я поволок наш багаж к двери и поманил оттуда супругу резкими взмахами руки.

— Господи, Б-же! — ее голос внезапно задрожал от ужаса. — Где моя черная сумка?!

Я не имел понятия. В черной сумке, помимо прочего, находились косметические принадлежности моей жены. Начался поиск стоимостью не менее 20 долларов. Наконец, сумка была найдена. Кто-то запихнул ее под стол. Я рванул сумку к себе и открыл ее, чтобы подсчитать оставшиеся деньги. Денег не оставалось. Считать было нечего. Моя жена потеряда 230 долларов. 230 долларов проскользнули у нее между пальцами, просто так, за здорово живешь. Если бы она ставила хотя бы на 19, так же, как я свои 350 долларов. Но мы еще, несмотря ни на что, может быть, сумеем провести в Новом Орлеане пару дней.

В аэропорту нам объявили, что вылет откладывается на полчаса. Почему? Вскоре мы выяснили причину. В зале ожидания стояло 20 игровых автоматов. Нужно было только вставить монету… и дернуть за рычаг… это так просто.

Как там сказал поэт?

"Пусть отсохнет моя правая рука, если я когда-нибудь забуду тебя, о Лас-Вегас, штат Невада".[18]

Между прочим: вы знаете Новый Орлеан? Я — нет.

Случайные встречи

В поездке по Западному побережью мы получили столько потрясающих впечатлений, что решили ненадолго отложить свое возвращение домой, в Израиль. Нью-Йорк привлекал нас одухотворенным отдыхом и наиболее подходил для важных покупок. Накоротко приняв душ в отеле, мы вышли на улицу и уселись за свободный столик на террасе уличного кафе. Наконец-то мы сидели тут, самая лучшая из всех жен и я, сидели тут и созерцали жизнь большого города, искрящуюся вокруг нас. Честно сказать, мы были далеко не в лучшем расположении духа. Мы чувствовали себя несколько одинокими и забытыми. Разумеется, все чужие народы очень милы, очень любезны и даже чуточку дружелюбны, но они были нам чужими уже по определению. Через короткое время любого путешественника из Израиля охватывает тоска по знакомым лицам, по дружескому толчку в спину, по уютным пересудам на иврите, разумеется, с тем, кто тоже израильтянин, с тем, кого можно приветствовать фамильярным арабским прозвищем "хабиби"…

Так мы и сидели тут, самая лучшая из всех жен и я, сидели тут и смотрели по сторонам, оба.

Внезапно ее лицо озарилось радостью:

— Нет! — взволнованно прошептала она. — Этого не может быть… Нет, так оно и есть. Авигдор Пиклер!

Я едва не упал со стула. И впрямь, там, всего в нескольких шагах от нас сквозь искрящуюся жизнь большого города пробирался Авигдор Пиклер. Большой город там, большой город сям, — но мир-то, оказывается, тесен. Никогда не думал, что встречу Авигдора Пиклера посреди Америки. Я уже потому об этом не думал, что знал его едва-едва. Собственно, виделись как-то в театре во время антракта, перекинулись парой незначительных фраз, довольствовались кивком, одним довольно прохладным кивком, поскольку я правильно рассудил, что Авигдор — человек не совсем в моем вкусе… Но здесь и сейчас?! В диаспоре?

Я вскочил и обнял его:

— Шалом, хабиби! — воодушевленно воскликнул я.

Обменявшись с моей женой бессчетным количеством поцелуев и объятий, он принял мое приглашение и присел рядом с нами. Как мы выяснили, он был в Нью-Йорке на отдыхе в двухлетнем отпуске и как раз шел в ресторан "Пуэрто-Рико", где хотел встретиться с одной приятельской парой из Израиля, Тирсой и ее мужем, очаровательными ребятами, которые из всевозможных ресторанов Нью-Йорка всегда выбирают наилучший.

— А что, если, — предложил я, — мы пойдем туда вместе, а потом погуляем по городу?

В ту же секунду сзади на мои глаза легли две мясистые ладони и чей-то голос спросил фальцетом на безупречном иврите:

— А ну-ка, угадай, кто?

Ну, кто бы это мог быть? Кто, кроме Хаймке, использует такие детские забавы?

— Хаймке! Как дела, дружище?!

Я сердечно расцеловал его в обе щеки, и пусть окружающие думают, что им заблагорассудится. Затем я пододвинул ему стул от соседнего столика, представил его Авигдору Пиклеру и проинформировал о нашем совместном рандеву с Тирсой и ее мужем. Хаймке только что прилетел из Израиля, рассказал нам последний анекдот про Бегина и сказал, что планирует со своей женой и другой супружеской парой, Михалем и Ави, пересечь Америку; — между прочим, третья пара приедет позднее, и было бы просто замечательно, если мы все вечером соберемся вместе.

— Конечно, — обрадовались мы. — Давайте!

Наше настроение здорово улучшилось. Однако, этого Пиклера я считал лишним. Я же всегда не выносил его, как его, так и его идиотских друзей, которые всегда таковыми были. К счастью, появились, как объявил Хаим, его жена и ее подруга Ави со своим толстяком-мужем Михалем; у них на буксире оказалась третья, не объявленная, а новоприобретенная еще дома пара художников и один известный доктор Финкельштейн. Все трое только что случайно столкнулись друг с другом на пешеходном переходе, представить себе невозможно, на пешеходном переходе в Нью-Йорке.

— Как дела — что нового — вы тут надолго? — спрашивали они друг друга. — Какие планы сегодня на вечер?

Самая лучшая из всех жен бросила на меня выразительный взгляд. "Мы еще не знаем, будем ли свободны", — спокойно выразила она наше мнение. И таки она была права. Для нас это было слишком. Почему, черт возьми, мы должны проводить последние часы своей заграничной поездки с этим стадом незнакомцев. Да, конечно, они были земляками, но для этого же есть Израиль.

— Извините, хабиби!

Это был официант. Он придвинул к нам еще несколько столов, прямо, как в тель-авивском кафе на улице Дизенхоф, чем доставил сидящим максимум неудобств. В результате этого маневра я оказался напротив усатого человека в очках, который немедленно сообщил мне, что он с женой и детьми собирается предпринять путешествие на Яву, Суматру, Борнео, новую Зеландию и Канаду, они даже съездили на Аляску, где множество израильтян работают инструкторами по собачьим упряжкам, трое были уже женаты на девушках-эскимосках и очень страдали ностальгией. Моя попытка поговорить с Хаимом потерпела неудачу, поскольку он как раз был погружен в увлеченную беседу с баскетбольной командой "Маккаби"; игроки вернулись из Италии и по приглашению нашего посольства совершали турне по городам, в которое с удовольствием приглашали и всех нас; к сожалению, у них оставалось только 5 свободных мест, а нас уже было порядка 170.

— Ну, хорошо, — примирительно сказала Тирса, входящая в костяк нашей труппы. — Так что мы делаем сегодня вечером?

Д-р Финкельштейн горячо выступал за ночной клуб "Он и он", но его поддержало только 42 присутствующих. Официант из Тель-Авива порекомендовал зоопарк, где жил попугай, могущий говорить "хабиби", а г-жа Шпильман предложила посетить статую Свободы.

— Без меня, — раздалось со всех сторон. — Там все просто кишит израильтянами!

С нас было довольно. Я знаками объяснился с женой, и мы незаметно протиснулись к выходу, так, чтобы не столкнуться глазами с как раз входящим Феликсом Зелигом. Снаружи, на улице, нам удалось избавиться от одного киббуцника, спросившего нас, какие у нас планы на сегодняшний вечер, — это уже было невыносимо.

— Вон отсюда! — шипел я. — Домой!

Спокойствие

Должен сказать, что несмотря ни на что, у нас были действительно великолепные путешествия. Мы увидели как Старый, так и Новый свет, где повстречали множество интересных людей из Израиля, посетили множество интересных мест в наших посольствах за рубежом и даже прослушали один концерт израильского симфонического оркестра, который как раз был в турне по Соединенным Штатам.

Вероятно, благодаря именно этим многочисленным встречам с израильтянами, нас сильно потянуло домой. Вероятно, благодаря этим потрясающим ландшафтам, — высоким горным пикам Европы и необозримым американским прериям, — разгоралась в нас тоска по нашему, расположенному на краю Азии миниатюрному государству, в котором мы жили не столь прекрасно, сколько удивительно. Мы тосковали по узкой, извилистой дороге через всю страну из Тель-Авива в Иерусалим со стоящими по обе ее стороны голосующими попутчиками, мы тосковали по их высоко поднятым над головами табличкам, на одной стороне которых стояло название конечного пункта, а на другой — но это можно было увидеть, только проехав мимо, — милое пожелание "Чтоб ты сдох!". Мы тосковали по пляжу в Нагарии, где с конца августа, в самый пик жары, люди уже не купались, потому что на их родине, в Польше, в это время было уже холодно. Мы тосковали по кинотеатрам Тель-Авива, где можно одному-одинешеньку стоять перед кассой и внезапно совершенно незнакомый человек доброжелательно-покровительственно хлопнет тебя по плечу: "Не купите мне билетик? В очереди стоять неохота".

Короче, мы тосковали по нашей родине.

Иногда нам казались ужасно чужими все эти чужие страны с их первоклассной организацией, с их великолепно обеспеченной жизнью, с экспресс-почтой, которая и на самом деле доставлялась быстрее обычной разноски, с вокзальными часами, показывающими точное время, с пассажирскими лифтами, доходящими до самого верхнего этажа, с зажигалками, которые и в самом деле производили огонь. Мы хотели, наконец, снова начать сомневаться, является ли время, показываемое общественными часами, точным или нет, хотели снова начать проклинать почтальона, не приносящего вовремя до зарезу важные письма, поскольку ему не открыли дверь по первому звонку, хотели снова чиркать влажными спичками по сырому коробку, снова, наконец, оказаться в стране, имеющей, с одной стороны, атомный реактор, а с другой — пассажирские лифты, сразу поставляемые с табличкой "Не работает". Мы снова хотели стоять на вершине горы Кармель и, созерцая пьянящие виды гавани Хайфы, внезапно почувствовать болезненный пинок сзади и, стремительно обернувшись, увидеть бородатого незнакомца, тоже немного удивленного, который, однако, нисколько не смутившись, говорит:

— Извините, я вас принял за другого.

— Ну? И что же? Позвольте спросить: почему вы этого другого приветствуете пинком сзади?

— Не позволю. Это вас вообще не касается.

О родина, родина…

Надо смотреть правде в лицо. Дядя Гарри отвел меня в сторону и сказал в утешение:

— Я знаю, что вы считаете дни до отъезда. И это вас нервирует. Мы, американцы, имеем большой опыт в части борьбы с этим вечным проклятием — нервозностью. Мы знаем решение этой проблемы. "Спокойствие" — так звучит лозунг. Ничего хорошего в том, что вас съедает нервозность. И зачем так нервничать? Успокойтесь! Улыбнитесь! Почувствуйте себя счастливыми!

С этими словами дядя Гарри растянулся на диване и закрыл глаза:

— Я успокаиваюсь… Я уже спокоен… Я полностью спокоен… Я забываю все заботы… Я качаюсь на волнах спокойствия… Черт возьми! Уже пол-двенадцатого! Меня же ждет адвокат…

Он вскочил и вылетел в раскаленный летний день. Я занял его место и попытался последовать его совету. Я попробовал расслабиться, не нервничать, забыть свои заботы, почувствовать себя свободным и беззаботным, ни о чем не думать, ни о нашем отъезде, ни о новом чемодане, от которого потерялся ключ… ни о нашей квартире в Тель-Авиве, в которой, наверное, вода уже на метр стоит, потому что мы забыли закрутить кран… ни о самолете, который по теории вероятности может упасть… ни о наших паспортах, которые мы уже три дня нигде не можем отыскать… ни о телеграмме, которую мы уже давно должны были послать… ни о… ни о…

Я отчаянно скорчился на диване и затрясся всем телом, жалкий комок нервов, настоящая развалина. Мысль о том, что любой американец может где угодно расслабиться, а я, несмотря на все усилия, — нет, буквально доводила меня до сумасшествия. Тетя Труда, которая, как раз, зашла в комнату, это сразу заметила, истерически разрыдалась и немедленно вызвала врача. Я объяснил ему, что за эти последние дни со мной много, что произошло. Мои нервы больше не выдерживали.

— Вы типичный представитель этого нового поколения невротиков, — поучал меня искушенный медик. — Вы нервны и судорожны. Потому и не можете расслабиться. Но я вам расскажу об одном психологическом постулате, который мы, американцы, недавно открыли: ничего хорошего в том, что вас съедает нервозность. Прислушайтесь к этому и начните, наконец, жить! Забудьте про свои заботы! Забудьте о том, что вы не можете успокоиться — и вы немедленно успокоитесь. Расслабьтесь! Почувствуйте себя свободным! Улыбнитесь! Будьте счастливы! Успокойтесь!

Он судорожно проглотил две успокоительных пилюли и удалился.

Я отнесся к его словам со всем вниманием, собрался и заговорил сам с собой:

— Ну, что ты за жалкое создание, что не можешь сам себя успокоить! Стыдно! Успокойся же, наконец, идиот, успокойся…

Вечером меня отвезли в больницу. Профессор, обследовавший меня, установил, что я нервозен и судорожен. И дал мне совет:

— Вы должны успокоиться, — сказал он. — Забудьте про свои заботы. Расслабьтесь, почувствуйте себя свободным и счастливым, успокойтесь! Почувствовав себя беззаботным, вы автоматически прекратите чувствовать себя напряженным и несчастливым. У нас есть опыт в этом вопросе. Мы знаем решение этой проблемы. "Спокойствие" — так звучит лозунг…

К несчастью, к этому времени я уже испытывал сильную, обоюдную аллергию к слову "спокойствие". Как только я его слышал, на меня нападали конвульсии, и я ощущал непреодолимое желание громко плакать. Профессор принял это за признак отказа от сотрудничества, прекратил свое отвратительное лечение, впал в нервный припадок и попытался меня задушить, но в последнее мгновение ему помешали двое быстро прибежавших санитаров, вкатившие ему укол морфия. Сам я в полночь, когда, наконец остался один, принял завышенную дозу снотворного, которая подействовала мгновенно. В глазах почернело… Я проснулся. Вокруг меня высились зубчатые скалы, объятые языками пламени. Ко мне приблизилась рогатая фигура с огромными вилами.

— Извините, — сказал я. — Где это я?

— В аду, — сказал Мефистофель. — Расслабься!

Англия

Английский прогноз погоды

Географически Англия — часть Европы. На самом деле она просто часть самой себя и ничего иного. Это мы поняли с первого же взгляда после прибытия туда.

Вероятно вам еще памятна широко освещаемая в прессе информация о той грозовой буре, которая обрушилась на Ла-Манш и в одно мгновение приняла размеры, которые не могли припомнить даже самые старые морские волки. Судьбе было угодно, чтобы мы с женой пересекали канал как раз в этот необычный день. Огромные, свирепо пенящиеся валы швыряли наш корабль из стороны в сторону, как знаменитую ореховую скорлупу, которую всегда используют для сравнений в таких случаях, хотя лично я еще ни разу не видел на свирепо пенящихся валах ореховую скорлупу, за исключением, разве что, нашего корабля.

Эпические описания природных катастроф, встречающиеся в современной литературе, не дают полноценной картины происходящего, и я ограничусь лишь сообщением о священной клятве, которую я принес уже через полчаса после начала шторма: я до конца дней своих, так клялся я, уйду в киббуц и посвящу себя полной перестройке Стены плача в Иерусалиме, если только смогу спасти свою жалкую жизнь.

Поскольку эта клятва не дала результатов, в последующие полчаса я сменил ее на следующую:

— О, Господь, я отказываюсь от своей жалкой жизни, только не дай мне умереть…

Эта формулировка имела успех. И уже несколькими часами позже мы увидели белые скалы Дувра, которые до меня уже воспели столько поэтов, предположительно пересекавших Канал подобным же образом. Пошатываясь, мы выкарабкались на пирс и рухнули наземь, целуя милую матушку-землю. При этом произошло и наше первое знакомство с английским национальным характером. Позади нас полз по сходням на четвереньках английский джентльмен. Во время плавания он пребывал в таком плачевном состоянии, что мы всерьез тревожились за его жизнь, если у нас вообще оставалось время беспокоиться о чем-либо, кроме своей собственной жизни.

Его британская супруга ждала его на берегу.

— Привет, дорогой, — сказала она в качестве приветствия. — Ну, как, переправа была приятной?

— Просто прелесть, — отвечал он. — Хотя прогноз погоды был не очень хорошим.

Должен заметить, что в этот момент еще сыпался град. Крупными горошинами. По правилам, в году четыре времени года: весна, лето, осень и зима. Это справедливо также и для Англии. Правда, там все четыре времени года происходят в один день. С утра — лето, к обеду зима, вечером осень и весна. Впрочем, иногда наоборот. Вообще, твердого правила тут нет. Выглядываешь в окно: небеса сияют синевой, ярко светит солнце. Радостно покидаешь дом, выходишь на улицу — и бежишь обратно, поскольку уже через несколько шагов сверкает молния. Куда хватает глаз — дождь идет стеной. Поспешно поднимаешься по лестнице, хватаешь плащ и зонт, снова выходишь на улицу — и тебя встречает радостный щебет птиц. А на безоблачном небе смеется солнце. И правильно делает.

Даже через два дня мы так и не смогли разгадать тайну, почему англичане не эмигрируют. Ведь даже самые коренные из них жители признают, что такая погода может свести с ума. При этом они всячески это демонстрируют. Существует давнее наблюдение, что народ под зонтиками охотнее всего беседует о погоде. Тем не менее, я был несколько удивлен, когда однажды на автобусной остановке один из этих держателей зонтов обратился ко мне со следующими словами:

— Прекрасная погода, не правда ли?

Я уставился на него:

— И это вы называете прекрасным? Вот эту серую, мерзкую, сырую погоду вы называете прекрасной?

Незнакомец побледнел, сжал губы и отвернулся. В Англии положено с незнакомцами вести себя вежливо, таково негласное правило. И если кто-то говорит: "Прекрасная погода, не правда ли?", — то следует отвечать: "Да, очень прекрасная, не правда ли?", даже если вас в следующий момент внезапно разразившаяся буря швырнет в стену соседнего дома. И как только вы снова встанете на ноги, незнакомец скажет: "Действительно, очень прекрасная, не правда ли?", на что вам следует ответить: "Да, действительно, не правда ли?". И так может продолжаться часами, поскольку строгие правила игры предписывают завершать каждое предложение словами "не правда ли?", даже если это обычный вопрос, и поскольку среди благовоспитанных людей не принято оставлять вопрос без ответа.

Во Франции жизнь захватывающая, в Израиле — утомительная, в Англии она просто приятна. И каждый человек в Англии рассказывает каждому другому человеку, как приятна жизнь в Англии. Поскольку англичане в большинстве своем дисциплинированы и вежливы. Общеизвестно, что конформисты среди них — и, насколько я мог установить, конформисты[19] вообще могут быть только среди англичан — никогда не испытывали особой симпатии к кому-нибудь или чему-нибудь, за исключением своих каминов, у которых они проводят жаркие солнечные денечки, и своих собак, с которыми они целыми днями могут обсуждать свои повседневные проблемы. Но все это ничего не меняет в представлении, что англичане — народ самых лучших манер. Нет такого повода, по которому англичанин не сказал бы "спасибо".

Иногда он говорит это без всякого повода, например, когда у него справляются, который час: "Понятия не имею. Спасибо".

Рабочая атмосфера

Обычному посетителю Лондона сразу же бросается в глаза, что забастовки тут — вовсе не временное явление, и так же принадлежат к английскому образу жизни, как и чай. Более того: эти две составные части островного бытия неразрывно связаны друг с другом. Едва средний посетитель Лондона сходит с самолета, ему сразу же сообщают, что грузчики багажного отделения сегодня не вышли на работу, чтобы отстоять свои права на повышение заработной платы или понижение веса чемоданов. Кроме того, со вчерашнего дня бастуют почтовые служащие, и с завтрашнего дня к ним присоединяются все телефонисты и рабочие доков, а также медсестры из госпиталей. Очевидно, что скоро забастовочным движением будет охвачена вся общественная жизнь Королевства, включая уличных регулировщиков в Кардиффе и технический персонал телевидения, которые, правда, рассматривают свой шаг исключительно как простую забастовку солидарности. Между прочим, несколько дней назад бастовали и акушерки. В общем, Англия — это большая, счастливая семья забастовщиков.

Не то, чтобы англичане не испытывали никакой тяги к работе. Работают они очень охотно, но в точно отмеренных дозах. Автор этих строк решил как-то нанять в Лондоне семерых английских кинооператоров. Незадолго до Рождества его уведомил их профсоюз, который как раз и состоял из семи членов, что рабочее время в текущей неделе будет составлять полтора дня. Это определяется так называемой сдвижкой рабочих дней, правила которой весьма строго регламентированы. Если праздник, к примеру, начинается в среду, то работа заканчивается во вторник к полудню, чтобы вторую половину дня можно было посвятить покупкам или посещению музеев. А поскольку четверг — это обычный праздничный день, то пятница присоединяется к субботе и воскресенью, а понедельник сдвигается на вторник.

Движимый капиталистической алчностью и будучи ограниченным в денежных средствах, на которые должен был отснять свой фильм, я обратился в соответствующий профсоюз с наивным вопросом, действительно ли кинооператоры имели законные основания на столь большое количество выходных, на что получил следующий ответ:

— Сэр, законных оснований не существует. Однако, есть правило, что в рождественскую неделю больше не работают.

Учитывая слабость профсоюза, я попытался напрямую обратиться к своим операторам.

— Джентльмены, — сказал я, — конечно, это правильно, что вы не должны работать оба праздничных дня. Но на каком основании вы не будете работать в остальные дни этой недели?

— Основание, сэр, — звучал ответ, — заключается в том, что мы просто не придем на работу.

Одного не отнимешь у англичан: их железной логики. И их хорошие манеры. И их спокойствия. Их четкого понимания ценности человека. Это видно даже из обычного рабочего дня, которые англичане пунктуально начинают в 9 утра. В этот час английский служащий появляется в своем бюро, снимает плащ, вешает его на плечики, высоко закатывает рукава рубашки, оба примерно на одинаковую высоту, и проверяет, включено ли отопление. Если все в порядке, он садится на свое рабочее место, читает газету и вступает в длительный обмен мнениями со своим ближайшим коллегой. При этом обсуждаются все важнейшие события современной жизни, от погоды и результата футбольного матча до постоянно ухудшающихся условий работы, на которые, вероятно, придется ответить забастовкой.

Если в комнате появляется шеф, его прогоняют радостным: "Вам не кажется, сэр, что сегодня будет дождь?".

Беседа длится до 10 часов. Затем наступает время для чашки чая. Робкие намеки шефа прекратить бессмысленную трату времени и приступить, наконец, к работе, отражают ледяным взглядом и недружелюбным тоном, которым замечают:

— Пожалуйста, не подгоняйте нас, сэр.

Внезапно обнаруживается, что закончился сахар. В этой связи рукава скатываются обратно, плащ снимается с вешалки и начинается долгое совещание, следует ли приобрести сахар в близлежащем супермаркете или лучше дойти до дальнего продовольственного магазина. Демократическое большинство склоняется к отдаленному магазину, и необходимые денежные средства собираются гонцом в жестяную коробочку, взятую для этих целей со стола шефа. Время ожидания коротается в анекдотах и байках.

Через какое-то время, явно не торопясь, гонец возвращается, снимает свой плащ, снова высоко закатывает рукава и производит опрос, желает ли кто-либо чай с молоком или каким иным дополнением. После того, как эта проблема решается со всеми в индивидуальном порядке и изрядно обозленный шеф также получает чашку чая в трясущиеся от раздражения руки, производится следующий плебисцит, который приблизительно можно сформулировать так:

— Вам два кусочка сахара?

— Спасибо, только полтора.

— Один кусочек и немного сахарина, пожалуйста.

— Даже не знаю — сахар или сахарин?

— Две таблетки сахарина и кусочек сахара.

Употребление чая происходит в полной тишине, в которой можно расслышать только пыхтение шефа. Затем чашки, блюдца и ложечки старательно моются и вытираются. А затем, — хотите — верьте, хотите — нет, — наступает период творческой деятельности, который длится чуть ли не два часа.

Ровно в 1 час дня, если точнее, в 12 часов 59 минут, собирается штаб работающих и обращается к работодателю поздне-капиталистической формации:

— До встречи в два часа, сэр.

— Может быть, после ланча мы продвинемся хоть немного дальше, — отвечает шеф.

— Разумеется. Сделаем все возможное. До встречи в два часа десять минут.

Диалог длится полминуты, но согласно коллективному договору, определяющему перерыв на обед, если он начинается позже, чем в 1 час дня, то длится на 10 минут дольше. Но после 2 часов 10 минут все сотрудники уже на борту и по завершению обычных процедур — снятия плащей, закатывания рукавов, анализа футбольного матча и последних событий — приступают к новаторскому, длящемуся аж до 4 часов, массовому производству.

В 4 часа наступает время второго и, собственно, настоящего перерыва на чай. Кто-то из членов штаба спускается вниз, чтобы приобрести сахар, поскольку его — и это тоже закреплено правилами — всегда покупается столько, чтобы хватило только на одно чаепитие. В этот раз гонец несколько запаздывает, ведь он должен также прикупить и шапочки для своих двойняшек, и садовый шланг для шурина. Но все-таки он приходит достаточно вовремя, чтобы успеть принять участие в коллективных посиделках за закрытыми дверями, куда шеф не допускается. Предмет обсуждения — напряженные отношения между работодателем и служащими и возможность проведения предупредительной забастовки. Беседа завершается сразу после 5 часов пополудни, так что для возобновления прерванной деятельности остается еще по крайней мере более 20 минут.

Таким образом, английский служащий работает 16,5 часов в неделю, исключая праздничные дни. Понятно, что англичане гордятся тем, что создали столь гуманные правила работы. Они убеждены также, что под руководством профсоюзов смогут добиться нового, еще более гуманного порядка, и они готовы — как всегда, под чьим-либо руководством — в интересах социального прогресса идти даже на такие жертвы, как банкротство своего предприятия или девальвация фунта. Организованный английский рабочий, как никто другой, не будет ни колебаться, ни отступать. А если положение будет и дальше ухудшаться, то он не дрогнет перед тем, чтобы провести всеобщую забастовку.

Боже, храни королеву!

По-джентльменски

Чтобы продемонстрировать читателю конкретный случай британской благовоспитанности, опишу свое следующее посещение Англии — или, лучше сказать, мое прощание после успешного посещения Министерства по налаживанию и укреплению культурных связей, или что-то в этом духе.

Начальник соответствующего бюро, некто мистер Макфарланд, тепло приветствовал меня, и угощал (чаем, если не ошибаюсь), и проводил меня до высокой сводчатой двери кабинета, отделанного темной сосной, родословная которого восходила к 1693 году.

Когда мы достигли двери, мы оба остановились на одном расстоянии от нее.

— Милости прошу, — сказал м-р Макфарланд. — После вас, сэр.

И он сделал соответствующий знак рукой. К этому моменту я находился на английской земле уже два дня и был более-менее посвящен в таинства межличностных отношений цивилизованных народов.

— О, прошу вас, м-р Макфарланд, — я остался на месте. — Только после вас.

— Вы мой гость, сэр. Я тут у себя дома.

— Опыт дороже красоты, — отшутился я. — Только после вас.

Этот столь многообразный диалог продолжался несколько минут. Я очень торопился, но мне не хотелось обижать чувства м-ра Макфарланда. Во-первых, он был англичанином, во-вторых, он действительно был старше меня.

— Прошу вас, м-р Макфарланд, — сказал я и легонько подтолкнул его, чтобы побудить к реализации своего преимущества.

— Ни в коем случае, — ответил м-р Макфарланд, схватил мою руку и вывернул ее привычным приемом дзюдо в сторону двери. — Не смущайте меня.

— Но вы же старше, — упорствовал я, пытаясь свободной рукой провести ему ответный удушающий прием и подтащить к двери. — Только после вас, м-р Макфарланд.

— Нет… Нет… Это же… мое бюро. — М-р Макфарланд стал понемногу задыхаться, поскольку мой захват серьезно затруднял ему дыхание.

Я уже видел себя победителем. Внезапно он подставил мне подножку, так что я зашатался. Но быстро ухватившись за висящий на стене гобелен я восстановил равновесие и уберег себя от потери активности:

— Я настаиваю, м-р Макфарланд. После вас.

Мой левый рукав за время этого обмена любезностями превратился в лохмотья, а брюки м-ра Макфарланда лопнули в нескольких местах. Какое-то время мы еще стояли друг против друга, тяжело дыша и не в силах успокоиться. Затем м-р Макфарланд неожиданно сделал ловкий прыжок и попытался ударить меня в живот. Я отскочил в сторону и он ударился о шкаф с документами.

— После вас, сэр! — он поднялся с пеной у рта, схватил кресло и поднял его в воздух.

— После вас, м-р Макфарланд! — я наклонился, не упуская его из глаз и схватил каминную кочергу.

Кресло взлетело над моей головой. Большой портрет Уинстона Черчилля в стекле и раме, висевший на стене, разлетелся в куски. Я тоже показал себя не очень-то метким: полет моей кочерги имел своим следствием только то, что погас свет.

— После вас, сэр, — услышал я в наступившей темноте м-ра Макфарланда. — Я тут у себя дома.

— Но вы старше, — отвечал я и швырнул стол в направлении, откуда слышался голос.

В этот раз я попал. С гортанным вскриком м-р Макфарланд упал на пол. Я пробрался через обломки к нему, взял его безжизненное тело и выкатил его в коридор. Конечно же, я катил его до самого порога перед собой. Я знаю, как полагается поступать вежливому джентльмену.

Английский юмор

Лондонские улицы представляют собой весьма любопытное зрелище.

В первые дни нашего пребывания в Англии и мне, и моей жене требовались значительные усилия, чтобы громко не рассмеяться при виде толп молодых, одинаково стриженых англичан, одетых во все черное, с черными котелками на головах, с черными зонтиками в правой руке и с непременной "Таймс" в левой. Это, действительно, было комично. Но через пару дней это зрелище стало привычным и мы даже стыдились наших первоначальных порывов.

Потом, как-то вечером мы пошли в театр. Давали одну английскую комедию. На сцене появился артист вышеописанного вида, каковой, впрочем, был и у большинства зрителей, — после чего в зале вспыхнул такой звонкий, все более и более оглушительный смех, что билетеры начали принимать успокоительные таблетки. Между прочим, в английском театре во время представления можно приобрести всевозможные вещи: пирожные, стейки, подушки, книги, картины, книжки с картинками и даже жидкость для ухода за волосами.

Но почему англичане так развеселились, увидев на сцене костюм привычного вида, который на самих себе они никоим образом не находили комичным — это считается одной из многочисленных тайн английского юмора. Признаюсь, что не столько завидую англичанам в их чувстве юмора, сколько несравненной выразительности их языка. И еще я завидую английским юмористам. Точнее, я завидую их публике, чья готовность смеяться граничит с чудом. Это не просто благодарная публика, это особое явление. Тот, кто хоть однажды наблюдал приступ ураганного смеха, связанного со средней программой варьете или популярной радиопередачей Би-Би-Си, поймет меня. Мы в Израиле считаем за счастье день за днем слушать эти передачи, когда удается настроиться на волну передач для британских военнослужащих на расположенном неподалеку острове Кипр.

