/ / Language: Русский / Genre:humor_prose

Лиса в курятнике

Эфраим Кишон

Действие романа происходит в Израиле 60-х годов — в эпоху безраздельного господства социалистической рабочей партий МАПАЙ — Маарах (нынешняя Авода). Видный функционер-мапаевец, прожженный политикан и демагог Амиц Дольникер попадает на лечение в отдаленную деревню, где никому не нужны его многочасовые речи о том, как «партия и правительство проявляют неустанную заботу о простых тружениках», никто не просит его мудрых советов. Дольникеру — мастеру политической интриги удается, путем хитроумных построений, внедрения «системы привилегий» в виде предоставления простой телеги для старосты, расколоть всю деревню на два враждебных, ненавидящих друг друга лагеря. И снова Дольникер на коне, все бегают к нему советоваться, всем он оказывается нужен… Увлекшиеся политическим интриганством крестьяне забывают ремонтировать плотину, что приводит к трагическому исходу… Неприкрытый политический авантюризм, дешевая социальная демагогия властей предержащих, на которые направлены стрелы сатиры Кишона, присущи, увы, далеко не только Израилю…

Эфраим Кишон

Лиса в курятнике

Глава 1

Из соображений здоровья

«И теперь, когда я вынужден заканчивать свое выступление, ибо время дорого, я должен сделать несколько общих замечаний по сути вопроса».

Амиц Дольникер повысил голос, и удары его кулака по столу заставляли подпрыгивать стоящие на нем стаканы.

«Немало уже сделано, однако велики дела, что ожидают нас ныне!

Борьба за независимость нашего государства продолжается! Борьба за общенациональную дисциплину — продолжается! Борьба за укрепление нашей безопасности, нашей мощи, наших сил — продолжается!..»

И здесь, по сути в начале выступления, с Амицом Дольникером случился сердечный приступ. Динамичный политик, низкорослый, неряшливо одетый, вот уже два часа притягивавший к себе внимание публики обаянием своей неисчерпаемой речи, вдруг вздрогнул и схватился за сердце. Он покраснел, на лбу тревожным образом проступили жилы. Публика только через несколько минут поняла, что происходит нечто необычное, ибо сперва увидела в наступившем молчании лишь паузу, взятую профессиональным оратором для усиления воздействия на аудиторию. Однако когда Дольникер упал лицом на стол, тревожный шум прокатился по залу.

— Врача! Врача! — закричали из первых рядов. Некоторые из слушателей бросились к трибуне, но всех опередил высокий тощий парень, что кинулся к Дольникеру со стороны и оттащил его в одну из прилегающих комнат. Там он усадил политика на стул, расстегнул ему воротник и распахнул окна.

— Пожалуйста, Дольникер, сидите не двигаясь и прекратите разговаривать, — сказал он. — Сейчас я позову водителя…

— Нет, Зеев, нет! Ни за что! — проговорил Дольникер задыхаясь и попытался встать. — Мне надо вернуться в зал, товарищи приехали издалека, чтобы меня послушать…

— Я вас умоляю, не упрямьтесь хоть сейчас! — процедил Зеев сквозь зубы и легонько подтолкнул политика назад, чтобы тот сел. Выйдя из комнаты, Зеев на всякий случай закрыл дверь на ключ. В коридоре секретарь Дольникера проложил себе дорогу через толпу и обменялся парой слов с журналистами, намеревавшимися проникнуть внутрь. Затем он поспешил к водителю, сидевшему в конце коридора, отозвал его подальше от зала заседаний и пролистал кучу газет.

— Поставь машину у входа, — велел он, — у старика снова приступ.

— Он сумасшедший, — заметил водитель. — Когда-нибудь он помрет во время выступления.

* * *

Дольникер оперся о спинку сиденья машины и потер тыльной стороной ладони нос, как делал обычно в минуты напряжения.

— Дружок, — обратился он к водителю слабым голосом, — пожалуйста, скорей домой. В восемь тридцать будут передавать мое выступление по радио.

Водитель нажал на газ.

— Зеев, что ты сказал прессе?

— Что у вас сердечный приступ.

— Не надо было этого говорить. Позвони в пресс-центр и заяви им, что у меня было лишь легкое головокружение и что я завтра утром возвращаюсь к обычной работе.

— Ладно, Дольникер, — сердито ответил секретарь, — сделаю, как вы сказали, Дольникер.

Политик как-то сник.

— Ладно, завтрашний день посвящу выздоровлению. Пока я не решил окончательно. Что там у тебя записано на завтра?

Секретарь вытащил толстый ежедневник из желтого кожаного портфеля, стоящего перед ним.

— Итак, вторник, Дольникер, — с трудом читал секретарь из-за тряски, — встречу в девять тридцать в канцелярии премьер-министра придется отменить — я еще, по правде, не успел просмотреть секретный отчет — потерял его где-то. Кстати, вы успели обработать стенограмму вашего выступления в подкомиссии?

— Да, я конец подсократил. Я в середине выступления начал с начала…

— Открытие благотворительной выставки керамики с целью помощи Лиге борьбы с туберкулезом — одиннадцать сорок пять.

— Это я беру на себя, — заявил Дольникер. — Чего они хотят?

— Обычное мероприятие. Вы должны поприветствовать собравшихся, сказать пару слов об искусстве керамики в Стране и в странах рассеяния и вручить первый приз лучшему, на ваш взгляд, произведению.

— Отлично. А что такое эта керамика?

— Такие маленькие скульптурки из глины.

— Да. У меня есть такие симпатичные штуки дома, рядом с кристаллами. Ну, сообщи им, что я не смогу прибыть, а только пошлю приветствие. По-моему, мы два года тому назад посылали такое поздравление по случаю открытия Музея цветов, поэтому тебе надо только немного текст изменить — и можно посылать. Разумеется, все «цветы»…

— Я знаю, Дольникер, — перебил секретарь, — что я — первый раз этим занимаюсь? В час дня — закладка краеугольного камня в основу здания центральной станции на ул. Зальцберг.

— Ну, туда мы просто забудем пойти. И передовицу я на завтра не успею отдать. Позвони в редакцию, скажи, что я плохо себя чувствую.

— Посмотрим, Дольникер, может, я сегодня вечером успею что-то написать.

— Зеев, дружок, я тебе говорю — меня так нагружают, только чтобы меня в могилу загнать. Однажды застанешь меня бездыханным…

— Господин Дольникер, — обратился водитель, — так не забудьте дать мне сейчас бумажечку насчет квартиры.

— Зеев напишет, а я подпишу.

— Извините, господин Дольникер, но совсем другое будет впечатление, если вы своей рукой напишете.

— Ну вот еще. Это просто катастрофа, господа, — горько произнес политик, — все я должен делать сам.

* * *

Солидная машина остановилась на окраине города у дома с потрескавшейся штукатуркой. Дольникер поднялся на второй этаж медленно, но без посторонней помощи. Он тут же включил радио, плюхнулся без сил в бархатное кресло и слабым голосом попросил «почту и прессу».

— Что нового в медицине — вещал приятный голос диктора. — Беседа с Амицом Дольникером о системе здравоохранения…

Дольникер велел Зееву сделать погромче и с большим удовольствием потер нос. Да, вспомнил он, это он просил диктора не объявлять: «Амиц Дольникер, экс-депутат Кнессета, бывший секретарь партии», а просто: «Господа, Амиц Дольникер у микрофона».

Зазвонил телефон.

— Дольникер слушает.

Он тем временем перебирал почту. «Ув. господину Амицу Дольникеру», — читал он, к своей вящей гордости, без очков, — «Амицу Дольникеру», «Тов. Дольникеру», «А. Дольникеру»…

— Господин Дольникер, — спросил диктор, — положение с больницами в свете последних мероприятий в этой важной сфере?

— Положение очень серьезное. Несмотря на все шаги, предпринимаемые правительством, состояние лечебных учреждений не удовлетворяет постоянно растущим запросам населения. Необходимо дальнейшее усиление мер с целью расширения возможностей с привлечением необходимых организаций, мобилизации дополнительных средств…

Дольникер не понимал ни слова из этой беседы. Даже во время записи он не очень-то вникал в суть дела. После последнего коалиционного кризиса его назначили, по прискорбной ошибке, заместителем гендиректора Минздрава. Он проработал в этой должности всего неделю, но за это время Государственное радио успело взять у него интервью «О нашей системе здравоохранения», и теперь, через несколько месяцев, они разыскали запись и передали ее.

— Кажется, вы себя лучше чувствуете, — заметил секретарь, — но я бы все же вызвал врача. Сейчас я вернусь, Дольникер.

— Дольникер, — бормотал политик, засыпая, — лечебные учреждения…

* * *

— Госпожа Дольникер, — заявил профессор Таненбаум, — давление вашего мужа в любой момент может привести к катастрофе.

— А что я могу сделать? — ответила Геула Дольникер. — У меня нет никакого влияния на этого безумца.

Профессор снял с руки Дольникера резиновую манжетку для измерения давления, положил ее рядом с липкими кружками кофе, оставшимися на клеенке с утра. Десятки лет профессор был домашним врачом в семействах высших партийных чиновников и уже привык к тому, что создатели образа государства живут в весьма скромных условиях, однако всякий раз квартира Дольникеров заново его потрясала. В квартире было всего две маленькие комнаты. Поскольку Геула также была важным партийным функционером, у нее никогда не было лишнего часа для ухода за домом. Старая мебель сгрудилась в одном углу, покрытая табачным пеплом и пылью. На стенах висели пейзажи в позолоченных рамках — того сорта, что продают на улицах. А между ними в центре — прекрасный подлинник Ван Гога — дар общины Копенгагена.

Геула, грузная и достаточно безобразная супруга Амица Дольникера, стояла у постели больного, с трудом сдерживая гнев. Она вернулась домой довольно поздно после тяжелого дня в Организации женщин, безразличных ко всему, и обнаружила мужа храпящим на полу у заваленного бумагами кресла, несмотря на радио, отчаянно вопящее народные танцы.

— Госпожа Дольникер, — резко заявил профессор, — буду откровенен: даже небольшое волнение вашего мужа может привести к непоправимому.

Дольникер покраснел, на его лбу вздулись жилы.

— Что может случиться? — прохрипел он.

— Слышишь, Дольникер… сдохнешь как собака, если не будешь себя беречь.

— Только радикальное изменение образа жизни может спасти господина Дольникера. Если он будет по-прежнему вести жизнь высокопоставленного политика…

— Я не политик, — прошептал больной, — я —

— С точки зрения медицины это одно и то же. Нам придется значительное время быть вдали от политической жизни. Избегать всего, что может стать причиной волнений. Имеются в виду и всевозможные развлечения.

— Ты слышишь? — жена повысила голос. — Теперь тебе выступать нельзя!

— Во всяком случае, первый месяц отпуска, — подтвердил врач, — затем, если появятся признаки выздоровления, мы разрешим вам выступать раз в неделю перед публикой, как можно более вам симпатизирующей.

Тут произошло знаменательное событие. Амиц Дольникер, символ поколения завоевателей и строителей страны, расплакался.

— Смотрите, Дольникер, — успокоил его Зеев голосом, преисполненным понимания, — мы оба поедем на два месяца в Швейцарию. Оттуда будем поддерживать постоянную телефонную связь с Центром партии…

— На мой взгляд, это не решение, — отреагировал профессор, — господин Дольникер должен сжечь за собой все мосты. Ему нужно удалиться как можно дальше от городской жизни.

— Господа! — взывал Дольникер к профессору, заламывая руки. — Но подумайте и о стране!

— Быстрейшее выздоровление Амица Дольникера — это и есть максимальная польза для страны.

Это заявление нашло отклик в сердце ослабевшего государственного деятеля. Дольникер сдержал свои чувства и приподнялся в постели:

— Товарищи! Я готов!

— Браво! — зааплодировал профессор, но Геула тут же заставила его умолкнуть:

— Прекратите, профессор! Дольникер только говорит. Он не может жить без собраний, журналистов, радио…

— Да будет вам известно, госпожа, — закричал Дольникер, — что я уеду инкогнито в такую заброшенную деревню, где не будут даже знать, кто я! Если такая у нас вообще существует.

— Такого места нет, — сказал Зеев, — лучше поедем-ка в Швейцарию на пару месяцев.

— Это невозможно из принципа, — заявил политик, — я дал обет никогда не покидать Страну Израиля, разве только в силу правительственной миссии.

— Это можно уладить, — пробормотал Зеев, но тут в дверь позвонили. Геула открыла дверь и известила:

— Шолтхайм из продовольственного концерна

«Тнува»! Теперь! В одиннадцать ночи!

* * *

Кабинет Дольникера соответствовал общему состоянию квартиры. Посреди узкой комнаты стоял тяжелый письменный стол в стиле барокко, на нем валялась куча брошюр, ежегодников, специальной литературы. Страницы большинства книг были не разрезаны. В углу на потертой стойке красовалась скульптура хозяина кабинета — творение итальянского скульптора-сиониста 30-х годов. Над столом висела видавшая виды люстра с восемью плафонами, причем только один из них распространял по комнате тусклый свет.

— Добрый вечер, Шолтхайм, садитесь.

Политик принял гостя, одетый в пижаму.

— Давайте к делу. Что там у вас?

Это был снова тот самый Дольникер, вырубленный из твердого материала, «пестик в ступке», каким знали его приближенные десятки лет.

Директор «Тнувы» почтительно поклонился. Он пришел с просьбой — срочно нужны 600 000 лир из фонда ссуд для регионального развития.

— Вам повезло, Шолтхайм, что вы не опоздали на день. Свяжитесь с кредитной комиссией.

— Просто не знаю, как вас благодарить.

Дольникер сидел за столом, задумавшись.

— Я так понимаю, что «Тнува» связана с самыми отдаленными точками провинции…

Зеев начал покашливать, но не сумел помешать шефу, ставшему вдруг весьма серьезным.

— Назовите-ка, Шолтхайм, самые удаленные и изолированные из ваших деревень.

Шолтхайм посмотрел на политика с удивлением и через некоторое время ответил:

— В восточной части Верхней Галилеи, почти на границе с Ливаном, есть деревня, о которой практически никто не знает. Я знаком с ней лишь потому, что ее жители поставляют нам весь тмин в стране.

— Тмин? — враждебно воскликнул Зеев. — Что такое тмин?

— Так называются, дорогой друг, маленькие черные зернышки на тминном хлебе, — продемонстрировал свою знаменитую эрудицию Дольникер, сопровождая ответ саркастической улыбкой, — ну, что скажете?

— Я скажу, что скоро сезон дождей.

— Ничего. Запасемся зонтиками.

— Извините, — промямлил Шолтхайм, скользя смущенным взглядом между политиком и его секретарем, — о чем вы говорите? В этой деревне нет ничего особенного. Это совершенно изолированное место, просто кусок болота. Я вспомнил его лишь потому, что вы спросили… Я не понимаю…

— Как называется это место?

— Эйн Камоним. Тминный ключ, — смущенно пробормотал Шолтхайм.

Глава 2

Где-то в стране

Большой грузовик «Тнувы» мчался по извилистому шоссе Верхней Галилеи. Дольникеру и его секретарю поездка, длившаяся с утра, уже успела изрядно поднадоесть. Они сидели в кабине, прижавшись друг к другу, время от времени разминая затекшие мышцы. С подъемом в горы пейзаж стал однообразным, солнце нещадно раскаляло кабину.

— Дружок, — обратился Дольникер к водителю, — сколько еще осталось до Эйн Камоним?

— Минимум два часа, господин. От развилки поедем по грунтовке.

— Почему не строят шоссе до конца? — поинтересовался секретарь.

Водитель объяснил, что, кроме него, никто туда не ездит.

— Слышите, Дольникер, — заметил секретарь, — я же говорил, надо было ехать на нашей машине.

— Храни нас Бог, — ответил Дольникер, — но как бы я смог остаться инкогнито, если бы приехал на машине партии? Я надеюсь, — обратился он к водителю, — что и вы будете держать все в секрете.

Лицо водителя приобрело торжественное выражение. Политик вынул из желтого портфеля газетные вырезки и глянул в них:

«Амиц Дольникер отправляется в отпуск

Амиц Дольникер отправился в оздоровительный куда-то пределах страны. Хорошо осведомленные источники связывают его внезапное исчезновение с распространяющимися в столице слухами о предстоящих международных переговорах на высоком

Сердце политика радовалось этой «сенсации». Никто не знает, где он. В этом есть элемент тайны, которая всегда пробуждает общественный интерес.

— Дружок, — спросил он водителя, — когда в деревню приходят утренние газеты?

— Не приходят.

— А как же следят жители за происходящими событиями?

— Не следят.

Странное молчание воцарилось в кабине.

— Прекрасно, — заметил Дольникер слабым голосом, — это будет полнейший перерыв — для моего выздоровления. Без прессы, без шума…

— И без электричества, — добавил секретарь.

— Вам там понравится, — утешил водитель, — вы будете среди порядочных и тихих евреев, живущих своей жизнью и совершенно не интересующихся этим безумным миром. Говорят, что их предки были лесорубами в Русинских лесах в Северной Венгрии и во время погромов они наняли какого-то агента, обещавшего вывезти их в Америку. Но он был сионистским функционером и вместо Америки привез их сюда. Потом они получили деньги от барона Ротшильда и поселились в этом сумасшедшем месте. Говорят, они еще долгие годы думали, что находятся в Америке. Вообще-то, если вникнуть в суть дела, неважно, что думают в этом забытом Богом месте.

Водитель разразился веселым смехом, и Дольникер начал нервничать.

Он достал из потертого портфеля карту, расстелил ее на коленях и стал старательно выискивать район их пребывания.

— Господа, — воскликнул он через некоторое время, — мне не удается найти здесь никакого Эйн Камоним!

— Может, картографы еще не открыли деревню — заметил водитель, — она затеряна меж гор. Может, видели ее с самолета, но подумали, что это уже Ливан.

— Как белые пятна на карте Центральной Африки, — заметил секретарь.

В эту минуту машина свернула и чуть не врезалась в бурую стену, что шла вдоль дороги. При повороте секретарь ударился головой о зеркало водителя, и мир померк в его глазах.

— Что это? — испуганно завизжал Зеев. — Я ничего не вижу! Я 

* * *

— Погодите, — сказал водитель, включив фары. Машина ползла по темной пещере, усыпанной крупными камнями. Порой машину сотрясало, как лодку в бурном море.

— Свободу! — закашлял Зеев, очищая брюки от пыли. — Свободу!

— Во всяком случае, — оправдывался Дольникер, — пейзажи здесь прекрасные. Жалко, фотоаппарат не взяли.

Вид был действительно потрясающий. Дорога в пыли петляла среди гряд скал, а между ними виднелись дубовые рощи, воздух стал остросвежим, с севера дул ветерок.

— Знаменитая Гора Потопа, — указал водитель на черную покрытую льдом скалу, гордо возвышающуюся над землей, — в период дождей отсюда спускаются бурлящие потоки, как при Потопе…

Если бы не земляная плотина, которую построили жители деревни, потоки просто стерли бы ее с лица земли…

— Прекрасно, правда, Зеев? — воспламенился Дольникер. — И вправду, человек должен иногда возвращаться к природе.

— Извините, — прошептал Зеев, — мне надо быстро… выйти…

Машина остановилась, и Зеев, пораженный морской болезнью, вышел, медленно подошел к краю шоссе, снял очки и облегчил желудок. Дольникер тоже вышел из машины и обозревал окрестности, радуясь жизни.

— Смотри, дружок, — Дольникер указал водителю на Зеева, — это напоминает мне историю одного резника, которому не разрешали дуть в рог-шофар в праздник Рош ха-Шана. Несчастный пошел к раву и плакался ему.

«Рабби, рабби, — жаловался резник, — ну почему мне не дают дуть в шофар?»

И что же ответил рав, господа?

«Потому что ты не окунался в микву».

Резник стал оправдываться:

«Рабби, вода очень холодная, ой, холодная».

Рабби отвечает:

«Ойф калст бласт мен ништ»[1]. Ха-ха-ха.

Дольникер разразился громовым смехом, так что его глаза совсем скрылись в окружающих их морщинах. У водителя на губах тоже появилась глуповатая улыбка. Зеев закончил свои дела и неверным шагом вернулся.

— Дружок, если ты так слаб, тебе тоже не мешает отдохнуть. Даже ради этого стоило сюда приехать.

Зеев не ответил. Машина продолжала свой путь. Пейзажи стали более окультуренными, между рощами появились зеленые пятна возделанных полей.

— Вот и тминные поля, — объяснил водитель, показав на низкие кусты, растущие в беспорядке на маленьких участках земли. — Ну а теперь берегитесь — дорога будет хуже.

Машина миновала горную цепь и, повизгивая тормозами, начала спуск. Внизу, в долине, виднелись домики из неотесанного камня.

— Это деревенская околица, — заявил Дольникер.

— Нет, господа, это деревня и есть, — ответил водитель.

* * *

Ветер вдруг прекратился, и воцарилась приятная тишина. Через несколько минут послышался лай собак, то тут, то там стали поодиночке появляться крестьяне, возвращающиеся с работы. Это были плотные загорелые мужики с тяжелой походкой. На них были черные штаны, белые рубашки с застегнутым воротником и сапоги. Все это напоминало одежду украинских крестьян. На женщинах были длинные юбки, развевавшиеся в такт шагам. Жители приветствовали машину кивками, не меняя ритма движения.

Дольникер сдвинул берет на лоб и надел черные очки. Секретарь беспокойно высунулся из окна. Он был почти в панике.

— Послушай, — обратился он к водителю, — какой транспорт ходит

— Транспорт? — удивился водитель. — Я же уже сказал — нет транспорта.

— Когда вы сюда вернетесь?

— По-разному бывает. Вообще-то, я приезжаю раз в два месяца, но иногда меня и раньше вызывают. Когда голубей посылают.

— Каких еще голубей?

Водитель вынул из-под сиденья клетку с двумя белыми голубями.

— Они летят прямо в контору «Тнувы», — объяснил он застывшему от удивления секретарю, — и это значит, что пора ехать. Ведь связи с деревней нет.

— А пешком?

— Неделю, если не больше, до ближайшего поселения.

Машина остановилась у низенького домика, стоявшего в нескольких сотнях шагов от остальных домов. На домике красовалась вывеска русскими буквами.

— Господи! Здесь что, еще по-русски говорят?

— Да нет, читайте, что написано.

Написано было, как оказалось, русскими буквами на иврите: «Склад».

— Они говорят на иврите, но большинство еще предпочитают писать русскими буквами.

Дольникер и Зеев переглянулись со смешанными чувствами. Из глубины склада вышел человек, поприветствовавший водителя кивком, и внес клетку с голубями в здание. Затем водитель и молчаливый обитатель деревни стали выгружать ящики из машины. Дольникер и его правая рука следили за передвижениями грузчиков, но вскоре терпение политика лопнуло:

— Дружок, а где здесь гостиница?

— Гостиница? Сюда никогда никакие гости не приезжают.

— А где же мы будем ночевать?

— Понятия не имею. Но вам надо поспешить, господа, деревенские часы показывают полвторого

Водитель махнул рукой в сторону плоского камня на обочине, в центре которого торчала палка.

— Что это? — в ужасе спросил Дольникер.

— Солнечные часы деревни.

— Когда вы едете назад? — в ужасе спросил Зеев

Тут мимо них проехала разбитая деревенская телега, запряженная старым мулом. Водитель остановил ее движением руки.

— Эти господа хотят провести здесь несколько дней, — сказал водитель высокому мужику, сидевшему на куче зеленых стеблей и курившему трубку, — ты можешь их куда-нибудь отвезти?

Возчик кивнул.

— Здесь все такие молчаливые? — спросил Дольникер, пока водитель грузил их чемоданы на телегу.

— Нет. Другие говорят еще меньше. Но вам повезло: эта телега — единственная в деревне. Садитесь.

Телега двинулась по главной улице и остановилась у белого двухэтажного здания. Возчик указал трубкой на дом, и гости слезли с кучи тминных стеблей.

— Сколько мы вам должны?

Возчик пожал плечами.

— Должны! Я вас не знаю.

уехал. Дольникер топтался в смущении. Его охватило неизвестное ему до сих пор ощущение одиночества и заброшенности. Однажды, в аэропорту Бомбея, он чувствовал что-то подобное, когда встречающий прибыл с опозданием на шесть часов.

Вдруг стало холодать. Дольникер застегнул воротник пальто и надвинул берет еще ниже на лоб.

— Зеев, зайди, дружок, и попроси две отдельные комнаты.

Секретарь пожал плечами и направился к двери.

— Я настойчиво прошу соблюдать мое инкогнито, — прокричал вслед политик, — ни в коем случае не говори, кто я, — ну, ты же понимаешь.

— Понимаю, Дольникер.

Зеев зашел в помещение. Это был длинный зал с толстыми деревянными потолочными балками, несколькими неотесанными стульями и котами, бегавшими под столом. Из соседней кухни шел густой пар, остро отдающий луком. У входа на кухню стоял пузатый мужчина, глядевший как-то вкось, зa спину вошедшего.

— Здравствуйте! Я — секретарь Амица Дольникера, я прибыл с Амицом Дольникером только что. Амиц Дольникер ждет на улице. Я и Амиц Дольникер просим две комнаты — одну для меня и одну для Амица Дольникера.

Владелец трактира часто мигал, не отвечая. Секретарь было решил, что этот человек просто смущен появлением такого высокого гостя.

— Я и Амиц Дольникер намерены провести здесь достаточно долгое время, — энергично добавил Зеев, — и не надо задавать лишних вопросов. Удовлетворитесь фактами.

— Малка, — закричал трактирщик, — иди сюда, дорогая, я ничего не понимаю.

Дородная женщина вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Двое большеголовых мальчишек, очень похожих друг на друга, появились перед Зеевом. Они рассматривали его со всех сторон с раскрытыми ртами.

— Ну что, так тяжело понять? — рассердился Зеев. — Амиц Дольникер желает отдохнуть в вашей деревне.

— Отдохнуть? — удивилась женщина. — Если хотят отдохнуть, ложатся в постель.

— Вот! Нужна комната для Амица Дольникера.

— Черт побери, — взорвался трактирщик, — кто это?

— Вы хотите сказать, что никогда не слышали об Амице Дольникере?

— Мы слышали, что он стоит снаружи. Может, вы его позовете, потому что вас, при всем уважении, понять невозможно.

Зеев потоптался.

— Может, вы выйдете и проведете господина Дольникера внутрь?

— Почему? Он что — сам ходить не может?

— Господа! Господин Дольникер — центральная фигура у нас!

— Где?

— Сейчас он — зам. гендиректора Министерства развития.

— Какого директора?

— Генерального… В правительстве…

— Мы такого директора не знаем. Мы знаем только господина Шолтхайма, директора «Тнувы». Но это — такой большой человек, что больше его во всей стране нету. Так, может, ваш господин из водопроводной компании, которая нам воду поставляет? — добавил трактирщик с дрожью в голосе. — Он

Зеев вышел за Дольникером, сидевшим на чемоданах.

— Они не догадались, кто я?

— Нет, они пока ни о чем не догадываются.

* * *

Вечером гости сидели за «общим столом» в трактире. Так жители деревни называли свои субботние посиделки. Столы были сдвинуты вместе и покрыты белыми скатертями, на них были расставлены бутылки с вином, жестянки с гвоздиками. За столами сидели около восьмидесяти человек и ужинали. После ужина, объяснил трактирщик таинственным гостям, жители деревни имеют обыкновение сидеть до утра, распевая грустные песни под гитару старого сапожника.

Дольникер и его секретарь были жутко вымотаны борьбой с трактирщиком. Элипаз Германович никак не мог взять в толк, почему именно у него просят две комнаты и что делают здесь городские господа. Лишь после часа уговоров и угроз он согласился предоставить им одну комнату на втором этаже, рядом со своей спальней. Однако Дольникер намекнул энергичным движением руки, что понятных соображений не может жить в одной комнате еще с кем-то. Поэтому Зеев устроился в большом доме сапожника, как раз напротив трактира, ибо сапожник тоже мог предоставить для ночлега лишь одно место…

Комната Дольникера была обставлена с первобытной простотой: два шатких шкафа, две железные койки и единственный кухонный табурет. Малка, жена трактирщика, вынула вещи постояльца из чемодана и положила их в шкаф при слабом мерцании нефтяной плошки. Сам государственный деятель молча стоял на узком балкончике и глядел из-под темных очков на большой ухоженный сад, расстилавшийся внизу. Близнецы потянулись за ним на балкон, тоже долго стояли молча, затем один из них не выдержал и дернул гостя за край пальто:

— Дядя, ты слепой?

— Нет.

На этом разговор завершился.

* * *

Гости сидели за столами в странной тишине. Они были поглощены едой и питьем как люди труда, понимающие важность питания, и, кроме скрипа ножей, в зале не было слышно никакого шума. Раздавалось лишь скрипучее монотонное чавканье Дольникера, который хватал и жрал телятину с огурцами и редькой. Порой секретарь поглядывал вокруг с тревогой, смешанной с отчаянием. В высоких кругах было известно, что Дольникер ест, издавая шум испорченной водяной мельницы, и с этим ничего нельзя поделать. На дипломатических приемах и на пышных пирах секретарь еще мог как-то решать этот вопрос: когда Дольникер ел или ковырял в зубах, оркестр по указанию секретаря играл веселые мелодии. Но теперь Зееву оставалось возлагать надежды лишь на терпение окружающих. Они, однако, никак не реагировали на звуки перемалывания пищи, издаваемые политиком, и вообще на его присутствие.

Сам высокий гость тоже это заметил.

— Я знал с самого начала, что мне не удастся сохранить инкогнито, — прошептал он Зееву в процессе пережевывания, — они меня раскусили.

— Откуда вы знаете, Дольникер?

— У меня глаза есть. Они меня ценят до такой степени, что просто не осмеливаются на меня глянуть. Это — высшая степень уважения, можно даже сказать, несколько болезненная, обожание. Поверь мне, друг, этот досадный культ не соответствует моему духу, я люблю, чтобы люди в моем присутствии вели себя свободно, как с равным. Я полагаю, что внесу свой вклад в облегчение создавшейся атмосферы, если скажу этим людям несколько слов…

Вилка выпала из рук Зеева.

— Нет! — закричал он в панике. — Не надо ничего говорить, Дольникер!

— Но почему?

Политик встал. Он уже четыре дня не произносил ни одной речи, и предоставившаяся возможность как бы возвращала ему всем известную энергию. Глаза Дольникера метали молнии. Он поднял свой стакан и сказал сильным голосом:

— Жители деревни Эйн Камоним! Дамы и господа, пожилые и молодежь, старожилы и новые репатрианты! Позвольте начать с выражения глубокого удовлетворения, вызванного вашим эмоциональным приемом. Мне дорога честь, которую вы мне оказали, хотя я к этому вовсе не стремился. Я приехал сюда отдыхать, а не праздновать. Я призываю вас обращаться со мной без всяких правил церемониала, и не нужно сбрасывать с плеч груз повседневных забот текущего момента…

Тут-то оно и случилось.

Сапожник, давний вдовец с буйной шевелюрой и широкой челюстью, нарушил общую тишину и прикрикнул мощным голосом на выступающего:

— Тихо, люди едят!

В сердце престарелого политика проснулся дремлющий «лев Кнессета»:

— Да, мой друг! Тишина, душевное спокойствие — и хлеб на столе! На этих основаниях зиждется мир рабочего человека…

Тут уже все начали рассерженно орать:

— Эй ты, заткнись! Кто это? Кто его пустил?

Зеев вытащил пораженного шефа на воздух.

— К сожалению, Дольникер, — сказал он, задыхаясь, — хотите вы того или нет, в этой деревне вы останетесь

Глава 3

Неверие

Тяжелые дни настали для наших отдыхающих.

Со времени происшествия за «общим столом» оборвались все связи между политиком и его секретарем и населением деревни. Гости вынуждены были проводить свое свободное время, как правило, в одиночестве или друг с другом. Никогда ранее им не приходилось сталкиваться в отпуске с таким бездельем.

— Дружок, — взорвался однажды Дольникер во время прогулки туда-сюда по деревне, — это вообще не деревня, это заплесневелая дыра! Жители не только отстали на сотни лет в смысле цивилизации, но и ужасающе неразвиты в интеллектуальном плане!

Секретарь перекатывал носком обуви попадавшиеся по дороге камешки.

— Я к тебе обращаюсь, Зеев! Почему ты такой невнимательный?

— Я всю ночь не сомкнул глаз, Дольникер. Собаки лаяли, цикады свиристели, да и петухи здесь, как видно, начинают кричать в полночь.

— Это еще что по сравнению с тем, что мне пришлось испытать, дружок! В моей комнате полно мышей, а коты орут хором на крыше. Когда я в конце концов уснул с помощью двух таблеток снотворного, то проснулся от того, что кто-то меня схватил и тормошит, ибо я, по его утверждению, громко храплю. И только тут выяснилось, что кто-то еще живет со мной в комнате и спит на соседней кровати. Это, да будет вам известно, деревенский пастух, тупой родственник хозяина дома. Вы слышали когда-нибудь, товарищи, о таком вопиющем отсутствии такта?

— Послушайте, Дольникер, я предлагал в свое время поехать в Швейцарию на пару месяцев, но вам захотелось именно сюда…

— Кому захотелось? — вскипел Дольникер. — Мне?

— Да, вам, Дольникер!

— Ну и что? — прокричал Дольникер, и его лицо покраснело. — У меня нет права немножко отдохнуть?

— Тоже мне отдых! Представьте себе, Дольникер, что было бы, если бы у вас, не приведи Господь, начали болеть зубы в этом забытом Богом месте…

Они не прошли и десяти шагов, как Дольникер почувствовал нарастающую боль в одном из коренных зубов справа, и его раздражение по отношению к секретарю сразу сильно увеличилось. Он давно бы бросил надоевшего молодого человека, если бы в этой деревне нашлась хоть одна живая душа, достойная и готовая с ним поговорить. Сидеть в комнате политику не хотелось, так как большеголовые близнецы непрерывно действовали ему на нервы. Отношение Дольникера к детям было установлено раз и навсегда. У его жены детей быть не могло, и политик в свое время принял это к сведению с чувством облегчения, ибо всегда полагал, что дети могут стать камнем преткновения на его пути. Однако близнецы проявляли к нему неисчерпаемый интерес и не сводили с него круглых глаз.

— Как вас зовут, молодые люди?

— Мейдад! — сказал один.

— Хейдад! — сказал другой.

Как продолжать дальше, Дольникер не знал. Он мог часами выступать перед молодежью любых возрастов и движений, но никогда не специализировался на разговорах с детьми.

— Вы похожи друг на друга, — отметил он в конце концов, и близнецы разразились смехом.

— Неправильно! Хейдад больше похож!

Они тут же убежали на улицу. Дольникер отметил, что нахальство детей берет начало в мировоззрении взрослых, тем более что жители деревни не проявляли к нему никакого интереса. Эти крестьяне уходили на свои поля с рассветом и возвращались домой размеренным шагом в вечерней мгле. Если они встречали политика на улице, то даже бровью не вели, и Дольникер как будто задыхался от такого невнимания.

Во вторую ночь он уже не мог сдержаться. Когда крупногабаритный пастух с шумом упал в свою койку, политик набрался смелости и обратился к нему со следующими словами:

— Извините, Миха, за то, что я помешал вам в столь позднее время, ибо вы устали, однако можно ли мне поинтересоваться, производится ли доение коллективно или же каждый крестьянин доит свою корову в индивидуальном порядке?

— Чего? — спросил Миха, и этот немедленный ответ, несмотря на некоторую туманность, поощрил политика на другие вопросы того же рода. Однако шум, издаваемый ноздрями пастуха, положил конец надеждам Дольникера.

— Примитивная скотина, — процедил политик в удушающую ночную мглу и попытался немного поговорить сам с собой, однако вынужден был прекратить, так как выяснилось, что слушать он не умеет.

* * *

Политик и его секретарь сидели в зале трактира, поглощая обильный завтрак. Питанием оба были довольны, и единственная их жалоба была на то, что Малка использовала слишком много тмина. К тому же их несколько смущала просьба экономить воду, поступавшую в деревню в ограниченных количествах. На кухне часто появлялся жидкобородый худощавый молодой человек, одетый в черное, заглядывавший в горшки с безразличным выражением. Дольникер попросил толстого Элипаза объяснить это явление, и ему сказали, что это — деревенский резник[2], который по собственной инициативе осуществляет контроль кашрута в трактире.

— У вас кошерная кухня?

— Нет, — ответил трактирщик, — с чего бы ей быть кошерной?

— Тогда зачем же кухня под контролем резника?

— Потому что раввин в такую маленькую деревню не поедет.

— Я с ума сойду в этой дыре, — обратился Дольникер к секретарю, — ты что-нибудь понимаешь?

— Конечно. Это у них такая красивая традиция из Русинских гор. Кстати, резник служит также и учителем детей деревни.

— Откуда ты знаешь?

— Я беседовал об этом с дочкой сапожника…

— Беседовал? — Дольникер перестал есть, и его рот наполнился слюной от зависти.

— Зеев, — сказал он хрипло, — эта анекдотичная ситуация не может далее продолжаться! Я прошу безотлагательно связаться с председателем местного совета. Я не требую для себя официального приема, но все же есть границы…

— Господин Элипаз, — обратился секретарь к трактирщику, — я хочу поговорить с председателем совета…

— Когда? — удивился трактирщик и заморгал. — У нас такого нету.

— Почему?

— Малка, иди сюда, душечка, я опять ничего не понимаю.

На удивление сдержанный Дольникер повторил свой вопрос в присутствии женщины, пытаясь сформулировать его как можно более понятно:

— Итак, госпожа, кто ведет дела в деревне?

— Какие дела?

— Общественные.

— У нас таких нету.

— Господи! Есть ли здесь персонал, что заботится о порядке, информирует жителей, когда придет машина из «Тнувы»?

— Это делает не персонал, — отвечала Малка, — это делает местный цирюльник во время бритья.

* * *

Вечером Дольникер отправился в парикмахерскую. Впрочем, его двухдневная щетина оправдывала визит. Цирюльня находилась рядом с трактиром, в передней части дома цирюльника Залмана Хасидова. Дольникер посетил парикмахерскую, будучи в плохом расположении духа. Зубная боль вчера быстро утихла, когда выяснилось, что внизу слева остались лишь искусственные зубы.

В маленькой парикмахерской уже сидели в тесноте около дюжины крестьян. Они ждали молча, что не соответствовало духу помещения. Худой резник раскачивался в углу, тихо бормоча слова молитвы. Таким образом, присутствующие составляли миньян[3].

Политик уселся на краешке стула, не вызвав никакой реакции окружающих.

Через несколько минут вошел ширококостный сапожник — только сейчас Дольникер выяснил, что он хромает, — и сказал цирюльнику как бы между прочим:

— Две коробки деревянных гвоздей номер три.

Низенький и совершенно лысый цирюльник записал что-то в толстую тетрадь, а сапожник уселся без слов рядом с Дольникером.

«Даже если он мне на затылок усядется, я ему ни слова не отвечу», — подумал Дольникер, вспомнив хамское поведение соседа. Однако с течением времени тишина стала невыносимой.

— Дружок, — обратился Дольникер к сапожнику, — вы сапожник в деревне?

— Да.

— Тогда почему вы просили гвозди у парикмахера, можно спросить?

— Для ремонта башмаков.

Снова наступила тишина, и Дольникер почувствовал, как растет немое напряжение. Вдруг политик встал и удивил присутствующих просьбой пропустить его без очереди, так как состояние его здоровья постоянно ухудшается. Все согласились с некоторым удивлением, и политик уселся перед поблекшим зеркалом.

— Бритье, прическа?

— Только бритье, дружок, надеюсь, ваша бритва достаточно остра, извините, так как моя щетина весьма упрямая, по правде говоря, я обычно бреюсь электробритвой, и моя кожа не привыкла к бритве. Но, возможно, это со временем пройдет. Почему вы не просите провести электричество?

— Просим, — ответил цирюльник, тщательно намыливая широкой кистью щеки политического деятеля.

— Когда вы просили, позвольте узнать?

— Двадцать пять лет, каждый год.

— И что?

— Вопрос рассматривается.

— Этот вопрос обязательно должно обсудить правительство. — Дольникер повысил голос, невзирая на лезущее в рот мыло. — Оно прилагает максимум усилий во всем, что касается развития регионов, однако, поверьте мне, товарищи, у нас есть другие, не менее неотложные заботы. Разумеется, здесь не время и не место углубляться в проблему, что важнее — наращивание мощностей промышленности или удовлетворение растущих потребностей населения. Лично мне кажется, что важно и то и другое. И в этом вопросе я, господа, полагаюсь на отчет, который я подал в конце зимы 1952 года в качестве инспектора по вопросам энергетики и топлива…

— Закончили, — сказал цирюльник, вытирая щеки политика.

— И подстричь. Итак, как я уже отмечал ранее…

— Извините, господин, у меня времени нет.

* * *

Дольникер вышел из цирюльни спотыкаясь и неподстриженным. Внутри, как прежде, все молчали. Крестьяне сидели на скамьях, курили трубки.

— Кто это? — спросил один из них через некоторое время.

— Он живет в трактире непонятно почему.

— Приехал с чемоданами. — Резник прекратил на мгновение молитву.

— Болтают, он вроде артиста, говорит стихи вслух.

— Он больной, — объяснил резник, — а молодой — его опекун.

С этим все были согласны.

— Опекун спит у меня, — заявил сапожник, — он сказал моей дочке, что старик — какой-то политик или что…

— Почему?

— Ну, это у него профессия.

Это было присутствующим неясно.

— А что это — политик или что?

— Ну, это, — объяснил парикмахер, считавшийся в деревне образованным, — дает приказы почти как

— А с чего он живет?

— Наверно, у него земля есть.

— Я таких знаю, — сказал сапожник, — сдают землю в аренду и живут себе припеваючи.

— Ну и пусть едет уже домой, — сказал цирюльник, — он мешает.

— Правильно, — подтвердили присутствующие, — мешает.

* * *

Дольникер пересек улицу с судьбоносной решительностью и, не постучав, зашел в дом сапожника. В это время секретарь находился в обществе молодой девушки. Они сидели на резном сундуке в углу первой комнаты, и беседа между ними носила весьма личный характер.

Появление политика привело к некоторой отчужденности двух молодых людей. Секретарь поспешил надеть очки. Блондинка с детским наив выражением на лице продолжала глядеть на Зеева, как будто он был воплощением какого-то юного бога. Дольникер нетерпеливым жестом подозвал секретаря:

— Зеев, — хрипло прошептал он на ухо секретарю, — я не желаю оставаться даже еще день в этой заплесневелой дыре, где даже цирюльники глухонемые! Ты, дружочек, можешь остаться, если хочешь, но если ты склонен присоединиться ко мне, собирай-ка вещи, дорогой, и завтра утром уедем отсюда!

— Вещи уже сложены, — ухмыльнулся Зеев и, не обращая внимания на девушку, направился вместе с шефом к трактиру.

— Деревня находится в жутком политическом состоянии, — объяснял Дольникер по дороге мотивы своего решения, — после сорока лет моей деятельности, планирования и трудов я должен растрачивать свое дорогое время среди этих безграмотных! Даже электричества у них здесь нет, ни одной газеты…

— Слава Богу, — вздохнул Зеев с облегчением, — завтра в обед закажем места в какой-нибудь швейцарской гостинице.

— Я согласен. И не удивляйся, пожалуйста, если в будущем я не буду прислушиваться к твоему мнению насчет отдыха и выздоровления…

Секретарь не ответил, ибо есть минуты, когда одно неверное слово может испортить всю строку. В приподнятом душевном состоянии оба упаковали вещи политика, ободренные приближающимся освобождением. Затем Зеев вприпрыжку направился к Элипазу, чтобы уладить счета. Сказать по правде, и трактирщик проявил признаки облегчения, услышав об отъезде гостей.

— За питание я беру шестьдесят грошей, — сказал он, — и удачной дороги, господин опекун.

Зеев заплатил однолировой бумажкой. Элипаз дал ему сдачу полулирой времен британского мандата, которая давно вышла из обращения. Когда Зеев попросил объяснений, ему сказали, что эти деньги еще ходят в деревне, а новые деньги они называют «деньги Тнувы», потому что водитель почему-то только их принимает. Зеев не стал вникать в это странное явление, но нетерпеливо поинтересовался, откуда можно позвонить по телефону.

— Телефон? — Элипаз начал косить. — Что значит телефон?

Зеев тут же погрустнел. В радости от предстоящего отъезда он упустил из виду некоторые детали.

— Как отсюда письма посылают? — спросил он сдавленно, на что Элипаз пояснил, что уже двадцать лет отсюда нет почтовой связи с большой землей. Раньше еще ходили в Цфат раз в полгода, чтобы получить письма из внешнего мира, но вскоре от этого излишества отказались.

— А зачем письмо? Если кто-то хочет срочно послать открытку к празднику, можно попросить водителя «Тнувы».

— Конечно, — прошептал Зеев и тяжелыми шагами направился вверх по лестнице.

* * *

В полвторого ночи Дольникер выскользнул из постели, где лежал одетый, и на цыпочках вышел на улицу. Зеев уже ждал его, спрятавшись за тополем.

Оба были напряжены так, что дыхание перехватывало. В сильном волнении они молча пересекли улицу, держась за руки, чего никогда не делали ранее.

— Дольникер, идите обратно, я все сделаю сам, — прошептал Зеев.

— Нет, я должен быть уверен, что все сделано надо.

Они вышли на околицу деревни, перебегая в лунном свете от дерева к дереву, как принято в подобных случаях, но когда миновали последние дома, послышался раздраженный лай, и две собаки увязались за ними. Дольникер не терпел собак и в прежней жизни, в особенности после того, как его в прошлом году укусила подлая собака персидского посланника на Сельскохозяйственной конференции стран Азии. Политик стал кидать в этих зубоскалов комьями земли и проклинать их разными нехорошими словами, пока поднявшие скандал животные не вернулись к местам постоянного обитания с поджатыми хвостами.

— Все я должен делать сам, — приятным тоном бросил Дольникер обвинения в адрес секретаря.

Они дошли до склада и вздохнули с облегчением. Голуби спокойно спали, время от времени издавая воркующие звуки. Дольникер вынул из кармана послание и перечитал его:

«Спасите! Срочно пошлите машину забрать нас!

— Может, добавить, чтоб прислали и репортеров? — спросил Зеев, взбираясь по лестнице, прислоненной к стенке голубятни, но Дольникер прижал палец к губам. — Все равно ведь приедут.

Дольникер с любовью рассматривал спящих птиц, которым было суждено спасти их из этой ловушки, называемой Эйн Камоним. Зеев открыл окошко голубятни и дрожащей рукой вынул оттуда одного голубя. Птица вздрогнула, затрепетав крыльями, и Зеев чуть было не упал с лестницы, однако удержался, и ему удалось, с поглаживанием и уговорами, спуститься вместе с сизой птицей спасения вниз. К ноге голубя привязали послание и выпустили его на свободу.

— Давай! — ласково сказал Зеев и подбросил голубя вверх, однако сонная птица сделала круг над их головами и с ласковым воркованием уселась на плечо Дольникера. Политик, чуть не лопаясь от злости, сломал прутик с куста у дороги.

— Давай лети, а то хуже будет! — Дольникер хлестнул птицу прутом с такой силой, что сторож склада проснулся и вышел с черного хода.

— Кто это там? — закричал он, надевая штаны, и его внезапное появление коренным образом изменило расстановку сил. Испуганный голубь поднялся и исчез в ночной мгле, а два преступника сжались, насколько это было возможно, и удалились в направлении деревни. Крики сторожа подхлестывали их до такой степени, что они прокладывали дорогу напрямую через колючую живую изгородь. К тому же месяц скрылся за облаками, и Дольникер упал в яму с дождевой водой, не говоря уже о Зееве, который шел, как первопроходец, впереди. После немой четвертьчасовой борьбы с разрушительными силами природы двое преследуемых остановились и в процессе сражения с налипшими колючками констатировали, что могли спокойно бежать по пустынной улице, идущей параллельно изгороди…

— Я удивляюсь, почему же ты не мог сделать все сам? — укорял Дольникер секретаря. — Зачем нужно было заставлять близкого тебе семидесятилетнего человека подвергаться подобным испытаниям?

Секретарь, тяжело дыша, протирал очки от грязи и ничего не отвечал. Они расстались молча и во враждебной атмосфере. Дольникер поднялся по деревянной лестнице, открыл дверь и, не снимая ботинок, плюхнулся в постель. В темноте его схва теплые руки, и чувственный женский голос прошептал:

— Дурачок! Муж спит в этой комнате!