Начало смеховой вакханалии на коротких волнах можно определить по громовому раскату встроенных аплодисментов. Это знак того, что оба ведущих этого праздника веселья выходят на сцену. Когда хлопки прекращаются, один из ведущих спрашивает другого с невоспроизводимым акцентом кокни[20]:

— Че ита с тобой, Чарли?

Грозовой залп смеха, следующий за этим, переходит в судорожный кашель из-за новой ураганной реакции на ответ вопрошавшему:

— Седня у меня в главе жужжит че-та, че-та жужжит.

— Ну и че, Чарли, — спрашивает первый, — че ита жужжит в твоей главе, чей-та?

В этом месте всеобщий приступ смеха принимает размеры безудержной массовой истерии. Смех гремит столь сильно, что ваш аппарат угрожает взорваться. Тут и там раздаются последние резкие вскрики, которые издают падающие в обморок дамочки. На заднем плане слышны сирены подъезжающих машин скорой помощи.

Но это еще не вершина. Она достигается только после следующего ответа, который звучит так:

— Че там жужжит? Да я и не знай, че.

И все — ни конца, ни краю, и публику уже ничем не спасти. Ревущий, бушующий смех, который никогда не сымитируешь мегафонным усилением, переходит в ритмичное хлопание, сопровождаемое пронзительным вдохновенным свистом.

С минуту первый спрашивающий ждет, чтобы высказать следующее предположение, которое едва слышно:

— Может быть, ты плохо выспался ночью, Чарли?

— Как же я мог спать, если у меня так че-то в голове жужжит, э?

Публике конец. Рушатся последние опоры британской сдержанности. Что при этом происходит, иначе, как землетрясением не назовешь. Тут уже требуется срочное вмешательство всех имеющихся билетеров, страховых обществ и даже войск быстрого реагирования, чтобы предотвратить полный хаос. Кто-то сообщает тихим голосом о двух смертельных случаях. Потом последняя лампа в радиоприемнике перегорает.

Иностранные слушатели, однако, сидят перед дымящимися обломками своих аппаратов и спрашивают себя столь же удивленно, сколь и напрасно, что же произошло, и что, собственно, послужило причиной этого оргиеподобного приступа веселья.

Сейчас-то мы это знаем. И даже если бы мы из того посещения Англии ничего с собой не привезли, кроме этого познания, то оно и так бы окупилось. Сейчас-то мы знаем: просто оба ведущих должны носить черные котелки…

Подземное приключение

Существуют периоды времени, когда самые обычные иностранцы могут входить в тесный контакт с англичанами, главным образом, между четырьмя и шестью часами пополудни, в часы пик. В Лондоне проживает примерно восемь миллионов человек. Из них семь с половиной миллионов пользуется между четырьмя и шестью часами общественным транспортом, чтобы добраться до дома.

Это как раз и является причиной, почему автор этих строк никогда не садился в общественный транспорт между четырьмя и шестью часами, разве что в один незабвенный четверг. Между прочим, мы с женой были введены в заблуждение тем, что на лестнице, ведущей к нужной нам станции метро, не было никакой очереди. Что ж, не так это и плохо, подумали мы и начали спускаться. Но там, внизу, мы внезапно угодили в такую давку, что сразу же захотели повернуть обратно. Не тут-то было, мы потеряли всякую способность влиять на развитие событий. Когда мы протиснулись к окошечку кассы, я лишь с огромными усилиями смог вытащить кошелек, а спрятать его обратно было уже невозможно. И мне пришлось всю дорогу держать его в руке.

В последний раз увидел я любимый силуэт жены, затертой в толпе на платформе. Она повернулась ко мне своим прекрасным ликом, и я услышал, как она что-то кричит, из чего я разобрал лишь обрывки:

— Прощай, любимый… навсегда твоя… и не забудь… ключ…

И она окончательно пропала из виду.

Во время поездки я постоянно ощущал сбоку уколы зонтом в ребра и живо представлял, какую форму он имеет. Чтобы убедиться, мне нужно было лишь повернуть голову — но как это сделать? Какой-то мужчина в черном плаще стоял, так тесно прижатый к моей груди, что мы даже соприкасались носами. Я смотрел ему прямо в глаза с расстояния, самое большее, в сантиметр; они были небесно-голубого цвета и их ресницы беспокойно подрагивали. Что выражало его лицо, установить я не мог. Слева просматривались очертания спортивной шапочки, которая терлась о мое бедро. А с другой стороны сверлила мне грудную клетку уже упомянутая ручка зонта.

— Ты женщина? — наудачу спросил я. — Так?

После троекратного повторения до моего уха донесся из многокилометрового далека слабый голос:

— Скорее всего… да… полагаю, что да…

Значит, она жива! Своей свободной рукой — другой я все еще удерживал свой кошелек — я исследовал направление, откуда слышался голос, но нащупал лишь чей-то бюстгальтер, так что дальнейшее исследование пришлось прекратить. На моей ноге — я точно не чувствовал, на какой, поскольку давно потерял над ними контроль — стоял посторонний мужчина, что еще больше стесняло свободу моих движений. Потому на одном из резких поворотов я попытался оттянуть нос своего голубоглазого противника от своего. При этом наши щеки шлепнулись друг о друга и остались в этой слипшейся позиции, словно мы были парой, танцующей аргентинское танго. К счастью, мой партнер был хорошо выбрит.

Отношения с моей женой были полностью прерваны.

Но все это меркло перед угрожавшей мне новой катастрофой: мне захотелось чихнуть. Я уже целую вечность пытался этого избежать. И теперь это оказалось неотвратимым. Если бы мне только удалось потихоньку добраться до моего носового платка, — опасность миновала. С нечеловеческой силой пустилась в путь моя левая рука. Используя малейшие покачивания поезда, я попытался отодвинуть своего партнера по танго так, чтобы забраться в карман брюк. Но этим я одолел лишь самую легкую часть предприятия. Чтобы руке с носовым платком добраться до носа, требовалась еще немалая порция удачи. И мне это удалось. На следующей остановке я лишился пассажира, стоявшего постовым на моей ноге, вследствие чего я обрел часть своей подвижности. И хотя на меня тут же обрушилась новая толпа, в короткие секунды относительной свободы я успел вскинуть платок до высоты носа.

Но желание чихнуть уже исчезло. Такова жизнь.

Моя рука с носовым платком застряла в поднятом положении на полпути между воротником голубоглазого и моим подбородком. Затем она начала коченеть. Минутой позже носовой платок выскользнул из моих бесчувственных пальцев и упал куда-то на носителя спортивной шапочки. У меня уже не было возможности войти с мужчиной в контакт. Я только мог его молча рассматривать уголком своего правого глаза. На следующем повороте он случайно взглянул вниз, обнаружил платок, принял его за собственный, выпавший по оплошности в туалете, и как можно скорее запихал его в свои брюки. Это потребовало от него изрядных усилий и, как показалось, смущения. После чего он выпрямился и исчез в толпе. Возможно, он как раз выходил.

Когда я вернулся домой, там меня уже давно дожидалась жена. Мы сошлись во мнении, что пережили самое опасное для жизни приключение с небольшими повреждениями одежды и ссадинами на коже, которое мы только могли допустить в семейной жизни.

Жаль только, что где-то в Лондоне, в чужих брюках, покоится мой носовой платок.

Самодисциплина

Всякий раз жители островов по-новому производят впечатление на иностранцев самодисциплиной и хорошими манерами. Никогда не забуду дня, когда один полный мужчина на одном из лондонских вокзалов попытался втиснуться в один из до отказа переполненных поездов. Он толкался и пихался локтями и плечами, чтобы отвоевать место для трех своих чемоданов. В любой другой стране ему давно бы уже выбили все зубы. Но хорошо воспитанные англичане довольствовались тем, что молча взирали на его усилия. Они считали ниже своего достоинства вмешиваться в какой-либо форме.

Наконец, какой-то пожилой господин поинтересовался:

— Зачем вы толкаетесь, сэр? Другие ведь тоже хотят сидеть.

— Это меня не волнует, — пропыхтел спрошенный и продолжил свои усилия, словно дикий бык. — Из-за того, что другие хотят сидеть, я не собираюсь стоять до самого Саутгемптона.

Никто не удостоил его возражением. Его просто проигнорировали. И поскольку он, наконец, выдавил себе местечко, предоставили ему спокойно сидеть.

Ни один пассажир не проронил ни слова. Тем более, что поезд шел на Бирмингем, то есть в прямо противоположную сторону от Саутгемптона.

Проклятие скрипача

В центре Лондона, точнее: в центре мира, — возвышается "Театр Ее величества".

Ежевечерне, что, в общем-то совершенно естественно, там ставят еврейский мюзикл "Скрипач на крыше". Главную роль играет известный израильский артист Хаим Тополь, тепло принимаемый публикой, по большей части, состоящей из израильтян. Тополь имеет договор с театром, который гарантирует ему ежевечерние выступления.

Израильская же публика, наоборот, меняется по числу и составу за счет израильских туристов, которые в данный момент посещают Лондон. Контакты между звездами и публикой начинаются обычно еще в Израиле, как, например, в случае с супружеской парой Биллицер из Тель-Авива, которая готовилась к поездке в Лондон, и г-жа Биллицер обратилась к г-ну Биллицер со следующими словами:

— И не забудь про билеты на "Скрипача на крыше".

Вслед за этим г-н Биллицер отправил срочную телеграмму Хаиму Тополю со следующим текстом:

ЛОНДОН

"ТРЕБУЕТСЯ ДВА ХОРОШИХ МЕСТА ЖЕЛАТЕЛЬНО СЕРЕДИНЕ НА 22-Е ИЮЛЯ БИЛЛИЦЕР".

Сразу же по прибытию Биллицеры направились в театр. Их встретила огромная очередь ожидающих. Очередь простиралась на два квартала, несмотря на афишу у входа, извещавшую большими буквами:

"До 31-го декабря все продано. Имеется несколько билетов на следующий год".

При таких обстоятельствах резонно спросить, почему, несмотря на это, столько народу стоит в очереди каждый вечер. Ответ прост. Они стоят в очереди, чтобы пробиться к Хаиму Тополю и с его помощью попасть в театр. Пожилой конферансье храбро принимает на себя напор толпы и спрашивает каждого врывающегося, приглашен ли он г-ном Хаимом Тополем. Спрашивает он и г-на Биллицера. В ответ он слышит:

— Что значит "приглашен"? Зачем мне приглашение? Мы друзья с г-ном Тополем!

С этими словами г-н Биллицер, его жена и его случайно оказавшаяся в Лондоне сестра прорываются в гримерную знаменитого артиста и сообщают ему, что им не требуется двух билетов, как они написали в телеграмме, а нужно три, и по возможности, в середине. Гримерная Тополя делится на две половины, как и подобает для звезд мировой величины. Сам Тополь в этот момент занят международным телефонным разговором.

— Вы лично меня не знаете, — кричит голос на другом конце провода. — Мы пару раз встречались в Нетании, но вы об этом вряд ли помните. Это ничего. Но я обещал двум хорошим друзьям в Лондоне, что обеспечу им на следующей неделе два билета на "Скрипача". В любой из вечеров на следующей неделе. Вот мы к вам и обращаемся.

— На следующей неделе… — отвечает Тополь, листая свою записную книжку. — На следующей неделе будет трудно…

— Чего тут трудного? Для вас, артистической звезды, это же такая мелочь! Потому-то я прямо к вам и обращаюсь. Мы познакомились в Нетании, если помните. Ну, так когда?

— Я вам это сегодня не смогу сказать. Как узнаю — телеграфирую.

— Хорошо. Но не забудьте: в первых рядах и посередине.

Тополь вешает трубку. Он мало изменился с тех пор, как начал гастролировать в Лондоне, разве что, в его шевелюре засеребрилась седина. Да еще он никак не может справиться с нервным помаргиванием. Он терпеливо выслушивает г-на Авигдора, владельца закусочной на автобусном вокзале Тель-Авива, объясняющего ему положение вещей:

— У вас большой успех, — объясняет г-н Авигдор, — и этим надо воспользоваться. Уж вы мне поверьте. Я знаю, о чем говорю. Не следует вам продавать себя так задешево. Вам надо делать деньги, пока вы еще знамениты. Если хотите, я возьму это в свои руки…

— После представления, пожалуйста, — умоляет Тополь. — Сейчас я должен подготовиться к выходу.

Он отворачивается и пытается перекинуться парой слов с Денни Кайе, скрывающимся в углу другой половины гардеробной и со страхом перечитывающим сценарий. Как раз в тот момент, когда к нему обращается Тополь, двери распахиваются и в помещение вваливается толпа туристов, ведомая представителем турагентства из Тель-Авива. Они размахивают проспектами, на которых совершенно отчетливо стоит: "Четверг: прогулка по Гайд-парку, посещение Парламента, по окончании спектакля — вечеринка и совместный ужин с актером в гримерной Хаима Тополя".

Фотограф, сопровождавший группу, уже собирается запечатлеть знаменательную встречу.

Пока Тополь с дружеской улыбкой пытается освободиться от рукопожатия одного из окружавших, звенит второй звонок, означающий, что занавес поднимется через десять минут.

"НОМЕР НА ДВОИХ С ВАННОЙ И ДВА БИЛЕТА НА 27-Е ИЮЛЯ ПРИВЕТСТВУЮ Д-Р ФРИДМАН" — гласит текст телеграммы из Хайфы, которую в этот момент вручают артисту.

Вслед за этим появляется костюмер, приобретший у спекулянта около театра третий билет для сестры Биллицера. Тополь расплачивается с ним сам, поскольку Биллицер не разбирается в иностранной валюте. Биллицер обещает вернуть долг завтра же или, что еще лучше, перевести на счет по возвращении в Тель-Авив. Сам Тополь тем временем бронирует номер на двоих с ванной, заказанный д-ром Фридманом и при этом терпеливо пытается что-то объяснить настаивающей на своем г-же Векслер:

— Это невозможно, мадам. Действительно, невозможно. Все артисты ангажированы до конца постановки этой пьесы. Руководство театра не сможет из-за вас разорвать контракты…

Дело в том, что г-жа Векслер хотела бы сыграть роль свахи. Она накопила большой опыт артистической деятельности еще в Польше, который, к сожалению, оказался невостребованным в Израиле, поскольку она не говорит на иврите. Она не говорит и по-английски, но его же можно выучить, во что это тут обойдется?

Тополь раздает автографы группе английских скаутов, а другой рукой отказывается от предложения еврейской делегации из Бирмингема, которая хочет избрать его главой их общины, при условии, что он возьмет на себя танцевальную и песенную часть их рождественской пантомимы. Вчера они сделали подобное предложение пастору Ливерпуля, который, однако, отказался ввиду чрезвычайной занятости работой. Так что Тополь ни при каких обстоятельствах не имеет права их разочаровывать. Тополь разочаровывает их, и его в следующее мгновение обнимает блондинка-стюардесса, которая хочет завтра посмотреть "Скрипача" со всеми без исключения членами экипажа. Девять билетов, желательно в середине.

Тополь сидит перед зеркалом и наносит черную тушь на глаза, чтобы выглядеть старее. Излишние старания. Он выглядит намного старше, чем он представляет. Владелец закусочной Авигдор стоит сзади и подсказывает ему, где туши еще недостаточно.

Третий звонок. Второе сообщение от д-ра Фридмана:

"СРОЧНО ВЫШЛИТЕ ДВА БИЛЕТА С ОБОРОТОМ ТУРИСТИЧЕСКИМ КЛАССОМ НА 27-Е ИЮЛЯ".

Хорошо выглядящий господин с тросточкой и в цилиндре пытается прорваться к Тополю, который, уже убегая, кричит ему на иврите, что на сегодня, действительно, нет больше билетов, честное слово. Хорошо выглядящий господин пожимает плечами и отворачивается, потому что не понимает ни единого слова. Это лорд — мэр Лондона.

— Приходите ко мне завтра в отель, — кричит ему вслед Тополь, снова на иврите. Его голос звучит хрипло.

— Он должен получше следить за собой, — шепчет Биллицер на ухо своей сестре и предлагает Тополю ментоловую таблетку. — Кстати, а какой у вас гонорар? Наверное, 10000 долларов за вечер. Так?

Последний сигнал. Вскоре в зал льется мужской басовитый баритон Тополя: "Традиция… Традиция…". Представление началось. Английская публика бушует от восторга, по несколько минут аплодирует каждому сольному пению Тополя, забыв о потоке слез на сцене, с которым Тополь отвергает свою дочь, пожелавшую выйти за христианина. Традиция. Израильтяне, находящиеся в зале, шумно информируют сидящих рядом зрителей, что они приехали из Израиля, где лично были знакомы с Тополем.

По завершении представления следуют многочисленные вызовы на бис и выходы Тополя, который, в конце концов, один и кланяется. Правда, возникает некоторое недоумение, когда на своем втором выходе на поклон он появляется в сопровождении г-на Авигдора и г-жи Векслер. Остальные израильтяне ждут его уже в гримерной.

— Я плакал, — признается ему г-н Биллицер. — Плакал, как маленький ребенок. И я видел, как некоторые англичане тоже плакали. Как много дал нам господь пережить! У вас и в самом деле настоящий успех, Тополь! Но только между нами: Шмуэль Роденски играет лучше…

Один из глубоко потрясенных израильских посетителей намекает, что у Тополя не было бы никакого успеха, не будь в числе публики столь многих израильтян; а местные зрители аплодируют всегда.

— Я нахожу, что раньше он играл получше, — выносит вердикт критик-буфетчик Авигдор и предлагает Тополю создать новую фирму: печатать план Лондона на иврите для туристов из Израиля. Он, Авигдор, предоставил бы этому предприятию свое имя, а Тополь — деньги.

— Чепуха, — возражает Биллицер, сражающийся на стороне Тополя. — Самое лучшее для него было бы создание фильма. Пока он еще знаменит, это надо использовать. Мой шурин знает одного режиссера из Бразилии…

Съемочная бригада британского телевидения безнадежно пытается установить свои камеры. Британское телевидение хотело показать "короля мюзикла", как называют его в прессе, прямо в гримерной, когда он снимает грим, однако, столкнулось с техническими проблемами в связи с невозможностью пробиться к герою.

— Я знала отца Тополя, как вас, мистер, когда еще никто не знал, что это Тополь. — Этими словами г-жа Векслер ставит на место оператора, пытающегося протолкнуться мимо нее. — Так что, будьте любезны, ведите себя скромнее и не указывайте мне, где я должна стоять.

Тополь, между тем, вскрывает поступившие телеграммы.

"ПОЗАБОТЬТЕСЬ О БЕБИСИТТЕРЕ НА 27-Е ИЮЛЯ ФРИДМАН", — гласит первая.

Тополь передает ее своему костюмеру и делает неожиданный прыжок пантеры в сторону ванной, где он смог бы, наконец, спокойно перекинуться парой слов с Денни Кайе. Некоторые израильтяне болезненно реагируют на такое обращение и демонстративно покидают помещение, чтобы подкрепиться.

— Он действительно неплох, — обращается г-н Биллицер к стоящему рядом с ним господину. — Только акцент немного раздражает.

— Вы находите? — холодно и уклончиво отвечает герцог Кентский, пришедший сюда вместе с герцогиней, чтобы поздравить звезду с успешным представлением.

Биллицер — после того, как выяснил, с кем имел дело — представляется и спрашивает венценосную пару, не могли бы они договориться насчет него с королевой об аудиенции — или что-нибудь в этом роде.

Звонок из израильского посольства, содержание которого костюмер передает Тополю в ванную, возвещает о прибытии 8 августа группы из четырнадцати парламентариев из Иерусалима, и не будет ли г-н Тополь столь любезен предпринять необходимые меры, желательно в середине.

Авигдор советуется с адвокатом, которого знает по Тель-Авиву, и соглашается построить свое партнерство с Тополем на новых условиях: 45 % его и 55 % Тополя, который, однако, должен незамедлительно внести весь инвестиционный капитал.

Тополь появляется в дверях ванной. Семнадцать фотографов одновременно сверкают вспышками, остальные присутствующие бросаются к Тополю и просят расписаться на своих программках, записных книжках или выделяемых Тополем листках бумаги.

Мэр Лондона договаривается о встрече в четверг с г-жой Векслер.

Герцог Кентский безуспешно ищет свой театральный бинокль, выпавший у него в давке.

Организованная израильским турагенством группа готова к ужину с Тополем.

В Великобритании, Ирландии и всех странах Содружества принято, что часть публики после представления обедает за счет Тополя.

Традиция, традиция… Это знают также и шоферы такси, которые встречают вытекающую из театральных дверей толпу возгласами: "Тополь-тур! Тополь-тур!".

Тополь машет первому же такси, члены израильской обеденной команды распределяются по следующим девяти машинам, которые следуют за первой. Конвой следует в направлении квартала с самыми дорогими ночными ресторанами. Тополь проверяет содержимое своего кошелька на предмет, достаточно ли у него наличности, чтобы заплатить за 40 персон (36 израильтян и 4 англичан, которые на свое счастье прибились к группе). Его явную усталость никто не замечает.

— Ну, конечно, — замечает Биллицер своей сестре. — Успех слишком кружит ему голову. Это уже больше не тот старый, добрый Тополь, которого мы знали в Тель-Авиве. А жаль.

Венгрия

Посещая свою юность

Что чувствует человек, возвращающийся на склоне лет на родину, где он провел свою юность?

Он выглядит, как глупец, который ищет на улице вещь, потерянную тридцать лет назад.

Психологи называют это шизофренией, этаким раздвоением сознания. Что касается меня, например, то одна половина моего раздвоенного сознания с течением лет так или иначе ассимилировалась с народом Израиля, но вторая половина, тем не менее, прячется где-то в прошлом, по ту сторону Татр[21], или Шматр, или Фатр, или каких-то иных татарских имен со дна высохших чернильниц забытых школ, чьи названия доводят до сумасшествия наборщиков и корректоров иврита…

Израиль по своей сути — страна иммигрантов. Вследствие этого там происходят процессы ассимиляции новоприбывших в строго определенных направлениях. И потому иммигранта с первых же дней охватывает сильная тоска по старой родине, в особенности, из-за трудностей с языком. Проходит порой немало лет, прежде, чем свежеиспеченный гражданин начинает думать и писать справа налево, причем последнее — еще и странными иероглифами, установленными тысячелетия назад еврейскими проповедниками, использовавшими их когда-то в Иудее для своей личной секретной переписки.

На этой стадии для иудеизирующегося венгра этаким секс-символом страны будет салями, в отличие от местных зеленых и черных оливок, что каждый день, упорно сопротивляясь, спариваются в его желудке. С течением времени появляются и первые обнадеживающие признаки: иммигрант, который уже не считается совсем новоприбывшим, по ночам мечтает, как он блаженно ведет с Бен-Гурионом занятную беседу — само собой, на безупречном венгерском, — причем выясняется, что Бен-Гурион, собственно, является его дедушкой и членом киббуца около города Кискунфелехигаза. В этой фазе путаница впервые останавливает иммигранта вместе с салями и оливками, и ему доставляет неописуемое удовлетворение, что он постепенно забывает венгерские слова, а в его мечтах "Csеrdašfuerstin"[22] поет на иврите, причем с ужасным венгерским акцентом…

Что касается автора этих строк, то он, по крайней мере, достиг состояния полного единения с регионом и написал почти сорок книг на библейском языке, и судьба распорядилась, чтобы я нанес короткий визит вежливости в мою мадьярскую страну происхождения, причем в сопровождении всей своей небольшой семьи, состоящей из одной жены — палестинки — и двух наполовину арабских детей.

В порядке подготовки путешествия я воссоздал из завалов памяти список друзей моих прежних лет, а моя семья, со своей стороны, зубрила ничего не значащую, милую, вежливую фразу "lgiszives krlekalsan", что у цивилизованных народов означает "пожалуйста". Таким образом, мы были полностью мобилизованы.

Едва мы пересекли за Веной венгерскую границу, как с нами произошел незабываемый случай: пока я менял свои дойч-марки на форинты по официальному курсу 11,6, кассирша спросила меня, впервые ли я посещаю их страну. И когда я доверительно сообщил ей — разумеется на ее и моем родном языке, — что я уже 31 год не имел возможности посетить Венгрию, эта нееврейская красотка[23] сказала мне такое, чего мне с юных лет не приходилось слышать:

— У вас, — сказала эта симпатичная кассирша, — превосходное произношение!

Так что ничего удивительного, что в Будапешт я прибыл в самом лучшем расположении духа. Но когда мы вышли в город, в котором прошла первая половина моей жизни и который я уже вообще не помнил, моя восточная семья и я с ней испытали первый шок: мы обнаружили, что венгерская столица до такой степени забита частными автомобилями, что на ее улицах постоянно царят пробки. Очень скоро выяснилось, что каждый третий венгр владеет легковой машиной и каждый второй венгр стоит в очереди еще на три. По правде сказать, мы были несколько обижены: это не соответствовало правилам игры. На Западе каждый ребенок знает, что в странах народной демократии царит жуткая бедность. Это же, по крайней мере, должно соответственно выглядеть!

— И это коммунисты? — пренебрежительно спрашивала самая лучшая из всех жен. — Это же нувориши[24]!

Да и великолепный отель "Хилтон" был воздвигнут посреди прекрасного старинного квартала Будапешта. Когда мы вылезли из такси у подъезда этого суперамериканского отеля, к нам подрулил какой-то небритый тип и утробно спросил, не хотели бы мы продать какую-нибудь иностранную валюту, по ценам черного рынка, разумеется.

— Знаете что, милостивый государь, — храбро ответил я ему, — я боюсь.

Водитель такси внес ясность:

— То, что этот человек делает — сущее безумие, — сказал водитель. — Ведь если здесь кого поймают с нелегально заработанной валютой, то посадят за решетку на пять лет…

— Закон есть закон, — подтвердил я и спросил: — Сколько мы вам должны за поездку?

— Шестьдесят форинтов, — ответил водитель такси. — Но если вы заплатите валютой, я пересчитаю вам цену по фантастическому курсу 21 форинт за марку…

Я отверг его опасное предложение, равно как и дородного носильщика из отеля, который, волоча мой чемодан, бросал на меня в лифте пылкие взгляды:

— Уважаемый, не могли бы вы мне — по рассеянности, конечно — дать чаевые в валюте?..

Спустя какие-то два дня мне стала совершенно ясной эта новая социалистическая реальность.

Мой любимый молодой племянник Лазик сделал мне обстоятельный доклад, после которого мы прямо в фойе отеля бросились друг другу на шею. Наша встреча была трогательной, поскольку мы, мой любимый племянник и я, не виделись целых 45 лет, которые трудно было вынести. И сейчас мы разревелись, как дети.

Поначалу я было подумал, что Лазик опоздал, поскольку я почти четверть часа бегал взад и вперед по пустому холлу отеля, не находя его. Наконец, я уставился на одного пожилого господина, который носился по этажу, и спросил его, не видел ли он тут одного юного джентльмена. И тут только мы установили, что это и есть старый господин Лазик собственной персоной.

"Б-же, как он постарел!" — услышал я свой внутренний голос. — Это же ужасно! Но почему, черт побери, он меня не узнал, ну, почему?"

— Я думал, что ты больше и светлее, — бормотал Лазик, — но сейчас вижу, что только уши твои совсем не изменились…

Довольно скоро мой юный племянник сдружился со всей моей семьей и, кроме того, частенько беседовал до позднего вечера с моими детьми, показывая им забавные фокусы: мы клали ему в руку монеты в несколько дойч-марок, и они тут же с молниеносной быстротой исчезали в его проворных пальцах, как будто ему ничего и не давали. Наше удивление возросло еще больше, когда мы узнали, что большинство моих дальних родственников и близких друзей в последнее время тоже специализируются на подобных колдовских хобби… Причины этого явления были политическими: в Венгрии царила, что называется, очень народная демократия, однако, с гораздо большим чувством юмора и с большей свободой, чем следовало ожидать.

К великому разочарованию граждан свободного мира, средний венгр вообще не был несчастным созданием, достойным сожаления. Может быть, это объяснялось тем, что ныне каждый из них мог запросто обратиться в венгерское правительство на предмет того, что хотел бы посетить Париж или Новую Зеландию, и — о чудо! — он получал без проблем разрешение на двухмесячную поездку за границу. Я вас спрашиваю: это и есть железный занавес? Товарищ Сталин, узнай он о такой распущенности, перевернулся бы в своей могиле — разумеется, не в Кремлевской стене.

В Венгрии были ограничения на поездки совсем иного рода, чему вы, уважаемый/ая читатель/ница будете удивлены. Проблема называлась: валюта! Ибо министерство финансов в Будапеште разрешало вывозить стремящимся на Запад гражданам лишь несколько сотен долларов, да и то раз в три года. Короткое, трехдневное путешествие за рубеж разрешалось ежегодно совершать лишь с пригоршней долларов, а трехчасовое пребывание по ту сторону границы было, соответственно, возможно ежемесячно. А тот, кто хотел пересечь государственную границу совсем ненадолго, скажем, пробежаться трусцой до австрийской таможни и вернуться, тот мог делать это почти каждую неделю. Главная проблема была в валюте, да, именно в валюте.

Когда товарищи Маркс и Ленин в свое время закладывали фундамент равноправного общества, в котором каждый работает по своим возможностям и зарабатывает соответственно давлению, оказанному его профсоюзом, они забыли описать идеологическую мотивацию, которая следует за диалектической эволюцией, а именно, великую тягу пролетариата к валюте. Это явление стало мне известным уже на третий день нашего столь приятного пребывания в Будапеште. Мы совершенно точно знали, что всякий раз, когда мы после божественного ужина в ресторане достанем кошелек и хорошо контролируемым движением бросим на стол хрустящую купюру в сто марок, местные гости замрут на своих стульях, мужчин охватит одышка с присвистом, женщины откроют свои пудреницы и начнут лихорадочно прихорашиваться, пока официант не выронит из рук поднос и оглушительным грохотом не вернет всех в реальный мир…

— Скажи мне правду, — сказал я как-то вечером Густи, некогда самому резвому нападающему сборной нашего университета по футболу, — почему вы предпочитаете бессчетное количество раз ездить на Запад, а не в соседние коммунистические страны, вливаясь в ряды туристов с Запада?

Густи удивленно воззрился на меня сквозь толстые линзы очков и, глубоко задумавшись, провел рукой по своей седой бороде:

— Я не знаю, — пробормотал он. — Возможно, из-за отсутствия сложностей и трудностей, связанных с этим. Для посещения Польши не требуется целый год копить валюту; так в чем же стимул? К тому же там нет стриптиза. Нет, на Западе лучше, там воистину прекрасно.

— Но если так, зачем же вы возвращаетесь назад, домой?

— Чтобы снова уезжать. Мы любим уезжать…

Он, Густи, уезжает каждые три недели. Наконец-то ему разрешили провести на каком-то тирольском курорте целый незабываемый час. Я незаметно пододвинул ему под скатертью двадцать долларов. Густи открыл закрепленный на его груди слуховой аппарат и спрятал священную бумажку под батарейками.

В эти дни перед нами открылся венгерский гений во всей своей широте. Например, старый цыган-скрипач, игравший нам ночь напролет в кофейной с зеркальными стенами, засунул наши щедрые валютные чаевые в свой инструмент, пока тихо читал старую молитву перед новым обменным курсом. Из скрипки больше не вылетело ни звука, зато скрипач вылетел за границу.

Я говорил о патологической жадности нового венгерского общества к валюте с одним новоявленным ведущим функционером из правительства, с которым в свое время я делил школьную парту, точнее, это уже был его отец, он громко смеялся и откровенничал:

— Да, да, наш брат совсем сдурел, — сказал мне мой собеседник с сочувственным смешком. — Говорят, что уже каждый имеет дома тайную заначку в валюте, несмотря на жуткое наказание за такое преступление…

Он поклонился, засунул мои пятьдесят марок между пружин своего кресла и добавил:

— Собираюсь уезжать на Олимпиаду в Мексику[25]

Мы покидали эту прекрасную страну, в которой лица стали мне чужими, а слова и письмена были еще столь знакомыми. Полный переживаниями и воспоминаниями, я расстраивался из-за состарившейся там юности и необычно большого количества оставленной валюты.

Я возвращался к своему дому в Израиле и своему чудовищному произношению, моя жизнь продолжалась, как будто ничего и не произошло, и только внутри тлела обида за гордый венгерский народ, который после стольких лет горя и поиска собственного пути в истории, нашел, наконец, свое истинное предназначение.

Германия

Иностранец в Санкт-Паули

Еще два года назад свет в домах Гамбурга гаснул только в 21.30. Сегодня общее затемнение начинается уже в 19.45. Если так пойдет и дальше, рано или поздно в этом прибрежном районе ночная тишина будет начинаться уже после полудня, а через какое-то время вообще станет постоянной. У иностранцев, гуляющих по гамбургским улицам после девяти, появляется смутное ощущение, что они единственные из оставшихся в живых в этом вымершем городе. Разве что иногда натолкнутся они на каком-нибудь углу на покачивающиеся фигуры в матросской форме, но и те в любом случае тоже являются иностранцами. Каких-либо иных признаков органической жизни в этом двухмиллионном городе после девяти часов вечера не наблюдается.

За исключением… За исключением Санкт-Паули. Там концентрируется все, что в других больших городах распределяется на несколько различных кварталов и проспектов. Там люди, шум и музыка до самого утра. Санкт-Паули — это любопытная смесь Лас-Вегаса и Содома. Ревущие залы игровых казино сменяются стриптиз-салонами, чьи показательные эротические шоу без стыда и совести нагоняют краску стыда на желтые лица евнухов из Сингапура. Опиумные логова для трансвеститов, трансвеститские логова для курителей опиума, а дополняют программу профессионально проводимые массовые оргии для причаливших морячков.

Добропорядочный гамбургский житель, конечно же, не хочет ничего ни знать, ни говорить о Санкт-Паули. К иностранцам, которые, наоборот, это делают, они проявляют отеческое снисхождение и виновато ссылаются на печальное обстоятельство, что Гамбург — приморский город. И что это единственное явление вырождения, которое приходится волей-неволей принимать и терпеть.

Взять хотя бы управляющего отелем, в котором я остановился:

— Лично я, — сказал он, — ни за что в мире не стал бы разыскивать этот гадюшник. Что касается вас, уважаемый, то это другое дело. Вы, как иностранный журналист, просто обязаны узнавать и пробовать все, что предлагает наш город. Но вам не следует, — предостерегающе добавил он, — ни при каких обстоятельствах идти в Санкт-Паули в одиночку. Гангстеры и проходимцы, которых там пруд пруди, распотрошат вас на первом же темном углу и ограбят до последнего пфеннига.

Я поблагодарил его в взволнованных выражениях и спросил, не мог ли бы я подыскать кого-либо, кто сопроводил бы меня.

— Гм… Трудная проблема. Тут, конечно, подойдет только опытный профессионал. Такой, кто действительно испытан. Как я, например. — Он поразмыслил секунду и обратился к своей супруге. — Что ты об этом думаешь, дорогая?

— Я думаю, что ты и должен сопровождать этого господина, — прозвучал мгновенный ответ.

— Нет, Гертруда, нет! — управляющий передернулся от отвращения. — Все, что угодно, только не это!

— Иногда, — возразила Гертруда, — приходится приносить себя в жертву своим гостям.

После долгих уговоров управляющий смягчился, заглянул в свою записную книжку, на предмет, мог бы он какой-нибудь часок-другой быть предоставлен самому себе, и известил меня: да, мог бы.

— Когда? — поинтересовался я.

— Прямо сейчас.

И он нетерпеливо потоптался.

На такое головокружительно быстрое развитие событий я не рассчитывал. Кроме того, сначала я должен был преодолеть внутренние предубеждения, которые я получил по своему гуманистическому воспитанию. Мужчины-лесбиянки в дамской одежде, женщины вообще без оной и играющие в опиум курители рулетки — все это не для меня. Я дал понять своему благодетелю, что я еще не убежден в необходимости такой экскурсии.

— Как вам будет угодно, — ответил он. — Тогда завтра? Или послезавтра? Когда? Ну, когда же?

В это мгновение меня, к счастью, позвали к телефону. Мужчина на другом конце провода представился как израильтянин: он в Гамбурге по делам, причем довольно давно, так что вполне законно мог утверждать, что знает город.

— Наверное, вы тоже хотите ознакомиться с городом, — продолжал он. — Но прислушайтесь к голосу опыта и не ходите один в Санкт-Паули! Только вчера я говорил об этом со своей женой. Она целиком и полностью разделяет мое мнение. Мы не допустим, чтобы израильтянин попал в лапы к гамбургским подонкам. Не так давно я там побывал. Это было что-то ужасное, я шел затаив дыхание, — но если уж вы настаиваете, чтобы я вас туда сопроводил…

— Спасибо большое, — сказал я. — Я уж как-нибудь обойдусь.

— Исключено! Вы же не сможете отбиться от этих бесстыдных женщин, которые подкарауливают вас там. Они ходят практически голые и кричат, чтобы вы сорвали с них и остатки одежды. А если там еще и их сутенеры — нет, я не могу вам позволить появиться там одному! Вы свободны сегодня вечером?

Мы договорились созвониться через четверть часа. Управляющий отелем отирался поблизости и постоянно напоминал мне, что я не должен доверять никому, кроме него. После четвертого окрика появился коридорный, прибежавший из вестибюля: там были люди из телевидения, которые хотели бы получить у меня интервью, но только не в отеле, а на прогулке, где-нибудь в городе, неважно, где, может быть в Санкт-Паули, мы могли бы там заглянуть в один из этих дерьмовых стриптиз-баров и вживую записать на пленку кулисы этого жуткого представления. Я счел это предложение весьма любезным, однако, мне убедительно разъяснили — уже не управляющий, а портье, — что эта компания из телевидения появилась только для того, чтобы под каким-нибудь предлогом заглянуть в бордель, так что мне не следует соглашаться. Он, портье, заканчивает смену в одиннадцать часов ночи, и это как раз самое удачное время для посещения Санкт-Паули.

— Вам необходимо иметь надежное сопровождение, — сказал он. — Я только быстренько позвоню жене, чтобы сказать, что меня один иностранный журналист попросил сопроводить его в качестве гида, так что я приду домой на полчаса позже…

В этот момент мне вручили телеграмму-молнию от моего израильского земляка со следующим содержанием: "Готов немедленно встретиться отеле тчк буду через десять минут".

Молчаливый, осуждающий взгляд управляющего отелем заставил меня остаться верным ему.

Редакция одной из ведущих ежедневных газет попросила меня об интервью, а какой-то фотокорреспондент о серии снимков: оба господина могли бы меня провести по какому-либо из интересных мест Гамбурга, лучше всего по Санкт-Паули, и было даже описано и обрисовано, что мне там предстоит увидеть. Придет также и шеф-редактор. И издатель литературного приложения со всем своим штабом. Случайно прямо там же оказался и хозяин типографии вместе со своим приемным сыном.

Ситуация становилась все более и более угрожающей. Я не знал, на ком же мне остановиться. У входа в отель уже собралась приличная толпа жертвенных сопровождающих.

Я вышел к ним:

— А что, если вы пойдете в Санкт-Паули без меня? — спросил я.

— Невозможно, — ответил спикер делегации. — Мы добропорядочные граждане и не имеем ни малейшего интереса к тому, что происходит в этом Санкт-Паули. Нам просто не хотелось бы, чтобы такой видный гость, как вы, получил неправильное представление о нашем городе.

Из лимузина, что притормозил у самого отеля, мне помахал мой неизвестный израильский друг и знаками дал понять, что нам срочно пора ехать. Не помогало ничего — я должен был сделать выбор, иначе пол-Гамбурга было бы парализовано.

— Ну, хорошо, — сказал я. — В четверг.

Толпа разразилась радостными криками, и мое решение, как на парусах, разнеслось по городу. Телеграф отстучал, шифрованные сообщения были высланы и Северо-германское телевидение в вечерних новостях огласило ряд ограничений на движение транспорта в предстоящий четверг.

Конвой, который отправился в путь в оговоренное время, состоял примерно из дюжины частных автомашин и нескольких автобусов с мужественными гражданами, решившими отдать себя в мое распоряжение. Некоторые из них признались, что видят Санкт-Паули впервые и не имеют никакого представления, что там следует делать. Я вел их по темным улицам, не обращая внимания на рассыпавшихся цепью проституток и сутенеров, которые, однако, не растерзали меня, как обычно, в первой же подворотне, поскольку я был так надежно защищен. Управляющий отелем, напротив, хватал руками каждую встречную женскую фигуру и прятал слезы радости на глазах. Постепенно все мои сопровождающие разбрелись, каждый по своим наклонностям.

Когда мы снова встретились у нашей автоколонны, оказалось, что мы потеряли некоторых участников, среди которых оказался один музыкальный критик и его кузен, которые встретили в стриптиз-баре для трансвеститов очень теплый прием.

Сам я впоследствии был принят по контракту в одно туристическое агентство, где выполнял работу под кодовым названием "Ночь в Санкт-Паули" в качестве иностранного сопровождающего для местных жителей.

Нет, на выставку я не пойду!

Франкфуртская книжная выставка с течением лет превратилась в выдающееся событие всего культурного мира.

Она позволяет многим тысячам издательств, типографий, агенств и прочих организаций из области культуры, налаживать друг с другом деловые контакты, добавляет авторитет городу Франкфурту и создает целый ряд хозяйственных преимуществ, способствуя увеличению оборота отелей и сферы обслуживания.

Неудобства она создает только для писателей. По меньшей мере такое впечатление неизбежно возникало у меня всякий раз после прогулки по до отказа набитому книгами выставочному залу. Книги, повсюду книги, книги, куда ни кинешь взгляд, книги, куда ни ступи. Чтобы выбраться из этого лабиринта, одаренным молодым писателям требуется примерно два дня, писателем со стажем — от трех до четырех, а авторам, кому за 60, это вообще не по силам. Они срываются вниз при попытке вскарабкаться на книжные горы, не погибая только благодаря службе спасения, созданной специально для таких случаев.

Хотя фантазия относится к фундаментальным предпосылкам литературного творчества, вплоть до самой выставки она не поднимается ни у одного автора до осознания того, что, кроме его собственных, существует еще много других книг. Сначала это его озадачивает, потом удручает, и если он после многочасовой прогулки по этому супермаркету культуры все еще находится у стоек американских издательств, то принимает решение прекратить писать. От этого рокового шага его удерживает только чувство высокой нравственной ответственности перед окружающим миром. Поскольку он годами пребывает в убеждении, что ему вменено в обязанность выполнять особую миссию и своим творческим трудом нести святую службу перед человечеством, для которой подходят лишь немногие избранные. А на книжной выставке он вдруг узнает, что число таких избранников превышает, по меньшей мере, сотню тысяч.

Вы представляете себе пугающую своими размерами человеческую массу, заполняющую стадион во время финальной игры чемпионата мира по футболу? Вот столько же и писателей! И добавьте сюда еще всех издателей, наборщиков, корректоров, печатников и переплетчиков, которые помогают писателям существовать, так что в итоге вы получите приблизительно четверть человечества.

Книжная выставка также информирует писателей о том, что только в Германии на рынок ежемесячно поступает 140 новых книг, то есть больше, чем по четыре в день. Прекрасный выход, не правда ли? Но действительность еще прекраснее. В действительности эти 140 новых книг появляются не ежемесячно, а ежедневно. Повторяю: ежедневно 140 новых книг. Каждые 10 минут — одна новая немецкая книга. Каждые десять секунд — одна новая книга в мире. Пока писатель корпит над своим очередным манускриптом, в мире рождается трое новых писателей.

Что касается этих писателей, то я до сих пор был уверен, что Библия и "Тарзан, сын джунглей" поставили рекорд всех времен. Однако по информации этой книжной выставки следует, что самой распространенной в мире книгой является сборник логарифмов с хорошо систематизированными таблицами. Я собираюсь написать юмористическую книгу о логарифмах. Со временем это может получиться.

Впрочем, мой собственный опыт подтверждает загадочную плодовитость, с которой непрерывно растет число книг: после каждой уборки в моей библиотеке остается больше книг, чем было раньше. В этом году я провел уже три чистки, жертвой которой стали все желтые энциклопедии, ненужные романы и пухлые научно-популярные книги, после чего для оставшихся книг на полках не хватило места. Действительно, они плодятся, как кролики, эти книги. Если все их экземпляры, проданные на франкфуртской выставке, поставить друг на друга, книжная башня поднимется до самого Марса и вернется оттуда, как научная фантастика.

Проблема имеет и персональный аспект. Как и все мои эгоцентричные коллеги, я живу в постоянной надежде, что мои дети когда-нибудь будут гордиться своим отцом-писателем.

Но после первого же посещения франкфуртской книжной выставки я показался себе простым участником первомайского парада на Красной площади в Москве, чей маленький сын стоит на трибуне и восторженно кричит своим друзьям:

— А вон марширует мой папа! Вон тот, 47-й справа в 138-м ряду!

Нет, не пойду я больше на франкфуртскую книжную выставку. Не вижу никакого смысла в том, чтобы созерцать эту гору книг. Уж если ей самой захочется, пусть гора идет к Магомету. А Магомет останется дома.

Отверженные

Место действия: аэропорт Мюнхена. Время: утро. Я возвращаюсь после поездки по культурно пьющей Европе домой на неизраильском самолете.

— Это ваш багаж? — спрашивает служащий, не отрываясь от изучения моего израильского паспорта. — Вам кто-нибудь передавал с собой какой-нибудь пакет?

— Нет, никто. Вообще никто.

Всего за несколько дней до этого газеты сообщали об этаком необычно обставленном воздушном хулиганстве. Дело обстояло просто: некто зашел в кабину пилотов, встал у них за спиной и прокричал что-то вроде следующего:

— Добрый день. У меня в сумке две ручных гранаты. Пожалуйста, немедленно свяжитесь с президентом Соединенных Штатов. Я требую выпустить всех арестованных убийц, золотой запас из Форт-Нокса и порцию шиш-кебаба…

Я осмотрелся. Этот рейс забит битком. В очереди, которая медленно продвигается к стеклянной перегородке паспортного контроля, я вижу фигуру хиппи с черными усиками и в подозрительных очках. Может быть, это радист террористической группы? Я ищу глазами его дублера, вооруженную личную телохранительницу от пассажиров. Но не нахожу. Такие бывают только в "Эль-Аль".

Израильские пассажиры по привычке сбиваются в кучку. Через некоторое время появляется усиленный наряд немецкой полиции с автоматами, который берет нас под строгое наблюдение. Остальные пассажиры безмятежно сторонятся, не обращая на происходящее никакого внимания, словно нас вообще не существует. Мы виновато склоняем головы и делаемся как можно меньше. Это не очень приятное чувство — играть среди народов Земли роль вечного нарушителя спокойствия. Французы летают спокойно, поляки летают спокойно, арабы летают спокойно, и только евреи смущают покой в каждом аэропорту. Этакая заносчивая, агрессивная раса, если цитировать одного покойного президента Франции.

Перед входом в отдельных кабинках каждый проверяется дежурным служащим и готовит свой багаж для контроля. Исследование, которое распространяется и на содержимое самого путешественника, действительно утомительное. Должно быть проверено каждое место багажа, опустошена каждая сумка, и даже бесстыдно пустые кошельки предъявляются к проверке. Детективы запускают руки в чемоданы, вытаскивая наружу грязные носки, открывая каждую коробочку и концентрируя внимание на всех металлических предметах. Они занимаются этим надоедливым процессом не столько ответственно, сколько дают мимикой ясно понять, что при этом думают:

"Если бы не ваши цыганские рожи, стали бы мы напрягаться!".

А вечный Жид стоит тут, среди полупустых чемоданов и снова распихивает в них свои пожитки, с игрушками для своих детей в одной руке, ключом от чемодана в другой, и чувствует себя почти арестантом.

— Хальт! — рявкает на меня следователь-судья. — Что это у вас?

— Фотоаппарат.

— Вы им сами пользуетесь?

Я уж и не знаю, как можно пользоваться собственным фотоаппаратом иначе, чем самому, но ограничиваюсь молчаливым кивком. Это его убеждает. Он мне также коротким кивком дает понять, что я свободен. В соседней кабинке моя жена пытается упаковать обратно вынутые вещи так, чтобы закрылся замок. Это продолжается адски долго. Снаружи уже слышны возмущенные крики ожидающих. Некоторые нетерпеливо стучат в дверь кабинки.

Как всегда. Задержки, шум, нервозность, волнение. Одно слово: евреи.

Обвожу взглядом аэропорт. В зале ожидания Арабских авиалиний сидит культурный джентльмен со своей дамой и культурно беседует или просто культурно расхаживает взад-вперед. Никакого беспокойства. Они же граждане уважаемого средиземноморского государства. Они совершенно убеждены в том, что только воюя народ может защитить свое достоинство. Персонал аэропорта бережет и любит их. Ведь арабы — представители древней культуры. А мы представляем мрачный Левант. Я подхожу к группе, которая ожидает приглашения на посадку на Дамаск. Они так же выглядят беззаботными и спокойными, как и подобает нашим соседям. Они знают, что могут нам доверять. От нас нечего ждать угона самолета. А вообще-то жаль. И я мысленно представляю себе жесткий мужской голос, который они услышат высоко в воздухе:

"Внимание! Говорит ИДФ, Израильский демократический фронт освобождения Самарии и Иудеи. Самолет захвачен нашими коммандос. Всем соблюдать спокойствие и оставаться на местах, чтобы с вами ничего не произошло…".

Действительно, жаль.

Отдельный автобус в сопровождении двух полицейских бронетранспортеров везет нас к самолету, ожидающему в заброшенном, заросшем травой углу на дальнем конце аэропорта.

Одновременно с нами с центральной полосы взлетает гордый орел Арабских авиалиний и берет курс на Дамаск.

Голландия

Бали, Бали

— Не могли бы вы нам порекомендовать какой-нибудь хороший ресторан, — обратились мы в Амстердаме к портье своего отеля, когда настало время ужина.

Мы были очень голодны, самая лучшая из всех жен и я. Уже три дня мы исследовали один за другим голландские рестораны, отчасти руководствуясь собственным инстинктом, отчасти — ценами меню у входа. Собственно, цены нас не очень трогали, чаще — инстинкт. Например, наш последний обед состоял из нарезанного тончайшими ломтиками сырого мяса. Этакий голландский деликатес, как нас уверяли. Потому-то и были мы сейчас так голодны. И потому решили, наконец, отыскать заведение с нормальным, щедрым меню.

— Если вы, действительно, хотите хорошо поесть, — сказал портье, — я вам рекомендую индонезийский ресторан.

Я счел своим долгом развеять его заблуждения:

— Видите ли, Индонезия не поддерживает дипломатических отношений с нашей страной.

— Но здешние индонезийцы — довольно славные ребята, — возразил он. — Они любят иностранных туристов.

Ну, что же, в таком случае можно попробовать. Мы направились к самому горячо рекомендуемому ресторану "Бали" и встали в очередь ожидающих, где нас приветствовал, как до нас впоследствии дошло, индонезийский метрдотель.

Его звали, как было написано на прикрепленной к лацкану пиджака визитке, Макс Фляйшман[26]. Он не провел нас в зал, но рекомендовал занять место у барной стойки, пока не освободятся места за столиком, что произойдет, как он нас заверил, через десять, максимум пятнадцать минут. Мы заняли места у бара и осмотрелись по сторонам, главным образом, чтобы убедиться, что никто не слышит урчание наших желудков, этакий звучный вокал. Ресторан был полон аристократической публики, украшен гирляндами бамбуковых циновок, всевозможными экзотическими растениями и свечами, утопающими в изящных канделябрах — в стиле, именуемом на международном жаргоне выражением "кич". Между столами в бесшумных сандалиях сновало множество маленьких индонезийцев в национальных пижамах, с головами, повязанными полотенцами. Выглядело все это весьма живописно.

Когда через долгих полчаса индонезиец Фляйшман пригласил нас, наконец, к столу, одна из быстро подсуетившихся рук в пижаме мгновенно подала нам меню, — невообразимо большую, написанную на южно-балийском диалекте летопись, усыпанную выражениями типа "Крепоек", "Гадо-гахо", "Насигоренг", "Орангутан" и тому подобными оборотами. Из охватившей растерянности нас вывел Макс, известив, что все эти блюда уже закончились, и что мы можем заказать только "Рисовый стол а-ля Бали", фирменное блюдо ресторана, причем типично индонезийское. Мне показалось, что это блюдо стояло в меню в числе самых дорогих, но все же я его заказал.

В мгновение ока наш стол обставили еще четырьмя, каждый с надлежащим количеством свечей и на каждом примерно с дюжину плоских блюд со всевозможными лакомствами. Там были зажаренные до золотистой корочки куриные грудки в темном соусе, там были копченые языки и запеченная рыба, омары и сардины, брокколи и огурчики, нарезанные кружочками бананы и ломтики ананасов, сладости и солености, благоухающие множеством райских ароматов.

— А-ах, — вздохнула самая лучшая из всех жен, предвкушая кулинарное наслаждение. — Вот он, Дальний Восток во всей своей красе. Даже и не знаю, с чего начать. Наверное, возьму немножечко черепахового супа… потом вот этих маринованных шампиньонов… потом дыню с крабовыми клешнями… потом…

В это мгновение к нам подошел официант с головой, повязанной розовым полотенцем, и оттащил стол с яствами подальше от наших рук.

— Я показать блюда какие в Индонезии, — пискливо возгласил он, улыбаясь и часто кланяясь. — Спасиби.

Затем он бухнул ложку риса в черепаховый суп, добавил туда по паре кусочков репы и огурца, за которыми последовал кружок репчатого лука, обвалянный в корице, а завершил он свою работу обмакнутой в мед морковкой.

— Эй! — остановил я его. — Мы же не индонезийцы! Мы израильтяне! Нам бы все это по-отдельности! Не вместе! Отдельный, понимать?

— Блюда какие в Индонезии хороша, — прозвучал ответ, сопровождаемый добавлением в суп копченой селедки. — Я показать. Спасиби.

Пока самая лучшая из всех жен в отчаянии наблюдала, как ее запеченная рыба тонет в кетчупе, а ананасы поливаются горчицей, я с быстротой молнии схватил еще не замеченную им куриную грудку и спрятал ее под салфеткой. Слишком поздно. Розовый засек меня, отобрал курицу и, видимо, в наказание, утопил ее в какао.

Закрыв глаза, мы отвернулись от этого нагромождения несчастий.

— Позалусьта, счета, — произнес я глухо.

— Не есть? — спросил не перестающий улыбаться официант. — Спасиби.

Он вытащил свой индонезийский блокнот и покрыл его достаточно разборчивыми арабскими цифрами.

— Кофе? — снова спросил он.

— Нет, спасиби.

Я расплатился. Уже от дверей я увидел, как он осторожно уносил на кухню обе наших тарелки. Вероятно, они там разбирали их содержимое на составные части и снова распределяли по блюдам, согласно древнему утверждению "Разделяй и властвуй".

Должно быть, этому они как бывшая голландская колония научились от англичан, изобретателей лозунга "Правь, Британия", нюхательной соли и горячего пива.

Красные фонари Амстердама

Подобно многим нашим землякам, мы имеем искреннюю симпатию к голландцам, которые до сих пор сохранили свою порядочность и человеколюбие, качества, которые не в чести в остальной Европе. Кроме того, мы постоянно слышим, как превозносят голландские сокровищницы искусств и архитектурное изящество голландских городов. Амстердам, как нам говорили, немногим уступил бы самой Венеции: его импозантные каналы… сады и статуи… великолепные театры и концертные залы… обворожительные фронтоны домов… не говоря уже о… ну, о том знаменитом квартале, где в окнах… якобы, есть такой квартал в Амстердаме… с девушками в окнах… известный квартал… и они там сидят прямо в окнах, эти девушки.

Само собой, мы эту глупую туристскую болтовню не слушаем и на веру не принимаем. Ну, правда, я немного прислушивался. Собственно, сам предмет меня нисколько не интересовал. Просто я серьезный, опытный, тертый жизнью человек, привыкший все испытывать на себе. И вообще, я приехал в город, известный своими музеями, не потому, что там есть такое место, а чтобы потом, быть может… впрочем, я об этом и не думаю.

— Значит, ты об этом не думаешь, — кивнула самая лучшая из всех жен. — Ну, как хочешь. Что касается меня, то я не откажусь посмотреть на девушек, сидящих в окнах.

Я поинтересовался, где же ее женское достоинство, но получил уклончивый ответ:

— Есть один фильм с Мариной Влади, где действие происходит в этом самом квартале Амстердама. Должна же я на него посмотреть.

Я уже достаточно давно женат, чтобы понять, когда возражать бессмысленно. И поскольку, к тому же, я и сам в глубине сердца не мог подавить некоторое любопытство, то предпочел уступить. А поскольку мы уже садились в такси, дело было решенное: едем туда. Туда? Но куда? Как туда добраться? Этот всем известный квартал не был нанесен на городской план, и дорога туда не описана ни в одном путеводителе.

— Ты должен об этом кого-нибудь расспросить, — заявила самая лучшая из всех жен.

— Ну, уж нет, спрашивай сама!

— Если мне не изменяет память, из нас двоих дама все-таки я!

И эта оживленная дискуссия продолжалась достаточно долго. Я пытался объяснить своей супруге, что постольку, поскольку именно она дама, то, как таковая, в отличие от меня, не вызвала бы наведением этаких справок никакого подозрения. Ну, ведь не мне же следует стоять посреди улицы в поисках приличного прохожего — я представил себе эту до смешного красочную картинку — и прямо там же, на месте, спрашивать его, где бы в Амстердаме можно было… в общем, найти в Амстердаме оконных сиделиц. Такой экзамен мне не по плечу.

Я оказался трусом и должен бы стыдиться, резюмировала моя супруга и обратилась к водителю:

— Скажите-ка… что тут, в Амстердаме, есть особенно интересного? Я имею в виду: особенно?

— В Королевском музее вчера открылась выставка современного искусства, — ответил хорошо осведомленный шофер. — И еще международный музыкальный фестиваль — это совершенно необыкновенное событие.

— Да-да, знаю. Но я имею в виду не это. Мы с мужем хотели бы посмотреть что-нибудь действительно захватывающее.

— А, понимаю. Тогда идите к полуночи в порт, там будут разгружать баржи с овощами. Такое не часто увидишь…

— Спасибо за информацию. Большое спасибо.

Я сидел на заднем сидении, заливаясь краской стыда. Однако, начала пробуждаться и моя прирожденная мужская гордость. Я же, в конце концов, не маленький ребенок, которого водит за ручку гувернер. Если я хочу что-то выяснить, где можно… где находятся эти окна, то я обычно подхожу к портье в отеле, непринужденно наклоняюсь к нему и спрашиваю без всяких экивоков:

— Послушайте, приятель, где тут у вас… Ну, вы уже знаете… тот, что с окнами…

Дружественная, понимающая улыбка освещает лицо портье:

— А, вы уже знаете… Да, королева только что отбыла в свою летнюю резиденцию. Так что вы как раз сможете посетить королевский дворец. А найдете вы его без труда. Вам любой покажет туда дорогу.

— Спасибо большое.

Это уже становилось глупым. Мысль, что, быть может, всего в паре остановок, может быть, даже за ближайшим углом, находится место, где собираются женщины легкого поведения и торчат изо всех окон, а мы об этом даже не догадываемся — эта мысль может довести до сумасшествия любого чувствительного человека. Счастье еще, что этот вечер все равно был занят, поскольку нас пригласили в голландский Пен-клуб.

— Мы улетаем завтра в восемь, — прошипела самая лучшая из всех жен. — Так что сегодня ночью нам необходимо найти адрес!

Сегодня ночью. Тогда остается наводить справки только в Пен-клубе. Но как я смогу там перевести разговор на подобную тему?..

Когда смолкли приветственные аплодисменты, я влил в себя стаканчик обжигающей индонезийской рисовой водки и повернулся к одному из представителей местного высшего света:

— Спиноза, к которому вы, как его соотечественник, несомненно, имеете особое отношение, — так вот, Спиноза выдвигал утверждение, что философию, собственно, воспринимают только как ипокритический катарсис[27] гуманизма. На самом же деле, философ изобличает конвенциональную ложь общества, в тени и под защитой коей человеческая ипокризия строит свой дворец, который в действительности есть не что иное, как — извините за выражение — бордель!

— Да-да, — подтвердил мой собеседник, ведущий теоретик и знаток здешних мест. — Острословие и аналитический ум Спинозы непревзойденны.

Вот дурак! Ведь имей он хоть чуточку ума и находчивости, его ответ должен был звучать примерно так: "Да-да. Спиноза. Кстати, бордель — он прямо тут, рядом, посреди Амстердама, — целый квартал, где женщины на любую цену сидят прямо в окнах. Не хотели бы посмотреть?". Вот таким должен быть ответ.

А взамен этот кретин рассказывает мне что-то о философском анализе какого-то крещеного еврея… Я опрокинул еще порцию крепкого бренди, закрыл глаза и начал с иного конца:

— Спиноза, Спиноза… Вот что меня действительно захватывает в вашей стране, так это ее здоровый, прямой, без всяких комплексов образ жизни. Если меня правильно проинформировали, где-то тут, посреди Амстердама, есть один квартал, о котором все знают, и где официально разрешена проституция.

Моя супруга подкралась поближе и одобрительно кивнула мне.

— А! — засмеялся знающий теоретик. — Очевидно, вы имеете в виду… хе-хе-хе… вы имеете в виду тот квартал, где дамы сидят в окнах!

— Простите, как? В окнах?!

— Совершенно верно. Есть у нас такой квартал.

— Действительно? И где же?!

— Здесь, в Амстердаме. Туристы туда толпами валят.

В глазах моей супруги зажглись гневные огоньки, означавшие примерно следующее: "Вот видишь! Все идут толпами, только мы тут сидим…".

— Сказать по правде, — продолжал наш информатор, — этот квартал терпят только из-за туристов. Это же позор нашей культуры. День и ночь у этих окон стоят иностранцы с фотоаппаратами и, знай, щелкают, словно они в зоопарке. Просто отвратительно!