Тут же зажглась спичка. Сильная мужская рука схватила Дольникера и потащила к двери. Затем Элипаз наподдал ногой по задней части политика, и тот полетел со всех лестниц.

Дольникер растянулся у входа и заснул на месте.

Глава 4

Следопыты в пути

Для Дольникера это была первая ночь нормального сна. Он лежал, скрючившись, у подножия лестницы и беспробудно спал без всяких снотворных. Проснулся он на рассвете от капель, падающих на голову. Малка, которая вставала рано, чтобы доить коров, наткнулась на политика во мгле трактира.

— Господин Дольникер, господин Дольникер, — шептала она ему в ухо, — я надеюсь, что вы не сильно побились…

Политик открыл глаза, но в первый момент ему не удалось «справиться с ситуацией». Он поглядел на женщину довольно глупым взглядом, попытался встать, но каждое движение причиняло жгучую боль в разбитых членах.

— Господи, — удивилась Малка, разглядывая порванную одежду политика, — как вы выглядите, господин Дольникер! Я не знала, что у вас была такая жестокая борьба. Ох уж эти мужчины, все вы одинаковы.

— Госпожа, — пробормотал Дольникер, — позвольте мне прояснить фатальную ошибку, которая случилась…

— О чем тут говорить, господин Дольникер? — улыбнулась Малка. — В следующий раз будете осторожней и дадите мне знать заранее…

Странное волнение охватило престарелого политика — смутное, непонятное чувство, забытое им уже лет тридцать, со времени назначения его районным секретарем партии. До того в нем еще бурлили неизвестные силы, но после этого назначения он прекратил растрачивать свое время на всяческих девушек, и эта проблема исчезла как бы сама собой. Дольникер громко смеялся каждый раз, услышав какую-нибудь двусмысленность, сказанную в высших партийных кругах или в Кнессете, однако эта сторона жизни представлялась ему слишком упрощенно. И теперь эта крупная и здоровая женщина полагает, что… он мог бы…

Дольникер посмотрел на женщину в совершенно новом аспекте. По ней совсем не было заметно, что она родила близнецов. Политик почувствовал вдруг желание сказать ей что-то теплое и очень остроумное.

— Ничего, — промямлил он, — что было, то было.

Малка понимающе улыбнулась. Она обняла Дольникера полными руками и помогла ему встать. Дольникер, объятый новыми сильными чувствами, поднялся по лестнице, охватив колышущиеся бедра женщины. Миха-пастух все еще спал. Малка перестелила постель Дольникера. В этот момент у него появилась мысль, что еще никогда женщина не стелила ему постель в его присутствии. Затем он вспомнил, что Геула делала это каждый вечер уже двадцать лет, а затем появилась дикая мысль, что его жена — не женщина, а мужчина. Он зачем-то попытался вспомнить Геулу такой, какой она была двадцать лет тому назад, и перед ним всплыл образ совершенно чужой женщины…

— Благодарю вас, госпожа, от всего сердца.

— Зовите меня Малка, господин Дольникер.

На устах Дольникера вновь появилась та самая глуповатая усмешка. Правую руку он, стесняясь, положил на колено, ибо там ткань штанов была сильно разорвана.

— Элипаз — просто зверь, — сказала женщина, — я предлагаю вам соврать ему, что вы случайно ошиблись дверью.

* * *

После того как она вышла, Дольникер улегся и заснул. Когда он проснулся, светило солнце и он был в комнате один. Несмотря на усиливающуюся боль, политик встал и поспешно умылся в глиняной миске, полученной от трактирщика. Затем Дольникер вернулся на исходную позицию, лежал и молча страдал.

Появление трактирщика положило конец его размышлениям.

— Я действительно не хотел, господин, — извинялся полный мужчина, — я вообще-то вспыльчивый, если дело идет о моей жене…

— Господа, — перебил его Дольникер, — да будет вам известно, что я зашел в вашу комнату по ошибке, ибо подумал, что это моя.

Нет, это выглядело неубедительно. Политик чувствовал, что его слова звучат на удивление фальшиво.

«Что делать, — подумал он, — не умею я врать, я человек слишком прямой».

Трактирщик поспешил справиться о здоровье секретаря.

— Дети, — крикнул он в окно, — прибыл уже опекун господина?

— Где там, — ответили снизу близнецы, — с чего бы ему прийти?

— Он не опекун, а мой личный секретарь, — заметил Дольникер.

— Секретарь? — спросил трактирщик. — Что значит — секретарь?

— Делает разные дела. Занимается текущими вопросами.

— Ну, значит — опекун.

— Пожалуйста, вызовите врача! — попросил Дольникер жалким голосом и демонстративно закрыл глаза. Элипаз старательно выровнял подушки у изголовья больного и вышел на цыпочках. Сразу же в комнату пробрались близнецы и занялись рассматриванием. Дольникер решил не реагировать и притворился спящим. Он услышал два тоненьких голоска:

— Его зовут Дольникер.

— Почему?

— Не знаю. Папа сказал, что он почти инженер.

— Когда инженер?

— Когда объясняет.

— А что такое инженер?

— Ну, псих.

Мозг политика работал на полных оборотах, но вникнуть в суть беседы он не мог. К его великому облегчению, вошедший в комнату Зеев обратил близнецов в бегство. Зеев принес деревянный поднос, нагруженный всякими вкусностями, и поставил его под носом больного.

— Госпожа Малка передает привет, но как вы выглядите, Дольникер! Вы действительно скатились с лестницы?

Дольникера охватило странное желание потрясти своего секретаря. Он притянул его близко-близко себе:

— Вчера я вернулся в буйном расположении — прошептал он с хитрым выражением, — короче, я зашел к жене хозяина дома…

— Понятно, перепутали двери.

— Боли жуткие, — вздохнул больной, — я так и знал, что это случится! Надеюсь, что сторож нас не узнал…

— Я подозреваю, что узнал…

— Господи! — испугался Дольникер. — Нам нужно немедленно опубликовать опровержение. Поче ты думаешь, что он узнал?

В комнате воцарилась тишина, слышно было лишь щелканье челюстей Дольникера.

— Давайте будем объективны, — предложил политик, — по сути, сторож сделал правильно, что обозначил свое присутствие. Вместе с тем надо признать, что жители деревни — в большинстве своем люди с хорошими намерениями, если забыть ту средневековую темноту, в которую они погружены. Они, по моему мнению, могут установить здесь цивилизованную и правильную жизнь. Однако отсутствие социальных рамок, центральной администрации и муниципальных органов весьма плачевно, господа…

— Главное, что наш голубь еще немного — и достигнет центра «Тнувы».

— Не перебивайте меня, пожалуйста, дружок, я знаю о ваших заботах. Разумеется, я далек от мысли излагать перед этими примитивными людьми мою партийную платформу или навязывать им политические убеждения. Ведь я появился здесь вовсе не как Дольникер-идеолог, но лишь в качестве уполномоченного, позвольте заметить, господа, всех партий с их тенденциями. Тем не менее в мои намерения входит раскрыть в рамках общего краткосрочного семинара перед жителями деревни Эйн Камоним некоторые из социально-государственных понятий. А теперь я с радостью готов выслушать ваше мнение.

— Послушайте, Дольникер, — осторожно сказал Зеев, — идея — это идея, но, к сожалению, через несколько дней мы отсюда уедем…

— А до тех пор будем сидеть сложа руки? Нет, дружок, Амиц Дольникер не останавливается на достигнутом! Если мне предоставляется возможность продвинуть деревню на пути прогресса хотя бы на шаг в идейном направлении, это уже не будет напрасной поездкой.

— Браво! — прокричал Зеев и мужественно пожал влажную руку политика.

Дольникер немного покраснел, как и всякий раз, когда чувствовал, что он все же чего-то стоит.

* * *

Когда прибыл врач, Дольникер уже слез с кровати и неровными шагами прохаживался по комнате, держась за больную поясницу. Врач, чисто выбритый мужчина средних лет с приятным лицом, поприветствовал больного.

— Герман Шпигель, — представился он, — очень приятно. Мне очень приятно лично познакомиться с господином инженером.

— Я не инженер. Меня зовут Амиц Дольникер.

Врач, никак не отреагировав на названное имя, уложил больного навзничь, долго рассматривал его ногти, заглянул в уши, затем раскрыл рот и проверил шаткие зубы:

— Вам шестьдесят?

Ответ подзадержался.

Когда ему второй раз отмечали пятьдесят восемь, ему было уже шестьдесят один, но он себя рассматривал как пятидесятипятилетнего, несмот на то, что, по сути, ему было шестьдесят семь. Свой шестидесятипятилетний юбилей он планировал на начало следующего года.

— Жуткие боли, доктор Шпигель, — пожаловался больной и спросил:

— Вы специалист по внутренним болезням?

— Нет, я ветеринар.

— Извините! — возмутился политик. — Есть здесь врач для людей?

— Конечно нет, — возмутился и Герман Шпигель, — какой сумасшедший поедет в эту дерьмовую деревню?

Ветеринар использовал полученную возможность и рассказал всю свою жуткую несчастную историю. Его вызвали в Эйн Камоним, когда здесь началась эпидемия болезни ртов и копыт. Он влюбился в одну из деревенских вдов, резник сделал им хупу, а тем временем машина «Тнувы» уехала…

— Так я застрял в этом проклятом месте, — исповедовался Шпигель, — я, блестящий интеллектуал центрально-европейского происхождения, живу здесь как скотина. У меня нет никакого общения, нет друзей, я не могу привыкнуть к условиям деревни…

— Сколько вы здесь?

— Тридцать лет. А откуда вы, господин инженер?

— Я не инженер, я — Амиц Дольникер.

Ветеринар всплеснул руками от удивления:

— Вы сказали — Дольникер! Господи!

Да, это было снова то сладкое головокружительное чувство, которого политик уже давно не испытывал.

— Не может быть! — воспламенился Герман Шпигель. — Вы родственник оптика Дольникера из Франкфурта-на-Майне?

Нет! — Дольникер высвободился из объятий. — Я не родственник никакого оптика! И вообще я ничей не родственник! Только у

* * *

Ветеринар велел больному неделю лежать в постели и накладывать компрессы на пораженные участки тела. В силу этого политик удостоился самого преданного ухода со стороны Малки, которая вся лучилась открытым обожанием человека, ради нее рисковавшего жизнью. Каждый раз, обращаясь к больному, Малка одаривала его заговорщической подбадривающей улыбкой, а ее ловкие пальцы передавали телу Дольникера пикантную щекотку, когда она меняла ему компрессы. Однако кроме этого никакого улучшения больной не чувствовал, оставаясь прикованным к постели. За исключением нередких сердечных приступов, Дольникер никогда не лежал подолгу. Это случилось лишь однажды, когда он в молодости был директором новой фабрики цемента и из-за операции язвы желудка вынужден был на несколько дней прервать свою активность. Однако, лежа на больничной койке, Дольникер бесконечно изводил себя мыслями о том, что без его поддержки производство цемента упадет. Он просил коллег по руководству немедленно известить его, если, не приведи Господь, кривая производства начнет снижаться. В таком случае он был готов встать и из могилы и появиться на предприятии, дабы придать делам нормальный ход.

Дольникер пролежал в больнице месяц, и за это время производство цемента возросло на 17 %. С тех пор он не болел. Его организм все болезни преодолевал самостоятельно.

На этот раз политик тоже не удержался и, встав на третий день, потащился вниз, на улицу. Зеев удивил его телегой, запряженной мулом, что стояла у входа в трактир. Это была та самая телега с молчаливым курильщиком трубки. Зеев нанял ее на две недели, однако быстро выяснилось, что тряска сельского транспорта доставляет больному слишком острые ощущения, и поэтому политик предпочел ковылять пешком, а телега медленно следовала за ним по улице.

Теперь он уже привлекал внимание прохожих, так как говорили, что он со своим опекуном пытался украсть голубя для жены трактирщика, и это вызывало у людей некоторое уважение. Оно выражалось в том, что крестьяне кивали ему при встрече, но во всем остальном они оставались теми же тихими, спокойными людьми с раздражающе размеренной походкой.

— Беспечность, — изрек Дольникер секретарю во время прогулки, — просто поразительная беспечность. У этих людей нет никаких общественных целей, нет даже тени организованной жизни, поэтому неудивительно, что они погружены в тотальную апатию. Одна сильная личность, у которой наличествует в душе чувство руководителя, сможет пробудить элементы общественной жизни и брожения в деревне, но где же эта личность? Может, сапожник?

— Я знаю… — рассеянно отвечал Зеев. — Во всяком случае, его дочь очень общественная.

— Тебя интересует только лишь прелюбодеяние, друг мой, — вскипел Дольникер, — я все должен делать сам…

Политик отвернулся от своего обленившегося секретаря и направился в сапожную мастерскую. Зеев уселся под большой липой, зажал меж зубов травинку и стал играть на ней, как на струне. Никогда ему еще не было так скучно.

* * *

Предприятие Цемаха Гурвица располагалось в стенной нише его дома и состояло из стола, двух табуретов, молотка, шила, смолы и нескольких колодок, разбросанных по полу. На одном из табуретов сидел пожилой человек с желтым лицом и забивал гвозди в подметку. Цемах Гурвиц только что вернулся с поля и надевал свой фартук. Вошедшего он поприветствовал легким кивком головы, а старик даже не поднял глаз на политика.

— Господа, — обратился Дольникер к сапожнику, — у меня есть пара приличных башмаков, и я хочу прибить к ним резиновый каблук для упругости ходьбы. Завтра я пошлю вам моего секретаря с обувью, если вы не возражаете.

— Не возражаем. Только не завтра, господин инженер.

— Я не инженер.

— Все равно не завтра. Нужно прежде заказать каблуки на «Тнуве» у цирюльника.

Тут политик сообразил, что момент истины настал. Старая лиса унюхала самое чувствительное место.

— Я удивляюсь, — сказал он, угощая Гурвица и его помощника сигаретами, — почему именно цирюльник ведет списки заказываемых товаров?

Сапожник и его помощник обменялись удивленными взглядами.

— Он ничего не ведет, он просто записывает, что ему говорят.

— Но ведь это важная функция общественной жизни, — выразил мнение политик. — Я далек от вмешательства в ваши дела, господа, но мне представляется, что и вы, господин Гурвиц, могли бы так же достойно выполнять эту функцию. И вы в вашем учреждении по ремонту обуви входите в непосредственный контакт с обитателями деревни. Задумывались ли вы над тем, почему цирюльник назначен уполномоченным по ведению списков, а не вы?

— Я уже думал об этом, господин инженер, и это действительно непорядок!

— И вы воспринимаете эту несправедливость без соответствующей реакции?

— Да, это меня все время беспокоит.

— Тогда давайте, господа, выйдем к вратам деревни и объявим жителям: «Я тоже обладаю ремеслом, как и цирюльник, и могу принять участие в ведении списков!» Сделаем это, товарищи?

— Только если тронусь умом, господин инженер, — спокойно ответил сапожник. — Действительно нехорошо, что это повесили на одного человека, но требовать от меня, чтоб я взял на себя дополнительную заботу, от которой каждый хочет избавиться? Извините, господин инженер, я пока еще не упал на голову.

Сапожник уселся за свой стол, взял молоток:

— Так пришлите, господин инженер, ваши башмаки с опекуном.

— Это мой секретарь, — отметил Дольникер и вышел из сапожной мастерской в отвратительном настроении. Он нашел своего опекуна распростертым под липой и извлекающим из стебля самые высокие звуки. Политик жутко разнервничался, таким он еще никогда не был. Он резко выхватил травинку изо рта Зеева и потащил его вдоль улицы.

— Горе деревне, где никто из жителей не желает возложить на себя общественные функции, — объяснил он в волнении, — неудивительно, что это место безвозвратно вырождается.

Зеев с беспокойством глянул на жилы, взбухшие на лбу политика.

— Только дефективные не видят, что здесь происходит! — ревел Дольникер. — Где здание совета, я вас спрашиваю? Где общественный сад? Где синагога? Где промышленная зона, черт побери! Это ненормально, товарищи, что такая большая деревня не имеет как минимум старосты!

— Зачем этим добрым людям староста? В самом деле, Дольникер, я не понимаю, почему вы должны о них заботиться.

— Но есть же совесть у человека! — сказал Дольникер, сбавляя тон. — Меня просто убивает то, что я не знаю, как вывести их из состояния болезненного равнодушия ко всему!

Он вдруг обернулся назад, в сторону сопровождавшей их со скрипом телеги.

— Мне кажется, пришло время избавиться от этого транспорта!

— Возможно, — ответил секретарь, задумавшись, — что именно это и есть решение…

Глава 5

Ободряющие признаки брожения

Дольникер познакомился с Зеевом шесть лет тому назад на собрании небольшого отделения молодежной организации. Политик имел обыкновение выступать и в незначительных отделениях партии, дабы продемонстрировать, что он не обходит их своим вниманием. Зеев, который был тогда координатором отделения, встретил политика следующими словами:

— Я рад приветствовать у нас Амица Дольникера — одного из основоположников нашего государства, создателя его образа, одного из основателей и архитекторов нашего движения, человека дела и в то же время творческого, доброй души товарища, известного своими достижениями борца, прокладывающего путь в будущее, человека, который является примером для всего нашего поколения…

Дольникер приметил молодого человека, усмотрев в нем недюжинные способности. После лекции он уединился с юношей и пробеседовал с ним до утра об организационных вопросах, проблемах дисциплины, планирования, экономики, безопасности. С тех пор Дольникер принял внимательно слушавшего юношу под свое покровительство. По личному указанию Дольникера никому не известного координатора в двадцать четыре часа перевели в центр, а через полгода политик повысил его в ранге до личного секретаря. Надо сказать, что всем известное чутье не подвело Дольникера и на этот раз. Зеев показал себя как способный секретарь, и со временем политик посвятил его во все свои дела и дал ему возможность идейного развития в процессе самостоятельного составления отчетов, речей и статей, на что самому Дольникеру времени не хватало. Молодой человек не раз поражал своего шефа свежими мыслями, и до самого Дольникера порой с опозданием доходила сущность предлагаемых секретарем идей. Вот и сейчас молодой человек с легкостью предложил решение проблемы:

— Вот теперь я вижу, что ты начинаешь держать руку на пульсе происходящего. — произнес Дольникер с осторожностью, — мне интересно, каким образом ты дошел до этой мысли?

— Очень просто, Дольникер: ведь мы оба заметили, что жители деревни не особо довольны тем, что им приходится идти к своим полям и возвращаться оттуда пешком, вследствие чего они приходят домой достаточно уставшими. Вот я и подумал: если предоставить в распоряжение старосты какой-нибудь транспорт, по образцу высокопоставленных чиновников, может, это станет дополнительным стимулом для кандидата на эту должность.

— Ты выдержал испытание, дружок, как раз об этом я и думал, когда сказал, что, по моему мнению, первым шагом должно стать пробуждение у них стремления к транспорту. вот я стал развивать эту мысль и решил воплотить ее в жизнь…

Дольникер замедлил ход так, что телега догнала их.

— Товарищ, — обратился он к возчику, — вы не возражаете, если вместо нас вы будете возить кого-нибудь другого?

— Нет, — ответил курильщик трубки, — как раз наоборот.

* * *

В тот вечер Дольникер болтался меж домов, пока последний клиент не покинул парикмахерскую. Залман собирался закрывать ставни, и его коротышка жена выметала с пола остатки волос, когда политик ворвался внутрь и уселся перед мутным зеркалом.

— Каковы виды на урожай, господа? Какова ситуация на полях?

Хасидов намазывал лицо политика мыльной пеной и не отвечал.

— Это непросто, господа, трудиться в сельском хозяйстве, работать в парикмахерской и к тому же еще вести официальные дела деревни, — выразил политик свое мнение, — то есть я хочу сказать, товарищи, что порой человек берет на себя больше, чем он способен вынести.

— Да, — ответил цирюльник осторожно, — только подстричь я и сегодня не успею.

— Если есть кто-то, понимающий настроение рабочего человека, так это я. Чем я мог бы вам помочь, господин Хасидов?

— Не шевелите кожей вокруг рта.

— Охотно, — сказал Дольникер и тут же добавил: — Ваш участок находится довольно далеко от деревни, если я не ошибаюсь…

— Еще как далеко, — вмешалась жена цирюльника, — мало того, что этот несчастный почти на ногах не стоит, когда возвращается домой, так он еще каждый вечер должен обслуживать публику и выслушивать разные глупости.

— Действительно? — Дольникер вовлек женщину в беседу. — Если так, у меня есть возможность вам помочь. Я нанял на две недели повозку для себя и своего секретаря, но она мне больше не нужна. Так я думал передать ее в распоряжение господина Хасидова…

Цирюльник прекратил бритье:

— Как? Что?

— Я хотел помочь, товарищи, в духе вышесказанного.

— Почему именно мне?

— Ибо вы, господин Хасидов, староста.

— Какой староста?

— Староста по факту, ведете дела деревни. Староста де-факто.

— Я не де-факто. Я не веду никаких дел.

— Не возражайте, товарищи. Если я правильно понял, господин Хасидов, вы ведете списки товаров, заказываемых через «Тнуву».

— Правильно. Меня всегда заставляют это делать.

— Именно это и подвигло меня предоставить повозку в ваше распоряжение, товарищи. Она ведь уже нанята, поэтому вам ничего не будет стоить.

— Неужели вы думаете, господин, что я буду ездить на колесах? На телеге возят корм для скотины, а не людей.

Но тут подоспело подкрепление:

— Тебе не помешает, Залман, поездить несколько дней на телеге, если уж господин инженер нанял ее для тебя, — перекрыл женский голос речь мужа, — ты — староста де-факто, или как там господин инженер сказал, или нет?

— Не сходи с ума, пожалуйста! — вскипел цирюльник и начал стрижку. — Что скажут в деревне? Нет, господин, не обращайте внимания на женскую болтовню, это у меня не пройдет.

* * *

Когда цирюльник впервые поехал на свое поле на телеге, жители деревни просто глазам своим не поверили. К тому же и госпожа Хасидов восседала на телеге с сияющим видом за спиной возчика, приветливо помахивая пешеходам. Цирюльник останавливал транспорт каждый раз, когда проходившие люди были в пределах досягаемости его крика, и объяснял извиняющимся тоном, что он не виноват, он получил телегу на несколько дней от господина инженера, потому что тот заявляет, что он, Хасидов, староста де-факто и все такое. Однако страх цирюльника оказался преувеличенным, ибо на деле напряженность с каждым днем спадала, и вскоре цирюльник на телеге стал неотъемлемой частью пейзажа, как и силуэт инженера, гуляющего по улицам и беседующего с очкастым опекуном.

Что же касается самого Дольникера, то он впервые получал удовлетворение от своего пребывания в Эйн Камоним. Далее события развивались без его инициативы.

Это случилось на исходе субботы за «общим столом» в трактире. Событие это прошло почти незамеченным, ибо лишь немногие в зале поняли сущность происходящего. Сапожник Гурвиц, сидящий рядом с Дольникером, обратился посреди трапезы к своему соседу и завязал с ним живую беседу. Надо отметить, что это был первый случай, когда житель деревни (помимо близнецов) захотел поговорить со странным гостем.

— Господин инженер, — сказал сапожник, — моя земля находится очень далеко от деревни.

— Действительно?

— Так дайте мне телегу.

Дочь сапожника, та самая маленькая блондинка, что сидела рядом с господином опекуном, пыталась толкнуть отца, но он рявкнул на нее, чтоб она замолчала:

— Отстань от меня, Двора, я старше цирюльника, и с ногой у меня не в порядке. Господи, как было бы хорошо, если б мне не пришлось ходить пешком несколько дней.

— Я охотно бы удовлетворил вашу просьбу, господа, — оправдывался Дольникер, — но что я могу сделать — ведь у вас, господин Гурвиц, нет общественной функции в деревне! Право на пользование транспортом принадлежит старосте, и поскольку в настоящее время цирюльник составляет списки товаров, то и транспорт находится в его распоряжении.

— Я не понимаю, — вскипел сапожник, — почему телега положена этому типу, самому глупому во всей деревне?

— Ибо он — староста, господа.

— А если я буду старостой или черт знает кем, так я смогу ездить в телеге?

— Без всякого сомнения.

— Ну, это можно уладить. Цирюльник — мой друг, — вздохнул Цемах Гурвиц, встал и заковылял к Хасидову.