— Отвратительно, — поддакнул я. — Я себе это хорошо представляю. Похотливые лица и щелчки камер… ими заполнено все… вся улица… кстати, как называется улица?

— Улица? Это происходит не на улице. Когда господа туристы досыта нафотографируются, они заходят внутрь и часами торгуются с бедными девушками по поводу тарифа. Вот это действительно омерзительно!

— Омерзительно — не то слово. — Я заскрежетал зубами, чтобы показать свое неизмеримое огорчение. И сильная депрессия, в которую я тут же погрузился, оправдала наше скорое с ним расставание.

Наша стратегическая цель оставалась прежней. Пришлось прочесать весь город, с восточных уголков до западных, а затем блуждать по поперечным улицам в западном направлении, так что, в конце концов, в поисках красных огней мы оказались далеко к югу. Но рано или поздно мы должны были найти хоть один.

Но, видимо, мы не были должны, потому что не нашли ничего. Около двух ночи нам уже требовался основательный отдых, хотя мы так и не увидели ни единой живой проститутки. Правда, то тут, то там, в темноте мелькали красные огоньки, но то были светофоры.

Один ночной аптекарь, которого я пробудил от глубокого сна, попытавшись втянуть его в разговор о "древнейшей в мире профессии", сообщил, что Министерство земледелия ночью закрыто. Вымокшие под дождем и отчаявшиеся, мы продолжали поиски. К 3.30 мы одолели только пятую часть города. Улицы были пустыми. Амстердам спал.

Где-то после четырех я заметил одинокого полицейского, стоящего перед зданием Концертгебоу[28]. Теперь мне было уже все равно. Из последних сил я повис на нем, крепко вцепившись в его униформу, и завопил: "Где шлюхи?!".

— Второй переулок за Домским собором, — с готовностью сообщил служитель закона. — Каналстраат.

Это, дорогой читатель, и был адрес. Иногда оно того стоит — закончить читать слишком длинную главу в книге таким адресом.

Израиль

Будьте любезны с туристами

Собственно, подумали мы, а почему бы не провести хоть один отпуск в Израиле? Мы забронировали большой номер в большом отеле в Тверии, и ждали только конца недели. Радостные ожидания нарастали, и уже сам вид отеля, его эксклюзивность, его оснащение всеми современными удобствами, включая кондиционеры, предвещали бесподобные ощущения.

Прохлада, которой знаменит здешний край, обдала нас уже отношением дежурного администратора.

— Я искренне сожалею, — пожалел он нас от имени дирекции. — К нам прибывают группа участников только что закончившегося международного съезда виноделов, и мы вам, соответственно, глубокоуважаемый господин и глубокоуважаемая милостивая государыня, к сожалению, не сможем предоставить в распоряжение ни одной комнаты, ну, разве что только в старом пристрое. Но и эту жалкую лачугу вам придется освободить завтра к полудню, иначе кровь из носу, но вас оттуда выкинут. Я не сомневаюсь, месье, что вы с пониманием отнесетесь к нашим трудностям.

— Я не отнесусь с пониманием, — возразил я. — Более того, я протестую. Мои деньги стоят столько же, сколько деньги других.

— Кто говорит о деньгах?! Наш патриотический долг — сделать пребывание иностранных туристов как можно более приятным. Кроме того, они дают больше чаевых. Исчезните, уважаемые. И чем скорее, тем лучше.

Мы с большой поспешностью отыскали старый пристрой, чтобы не раздражать более администратора. В конце концов, он не какой-то мальчик на побегушках, а дежурный администратор. Наша маленькая комнатка была довольно темной и душной, но вполне подходящей для отечественного потребителя. Мы разложили вещи, влезли в купальники и радостно побежали к озеру.

Один из менеджеров преградил нам дорогу.

— Вы что это тут в одних купальниках тут бегаете? Каждую секунду могут появиться туристы. Марш назад в лачугу!

Когда мы подошли к своей комнате, перед ней уже стоял постовой. Кроме виноделов прибывали также участники голубиной охоты с Мальты. Наш багаж был уже перенесен в одно из подвальных помещений, которое находилось недалеко от котельной. Точнее, оно к ней примыкало.

— Вы можете тут оставаться до одиннадцати часов, — сказал постовой, который в глубине своего сердца был-таки неплохим парнем. — Только не расходуйте горячую воду. Она нужна туристам.

Размеры помещения позволяли только медленное продвижение, самое большее, вдоль стен, и на цыпочках. Глубокое чувство собственной неполноценности охватывало все наше естество.

— Ты не думаешь, что нас публично выпорют, если мы тут останемся? — прошептала моя жена, бесстрашная спутница моей судьбы.

Я успокоил ее. Пока мы не нарушаем постановления вышестоящих органов, нам непосредственно не грозит никакое физическое наказание. Однажды мы столкнулись с помощником директора, патрулировавшим нищий израильский квартал отеля с девятихвостой кошкой в руке. Кланяясь, мы уступили ему дорогу. После обеда мы с удовольствием поспали, но были разбужены гулом моторизованной колонны. Через трещину в стене мы выглянули наружу: прибыла чуть ли не дюжина автобусов класса люкс, и в каждом по целому съезду.

Для гарантии я спросил в регистратуре:

— Ниже котельной есть еще места?

— В порядке исключения.

Наша новая темница была не так уж дурна, только вот летучие мыши досаждали. Еду нам просовывали через люк. Чтобы быть готовыми ко всем неожиданностям, спали мы одетыми.

Действительно, незадолго до полуночи прибыло еще несколько туристических автобусов. И нам опять пришлось искать себе новое пристанище. На этот раз то был маленький плот на озере. К счастью, он был почти новый.

Менее счастливые туземцы должны были довольствоваться несколькими связанными досками. За ночь трое утонуло. Слава Б-гу, что туристы этого не заметили.

Чудо Эйлата

Уже давно, с тех пор, как я когда-то побывал в Эйлате с короткой поездкой, которой хватило, чтобы восхититься всем, я знал, что там есть, чем восхищаться. Я посетил медные копи царя Соломона с двумя всемирно известными колоннами, искупался в Красном море, немного поспал, посвежевшим сходил в копи царя Соломона, полюбовался двумя колоннами и после приятного купания в Красном море совершил небольшую экскурсию в копи царя Соломона. Однако все эти незабываемые впечатления меркнут перед поездкой на той ни с чем не сравнимой лодке, сквозь стеклянное дно которой можно видеть все до самого дна, особенно, всю без исключения толщу воды.

Немало туристов, что в начале хотели провести в Эйлате только один день, после одной единственной поездки навеки переселялись в Красное море.

Так же и я не избежал соблазна стеклянной лодки и купил себе билет. Моими попутчиками были один канадский миллионер с супругой и парочка влюбленных. Прогулочная фирма позаботилась о романтической атмосфере, которую обеспечивали сиденья из высококачественной натуральной древесины, и стеклянное дно, которое не чистилось со времен появления человечества.

Капитан, старый морской волк, молча направил суденышко в открытое море, и его песчаное дно уже через несколько метров предстало перед нами во всей своей красе. Песок, чистый песок под перламутровой синевой морской воды. Ничего, кроме песка. Примерно полчаса мы курсировали над неизменной песчаной картиной. Еще никогда в жизни не видел я столь безукоризненного, столь одинаково однообразного, столь ровного, столь безжизненного, куда ни глянь, песка.

Под постоянные восклики восторга канадский миллионер снимал это на камеру. Внезапно мы услышали резкий вскрик миллионерши.

— Смотрите! — кричала она в крайнем возбуждении и указывала дрожащим пальцем вниз. — Вон там!

Мы все с замиранием сердца посмотрели в указанном направлении; внизу, на морском дне, в колеблющихся, блистающих лучах света виднелось нечто круглое, черное, наполовину заросшее фукусами. Никаких сомнений, что там, скрытая в глубине, в безмолвной, величественной тишине покоилась изношенная автомобильная покрышка.

Мы продолжали наше путешествие. Иногда слышался шепот и хихиканье влюбленной парочки; канадский миллионер констатировал, что за свои многочисленные кругосветные путешествия он видел много желтых холмов, но никогда столь желтых, и миллионерша восхищенно поддакнула. Среди этих холмов можно было увидеть множество арабских сокровищ из тысячи и одной ночи: лежали брошенные бутылки всех размеров, целые и разбитые, стройные и пузатые, бутылки на любой вкус.

Совершенно неожиданно там, внизу что-то пошевелилось.

— Рыба! — непроизвольно вырвалось у меня. — Рыба!

Старый морской волк выключил мотор, чтобы мы смогли полностью насладиться увиденным. Прямо под нашими ногами, сверкая серебристой чешуей, проплывала стая из трех сардинок. Но этого было недостаточно:

— Господа, — услышали мы голос старого морского волка. — Мы находимся над обломками корабля, затонувшего во время Войны за независимость.

Но как мы не наклонялись, как ни напрягали глаза, мы не увидели на дне ничего; однако, через некоторое время наши глаза привыкли к напряжению и мы отчетливо разглядели, что там ничего и не было.

— Песок с годами покрыл все, — пояснил капитан, и в его голосе появилось историческое воодушевление. Перед нашим мысленным взором предстала вся глубина трагедии, которая, говоря в нескольких словах, разыгралась в морской битве античного размаха и соответствующих последствий.

Женская часть влюбленной парочки начала всхлипывать и продолжала это вплоть до высадки на берег.

— Здорово, — заключил миллионер, — но Кент я должен увидеть еще раз.

Капитан изменил курс, повернул оверштаг, или как это там называется, и на всех парах пустился в открытое море. После бешеной гонки в течение не менее одной минуты мы остановились. Миллионер повалился животом на стеклянное дно.

— Кент! — восторженно возликовал он. — Кент!

Действительно: на вершине кораллового рифа висела открытая белая коробка из-под сигарет "Кент" с еще читаемой надписью, только "нт" уже немного стерлось. И после того, как миллионер отснял все доступные уголки дна, мы снова снялись с якоря.

На следующий деь я уехал. Больших впечатлений, чем эта поездка на лодке, Эйлат мне не мог предложить.

Завтрак в отеле

— Официант! Шеф!

— Слушаю, господин Штернберг!

— Завтрак на двоих, пожалуйста.

— Слушаюсь. Два раза завтрак. Сей момент. Только хотел вас быстренько спросить, господин Штернберг. Вы и есть тот самый писатель Штернберг, о котором сейчас трубят все газеты?

— Меня зовут Джон Стейнбек.

— Ага. Я только вчера видел ваше фото в газете. Только, сдается мне, там у вас борода была побольше. И там еще была статья, что вы хотите здесь пробыть месяц, что вы тут инкогнито, чтобы никто не надоедал. А это ваша жена?

— Да, это госпожа Стейнбек.

— А выглядит гораздо моложе вас.

— Вообще-то я завтрак заказывал.

— Сей момент, господин Стейнберг. Вам, должно быть, известно, что в этом отеле всякие писатели останавливаются. Только что на прошлой неделе был один, который "Исход" написал. Вы читали "Исход"?

— Нет.

— Я тоже нет. Такая толстенная книга! А вот "Алексис Зорбас" я читал. Вы когда написали "Алексис Зорбас"?

— Я "Алексис Зорбас" не писал.

— А мне так нравится этот фильм! В некоторых местах так и лопнул бы от смеха. Помните, там, где…

— Я к завтраку еще и кофе хотел бы. И чай для жены.

— Вы "Зорбас" не писали?

— Нет, я вам уже это говорил.

— А за что же вам Нобелевскую премию дали?

— За "Гроздья гнева".

— Значит, кофе и чай, правильно?

— Правильно.

— Скажите, господин Стейнберг, а сколько дают за эту премию? Наверное, миллион долларов?

— Мы не могли бы этот разговор продолжить после завтрака?

— Нет, к сожалению, у меня не будет времени. А вы к нам, собственно, зачем, господин Стейнберг?

— Меня зовут Стейнбек.

— А вы, наверное, не еврей?

— Нет.

— Я так и подумал. Американские евреи никогда не дают чаевых. Жаль, что вы именно сейчас приехали, когда льют дожди. Сейчас тут нечего смотреть. Или вы, может быть, в Израиле чем-то особым интересуетесь?

— Я интересуюсь яйцом всмятку.

— Трехминутным?

— Да.

— Сей момент. Я знаю, господин Стейнберг, в Америке не принято столь непринужденно разговаривать с официантом. У нас в Израиле все по-другому. У нас особая атмосфера. Между прочим, я не всегда был официантом. Я изучал ортопедию, два года. К сожалению, без связей не пробьешься.

— Пожалуйста, принесите нам завтрак с одним яйцом всмятку.

— Три минуты, господин Стейнберг, я помню. Но вот этот "Зорбас" — это фильм! Хотя к концу вы немного переборщили. Наш повар сказал, что у вас есть еще пьесы и фильмы. Это правда?

— Да.

— Например, какие?

— Например, "По ту сторону рая"[29].

— О, я видел! Честное слово, видел! Смешно до коликов! Особенно та сцена, где они пытаются вывозить деревья из леса…

— Это из "Алексис Зорбас".

— Да, точно. Вы правы. А что вы еще написали?

— "О мышах и людях".

— Микки Маус?

— Если я сейчас же не получу свой завтрак, я умру с голода, мой друг.

— Сей момент. Только одну секунду. Мыши, вы сказали. Не та ли это история, где Батя Ланцет хочет переспать с этим идиотом?

— Как, как?

— Ну, с тем толстяком, таким идиотом, хотя на самом деле он не такой толстый, но ему набили подушки под одежду, так что он выглядел толстым, а тот друг, что был с ним, он тощий, и этот толстый парень хотел ловить мышей и… Разве вы этого не знаете?

— Я знаю содержание своих пьес.

— Конечно. Раз вы так считаете. В любом случае, с этим толстым идиотом надо быть постоянно начеку, чтобы он не бил людей, но ведь он сын босса и с Батей Ланцет ведет себя нагло, подкрадывается тихонько и идет за ней, и…

— Я могу поговорить с директором ресторана?

— Не нужно, господин Стейнберг. Сейчас все будет. Но эти мыши мне действительно понравились. Только конец истории, — извините, конечно, — меня разочаровал. Я от вас ожидал большего. Зачем вам надо было убивать этого толстяка? Только потому что он немного слаб на голову? Но за это не убивают, должен вам заявить.

— Хорошо, я перепишу сценарий. А теперь принесите мне, наконец…

— Нет, если хотите, я прочту его еще раз и скажу вам все, что там не так. Вам это ничего не будет стоить, господин Стейнберг, не пугайтесь. Ну, может быть придется съездить разок в Америку, чтобы встретиться с вами. У меня есть много, о чем вам рассказать. Наедине, разумеется. Но сейчас не получится. У меня дел полно. Если бы вы только знали, как я все переживаю. Вот взять "Алексис Зорбас"…

— Я получу свое яйцо или нет?

— Сожалею, но в шабат мы яиц не подаем. Но если бы я вам рассказал о своей жизни, господин Стейнберг, вы заработали бы целое состояние. Я мог бы ее сам описать, мне все так и говорят, мол, я дурак, что не пишу роман, оперу или что-нибудь еще. Но разве я им всем не говорю, чтобы оставили меня в покое, я это отдам Стейнбергу. Что вы на это скажете?

— Завтрак, или…

— Например, два года назад. Летом. Уже к концу лета, когда я с женой отправился в Содом. Вдруг, знаете ли, машина останавливается, шофер выходит, поднимает капот и — вы знаете, что он сказал?

— Любезнейший, оставьте мою бороду в покое! Оставьте ее!

— Он сказал: "Карбюратор накрылся". Вы представляете?! На полпути к Содому у него там карбюратор накрылся. Видно, он полагает, я его ему найду. Это же полная чепуха. Карбюратор накрылся. Целую ночь мы просидели в машине. А это была холодная ночь, очень холодная. Вы должны так и написать, господин Стейнберг. Вы должны из этого сделать настоящий бестселлер. Я вам говорю: то была такая ночь, что никакой Алексис Зорбас… Эй, куда же вы? Я еще не закончил, господин Стейнберг! У меня для вас целая куча историй! Как долго вы еще здесь пробудете?

— Я улетаю ближайшим самолетом!

— Господин Стейнберг! Да подождите же, господин Стейнберг… Ну, вот, сначала говорит, что хочет пробыть тут целый месяц. Ты смотри…

Где находится улица Церковиц

В Израиле турист может найти все на свете легче, чем нужную улицу. Мы — воюющий народ, у которого нет времени карабкаться по пожарным лестницам и рассматривать дорожные указатели. Как предупреждение потенциальному приезжему я позволю себе рассказать следующую историю.

Как-то шатались мы с моим пресловутым другом Йоселе по бульвару Ротшильда. Темы для разговора были уже исчерпаны, а новый начинать нам не хотелось. Вдруг я увидел, как Йоселе вытягивается и прислушивается, как кто-то бормочет неподалеку непонятное слово "Церковиц". Сразу же вслед за этим он пристает к первому же безобидному прохожему: "Простите, вы не скажете, где здесь находится улица Церковиц?"

— Какой дом вам нужен? — спрашивает безобидный прохожий.

— Номер 67. Третий этаж.

— Церковиц… Церковиц… Видите вон ту широкую поперечную улицу? Да? Ну, вот, улица Церковиц будет на ней, первый поворот налево.

— Не второй? — спрашивает Йоселе.

— А почему она должна быть второй?

— Я думаю, что она будет второй.

Наш прохожий начинает проявлять первые признаки нетерпения:

— Если бы она была второй, я бы вам так и сказал, что вторая. Но она первая.

— Откуда вы это знаете?

— Что вы имеете в виду — откуда я это знаю?

— Я имею в виду: может быть, вы на этой улице живете?

— Один мой друг там живет.

— Бобби Гроссман?

— Нет, один инженер.

— А кто вам сказал, что Бобби Гроссман — не инженер?

— Извините, но я вообще не знаю никакого господина Гроссмана.

— Конечно, вы его не знаете. Первая улица налево — это бульвар Бирнбаума, а не улица Церковиц.

— Да, верно… Гм. Но какая же тогда улица Церковиц?

Если у Йоселе что-то спросить, он редко затрудняется с ответом. Так и сейчас:

— Церковиц… Церковиц… погодите-ка. Идите прямо, повернете в первую улицу направо, и там будет третья улица слева.

— Большое спасибо, — говорит безобидный прохожий, который больше уже не знает, что делать. — Извините за беспокойство.

— Ничего страшного.

Мы расходимся. Безобидный идет прямо, сворачивает направо и устремляется на улицу Церковиц. Вероятно, там он вскарабкается на третий этаж дома № 67, прежде, чем до него дойдет, что он там ничего не потерял.

Йоселе и я садимся на ближайшую скамейку.

— Самое смешное, — говорит Йоселе через некоторое время, — что улицы Церковиц вообще не существует.

Безнравственный отель

Как-то одним незабываемым летом я решил провести летний отпуск с женой в Израиле. Наш выбор пал на широко рекламируемый отель на прохладном Севере, тихое и скромное здание вдали от шума больших городов. К тому же там не было ни рока, ни ролла. И там не нужно было пить неразбавленный виски, чтобы быть причисленным к "smart set"[30].

Я заказал телефонный разговор и заказал для нас с женой номер.

— Будет исполнено, уважаемый господин, — в голосе портье слышалось служебное рвение. — Вы прибываете вместе?

— Само собой, — ответил я. — Что за глупый вопрос?

После того, как мы совместно прибыли, я внес пару гениально исполненных подписей в карточку регистрации. И что же? Портье вручил нам каждому по ключу.

— У господина номер 17, дама занимает номер 203.

— Секундочку, — сказал я. — Я же заказал номер на двоих.

— Вы хотите в общий номер?

— Само собой. Это моя жена.

Искусными шажками портье подошел к нашему багажу, чтобы удостоверить на них ярлыки с нашими именами. В это мгновение меня озарило, словно слабой молнией: на этих ярлыках стояли не совсем наши имена. Точнее, не все. Моя жена принесла два чемодана от своей матери, и ярлыки на этих чемоданах несли, понятное дело, имя Эрны Шпиц.

Портье, не глядя на нас, сунул руку в стойку регистрации и вручил моей жене ключ:

— Это ключ от вашей общей комнаты, госпожа Кишон. — Два последних слова он неподражаемо вытянул.

— Может быть вы хотите… если вы, возможно… — пробормотал я. — Может быть, вы хотите проверить наши паспорта?

— Это необязательно. Мы такие вещи не контролируем. Это ваше дело.

Нам не доставило никакого удовольствия идти по удивительно длинному коридору отеля. Жадные пары глаз следили за нами, жадные рты саркастически ухмылялись, хотя и с одобрением. До меня внезапно дошло, что моя маленькая жена, самая лучшая из всех жен, одета в ярко-красную одежду, что и без того всегда производило шумиху. К тому же и каблуки у нее были слишком высокими — еще одно проклятие.

Толстый бритоголовый мужик, вон там, — вероятно, из экспортно-импортной отрасли, — показал на нас пальцем и прошептал что-то на ухо привлекательной блондинке, сидевшей рядом с ним на софе. Омерзительно. И как только такая юная особа не стесняется появляться в обществе с таким старым развратником. Как будто во всей стране нет симпатичных молодых парней, как я, например.

— Привет, Эфраим!

Я обернулся. Старший из братьев Шлейснер, бегло со мной знакомый, привалившись к углу, махал мне и делал жесты, означавшие "Берегись!". Это ему следовало поостеречься. Конечно, моя жена может и не обратить внимания, но все равно — "берегись"? И что на него такое нашло? Ужин в большом ресторане был сплошным кошмаром. Проходя между столами, мы слышали долетавшие со всех сторон обрывки разговоров: "Он оставил дома жену с младенцем… Немного полновата, но ведь всем же известно, что он… Поселились в одном номере, как будто они… Я его жену уже давно знаю. Чудесное создание. А он связался с такой…".

Шлейснер, когда мы приблизились к его столику, вскочил и повернулся спиной к своей спутнице, чей средний палец был чопорно украшен обручальным кольцом. Он представил ее нам как свою сестру. Какая безвкусица. Просто безвкусица. Я познакомил их обоих со своей женой. Шлейснер поцеловал ей руку и провокаторски фыркнул понимающим смешком. Потом он отвел меня в сторону.

— Дома все в порядке? — спросил он. — Как дела у жены?

— Ты же только что с ней говорил!

— Ну, хорошо, хорошо. — Он заговорщически схватил меня за руку и потащил в бар, где тут же заказал мне двойную водку. Мне нужно избавиться от этих старомодных пережитков, покровительственно поучал он меня. И вообще, что это значит — "изменять"? Лето, жара, мы все устали и нуждаемся в отдыхе, так что маленькие проказы только помогают досужим мужьям забывать о проблемах, создаваемых их женами, все это понимают, все так поступают, ну и что в этом такого. И он убежден, что моя жена, даже если об этом и узнает, простит меня.

— Но я же тут как раз со своей женой! — простенал я.

— Да кого ты стесняешься, парень? Вообще, никаких проблем…

Все было бесполезно. Я вернулся к жене, а он к своей "сестре". Медленно и нерешительно разбредались мужские бестии, окружившие за это время столик моей жены. К своему огорчению, я заметил, что она находит удовольствие в подобном окружении. Она была неестественно оживлена, и ее глаза предательски поблескивали. Один из мужчин, как она мне рассказала, — между прочим, такой симпатяга, — откровенно приглашал ее "оставить этого смешного карлика и переехать к нему в номер".

— Разумеется, я ему отказала, — добавила она успокаивающе. — Я бы никогда не согласилась разделить с ним номер. У него слишком уж большие уши.

— А что ты за мной замужем, не играет никакой роли?

— Ах, да, конечно, — рассудила моя супруга. — Я уже совсем запуталась.

Чуть позже к нам подошел бритоголовый из экспортно-импортной отрасли и представил нам свое белокурое чудо. "Разрешите представить — моя дочь", — сказал он. Я испытывал искушение врезать кулаком в его сальное лицо. Моя дочь! Какое бесстыдство! Она на него вообще не похожа. И у нее нет его лысины.

Однако постепенно я стал понимать, что это глупо.

— Позвольте представить — моя подруга, — и я элегантно указал на свою жену. — Барышню зовут Эрна Шпиц.

Это был первый шаг к фундаментальной переоценке наших семейных отношений. Моя жена менялась с удивительной скоростью. Хотел ли я на людях взять ее под руку или поцеловать в щеку, — у нее вырывалось замечание, что я должен ждать ее разрешения. Однажды за ужином она даже нанесла мне болезненную пощечину.

— Ты что, сошел с ума? — прошипела она — Что люди подумают? Не забывай, что ты женат. Они и так о нас достаточно сплетничают.

И она была права. Между прочим, до нас дошел слух, что мы в полнолуние купались голыми в море. Другая сплетня сообщала, что мы оба потребляем наркотики. Шлейснеровская "сестра" узнала, что мы приехали сюда потому, что супруг моей спутницы выследил наше предыдущее любовное гнездышко в Сафеде, и только побег спас нас.

— Это так? — спрашивала Шлейснеровская сестра. — Я никому не скажу.

— Это не совсем так, — охотно разъяснил я. — Вообще-то супруг моей подруги был в Сафеде, но с горничной. И любовник горничной — между прочим, счастливо женатый и отец троих детей — их там выследил и снова отбил у него девушку. И из-за этого муж решил выместить все на нас. С тех пор эта сумасшедшая охота никак не закончится!

Сестра снова поклялась быть немой, как могила, и попрощалась, чтобы об поговорить этом случае с другими постояльцами. Через четверть часа нас пригласили в дирекцию отеля, где порекомендовали расселиться по отдельным номерам. Для проформы. Я был тверд. Только смерть разлучит нас, сказал я.

Положение становилось все более и более непрочным — между прочим, совсем по иной причине, чем можно было ожидать. Моя маленькая жена, самая лучшая из всех жен, взяла за правило выбирать теперь самые дорогие блюда и заказывать в качестве напитка исключительно французское шампанское. Да еще в маленьком серебряном ведерке со льдом. Спустя неделю пришлось раскошелиться на откровенное требование мехов и драгоценностей. В таких случаях это общепринято, утверждала она. Но своевременно последовал поворот событий. Как-то утром объявился журналист из Хайфы, этакий тертый репортер, который с каждым на "ты" и знает все на свете.

— Какой забытый Б-гом уголок вы тут выбрали, — ворчал он уже через несколько часов после приезда. — Ни за что не поверю, что такая, как здесь, смертельная скука может быть где-нибудь еще. Шлейснер приехал со своей сестрой, ты со своей женой, а этот бритоголовый судья не нашел взять с собой ничего лучше, как свою дочь. Она учительница музыки. Нет, ты только скажи: как ты смог так долго выдержать такую тощищу?

На следующий день мы покинули отель. Покой вернулся в наше супружество.

Только время от времени супруга упрекает меня, что я ей изменял, хотя и с ней самой.

Bon voyage[31]

Никакой категории людей в Израиле так не завидуют, как "шлишим", эмиссарам.

Каждый понедельник и четверг отправляются они к неким легендарным берегам, чтобы собирать там пожертвования для нашей нищей страны либо склонять тамошних евреев к эмиграции в наш рай земной. Вдобавок они разъезжаются по различным международным конференциям, где представляют лучшие, и притом безграничные возможности нашей страны. Перед началом своей миссии эмиссары должны пройти интенсивный тест и иссушить мозги вопросами типа "К какой партии вы принадлежите?", "С какого года?", "Какой номер у вашей членского билета?" и "Были ли вы заняты в последних выборах?". Только выдержав все эти экзамены, эмиссар может быть посвящен во все трудности и коварство международного протокола.

Происходит это примерно так:

— Накануне вашего отъезда в… Конгресс в… позвольте мне поздравить вас от имени партии и правительства. Мы убеждены, что что сделали правильный выбор, и считаем вас вполне достойным того, чтобы представлять нашу страну перед этим весьма уважаемым международным собранием. Пользуясь случаем, я хотел бы сообщить вам, сколь важное и почетное задание вам поручено, и дать единственное небольшое указание, которое вам, возможно, будет полезно знать при выполнении вашей трудной миссии. Мы, само собой разумеется, совершенно уверены в том, что вам не требуется никаких советов. Но несмотря на это, мы просим уделить ваше благосклонное внимание нашим инструкциям. Довольно часто кажущиеся мелкими факторы оказывают решающее значение на суждение о человеке. Потому я хотел бы вам посоветовать к делегатам, с которыми вы познакомитесь, не обращаться уже через пять минут по имени. Весьма неразумным будет и рассказывать старые еврейские анекдоты, поскольку их соль при переводе с иврита на язык иностранного делегата все равно потеряется. Точно так же, ни в коем случае не раздавайте делегатам израильские сигареты; мы сегодня, к большому нашему удовлетворению, уже дошли до того, что израильская продукция для других народов является не чем иным, как чудом импровизации.

Наконец, — хотя этот совет будет, вероятно, излишним, — я позволю себе напомнить вам о том, что вы находитесь в положении, при котором не обязательно все подряд трогать руками. Также вам следует обеспечить как можно меньшее применение своим рукам, когда рядом с вашей тарелкой находятся столовые приборы. Что касается этики поведения за столом, я уверен, что она вам, глубокоуважаемый господин эмиссар, присуща при любой ситуации. Тем не менее, в вихре событий может забыться, что не каждое блюдо подходит для того, чтобы впасть в соблазн потыкать его вилкой, и изюминки не для того запечены в пирог, чтобы их оттуда выковыривать. Предполагаю, что вы не обидитесь на маленький совет, что вы, по возможности, не должны есть суп в тот момент, когда оркестр играет военный марш. То же касается и естественных намерений по окончании приема пищи удалять остатки еды путем гортанной отрыжки и ковыряния в зубах.

Без сомнения, вы захотите использовать свое пребывание в различных городах мира для осмотра достопримечательностей. В таких случаях ведите себя естественно, но не слишком. В театре не бросайте шоколадную обертку и тому подобные вещи с балкона, а в музее — на пол. Не прерывайте рассказ экскурсовода замечаниями, что у нас в Ашкелоне тоже такие же старые штуки находили.

В отеле давайте чаевые персоналу, а не хозяину.

Ну, и совсем общие замечания. Учитывайте, пожалуйста, различие в умственных способностях делегатов, которые в некоторых областях совершенно невежественны. Например, если тот или иной из них будет недостаточно информирован о внутрипартийной структуре нашей страны или выказывать неверное понимание ваших саркастических выражений о нелюбимых вами партиях.

Попытка обучить иностранных делегатов языку Библии имеет очень небольшие шансы на успех. Ведите дебаты по вопросам культуры с помощью дипломатического молчания.

На большинство делегатов не произведет никакого особого впечатления, если вы им расскажете, что живете в Израиле уже тридцать пять лет. Большинство делегатов живет в странах, которые они представляют, со дня своего рождения.

На банкете, который местная еврейская община устроит в вашу честь, не нападайте яростно на тех евреев, которые не посещают каждое сионистское мероприятие, поскольку вам больше не за что будет нападать на тех, кто посещал.

Не принуждайте каждого вашего собеседника к немедленной эмиграции в Израиль. Дайте ему хоть немного времени на упаковку чемоданов.

В завершение я хотел бы предупредить вас, чтобы во время выступления других делегатов вы не шуршали газетами, которые читаете. Также вам надо постараться, даже если это потребует сверхчеловеческого напряжения, не заснуть во время обсуждения основного доклада. Эта столь у нас привычная практика еще не привилась за рубежом.

Кроме этого… я повторяю: кроме того… и я прошу вас послушать мое наставление еще пару минут… я действительно вынужден вас просить… да проснитесь же… ну, что это такое… Залман, проснись…

Испания

Как будет "ол" на иврите?

В Испании бой быков — это национальное учреждение, вроде того, как в Техасе поедание стейков. И хотя есть некое подобие между обоими исходными материалами, но испанцы предпочитают стейку копыта. Быки и бой быков относятся, если можно так сказать, к ежедневному хлебу насущному. Без боя быков нет Испании. Без Испании нет боя быков.

Вследствие этого, сразу же после приземления в Барселоне я спросил первого же пограничника:

— Могу я видеть корриду?

— Si[32], - звучал ответ. — Последнюю в этом году. Вам повезло.

Как выяснилось, быкам с началом холодного времени года предоставляется передышка. Я приехал прямо перед закрытием арен. На следующий день мне снова пришлось услышать от пылких сынов Каталонии, какой я счастливчик. И как особо торжественное событие они добавили: "Мигель будет биться!".

Это звучало обещающе и волнующе.

Принимающий меня хозяин, один из известнейших адвокатов Барселоны, приобрел в предварительной продаже два очень хороших места, как раз под богато украшенной ложей почетного президента, который взмахом платка должен был дать Мигелю сигнал к убийству. Примерно 60000 любителей спорта и мяса заполнили огромный стадион. Половину из них составляли американские туристы, и одного — заблудившийся израильтянин. Воздух потрескивал, наэлектризованный страстями. Каждый знал, что вот-вот произойдет неизбежное столкновение Мигеля с быком. Черноволосые сеньориты, охлаждаясь, небрежно обмахивались веерами. В их темных глазах сверкала жажда убийства. Я, со своей стороны, довольствовался пережевыванием жевательной резинки.

Внезапно меня толкнул мой взволнованный друг.

— Внимание! Идет Мигель!

На арене появилась легковооруженная кавалерийская бригада, следующая за личным адъютантом матадора. Следом шел и он сам, немного худощавый, в вышитой драгоценностями униформе из светлого шелка. Он поклонился ложе президента, при этом он вынужден был бросить взгляд в моем направлении, и я ответил на его приветствие, опустив большой палец вниз.

Мой хозяин этого, к счастью, не видел. Он как раз углубился в чтение программы и изучал список участвующих быков: имя, размер, вес, социальное положение, судимости.

— Исключительно опасные экземпляры, — бормотал он. — И Мигель должен их всех восьмерых победить.

Я спросил его, боится ли он быков.

Нет, ответил он после короткого раздумья, он их не боится, он опасается только их коварного нападения на тореро.

Я снова спросил, что происходит с быком, который не хочет сражаться, и узнал, что он сразу же теряет все гражданские права; на арену доставляется симпатичная корова, которая и выманивает незадачливого пацифиста. Потом он вынужден месяцами ждать, не предоставят ли ему новый шанс, чтобы его растерзали.

К счастью наш бык был из иного, крепкого материала. Он резво выскочил на арену и сразу же стал бросаться на красные полотенца, которыми старательно размахивали пикадоры — или как их там называют. И чем яростнее он атаковал, тем хладнокровнее действовали герои, отскакивая и элегантно прячась за парапетом, чтобы избежать грозных рогов.

Над стадионом разнеслась буря протеста. Мужчины подпрыгивали и потрясали кулаками в сторону кровожадной бестии, женщины посылали изящные воздушные поцелуи безвинно преследуемым пикадорам.

— Не бегай по кругу, как идиот! — это кричал мой хозяин, посылая свои слова быку. — Ты что о себе возомнил, ты кто такой?!

Бык испуганно остановился и, моргая, уставился на нас.

— Чего ты тут стоишь и пучишься? — орал мой приятель. — Нападай уже, наконец, черт тебя подери!

Бык опустил рога и бросился на одетого в униформу билетера.

— Остановите его! — голос адвоката пресекся. — Остановите этого убийцу!

И действительно: это было не очень приятное зрелище — видеть быка, давшего волю своей ненависти к людям, которые наносили ему удары маленькими острогами, парой копий и крючками и втыкали ему в мясо стальные палки с национальными флагами. Зрители полыхали ненавистью и жаждой мести. Не оставалось сомнения: если они не будут достаточно дисциплинированными, быка попросту линчуют.

На арену было брошено подкрепление, два танковых батальона с автоматическим оружием. В воздухе закружил первый вертолет, чтобы в случае чего атаковать ракетами.

Бык остановился у парапета и тяжело дышал. Гневно взвился на него мой приятель:

— Ты, трус! Это что — искусство, как ты хочешь сражаться?

Усталый взгляд быка немо говорил:

— А кто тут хочет сражаться?

Мой неистовствующий друг обратился теперь к вооруженным людям на арене:

— Кончайте этого ублюдка! Убейте его! Скорее! Иначе — клянусь святой девой из Гвадалахары — я сам спущусь и покажу вам это!

Он попытался спрыгнуть вниз, но справедливо подумал о достоинстве своего положения и остался на месте. Зазвучали фанфары. На бронированной боевой колеснице выехал рыцарь в сверкающей аммуниции.

— Мигель? — спросил я.

— Еще нет, — пояснили сидящие вокруг. — Бык только еще начал уставать.

— И они принялись осыпать его новыми ругательствами: — Давай, позорная корова! Мы хотим видеть, на что ты способен!

Быку не нужно было повторять дважды. Он разогнался и ударил лошадь снизу так, что рыцарь свалился с нее.

Вопль вырвался из толпы:

— Полиция! Национальная гвардия! Свяжите эту преступную бестию!

Это снова был мой друг, адвокат, он попал своим возгласом в десятку.

— Как, атаковать невинную лошадь?! Горе тебе, подонок!

Бык даже не обернулся; очевидно, он не выносил адвокатов. К тому же ему стоило большого труда удержаться на ногах.

Я оценил его ситуацию со своей точки зрения и нашел ее удручающей: на чужом поле, окруженный враждебной, численно превосходящей толпой, — что ему оставалось делать? Пока я так философствовал, женщины вокруг внезапно вошли в экстаз.

Сопровождаемый громом оркестра, на арену вступил Мигель с огромным мечом в руке и златотканой накидкой на плечах. Само его появление дышало силой, спокойствием и хладнокровием. При помощи своего красного плаща он для начала принял ряд классических балетных поз, которые были приняты публикой со стонами наслаждения.

Впрочем, он вообще был занят тем, чтобы увернуться от быка, и вскрикивал всякий раз, когда рог вспарывал пустоту:

— Ол!

Тем временем, он дразнил своего противника коварными колкостями примерно в следующих выражениях:

— Ну, иди же, мой бычок, иди к дяде Мигелю, он ждет тебя… Хоп, бык-бычок… Да что же ты… Только не наглей, иначе пущу тебя на фарш, ол!

Из нежных женских ручек на него сыпался дождь из цветов. Он уже поднял меч для ритуального удара.

— Он должен проткнуть ему язык, сердце, печень и все прочие потроха, — проинформировал мой задыхающийся от волнения друг. — Одним единственным, виртуозно исполненным ударом!

Мигель встал на цыпочки и ударил. Однако, ему, очевидно, попались не все цели, потому что бык никоим образом не рухнул. Наоборот, он выглядел так, как будто он даже немного отдохнул.

— Что с тобой? — горланил мой адвокат, имея в виду быка. — Ты не хочешь умирать?

Бык отрицательно потряс головой и галопом помчался к президентской ложе.

— Сеньор! — крикнул он сидящему вверху. — Избавьте меня от этого идиота, или я больше не играю!

Президент покачал головой.

— Я с быками не разговариваю. Убейте же его!

Снова Мигель поднял во всю богатырскую длину свой меч и дал своим адъютантам знак оказать ему последнюю помощь. Примерно 20 человек высыпали на арену и обработали быка длинными пиками, отравленными стрелами и слезоточивым газом. Ибо трудно стать победителем кровожадного монстра, пока он еще стоит на четырех ногах.

— Конец! — глубоко выдохнул рядом со мной адвокат. — Сейчас он получит все, что ему причитается!

Если у тореро получится обеспечить своему противнику особенно красивый, изящный конец, то президент подарит ему ухо быка. Совершив убийство с несравненным, еще небывалым изяществом, он получит еще и хвост. И эти редкие события казались уже готовыми.

— Смотри внимательно! — шепнул мне мой друг. — Это что-то неповторимое. Мигель встанет на колени и прикончит быка так называемым приемом "Вероника". В самый последний момент он отклонится в сторону и вонзит взбешенной бестии, мчащейся навстречу смерти, сталь в сердце…

Залихватский марш, грянувший из оркестра, перешел на прерывистую барабанную дробь. Мигель встал на колени, бык, как и было запланировано, ринулся навстречу своей смерти, Мигель немного выгнулся в сторону, но и бык изменил направление своего бега — и в следующую секунду Мигель взлетел в воздух, плюхнулся на живот и остался недвижим на горячем песке.

Вокруг воцарилась гробовая тишина, которая то тут, то там прерывалась слабыми криками, призывавшими врача.

Бык повернулся, тяжело ступил на неподвижно лежащего Мигеля, понюхал его, осторожно перевернул его, опустил рога и снова подбросил Мигеля в воздух.

Теперь уже я не мог болше сдерживаться.

— Ол! — воскликнул я и восторженно подпрыгнул. — Хоп, бык-бычок! Покажи ему! Браво! — и даже полные ненависти взгляды адвоката не могли остановить мои ликующие возгласы. — Ол и еще раз ол!!

Когда Мигель в третий раз взлетел в воздух, мой энтузиазм вышел из всяких границ. Я посылал быку воздушные поцелуи, бросил ему свой галстук, разорвал программку в мелкие клочки, разбросав их вокруг, и даже начал петь соответствующую мелодию из "Кармен", которая, однако, внезапно прервалась шумом. Шум частично происходил от танковой колонны, которая выкатилась на арену и открыла огонь, частично — от разъяренной толпы, противостоящей мне.

Не долго думая, я обратился в бегство. Когда снаружи, уже под колоннадой, победный пьяный рев достиг моих ушей, я понял, что он означает кончину бесстрашного быка. Но зрелище машины скорой помощи, увозящей легендарного Мигеля, несколько утешило меня.

Еще более утешительной была уверенность, что мой сын Амир никогда не станет тореадором. Ну, хотя бы потому, что у него рыжие волосы.

Бронирование номера

Из своего номера отеля в Барселоне я позвонил портье, и разговор — он шел на английском, с которым, однако, мой собеседник обходился весьма произвольно, — принял следующее направление:

— Я завтра лечу в Мадрид, — начал я. — Пожалуйста, закажите мне там номер с ванной.

— Вы ждать, я объявляй, господин, — ответил портье и повесил трубку.

Через некоторое время он перезвонил:

— Моя жалько, господин. У нас нет свободный номер. Вы попытаетесь на следующей неделе. — После чего он трубку не столько положил, сколько уложил.

Я сделал новую попытку:

— Вы меня плохо поняли. Мне нужен номер в Мадриде, а не здесь.

— Мне жалько, господин, что вы трудитесь и звоните еще раз из Мадрид. У нас нет номеров. Вы попытаетесь пожалуйста на следующей неделе.

— Уно моменто! — крикнул я на самом лучшем своем испанском, прежде, чем он смог положить трубку. — Я не в Мадриде. Я хочу получить номер в Мадриде.

— Понятно, господин. Но этот отель не в Мадриде. Этот отель в Барселоне.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что я тут живу.

— Вы живете?

— Да. Здесь. У вас.

— И с вашим номером вы несчастливы?

— Я очень счастлив с этим номером, но завтра я должен лететь в Мадрид.

— Вы хотите, я снести вниз ваш багаж?

— Да, завтра. Не сегодня.

— Будет исполнено, господин. Доброй ночи, господин.

Снова он повесил трубку, и снова позвонил я:

— Это опять я. Человек, который завтра летит в Мадрид. Я прошу вас забронировать мне номер с ванной.

— Вы ждать, я объявляй, господин, — пауза снова повторилась: — Я объявлял. Моя жалькая, господин. Наши все комнаты покрыты. Вы попытаетесь следующая…

— Мне не нужен номер в этом отеле! У меня уже есть один. Я живу в номере 206!

— 206? Момент, господин… Нет, моя жалькая. Номер 206 занят.

— Конечно, он занят. Мной.

— И вы хотите другой номер?

— Нет! Я лечу завтра в Мадрид и хотел, чтобы вы мне забронировали номер.

— На завтра?

— Да.

— Вы ждать, я объявляй… С ванной?

— Да.

— У вас счастье, господин. Я для вас номер имею для завтра.

— Слава Б-гу!

— Номер 206 завтра будет свободен.

— Спасибо.

— Пожалуйста, господин. Еще что-нибудь, господин?

— Стакан водки.

— Уже несу, господин.

Италия

Увидеть Рим…

В этот раз полет был просто великолепен. Правда, когда мы уже приближались к твердой земле, моторы вдруг сбавили обороты и зазвучали с каким-то дребезжанием, и как-то даже лихорадочно. И только после приземления, после исключительно гладкой, мягкой посадки, я совершенно отчетливо ощутил, как с меня постепенно спадает нервозность, столь свойственная всему нашему роду. Радостно насвистывая, я отправился на поиски своего чемодана, не обращая внимания на изнуряющую жару и отсутствие каких-либо указателей, которые по идее должны вывести бедолагу-путешественника к месту выдачи багажа.

Я спросил о наиболее предпочтительном направлении у представительного блюстителя порядка, инспектировавшего мой паспорт, и получил в ответ нечто большее, чем арию Верди:

"Ritorna vincitor"[33], - так прозвучало мне в ответ: "E dal mio labor uscii l'empri parola!"[34].

— Сори, — сказал я на беглом английском. — Ноу италиен. Нон парламо итальяно. Ле италкит[35]. Гарникс[36].

— Va bene[37], - ответил генерал-майор. — Gloria mundi[38]. — Или что-то в этом роде.

Вслед за этим я направился — следуя общей итальянской традиции — налево, и после нескольких окольных кругов достиг-таки зала выдачи багажа. По двенадцати овальным движущимся лентам транспортеров из ниоткуда выползала процессия чемоданов, тяжело делала круг и снова исчезала в никуда. К сожалению, не было никаких признаков, по которым можно было бы определить, какая процессия к какому рейсу относится. Бесчисленные туристы, прибывшие в чудесную Италию со всех концов света для отдыха и расслабления, бегали взад и вперед в тщетных попытках высмотреть свой багаж, проплывавший перед ними незыблемыми рядами по овальным транспортерам.

Рядом со мной стояла пара служащих итальянского аэропорта, оживленно обсуждавших события дня. Я бросился к ним. "Эль-Аль, — сказал я. — Израиль. Где мой багаж? Эль-Аль". Языком жестов они пояснили, что не понимают меня, и продолжили свою дискуссию.

Жара между тем усиливалась и понемногу приближалась к обычному уровню Мертвого моря. Некоторые из моих воздушных попутчиков поснимали свои юбки и рубашки и плотным кольцом обступили своими голыми по пояс телами все транспортеры, от первого до двенадцатого. Одна старая, вероятно, пораженная тепловым ударом, дама уселась между двумя медленно проплывающими чемоданами и исчезла в никуда. Никто даже не пытался удержать ее.

Что касается меня, то свой чемодан я внезапно обнаружил в дальнем углу зала. Ремень был перерезан, но замок выдержал испытание. Я осмотрелся в поисках хоть одной, с момента прибытия всеми так любимой багажной тележки, но не обнаружил их вообще. Не было и носильщиков. Вероятно, они все давно уже сидели в ближайшем буфете и лакали там холодное пиво. Поскольку наработанный мною опыт поездок по Европе настоятельно требовал брать с собой побольше теплой одежды и калош, мой чемодан был весьма тяжел. Тем не менее, мне удалось выволочь его из здания аэропорта.

Снаружи — я это заметил в ярком свечении фонарей — стояло много такси, однако, без водителей, и к тому же с совершенно необозримой очередью ожидающих туристов. Я встал в ее конец и терпеливо ждал почти час. Потом мне стало подозрительным, что тут никто не голосует, и за все время не отъехало ни одного такси.

Мой взгляд упал на группу несомненных римлян, собравшихся в сторонке и безмятежно покуривавших.

— Почему не такси? — спросил я их. — Моя турист. Мио туристо. Хотеть такси.

К моей радости, они поняли мой итальянский, потому что ответили по-английски:

— Забастовка. Водители, таксисты, шоферы — тутти[39] забастовкен.

Я тоже мобилизовал свой английский, добавив в него гневную интонацию:

— Почему же вы заставляете всех этих людей ждать? Почему вы не скажете им, что происходит забастовка.

— Vincitor del padre mio[40], - прозвучал уклончивый ответ. — Sacro fundamente[41].

Я очень люблю итальянскую оперу, — но вот к их аэропортам таких чувств совсем не испытываю. Кряхтя, потащил я свой чемодан к автобусу и справился у счастливчиков, уже сидящих внутри, когда ожидается отправление. Они этого не знали. Как оказалось, они сели в автобус только потому, что там были свободные места. Я обратился к водителю:

— Мио туристо. Мио отель. Автобус — отель?

Мужчина выпучил на меня глаза и пожал плечами. Совершенно очевидно, что он не имел понятия, что я от него хотел, но это его ничуть не трогало. Он видел перед собой только что прибывшего авиапассажира с чемоданом в руках и слышал слова "автобус" и "отель", — ну, как он мог догадаться, что имеется в виду? Я выкрикнул несколько венгерских ругательств. Это навело его на мысль, что я мог быть иностранцем. Он указал на какой-то киоск в зале прилета, над которым красовалась вывеска "Hotel service", облепленный толпой отчаявшихся людей. Внутри киоска, за перегородкой никого не было.

Я спросил у одной заспанной дамы, как долго она тут уже ждет. С самого раннего утра, сказала она и покачнулась, с трудом удержавшись на ногах. Чтобы хоть как-то воодушевить ее, я перевел разговор на расцвет и крушение Римской империи. Мы сошлись во мнении, что крушение было событием совсем не удивительным.

Тут меня охватило сильное чувство, в котором я без труда распознал голод. Однако для человека с тридцатикилограммовым чемоданом в руке не так уж и просто отправиться на поиски пропитания. Потому я предпочел спрятаться под ступеньками пассажирского эскалатора и в этой уютной нише дождаться очередной смены правительства.

А потом произошло чудо. Какой-то прекрасный юноша приблизился ко мне, легонько хлопнул меня по плечу и спросил:

— Отель? Ты — отель?

Это был первый случай в моей жизни, когда я видел перед собой ангела.

— Да, — прохрипел я. — Я отель. Да отель. Си отель.

Ангел поднес мне к носу все свои пальцы, все двенадцать.

— Двенадцать тысяч, — сказал он. — Двенадцать тысяч лир. Дуодецимилле. Твоя понимать?

Я понял. Я даже готов был в этот миг назначить его единственным наследником.

Мы вышли из аэропорта и сели в автомашину ангела производства 1946 года, но для меня это была по меньшей мере огненная колесница Юпитера. Дорогой мы болтали друг с другом, точнее, я его спросил, как далеко до отеля, на что он ответил: двенадцать тысяч.

Наконец, мы достигли Рима, этого вечного города.

Счастливое мгновение, дважды счастливое после всего, что пришлось пережить. Эти статуи! Эти пьяццы! Эти пиццы! И кругом этот чудесный шум, волнующиеся массы людей, жара, осыпающиеся руины! Мы проехали мимо Колизея, где Нерон терзал христианских туристов.

Сколько же ему лет, спросил я. Пятнадцать тысяч, сказал ангел, — и скоро все выяснилось: достигнув отеля, он подхватил мой чемодан, донес его до регистратуры и дал мне понять, что 12000 он хотел бы получить за поездку и 3000 за переноску багажа.

На мой намек, что последнюю работу я ему не заказывал, он ответил длиннющей оперной арией. Мы сошлись на 14500 лирах и расстались друзьями.

Портье ничего не знал о бронировании, никогда не слышал моего имени и не имел ни одного свободного номера, нет, к сожалению, увы, у нас все забито. Я предложил немедленно связаться с моим турбюро в Израиле.

Пожалуйста, вон телефонная будка.

Спасибо.

К моему радостному удивлению, телефонистка говорила по-немецки.

Я спросил, как долго следует ждать соединения с Тель-Авивом.

Этого она не знала, сказала она. Смотря по обстоятельствам. В зависимости.

Ну, на худой конец, настаивал я. Пять минут? Шесть часов? Два дня?

Этого она не знала.

Но вы же должны знать, как долго это длится обычно.

Этого она не знала.

Может быть, есть кто-то, кто это знает?

Этого она не знала.

Но что же мне прикажете делать?

Этого она не знала.

Во всяком случае, она это не знала по-немецки.

Неделя в телефонной будке пронеслась на удивление быстро, и обслуживание было на радость хорошим.

В четверг, сразу после завтрака, получил я желанное соединение.

— Ну? — услышал я голос Самуэля из Тель-Авива. — Чего ты хочешь?

— Домой, — простонал я. — Назад, в прекраснейшую, самую прогрессивную и лучше всех функционирующую страну на свете.

Израильскому правительству следовало бы финансировать массовые поездки в Италию. Это поднимет дух нашего народа.

Всегда готов проинформировать

Вполне естественно, что этот очаровательный, жизнерадостный, добродушный итальянский народ так любят туристы, вопреки отдельным досадным мелочам. Но что, со своей стороны, итальянцы любят туристов, — это граничит с извращением.

Не думаю, что итальянцы смогли бы опровергнуть знаменитое определение туриста по Липсицу: они рассматривают иностранных путешественников как некую разновидность человеческих существ и обращаются с ними с нежной заботой. Иногда эта забота заходит так далеко, что в ней вообще не разобраться.

Хороший пример тому дал мне услужливый Луиджи.

Я встретил его в Генуе, недалеко от порта. Бессмысленное прогуливание по нескончаемым улицам города завело меня однажды в тупик, заканчивавшийся автобусной остановкой, где уже стояло в ожидании множество людей. Один кругленький, пожилой господин с небольшим пакетом в руке расположил меня к себе, и я спросил его, как добраться до отеля "Эксельсиор".

Вновь подтвердилось мое гениальное чутье: этот господин вполне сносно говорил по-немецки.

— Отель "Эксельсиор"? Идемте!

Мы сели в автобусе напротив друг друга. Мой добровольный экскурсовод указал на свой пакет и сказал:

— Я купил себе подштанники.

— О! — ответил я. — Неужели?

— Зимой поясницу надо держать в тепле, — продолжал мой сосед. — Иначе можно замерзнуть. Моя жена всегда говорит мне: "Оставь этот ложный стыд, Луиджи, — говорит она всегда, — намотай вокруг брюха хоть махровое полотенце". Она знает, что я таких вещей немного стесняюсь. Мы даже частенько спорим по этому поводу. Она, например, может бесцеремонно вывесить на балкон свой бюстгальтер для просушки. Я ей уже дюжину раз, — да что я говорю, — сотню раз я ей говорил: "Ты, наверняка, хочешь, — говорю я ей снова и снова, — чтобы люди о тебе говорили?". И что она мне говорит в ответ? Она говорит: "Следи лучше за самим собой и не приходи каждый вечер домой налакавшись", — говорит она. Что вы скажете на это? Да ведь она к тому же такая толстая, что стулья под ней ломаются, когда она на них садится…

— Ну, да, — вставил я. — Жизнь, она такая…

— Я женился на ней, хотя у нее за душой ломаного гроша не было, — продолжал Луиджи свое информационное сообщение. — То есть вообще никакого приданого, вообще ни-ка-ко-го. Об этом она, конечно, молчит… Все, что она может, — это только трындеть, браниться и обзываться. А уж какая ревнивая! Во имя Мадонны из Падуи, второй такой ревнивицы вы не найдете. Уже несколько лет она подозревает, что у меня что-то было с синьорой Каттини, той, что держит газетный киоск около кафедрального собора, который чуть правее, под галереей. А ведь я ей клянусь, милостивый государь, что она, то есть моя жена, гораздо симпатичней, чем эта Каттини. Хотя она гораздо жирнее. Но это ничего. Это я считаю даже приятным. Но попробуйте хоть раз поговорить с безумцем. Приходится еще больше выслушивать, что Каттини там, Каттини сям. И каждую ночь все начинается снова: "Ты опять купил газету у Каттини. Я это собственными глазами видела. У Каттини". Ну если даже и так. Почему я не могу покупать газеты у Каттини? Это что, преступление?

— Нет, — смущенно пробормотал я. — Полагаю, что это не преступление.

Наш автобус шел вдоль берега моря. Восхитительная панорама открывалась передо мной. Однако, отеля "Эксельсиор" в ней не было и в помине.

Луиджи снова принялся за описание своих несчастий.

— Единственный человек, который умеет еще больше, чем моя жена, трындеть и ругаться, — это ее мать. Иногда они вместе принимаются трындеть и ругаться. Тогда я скрещиваю руки и говорю: "Во имя святой богоматери из Падуи, — говорю я, — ну, как можно столько трындеть и ругаться?". И что на это отвечает эта старая ведьма-теща? Она отвечает: "Заткнись, ты, уголовщина!". Уголовщина! Это просто смешно. Меня всего-то ненадолго посадили года два-три назад. Мы с Марцелло тогда слегка промочили горло и гуляли себе в хорошем настроении, ну, и швырнули пару цветочных горшков в пару витрин. Вот и все. Даже сам судья тогда сказал: "Луиджи, — сказал он, — суд принимает во внимание твое безупречное прошлое и твою горькую судьбу как смягчающие обстоятельства". Вот и все. И вот я вас спрашиваю, милостивый государь: разве это уголовщина? Это она происходит из уголовной семейки, она. Это я могу открыто сказать, это не тайна. Весь мир знает, что ее отец был торговцем наркотиками. Он на этом деле даже три пальца потерял, ему их отстрелили. Вот таким он был. Как-то приходит моя дочка из школы домой и спрашивает: "Папочка, — спрашивает она, — а правда, что нашего дедушку повесили?". Ну, что тут сказать? Я же не мог солгать бедному дитя. Очень плохо, что она слышит такие вещи в школе. Где она и без того который год зря проводит. К счастью, мы тогда как раз на автобусе ехали, и я смог ее отвлечь. "Нам пора сходить", — сказал я. Пора сходить!

Только когда он поднялся и устремился к выходу, мне стало ясно, что его последние слова относились уже к настоящему времени. Я попытался задержать его:

— Простите, а сколько еще ехать до отеля "Эксельсиор"?

— Отель "Эксельсиор"? Никогда не слышал. Ну, да вы его как-нибудь найдете, — и он приветливо помахал мне на прощание. — Скоротали время за приятной беседой, а? Пока! И удачи!

Сражение на гондолах

Согласно широко распространенному заблуждению, Венеция — это место, где все молодожены и молодожоры, опьяненные счастьем, проводят свои медовые месяцы.

Это не совсем так. Не так просто быть счастливым в Венеции. Если вы будете не очень внимательны, проблемы начнутся сразу же после прибытия: при выходе из поезда или при попытке пробраться в соседнюю лагуну, ибо отцы-основатели города — в мудром предвидении последующих дорожных аварий — разместили улицы вдоль каналов и запретили автомобильный и рельсовый транспорт из-за недостатка твердой почвы.

Поскольку моя жена — весьма плохая пловчиха, мы еще на вокзале справились, как нам лучше всего добраться до нашего отеля.

— Возьмите катер-такси, — гласил совет. — Прямо перед вокзалом вы найдете любое их количество. Но ни при каких обстоятельствах не нанимайте гондолу. Это обойдется очень дорого.

Забрав из камеры хранения свой багаж, мы приступили к поискам катера-такси. Вокруг не оказалось ни одного. Гондол же, наоборот, стояла целая флотилия, и в каждой — по гондольеру в просторных черных штанах, и каждый — с жаждой денег в глазах.

Ну, будь, что будет, — решили мы и влезли в одно из этих романтично покачивающихся суденышек. Старый венецианец, опиравшийся на длинный шест, взял с нас за посадку по 1000 лир, его юный помощник за 2000 лир запихнул наш багаж под мокрые сиденья, а третий за 500 лир сказал: — Аванти[42].

Поездка на гондоле была чистым удовольствием, лишь слегка омрачаемое чувством стыда, что обычно приходит к израильскому гражданину, когда он непринужденно откинувшись, сидит на своем мягком сидении и вынужден при этом наблюдать, как его сосед с напряжением выгибает спину в гребле. Гондолы как таковые напоминают те исторические транспортные средства, с которыми когда-то викинги покорили половину Европы. Во всяком случае, гондолы, похоже, происходят из того времени, когда было разрешено рабство, и еще не были изобретены чемоданы.

Наш викинг, однако, вел себя вполне миролюбиво и даже пел трепетным голосом свое "О соле мио"[43]

Самая лучшая из всех жен была этим заметно увлечена и едва не плакала от умиления, если бы при каждом третьем толчке шестом самый тяжелый из наших чемоданов не ударял ее по голени.

Я же про себя уже представлял, как викинг предъявит нам счет к оплате и как я расстрою ему удовольствие.

— Amico[44], - скажу я ему, — со мной такие штуки не проходят. Какому-нибудь салаге ты можешь уши крутить, а мне нет…

— Двадцать тысяч лир, — гондола подошла к отелю. — Venti mille[45]!

— Амико…

Дальше у меня не пошло. Гондольер сразу же начал ругаться и браниться, выкрикивая:

— molto[46] багаж, molto устал, molti bambini[47] дома и Санта Мария делла Кроче за углом.

Это было ужасное представление. Поэтому я поспешил как можно скорее отделаться от него этими 20000 лир, и поскольку он не мешал мне выгрузить чемоданы, я дал ему еще 1000 лир сверху.

И что же? Он засунул деньги в самый дальний карман своих штанов, ухмыльнулся, но не тронулся с места.

— Arrividerci[48], - крикнул я ему. — Давайте, двигайте отсюда. Чего еще ждете?

— Чаевых, — пропел он. — Совсем чуть-чуть чаевых, синьор…

— Это уже слишком! Не вы ли уже прикарманили двадцать тысяч моих лир? И разве я добровольно не добавил вам еще тысячу?

— Да, верно, — кротко возразил викинг. — Но это были официальные чаевые, добавьте еще и от себя лично.

Ни слова не говоря, я повернулся к нему спиной. Я не дал ему ничего, кроме еще одной 500-лировой купюры.

Портье, который безмолвно наблюдал всю сцену издали, спросил меня, почему мы не приехали на катере-такси. И разве мы не знали, что только безумцы берут гондолы. И сколько, должно быть, этот жулик выжал из меня.

— Из меня никто ничего не выжимал, — высокомерно ответил я. — Он попросил пятнадцать тысяч лир и получил пятнадцать тысяч лир.

Портье вскинул ошеломленный взгляд к небу, взял со своего стола официальное издание "Настольной книги по перевозкам иностранцев в городе Венеции" и открыл страницу с тарифами на гондолы:

— Влюбленные парочки с восемью чемоданами — 8000 лир, — прочитал он.