— Залман, — сказал он, дружески похлопав цирюльника по плечу, — знаешь что? Я забираю у тебя ведение списков для «Тнувы». Это несправедливо, когда все вешают на одного…

— Слава Богу! — вздохнул цирюльник с облегчением, как будто камень у него с души свалился, но вдруг выкрикнул «Оооой!» и с кислой миной потер под столом ушибленную лодыжку.

— Залман хочет сказать, — заявила супруга цирюльника, — что ты, Цемах, слишком занят для этого и не умеешь читать и писать и ты не очень де-факто, понимаешь.

— Женщина, — прохрипел Гурвиц, — не тебя я спрашиваю, а Залмана!

— Я думаю, — вздохнул Залман, — что пока оставим как есть.

Сапожник сел и похлопал цирюльника по плечу, на этот раз с отвращением.

Он вернулся на свое место и с обидой сказал:

— Маленький цирюльник стал большой сволочью.

— Ясно, — сказал Дольникер, — ведь он староста.

* * *

Этот вечер запомнился Дольникеру замечательными событиями. Он набил брюхо всякими запрещенными ему вещами, начиная со шкварок и кончая кислой капустой. Он выпил также и водки, дойдя до состояния легкого подпития, и боли в побитом теле как не бывало. Он беседовал со множеством крестьян почти на равных, и сердце его переполнялось чувством благодарности. Сам трактирщик поздравил его с замечательной идеей насчет телеги и выразил мнение, что это свидетельствует о добром сердце Дольникера.

— Вы меня еще просто не знаете, — ответил ему несколько обиженный Дольникер, — я занимаюсь общественной деятельностью с ранней юности.

К тому же в тот вечер Дольникер договорился о первой встрече с Малкой. Собственно говоря, акция была достаточно односторонней. После обильной трапезы женщина подошла к нему и шепнула, что после полуночи будет ждать его в шалаше в конце сада.

— Зачем? — пробормотал политик. — Зачем вы будете меня ждать, госпожа?

Малка улыбнулась, понимая вечные мужские шутки, и предъявила политику два ряда сверкающих зубов.

— Принесите одеяло, — прошептала она, — только не спускайтесь по лестнице, иначе вы разбудите этого сумасшедшего…

Лишь сейчас дошел до политика весь смысл волнительной ситуации.

Обрывки странных мыслей копошились в его голове один за другим.

— Но ведь если я не спущусь по лестнице, — возник спасительный вопрос, — то как же я вообще спущусь?

— Я должна вас учить, господин Дольникер? Один Бог знает, сколько у вас женщин было.

— Ха-ха, — засмеялся Дольникер, — да, было дело…

* * *

Странное, опьяняющее, напряженное чувство сопровождало политика, не оставляя его и в постели. Он лежал с закрытыми глазами и даже не пробовал заснуть. Время от времени он в нетерпении смотрел на часы, считал минуты, ибо более всего ему хотелось перекинуться словом с каким-нибудь живым существом. Подобно заядлому курильщику, Дольникер был способен сбросить напряжение при помощи нескольких затяжек — то есть нескольких слов, даже в самой краткой речи. На его счастье, в комнате в этот поздний час находился пастух Миха, и Дольникер решил использовать эту возможность.

— Скажи, Миха, — обратился Дольникер в темноте, — ты был когда-нибудь влюблен?

Этот вопрос совершенно случайно слетел с языка, почти по легкомыслию, но пастух вовсе не удивился, а ответил необычно длинно:

— Господин инженер, я и сейчас влюблен в Двору Гурвиц, но ее отец не хочет ее за меня выдавать.

— Секунду, — Дольникер задержался на этом пункте, — по какому праву сапожник вмешивается?

— Она его дочь.

— Итак, я говорю тебе, друг Миха, что это будет продолжаться до тех пор, пока законодательно не будет гарантировано равноправие женщин. Лишь соглашение, что распространяется на всю страну, может принести эффективное решение проблемы.

— Ну вот так.

— И теперь, товарищи, давайте расставим точки над i. Рассмотрим суть проблемы. Ваша честь поставлена на карту, но ведь вы, Миха, всего-навсего деревенский пастух, а Цемах Гурвиц — владелец предприятия, оборудованного множеством средств производства…

— Вот, оборудованного…

— Не перебивайте меня, Миха, каждую минуту, дайте мне закончить мысль. Ведь я же как в рот воды набрал, когда вы говорили. Мы не можем, товарищи, на данном этапе изменить жестокие законы общества. Статус представителей высшего класса всегда был препятствием между ними и представителями простого народа даже в рамках этой жалкой деревни. Достаточно ясно, что и сама девушка Двора чувствует это социальное неравенство, и она не может или не в состоянии разрушить разделяющие вас социальные преграды, на которых я уже останавливался в своем выступлении. Вы понимаете, Миха?

— Понимаю. Так что можно сделать?

— Объединяться, товарищи! Ведь вы пасете коров?

— Теперь, в темноте, не очень-то попасешь.

— В том-то и беда, товарищи! Один пастух не представляет общественной силы, однако все пастухи вместе, как единый орган, представляют определенную социальную силу, с которой ни в коем случае нельзя не считаться! Сколько пастухов насчитывается в деревне?

— Только я.

Дольникер умолк на некоторое время, но тут же воспрянул духом и подвел итог беседы:

— Вам необходимо, товарищи, приобрести социальный статус в деревне, ибо этот статус будет противопоставлен вашему бедственному материальному положению.

— Социальный статус?

— Общественная функция, которая выведет вас на свет прожекторов. Кто считается самым уважаемым человеком в деревне?

— Говорят, пастух.

— Почему?

— Потому что половина стада — моя. Я — самый богатый человек в деревне, господин инженер.

— Ну, время уже позднее, дружок, вам ведь завтра рано вставать, — объяснил Дольникер, — спокойной ночи, Миха. То, что я сказал, надо понимать в обратном порядке.

— Почему? — спросил Миха и заснул в глубоких размышлениях. На лбу этого здорового парня, возможно, впервые появились морщины.

Дольникер ждал до полуночи, затем поспешно умылся и принялся за работу. Он привязал рукав своего красного в полоску плаща к перилам балкона, взял подмышку одеяло и с колотящимся сердцем перелез через перила балкона. Когда в слабом свете луны он увидел, что его ноги почти касаются земли, он отпустил плащ и спрыгнул на цветочную клумбу. Во время этой акции он издавал короткие стоны, но быстро оправился, отряхнул пижаму от земли и пополз в направлении шалаша…

Глава 6

Брожение

Дольникер вернулся в свою постель с первыми лучами солнца, ослабший, с головокружением, но полный живых воспоминаний. Различные ночные удовольствия в шалаше превзошли все, что могло представить человеческое воображение. Политик признался себе, что лишь ради этих бурных переживаний стоило приехать в Эйн Камоним.

Когда Дольникер приполз в шалаш, Малка уже ждала его, одетая в розовый халат. Жена трактирщика приветливо улыбалась, Дольникер тяжело дышал, чувствуя жар своего тела, несмотря на ночную прохладу.

Он расстелил одеяло на земле и уселся рядом с Малкой на скамейку.

— Затылок совсем грязный, — сказала женщина, — упали на спину?

— Возможно, — ответил Дольникер, несколько задетый замечанием, — я с собой парашюта не привез.

Малка стала отряхивать Дольникера щекочущими движениями.

— У вас шея толстая и красивая, — прошептала она в процессе отряхивания.

— Да, у всех моих родственников шея толстая, — сказал Дольникер с гордостью. Он немного приблизился к женщине и обнял рукой ее круглое плечо. Теперь у него не осталось ни тени сомнения в том, что он должен делать. Все было залито лунным светом, все развивалось само собой в лучшем виде…

Малка вздрогнула от прикосновения руки Дольникера, затем закрыла глаза и положила голову на плечо своего рыцаря. Дольникер выяснил, что под халатом у нее ничего не было, и это порнографическое открытие заставило его сердце растаять. Они сидели так некоторое время молча, как два пьяных язычника, поклоняющихся своим богам, в холодном свете звезд…

— Малка, — прошептал Дольникер, — я уже не юноша, моя весна давно прошла, и седина меня покрыла. Однако поверьте мне, что я с первой секунды почувствовал ту необъяснимую силу, что нас связывает…

Сердце престарелого политика забилось от собственных слов. Малка наклонила голову вперед, и ее черная грива растрепалась, а губы чуть приоткрылись.

— Такое чувство посещает человека лишь в самые значительные минуты его истории, — продолжал нашептывать Дольникер, — и я припоминаю, что лишь однажды я чувствовал это так же явственно, как сейчас, в вашем присутствии. Если память мне не изменяет, это случилось, еще когда я был симпатичным и юным. Однажды особо жарким летом Цви Гринштейн пригласил меня в центр партии и спросил, готов ли я взять на себя ведение пропагандистской кампании по увеличению количества членов партии. Вот тогда я почувствовал, что я не просто обычный человек, а птица, стремящаяся в полете все выше и выше. Представьте себе, Малка, я, юный публицист из партийной газеты, и именно я, товарищ Гринштейн? — спросил я со страхом. — Ведь есть же более опытные товарищи!» Дольникер, — ответил Цви Гринштейн, — я знаю, что я делаю!»

И он действительно знал! Всего лишь через две недели я уже заново организовывал партячейки и энергично вел кампанию. В Центре говорили (вы меня должны простить, если я буду воздерживать от называния имен), так вот — Шимшон Гройдес утверждал, будто я раздуваю штаты. Ничего подобного! Он просто завидовал, что через полтора года я уже был действительным членом Центра партии…

Дольникер сделал короткую передышку.

— Господи, кто бы мог подумать, что сын бедного торговца из Омска так поднимется в Святой Земле? Мой дорогой отец (да будет земля ему пухом!) возлагал на меня большие надежды. Когда другие дети играли на улице, я сидел в комнате, штудировал религиозную литературу и не бегал туда-сюда, ибо был слишком толстым. Однако в то время я был красив, как ангелочек с кудряшками, так что каждому хотелось взять меня на руки и поцеловать в пухленькие щечки. Однако, к глубокому сожалению, я не сумел закончить изучение святых книг, вынужден был прервать занятия в йешиве и направился, не получив полномочий, в раввинат, чтобы репатриироваться в Палестину. Здесь нас ожидали тяжелые времена и изнурительная работа. Рано утром — в синагогу, затем — с полбуханкой черного хлеба — на работу. Может, сегодня это и покажется вам смешным, госпожа, но Амиц Дольникер работал на рынке простым грузчиком. И я горжусь тем периодом физической работы больше, чем премией Иерусалима в области художественной литературы, которую я получил в 1955 году за первый том моих ранних статей. Итак, вернемся к сути дела. На мое счастье, я быстро получил ставку первого служителя при дворе ныне покойного рава Цукермана в Иерусалиме. Заработок был жалкий, но это все же было интеллектуальное занятие, достойное образованного человека. Рав Цукерман очень меня ценил, больше, чем я был того достоин, и усаживал меня за стол рядом с собою. Он был человек очень хороший, религиозный до фанатизма и в то же время духовный лидер, просвещенный и прогрессивный, образцовый сионист до самой глубины души своей. Однажды, должен я вам рассказать, появился при дворе один резник, которому не разрешали дуть в шофар. И вот несчастный пошел к раву и плакался ему:

«Рабби, рабби, — рыдал резник, — почему мне не дают дуть в шофар?»

Рабби ответил:

«Я слышал, ха-ха-ха, что ты не окунался в микву.»

Тогда резник стал оправдываться:

«Рабби, вода холодная, ой, холодная вода.»

Рабби отвечает:

«Ойф калст бласт мен ништ… ха-ха-ха…»

Рабби Цукерман был человеком разумным, да будет ему земля пухом, но я пробыл у него недолго. Я был в то время одинок и решил присоединиться к сионистскому рабочему движению. Позвольте мне с удовлетворением отметить, товарищи, что это было поворотным моментом в истории моей жизни. Я стал писать в партийную газету дважды в неделю. «Поселенчество». В каждой статье я настойчиво повторял свой лозунг: «Поселенчество в земле Израиля!» У нас будет свое, независимое еврейское сельское хозяйство или не будет никакого! И что же? Когда покойный рав Цукерман узнал, что я стал сионистом, он наслал на меня жуткие проклятия и выгнал с тумаками, и с тех пор я зарабатывал как учитель иврита. Уже тогда я должен был все делать сам. В то время я сам основал вместе с Шмуэлем Хонигтортом и Зелигом Кодоровым кибуц Гиват Тушия, но это уже относится к истории нашего национального возрождения. Мы работали на этой каменистой земле, уважаемые господа, как проклятые, ибо все мы принадлежали к школе романтиков, и если бы тогда не умер корректор центрального партийного органа, я бы в этом кибуце пробыл года два. Я не прекращал членства в кибуце Гиват Тушия до одного скандала. Вы бы видели, Малка, как они мне бросались на шею, когда я туда приезжал, и как меня там обожали. Итак, после этого меня вызвал Цви Гринштейн из Центра, как вы помните, и с этого великого часа, товарищи, вот уже двадцать девять лет созидания и труда…

…Дольникер дошел до возраста тридцати пяти лет, на его счету уже было множество деяний и успехов, борьбы, побед и поездок, когда монотонное дыхание Малки прервало на мгновение его карьеру. Голова женщины свесилась в сторону и упала на грудь политика. Дольникер проигнорировал глубокий сон подруги и продолжал лекцию еще четверть часа. Потом устал и он, его веки слиплись и отяжелели, речь сменилась громким храпом…

Дольникер проснулся от панических возгласов Малки.

— Господи! — она вскочила. — Скоро уже солнце взойдет!

Дольникер схватил ее за полы халата.

— Когда мы снова встретимся? — спросил он заплетающимся языком, но женщина странно посмотрела на него и убежала. Да и политик в смятении направился в свою теплую постель. Прибыв на место, он понял, что не может дотянуться до своего плаща, чтобы влезть в комнату. Поэтому он вернулся в шалаш, подождал некоторое время, дабы не вызвать подозрений у Элипаза, поднимаясь по скрипящей лестнице. Когда Дольникер сидел на скамейке, до него донеслись приглушенные шорохи, шедшие из сада, расположенного перед домом сапожника. Любопытный политик медленно подполз к ограде и в свете утреннего солнца различил в тумане два силуэта. Они осторожными шагами возвращались к дому Гурвица…

Это был Зеев, держащий под мышкой одеяло, и маленькая Двора.

Дольникер следил за ними с гневом. Возможно, что и Зеев до утра рассказывал Дворе историю своей жизни? Нет, годов Зеева для этого недостаточно. Дольникер начал понимать, почему его секретарь выглядит днем таким сонным: он по ночам соблазняет девушек!

Политик поднялся к себе, погруженный в тяжелые мысли, и лишь в последнюю минуту удержался от попадания в комнату трактирщика и его жены. Он упал как бревно на постель, измотанный своими яркими воспоминаниями, и тут же заснул.

* * *

Тень от палки на солнечных часах дошла до цифры 10. Дольникер проснулся от веселого гама в саду. Он вышел на балкон, все еще сонный, и увидел внизу близнецов, смеющихся при виде его плаща, рукав которого по-прежнему был привязан к перилам, а все остальное развевалось под утренним ветром…

— Эй, инженер, Мейдад говорит, что это на тряпки. Это правда флаг для старосты?

Дольникер не стал вникать в смысл насмешек и попытался развязать узел.

— По-видимому, пальто уже высохло, — сказал он нарочито громко, но, к его досаде, узел развязался лишь после длительной борьбы с помощью ногтей, ибо пальто было пропитано утренней влагой. Затем политик спустился в зал, готовый потребовать от секретаря объяснений за его безответственные поступки.

— Товарищи, — решил он сказать Зееву, — тот, кто не способен обуздать свои инстинкты и поддается им, должен отказаться от миссии служения народу и партии!

Малка тоже выглядела несколько усталой, но, подавая Дольникеру обильный завтрак, взглянула на него мечтательно.

— Господи, — удивилась она, — где вы научились, господин Дольникер, говорить так красиво, с заграничными словами и без перерыва? Я еще никогда таких разговоров не слышала…

Политика снова охватила та самая теплая волна. Он все еще чувствовал на своей груди тяжесть ее головы.

— Приходите и сегодня ночью, — хрипло прошептал он, — я буду ждать.

— Тихо! Муж!

Дольникер в немалом смятении стал ходить по кухне, как будто что-то искал. Он столкнулся с резником и тут же перешел к делу, то есть рассказал ему историю про одного резника, которому не разрешали дуть в шофар, и заодно спросил, сколько религиозных людей насчитывается в деревне.

— Только один, — сказал резник, указав с улыбкой на себя.

— Не много. Но хотя бы на этого вы можете положиться.

— Кто знает? Сложно быть верующим в месте, где нет синагоги.

— Прекрасно, — возмутился Дольникер. — На синагогу нет денег, но зато староста ездит на телеге!

Резник посмотрел с удивлением:

— Извините, господин инженер, но ведь это вы дали ему телегу.

— Но ведь эта частность не меняет фактов самих по себе. Кто его заставлял взять у меня повозку?

Простая логика государственного деятеля не затушевала его цели.

— Господин инженер, — взмолился резник, — может, поможете построить у нас синагогу?

— С большим удовольствием я бы удовлетворил вашу просьбу, господа, но у меня есть бюджет только на старосту.

— Но я ведь не смогу стать старостой Эйн Камоним, господин инженер, поскольку я резник.

— Ну и что? Чем резник хуже цирюльника? Наоборот! Залман Хасидов действует в своих личных интересах, тогда как вы, господин раввин, действуете в соответствии с высшими силами.

— Да, в этом есть истина, но я ведь не раввин.

— По правилам, вы — раввин! Вы раввин де-факто!

Дольникер оставил взволнованного резника, ибо в зале появился секретарь со следами ночных развлечений на лице. Дольникер подошел к нему уверенным шагом, предстал перед ним и откашлялся.

— На пару слов, друг Зеев, — процедил Дольникер с ехидцей.

Однако секретарь был совершенно спокоен:

— Пожалуйста, Дольникер, в чем дело?

Политик нагнулся над столом с тем еще выражением лица и сказал, подчеркивая каждое слово:

— Речь идет, товарищи, о ночных приключениях!

— Не беспокойтесь, Дольникер, — сказал секретарь, намазывая варенье на хлеб, — кроме меня и Дворы, вас никто не видел в саду. Это останется между нами.

— Спасибо, — пробормотал Дольникер и стал разбивать стоящее перед ним яйцо всмятку.

* * *

В тот же день после обеда, когда скот возвращался с пастбища, случилось происшествие из числа тех, которых ранее в Эйн Камоним не бывало. Никто не знал, как это началось. Люди заметили, что дверь сапожной мастерской широко распахнулась и оттуда вылетели Цемах Гурвиц и пастух Миха, сцепившиеся в драке и орущие друг на друга:

— Ты думаешь, Гурвиц, что я дурак! — орал пастух. — Я знаю, что ты запрещаешь Дворе встречаться со мной!

— Я запрещаю? — орал в ответ Гурвиц. — С чего бы это мне запрещать, псих?

— Ты еще спрашиваешь? Ты думаешь, что тебе все время удастся ставить между нами стену, потому что я всего лишь владелец состояния?

— Что?

— Да, да, ты хорошо слышал, Цемах Гурвиц! Я все вижу, слава Богу! Ты думаешь, что можешь вмешиваться, потому что ты умеешь создавать средства производства?

— Да он пьян! Убирайся, Миха, пока я добрый!

— А ты мне не приказывай, Гурвиц! — продолжал бушевать Миха. — Ты та!..

Сапожник вскочил, как укушенный змеей, ибо уже пару дней был убежден, что цирюльник-староста нарочно проезжает на телеге мимо его мастерской. Гурвиц сжал кулаки и в гневе сделал несколько угрожающих шагов навстречу Михе:

— Я буду здесь старостой раньше, чем ты думаешь! Даже если это кое-кому не понравится!

С трудом сдерживая негодование, глядел Дольникер на дерущихся ястребов.

— Наконец появились человеческие нотки, появились признаки брожения, — процедил он секретарю, — очевидно, это всего лишь персональное столкновение двух индивидуумов, и мы обязаны это осудить. С другой стороны, по моему скромному мнению, здесь на наших глазах происходит революция в небольших масштабах, которая положит конец этой ужасающей беспечности в жизни деревни.

— Во всяком случае, — нервно ответил секретарь, — наш голубь уже, наверно, прилетел к директору Шолтхайму.

Они ведь не только щебечут, но и оставляют пятна на одежде.

Вы, городские, во всем ищете плохое.

Наоборот, цыпленочек, мы ищем хорошее.

И для того, чтобы доказать, что он не говорит зря, Зеев снял очки, прижал гибкое тело девушки к стволу елки и поцеловал ее в губы. Это было его единственное удовольствие в отсталой деревне, и естественно, что пара продолжала свой путь лишь после долгого перерыва.

— Инженер, — сказала Двора, — умней тебя.

Это только кажется.

Да? Тогда почему ты его опекун, а не он — твой?

— Я не опекун. Я — его личный секретарь.

— Для чего?

— Чтобы записывать каждое его слово, улаживать дела, о которых он не просил, инструктировать его на каждом шагу и, в конце концов, благодарить его за руководство. Теперь ты поняла?

— Ничего я не поняла. Зачем вы сюда приехали?

— Инженер приехал отдыхать, а я — вследствие причин, над которыми я не властен.

— Неправильно. Господин инженер приехал не отдыхать. Он приехал ссорить людей.

— Возможно. Это его профессия.

— Так почему разрешают подобные профессии?

— Потому что есть господа, которые любят ссорить людей.

Они вышли на лесную поляну, заросшую травой. Двора уселась на широкую ветку дуба, Зеев свернулся у ее ног и положил голову ей на колени.

— Знаешь, Зеев, папа так странно себя ведет, — жаловалась девушка, перебирая волосы секретаря. — Он уже несколько дней не выходит нa работу в поле, только советуется с господином инженером и потом часами сидит у себя в мастерской и думает. С ним просто разговаривать невозможно. Ты же знаешь, какой он упрямый.

— Откуда мне знать?

— Он упрямый как осел. Я знаю, что так нехорошо говорить об отце, но это так… Вчера он вернулся от господина инженера и сказал: «Двора, давай сядем и подумаем про какую-нибудь… акцию… общественную».

— Да. Так говорят — общественная акция.

— Я спросила у папы — а что это? «Я должен доказать, — говорит он, — что я тружусь для общества на деле, не как Хасидов, у которого даже понятия нет о бритье!» И мы сидели весь день и думали. Я предложила несколько вещей, которых у нас не хватает, ну, например, чтоб больше было детей в деревне или чтоб попрохладней было, но только к вечеру нас осенила хорошая идея: в деревне недостаточно воды, — и папа очень обрадовался и тут же заставил меня написать большой плакат, потому что он не очень-то умеет писать.

«Я говорю вам, — писала я под папину диктовку крупными буквами, — что у нас не будет достаточно воды, пока цирюльник останется старостой. Если я буду старостой, я позабочусь о большом колодце посреди деревни де-факто».

И теперь эту мерзость папа хочет повесить у себя в мастерской, чтоб все видели. Ну что ты смеешься? Это вообще не смешно.

Зеев катался по земле от смеха.

Замечательно! — кричал он между приступами хохота. —

* * *

— Что же это такое, товарищи? — кричал Дольникер на Цемаха, прочитав висевший на стене плакат. — Какова цель, осмелюсь я спросить?

— Это такое извещение написано, — бормотал сапожник, — ведь господин инженер сам мне говорил, что нужно информировать общественность о делах.

— Сама по себе идея плаката вполне легитимна, — согласился политик, — но это нужно сформулировать в более емкой, концентрированной форме, дабы это запало глубоко в общественное сознание. Это нужно превратить в

— Лозунг?

— Да. Ибо это — один из значительных эффектов, товарищи. Я попрошу тишины!

Дольникер погрузился в мысли, а сапожник и его помощник замерли на своих табуретах как статуи, выражающие почтение. Политик поднял брови в знак усиленного мыслительного процесса и после некоторого раздумья изрек свой вердикт:

ЦИРЮЛЬНИК — НЕТ!

САПОЖНИК — ВОДА!