К полудню небольшая часть наших затрат вернулась. В ресторане какая-то дама, сидевшая за соседним столиком, уронила на пол нож, и вспомнив свое хорошее воспитание, я нагнулся, чтобы поднять и передать ей его, за что она сунула мне в руку 200 лир. С быстрым "Grazie"[49] моя жена схватила купюру, спрятала ее в сумочку, и через некоторое время отметила, что скупая старая ведьма могла бы дать и больше…

О сумме счета в ресторане я по благородству своему умолчу. В конце концов, надо принять в расчет двух одетых в золоченые униформы официантов, постоянно стоявших у нас за спиной, необдуманно одетые в белоснежное столы, и привилегия, заключавшаяся в том, что нам поливали салат маслом из персонально принесенного от директора драгоценного, старинного хрустального графина. А ведь все это стоит денег. Вот только на поездку на гондоле мы не потратим больше ни единой лиры.

Только еще лишь однажды оказались мы в когтях этих морских разбойников.

Мы как раз собирались нанести визит вежливости в еврейское гетто и буквально падали с ног, усталые от ходьбы и угнетенные воспоминаниями о Венецианском купце, которому был закрыт путь по Большому Каналу, когда меня вдруг совершенно случайно осенила мысль, что нам-то, возможно, ввиду особых обстоятельств, не закрыт, и раз уж мы здесь, и раз уж так хочется, так почему бы и нет…

Быстрее, чем можно было произнести слово "Шейлок", нас окружила толпа вооруженных викингов, угадавших ход моих мыслей, загородила все без исключения пути отхода и не оставила мне никакого иного выбора, как накормить одного из них, самого дружественного на вид (другие разбежались, изрыгая гнусные проклятия).

— Quanto costa[50]? — спросил я с только мне одному присущей находчивостью.

— 19000.

Я извлек из кармана официальную брошюру и указал ему строчку с 8000 лир. Далее последовал эпилептический приступ гондольера, который я оказался не в силах выдержать. Поморщившись, я сделал новое предложение:

— 13000.

— 17500.

— Ну, ладно, 16000.

— 17500.

— Договорились, — сказал я. — Но это значит 17500 за все, про все, включая чаевые, амортизационные отчисления, налог на транспорт, расходы на ремонт и бебиситтера. 17500 — и все. Понимаете?

— Si, Signor[51]. 17500 и больше ни лиры.

Гондола бесшумно скользила по грязной воде. Мы сидели в напряженном молчании. В чем спрятана ловушка, которую нам наверняка приготовил этот викинг? Что нас ожидает? Гондола бесшумно скользила дальше, ну, совершенно бесшумно.

— Что происходит? — нервно спросила самая лучшая из всех жен. — Почему он не поет? Я не могу больше выносить эту тишину.

Она повернулась к гондольеру:

— O sole mio, s'il vous plait[52]!

— Prego, Signora[53]!

И над водой зазвучал его томный тенор. Сладостная, обольстительная мелодия нагоняла сентиментальные чувства. Нам даже показалось, что в груди этого обветренного пирата живет столь потрясающая человечность… что в волнах Большого Канала прекрасной Венеции тонет всякая меркантильность… что суетный мир отступает перед добротой, пением и улыбками…

Но тут улыбка на лице моей супруги сменилась гримасой испуга:

— Боже мой, — прошептала она, — ведь это же я его попросила!..

Но было слишком поздно. Мы уже остановились у отеля.

— 30000, - спокойно произнес гондольер. — 17500 за поездку и 12500 за серенаду.

Самая лучшая из всех жен вздрогнула всем телом, ее прекрасное лицо передернулось от подобной мерзости, она вплотную подступила к этому шантажисту и потребовала объяснить, почему, собственно, какое-то жалкое "О соле мио" оценено в 12500.

— Spezialista! — с готовностью гордо ответил он. — Tenore! Molto голос, molto старание, molto bambini, Santa Maria…

Он получил свои 30000 лир и ничего более, кроме 1500 лир чаевых. Но ни лиры больше. Всему есть предел. Удовлетворенный, он сел в свою гондолу и отчалил. И мы еще долго слышали издалека его "О соле мио"…

С тех пор мы дали себе страшную клятву никогда больше не пользоваться гондолами. Однако, это было связано с известными трудностями, поскольку известие, что пара сумасшедших иностранцев платит любую запрашиваемую цену, распространилась среди гондольеров с быстротой лесного пожара. С самого утра они толпились у наших дверей:

— Bella[54] тур по Венеции! Bellissima[55] гондола! Только 26500 лир! Включая "О соле мио"!

Пришлось отучить себя от посещения ресторанов. Проблема, как мы сможем кормиться без раззолоченных официантов, разрешилась легко и счастливо, когда мы открыли для себя те чудодейственные автоматы, которыми во все возрастающем количестве оснащают все прогрессивные коридоры Европы. Нам объяснили назначение его разных прорезей, кнопочек и выдвижных ящичков:

"Вот сюда 1000 лир… Сюда нажмите… Тут будет сэндвич с сыром alla Milanese[56]… Вот отсюда забирать… Сюда ударить кулаком…".

Однако, когда мы выполнили все эти предписания, никакого сэндвича не выпало, а только внезапно вспыхнул стеклянный глазок с предупреждающей надписью:

"Пожалуйста, еще 500 лир. Добро пожаловать в солнечную Италию".

Я попытался решить проблему 50 лирами, нажал, потянул, ударил кулаком, еще раз потянул и, действительно, нащупал завернутый в целлофан сэндвич с сыром, между прочим, отменного вкуса. В благодарность я бросил 10 лир в одну из еще не использовавшихся мною прорезей. В ответ выскочил один из выдвижных ящичков с запиской: "Grazie!".

Но вот, наконец, настал день нашего отъезда. Для гарантии я заранее заказал моторный катер-такси, который должен был подвезти нас к вокзалу за час до отправления поезда. Я был заранее согласен с любой ценой, лишь бы из мести не давать этим пиратам на гондолах никаких денег. Катер-такси не пришел. Не знаю, почему, но не пришел. Такое случается. Особенно в Италии.

Когда до отправления нашего поезда осталось всего полчаса, мы в отчаянии, как сумасшедшие, стали метаться взад и вперед по маленькому причалу у нашей гостиницы:

— Гондола! — кричали мы. — Гондола! — орали мы.

Ничего. Ни одной гондолы. Ни единой. Гондолы вымерли. Не было больше никаких гондол. И только в последнее мгновение мы услышали странный шорох, который, как оказалось, издавал какой-то старик, дремавший прямо под нашим причалом.

В гондоле!

Мы ринулись вниз и разбудили его:

— Presto[57]! Tempo! К главному вокзалу! Быстрее, быстрее!

На страшном лице пирата приоткрылись тяжелые веки, и в его глазах отчетливым сигналом проступила цифра 50000. Мы как будто услышали звук встроенного кассового аппарата…

На поезд мы опоздали. Запыхавшиеся, мы бросились навстречу адмиралу, выделявшемуся среди вокзального персонала формой высокого ранга, и спросили его, когда будет следующий поезд на Милан.

— Милан? — погрузился в раздумья амирал. — Милан… это будет в 5.30!

— Ха-ха-ха! — рассмеялся я ему в лицо, чтобы выказать свое презрение к такому непристойному предложению. — Четыре — это крайнее, что я могу принять!

— 5.15!

— 4.20!

— 5! И ни минутой раньше!

— 4.30! Но только из уважения к вам!

После долгих препирательств мы сошлись на 4.45. Я был так признателен адмиралу, что оставил еще 500 лир для машиниста.

Мы покинули Венецию с пустыми карманами, но, действительно, не позже 6.23.

Волшебный порошок

К числу многочисленных талантов итальянской нации, безусловно, относится и незаурядно развитая способность к предпринимательству.

Я не могу припомнить, чтобы моя жена, или я сам, или мы оба возвращались из итальянского магазина только с вещами, за покупкой которых, собственно, и заходили туда. Владелец даже самого маленького итальянского магазинчика обладает неотразимой техникой продажи, которую он сопровождает непрерывным фонтаном болтовни и по-настоящему обаятельных улыбок. Вот и наполняется стремительно наш чемодан всевозможными платками, шалями и галстуками всевозможных расцветок, остроносыми ботинками, салатными приправами и маслами, обвязанными соломой, красивыми ручками и зажигалками. Мы просто не в состоянии сказать всем этим итальянским продавцам решительное "нет". И от каждого маленького торгового лотка, который мы видели на улице, исходила притягательная магнетическая сила.

А потом произошла эта история с волшебным порошком.

Как-то я увидел недалеко от Домского собора взволнованную толпу, окружившую парня с этакой деревенской внешностью. Молодой человек держал грязно-белую салфетку с многочисленными пятнами мерзкого вида и взволнованно размахивал ею в воздухе, при этом выкрикивая без единой паузы:

— …жена в ужасе вскрикивает и подпрыгивает рвет волосы пучками и кричит папа кричит она ты опять свой пиджак свою рубашку свой галстук загадил или свою пижаму свои подштанники свои носки или бог знает что она кричит непрерывно но никакого повода для волнения девушка только спокойствие вы просто возьмите этот волшебный порошок и немного посыпьте им пятно и погрузите ненадолго в воду и когда вы его вынете у вас рот от изумления откроется пятно исчезнет оно уйдет оно удалится его там больше не будет оно превратится в ничто станет невидимым оно никогда больше не появится и папа получит поцелуй и все будет в порядке…

Вторую часть своего выступления молодой человек сопроводил убедительной демонстрацией, во время которой он попеременно окунул свой лоскут в бензин, скипидар, лимонный сок и серную кислоту и еще в какие-то растворы, однако пятно не исчезало. Потом он посыпал его небольшим количеством волшебного порошка, обмакнул в тазик с водой — и глядь: пятно исчезло, испарилось, стало невидимым и более не появлялось.

— …и тут и там все как новое и если домашняя хозяйка в ужасе вскрикивает и подпрыгивает и вырывает пучками волосы папа дает немного волшебного порошка и получает поцелуй упаковка сто лир не больше чем коробок спичек два года гарантия пятно исчезает…

Никакого сомнения: сама добрая судьба свела меня с этим экономным парнем. Я взял пять упаковок с инструкцией по применению, поспешил в гостиницу и схватил драгоценный шелковый платок, что мы купили на днях, с искусным, чернильного цвета, пятном.

И жена вскрикнула в ужасе подпрыгнув вырывая пучками волосы но никакого повода для беспокойства девушка только спокойствие только спокойствие мы просто берем этот волшебный порошок и посыпаем немного и погружаем ненадолго в воду и вытаскиваем его наружу и пятно еще тут и его видно и оно имеется и не уходит и стало еще больше.

Папа не получил поцелуй.

Я подумал, что волшебный порошок, вероятно, удаляет пятна только определенного вида. Тогда я поспешил обратно к собору.

Но молодой человек должно быть посыпал себя большой дозой волшебного порошка. Он совершенно исчез прочь стал невидимым, его там больше не было.

Если ему попадется в руки эта книга, пусть он пришлет мне как можно скорее пять упаковок итальянских пятен. Я заплачу.

Спагетти алла монументале

Общеизвестно, что каждый народ имеет свои собственные национальные блюда (у израильтян, например, это арабский шиш-кебаб).

Для итальянцев спагетти означают не просто национальное блюдо, а психопатологическое, травматическое, передаваемое по наследству принудительное лечение. Итальянцы едят беспрерывно, причем именно спагетти. В этом нет ничего дурного, если бы спагетти ели только они. Но если даже кто-то и заказывает бифштекс, официант первым делом приносит ему чан со спагетти. Без спагетти нет мяса, нет рыбы, нет закусок, нет спагетти.

Однажды, когда нам снова принесли незаказанные спагетти, моя бесстрашная жена осмелилась возразить:

— Простите, но мы не заказывали спагетти.

— Синьора, — назидательно ответил ей официант, — это вовсе не спагетти. Это аллегретти кон брио[58] алла помодоро ди Отторино Респиги…

Итальянцы вседа называют одни и те же спагетти разными именами. Никто никогда не может с достоверностью знать, что именно он сейчас ест, кроме того, что это спагетти.

Протесты бесполезны, можете говорить, что вам угодно. Кроме того, одной из тяжелейших нош белого человека является освоение искусства подцеплять их на вилку. Семьям, переехавшим в Италию, иногда требуется три поколения, прежде, чем они научатся правильно наматывать эти восьмиметровые резиновые шланги.

Однажды мне это надоело. Я вытащил свой перочинный ножик и разрезал отчаянно извивающиеся жгуты этих спагетти на маленькие кусочки.

Моя супруга готова была сквозь землю от стыда провалиться. Меня же это лихачество спасло от голодной смерти.

Сходная цена за проезд

К сожалению, короткая встреча с горячо любимой нами Италией имело свое начало еще в Израиле, когда туристическое агентство известило нас, что хотя мы и можем посещать все страны Европы без визы, но перед поездкой в Италию желательно персонально посетить консульство. Почему? Потому что заявитель — в данном случае я — как известный писатель и журналист в таком случае имел бы право на особо предпочтительное обслуживание.

Ну, ладно. Я пошел в итальянское консульство и встал в длинную очередь ожидающих.

Примерно через час я предстал перед нервным, заваленным бумагами служащим, который говорил только по-итальянски и при слове "giornalisti"[59] воздевал руки к небу.

Этим он, видимо, давал понять, что мне следует обратиться в кабинет, расположенный выше, поскольку я, как известный писатель и журналист, имею право на особо предпочтительное обслуживание.

Ну, ладно. Я поднялся на самый верхний этаж и разыскал там вторую секретаршу, которую мне на нижнем этаже определили как соответствующую моему уровню. Она мне сообщила по-итальянски, что итальянское правительство для известных художников и ученых, желающих посетить Италию, приготовило особые удостоверения, владельцы которого получают гарантированную семидесятипроцентную скидку на проезд по итальянским железным дорогам, и которым оказывается особое гостеприимство, поскольку наше туристическое агентство… но это мы уже знали.

Моя жена — самая лучшая из всех жен — не могла скрыть свою радость по поводу этой милости судьбы и тут же постановила, что на сэкономленные суммы мы купим на флорентийском соломенном рынке еще три сумочки. Я, в свою очередь, отсчитал этой служащей эквивалент шести тысяч лир, после чего меня попросили назавтра придти для выполнения некоторых оставшихся формальностей.

Ну, ладно. Когда на следующий день мы в указанный срок снова появились у этой секретарши, она сообщила, что, к сожалению, не сможет вручить нам чудодейственное удостоверение, поскольку это относится к исключительной компетенции Министерства иностранных дел Италии.

Она, однако, направила уже три настоятельные телеграммы в Рим, в "Ufficio Stampa"[60], где нам должны подготовить этот документ.

— Синьорина, — возразил я ей по-итальянски, — у меня нет намерения посещать Рим.

— Вы должны это сделать, — возразила в свою очередь секретарша. — Рим осенью просто великолепен.

Я внес компромиссное предложение, что в таком случае снимаю свою заявку на проездную скидку, но она была неумолима:

— Итальянское правительство придает большое значение тому, чтобы вы увидели всю Италию!

Ну, ладно. Мы приземлились в Неаполе, увидели его и умерли. После этого мы поехали на поезде в Рим, пока что за полную стоимость. Мы прибыли туда в три утра и попросили заспанного шофера такси отвезти нас в самый дешевый отель. Поскольку он понимал только по-итальянски, он привез нас в Гранд-отель "Маджестик", который мы можем от всей души порекомендовать всем нашим друзьям-миллионерам; это такой маленький постоялый двор, где самый дешевый номер стоит пятьдесят долларов.

Ну, ладно. В конце концов, должны же мы были где-то отдохнуть от бессонной ночи.

На следующее утро мы направились в управление. Я остановил проезжавшее такси и назвал цель с чувством собственного величия:

— Уфицио Стампа!

Спустя полчаса нас высадили перед Римским Форумом, просторным, необычайно впечатляющим местом (я имею в виду эти мерзкие руины).

Я попытался выяснить у шофера хотя бы маленький намек, указывающим на "Уфицио", не говоря уже о "Стампа", но поскольку он понимал только по-итальянски, мы продолжили поездку в направлении Болоньи.

На пути к этому сверхитальянскому индустриальному городу с нами произошло первое чудо: перед самой Сиеной наш автомобиль задержали дорожные полицейские, которые говорили пару слов по-французски, и сообщили нам, что итальянское выражение "Уфицио Стампа" означает не "Минстерство иностранных дел", как мы полагали, а "пресс-бюро", что, естественно, допускает различные толкования.

Мы извинились перед водителем за недопонимание и бодро повернули назад.

Итальянское министерство иностранных дел занимало свыше трехсот дней этой плодородной земли и было выстроено в поздне-муссолиниевском стиле из цельного куска мрамора.

Чтобы не тратить зря времени, мы обратились прямо к двум меченосцам-херувимам, охраняющих вход, и спросили их, где находится пресс-бюро. Один херувим так и стоял, как глухонемой, второй понимал только местный диалект, то есть итальянский.

К этому времени животворное средиземноморское солнце уже перешагнуло зенит, так что наши желудки начали издавать явственное урчание. Оно звучало, как разухабистое пение ямщика на неровной дороге. По этим мелодиям мы и нашли Уфицио.

Дружелюбный служащий встретил и с большим интересом выслушал наш пространный рассказ об удостоверении на особую скидку, которое должно нас тут ждать. К несчастью, единственный язык, которым он владел, был язык его матери, итальянки. Нам показалось, что в потоке его сплетенной из комплиментов речи снова и снова мелькало слово "subito"[61], а больше ничего существенного мы не поняли.

Самая лучшая из всех жен не потеряла голову от такого неуважения и остановила служащего внезапным решением, сунув ему под нос наше пресс-свидетельство об аккредитации, отчего он радостно заулыбался и кроме того воскликнул пару раз: "Израиль! Израиль!".

Затем он оставил нас в соседней комнате и вернулся с другим служащим, в котором мы сразу же признали еврея, поскольку у него были черные волосы и соответствующий говор с быстрой жестикуляцией, как у всех итальянцев. Мы были спасены. Вечный Жид обнял нас, потряс за плечи и ликующе воскликнул на безупречном иврите:

— Эйхман! Эйхман![62]

Мы объяснили ему, что пытаемся получить обещанные нам удостоверения на скидку, поскольку не в состоянии больше бросать в пасть этой банде грабителей из Гранд-отеля по пятьдесят долларов.

Вечный Жид погрузился в глубокие раздумья. Потом он сказал:

— Эйхман!

Это был далеко не удовлетворительный ответ, однако, к счастью, в этот момент появился директор Уффицио, элегантный, со светскими манерами тип с беглой итальянской речью. Он исследовал мое свидетельство об аккредитации в течение получаса, пробормотал что-то похожее на "уно моментино"[63] и скрылся со своими помощниками в соседнем конференц-зале.

К вечеру он вышел наружу и жестами обратился ко мне с речью, которой не было конца.

— Сэр, — прервал я его в конце концов и, как всегда в таких случаях, собрал все свои знания английского. — Почему вы говорите со мной по-итальянски, когда видите, что я не понимаю ни единого слова.

Однако, директор не понял ни единого слова, поскольку говорил только на итальянском.

И снова к нам на помощь пришел Вечный Жид:

— У нас же есть interpreti[64], - воскликнул он и стукнул себя ладонью по лбу.

Это означало решительный поворот к лучшему, может быть, шаг к победе социализма уже в наши дни. Мы выскочили на улицу, шустро промчались через весь город и нашли в прилегающих лесах официального переводчика итальянского правительства, довольно молодого, хорошо одетого мужчину, который принял нас с общеизвестным итальянским гостеприимством. Он, несомненно, был интеллигентом, окончил университет в Падуе по курсу истории искусств, а также имел, как мы смогли установить, пересыпая разговор различными именами, прекрасное представление об итальянской литературе.

Собственно, у него был только один недостаток: он не говорил ни на одном языке, кроме итальянского.

Через некоторое время я поделился с самой лучшей из всех жен своим раздумьем, не прыгнуть ли нам лучше через окно в этот прекрасный сад и не скрыться ли в темноте.

Моя супруга ответила неопровержимым аргументом, что семьдесят процентов — это, в конце концов, семьдесят процентов.

Я ощутил, как во мне поднимается жуткая ненависть к флорентийским соломенным сумкам.

Мы решили вернуться назад, к директору бюро Уфицио: кроме меня самого, еще и моя жена, служащий, Вечный Жид, переводчик и еще какой-то прибившийся к нам молодой человек, постоянно рассказывавший нам анекдоты на неаполитанском диалекте и при этом едва удерживающийся от смеха.

Придя в Уфицио, я подвинул к себе блокнот директора, нарисовал примитивную железную дорогу с облаками дыма над ней и дополнил графическое изображение следующим текстом: "70 % — giornalisto — prego".

Это, несомненно, пролило немного света на ранее совершенно темное дело.

Директор снова бросил свое "uno momentino", схватил издание конституции Республики в кожаном переплете и принялся учить ее наизусть. Между тем, неаполитанский рассказчик анекдотов вручил мне кипу формуляров, которые, как мне разъяснил переводчик, я должен заполнить на понятном, хорошо читаемом итальянском языке.

Я наудачу вписывал в бумаги цифры, даты и знаки препинания. В самых отчаянных случаях я вставлял фразу "Spagetti alla Bolognese"[65].

По завершении этой анкеты изучения общественного мнения, неаполитанец взял меня за руку и вывел на улицу. Мы пересекли Тибр и проследовали к одинокому зданию на окраине города, где поднялись по нескончаемым лестницам и оказались перед окошком, напоминающим билетную кассу.

Поскольку неаполитанец попытался залезть мне в бумажник, наши руки сошлись в немой схватке — пока не выяснилось, что он всего лишь хотел взять у меня шесть тысяч лир. С помощью международного кода я дал ему понять, что уже все оплатил в Тель-Авиве, для чего процитировал главу из "Ада" Данте. И дал ему шесть тысяч лир.

Когда мы вернулись туда, откуда вышли, я нашел самую лучшую из всех жен в весьма тревожном состоянии: поникшую в кресле, вытаращившую остекленевшие глаза и прерывисто дышащую.

Как благородный человек, я должен добавить, что и директор Stampa уже двенадцать часов ничего не ел. Он лишь неустанно листал разные бумаги в поисках моего имени.

Внезапно — я никогда не забуду этот миг — это было как озарение — внезапно я усмотрел на одном из листков, в самом верху, имя Кишон. Трясясь, я показал на соответствующее место и закричал изменившимся от волнения голосом:

— Mio! Mio! Mio![66]

Директор недружелюбно посмотрел на меня и утопил в нервозном словесном потоке, который я, вследствие своих скудных познаний в итальянском, вообще не понял, но который для меня, благодаря обилию жестов, значил примерно следующее:

— Да, да. — Bene, bene[67]. Мы допускаем, что это ваше имя. И мы допускаем, что вот это — обозначение иностранного журналиста, который имеет право на скидку на проезд. Ну, и что дальше? Что дальше?

После тупой, молчаливой паузы директор снова обронил свое "моментино", поднял телефонную трубку, долго и нудно говорил с кем-то, явно своим начальством, после чего начал писать доклад в восьми экземплярах, причем самым медленным образом, выписывая его на бумаге большими буквами времен Юлия Цезаря. Как только очередной лист был готов, он сразу же отправлялся спец-курьером государственной контрольной службы. В процессе этого директор бросал на меня столь свирепые взгляды, что я, в конце концов, начал задаваться вопросом, не собирается ли он вместо разрешения на скидку выписать ордер на арест.

Настал момент, когда этот длиннейший протокол был завершен. Как только это произошло, директор, не медля более, умчался посоветоваться с министром внутренних дел, на самом высшем уровне. Только раз потом он сунул голову в дверь и спросил, чего же мы все-таки хотели.

Самая лучшая из всех жен, и это невозможно отрицать, была на грани нервного срыва, у нее срывались с губ лишь короткие резкие крики: "Quanto costa? Quanto costa?".

Тут и сам директор заметил, что мы стали слишком нетерпеливы, позвал портье и поручил ему немедленно принести нам какой-нибудь итальянский журнал. В конце концов мы уснули. Когда мы проснулись, то обнаружили, что нас окружает весь персонал Уффицио Стампа. И все улыбались. В центре стоял директор и собственноручно протягивал мне заветное удостоверение.

Жаль только, что я не мог прочитать текст, поскольку он был на итальянском, но дружеское окружение согрело наши сердца, и мы с надеждой вышли в холодную ночь…

— Удостоверение? Что удостоверение? — спросил портье отеля на ломаном немецком. — Бумага писать, ты завтра едете министерство транспорта. Transportino.

Скорее мертвыми, чем живыми чувствовали мы себя на шелковых постелях под парчовыми балдахинами. За это время Гранд-отель сдал наш крошечный, до смешного маленький пятидесятидолларовый номер, и теперь оставались свободными только бывшие апартаменты Его величества короля Виктора-Эммануила Первого, ежедневная цена сто пятьдесят долларов.

После спокойного, освежающего забытья продолжительностью в десять минут меня разбудила моя жена и предложила более не заниматься вопросом скидок на проезд, даже ни самую малость, поскольку даже самая малость сведет нас в могилу.

— Женщина, — возразил я, — дело не в семидесяти процентах. — Дело в человеческом достоинстве, как таковом…

С небрежно брошенного слова "Transportino" начали мы следующим утром наше новое турне на такси. Мы даже начали испытывать известное расположение к римским шоферам. Водитель понимал нас с полуслова.

Вскоре мы остановились перед грандиозным дворцовым порталом, вход в который охраняли двое с алебардами в помпезных старомодных одеяниях. Мы вошли внутрь, пересекли музей Ватикана, вышли из него с другой стороны, сняли двуколку, только в этот раз сказали не Transportino, а Transportatia, и достигли Сорренто, этого известного, расположенного среди прекрасных дубрав, курорта.

Признаюсь, к этому моменту я был совершенно сломлен в духовном, душевном, физическом и финансовом отношении. Со страхом я покосился на жену.

Оказалось, что я имею настоящего спутника жизни. Самая лучшая из всех жен, сжав губы, повторяла с горестной решимостью:

— Гад будет, кто сдастся. Мы все равно найдем это проклятое министерство транспорта, даже если придется погибнуть.

Невозможно описать душевное состояние, в котором мы снова пустились в поиски. Должно быть, так же чувствовали себя первые христиане, выходящие в Колизее на рандеву со львами…

И еще до заката мы стояли у министерства транспорта.

Как мы его отыскали? Не хватит времени и места описать эту совершенно невероятную историю, в которой сыграли ведущие роли один терпеливый водитель автобуса, один южноафриканский пилот и один добросердечный официант, чей дядя в Ферраре[68], по счастью, немного понимал по-английски.

В министерстве транспорта нас приняли с явной антипатией, ослабленной только неожиданностью нашего появления. Полагаю, что я оказался первым иностранным журналистом, пробившимся сюда за последнее время.

С новой силой предприняли мы атаку. Нами управляла на всех стадиях служебная клавиатура от piano superiore[69] через andante cantabile[70] вплоть до allegro moderato[71].

С помощью выразительного языка жестов, который мы постоянно использовали, нам удалось разъяснить свою просьбу: Мы — чш-чш-чш — поезд — (дополнительное пф-пф-пф) — giornalisti — чш-чш-чш — riduzione[72] — 70 % (специальная запись).

Новые формуляры по предоставлению соответствующих субсидий были заполнены и отправлены. Была созвана конференция. Телеграфные провода загудели.

Уже в потемках покинули мы благословенное здание. В моем левом нагрудном кармане возлежал документ в обложке из искусственной кожи, украшенный моей собственной фотографией: Ferrovie dello Stato[73]… - a tariffo ridutto del 70 %[74]

Молча шагали мы под блистающими на небе звездами. Слезы радости и избавления текли по нашим ввалившимся щекам. Ни одну бумагу в жизни мы не могли бы назвать столь важной. И не имело никакого значения то, что она уже была нам вообще не нужна.

Потому что мы, как это и предполагало многоотраслевое правительство Италии, уже объехали пол-страны. Правда, за полную стоимость.

Турция

Турецкие фрукты

Стамбул — большая столица с числом жителей, которое почти достигает Израиля.

Однако никто и слыхом не слыхал о Стамбуле, пока не начали крутить фильм об этом городе. Этакий триллер под названием "Топкапы"[75], в котором Питер Устинов выкрал драгоценные камни из короны, ну, вы помните.

Так что нет ничего удивительного в том, что самая лучшая из всех жен изъявила настоятельное желание посетить этот город, чтобы лично осмотреть место происшествия. Мы наняли экскурсовода и отправились в Топкапы, который уже успели превратить в национальный музей, чтобы шаг за шагом обследовать с открытыми ртами лабиринты великолепного дворца.

Я решительно утверждаю: в том, что касается величия и блеска, нигде невозможно найти что-либо подобного, — ну, разве что, современный Кремль, возможно, представляет собой исключение.

— Этот объект, действительно, является сокровищницей древней культуры и цивилизации, — произнес экскурсовод, надуваясь от официальной значимости. — Здесь собрано неисчислимое количество произведений искусства. Здесь находится знаменитая библиотека султанов, а также гигантское собрание миниатюр со всего света. Что бы вы хотели посмотреть в первую очередь?

— Гарем, — ответил я.

Самая лучшая из всех жен хотела уже съязвить, что-то вроде того, что я пошлейший пошляк, но экскурсовод правильно понял, от кого он потом получит чаевые, и потому кратчайшим путем повел нас в эту прекраснейшую, расточительно обставленную часть дворца. Мне кажется, Топкапы вообще был построен исключительно для целей этого отдела. Каждая комната гарема была сокровищем. Мягкие постели с пухлыми подушками действовали на меня сногсшибательно, равно как и богато обставленные будуары, из которых сладкие пчелки уходили на свою посменную работу.

— Здесь, на этом самом месте стоял заботливый султан, — сказал экскурсовод и указал на окно, — чтобы рассматривать своих жен там, внизу, в ванной, когда хотел выбрать ту из них, которую хотел.

Я подошел к окну и задумался о них и о нем, пока самая лучшая из всех жен не вырвала меня из моих полигамных грез, чтобы известить, что хотела бы еще посмотреть на мозаичные панно. Я огрызнулся, что ей не следовало бы быть столь нетерпеливой, что у нас и дома достаточно мозаики, и вообще, мне бы хотелось осознать общественно-политическое значение всего этого заведения.

Рассматривая через окно этот античный бассейн, который при его огромных размерах вполне мог вместить тысячу и одну даму, я размышлял, как же, черт побери, султан мог всю эту толпу объяснить своей жене.

— Абдул-Гамид, — говорила ему, должно быть, как-то вечером его жена, — мне хотелось бы знать, почему ты все время стоишь у этого окна?

— Кто, я? — переспрашивал султан. — Я только хотел посмотреть, дорогая, какая будет погода.

— А что это за женщины?

— Похоже, будет дождь.

— Я тебя спросила, что означают все эти женщины там, внизу.

— Женщины? Какие женщины?

— Вот эти банные русалки. Может скажешь, что ты их никогда не видел?

— Я смотрю только в небо, сердце мое. Красный закат сулит хорошую погоду, верная примета, знаешь ли. А вниз я и не взглянул. Но раз уж ты настаиваешь, — это там, внизу, действительно, выглядит как турецкие бани. Ну, что ж, люди ведь должны где-то мыться.