* * *

На следующий день Дольникер, прогуливаясь вокруг парикмахерской, с глубоким удовлетворением отметил, что телега продолжает стоять у дома Хасидова, хотя срок аренды истек несколько дней назад. Дольникер предполагал, что цирюльник не захочет отступиться от правительственной телеги, дабы не создавалось впечатления, что он уступил своему противнику Гурвицу. Так оно и оказалось. Залман Хасидов продолжил аренду прикрепленного транспорта за свой счет, и в один жаркий день его супруга, проезжая мимо дома сапожника, что находился, как вы помните, напротив ее дома, заявила Цемаху:

— Ну так завтра я пришлю мою повозку забрать башмаки…

Когда Дольникер зашел в цирюльню, жена Хасидова снова мела пол, готовясь к закрытию заведения. На этот раз отношение к государственному деятелю было совершенно иным. Дольникер уселся в кресло, засунул салфетку за воротник, и тут его взгляд упал на кусок бумаги, приклеенный к помутневшему зеркалу:

САПОЖНИК — НЕТ!

ЦИРЮЛЬНИК — ВОДА!

— Извините, дружок, — удивился Дольникер, — что это?

— Я не знаю, — прошептал смущенный цирюльник, — все говорят, что у сапожника написано наоборот, так я думал…

Хасидов метнул отчаянный взгляд в сторону супруги, и она тут же предстала перед ним:

— Стих нам понятен, господин инженер, но зачем вода?

— Я случайно в курсе дела, госпожа. Сапожник обещал деревне колодец, если его назначат старостой.

— Но у нас в земле нет ни капли воды!

— Он не обещает воду, господа, он обещает колодец.

— Послушай, Залман, — возвысила голос женщина, — так, может, и ты пообещаешь колодец? Даже два! Три!

— Это не поможет, госпожа, — грустно повел головой Дольникер, — сапожнику с самого начала больше поверят.

— С самого начала?

— С начала!

— Почему?

— Потому что он — оппозиционер, соперник на пути к власти.

— Черт побери! — воззвал цирюльник к жестоким небесам. Женщина также излила свое горе перед инженером, способным понять человеческую душу.

— Послушайте, господин инженер, — плакалась она, — теперь вдруг все хотят быть старостой де-факто, потому что это нынче в моде. До сих пор мы просто не знали, что у нас есть староста…

— Вы правы, госпожа, у вашего мужа непререкаемый стаж.

— Ты слышишь, Залман? Господин инженер говорит, что у тебя есть этот, непререкаемый или что там…

— Стаж, то есть право, приобретенное благодаря прошлым заслугам.

— Да? — прорычал Хасидов, выпучив глаза. — Так чего же хочет этот психованый сапожник, который чинит ботинки так, что в них ходить невозможно? Чего он хочет?

— Смены власти, — объяснил Дольникер и добавил с максимальной деликатностью: — Надо быть проворней не только во власти, но и с бритвой, господин Хасидов.

Бритва затряслась в руках цирюльника, как рапира у нервного фехтовальщика.

— Залман, — заныла женщина, — не забывай, что сказал Герман Шпигель: тебе нельзя волноваться. Все дела старосты де-факто ничего не будут стоить, если ты заболеешь…

— Ты права, жена, — Залман высунул язык. — Увольняюсь, и все тут.

— Увольняться?! — выпрямилась госпожа Хасидов во весь рост. — Ни за что!

— Господа, господа! — успокоил их Дольникер, стараясь говорить помягче. — До чего ж мы дошли, Господи? Что случилось вдруг в этой уважаемой деревне?

— Господин инженер, вы слишком добрый человек, чтобы понимать наши дела, — ответила женщина. — Слишком многое изменилось у нас за последнее время.

— Во всяком случае, я готов помочь в меру своих скромных сил. Объясните мне, господа, каким образом у вас выбирают старосту.

— Не выбирают, — пояснил цирюльник, — всегда все вешают на меня, потому что я умею писать на иврите без ошибок и у меня больше времени, чем у других, ведь я не должен ожидать очереди в парикмахерской, вот меня и выбрали…

— Если так, необходимо изменить сейчас же избирательную систему, — объявил Дольникер. — Не слепая судьба должна решать столь важный вопрос, а честная муниципальная борьба.

— Пожалуйста, — заявил цирюльник, — я готов.

— Вам нужно в ближайшие дни созвать Временный совет как верховный орган, выражающий волю деревни, — продолжал Дольникер излагать свою тайную программу, — и теперь, господа, лишь муниципальный орган будет решать, кто станет старостой в Эйн Камоним!

— Муниципальный орган? — удивилась госпожа Хасидов. Цирюльник велел пугливой жене замолчать.

— Не беспокойтесь, — вытянулся он в полный рост, — я человек невысокий, но я не боюсь хромого сапожника!

— В таком случае мы единомышленники, — заявил Дольникер.

Он вышел из цирюльни в хорошем расположении духа.

Залман Хасидов подошел к зеркалу и демонстративно напряг бицепсы:

— Ну и пусть решит

Глава 7

Брожение продолжается

Три последующих дня прошли под знаком лихорадочных совещаний. Политик посвятил все свои способности собиранию местного совета и снова превратился в того самого «Дольникера-паровоз» — сгусток энергии, способный тянуть за собой всю деревню. Частью этого чудесного возрождения было и то, что Дольникеру удалось найти решение проблемы ночного спуска с балкона своей комнаты ради второй ночной встречи с Малкой. Эта встреча отличалась от первой лишь тем, что Малка на сей раз пришла тепло одевшись и взяла с собой клубок шерсти, начав вязать зеленый жилет. Дольникер дошел до возраста сорока трех лет, его звезда взошла, и его назначили заместителем секретаря партии, несмотря на противодействие Шимшона Гройдеса, как вдруг возглас какого-то поднявшегося среди ночи мужчины разбудил Малку, и оба они выскользнули из шалаша и растаяли в ночном тумане…

Однако это никак не повлияло на усилия по созданию «высшего органа выражения интересов деревни».

— Вообще-то это не по правилам, что мы выбираем членов совета, — констатировал Дольникер в присутствии зевающего секретаря, — однако я считаю, что мы не можем полагаться в этом на крестьян, лишенных минимального политического опыта.

Зеев намекнул, что и он тоже впервые выбирает членов сельского совета, но Дольникер успокоил его, заявив, что он, Зеев, удивится, увидев, насколько легко протекает процесс, — нужно всего лишь выделить социальные классы в деревне — слои населения с различными политическими установками, конфликтующими и противоречащими друг другу. После этого идеологического объяснения оба перешли к сортировке крестьян и через три часа приостановили общественную деятельность, вспотевшие и крайне разочарованные.

— Господи! — взорвался Дольникер. — Они же все одинаковые! Между ними нет никакой разницы!

— Ну да, — откликнулся секретарь, — все они крестьяне, выходцы из Русинских гор, выращивают тмин, у всех есть коровники, все одеты в черное.

— Как будто их по шаблону сделали, — вздохнул политик, — это верх политической отсталости!

— Смотрите, Дольникер, по сути дела, цель любой социалистической партии — стирание разницы между людьми…

— Да, но это задача, товарищи, а эта жалкая деревня настолько отсталая, что здесь еще не создались различия, которые нужно стереть. Данное место находится в исходной точке развития…

Они начали сортировку снова, уделив особое внимание тем крестьянам, у которых есть побочный заработок. Дольникер предложил, чтобы цирюльник составил ядро правящей партии, а сапожник, в силу сложившегося положения вещей, будет представлять активную агрессивную оппозицию, товарищи.

— Неверно, — вздохнул секретарь, — сапожник эксплуатирует старика на своем предприятии.

— Ну ладно, тогда пусть он будет делегатом от представителей мелкой промышленности. Кто еще?

Секретарь рекомендовал ветеринара, утверждая, что это представитель интеллектуальных кругов, но Дольникер ни на минуту не забывал об оптике из Франкфурта и поэтому отверг предложенную кандидатуру сразу:

— Он — делегат от коров. Элипаз Германович представляется мне наиболее подходящей кандидатурой.

— Он туповат, — заметил Зеев, — лишь несколько дней назад он признался мне, что ни разу пе понял, о чем господин инженер говорит…

— Ну хотя бы ты, Зеев, не называй меня инженером. Это, в конце концов, раздражает.

— Я только процитировал трактирщика.

Элипаз был избран в совет большинством голосов Дольникера в качестве делегата от беспартийного среднего класса. Политик предложил кандидатуру резника, отметив, что религиозность — значительная сила везде и всегда. Секретарь глубоко вздохнул и отделался замечанием, что у этой кандидатуры в деревне нет ни одного приверженца, чем возбудил гнев политического деятеля:

— Прекрати-ка по-дурацки ехидно улыбаться, — вскипел Дольникер, — ты ведь знаешь, что я социалист и мне на них наплевать, и я ем свинину без головного убора и не выполняю этих дурацких заповедей, которыми меня пичкали в детстве, но я, как еврей, имеющий основания этим гордиться, не потерплю, чтобы в таком тоне говорили об еврейском резнике, который освящен главным раввинатом!

— Извините, Дольникер…

— Нет, не извиню, дружок! Эта первобытная ненависть по отношению к ценностям и традициям еврейской религии, пренебрежение нашим священным учением — это подходит какому-нибудь антисемиту, жрущему свинину, да сотрется имя и память о нем. Однако это не приличествует сионисту, даже такому безбожнику, как я, который не верит во все эти глупости, а плюет на них.

Секретарь будто воды в рот набрал. Он знал, что наступил опасный момент: вены на лбу политика начали набухать. Зеев подождал, пока у Дольникера пройдет приступ гнева, и лишь потом вежливо заметил, что они успешно закончили выборы в местный совет и теперь уже можно с новыми силами укладывать вещи ввиду скорого отъезда…

— Наши голуби, — выразил надежду секретарь, — уже прибыли в «Тнуву».

— Кто знает, — ответил Дольникер, — эти потрепанные голуби не так уж держат марку, через каких-нибудь пятьдесят — шестьдесят километров они падают замертво. — Дольникер наморщил лоб. — Но пока мы здесь, надо действовать в интересах деревни, — заявил он Зееву, — я прошу тебя написать следующее послание всем, к кому это имеет отношение:

«Ув. господа!

Мы поздравляем вас с тем, что жители деревни Эйн Камоним (Восточная Верхняя Галилея) выбрали вас представителями местного совета. Мы просим вас прибыть в среду ровно в 3.30 в зал трактира для участия в первом закрытом заседании Временного совета.

Повестка дня:

1. Утверждение состава муниципального органа деревни.

2. Муниципальный орган будет решать вопрос о старосте.

Совершенно секретно. Не опаздывать. Желательно приходить в черном костюме».

— Вообще-то у них других и нет, — перебил секретарь, но Дольникер перебил его:

— Дата! Подпись!

— Пожалуйста, — послушно ответил Зеев и подписал:

«Управление инженера».

— И все же, — добавил Дольникер, — я не очень доволен тем, что мы нашли лишь четырех членов совета. Четное число — это опасно. Нужен еще один, решающий голос.

— Может, возчик?

— Я бы предпочел вместо этого частного предпринимателя, левый элемент или коммуниста, для равновесия сил. Есть ли в деревне какой-нибудь эксплуатируемый или наемный рабочий?

— Насколько мне известно, только я.

— Кончай эти шутки, Зеев, не могу же я послать в совет моего опекуна.

— Я — ваш личный секретарь, Дольникер.

— Разумеется. Кто в этом сомневается? Итак, я полагаю, что нашел коммуниста в лице помощника сапожника.

— Ну как хотите, Дольникер. Так я иду укладывать вещи.

* * *

Дольникер заглянул в сапожную мастерскую, чтобы убедиться, что помощник находится там один, и зашел в темный чулан, где размещалось предприятие. Политик с жалостью посмотрел на желтое лицо старика, сидящего на табурете и держащего во рту дюжину деревянных гвоздей.

— По возрасту он сапожнику в отцы годится, — подумал Дольникер, — но вместо того, чтобы пользоваться преимуществами своего возраста, он должен гнуть спину и подвергаться безжалостной эксплуатации с утра до вечера.

— Здравствуйте, товарищи, — поприветствовал Дольникер рабочего и продолжил дипломатически: — Мои ботинки уже готовы?

— Нет, — ответил старик скрипучим голосом, — ведь господин инженер не сдавал нам в починку никакой обуви.

— Конечно, не сдавал. А сколько я должен буду заплатить?

— Это вы с Цемахом уладьте.

— Нет, товарищи, это как раз

— Почему?

Вследствие этого наивного вопроса покровительство Амица Дольникера распространилось на неорганизованного рабочего.

— Сколько вы просите за ремонт обычной подметки?

— Тридцать грошей, пожалуйста…

— А сколько пар вы ремонтируете за день?

— Может, три.

— Так это получается почти лира в день. Вы работаете двадцать пять дней в месяц, получается двадцать пять лир в месяц, правильно?

— Не знаю.

— Какова ваша месячная зарплата?

— Не знаю…

— Сорок лир вы получаете?

— Получаю.

— Замечательно! А кто же кладет себе в карман разницу?

— Не знаю…

— Вот и получается, товарищи! Нет в вас никакого классового сознания! Поэтому вы не осмеливаетесь высказать свое мнение о том, что можно и нужно положить конец этой эксплуатации! То есть в один прекрасный день вы воспрянете и увидите, что годы прошли, что ваши зубы выпали, как листья в листопад, и вы больше не можете держать во рту гвозди. И вот тогда вы все приходите и плачете во весь голос, мол, Дольникер, Дольникер, но будет уже поздно…

— Но, — прошептал старик и несколько отодвинулся от гостя, — господин инженер не сдавал нам никакой обуви…

Дольникер восстал перед ним во весь рост, словно ангел с огненным мечом:

— Вы обессилели, товарищи, — гремел он, — вам положен сокращенный рабочий день! Сколько часов вы сейчас работаете в день?

— Сколько хочу…

— Это слишком много! Сапожник эксплуатирует чувство ответственности своих рабочих! Он прекрасно знает, что совесть заставляет вас работать до тех пор, пока вы можете руками шевелить! И каков же результат? Вы начинаете кашлять, заболеваете туберкулезом и тонете в море нищеты. Нет, товарищи! Вам нужно известить Цемаха Гурвица, черным по белому, что вы ни в коем случае не согласны работать, сколько вы хотите! С сегодняшнего дня, товарищи, вы будете работать на час меньше! А если сапожник откажет — забастовка!

— Да… но так… забастовка… господин инженер…

Дольникер начал бушевать, ибо он видел, что рабочий так и не понял, в чем суть проблемы.

— Забастовка — это забастовка, страйк, — объяснил Дольникер сурово, — и выньте уже гвозди изо рта, вы ведь можете их проглотить!

— Только если мне мешают работать, господин инженер…

— Итак, товарищи, я подвожу итоги. Еще несколько замечаний по сути проблемы. Я уже не помню, на чем я остановился, товарищи. Не перебивайте меня, господа, каждую секунду!

— Вы говорили про гвозди…

— Да! Когда Гурвиц вернется с поля, вы встанете перед ним и заявите со всей ответственностью: «Цемах Гурвиц! С сегодняшнего дня я работаю на час меньше!»

— О Господи!

— Не бойтесь, товарищи! Цемах Гурвиц в вас нуждается, он не даст вам уйти просто так! Он предложит вам полчаса, вы требуйте три четверти и стойте на этом твердо, не уступайте ему больше, чем десять минут! В случае отказа забастовка! Вам нужно организоваться, товарищи. Надо отложить небольшую сумму в забастовочный фонд, и вы сможете выступить против промышленника, будучи уверенными в себе! Вы меня понимаете?

— Понимаю, понимаю, — кивал старик, прижатый спиной к стене, — так сейчас господин инженер пойдет себе домой, а я тем временем все улажу.

— Нет, товарищи! — заявил Дольникер и уселся на свободную табуретку. — Теперь уже вам можно открыть, что я хочу ввести вас в совет деревни! Это ваш экзамен, товарищи!

Старик пожал плечами и продолжал работать. Порой он бросал испуганный взгляд на Дольникера, но с этого момента они уже не обменялись ни словом. В поздний послеполуденный час в мастерскую тяжелыми шагами вошел сапожник, поздоровался с Дольникером и надел свой фартук.

— Сейчас, — прошептал Дольникер колеблющемуся рабочему, — под мою ответственность!

Измученный старик встал и направился к Гурвицу.

— Слушай, Цемах, — сказал он вяло, делая всякие оправдательные жесты, — господин инженер хочет, чтобы я сегодня работал на час меньше.

— Пожалуйста, сегодня немного работы.

На лбу Дольникера выступили жилы:

— Нет, — прохрипел он, — не сегодня. С сегодняшнего дня!

Сапожник бросил на Дольникера удивленный взгляд.

— Господин инженер, — сказал он и уселся на табуретку, — понятно, что может работать, сколько он захочет. И не надо мне каждую минуту напоминать, что это мастерская!

* * *

В последние дни временно прекратились встречи в шалаше — из-за простуды Дольникера. Он много чихал, и насморк придал его голосу гнусавость, однако спас его от больших неприятностей. Если б не простуда, то Элипаз Германович не нашел бы его в постели ранним утром в среду.

— Что такое? — проснулся политик от прикосновения трактирщика. — Кто мешает мне спать?

— Это я, — послышался голос Элипаза в темноте. — Вставайте, господин инженер, все уже сделано как вы просили, совет вас ждет.

— Что? — удивился политик. — Я же приглашал на три тридцать!

— Сейчас три тридцать.

Дольникер почувствовал головокружение.

— Господи, вы что, подумали, что совет соберется в три тридцать ночи?!

— В три тридцать утра, — поправил Элипаз. — Я очень сожалею, господин инженер, но в вашем секретном письме не было сказано, что вы созываете народ днем.

— Значит, так, — Дольникер натянул одеяло до ушей, — известите присутствующих о моей ошибке…

— Невозможно, господин инженер, — вся деревня внизу собралась.

Такой поворот мог удивить одного Дольникера. Секретное приглашение, переданное приглашенным лично опекуном, в течение часа стало всеобщим достоянием и породило поток слухов. Жители деревни в большинстве поддержали инициативу «инженерного управления» и удачную идею муниципального состязания между цирюльником и сапожником. Крестьян немало удивил сам Дольникер, ибо они не предполагали, что этот городской человек так быстро приспособится к естественным законам деревенской жизни. Они оценили и то, что он выбрал для заседания такое раннее время, позволяющее без помех осуществлять обычные дневные дела.

Секретность дела не предотвратила, разумеется, того, что вокруг трактира собралась вся деревня. Многие устроились под окнами задолго до начала спектакля, дабы гарантировать себе место с хорошей видимостью. Относительно возможного исхода было два мнения. Некоторые напоминали, что сапожник повыше и потяжелее, но другие обращали внимание на его физический недостаток и указывали соседям на плотность муниципального корпуса цирюльника. Вид зала трактира, освещенного дюжиной нефтяных плошек, привлекал внимание публики, стоящей под окнами. Элипаз и его жена по просьбе инженера расставили перевернутые ящики, образовав таким образом возвышение для «председательского стола», снабженного молотком — вклад сапожника. Над сценой висела окруженная венками из гвоздик широкая бумажная упаковочная лента, на которой огромными красными русскими буквами, но на иврите было написано: «Правильная администрация — основа механизма Цви Гринштейн». Это известие породило немало споров среди публики — почему именно Цви Гринштейн служит основой механизма, тогда как в деревне человека с таким именем нет, и о каком механизме говорится.

Соперники прибыли в трактир один за другим и удостоились бурного приема публики. Первым прибыл хромой сапожник в черном праздничном костюме, таща за собой некое заспанное существо с закрытыми глазами, завернутое в пальто. Сразу по прибытии существо упало на ближайший стол и заснуло. На основании очков, болтавшихся на ухе, и по желтому портфелю, который существо держало в руках, многие опознали опекуна инженера. Затем прибыл резник с большой кипой на голове, вышитой бисером и золотой ниткой. Рав де-факто получил массовое одобрение со стороны лагеря детей, довольных намечавшимся мероприятием. Третьей личностью оказался, к удивлению собравшихся, Офер Киш — заклятый деревенский бездельник. Острый глаз Дольникера выявил в нем «представителя бедноты» — после неудачного визита политика в сапожную мастерскую. Офер был портным, но в силу того, что уже много лет никто не заказывал у него никакой одежды, несчастный вынужден был зарабатывать в качестве клоуна-любителя на свадьбах и подрабатывать деревенским гробовщиком. С учетом этого последнего занятия Киша, в публике чувствовалось известное волнение в связи с результатами предстоящего состязания. Последним явился цирюльник в сопровождении супруги, которую вследствие персонального приглашения официально возвели в ранг опекунши.

Члены совета уселись вокруг стола, не имея ни малейшего понятия о том, что здесь должно происходить, и гоняли котов, шмыгавших меж стульев. Они с облегчением восприняли появление Элипаза, тащившего за собой инженера. Дольникер неверным шагом поднялся по ступенькам. Помимо сонливости, его одолевал насморк. Из-за этого набухшие под глазами мешки почти лишили его зрения. Политик чувствовал жуткую усталость, и единственным его утешением было видеть опекуна в полумертвом состоянии. Его отношения с Зеевом становились все более прохладными и наконец несколько дней тому назад вообще прекратились. Это случилось после того, как Дольникер спросил, знал ли Зеев, что старик в сапожной мастерской — сам владелец фирмы?

— Конечно, знал, — ответил Зеев, — ведь я живу у его сына, сапожника.

— Если так, почему же ты мне не сказал об этом, позвольте спросить?

— Вы не спрашивали, Дольникер.

И вот теперь Дольникер подошел к спящему секретарю и, объятый духом мести, встряхнул его хорошенько.

— Дайте поспать, Дольникер, — взмолился Зеев слабым голосом, — скажите им, чтобы пришли снова после обеда…

— Это невозможно, друг мой, — потер Дольникер нос с видимым удовольствием, — я пригласил их на это время!

— На это? Но ведь сейчас три тридцать ночи!

— Не ночи, а утра, мой ленивый друг! — выпустил Дольникер пары насмешки. — Я предлагаю вам, товарищи, воспрянуть духом, дабы вы могли как следует выполнять функцию ведущего протокол.

— Какого черта, зачем нам весь этот балаган?

— Если у вас вызывают отвращение любые конструктивные акции, — холодно заметил политик, — пожалуйста, я освобождаю вас от участия в дискуссии. На вас возлагается лишь функция механического ведения протокола, и все. т?..

Это последнее, несколько истерическое замечание относилось к Залману Хасидову и Цемаху Гурвицу, которые катались по полу с короткими боевыми выкриками. Все произошло с поразительной естественностью. Когда сапожник убедился, что инженер, по его мнению, зря расходует драгоценное время на внутренние распри с опекуном, он снял свое черное пальто и подошел, хромая, к столу цирюльника:

— Ты готов, Залман?

Хасидов без слов тоже скинул пальто, и оба покатились по полу в отчаянной муниципальной схватке. Цирюльник оказался более ловким и сумел обхватить соперника за шею, но тот лягнул Залмана в живот хромой ногой. Жители деревни, собравшиеся снаружи, поднялись на цыпочки и прижали носы к оконному стеклу. На какое-то мгновение показалось, что сапожник побеждает, он обхватил голову соперника как клещами, но Хасидов в последнюю секунду успел вцепиться в ножку стола, и мебель с грохотом тащилась за ним повсюду…

Все это время Дольникер стоял у стола президиума. Лицо его было красным как свекла, а из гортани вырывались клокочущие звуки, лишенные всякого человеческого смысла. Когда политик убедился, что не может вымолвить ни слова, он взял молоток и с силой ударил по председательскому столу. Однако все его усилия были напрасны, ибо снаружи доносились крики болельщиков:

— Давай, Цемах, за голову! Залман, в зубы!

Залман, без сомнения, нуждался в моральной поддержке, ибо он лежал распростертым, а сапожник, сидя у него на спине, бил его кулаком по голове. На этом этапе муниципального состязания в шум толпы вплелся новый голос: секретарь разразился диким смехом, развалившись в своем кресле и пребывая в состоянии бурного веселья. А между тем цирюльнику удалось нажать снизу на муниципальный корпус сапожника и осуществить серию боданий, затем в муниципальный спор встрял портной и оттащил стол в сторону. Тут к Дольникеру вернулся дар речи, и он заорал во все горло политика:

— Идиот, — прокричал он Кишу, — что ты там делаешь?

— Место очищаю.

В этот момент тонкие ножки председательского стола подломились под ударами молотка Дольникера, и стол упал. Под этот внезапный шум муниципальные состязатели отпустили друг друга, и Дольникер, воспользовавшись минутным замешательством, перепрыгнул через останки стола.

— Хулиганы! — заорал он и голыми руками попытался разнять дерущихся. Однако они уже настолько утратили самоконтроль, что продолжили борьбу в то время, когда политик находился между ними. Дольникер барахтался, как рыба, пойманная в сети, но, на свое счастье, в процессе тройственной схватки он наступил на хвост коту, и громкое «мяу!» несчастного животного привело к отрезвлению борющихся сторон.

Дольникер сел на пол. Весь его корпус был покрыт пылью.

— Хватит! — прокричал он совсем незнакомым для себя голосом. — Хватит, убийцы! Дикие звери, вы оба! Устроили здесь поножовщину! Хватит, я сказал! Зеев! — прокричал Дольникер первому секретарю, сидевшему на председательском возвышении без всякой видимой реакции. — Почему ты пальцем не пошевелил, сволочь, когда из меня здесь душу выматывали на твоих глазах?

— Господин инженер велел мне не вмешиваться в дискуссию. Моя функция — механическое ведение протокола, и все.

Амиц Дольникер просто-напросто разразился глухими рыданиями от сознания своего бессилия. Малка обняла его и поднялась с ним на возвышение. Завывания простуженного политика подействовали на присутствующих, как рыдания учителя на расшалившихся учеников.

— Но что мы сделали? — прошептал Гурвиц. — Ведь он сам написал нам, что более сильный муниципальный корпус станет старостой! А теперь плачет.

Члены совета поправили свои одежды и снова уселись за столы в немалом замешательстве. Внезапно наступившая тишина привела в смятение и публику снаружи. Собравшиеся реагировали на неожиданный перерыв нетерпеливым стуком в окна.

Дольникер встал и в гневе направился к двери, держась рукой за ушибленную поясницу. Он отодвинул засов и предстал пред бушующей толпой.

— Тихо! — изливал он свой гнев на присутствующих. — Иначе выгоню всю деревню!

Его решительный, гневный тон заставил собравшихся замолчать. Лишь один голос осмелился нарушить почтительную тишину:

— Но, господин инженер, еще ведь никто окончательно не победил!

— Поколение пустыни! — процедил Дольникер сквозь зубы и повернулся спиной к кровожадному сброду. — Господа, — Дольникер вернулся к месту, где стоял стол председателя, — что здесь случилось, ради Бога?

В течение нескольких последующих часов Дольникер и его секретарь, начав с азов, обучали жителей Эйн Камоним роли и функциям совета как муниципального органа. В атмосфере нарастающего страха Дольникер выслушал объяснения и вернул деревню в своих рассуждениях назад, из периода Средневековья в каменный век.

— Товарищи, — слабым голосом обратился Дольникер к присутствующим, — культурные люди решают вопросы руководства не путем рукопашной, но путем демократических выборов.

— Демократических выборов? — повторяли члены Временного совета, часто мигая. — Почему?

— Потому что только сами жители деревни уполномочены решать, кто будет осуществлять над ними власть.

— Господин инженер, — взмолился сапожник, — а разве наш метод не проще?

Терпение политика лопнуло, и он под аккомпанемент частых ударов молотка предупредил Гурвица, что не потерпит выкриков с мест.

— Господа, — обратился он хриплым голосом к секретарю, — почему вы не ведете протокол?

— Извините, Дольникер, я веду, — вежливо запротестовал секретарь и тут же огласил записанное:

«После прихода председателя состоялось муниципальное состязание де-факто между двумя членами Временного совета, г-ном Цемахом Гурвицем и г-ном Залманом Хасидовым. Пострадавшие — один: инженер».

По окончании оглашения протокола секретарь встал, отвесил легкий поклон и снова уселся с серьезным видом. Дольникер, чудом сдержавшись, положил на стол председателя перед собой часы и вынул из кармана рулон бумаги.

— Уважаемое Учредительное собрание! — начал он зачитывать вступительную речь, подготовленную еще два дня назад. Дольникер говорил без всяких признаков усталости.

— Позвольте мне изложить краткую платформу, ибо время поджимает. Пока я еще не сократил свое выступление самым решительным образом, позвольте мне поприветствовать с этой трибуны высший орган выражения воли деревни, первый совет деревни Эйн Камоним со времени разрушения Второго Храма и утраты независимости!

Тут политик сделал паузу, дабы дать присутствующим время для овации, однако лишь Малка разок хлопнула в ладони.

— Мои поздравления обращены к обладателям высокого статуса, то есть ко всем участникам, внесшим свой весомый вклад в создание соответствующей атмосферы этого вечера, — читал Дольникер по своему рулону, — за нами — множество деяний, но перед нами — великие свершения! Мы собрались здесь не для того, чтобы заложить основы нового поселения, не ради создания новых высокопроизводительных предприятий, не ради бурения нефтяных скважин в недрах земли, не для того, чтобы выращивать быстроногих благородных лошадей… не ради…

* * *

Около одиннадцати тридцати пополудни, когда тень от стержня на часовом камне заметно сократилась, Дольникера настиг неожиданный сердечный приступ, и он был вынужден временно приостановить вступительное слово. К этому моменту все присутствующие в зале заседаний уже были погружены в глубокий сон, кроме, пожалуй, Малки, у которой уже был большой опыт в этом деле. Цирюльник спал с открытыми глазами, лишенными всяких признаков жизни, но устремленными на выступающего. Секретарь заткнул уши пальцами, и на его лице расплылась широкая счастливая улыбка. На улице не осталось никого, кроме группы детей, что время от времени подкрадывались к окнам трактира. Они заглядывали в зал, освещенный без всякой надобности дюжиной плошек, а затем бежали информировать родителей:

— Еще говорит…

По сути, и Дольникер почувствовал некоторую усталость; в голове его отзывались тревожные сигналы профессора Таненбаума, но язык уже не слушался его, и политик тащился дальше, увлеченный потоком собственного словоизвержения…

Когда Дольникер рухнул на стол и голос его затих, все проснулись из-за внезапно наступившей тишины. Малка тут же бросилась к своему рыцарю отпаивать его остывшим чаем, а Зеев со вздохами укора поглаживал спину политика, не извлекающего уроков из жизни. Дольникер пришел в себя довольно быстро, его багровое лицо стало мертвенно-бледным.

— Может, пойдем домой? — предложил резник, и на этом весь совет встал. На лицах депутатов промелькнул и исчез огромный вопросительный знак относительно того, что же здесь происходило. Политик попытался остановить их слабым движением руки.

— Зеев, — взмолился он, — сперва прочтите манифест…

Секретарь с немым укором воздел глаза к небесам и начал с головокружительной скоростью зачитывать основные пункты, подготовленные еще с вечера:

1. Староста является высшим административным главой совета.

2. Староста избирается жителями деревни сроком на полгода с правом пролонгации.

3. Первые законные выборы состоятся через два месяца. До этого времени сохраняется статус-кво.

4. Выборы будут свободными и демократическими.

Члены совета топтались на месте в нетерпении. Глаза их были полузакрыты. Даже работа сутки напролет в поле не измотала бы их до такой степени.

— У кого есть вопросы? — спросил Зеев.

Лишь резник задал вопрос — можно ли уже расходиться?

Политик только попросил присутствующих подписать документ, и каждый вывел свое имя под «манифестом». Один сапожник поставил напротив своего имени магендавид вместо подписи. Затем участники собрания разбежались по домам и рухнули в свои кровати, словно мешки с мукой, которым выпало счастье достичь муниципального величия.

Глава 8

На пути к спасению

Результаты первого заседания Временного совета стали известны жителям Эйн Камоним в несколько туманном виде. Представители деревни помнили процесс заседания лишь до того момента, когда инженер встал, положил перед собой часы и начал говорить. То, что случилось потом, начисто стерлось из их памяти. Однако после обеда в деревню прибыл грузовик «Тнувы», несмотря на то, что его не заказывали. Водитель привез сенсационное известие, которое оставило далеко в тени конфликт вокруг должности старосты. Он информировал о предстоящем прибытии Геулы — супруги политика, которая приедет во главе представительной делегации. Они приедут в деревню завтра утром, чтобы забрать с собой Амица Дольникера и его секретаря. Он, водитель, был послан самим директором «Тнувы» Шолтхаймом встречать машину с делегацией перед тоннелем у въезда в деревню, дабы они не заблудились.

— Господин, — обратился водитель к Дольникеру, закутанному в грубый шарф деревенской вязки, — вы вернетесь домой с большой помпой. Не удивляйтесь, что вас повезут в город с победным шествием…

— Чего? — поинтересовался Дольникер. — Как? Что это значит?

— Господин Дольникер, вы действительно ничего не знаете?

Из слов водителя перед Дольникером вырисовалась многокрасочная картина. Как выяснилось, в то утро, когда политик исчез с горизонта, начали распространяться слухи о причинах его ухода, и некоторые из них намекали на ведомственные злоупотребления в крупных масштабах. Однако когда Шолтхайм объяснил случившееся, это произвело огромное впечатление. Государственный деятель, чья карьера, как полагали, подходила к концу, сменил свой высокий пост на пребывание в заброшенной деревне, дабы осчастливить ее жителей своим богатым жизненным опытом. Это привлекло всеобщее внимание и вызвало бурю откликов. Даже журналисты газет враждебных партий — эти писаки — вынуждены были признать, что престарелый политик отрешился от сиюминутных проблем и наблюдает теперь всю эту муравьиную суету — погоню за славой и мамоной — с высоты своего нынешнего положения, высоко-высоко, наподобие звезды во Вселенной.

Газета партии, к которой принадлежал Дольникер, выжала из этого происшествия все, что можно, и назвала это метким словом «дольникеризм». Поучительный пример Дольникера повлиял в хорошем смысле и на других членов партийной верхушки. Некоторые высокопоставленные руководители после мучительных колебаний подали в отставку и переехали жить в пустыню, в духе подлинного дольникеризма отказавшись от удобств и почета, связанных с их высокими должностями.

— Секундочку, товарищи, — перебил Дольникер и с жадностью спросил: — Может, у вас завалялась пара газет, пишущих об этом происшествии?

Водитель извинился, что не привез с собой ни одной газеты. Он, видите ли, полагал, что господину Дольникеру все равно, что там о нем болтают в газетах, ибо он уже гораздо выше всего этого, ну как звезда на небосклоне. В соответствии с требованиями текущего момента Дольникер состроил мину китайского мудреца, но в глубине души послал ко всем чертям «этого нетактичного дурака». К тому же известие о близящемся избавлении вовсе не так уж радовало сердце нашего героя. В сущности, именно в последние дни Дольникер стал хорошо чувствовать себя среди жителей деревни. Его мучила загадка — каким образом, черт побери, нашла такая глупая птица, как голубь, точный адрес, да еще на таком расстоянии…

* * *

— Господин инженер, дорогой, — плакала маленькая блондинка, — не отнимайте у меня Зеева! Он уже вещи складывает…

Дольникер затоптался, ощутив неудобство:

— Что я могу сделать, сударыня? Ведь он — мой опекун.

— Но я так его люблю!

Раздражение политика на чересчур наивную девушку вспыхнуло снова. С чего она так втюрилась в этого пустопорожнего циника, который ни о чем не думает, кроме собирания вещей?

— Уважаемая девушка! Поверьте мне — характер Зеева совершенно не соответствует вашей личности как таковой.

— Но он же такой умный и красивый!

— И красивый?

— Очень. Очки и вообще…

— Послушайте, товарищи! — повысил голос политик. — Ваша проблема никогда не будет разрешена индивидуально путем легко проходящей чувственности, а лишь в общем порядке, в масштабах всей страны, когда будет законодательно гарантировано равноправие женщин.

— Все надо мной смеются, — отчаянно рыдала девушка, трогая сердце престарелого политика, который почему-то никогда не мог устоять перед женскими слезами.

Искушенный политик подошел к девушке и погладил ее волосы цвета соломы:

— Ну ладно, девочка, — откашлялся он, — я, со своей стороны, готов остаться еще на несколько недель, но не более того…

Надежда, которую Дольникер под влиянием Дворы возлагал на секретаря, растаяла, как сон в летнюю ночь. В послеполуденный час Зеев появился в трактире и начал собирать вещи Дольникера. Сам политик сидел напротив, свернувшись в неодобрительном молчании…

— Я закончил, Дольникер, — заявил секретарь, закрыв чемоданы, и добавил многозначительно:

— Ваш плащ я оставил снаружи.

Дольникер не на шутку рассвирепел. Мало того, что этот пустомеля пытался запятнать его семейную честь перед всей деревней, так он еще начинает разводить хиханьки по поводу его теплых человеческих взаимоотношений с Малкой! Политик питал к этой доброй женщине самые светлые чувства, особенно после того, как в одну из встреч выяснилось, что она вяжет для него зеленый жилет. Малка сняла с политика мерку при свете луны, и ее прикосновения приятно щекотали его ребра…

При виде нагловатой улыбочки молодого упаковщика чемоданов Дольникер ощутил острое и непреодолимое желание ответить секретарю или по крайней мере рассердить его хорошенько:

— Послушайте, дружок, — сказал Дольникер мягко, — может, вы соизволите созвать на сегодняшний вечер внеочередное заседание Временного совета?

— Дольникер, ради Бога, — побледнел секретарь, — ведь завтра утром мы уезжаем!

— Я знаю. я хотел бы сегодня вечером.

* * *

На этот раз совет собрался в гораздо более скромных условиях по сравнению с прошлым разом и в чрезвычайно напряженной атмосфере. С председательского возвышения Дольникер сделал присутствующим два важных заявления: что он вынужден уехать завтра ввиду напряженной международной ситуации и что они, делегаты, должны простить ему, если на этот раз он не выступит со вступительной речью из-за нехватки времени и шаткого состояния здоровья. Оба предложения были «приняты делегатами с одобрением», как сказано в протоколе (Дольникер предупредил секретаря, чтобы тот вел протокол как протокол заседания Кнессета, в противном случае Дольникер примет по возвращении домой самые крутые дисциплинарные меры). К тому же он велел секретарю еще раз зачитать «манифест», что Зеев тут же и исполнил, но члены совета заявили в один голос, будто никогда ранее этого не слышали. Они покорились только тогда, когда им были предъявлены их подписи, да и то Гурвиц отказался, заявив, что всегда подписывается двумя магендавидами. А теперь мы воспроизведем протокол так, как он был записан секретарем.

Теперь, когда мы определили полномочия старосты и условия выборов по пунктам, приступим к выяснению деталей. У кого есть вопросы?

вета. Я давно хотел спросить, зачем нам староста?

Что это значит, товарищи?

Вот зачем староста? Что он будет делать?

Извините, господа, но кто-то ведь должен заботиться о взимании налогов на зарплату старосты?

Хорошая шутка, дружок, и со вкусом. Функции старосты — планирование с самого начала и контроль за взиманием можностям. У кого есть вопросы?

вета. Зачем нам бюджет?

нужно задавать так много вопросов. Вы что, товарищи, никогда не слышали о том, что в одной деревне нужно что-то строить из бюджета?

В какой деревне?

Понятно, что в Эйн Камоним.

Как может Эйн Камоним что-то строить? Люди строят дома, но Эйн Камоним — это всего лишь имя.

Имя муниципальное!

Попрошу не мешать, товарищи!

Да, господин инженер.

Я хорошо понимаю ваши намерения. И я тоже считаю, что давно пора построить в деревне за счет жителей.

де-факто, Ты можешь спокойно продолжать молиться у меня в парикмахерской.

совета. Ты не найдешь во всей деревне еще одного религиозного.

Безбожник!

Член совета Германович! Я попрошу соблюдать более пристойный тон!

е-ф Я предлагаю построить контору для старосты. Залман с большим трудом обустраивает дела деревни у себя в тесной парикмахерской.

А я говорю, что мы построим колодец из бюджета, черт возьми!

Наконец-то оживление наступило, процесс пошел!

де-факто, Колодец ко всем чертям!

Член совета Хасидов, я вас предупреждаю! По моему скромному мнению, колодец может создать дополнительные возможности для ликвидации безработицы в деревне.

Ладно, не будем об этом.

Каково количество безработных в деревне?

совета. Ни одного.

Может, обсудить вопрос: как мы можем создать безработицу в Эйн Камоним?

Тишина! имею честь поставить этот вопрос на голосование. Кто за строительство конторы для старосты, прошу поднять руки. Что это такое, товарищи? Каждый делегат обязан иметь какое-нибудь мнение! Второе голосование! Господа, это провокация!

Господин председатель, прошу провести голосование Господа! Поднимите руки, кто против строительства колодца. А теперь — кто против конторы? За оба мероприятия подано одинаковое количество голосов.

Слышали. Но член совета Киш голосовал дважды.

Я хочу оставаться в хороших отношениях с обоими.

Господа, речь идет об интересах всей деревни!

Это интерес всей деревни, чтобы все оставались в хороших отношениях.

Короткий перерыв.

* * *

По просьбе председателя в перерыве Малка подала делегатам чай с печеньем. В зале установилась приятная атмосфера в связи с последней увлекательной дискуссией.

— Контора старосты обойдется дешево, — уговаривала делегатов госпожа Хасидов во время чаепития, — одна комната для Залмана и одна — для ожидающих приема. Ну, может, еще одна для тех, кого Залман не хотел бы заставлять ожидать.

Дольникер был поражен административной зрелостью женщины, тем не менее госпожа Хасидов доказала, что ее способности распространяются и на другие сферы. Она оттащила Офера (решающий голос) в темный угол зала и дружелюбно сказала:

— У меня, на счастье, есть пара черных брюк, которые нужно перелицевать и выгладить, потому что они слишком лоснятся внизу для старосты де-факто. Мы заплатим за работу сколько положено…

— Пожалуйста, госпожа Хасидов, — поклонился Офер, — я сделаю замечательные брюки для господина старосты.

После краткого перерыва Дольникер снова поставил вопрос об общественных предприятиях на голосование «против». На этот раз большинство проголосовали лишь против строительства конторы.

Офер, воришка! Ты же до перерыва голосовал против конторы!

Закажи и ты перелицовку брюк.

(Это замечание, намекающее на перелицовку, было вычеркнуто по указанию председателя из-за туманности содержания.)

Итак, совет решил в пользу конторы. А теперь перейдем к оставшемуся вопросу — взимание налогов. Неужели я все должен делать сам, товарищи? Я попрошу вас изыскать критерии, в соответствии с которыми мы будем облагать налогом жителей. Как насчет размера участка?

де-факто. Это неправильно, господин инженер. У меня — приличный кусок земли. Я предлагаю налог по количеству комнат в доме.

Как тебе не стыдно, Залман!

Господа, пожалуйста, без личных дискуссий!

Может, ввести налог по числу детей?

И этот тип надзирает за моей кухней!

Господа, господа! Я вынужден выразить решительный протест против этого эгоцентричного тона!

Слушай, Залман, это тебе говорят!

Я не тон.

Господа, я предлагаю в качестве основы для налога на роскошь сумму покупок в «Тнуве». Кресла? Собаки? Люстры?

де-факто. Это все у нас есть.

Господин инженер, разрешите мне заметить, что логика и нехватка времени требуют принципиально иного подхода.

Давай.

Господа! Чего ни у кого из вас?

Я помню, мы когда-то говорили, что у нас у всех маленькие шкафы.

Резолюция второго заседания Временного совета: С целью строительства конторы старосты ввести одноразовый налог в размере трех лир «Тнувы» на каждого жителя, в распоряжении которого имеется шкаф с тремя дверцами на момент подписания протокола. Офер Киш, член Временного совета, назначается ответственным за регистрацию лиц, обязанных платить налог. От имени Временного совета деревни Эйн Камоним:

Элипаз Германович, Хасидов, **, Офер Киш, Яаков Сфаради.

Глава 9

Спасение

В этот великий день на работу в поле никто не пошел. Все остались в деревне и с нетерпением ожидали прибытия делегации из города. Жители надели субботние наряды в честь высоких гостей. Сам политик весьма слабо готовился к приему приезжих и позаботился только о своем внешнем виде, стараясь, чтобы его одежда выглядела как можно более мятой и грязной — ведь с делегацией должны были прибыть фотографы (если верить водителю «Тнувы»).

Черная машина остановилась у трактира в час пополудни по местному солнечному времени. Из машины вышли семь человек, вымотанных до предела. Прибывшие сразу попали в центр внимания, все взгляды деревенских масс были устремлены на них. Жители деревни обступили гостей со всех сторон. Дольникер довольно долго выжидал за дверью трактира для усиления напряжения, а затем выскочил наружу в сопровождении секретаря. Два высокопоставленных партийных функционера и профессор Таненбаум, прибывший с делегацией, разразились аплодисментами, а фотокорреспондент мотался между ними, дабы запечатлеть историческую картину для будущих поколений и еженедельников. Два репортера, жадных до первополосного материала, вытащили свои блокноты и не отрывали глаз от уст политика.

Геула Дольникер тихо и спокойно подошла к мужу, запечатлев тень поцелуя на его щеке, и заметила:

— Дольникер, ты опять не брился.

— Я знаю, — ответил политик, и на этом завершилась семейная часть церемонии. Геула приподняла руку для поцелуя на уровень носа секретаря, но поцеловать не позволила, поскольку, будучи активисткой партии, конфликтовала с секретарем по внутрипартийным вопросам. Затем Геула довольно-таки уверенно проследовала в трактир и заказала у жены трактирщика обед, причем Малка осталась весьма довольна неухоженным видом гостьи.

А снаружи тем временем одного из функционеров вытолкнули вперед, он замер на почтительном расстоянии перед Дольникером и стал выкрикивать:

— Сегодня мы прибыли сюда, в деревню Эйн Камоним, дабы выразить вам, Амиц Дольникер, признательность всего народа, признательность партии и правительства, признательность государственных учреждений. Мы прибыли сегодня, Амиц Дольникер, в надежде, что вы восстановили свои силы в Эйн Камоним и, таким образом, снова сможете направить их на служение народу, партии, правительству и госучреждениям. Мы прибыли сегодня сюда, Амиц Дольникер…

Однако как только оратор ступил на привычный путь словоизвержения, Дольникер отравил его речь, поскольку никогда не любил идиотов, тысячу раз повторяющих одно и то же наподобие дефективного попугая. Кроме того, эти двое были ярыми приверженцами Шимшона Гройса, и у Дольникера с самого начала установились с ними отношения взаимного отвращения.

— Спасибо, дорогие товарищи, — перебил Дольникер выступающего, — спасибо за множество поздравлений и благодарностей, но мне кажется, что вы очень устали с дороги и нуждаетесь более в сытной трапезе и здоровом сне, чем в длинных речах. Итак, до того как я закончу через несколько минут свою речь и пожму руки, поздравляя вас со счастливым прибытием, позвольте, дорогие товарищи, сказать в телеграфном стиле несколько слов относительно развития деревни за время моего пребывания здесь.

Политик действительно намеревался показать делегации, каким образом можно и нужно сократить и закончить всю церемонию без всякой тягомотины, однако застрял на проблеме развития торгового флота и не смог от него избавиться, пока его телеграмма не достигла 8 633 слов (864 лиры). Один из репортеров, в отличие от Дольникера неприспособленный к многочасовому стоянию на солнце, на этом этапе потерял сознание и пал на землю Эйн Камоним.

Деревенские уже давно покинули делегацию, а наиболее опытные, то есть члены Временного совета, сходили домой, пообедали и вернулись к Дольникеру, вещавшему без перерыва и безо всяких признаков усталости. В конце концов группа товарищей глубоко вздохнула, когда Дольникер начал представлять им цвет деревни.

— Итак, товарищи: профессор Таненбаум — господин Залман Хасидов, художник по прическам, староста де-факто. Пожалуйста, господа: профессор Таненбаум — господин Элипаз Германович, профессиональный трактирщик, ветеран деревни. Пожалуйста, господа: профессор Таненбаум — Цемах Гурвиц, специалист в области обуви, динамичная личность…

Профессор пожал руки трем делегатам, сказал «очень приятно» и так же поступил по отношению к Малке, Оферу Кишу, госпоже Хасидов, девушке Дворе, Зееву, Мейдаду, Хейдаду, Яакову Сфаради. Резник пожал руки профессору, фотокорреспонденту, репортеру А., репортеру Б., водителю, функционеру А., функционеру Б. Функционер Б. сказал «очень приятно» цирюльнику, его жене, сапожнику, трактирщику, резнику, близнецам, дочери сапожника, секретарю, портному и так далее, пока не вмешался фотокорреспондент и не попросил Дольникера постоять соло, покуда не стемнело. Фотограф выполнил работу без помех. Дольникер был запечатлен меж двух коров с грустными глазами, выбранных в целях представительства из стада, возвращающегося с пастбища, причем Дольникер представил пастуха Миху прибывшим. Тут же Дольникер поймал на улице маленькую девочку и поднял ее, ревущую, на руки. Затем политик попросил сделать фото за деревней — в поле, когда он держит в руках соху, но выяснилось, что на тминных полях сохи не используют.