— И с каких это пор внутри дворца появились общественные бани?

— Понятия не имею, дорогуша, но я распоряжусь выяснить. Если это архитектор допустил такую ерунду, полагаю, ему следует отрубить голову.

— Абдул-Гамид, ты от меня что-то скрываешь!

— Ну, ну, мышонок, неужели ты мне опять не веришь?

— Тогда объясни мне, пожалуйста, чем ты, собственно, занимаешься каждую ночь, когда незаметно отсюда улизываешь?

— Я?

— Да, ты! Ты сгребаешь банный халат и выскальзываешь из спальни!

— Только разве что в туалет, моя сладость.

— На три дня?

— На все требуется свое время. Кроме того, если я не могу заснуть, я иногда играю в шахматы с евнухом. Ты же знаешь этого толстяка с мечом. Недавно я сыграл с ним вничью. А ведь у него был лишний конь, но тут я пожертвовал свою ладью, и знаешь…

— Три дня!

— У меня были проблемы с моей королевой.

— И потому ты вернулся полностью опустошенный, так что едва держался на ногах.

— Ну, знаешь ли, когда у него лишний конь…

— А музыка?

— Какая музыка?

— Ты знаешь, какая именно! Ни один человек во дворце глаз сомкнуть не может от постоянно грохочущего танца живота!

— Ты что, полагаешь, что я исполняю танец живота?

— Не ты. Они.

— Кто?

— Твои девушки.

— Любимая! Я бы просил тебя!..

— В прошлую ночь я подошла к окну и крикнула им туда, вниз, чтобы они прекратили этот шум, у меня мигрень. Так одна из этих баб подняла такой хай: "Заткнись, ты, там, наверху, не беспокой султана!". Что, по-твоему, это должно означать?

— Откуда я знаю? Может быть, какая-нибудь из этих девушек замужем за парнем по имени Султан, или что-то в этом роде. Или, может быть, так зовут директора бассейна…

— Но я не видела там, внизу, ни одного мужчины.

— Значит, это, наверняка, очень целомудренные, стыдливые девушки.

— Целомудренные, говоришь? Они же совершенно голые!

— Кто?

— Эти твои грязные шлюхи.

— Шутишь! Ты имеешь в виду, они совсем без одежды?

— Ты меня правильно расслышал!

— Безобразие! Я проинформирую министерство полиции. Подумать только — в моем собственном дворце! Я тебе очень признателен, что ты открыла мне на это глаза, любимая. Голые! Тут надо срочно что-то предпринять! Я сейчас же иду туда и лично займусь этим вопросом, и если обнаружится, что у них нет разрешения на организацию нудистского пляжа, то я их…

— Абдул! Зачем ты берешь свой банный халат?

— Я должен идти, мышоночек. Я хочу выяснить, что там делают эти девушки. Это вопрос принципа, ты понимаешь. Я вернусь в мгновение ока, мой голубочек, может быть, уже в эти выходные, но уж никак не позже следующей весны.

Франция

Tour d'Oblisque[76]

Поздним утром мы прибыли в Париж. Все шло своим чередом, царила прекрасная погода, путешествие было приятным, и в отеле "Сен-Поль" по улице Сент-Оноре, 15, был забронирован для нас номер.

Вдобавок, еще в поезде мы встретили старого друга, который временно проживал в Париже и снабдил нас парой добрых советов:

— Вы должны быть особенно осторожны, нанимая такси, — советовал он нам. — Просто садитесь и говорите название и адрес вашего отеля, и до выхода не произносите ни слова. Парижские таксисты чуют иностранцев за сотню метров против ветра. Ну, и вы знаете, какие последствия это может иметь для вашего кошелька.

— Мы это знаем, — подтвердили мы и немедленно провели маленькие тесты на знания языка.

Поскольку самая лучшая из всех жен, происходя из чистопородных сабров[77], хорошо владела гортанным "р", ей было поручено произносить адрес, бегло используя нижеследующее предложение:

— Quinze rue St.Honor, Hotel St.Paul[78] Кенз, рю Сент-Оноре, отель "Сен-Поль"…

Далее, наш друг советовал нам при сообщении адреса и других важных деталей заседания катать в углу рта сигарету, что выглядело не только типично по-французски, но и камуфлировало бы некоторые известные неровности в нашем произношении.

И когда поезд уже подкатывал к перрону, он закончил:

— Ваш отель находится недалеко от Place de la Concord[79], в нескольких минутах езды от вокзала. Так что такси должно вам обойтись не больше, чем в 6 новых франков[80].

Как только мы нашли такси, и пока мы наш багаж под бдительным взглядом шофера запихивали в багажник, наш друг открыл беглый разговорный огонь по-французски, который мы лишь иногда прерывали крохотными частичками из своего богатого словарного запаса вроде "Oui", "Non"[81] или немым пожиманием плечами.

Так все и шло. После того, как мы кивнули напоследок нашему другу, моя жена воткнула сигарету в рот, включила свое самое лучшее врожденное "р" и сказала:

— Quinze rue St.Honor, Hotel St.Paul

Нельзя не признать, что мы были чересчур возбуждены. Но водитель ничего не заметил. С деловым молчанием он завел мотор и поехал. Все было в самом лучшем виде. Мы откинулись на сиденья, тесно прижавшись друг к другу, как парочка влюбленных, так, чтобы наше дальнейшее молчание не бросалось в глаза водителю.

Через несколько минут мы миновали обелиск на площади Согласия. Моя жена схватила французскую газету, которую я демонстративно держал в руке, и нацарапала мне на ее полях своим карандашом для подведения бровей:

— Мы уже почти у отеля. Идиот-водитель считает нас французами.

Непостижимы пути твои, Господи, воистину непостижимы. — Через пару секунд моя жена открыла свою сумочку, кинула туда испуганный ищущий взгляд и побледнела:

— Ой! — крикнула она на громком, неподдельном иврите. — А где, черт побери, наши паспорта?

Я быстро прикрыл ей рот (паспорта находились, как обычно, в моем правом нагрудном кармане) и попытался рассмотреть лицо водителя в зеркало заднего вида. Тщетно. Во всяком случае, оно не преобразилось. Только мне показалось, что его уши пару раз вздрогнули. А больше ничего. Разве что он внезапно и резко повернул руль налево и дал газу. Нас охватил беспокойство. Никакого сомнения: испуганный возглас моей супруги разоблачил нас как иностранцев. Надо было что-то предпринимать, иначе все потеряно.

В напряженной тишине — и так, чтобы водитель мог слышать — я выпустил лучшее из своего французского:

— Comment allez vous? La plume da ma tante est plus belle que le jardin de mon oncle. Garon, je voudrais manger. L'addition, s'il vous plait[82].

Я еще не договорил фразы, когда увидел в зеркале заднего вида глаза водителя, устремленные на меня, прямо на меня, большие, серые, стальные, неумолимые глаза. Я затрясся и почувствовал, что весь покрылся испариной.

В это мгновение самая лучшая из всех жен, интуитивно почувствовав неладное, бросилась на меня и стала целовать la Parisienne[83], поскольку только француженки понимают толк в том, как надо целоваться публично… Когда поцелуи закончились, счетчик показывал 9,60 франков.

Водитель нас разгадал. Он понял, что мы никакие не французы. Он, Жан-Пьер, это знал. И способ, которым он вел машину, доказывал это. Все новые и новые левые повороты бросали нас в правый угол заднего сиденья. Едва мы пересекли Сену, последовал новый резкий поворот налево, — и снова Сена. Мы пересекали ее несколько раз. Затем мы проследовали каким-то длинным туннелем, — и снова обелиск.

Я не мог более сдержать укоризненного замечания:

— Уж эти мне французы с их бесконечными обелисками, — шепнул я супруге.

— Этот обелиск мы уже проезжали, — возразила она беззвучно.

Счетчик стоял уже на отметке 18 франков. Это было втрое больше суммы, скалькулированной нашим другом.

Возможно, благосклонный читатель поинтересуется, почему мы не попытались остановить этот постепенно уходящий в космические просторы спутник? Этому есть разные объяснения.

Во-первых, мы оба по натуре робкие. Во-вторых, мы оба — и благосклонный читатель, возможно, помнит об этом — весьма плохо изъяснялись по-французски. И в-третьих, что нам оставалось делать? Взять другое такси?

В конце концов, этот Жан-Пьер уже провез нас по весьма значительной части Франции, мы уже знали его приемы, его особенности и слабости, — так зачем нам нужно было экспериментировать с новым шофером?

Кроме того, мы еще не полностью капитулировали. Моя жена снова попыталась провести мероприятие la Parisienne, однако, я уже был не в состоянии оставаться ей полноценным партнером. Нам следовало поберечь силы, чтобы по возможности уменьшить потери и бороться дальше.

Жан-Пьер, и это не оставляло никаких сомнений, ехал с нами по кругу. Мы проезжали мимо обелиска с равномерным интервалом в шесть минут, то есть примерно десять раз в час. Само собой, если учесть некоторую поправку, когда мы в часы пик попадали в транспортные пробки, это составляло 240 объездов обелиска в день, что, соответственно, в неделю…

Когда счетчик взлетел до 27 франков, водитель открыл бардачок и достал оттуда свою первую трапезу, состоящую из бутербродов, маленьких маринованных огурчиков и фруктов. При обсуждении сложившегося положения, проведенном на иврите, мы установили, что наши собственные запасы, состоявшие из двух яблок, одного апельсина, высохшей булочки и небольшого количества жевательной резинки, весьма ограниченны. Если мы будем экономны, может быть, сможем продержаться до завтрашнего вечера.

Внезапно озабоченное лицо моей жены озарилось вспышкой надежды:

— Бензин! — ликующе вырвалось у нее. — Ведь этот тип израсходует весь бензин! Когда-то он должен ведь остановиться для заправки — и мы будем спасены!

Я наклонился, чтобы взглянуть на датчик топлива. Бак был наполовину пуст. А счетчик стоял на 35,50.

С наступлением темноты мы предусмотрительно решили хотя бы часок поспать по очереди, чтобы Жан-Пьер не смог потихоньку заправиться и ехать дальше.

Пять или шесть раз мы пытались вызвать его благосклонность, выкрикивая при виде обелиска восхищенное "О!". Жан-Пьер не реагировал. Его широкая, могучая спина оставалась неподвижной даже при резких поворотах влево.

Счетчик показывал 45 франков. Я взял пилочку для ногтей и нацарапал на обшивке следующую надпись:

— В этом такси 23 августа умерли с голоду Эфраим Кишон с женой.

А потом, когда мы уже теряли последнюю надежду, такси вдруг остановилось, уж и не знаю, как и почему. Возможно, Жан-Пьером овладела усталость, возможно — какой-то гуманный порыв, быть может, мысль о жене и детях, — во всяком случае, после обелиска на площади Согласия он вдруг более не свернул налево, а проехал еще сотню метров прямо и остановился у отеля "Сен-Поль".

— Cinquantecinq[84], - сказал он.

Он имел в виду франков, 55 франков, с чаевыми 58. Все же меньше, чем 60.

Рапсодия[85] в зеленом

Я стоял у окна отеля и любовался великолепным видом парижской телевизионной антенны. Внезапно я услышал громкий испуганный возглас у себя за спиной:

— Ой-вэй![86]

Я обернулся и увидел, как самая лучшая из всех жен с растерянным взглядом и лихорадочными движениями роется в своей сумочке.

Я выстоял на стороне своей жены большинство ближневосточных войн. Более того, мы вместе выбили из городских властей Тель-Авива разрешение на строительство. Но в столь безудержном отчаянии я ее еще никогда не видел.

— Б-же мой, — голосила она, — я его потеряла!

И ушла прочь, чтобы пропасть в теснинах большого города. И оставила меня одного, как перст, посреди руин наполовину опустошенных чемоданов. Проходили часы, и я потихоньку уже начал беспокоиться. Только мое скверное французское произношение удерживало меня от того, чтобы обратиться в полицию… Внезапно дверь распахнулась и самая бледная из всех супруга, рыдая, рухнула на кровать и затихла недвижно.

— Я не могу его отыскать… Его нет во всем Париже…

— Кого же, во имя Г-спода?!

— Моего зеленого карандаша…

Оказалось, что по нашему прибытию моя дорогая лишилась нечто такого, что она обычно берегла как зеницу ока: толстый зеленый карандаш, который единственный мог обеспечить ее миндалевидным глазам правильные очертания. Обыкновенный цветной карандаш.

После его пропажи она прочесала весь Париж, от бутиков до парфюмерных лавок, и снова назад, были испробованы дюжины карандашей, чтобы в конце концов с прискорбием констатировать, что его особую зелень в Париже не найти. В море подробностей я между прочим выяснил, что речь идет о продукции под названием "зеленый вельвет", поставляемом известной фирмой "Мейбелин" из Мичигана. Все остальное не годится.

— Но, милая, — попытался я утешить ее, — за твоими очками и так никто не увидит зеленых контуров твоих прекрасных глаз.

— А что, если, дурья твоя голова, я сниму очки, чтобы их протереть?

Я всегда утверждал, что женщин и их неизведанную душу невозможно постичь. Слабый пол одинаково живет во всем мире по одним и тем же законам и с одними и теми же зелеными карандашами. Просто женщины совсем не такие, как мы, мужчины. И по-другому сходят с ума. Моя жена, например, осознала всю серьезность происшедшего и принялась стенать: в этих условиях она будет не в состоянии завтра вечером идти на прием в посольство.

— Без своего обычного макияжа мне будет казаться, что я голая, — пояснила она. — Иди один.

Она показала мне свои покрасневшие глаза.

— Глянь-ка, вот это я еще своим старым карандашом красила. А тут, на моем левом глазу, ты можешь видеть, какая ужасная штука, это я уже здесь, в Париже, намазала. Видишь разницу?

Я сравнил оба глаза со всей приказанной старательностью и не смог установить ни малейшей разницы. Зеленая линия, она и есть зеленая линия. Точка. Может быть, разве что, левый глаз был немного красивее. А может быть, и правый.

— Ты абсолютно права, — сказал я. — Никакого сравнения с "зеленым вельветом"…

Наша незабываемая неделя в Париже превратилась в зеленую трагедию.

Самая лучшая из всех жен пережила бессонную ночь. Время от времени она вставала, чтобы посмотреться в зеркало. Потом будила меня:

— Ты только посмотри, на кого я похожа! Катастрофа!

И она была в чем-то права. Со своим залитым слезами лицом и распухшими глазами она представляла действительно безрадостное зрелище. В результате долгих раздумий я вспомнил, что цветные линии вокруг женских глаз мне никогда и в глаза-то не бросались. Кроме, может быть, миссис Пигги из Маппет-шоу.

— Давай-ка спать, дорогая, — пробормотал я из-под одеяла, — а утром попросим американского посла прислать эту штуку с дипломатическим курьером прямо из Мичигана.

Следующим утром она не встала с постели. Поскольку проблема не разрешалась, ее следовало перевести в другую плоскость.

Я как-то слышал об одной даме, потерявшей пластмассовую заколку, которой она скрепляла свои волосы в пучок аккурат под мозжечком… Оказалось достаточно, чтобы выпрыгнуть в окно… Из-за какой-то заколки!

— Я знаю, как это произошло, — причитала моя женщина. — Я в такси открывала сумочку, вот карандаш и мог вывалиться. А все почему? Потому что у меня нет ни одной сумочки, которая бы нормально закрывалась…

У нее дома этих сумочек просто чудовищное изобилие. Они имеет их всех мыслимых оттенков радуги. Сумочки из кожи, шелка, нейлона, перлона, дралона, соломы, фибергласа[87], плексигласа, и даже одну из дерева. И еще две из жести.

— Завтра, — объявила она, — мы купим новую сумочку.

Покупка новой сумочки казалась решением всех проблем. Особенно за границей.

Однажды, — это было в Риме — мы попали на забастовку транспортных рабочих. Она тут же купила себе красную сумочку.

На Кипре я вывихнул себе лодыжку. Она срочно пошла и купила — угадайте, что? Причем, это была особенно большая и, если я правильно припоминаю, из желтого полиэтилена.

— Минуточку! — сказал я своей причитающей женщине, стремительно прокручивая мысль в мозгу. — А что, если поискать в торговом центре американской военной базы? Я почти уверен, что мы сможем там найти твой карандаш.

— Не смеши меня, — ответила она, но я уже был в пути. На кону было наше счастье, быть может даже, наш брак. Но прежде всего, конечно, наша отпускная неделя в Париже.

Прежде всего я зашел в ближайший магазин с парикмахерскими принадлежностями и купил там самый простой зеленый карандаш без какой-нибудь товарной марки. Затем я разыскал ювелира недалеко от Оперы и попросил его на футляре карандаша выгравировать золотыми буквами слова "зеленый вельвет, Мейбелин из Мичигана". Ювелир даже не поморщился. Он уже знал этих туристок.

Короче: несколько часов спустя я вернулся в отель, подошел к выплакавшей глаза самой лучшей из всех жен и протянул ей карандаш.

— Мне очень жаль, дорогая, я перетряс весь военный магазин сверху донизу, но это все, что мне удалось найти.

Моя дорогая увидела мой карандаш и ее лицо просветлело.

— Ты, дурачок! — воскликнула она. — Это же он! Это именно то, что я тут везде понапрасну искала!

Она подлетела к зеркалу и нанесла несколько очень зеленых линий на свои сияющие глаза.

— Ну, вот! Видишь разницу?

— Конечно, я же не слепой.

И моя благодарная супруга вручила мне все 43 карандаша для глаз, которые она купила в 43 парижских магазинах. Она предоставила на мое усмотрение, как с ними поступить.

И я сел и написал — в отличие от Джорджа Гершвина, чья супруга, вероятно, предпочитала голубые карандаши для глаз — эту Рапсодию в зеленом[88].

Протирка очков

Я сел на первый попавшийся автобус, идущий до Монмартра, вышел там и потихоньку втерся в радостную пеструю компанию народов всего света.

Попросту говоря, уселся в кафе, заказал вермута и стал рассматривать окружающую сутолоку. И впрямь сутолоку!

За соседним столиком всхлипывала крашеная блондинка на плече у молодого юноши в бакенбардах и очках. Немного подальше пожилая секс-бомба делилась с заинтересованными слушателями воспоминаниями о своей загубленной молодости. Неподалеку небритый, дикой наружности тип в пуловере держал транзистор у своего уха. А там дискутировали шесть длинноволосых юношей по поводу выявленных ими противоречий между нео-даосизмом и Кафкой, тут две неподвижных, изрядно накрашенных женщины в немом объятии изготовились к новым ударам судьбы. Какая-то полуголая, захватывающе красивая девица уселась напротив африканского матроса, вытащила книгу и начала читать. В углу некий меланхолически настроенный студент пытался покончить жизнь самоубийством через проглатывание ложки, но официант, отвечавший за комплектность столовых приборов, вцепился ему в руку. Две театральных актрисы сочли жару столь непереносимой, что начали раздеваться, вследствие чего официант немедленно вызвал полицейских, видимо, чтобы они разделили с ним удовольствие созерцания. Страдающий слоновостью скульптор выдавливал из миниатюрной флейты электронную музыку, известная поэтесса водила свою самку бульдога от столика к столику и собирала подаяние для ее якобы вчера народившегося помета, белобрысый аккордеонист преследовал сентиментальной мелодией обнимающуюся парочку, повсюду мелькали сигареты и спички, обрывки разговоров и смех пробивались через клубы дыма и алкогольных паров.

И посреди этой оргии единения и радости жизни за своим столом сидел один одинокий человек, и это был я.

Еще никогда в жизни я не чувствовал себя таким одиноким, таким забытым, покинутым и потерянным. Не будь у меня привычки в жаркую погоду (которая стояла в тот день) одевать спортивную рубашку навыпуск, я бы, пожалуй, никогда не вступил в контакт с окружающей средой. Но и это, должен сказать прямо, был весьма безрадостный контакт.

Поскольку я отчетливо ощутил, что нижняя левая часть моей выпущенной рубашки отворачивается.

Я осторожно оглянулся и обнаружил: мой сосед по столу завладел уголком моей рубашки и протирал им стекла своих очков, большие, толстые линзы в черной роговой оправе. Я этого господина в жизни никогда не видел. А сейчас он сидел рядом и протирал свои очки моей рубашкой.

Примерно минуту царила тишина, прерываемая только ритмичным шорохом протирания. Затем я собрался:

— Месье, — сказал я. — Что это вы делаете?

— Вы же сами видите, — прозвучал ответ. — И не таращитесь так тупо.

— Может быть, вы будете протирать свои очки вашей собственной рубашкой?

— Моя рубашка заправлена в брюки. Вы же это видите.

Он поднял стекла на свет, чтобы убедиться, что они протерты основательно. Очевидно, это было не так. Но когда я заметил, что он собирается продолжать свою протирочную деятельность, я потянул рубашку на себя; однако, тут меня ожидало нечто весьма милое:

— Ну, что такое? — проворчал он. — Дайте же мне, любезнейший, протереть очки!

— Только не моей рубашкой!

— Но почему же?

— Ну, скажем, потому, что мы не знакомы.

— Боско, — с легким наклоном головы представился мой сосед. — И прекратите уже таращиться.

Такое развитие событий шло мне против шерсти. Теперь, когда мы уже лично познакомились, мне стало гораздо сложней отказывать ему в рубашке.

— Да, но… — пролепетал я. — Это же совершенно новая, чистая рубашка.

Надо заметить, что я привел не особо убийственный аргумент, но ничего другого просто не пришло на ум. И что с соседних столиков на меня воззрились недоброжелательные взгляды, тоже не облегчало моей позиции.

Боско, сразу же почувствовавший свое тактическое преимущество, снова ухватил край моей рубашки, готовый к действию:

— Если бы это не была чистая рубашка, я бы не использовал ее для протирки своих очков. У меня ведь очень дорогие и очень чувствительные линзы. А ну-ка.

— Вы хотя бы не рвите так, — предостерег я слабеющим голосом, пока он продолжал протирать.

— А кто рвет? — сердито спросил Боско и достал из нагрудного кармана своей спортивной рубашки другие очки с темно-зелеными стеклами.

— Нет! — энергично запротестовал я. — Пожалуйста, больше не надо очков.

— Вы меня утомляете, — парировал Боско. — Успокойтесь уже, наконец.

Сейчас ситуация представлялась мне просто глупой. В конце концов, я турист, иностранец, увеличивающий число иностранных туристов, проще говоря, гость этой страны. Я едва знал Боско, и уж в любом случае, недостаточно хорошо, чтобы предоставить ему свою рубашку на чистку всего запаса очков.

Но общественное мнение явно стояло на его стороне, в этом выражение лиц сидящих вокруг не оставляло сомнений.

"Вы ябеда и слабак, — говорили их взгляды. — Вы незваный гость. Вы эгоист. Вы заносчивый задавала. Вы ведете себя так, будто ваша рубашка — самая дорогая вещь на земле. Радуйтесь, что она хоть на что-то годится. Вы вообще не понимаете, что такое единство, у вас никакого чувства коллективной ответственности, никакого чувства коллективизма. Вы недостойны того, чтобы сидеть тут, вы ходячее никто в убогом тряпье"…

Поскольку тучи сгущались, я собрался с силами:

— Хватит! Я больше этого не желаю!

— А почему, собственно?

— Я не собираюсь давать вам отчет! Я что, обязан каждому давать свою рубашку для протирания очков?

— Каждому?! Почему каждому?! — посыпались на меня возгласы со всех сторон. — Кто, кроме Боско, протирает очки? Кто еще покушается на вашу идиотскую рубашку? Почему вы говорите "каждому", когда только Боско…

Остальное я не слышал. Я был уже у дверей. Однако там я остановился и с вызывающей медлительностью заправил свою рубашку в брюки.

Vive L'Empereur[89]

Среднестатистический француз терпеть не может иностранцев, поскольку он чувствует, что ими будет продана и предана вся вселенная, включая солнце и луну. Он любит Францию и сиамских кошек, чтит генерала Де Голля и всю его долгую жизнь на земле, ненавидит правительство, войну, дождь, иностранных туристов, французов и себя самого.

На мой личный, не совсем научно обоснованный взгляд, этот душевный настрой происходит от слишком крутых подъемов в метро; это также могло послужить причиной того, что предпоследний Тур-де-Франс[90] выиграл бельгиец.

Между прочим, истинные мастера держать дистанцию — не англичане, как общепринято, а французы. Они даже ликвидировали таблички с именами живущих на входных дверях, чтобы гарантированно оставаться неуловимыми.

Все же Жан-Пьер делал великодушные жесты не из простого каприза.

Израильтяне, с тех пор, как они в Суэцкой кампании[91] плечом к плечу с французами воевали против американцев, рассматривают Францию как союзника, и этот союз приносит иногда неожиданные плоды.

Я, например, однажды получил частное приглашение от одного француза. Частное. От француза. В его дом. В самую его обитель.

Иностранцы, которые уже лет двадцать живут во Франции, уверяли меня, что в славной истории этой страны не было прецедента такому приглашению. Еще никогда иностранец не преступал порога француза, это было что-то невообразимое. Причем я хотел бы особо подчеркнуть, что хозяин, когда приглашал меня, не был пьян, наоборот, выражаясь соответствующим слогом, находился в полном сознании и трезвом уме. Речь шла, таким образом, о редчайшем стихийном явлении.

Правда, познакомились мы с ним на театральном фестивале, что является существенным минусом. Во время спектакля израильской труппы я уселся рядом с пожилым господином, который непрерывно интересовался, что же, собственно, к чертям, происходит на сцене. Я объяснил ему, что он смотрит сценки из жизни так называемого "киббуца", коллективного сельскохозяйственного поселения, где люди работают добровольно, в одной руке держа плуг, в другой оружие, а в третьей Библию.

Мой новый друг, месье Рапу, сообщил мне в ответ, что и он тоже, а точнее говоря, его дед воевал против Пруссии. Отсюда мы перевели наш разговор на Китай, на рулетку и на последние съеденные блюда. Возможно, эта последняя тема и побудила месье Рапу забыть о традиционных предрассудках и пригласить меня к себе домой.

— Приходите в пятницу вечером после обеда, — сказал он. — После обеда придет еще одна пара.

— Мерси, — ответил я. — Понял: буду в пятницу вечером после обеда.

— Садитесь на метро на станции "Бонапарт" и езжайте до остановки "Обелиск Наполеона". Перейдете площадь Великой Армии в направлении Триумфальной арки. На перекрестке авеню 7 ноября с улицей 28 мая найдете дом Маренго[92]. Вы узнаете его по прикрепленной слева от входа мраморной доске, из которой следует, когда был заложен этот дом. Это произошло ровно через 104 года, как Наполеон разгромил итальянскую армию на мосту Маренго. Итак, до свидания в пятницу после обеда.

В пятницу вечером я очень плотно пообедал и отправился по указанному адресу. Обелиск, поставленный Наполеоном в честь победы при Фридланде[93], я отыскал без труда, но там, где должна была быть площадь Великой Армии, находился музей керамики, размещенный в здании бывшей кадетской школы.

После нескольких минут безуспешных поисков я обратился к дорожному полицейскому за справкой. Он пояснил мне, что искомый мною обелиск — это не обелиск Фридланда, а обелиск в честь победы в Египте, и стоит он между улицей 11 января и улицей 12 января.

Наконец, он спросил меня о моей национальности. Я представился израильтянином и увидел, как загорелись его глаза. Наполеон, как он объяснил мне, перед покорением Египта, занял знаменитые Аккру и Яффо. Я понимающе кивнул, хотя даже не предполагал, что крепость Аккра[94] была покорена Наполеоном.

Примерно полчаса спустя я стоял перед домом Маренго и еще через четверть часа у дверей в квартиру месье Рапу.

Там уже собралось маленькое, но аристократическое общество. Все разговаривали на беглом французском, языке моей безнадежной любви. Спустя некоторое время разговор закрутился вокруг событий на Ближнем Востоке. Господствовало полное единство по вопросу о стратегическом значении государства Израиль.

— Уже во времена, когда император перед покорением Египта занял Аккру и Яффо, — начал один из гостей и ушел в подробное описание гениального тактического маневра, который корсиканец провел в тени пирамид.

Особенно воспламенило фантазию говорящего явление этого великого полководца, когда он подскакал к белой палатке на одиноком холме в лучах заходящего пустынного солнца, и его силуэт тонул в золотистых отблесках. Это, как он мечтательно выразился, достойно отображения на великолепной картине (две таких картины, выполненных маслом, уже висели тут же, на стене).

Я, со своей стороны, как недавно приехавший и имеющий более, чем практический интерес, поинтересовался достопримечательностями, которые за время пребывания тут следовало бы обязательно посетить.

Мне назвали следующие:

Могила Наполеона. Триумфальная арка. Все без исключения военные музеи, особенно, посвященные битве при Йене[95], под Аустерлицем[96] и при Ваграме[97], ну, и все остальные. Все без исключения любимые замки императора, особенно, в Мальмезоне[98], Сен-Жермене, в…

У меня закружилась голова. Разумеется, Наполеон по праву носит гордое звание "Орел", но что-то должно оставаться и для прочих воробьев. Конечно же, я был ниже его[99], поскольку он все-таки покорил мир, а я нет. Но если присмотреться, в своем покорении мира он зашел не так уж далеко. Наш преподаватель истории в гимназии однажды так ответил на невежливый вопрос, зачем вообще Наполеон предпринял египетский поход: просто генерал хотел перенести во Францию египетские пирамиды. Никто лучше меня не знает, что вместо них он довольствовался самодельными обелисками…

Пока такие или подобные харизмы лезли мне в голову, прочее общество занялось битвой при Ваграме, где император размолотил объединенные армии русских, пруссаков и австрийцев, перед тем, как начать свой знаменитый зимний поход и покорить Москву.

— Никакой полководец, кроме Наполеона, прежде ни разу не покорял Москву, — заметил присутствующий спортивный журналист непререкаемым тоном.

— А после того? — поинтересовался я.

— Что "после того"?

— Я имею в виду — после того.

— Ах, после того… Конец истории.

Наш хозяин глотнул своего коньяка "Наполеон" и сказал заметно язвительным тоном:

— А после того собралась реакционная банда императоров и королей и задушила этого гения революции.

Я возразил полушепотом:

— Но разве Наполеон не был сам императором? И королем Италии?

— Вот именно! — прозвучала едкая реплика. — Именно этого эти снобы не могли вынести…

— Я прощаю всех англичан, — вставил другой, поглаживая стоящий на камине бюст Наполеона. — В конце концов, они никакие не европейцы. Но вот садиста-губернатора Святой Елены, который обращался к императору на "сир" — его не прощу никогда.

Чтобы сменить тему разговора, я предложил стоящим поблизости господам сигареты. Они демонстративно отвернулись от меня.

Только теперь я осознал оплошность, которую допустил: это были сигареты "Нельсон"[100], и портрет легендарного адмирала был отчетливо вытиснен на пачке. Он выглядел столь удовлетворенным, как будто только что уничтожил французский флот.

Это было ужасно. И даже мое оправдательное бормотание, с которым я вынужден был спрятать свое вульгарное зелье в карман, было явно неприятно присутствовавшим и более не пробивало их ледяную неприязнь.

Я распрощался, чтобы никого не задерживать. Чисто из вежливости — скорее, чтобы придать моему уходу безобидный характер — месье Рапу попросил у меня мой лондонский адрес.