Церемония фотографирования произвела большое впечатление на жителей деревни, они со страхом стояли перед объективом, и дело чуть не дошло до кровопролития, когда Дольникера попросили сняться с главой деревни.

Господин и госпожа Хасидов ринулись занять место рядом с инженером, однако дорогу им преградил мощный корпус Цемаха Гурвица, который в наэлектризованной атмосфере вырос перед Дольникером. При этом сапожник твердил о том, что пока старосты в деревне нет, есть только «де-факто», то есть из жалости. Дольникер не растерялся и спас напряженную ситуацию, заставив противников перед камерой пожать друг другу руки. Он сумел сдержать личностные проявления, улыбался в камеру и, вздыхая, думал:

— Слава Богу! Они бы тут сожрали друг друга, если бы я сюда не попал!

* * *

А между тем Геула стала объектом тщательного исследования со стороны близнецов, которые вертелись вокруг нее явно с вредными намерениями.

— Толстая тетя, ты — подружка сумасшедшего инженера?

— Нет, я, к сожалению, супруга господина Дольникера.

— Жена де-факто или так просто?

Геула изогнула бровь, внезапно заинтересовавшись. Она была по профессии воспитательницей, закончила курсы до того, как выйти за Дольникера, поэтому знала, что дети всегда говорят правду, то есть то, что слышат от взрослых.

— Кто вы, дети?

— Мы — муниципальные близнецы, — засмеялись они, и один добавил: — У меня есть стаж, потому что я родился на несколько минут раньше.

— Откуда у вас такие выражения?

— От инженера и его худого опекуна.

Геула прижала близнецов к своему обширному телу.

— Послушайте, дети, — сказала она с сердечной улыбкой, — вы хотите рассказать мне, чем занимался здесь господин инженер?

— Не хотим. Только за шоколадку с орехами внутри. Мы старосты.

Геула была женщиной разумной и практичной, понимавшей важность мелких подарков в налаживании отношений. Она не замедлила полезть в свою сумочку и выудить оттуда конфеты в привлекательном пакетике. Она выдала несколько конфет в порядке аванса, и они тут же исчезли в глотках близнецов.

— Ну а теперь, дети, расскажите, что делал дядя инженер.

— Но ты никому не расскажешь?

— Нет.

— Сумасшедший инженер делает весело, он ночью залазит по лестнице, чтобы ловить голубей. Папа его побил, и он теперь делает драку между цирюльником и сапожником, чтобы купить им телегу.

В ужасе слушала Геула о жутких деяниях Дольникера. Вообще-то она никогда не питала к нему никаких любовных чувств, но все-таки она уже тридцать лет его терпеть не могла…

— Но, дети, почему вы зовете его инженером?

— Потому что он всем говорит, что он инженер. У него есть большой красный флаг, и он каждый вечер вывешивает его на балконе…

Женщина впихнула информаторам остатки конфет и слегка вздрогнула.

— Господи, — пробормотала она, — я всегда знала, что это плохо кончится…

* * *

При стуке в дверь Дольникер очнулся от короткого сна и принял профессора Таненбаума, который пришел его обследовать. Профессор долго выслушивал сердце и пришел к выводу, что спокойная, размеренная жизнь вдали от всех волнующих факторов сделала свое дело и здоровье Дольникера улучшилось настолько, что ему уже можно разрешить выступить десять минут перед ожидающими внизу журналистами. Дольникер бодро вприпрыжку спустился.

Мне удалось побеседовать с Амицом Дольникером!

Положение критическое, но не безнадежное — безопасность прежде всего — на холодное не дуют — инфляции не будет. От нашего корреспондента в Эйн Камоним.

Мы находимся рядом с Амицом Дольникером в маленькой деревне в восточной части Верхней Галилеи. Мы не знаем, чему больше удивляться — прекрасному ли настроению Дольникера, его теплым отношениям с жителями деревни (см. статью и фото на внутренних страницах) или же тому, что, несмотря на полную изоляцию и крайне примитивный образ жизни, Дольникер успевает следить за развитием событий в стране и за рубежом прекрасным чутьем политика. Амиц Дольникер безотлагательно ответил на вопросы, сыпавшиеся на него со всех сторон, и его ответы, приперченные тонким юмором, доказали, что он остается самым блестящим и остроумным оратором в своей фракции.

— Ваше мнение, господин Долъникер, о новом коалиционном кризисе?

— Ситуация критическая, но ни в коем случае не безнадежная. Лишь взаимопонимание сторон может гарантировать договоренность.

— А если все же кризис продолжится?

— Всему свое время.

— Что вы можете сказать о текущем состоянии безопасности страны?

— К сожалению, из соображений безопасности я не могу сейчас дать глубокий анализ проблемы. Тем не менее я повторяю: мое кредо — безопасность прежде всего.

— Но несмотря на это, может ли ситуация повлиять на изменение линии внешней политики?

— В определенной степени.

— Господин Дольникер, стоим ли мы на пороге новой волны повышения цен?

— На этот вопрос позвольте ответить шуткой. Однажды некий резник пришел к раву и плакался перед ним: «Рабби, рабби, почему мне не дают дуть в шофар?»

«Я слышал, что ты не окунался в микву, — отвечает рав.»

«Рабби, но вода очень холодная, — оправдывался резник.»

«Ойф калст бласт мен ништ (на холодное не дуют),» — отвечает рав.

— Из ваших слов можно заключить, что нет опасности инфляции?

— Я, кажется, сказал ясно.

— Нам можно опубликовать ваши выводы?

— Думаю, да.

Пока шла пресс-конференция, снедаемая скукой госпожа Дольникер утащила трактирщика за пределы зала заседаний и поинтересовалась, как связаться с местным рабочим советом? Элипаз тут же начал косить и позвал жену, а сам в панике бегом вернулся в зал заседаний. Через несколько минут дверь зала вновь открылась и оттуда вышла к гостье госпожа Хасидов.

— Товарищи, — обратилась Геула к двум женщинам, тронутым такой честью, — у вас есть желание проявить небольшую социальную активность в рамках деревни?

Госпожа Хасидов и Малка обменялись взглядами, преисполненными чувством неполноценности:

— Сейчас?

сь

По правде говоря, надо отметить, что со времени прибытия в деревню Геула чувствовала непреодолимое желание что-нибудь организовать.

— У нас в Тель-Авиве есть современный детский дом, — заявила она женщинам, — и я занимаюсь этим учреждением, где находятся около двухсот сорока детей-сирот — представителей разных общин Израиля, без всякого участия или поддержки со стороны правительства.

— Господи, двести сорок сирот, — содрогнулась Малка, — и только господин инженер и госпожа Дольникер?..

— Я — Геула, — заметила функционерша, — и не я с Дольникером, а наш социальный отдел содержит это учреждение.

— Ну, тоже очень хорошо, госпожа Дольникер.

— Я — Геула, — отметила партактивистка и стала беседовать по душам с товарищами женщинами об этих невинных малютках, что вручают свою судьбу в щедрые руки жителей Эйн Камоним. Она вынула из своей сумочки толстую квитанционную книжку, на которой синей краской были напечатаны изображения веселых детей, жующих хлеб с медом и говорящих большими буквами: «Спасибо организации женщин-работниц за спасение сирот Израиля Limited». Геула передала книжку в ведение товарища Хасидов и объяснила женщинам-добровольцам, как ходить от дома к дому и просить пожертвования в обмен на квитанции — каждый должен подать кто сколько может в размере одной лиры с человека.

— Если вам удастся немного облегчить страдания бедных сирот, значит, работа стоила того и вы не зря старались, — закончила инструктаж Геула, — ну, а теперь удачи вам, товарищи женщины!

Женщины удивленно глянули на добрую женщину и на ее цветные квитанции, не набрались смелости открыто возразить и отправились на загадочную операцию.

— Послушай, Малка, — проворчала госпожа Хасидов, — ведь это, по сути, нищенство.

Малка беспомощно пожала плечами и постучала дрожащей рукой в дверь ветеринара, живущего на краю деревни.

— Ты будешь говорить, — взмолилась госпожа Хасидов.

— Нет, ты, — упрашивала Малка.

Дверь слегка приоткрылась и из-за нее послышался сонный голос Германа Шпигеля.

— Не надо давать корове столько воды, — пробормотал Шпигель из-за двери. Он попытался тут же закрыть дверь, но госпожа Хасидов сунула носок туфли в щель:

— Мы пришли, господин Шпигель, совсем по другому делу. Мы собираем деньги для несчастных сирот.

— Кто умер?

— Об этом нам ничего не известно, господин Шпигель, это знает только жена инженера госпожа Ягеула, но если вы все же дадите сейчас лиру для двухсот сорока сирот, то получите от меня такую маленькую картинку и ваше имя напишут в счете. Это нужно сделать, господин Шпигель, потому что это уменьшит проблемы сирот, у родителей которых нет денег, чтобы отправить их в школу. Разумеется, если вы не хотите, так и мы тоже не по своей воле пришли, но нам не хотелось обижать госпожу Дольникер, раз уж она напечатала эти картинки. Я же хорошо знаю, что у господина Шпигеля никогда нету денег, потому что крестьяне не платят как положено, и мой муж тоже должен вам, я думаю, но нужно и Залмана понять, он сейчас весь в заботах старосты, и как раз вчера он мне сказал: «Надо экономить, жена, сократить все лишние расходы». Так я говорю, господин Шпигель, что я бы ни гроша не дала этим близнецам, которые не мои. Если Ягеула так уж хочет помочь, пусть идет работать ради них, она довольно толстая. Ну что это такое? Ходить и выпрашивать лиру? А больше ничего не надо? Это уже слишком. Так что до свидания, господин Шпигель, извините, что помешали, привет госпоже и всего хорошего.

Женская делегация посетила еще девять домов, но удача им не выпала, и они вернулись к трактиру с тем же, с чем и пришли.

— Не дают, — пожаловалась госпожа Хасидов, — никто не хочет покупать картинки, госпожа Дольникер.

— Я — Геула, — разочарованно сказала активистка, однако полная неудача лишь подвигла ее на возобновление предприятия иным способом. Она без колебаний подозвала близнецов, дабы они искупили грехи своей матери:

— Скажите, Мейдадик и Хейдадик, вы довольны папой и мамой?

— Конечно.

— Ну тогда представьте себе на минуточку, что есть много деток, у которых нет папы и мамы. Вы хотите, чтоб и они были довольны?

— Нет, — ответил старший, Мейдад. — С чего бы им быть довольными?

Вообще-то Геула Дольникер была женщина неглупая. Она без слов подошла к машине и достала из багажника несколько коробок для пожертвований, что сопровождали ее повсюду, как верные собачки, в ее путешествиях по всей стране.

— Давайте, детки, немного понадоедаем взрослым, поиграем в сбор пожертвований, это жутко весело…

Она выкопала из сумки свежую книжку квитанций и передала все аксессуары юному поколению. На этот раз ей не пришлось вдаваться в подробности, ибо близнецы, несмотря на полную изоляцию от другой молодежи в Стране, обладали наследственной склонностью детей Израиля к эффективному сбору пожертвований. Мейдад и Хейдад вышли из трактира перед наступлением сумерек, и через часок им уже удалось навести ужас на жителей деревни. Они прятались за деревьями, вдали друг от друга, и последовательно набрасывались на крестьян. Для облегчения процесса они засунули квитанционные книжки за пазуху и трясли коробкой с пожертвованиями перед очередной жертвой:

— Папа умер, мама умерла, дядя, дайте хоть двадцать грошей для несчастных близнецов.

Жители, не понимая своей выгоды от данного мероприятия, пытались стряхнуть налипших на них детей, однако один из нападавших успевал сунуть руку в карман жертвы и выудить оттуда большую часть того, что там звенело. После безоговорочной капитуляции перед объективной реальностью каждый жертвователь удостаивался от сборщиков пары теплых слов:

— Дядя, ты хороший, спасибо от имени инженерши, она тоже большая старая сирота.

На этом этапе процесс сбора пожертвований не заканчивался, ибо через несколько шагов на пришедшего в себя благотворителя снова набрасывался из мглы один из веселых мытарей, вторично потрясая кассой перед носом жертвы.

— Детки, — упрашивал крестьянин, — ведь я только что дал вам десять грошей!

— Ты давал Мейдаду, — говорил маленький сборщик, — а я — Хейдад.

Дополнительный взнос нескольких звонких монет освобождал жертву лишь на несколько шагов.

В конце деревни перед ним вновь возникал ликующий Хейдад и пытался запихнуть ему за пазуху третью квитанцию.

— Ну, это уже переходит всякие границы, — возмущался жертвователь, — ведь я давал и тебе, и Мейдаду.

— Неправильно, — отвечал малютка, — ты давал дважды Хейдаду, а я — Мейдад.

Близнецы вернулись на базу лишь поздним вечером, возбужденные потрясающими приключениями, которые свалились на них отчасти благодаря толстой доброй тетке. С чувством законной гордости они протянули ей полную коробку:

— Инженерша, вот тебе капитал, чтобы делать сирот.

Геула поспешила отблагодарить проворство сборщиков еще одной пачкой конфет, которых у нее оставалось предостаточно. Ее удивление трофеями немало возросло бы, догадайся она, что Мейдад и Хейдад успели в течение вечера дважды опустошить коробку путем легкого потряхивания.

* * *

Вечером гостей ознакомили с информацией, прозвучавшей для них как гром среди ясного неба. Члены делегации мирно сидели за общим столом, отмечая в интимном кругу возвращение Амица Дольникера к общественной жизни, когда виновник торжества встал и произнес тост. Пока он говорил, значительная часть вина из бокалов успела испариться, но на этот раз гости слушали очень внимательно. Мало-помалу выяснилось, что виновник торжества решительно настроен провести определенный, достаточно большой период времени в Эйн Камоним. Дольникер обосновывал свое внезапное решение практическими причинами, начиная с того факта, что он представляет собой единственную связующую силу между различными фракциями в деревне, и кончая заявлением, что его неожиданный отъезд может привести к прорыву всех плотин, учитывая отравленную политическую атмосферу, в которую погружена деревня.

— Я покину деревню лишь тогда, когда закончу все свои дела в ней!

Малка за дверью выслушала это заявление с большим удовольствием, несмотря на то, что знала о решении Дольникера еще с их последней встречи накануне вечером. В явном противоречии с радостью Малки банкетный зал превратился в гудящий улей. Все участники заседания встали и начали бомбардировать политика самыми убедительными, логичными и чувствительными доводами, говоря о задачах, стоящих перед страной, ответственности перед грядущими поколениями и необходимости нести общий груз, но Дольникер оставался непоколебим как скала. Он напомнил об этих маленьких людях, о том, что он теперь выше повседневных забот, и о том, что он уже слышит зов ангелов сверху…

В полночь гости разошлись, заметно опечаленные, но Дольникер был свеж и весел, как никогда. Удовлетворенно потирая нос, он дал своему личному секретарю краткое и точное указание:

— Зеев, дружок, распаковывай чемоданы…

— Как вам будет угодно, Дольникер, — ответил Зеев, однако домой не пошел, так как госпожа Дольникер намекнула ему в конце банкета, что желает переговорить с ним лично.

— Зеев, — обратилась Геула к секретарю, когда они остались один на один, — вы не замечали за Дольникером странностей? — Она покрутила пальцем у виска, и проницательный юноша сразу понял ее намерения и вытекающие из них большие возможности.

— Геула Дольникер, — сказал он с грустью, — я не хотел об этом говорить, но раз уж на то пошло, я обязан вам сообщить, что мыслительным способностям господина инженера в этой деревне нанесен значительный и весьма беспокоящий меня ущерб.

— Вы полагаете, что это что-то новое? Ведь мы с вами знаем, что он всегда страдал сенильностью — старческим слабоумием.

— Речь идет не только о сенильности. Я подозреваю, что мы встретились с психопатическим проявлением идеи фикс, согласно которой он, инженер, полагает, будто необходим жителям деревни для ведения их дел.

— И вы тоже называете его инженером, — разразилась Геула истерикой, — он не инженер!

— Да, я знаю! — успокоил ее Зеев. — По сути дела, я не вижу другой возможности, Геула Дольникер, кроме того чтобы взять и увезти его как можно скорей домой…

— Нет, — перебила женщина, — нам нужно прежде всего посоветоваться с профессором Таненбаумом. Только он уполномочен решать…

— Пожалуйста, я позабочусь о том, чтобы действительность предстала перед профессором во всем ее неприглядном ужасе…

* * *

Старания секретаря принесли свои плоды.

Профессор Таненбаум оказался у госпожи Дольникер ранним утром следующего дня, совершенно потрясенный тем, что он увидел ночью.

— Я попытаюсь, госпожа Дольникер, воспроизвести хронологию событий. Господин секретарь уговорил меня проследить за происходящим собственными глазами, и ради установления правильного диагноза я согласился. Итак, вместо того чтобы проследовать к месту своего случайного ночлега, я расположился в комнате господина секретаря, которая находится напротив трактира и откуда сквозь верхушки деревьев можно наблюдать за балконом господина Дольникера. Итак, в двенадцать тридцать пять ночи мы заметили подозрительное движение в комнате господина Дольникера, и через несколько секунд ваш муж вышел на балкон в пижаме при свете луны…

Профессор вдруг замолчал.

— Госпожа Дольникер! — продолжил он через несколько секунд. — У меня есть основания предполагать, что то, что я собираюсь вам сообщить, может привести к необратимым изменениям в психике женщины, поэтому прошу освободить меня от дальнейшего изложения событий.

— Нет, нет, профессор, я должна знать все!

— Как вам будет угодно. Господин Дольникер привязал свой красный плащ к перилам балкона и стал слезать по нему вниз, а когда добрался до края плаща, достал спустился на нем в сад…

— Господи! Дольникер — лунатик?!

— Не исключено, госпожа. В течение часа и двадцати минут мы не видели господина Дольникера, ибо густая растительность скрывала от нас его силуэт, а затем в два часа ночи он неожиданно появился на балконе, снял плащ с перил и исчез в комнате, закрыв за собой дверь на ключ.

После этих слов профессора воцарилась краткая тишина.

— Господин профессор, — взмолилась Геула, — спасите моего мужа. Что можно сделать?

— В Америке лунатизм лечат электрошоком, но может быть, есть возможность послать его туда на длительный срок для сбора средств в пользу Страны?

— В таких вопросах я должна посоветоваться с Зеевом.

Зеев встретил их уже одетый, как будто ждал их прихода.

— У меня есть своя идея, — сказал секретарь, — может, послать его в Швейцарию на пару месяцев?

— Хорошо, — согласилась жена, — но кто там о нем позаботится, кто будет его, бедного, опекать?

— Геула Дольникер, — заявил Зеев, — вы знаете, что в этих вопросах вы всегда можете положиться на меня.

— Спасибо, Зеев, но как мы вытащим его из этой проклятой деревни?

— Нам нужно поставить его перед свершившимся фактом, — объяснил Зеев. — Я сам тайком соберу все самые важные вещи и загружу их в машину, затем мы пригласим Дольникера на небольшую прогулку по окрестностям и поедем прямо к главному шоссе…

* * *

Все шло по плану. Профессор объяснил двум функционерам сложившуюся ситуацию, и они пообещали, что без всяких сюрпризов усадят уважаемого больного между собой и будут отвлекать его, пока машина не покинет опасную зону. Дольникер охотно согласился участвовать в поездке, ибо видел в ней ободряющие признаки изменения позиции гостей относительно его решения остаться в деревне. Компания вышла к машине сразу же после трапезы, но тут случилось событие, задержавшее отъезд.

— Верни наши деньги, — требовала от Геулы дюжина крестьян, держа в руках квитанции, которые всучили им близнецы, — мы хотели расплатиться ими в «Тнуве» за товары, но водитель их не принимает.

— Товарищи, — заявила Геула, — но вы ведь пожертвовали эти деньги сиротам.

— Вот и мы говорили это водителю, а он все равно их не принимает вместо денег.

Геула не решилась подвергать риску намеченное мероприятие по похищению и вынуждена была выкупить у крестьян помятые квитанции. Эта операция закончилась почему-то недостачей трех лир.

Близнецы, которые наблюдали за операцией обмена совершенно равнодушно, решили использовать образовавшуюся суматоху, дабы внести свой вклад в усложнение ситуации. Они отозвали инженера в сторону и шепнули ему:

— Твой опекун положил чемоданы в такси. Инженерша просила нас ничего не говорить, так мы ничего и не говорим.

Компания тем временем уже уселась в машину, все было готово к старту. Дольникер бросился к багажнику, резким движением поднял крышку и увидел там свои спокойно стоящие чемоданы. Тут же до него дошла вся злодейская направленность предстоящей акции. Он рванул дверь машины, распахнул ее настежь и заорал:

— Что это такое?!

— Все будет хорошо, господин Дольникер, — ответил профессор, хватая политика за пальто и втаскивая его внутрь. Дольникер начал борьбу с медицинским светилом, но тут подключилась Геула и принялась вталкивать мужа между двумя замершими функционерами. Она попыталась успокоить политика:

— Тебе нельзя волноваться, Дольникер… страна в тебе нуждается… получишь лестниц и зонтиков сколько захочешь…

Представители прессы наблюдали за захватывающим представлением затаив дыхание, так что даже фотокорреспондент забыл увековечить похищение политика. Этой ошибки он не простит себе до конца своих дней. Все это время Зеев сидел внутри с непроницаемым видом, как будто не находил в происходящем ничего особенного. Геула первой пришла в себя и крикнула водителю: «Вперед!», но тут Дольникер заорал изо всех сил:

— Спасите! Похищение! Спасите!

Жители деревни, собравшиеся вокруг машины, отреагировали на удивление быстро. Они бросились к закрытой дверце машины и стали вытаскивать любимого инженера наружу. Во время потасовки некоторые из них проявили надежность и крепость, подобно скалам их родных Русинских гор. Машина тронулась, но по селу уже пронесся клич «Инженера увозят!», и к дороге бросилось подкрепление. Цирюльник и сапожник на сей раз действовали сообща, дабы вырвать из рук похитителей своего вождя и учителя. Дольникера вытащили через окно машины вместе с частью профессора Таненбаума, державшего инженера за талию. Однако светилу пришлось разжать объятия после того, как водительское стекло было разбито брошенным камнем. Автомобиль стартовал, оставив цель поездки в руках местных почитателей…

Машина ехала на максимальной скорости, скача по камням грунтовки, но тряски никто из пассажиров не ощущал.

— Скорее, скорее, — кричала Геула, объятая страхом, — они могут погнаться за нами на лошадях, чтобы отомстить за попытку похищения инженера.

Однако когда выяснилось, что рыцари-мстители так и не появились на фоне горных цепей, женщина несколько успокоилась и грустно сказала:

— Дольникер действительно душевно болен.

Функционеры кивнули в знак согласия, и сердца их переполнились злорадством, ибо с тех пор, как они стали на ноги, их тошнило от его бесконечных разговоров. Однако их состояние не шло ни в какое сравнение с душевным подъемом корреспондентов, которые уже успели понять, что им не нужно ничего переписывать, достаточно сменить заголовок над теми тремя сотнями слов на «Последние доказательства безумия Амица Дольникера», и материал уже можно подавать в редакцию как сенсацию первостепенной важности. Однако судьба рассудила иначе. После часовой тряски Геула велела остановить машину и обратилась к профессору с весьма существенным вопросом:

— Ну и что же теперь будет?

— По моему мнению, госпожа, ваш супруг страдает болезненным влечением к деревне Эйн Камоним, поэтому я полагаю, что было бы неразумно вырвать его из привычных рамок деревни, пока он находится в том состоянии, в каком он находится. Более того, — обратился профессор к корреспондентам, — я бы предпочел задержать публикацию до выздоровления…

— Ну разумеется, — ответили журналисты с кислой миной, — об этом не стоило и напоминать….

Первая пауза в калейдоскопической смене событий повлияла на Геулу довольно сильно.

— Бедный Дольникер, — рыдала она, — он сошел с ума от собственных длинных речей, я уверена в этом… и теперь он остался один, в этой отсталой деревне, с этими дикарями… Кто о нем позаботится, кто будет опекать несчастного, Господи!

Взгляд Геулы остановился на секретаре. Он вздрогнул. И не зря.