Пользуясь случаем сгладить гнев гостей, я выдавил:

— Веллингтон[101]-серкл. Угол Трафальгарской площади. Отель "Ватерлоо"… Господи, Б-же…

Никто не подал мне руки. Хозяин молча проводил меня до двери, не обращая внимания на мои заверения, что не моя в том вина, что каждая вторая улица в Лондоне названа в честь какой-нибудь битвы или военачальника, и если кончаются имена Веллингтона или Ватерлоо они тотчас изобретают новые, им рифмующиеся, как, скажем, Кенсингтон или Бейкерлоо…

Месье Рапу грозно защелкнул дверь на замок.

С трудом держась на ногах, я спустился вниз, пересек Тильзитскую[102] улицу и направился к очередной триумфальной арке.

Garon! Un antrecte![103]

Глубоко в Булонском лесу на пересечении двух труднодоступных второстепенных дорог находится маленький, неприметный ресторан, часто посещаемый лишь местными обитателями. Каждое воскресенье он буквально лопается от посетителей, и у входа вьется длинная очередь голодных французов, ожидающих свободного места. Между плотно засиженными столами снуют туда-сюда два вспотевших, переполненных заказами официанта, снова подтверждая старое правило, что во французском ресторане бывает либо слишком мало, либо слишком много официантов, но никогда не требуемое количество.

Атмосфера там царила столь простодушная и так по-настоящему она меня очаровала, что я проявил преступное легкомыслие ко всем предупреждениям сыча Липсица и уселся за стол, стоявший посреди ресторана, оказавшийся, как по волшебству, совсем пустым. Я непринужденно опустился на стул (он оказался одним-единственным), вытянул свои уставшие члены и не без удовлетворения отметил, что я в относительно короткий срок полностью освоился с французской жизнью. Затем я подхватил меню, пробежал его тренированным взглядом и остановился на антрекоте.

"Garon! — крикнул я на самом лучшем своем французском. — Un antrecte!"

Официант с аристократически недоброжелательным выражением лица и семью составленными друг на друга тарелками в руках прошмыгнул мимо, даже не заметив меня. Я подождал, пока он снова не промчится мимо стола в противоположном направлении:

— Garon! Un antrecte!

По крайней мере, в этот раз Аристократ удостоил меня беглым взглядом, но не более. Я вычеркнул его из списка своих друзей. К тому же его коллега, носящий пушистые усы, выглядел более обещающе:

— Garon! Un antrecte!

Приглашенный — кроме пушистых усов он носил еще большее, чем его предшественник, число тарелок — молча исчез в толпе.

Теперь уже я немного забеспокоился и спросил себя, не попал ли я в самый час пик.

Вокруг меня большая часть населения Парижа с видимым удовольствием решала проблему воскресного питания. А мне, что же, отказывать себе в этом решении?

Как только я снова увидел Аристократа, я вскочил и загородил ему дорогу:

— Garon! Un antrecte!

Он пробежал по мне. Он не обратил на меня внимания, как будто меня и не существовало. Я был невидимым.

"Липсиц!" — билось у меня в голове, пока я с трудом поднимался с пола. Разве не говорил мне Липсиц еще в Израиле, что турист — не человек? Видимо, это надо было понимать буквально. Но я уже, вероятно, был мертв и не понимал этого…

Голодное рычание из области моего желудка вернуло меня обратно в реальность. Когда Усатый снова прошел мимо моего стола, я схватил его за полу фрака:

— Garon! Un antrecte!

— Сию минуту, — ответил он и сделал отчаянную попытку выкрутиться из моего двойного нельсона[104]. Но я даже не покачнулся. Я задал ему вопрос, который занимал меня уже изрядное время:

— Почему вы ничего не даете мне поесть?

— Это не мой столик! — он сопроводил свою справку мощной подсечкой против моей голени.

Я выпустил его. Если это не его столик, то у меня нет никакого права его удерживать.

С новым рвением я подступил к Аристократу, пытаясь сквозь громкий шум ресторана привлечь его внимание и движениями корпуса блокировать ему путь. Но он снова прошел по мне.

Тут во мне заработал дух исследователя. Я изобразил — хотя и примитивно — падение. Когда он в следующий раз, неся изрядный груз десертов, попытался продраться сквозь теснину мимо моего стола, я вскочил, толкнул свой стул ему под ноги и отсек ему дорогу молниеносным обходным маневром спереди.

Как обелиск возвышался я перед ним. Ему уже не совершить побег:

— Garon! Un antrecte!

Он попытался начать стратегическое отступление, однако пути отхода были непроходимы из-за моей баррикады.

— Месье, — сказал он и смерил меня убийственным взглядом. — Это не мой столик.

Я понял. Наконец-то я понял. Это и было причиной, почему этот стол, как по волшебству, оказался совсем пустым. Это был ничейный стол на границе между двумя державами, забытый форпост на краю пустыни, где по ночам лишь воют шакалы, да изредка появляются физики-атомщики.

Инстинктивно я заглянул под этот стол, не лежит ли там пара скелетов.

Снова привиделся мне мудрый сыч Липсиц. Я же турист. Я отверженный. Что с меня взять? Мной легко овладела так хорошо известная психологам, первобытная потребность.

— Я твой, твой душой и телом, — шепнул я на ухо Аристократу, который случайно отдыхал, похрапывая, рядом со мной. — Я принадлежу тебе весь, я встаю под твое знамя, я…

— Оставьте меня в покое или я вызову полицию, — прошипел Аристократ и исчез в западном направлении.

Я принялся плакать. Нет ничего хуже одиночества. "Эфраим, — говорил я сам себе, — ты должен что-то предпринять. Ты должен свести хоть с одним официантом настоящее знакомство, иначе ты прекратишь свое существование!".

Из последних сил я вскочил и махнул Усатому, который в процессе доставки восхитительно пахнущей птицы пробегал мимо:

— Garon! L'addition![105]

Усатый бросил на меня взгляд, из которого ясно следовало, что он на этот жалкий трюк и не думает покупаться, и ускорил свой бег.

"Если бы я сейчас, — подумал во мне фашист, пока я с ненавистью смотрел Усатому в спину, — если бы я сейчас имел в кармане пластиковую бомбу, с ним было бы все кончено!".

В это мгновение произошел поворот, причем в виде неуклюжего, бритоголового мужчины, который вывалился из дверей кухни и самоуверенным, начальственным взором провел по окружающей местности. Это шеф!

Я подскочил к нему и в горьких словах описал, как его официанты меня обслуживали.

— Это возможно, — безучастно проговорил он. — Это же записные члены коммунистической партии, один к одному.

— И что же мне теперь делать?

Шеф пожал плечами:

— Я взял третьего официанта. Возможно, он появится в конце недели… может быть, он…

— Но что мне делать до того?

— Гм. Может быть, среди посетителей найдется кто-то из ваших знакомых, кто сможет заказать для вас?

Знакомый? Мне? Здесь, посреди дремучего леса? Я потряс головой.

Шеф сделал то же самое и вернулся на кухню, пока я — с той мягкой нерешительностью, что является типичным признаком вымирающей буржуазии, — снова занял свое безнадежное место в стране Никогонии.

Голод приводил меня в отчаяние. Я должен был выбраться за границу, хотя бы попробовать, что это такое.

Незаметно, маленькими, осторожными напряжениями спины я начал двигать стол из Никогонии. Дюйм за дюймом, медленно, но непрерывно я подбирался к территории Усатого, извлекая из каждого движения всю пользу, какую только возможно.

"Скоро, — ободрял я себя, — скоро я буду среди людей… Спасение близко…".

Ничего не вышло. Я был схвачен пограничной полицией. И нечего жаловаться на судьбу, которая предстоит всем иностранным инфильтрантам:

— Быстро отодвиньте стол назад! — скомандовал мне Усатый.

Что тут на меня нашло, разумом не объяснить. Это коренится глубоко в архаичном поведении. С яростным криком я кинулся на официанта, схватил с самой верхней тарелки половину утки и засунул ее в рот. Она была обворожительно вкусной. Я уже протянул было руку за картошкой с зеленью но тут официант вышел из оцепенения и начал отступать.

— Месье, — мямлил он. — Месье, что вы делаете?..

— Я ем, — охотно ответил я. — Это удивляет вас, не так ли?

Все глаза были устремлены на меня. Весь ресторан, затаив дыхание, следил за этим, действительно, несколько необычным процессом.

К сожалению, на помощь Усатому пришел Аристократ, и даже сам Шеф не постеснялся ввязаться в общее дело с коммунистами. Соединенными усилиями они вырвали у меня из рук остатки утки. Затем, под одобрительные крики зрителей, они подхватили меня на руки и понесли к двери. По пути я окончательно решил для себя не давать никаких чаевых.

— Я голоден! — визжал я. — Я голоден! Дайте мне поесть!

— Погоди, сейчас мы тебя обслужим, — сказал Усатый.

— Здесь тебе не отель "Ритц", — добавил Аристократ.

От этих двоих ждать ничего хорошего не приходилось. Я повернулся к Шефу:

— Послушайте, — взмолился я, — примите меня официантом!

Но было уже поздно. По длинной дуге я пролетел сквозь дверь, совершил мягкую посадку на живот, поднялся на ноги и оглянулся.

Шеф стоял рядом и смотрел на меня с почти участливым выражением лица:

— Месье, идите-ка вы в какой-нибудь ресторан на Елисейских полях. Там все как раз для туристов…

Танцующая бабушка

У большинства иностранных визитеров складывается совершенно неправильное представление о сверкающей столице на Сене.

Для них Париж означает гнездо любви и порока с паучьей сетью узких переулочков, где в чувственной атмосфере полутемных ночных ресторанов рекой течет шампанское, и бесстыдные танцовщицы в сопровождении возбуждающей музыки всю ночь напролет изображают эротику.

Однако, есть еще и другой Париж!

Этот другой Париж, наверное, менее чувственен и менее тесен, но если постараться и поискать его, усилия будут сторицей вознаграждены. В этом другом Париже — истинном, вечном — уличный продавец не предлагает шепотом продать "изысканную порнографию", нет никаких зазывал, заманивающих наивных иностранцев в полутемные ночные ресторанчики, никаких облаков табачного дыма и угара шампанского, никакого дорогого стриптиза. Нет! Здесь, в этом другом Париже, есть большие, великолепные дворцы искусств с роскошно обставленными зрительными залами, где иностранцы удобно устраиваются в элегантных диванах, пока бесстыдные танцовщицы в сопровождении возбуждающей музыки всю ночь напролет изображают эротику.

Это и есть тот другой Париж, о котором я сейчас и хочу рассказать.

Случилось чудо: мы получили два билета на раскупленное на годы вперед музыкальное шоу Маммута, которое во всем мире у всех на устах. Какой-то латиноамериканский турист решил вернуть свои еще год назад приобретенные билеты и уехать домой, поскольку он проглядел, что дата представления совпадает с датой ежемесячного государственного переворота у него на родине.

Так и получилось, что мы с супругой сидели в первом ряду в сантиметре от ножек отборных прекрасных девушек, радостными взглядами созерцая изысканные трюки хореографии на богато украшенной сцене (костюмов не наблюдалось). Девушки были заняты постановкой живых сцен исторического характера из общей истории человечества и истории нашего собственного народа, например, Юдифи и Олоферна, Иосифа и его братьев, жены Потифара и вуали Саломеи.

Это нам льстило и поднимало чувство собственного достоинства. И даже не раз звучащий сзади нас возглас "Сядьте!" не мог нас удержать. Мы даже не представляли, что история Израиля была столь привлекательной.

А потом вниз сошла бабуля…

Она прибыла в золотой клетке оригинальной конструкции из помещения, висящего над сценой знаменитого мюзик-холла, и весь ансамбль протянул ей руки навстречу, живописно группируясь, частично встав на колени, частично на цыпочки, под величественно возвышенную музыку и постоянно повторяемую строфу:

"Вот идет к нам она, да, это она, самая прекрасная на свете!".

Одета она была в черную чулочную сеть, тесно облегающую шкуру пантеры, с копной седых волос, необыкновенно длинными ресницами, сверкающими зубами и большим декольте. При всей привлекательности ей свободно можно было дать лет 70 (самая лучшая из всех жен даже предложила было 71, но только шепотом).

Можете не сомневаться: слово "бабушка" для меня свято.

Бабушка, по моему убеждению, выполняла в нашей семье в высшей степени важные задания: была бебиситтером и хранителем старинных кухонных рецептов, которые в противном случае попросту пропали бы. Короче, бабушка всегда пользовалась моей любовью и уважением. Может быть, именно поэтому я так чувствительно среагировал, когда внезапно какая-то бабушка повисла над сценой и в ярких лучах прожектора предстала перед глазеющей толпой. К тому же эта специфическая бабушка числилась в программе не каким-то там рядовым номером, а суперзвездой всего шоу, божественной примадонной, несравненной артисткой, национальной святыней.

Действительно, ее голос какое-то время мог держаться наравне со остальными. Но бабуля несомненно хотела привести в действие и свои танцевальные способности, и оставшись одна на рампе, дико там запрыгала, подняв голову, распустила хвост и стала рассказывать двусмысленные анекдоты, то есть вообще вела себя совсем не так, как положено бабушкам.

Либо она была супругой директора, либо имела необыкновенные связи в артистических кругах.

Между тем, я догадался, что своим высоким положением она обязана совсем иным обстоятельствам, а именно: ее мастерству по установлению "контакта с публикой". Это у нее получалось неподражаемо. Это была ее вотчина.

Изящество, с каким она брала в руки микрофон… как она вступала в зрительный зал… заходила в проходы… остановилась перед одним иностранным зрителем и перекинулась с ним парой фраз на его родном языке… как она походя роняла шутливые слова, делала непристойные предложения… как она поцеловала лысину какому-то мирно сидящему господину… все это было бесподобно.

В тот судьбоносный вечер она для каких-то целей представления собрала из зрителей трех мужчин: верзилу-американца, коротышку-испанца и толстого итальянца. После того, как она сломила сопротивление этих трех переселяемых и вытащила их на сцену, где была встречена хихикающими девушками, бабуля уперла руки в обтянутые шкурой пантеры бедра, обвела взглядом зал и объявила:

— Мне нужен еще один!

Должен сказать без хвастовства, что я уже не раз бывал в опасных для жизни ситуациях. Я сбегал из многих лагерей для пленных, сражался в войне за независимость Израиля и однажды даже принимал участие в мирном конгрессе "Лига взаимопонимания народов".

Но никогда в жизни я не чувствовал такого панического страха, как в то мгновение, когда бабуля направилась к моему креслу в первом ряду. Это было ужасно. Я становился попеременно то красным, то бледным, вдавливался в кресло и в отчаянии искал защиты. Перед моим мысленным взором всплывали воспоминания моего прошедшего несчастливого детства.

— Как здорово… — громко прошипела рядом со мной змея, на которой я был женат. — Она идет за тобой!

В следующее мгновение бабуля уже стояла передо мной. Я послал жаркую мольбу небесам, но она уже обвилась вокруг меня.

Я судорожно попытался вырваться из ее цепких объятий. Но это была лишь вода в ее громыхающей мельнице. Под громовое рукоплескание зала она с неподражаемым французским шиком упала мне на колени.

Мне хотелось бы опустить детальные описания этого события. Достаточно того, что бабушка прижала мою сильно сопротивляющуюся голову к своему декольте и прокуренным голосом спросила: "Ты там видишь хорошо, малыш?"

— Я там вижу гадость, — с трудом выдавил я, борясь с приступами кашля, вызываемого поднятыми облаками пудры. — Слезьте с моих коленей или я позову на помощь…

— Ah, сhrie![106] — бабуля поднялась, поскрипывая костями, поцеловала меня в нос и попыталась выволочь на сцену. При этом она оказалась удивительно мускулистой. Я это понял по тому, что захват, которым она меня прижала к подлокотникам моего кресла, был весьма крепок.

— Mon choux[107], - посмеивалась она и кивком потребовала от оркестра сыграть бурный кан-кан, во время которого самая лучшая из всех жен лицемерно приговаривала у меня за спиной:

— Не порти всем настроение, Эфраим! Она ведь такая милая! Все просто умирают от этим милых шуточек, только ты один — нет!

Между тем, бабуля сильными руками один за другим оторвала мои пальцы от спинки кресла. Публика возликовала. Но я не сдавался. Я обнаружил под своим креслом металлическую планку, за которую и зацепился накрепко ногами.

— Уйди, старая ведьма! — пыхтел я. — Я тебя ненавижу!

— Mon amour[108], - прожурчала бабуля, подняла меня резким рывком и отбуксировала на сцену.

Что происходило дальше, я вспоминаю, как в тумане. По рассказам моей супруги, я стоял, как сомнамбула, с открытым ртом и болтающимися руками, рядом с другими жертвами бабули, позволил одной из девушек напялить мне на голову бумажный колпак с покачивающимися красными перьями и танцевал, пока бабуля отбивала такт, этакое ча-ча-ча.

Когда я вернулся на свое место, самая лучшая из всех жен недружелюбно обратилась ко мне:

— Мне стыдно за тебя, — сказала она. — Почему ты позволяешь делать из себя дурака?

Спустя несколько дней я уже смог покидать больничную койку и немного прогуливаться. Случайно встретил я одного знакомого эксперта по народным танцам из Израиля. В разговоре я упомянул и про бабулю.

— Да, я ее знаю, — ухмыльнулся он. — Она уже несколько десятилетий выступает с одним и тем же трюком. Вытаскивает из публики пару "туристов" на сцену и заставляет их танцевать. Публика, естественно, понятия не имеет, что это оплачиваемые статисты.

— Кто? — спросил я. — Они — кто?

— Мнимые туристы. Они же для того и наняты. Сами-то зрители очень редко клюют на эту чушь. А ты почему спрашиваешь? Только не говори, что она и тебя запрягла!

— Меня? — и я, независимо расхохотавшись, дал понять, что подобное утверждение абсолютно не про меня. — Да ты с ума сошел!

Швейцария

Совершенство

Путешественники, пересаживающиеся в Милане на поезда северного направления, уже через несколько часов следования замечают разительную перемену: вагоны внезапно перестают скрипеть, пассажиры лихорадочно приводят свою внешность в порядок, собирают с пола брошенные бумажки, в перестуке колес можно различить отчетливый ритм, и даже окна, как по мановению волшебной палочки, становятся более прозрачными. Затем поезд мчится по одному из этих неизбежных, бесконечно длинных туннелей, и — когда он снова вырывается на свободу, — это уже Швейцария.

Тут поведение пассажиров заметно меняется. Кажется, что все они принадлежат исключительно к чистокровным сливкам общества. Ибо сама Швейцария изысканна и шикарна. Ее мамочкой была немецкая баронесса, папа — французский богач-фабрикант, а все родственники — сплошь миллионеры, включая даже самую паршивую овцу в семье — итальянского дядюшку, которому в разговоре из вежливости не уделяют внимания.

Швейцария — это мечта любого мелкого буржуа. Впрочем, и крупного тоже. И даже социалиста. Равно, как и революционера, консерватора и нигилиста. Короче, Швейцария — воплощение всеобщей человеческой мечты. Швейцария означает то же, что и "мир, согласие". Ее можно было бы сравнить с Израилем, только без арабов по всем границам. Куда ни глянь — царит покой, порядок, дисциплина, гигиена, усердие и мораль.

Но разве это так уж плохо?

Даже отели тут имеют высочайшие стандарты. Никакой торговли, никаких неприятных сюрпризов, никаких отступлений в вопросе чаевых. В каждой гостинице висит хорошо читаемое объявление с правилами поведения и ценами, и ни от того, ни от другого, отклонений не допускается. Наш отель в Цюрихе, например, имел следующую особенность в тарифах:

"Кондиционер в номере: 10 % стоимости проживания".

И правильно. Кондиционер означает повышенный комфорт. Маленький, висящий на недосягаемой высоте аппарат, тщательно регулирующий температуру и фильтрующий и без того насыщенный озоном швейцарский воздух, указывает на изысканное оснащение номера. Каждый вдох несет постояльцу здоровье и хорошее настроение. Захоти снаружи горячий пассат сделать жизнь еще более невыносимой — номер останется освежающе прохладным. Правда, иногда может оказаться, что никакого горячего пассата нет, а даже наоборот, воздух снаружи освежающе прохладен. Тогда, понятное дело, изысканно оснащенный номер превращается в ледяную могилу.

Вследствие этого я подошел к управляющему отелем и попросил о следующем:

— Ваше превосходительство! В нашем номере холодно. Смертельно холодно. Пожалуйста, выключите кондиционер.

Его превосходительство сверился с правилами поведения и дружелюбно заявил:

— Милостивый государь, вы сняли номер с кондиционером.

— Верно. Но сейчас на улице холодно, и я бы хотел, чтобы вы эту проклятую штуку выключили.

— К сожалению, это невозможно. Все наши кондиционеры централизованы.

— Но я схвачу простуду!

— Оденьтесь потеплее, — посоветовал управляющий и заметно осердился, что я хочу своим нытьем нарушить правила поведения.

Я предпринял последнюю попытку:

— Отключите кондиционеры — я все равно заплачу вам те положенные десять процентов. Договорились?

Тут терпению управляющего пришел конец. Мои левантийские замашки были ему нестерпимы. Его лицо залилось краской.

— Уважаемый господин, — холодно процедил он, — за не предоставленные услуги мы не можем брать деньги с клиентов. Если вы за что-то платите, вы должны это что-то получить. Вот так-то!

И не терпящим возражения движением руки он прогнал меня с глаз долой.

Я вернулся в нашу морозильную камеру и постарался успокоить жену тем, что мы, быть может, еще сумеем избежать смерти от обморожения. Мы сидели съежившись и тесно вжавшись в выступ стены, который был единственной защитой от непрерывного потока ледяного ветра. Спустя несколько минут к нам в дверь постучали. Нет, все-таки в швейцарцах еще есть что-то человеческое: горничная принесла нам электрообогреватель и два одеяла.

Мало-помалу наши отношения с управляющим становились все более дружескими. Он разыгрывал из себя — как все швейцарцы, если с ними познакомиться поближе, — этакого милого парня, но в том, что касалось вопросов порядков в стране и особенно в отеле, он не признавал никаких шуток. Впрочем, как оказалось, он ни одной шутки вообще не понимал. Как-то вечером мы беседовали с ним о мировых проблемах. После того, как он разъяснил мне суть швейцарского нейтралитета, а я ему — угрожающее положение Израиля, я решил, что пришло время рассказать ему какой-нибудь еврейский анекдот.

— Вы слышали, — начал я, — как два еврея ехали на поезде…

— Извините, — прервал меня управляющий и поправил на своем носу очки. — Какие евреи? В смысле: откуда они родом?

— Да неважно, откуда. Это все равно.

— Из Палестины?

— Не имеет значения. Ну, хорошо, из Палестины. Или, скажем лучше, — из Израиля. И…

— А, понимаю. Вы намекаете на то, что дело было вскоре после образования вашего государства.

— Совершенно верно. Но это не имеет никакого отношения к анекдоту. Так вот, едут два еврея в поезде…

— А куда?

— Да какая разница. В Хайфу. Это, действительно, не важно. И вот поезд въезжает в туннель, и тут…

— Секундочку. На пути к Хайфе есть туннель?

— Ну, хорошо, они ехали в Иерусалим. Так вот, поезд…

— Извините, пожалуйста. Боюсь, что и на пути в Иерусалим нет туннелей. Мой брат был с миссией Красного Креста в Палестине, когда она еще была под британским мандатом, и он мне никогда не рассказывал про туннели.

— Но это же не играет никакой роли. Я вам уже об этом говорил. Для моего анекдота решительно все равно, где и куда они ехали на поезде. Ну, предположим, они едут по Швейцарии. И…

— Ах, по Швейцарии! А о каком именно туннеле идет речь, позвольте спросить? Симплонском? Сен-Готардском? Или, может…

Но тут уже приходит моя очередь перебивать:

— Абсолютно не важно, что это был за туннель! — кричу я. — Извольте, это мог быть туннель под Шлезингером!

— Шлезингер-туннель?! — разразился управляющий громовым смехом. — Замечательно! Отличный анекдот! Извините, ради Б-га, — я его должен немедленно рассказать нашему портье! Шлезингер-туннель! Ха-ха-ха!..

Спустя некоторое время весь отель подрагивал от хохота. Я прокрался в туалет, спасаясь от этого фурора, и спокойно повесился на гарантированно нервущемся швейцарском галстуке.

Обитель чистоты

Наша первая встреча со сверхъестественной швейцарской чистотой состоялась на всемирно известной Вокзальной улице Цюриха.

Мы как раз обходили один из близлежащих универмагов, поднялись по безукоризненно функционирующему эскалатору на четвертый этаж, где приобрели пару безукоризненно упакованных в целлофан плитки шоколада на картонной тарелочке и с такой же ложечкой. По пути в отель мы не утерпели и открыли упаковку, чтобы попробовать шоколад. Он был восхитителен. Мы еще никогда в жизни не ели столь замечательных шоколадных плиток, ну, разве что, незадолго до этого в Италии.

Едва был съеден последний кусочек, как за нашими спинами раздался взволнованный возглас. Кто-то догонял нас.

— Извините, — пропыхтел некий добропорядочный господин, — вы уронили тарелочку!

С этими словами он протянул нам выпачканную шоколадом картонную обертку, которую мы неосмотрительно выбросили в приступе обжорства.

— Извините, — сказал и я. — Мы эту штуку вовсе не "уронили". Извините.

— А что же?

— Что вы имеете в виду? Что значит — "а что же"?

— А как же иначе я мог бы ее найти на тротуаре?

В это мгновение самая лучшая из всех жен с быстрым "Спасибо!" вырвала злополучную обертку из руки этого прямолинейного искателя и увлекла меня в сторону.

— Ты с ума сошел! — прошипела она мне. — Ты что, забыл?

Я побледнел. Ну, конечно же, я забыл, что мы находимся в опрятной Швейцарии, на сверкающих чистотой улицах ее чистейшего города. Нигде не было видно ни единой выброшенной бумажки. Самое большее, что виднелось на тротуаре — это пара выцветших пятен, которые, видимо, не исчезли без остатка даже после усердного трения. В отдалении хорошо одетый дворник старательно ликвидировал антисептической щеткой хлебную крошку. Ничего, кроме чистоты, чистоты и еще раз чистоты. И эту-то безупречную панораму я осмелился изуродовать кощунственным выбрасыванием двух картонных оберток!

Снедаемый стыдом и раскаянием, я осторожно сложил эти отходы вместе, клеевой стороной внутрь.

— Ну, вот, в общем-то, все в порядке, — сказал я своей удовлетворенно кивнувшей супруге. — Но что делать дальше? Я же не могу все время таскать эти штуки с собой. Нам еще две недели быть в Швейцарии…

— Не отчаивайся. Мы еще найдем, куда это можно будет выбросить на законных основаниях. Какую-нибудь официальную помойку или что-нибудь подобное.

Было одиннадцать утра, когда она это сказала. В два пополудни я все еще носил обе эти картонные обертки в своих мокрых от пота и растаявшего шоколада руках. Ах, если бы мы могли найти где-нибудь бумажку, чтобы завернуть их! Но наши тоскливо шарящие вокруг себя взгляды не находили ничего подобного.

Мы сели в вагон безусловно чистого цюрихского трамвая и устроились у открытых окон. Якобы углубившись в живой, полный жестикуляции разговор, мы ждали лишь первого подходящего поворота. Там я быстрым движением выбросил оберточный комок наружу. Заскрежетали тормоза, и через несколько метров наш вагон встал, как вкопанный. Я послушно встал, поднял этот оброненный ценный предмет и поблагодарил вагоновожатого: "Очень любезно с вашей стороны. К счастью, с вещами ничего не случилось. Премного благодарен".

Постепенно мы впадали в панику. В отчаянии я обратился к пожилому господину, стоявшему неподалеку, на предмет того, что бы он сделал, если, например, хотел избавиться от грязной бумажки.

Пожилой господин задумался и затем предположил, что хотя упомянутое мной обстоятельство столь невероятно, что он может с трудом это представить, но рассуждая чисто теоретически, он взял бы эту бумажку домой и в воскресение сжег.

Я посвятил его в свою тайну и добавил, что упомянутый бумажный материал принадлежит к категории "отходы".

В ответ он дал мне свой адрес и пригласил на послезавтрашний вечер; мы могли бы остаться у него в гостях на пару месяцев, его жена будет очень рада.

Я уже был готов принять его предложение, но своевременно вспомнил, что мы не собираемся столько пробыть в Швейцарии, потому поблагодарил его с показной сердечностью, намекнув при этом, что вынужден отказаться от его любезного приглашения исключительно по неотложным обстоятельствам непреодолимой силы; между тем, мне пришел на ум совершенно иной выход: я сообщил, что собираюсь выслать эту гадость по почте в Израиль как "Вещь без оценочной стоимости".

— Но что вы с ней будете делать в Израиле? — заботливо поинтересовался мой теоретически гостеприимный хозяин.

— Я выброшу его в Иордан.

Это его успокоило, и мы распрощались.

Тем временем, мы оказались в местности, утопающей в аллеях. Мой план, состоявший в том, чтобы дождаться темноты и закопать скомканную бумагу под одним из деревьев, к сожалению, оказался неосуществимым, поскольку все деревья были обнесены коваными стальными решетками. С поникшими головами и тяжелым сердцем мы вынуждены были повернуть обратно в город.

И тут — внезапно — посреди центра города — на одном из фонарных столбов — я увидел подвешенную урну для мусора, действительно настоящий, волшебный, позолоченный ящик с надписью: СДЕЛАЕМ ЦЮРИХ ЧИСТЫМ! ОТХОДЫ — СЮДА!

Нетвердым шагом я приблизился, ухватился за ящик, как беженец за спасительную свободу, бросил туда этот проклятый скомканный картон и, рыдая, обнял жену, чей лик светился улыбкой неземного блаженства. А затем, рука в руке, мы направились в свой отель.

— Извините, — сказал полицейский, остановивший нас через несколько шагов. — Вы должны достать ваш пакетик обратно. Это совершенно новая урна. Нам хотелось бы держать ее в чистоте.

— Да… Но…, - пролепетал я и указал робким жестом на надпись. — Тут же написано совершенно определенно: "Отходы — сюда!".

— Это относится только к отходам. Но не к мусору и прочим компактным предметам. Сделайте Цюрих чистым.

Я глубоко запустил руку в урну и выудил свой комок картона наружу. Я был истощен, как околевший олень. Чужим голосом обратился я к самой лучшей из всех жен:

— Нам не остается ничего другого. Придется мне это съесть.

— Силы небесные! Ты в состоянии взять это дерьмо в рот?!

— Ну, хорошо, — прошептал я. — Тогда я его сначала сварю!

И мы ввалились в ресторан, мимо которого как раз проходили. Метрдотель увидел меня и поспешил навстречу.

— Мусорная бумага? — участливо спросил он. — Вам сварить или зажарить?

— Зажарьте, пожалуйста. По-английски, с кровью.

— Как будет угодно, — кивнул официант, положил бумажку на серебряный поднос и унес на кухню.

Через десять минут он принес ее обратно, дымящую паром и обложенную овощным гарниром. Я взял в рот первый кусок и тут же выплюнул его обратно:

— Она же у вас пригорела! &