Глава 10

Есть цель

Через три часа после того, как машина исчезла в облаках клубящейся пыли, жители деревни увидели силуэт худого высокого человека, спускающегося по склону к деревне. Он тащил по палящей жаре три чемодана и один желтый портфель. Пришедшего тепло встретила очень счастливая молодая блондинка.

— Я знала, что ты вернешься, — Двора бросилась на потную шею молодого носильщика, — теперь ты останешься здесь навсегда, правда?

— Судя по всему, да, — сказал Зеев, задыхаясь, и устремил свои очки к небу, как бы ожидая оттуда ответа.

Возвращению секретаря предшествовали бурные споры в машине. Геула требовала, чтобы Зеев немедленно вернулся в деревню во имя его известной преданности шефу, сам же секретарь утверждал, что возвращение на край света просто сведет его с ума. На этом этапе два функционера были привлечены в помощь несчастной женщине, положение которой мало чем отличалось от вдовьего. Они довольно агрессивным тоном объяснили молодому оппортунисту, лишенному всякого заступничества, что его выбор весьма прост — выйти из машины или выйти из партии. Зеев, к его чести, принял решение без колебаний, выбрав первый вариант. Он только попросил довезти его назад, до деревни, но эта просьба была отклонена Геулой, которая все еще опасалась всадников-мстителей. Таким образом первому секретарю выпала судьба совершить пешее паломничество в Эйн Камоним со всем багажом, и он шел, проклиная правительственный истеблишмент, требующий от начинающего политическую карьеру секретаря тащить столь нелегкий груз.

Дольникер не встретил своего помощника, ибо все еще отходил от утренних переживаний.

— Послушай, друг Зеев, я не знаю, какова была степень твоего участия в этом детском, но подлом и коварном заговоре, целью которого было послать ко всем чертям то, что я с таким трудом здесь создал. Однако ты, даже в лучшем для тебя случае, выразил солидарность с заговорщиками.

— Дольникер, я знаю, что на первый взгляд выгляжу виноватым, но поверьте, что мои действия были направлены на благо всех граждан и всей страны.

— В таком случае это ошибочное решение, господа, — разгневанно произнес Дольникер. — Вовсе не все граждане и не все государство подняли тебя из полной безвестности на уровень личного секретаря Амица Дольникера, а я сам сделал это в один проклятый день. Тем не менее я не намерен принимать дисциплинарные меры, хотя предупреждаю вас, господа, что только целенаправленная деятельность по восстановлению нашей деревни может несколько искупить ваше нетактичное поведение. Ясно?

— Ясно, Дольникер, — ответил секретарь и вновь обратил очки к небу, однако и на этот раз оно замешкалось с ответом…

* * *

Печальное происшествие затормозило развитие деревни лишь на несколько часов. Еще следы автомобиля не стерлись в дорожной пыли, как членам Временного совета были разосланы новые приглашения для участия во внеочередном заседании по «решению вопроса о приходной части бюджета с целью материального обеспечения функционирования местной администрации». Заседание прошло, как обычно, в зале заседаний, освещенном мерцанием нефтяных плошек. Дольникер, как всегда, руководил мероприятием с возвышения. На этот раз он ввел новшество — зачитал имена собравшихся по заранее подготовленному списку. Выяснилось, что отсутствующих нет. Затем председатель передал слово Оферу Кишу, на которого, как вы помните, был возложен сбор налогов. Низенький портной встал и начал читать по тетрадному листу, на котором было записано следующее:

«Для того чтобы установить количество жителей, имеющих трехдверные шкафы, я лично посетил в течение четырех дней шестьдесят пять домов, двести шесть комнат, семьдесят пять семей…»

— Погоди, Офер, — прогремел грубый голос Цемаха Гурвица, — это тебе не примерка костюма. Скажи нам без выкрутасов, сколько шкафов ты обнаружил?

— Ни одного.

— Ни одного?

— Ни одного.

— Вот видите, господин инженер, — с горечью произнес Элипаз, — вот так у них собирают налоги! Это народ жестоковыйный…

— Я попрошу тишины, господа, — председатель постучал молотком. — Я хорошо помню, что господина Киша просили составить список подлежащих налогообложению в соответствии с оценкой…

— Какой список?

— «Подлежащие налогообложению» — это те, кто должен платить налоги, это каждый грамотный человек знает.

Представители сжались, размешивая чай в стаканах и поглаживая носками ботинок спины котов.

— Господин инженер имеет в виду, — поддержал Зеев высокий уровень дискуссии, — что главное — не то, у кого есть шкаф с тремя дверцами, а то, у кого он

Резник первым проник в суть вопроса:

— Я так понимаю, что это гораздо более справедливый способ. Шкаф действительно не определяет.

Дольникер выразил протест против назначения Офера Киша на должность налогового инспектора и предложил назначить наряду с неопытным инспектором налоговую комиссию, дабы она помогла ему в выполнении его функций. Собрание одобрило это предложение и тут же назначило комиссию в составе тт. Гурвица, Хасидова, Сфаради и Германовича. Однако как только комиссия приступила к проверке жителей, выяснилось, что катастрофическое однообразие жителей деревни встало у них на пути.

— У одного больше земли, у другого — больше скота, — подытожил сапожник, — то есть у всех одинаковые возможности по приобретению трехдверного шкафа…

Это открытие повергло собравшихся в общую депрессию. Резник предложил опираться на четырехдверный шкаф, однако большинство проголосовало против, утверждая, что таковых не бывает.

Наконец Зеев спас честь комиссии:

— Есть лишь единственный путь предотвратить неверное решение —

Идея получила поддержку большинства. Портной, согласно копии списка, записал имена крестьян на бумажках и смешал их в шапке хозяина заведения. Комиссия решила отобрать двенадцать лиц, подлежащих налогообложению, в память двенадцати колен Израиля, и постановила просить председателя вытащить из шапки двенадцать бумажек. Однако политик отказался, заявив, что хочет воспитать совершенно независимую организацию. Поэтому миссия была возложена на члена комиссии Элипаза Германовича, который был, кстати, владельцем шапки. Жеребьевка не обошлась без осложнений. Элипаз без колебаний вытащил из шапки одиннадцать имен, которые были тут же записаны инспектором, однако последняя бумажка с некиим длинным именем заставила трактирщика побледнеть:

— Вот, — резко загрустил он, — это я…

Среди членов налоговой комиссии наступило смятение. Все взгляды устремились на Дольникера, но казалось, что и у него будто выдернули почву из-под ног. В конце концов Малка нарушила неприятную тишину, наступившую в зале.

— Глупости, — сказала она мужу, — нужно бросить жребий еще раз…

На устах Элипаза появилась улыбка, достойная жалости, он положил злополучную бумажку обратно и хорошенько встряхнул шапку. Затем он вытащил новый жребий и сотряс зал возгласом ужаса, как будто поймал лягушку:

— Что?! Снова я?!

Однако минутная слабость быстро прошла. Лицо трактирщика пожелтело от злости, и он бросил злополучную бумажку на пол.

— Из моей шапки! — заворчал он. — Просто смешно!

В третий раз он наконец вытащил не свое имя, и присутствующие вздохнули с облегчением. Все, кроме председателя. Тем временем опекун подготовил официальное уведомление о последней операции:

«Уважаемые господа! Налоговая комиссия при Временном совете под председательством господина инженера постановила после тщательного изучения финансового положения уважаемых жителей и бросания жребия, что доходы нижеперечисленных господ достаточны для приобретения зеркального трехдверного шкафа, выполненного из высококачественного каштана. Шкаф этого типа определяется комиссией как предмет роскоши, а посему мы просим означенных господ предоставить налоговому инспектору господину Кишу сумму муниципального налога на роскошь в размере трех лир "Тнувы" в одноразовом порядке с целью строительства здания администрации старосты, а также двадцать грошей для расходов по сбору налогов, в противном случае комиссия вынуждена будет конфисковать вышеозначенный шкаф для покрытия долга вышеозначенного лица. С уважением

Залман Хасидов, староста де-факто».

* * *

Первое экстренное заседание в истории совета состоялось на следующий день, в ранний послеобеденный час. Это было сделано по приказу председателя и по устной просьбе налогового инспектора Офера Киша. Представители были вызваны по насущному вопросу, связанному с их высоким статусом. При одном взгляде на портного причина вызова становилась ясна.

Офер Киш не мог шагу ступить без вздохов и охов от боли. Через прорехи в штанах были видны свежие синяки, а под левым глазом появилось сине-желтое пятно, напоминающее о высказывании «око за око, зуб за зуб».

— Что они со мной сделали? — орал коротышка-портной. — Меня чуть не убили! Я еще даже не успел объяснить им смысл письма, а они уже набрасываются на меня. «Кому нужен ваш совет!» — орали они. — Какой еще шкаф, ты, психованный портной?» И собак на меня спускали…

Дольникер постучал по столу:

— Товарищи! Это переходит всякие границы!

Некоторое праздничное волнение овладело делегатами.

— Что это такое? — орала госпожа Хасидов. — Нас избрали или нет?

— Ну вот еще, — с горечью отметил староста де-факто, — как получать удовольствие от работы в совете — так это да! А как что-то внести — так нет!

— Ну раз так, — заявил вдруг резник, — мы прекращаем весь этот совет, правильно, господин… инженер?

Достаточно было одного взгляда председателя, чтобы слова застряли в горле Яакова Сфаради.

— Отступить? — рычал Дольникер. — Покориться?!

— А что же?

— Полицейский!

* * *

— Скажи мне, друг Миха, — обратился Дольникер в ночной мгле к пастуху, когда тот тяжело плюхнулся в свою койку, — достиг ли ты какого-нибудь прогресса в отношении дочери сапожника?

— Да где там! — вскипел Миха. — Двора так втрескалась в это твое чучело очкастое, что мы теперь с ней почти не разговариваем. Я побаиваюсь, господин инженер, что как-нибудь набью морду этой сволочи…

— Как тебе не стыдно, Миха, — прервал его Дольникер, — ведь я тебя уже предупреждал, что лишь занятие почетной общественной должности в деревне может разрушить преграду между тобой и девицей Дворой.

— Но есть ли более уважаемый человек, господин инженер, чем пастух, который охраняет деревенскую собственность?

— Еще как есть, дружок, например полицейский.

— Какой еще полицейский?

— Разве вы не слышали, господа, что Временный совет днем с огнем ищет полицейского? Ты — парень молодой, сильный, плотного телосложения, Миха, умеешь читать и писать, и твоя собака — одна из самых больших в деревне…

— Оставьте вы это, господин инженер. Я люблю зеленую травку в поле и моих коров больше, чем людей. Я в полицейские не гожусь.

— Друг Миха! Кто говорит о полицейском? Я предлагаю назначить тебя начальником полиции Эйн Камоним!

Вследствие этого драматического заявления в комнате воцарилась тишина.

— Так вы говорите… начальник…

— То, что ты слышал, дружок. В чине капитана.

— И выше меня никого не будет?

— Конечно. Более того, через несколько месяцев ты сможешь дослужиться до полковника.

— Ну, это другое дело, — согласился Миха, — потому что мне бы не хотелось начинать с самых низов.

* * *

После краткой церемонии присяги начальник полиции Эйн Камоним удостоился еще более краткого курса, прочитанного самим инженером. Тема — «Принципы работы хорошего офицера полиции».

— Капитан полиции обязан знать все, видеть и слышать все! — начал политик первый урок, в процессе которого пастух все время кивал, дабы дать понять, насколько он солидарен с лектором.

— Если произойдет нечто, упаси Господи, противозаконное, — учил Дольникер, — полицейский немедленно появляется на месте преступления; более того, рекомендуется появляться ДО совершения преступной акции.

Затем он расследует дело, опираясь на показания свидетелей, и передает в распоряжение совета подробный отчет в письменном виде. Однако, — Дольникер предостерегающе поднял палец, — только один свидетель — это слишком мало.

— Хорошо, а кто этот один?

— Я имею в виду один по количеству, — объяснил Дольникер тем же тоном, какой он выработал при общении с жителями деревни, — один свидетель — это не свидетель, несмотря на то, что и его нужно тщательно допросить.

— Положитесь на меня, господин инженер, — пастух гордо продемонстрировал свои мощные руки.

— Без излишнего темперамента, товарищи, — Дольникер повысил голос, — с головы подследственного даже волос упасть не должен! Нужно записать все в виде вопросов и ответов, например так: «Как вас зовут? — Так-то и так-то».

— Это не имя.

— Ради Бога, пока все это фиктивно, товарищи! Я: Где вы родились? Подследственный: Скажем, в Русинских горах. Я: Сколько вам лет? И так далее. Ты понял, друг Миха?

— Понял. Мне двадцать восемь исполнилось в конце прошлого года.

Лишь после трех часов изнурительных объяснений воля Дольникера оказалась сильнее дефектов восприятия капитана полиции. В конце казалось, что Миха уже заучил основные принципы, хотя, завершая объяснения, Дольникер был абсолютно без сил.

— Итак, — объяснял политик совершенно охрипшим голосом, — я не потерплю полицейского, занимающегося политикой. Полиция должна быть железным кулаком властных структур, ты понял? Если на тебя будет возложена обязанность арестовать родного брата, ты должен пойти и арестовать его.

— У меня нет брата, только две сестры.

— Это все фиктивно, — шептал охрипший политик, — я имею в виду, что ты должен выполнять приказы не задумываясь. Если тебе завтра прикажут повеситься…

— За что? Я не сделал ничего плохого, — Миха запротестовал и встал из-за стола. — Извините, господин Дольникер, не хочу я быть полицейским, если мне завтра прикажут повеситься.

— Не прикажут! — Дольникер затопал ногами под столом.

— А чего ж вы говорите — прикажут?

— Я пошутил! Забудь, пожалуйста, все, что я говорил.

— Все?

* * *

Как частенько случается в жизни, начальник полиции Эйн Камоним провалился на экзамене по теории, но с справился. Миха стал сопровождать налогового инспектора Офера Киша к местам проживания дюжины отобранных для уплаты налогов, и наличие полицейского отрезвляло налогоплательщиков, как холодный душ. По сути, не было никакой надобности в применении силы. Обычно капитан широко улыбался и рассеянно поглаживал своей мощной рукой огромную сторожевую собаку по кличке Сатана. В их присутствии крестьяне прекратили издевательства над «психованным портным» и снизили уровень сопротивления до вопроса:

— Мы не знаем, — говорил в таких случаях офицер полиции, — мне запрещается заниматься политикой, так что делайте, что вам говорят, а я — просто железный кулак, делаю, что мне приказано, а иначе человека повесят в два счета…

Туман, нависший над происходящим, стал еще плотнее, когда подлежащие налогообложению из числа «трехдверных» попытались искать помощи и объяснений у других жителей деревни. Эти последние высказали пасынкам судьбы мнение, что у совета, конечно, были достаточные и веские основания возложить налоговое бремя именно на тех, на кого оно возложено, ведь в совете умные люди сидят, и если уж так получилось, то надо затянуть пояса — и Посему весь гнев дюжины налогоплательщиков обрушился на сатанинскую фигуру Залмана Хасидова, старосты де-факто, подпись которого стояла на внезапно появившихся повестках об уплате налога.

«Трехдверные» нашли слабое утешение в беседах с Цемахом Гурвицем. Сапожник в открытую заявил двенадцати несчастным, что, по его мнению, Хасидов поступает несправедливо и если его, Гурвица, изберут старостой, то он немедленно переложит тяжесть налогового бремени, согласно принципам справедливости, на двенадцать других крестьян…

* * *

В конце концов налоги были собраны с большой недостачей, причем причину этого никто не мог объяснить. Первые признаки надвигающегося кризиса прозвучали в голосах острого протеста, что донеслись из деревенских коровников и через несколько дней слились в мощный режущий ухо хор коров, запертых в неволе. Это случилось после того, как командир полиции заявил совету, что он не в состоянии продолжать служить пастухом, поскольку носит, как и положено, форму офицера. С этой позиции капитан не сдвинулся, невзирая на то, что ведущую партию в хоре протестующих исполняли его собственные коровы. Несмотря на возникшие проблемы, никто из крестьян деревни не проявил энтузиазма в возложении на себя функции управления стадом. Из-за этого Дольникеру пришлось созвать внеочередное заседание совета, ибо он уже неоднократно убеждался, что ему все приходится делать самому.

Все представители явились, но сразу же после их прибытия Залман Хасидов шепнул супруге-опекунше краткое замечание, которое послужило отправной точкой заседания.

— Сегодня мы ему покажем, — указал цирюльник на перелицованные и отлично выглаженные штаны сапожника, — сегодня мы не сдадимся…

Так и случилось. Цемах Гурвиц первым попросил слово. Он предложил, чтобы староста де-факто послал личные письма двенадцати налогоплательщикам с требованием нести ежедневную муниципальную службу. Залман Хасидов инстинктивно выступил против этой идеи и со своей стороны предложил, чтобы функцию пастуха выполняли по очереди члены совета, соответственно их статусу. В тот вечер было забаллотировано шесть предложений с одинаковыми результатами, так как «решающий голос» последовательно голосовал против обоих лагерей глаженых штанов…

— Господа! — объявил Дольникер в конце. — Мне придется вторгнуться в сферу ваших интересов. По-видимому, в конечном счете мне с моим опекуном самому придется принять руководство над наученными горьким опытом коровами и выйти на пастбище…

Надежда пробудить этим предложением дремлющую совесть членов совета, которую в глубине души таил Дольникер, была с его стороны большой ошибкой, ибо его слова о добровольном взятии на себя ноши вызвали в душах присутствующих волну одобрения. Малка принялась аплодировать, и большинство членов совета с радостными лицами присоединились к ней. Только резник настойчиво поинтересовался — действительно ли господин инженер понимает в пастушеском ремесле?

Зеев меж двух зевков ответил, что для общественного деятеля такого масштаба, как Дольникер, управление стадами не может быть чуждым занятием…

Таким образом, грозившее несчастьем заседание закончилось хорошо, и лишь опекун чувствовал себя несколько задетым.

— Послушайте, Дольникер, — сказал он после того, как представители единогласно одобрили предложение и ушли, — если вы хотите вернуться на лоно природы или что-то в этом роде, так это ваше дело, но почему я должен участвовать в этом скотском предприятии?

— Почему? Сейчас объясню, господа, почему. Ты пойдешь завтра со мной на пастбище, ибо ты мой преданный опекун и должен пройти со мной даже семь кругов ада. Или ты себе думаешь, что я в свои пятьдесят семь лет должен гоняться за этими тупыми животными?

Секретарь понизил уровень кровяного давления шефа немедленным согласием и приписал юношеский энтузиазм и радость Дольникера освежающему влиянию Малки. После попытки подлого похищения их встречи в шалаше участились, однако взаимное притяжение двух людей, крадущихся в ночи, не ослаблялось ни на минуту. Более того, когда вязание зеленого жилета с большим отложным воротником закончилось, Малка приступила к изготовлению перчаток и теплых наушников из того же клубка зеленой шерсти, а Дольникер продвигался в своих воспоминаниях, перескакивая через второстепенные события и останавливаясь лишь на основных вехах своей жизни. Малка нежно склонялась к груди политика и с бьющимся сердцем слушала его рассказы о дипломатах, самолетах, предвидениях, банковских автоматах, дефективных, Цви Гринштейне, предприятиях, кораблях, историю о резнике, которому не разрешали дуть в шофар, о хулиганах, выборах, злоупотреблениях Шимшона Гройса, о престиже, развитии и многом другом — до тех пор, пока однажды ночью женщина не прошептала своему рыцарю тоном приятного удивления:

— Господин Дольникер, вы такой великий человек, что дай Бог, чтобы Хейдад и Мейдад стали такими, как вы. должна поблагодарить Бога за то, что вы тогда по ошибке зашли в нашу комнату. За что Господь так меня полюбил?

— Этого знать невозможно, — объяснил Дольникер, — а посему не стоит об этом размышлять. Я попросил бы вас, госпожа, не перебивать меня каждую минуту…

* * *

Ранним утром у входа в деревню люди с раскрытыми ртами наблюдали, как господин инженер и его опекун выходят со стадом на склон горы. Два пастуха-добровольца были одеты в одолженную по такому случаю одежду, которая придавала им весьма оригинальный, бросающийся в глаза вид — из-за коротких штанов и белых как снег ног. Дольникер натянул разноцветный свитер до шеи и держал в руках суковатую палку — наследие Михи. Однако она только мешала во время бега за нетерпеливыми коровами, которые разбредались по полю без всякого инструктажа, и Дольникер, тяжело дыша, покрикивал:

— Эй, не бегать! Стоять на месте!

Неудивительно, что пара новых пастухов просто с ног сбилась, гоняясь за коровами. Затем добровольцы улеглись на травке. Закрытые веки предохраняли их глаза от жарких лучей яркого солнца.

— Вот видишь, Зеев, — мы устали до предела из-за этой беготни. А почему? Да потому, что мы всю жизнь злостно уклонялись от занятий спортом. А теперь угадай, дружок, какой вывод мы можем сделать из этого?

— Конечно, надо ехать домой.

— Через мой труп, господа, я пребуду здесь до моей смерти или до твоей…

На этом беседа закончилась, и оба, объятые дремой, предались ласкам солнышка. Они лежали без движения на густой травке, и лишь изредка политик вынужден был поднимать своего опекуна, чтобы тот догнал ту или иную отбившуюся от стада корову, ибо, как вы помните, овчарка в ту пору служила по ведомству взыскания муниципальных налогов.

* * *

Дольникер почувствовал, что кто-то легко треплет его по плечу. Будучи погружен в приятную дремоту он приоткрыл один глаз, но тут же открыл и второй, издав при этом короткий стон. Пожилой араб, одетый в комбинезон и куфию, склонился над политиком и что-то бормотал сквозь усы. Дольникер, которому когда-то довелось быть пресс-секретарем партии в подкомиссии по проблемам нацменьшинств, тут же освободился от атакующих рук и вскочил на ноги, но поскользнулся на траве и рухнул навзничь, как подрубленный ствол. От криков политика проснулся и Зеев, который тут же потянулся к суковатой палке, но араб опередил его, сунул руку к себе в карман и вытащил оттуда небольшую жестянку.

— Кофе Америка, — изрек он с сердечной улыбкой, — Америка кофе.

Пастухи замерли от удивления, однако, когда гость дважды повторил свою фразу, Дольникер шепнул секретарю на идиш:

— Вос зогт ер?[4] Спроси о его намерениях, ты ведь учил арабский в школе…

Секретарь встал и подошел к арабу, застывшему в позе восточного спокойствия и ожидающему конца внутренней дискуссии. Приложив массу усилий, Зеев составил закрученное арабское предложение на литературном уровне, однако собеседник путем раздосадованного пощелкивания языком дал понять, что он не понял ни слова.

— Похоже, дружок, что он не понимает по-арабски, — высказал предположение Дольникер и по привычке, выработанной вследствие посещения лагерей репатриантов, обратился к арабу:

— Муви пан по-польску? Говорите по-русски?

— Нескафе, — ответил тот, протянув жестянку к носу политика, — Нескафе.

Дольникер взял из его рук коробку и склонил голову в немом вопросе:

— Сколько?

Араб указал на корову.

— Наглец, совсем из ума выжил, — постановил политик, — он хочет целую корову за свои консервы!

Однако тут произошел решительный поворот в межличностных взаимоотношениях. Араб стал что-то бормотать по-французски и таким образом нашел более или менее общий язык с Зеевом.

— Он предлагает сто банок кофе за корову. Это действительно очень дешево, Дольникер…

— Нет, это нам не подходит, — заупрямился политик, — скажи ему, дружок, что мне кофе нельзя из-за гипертонии. И вообще, что это за тип, я его не знаю.

— Откуда ты? — спросил Зеев.

— Из Ливана.

Дольникер оттащил секретаря в сторону:

— Я сразу понял, что это нарушитель границы, потому что наши арабы сюда дороги не найдут. Объясни ему, что нам нельзя вступать с ними в переговоры, товарищи…

Нарушитель стоял себе в трогательной наивности, спокойно наблюдая за происходящим и время от времени протягивая свою баночку двум пастухам, продолжавшим совещаться. Жаркое солнце освещало дружбу народов, коровы жевали свою жвачку, в воздухе мелькали бабочки.

— Сядь! — велел Дольникер нарушителю границы, так как не терпел людей, стоящих без дела.

— Я не хочу затруднений, — заявил он Зееву, — этот тип все же считается врагом.

— Ладно, — согласился Зеев, — давайте его убьем.

— Это функция пограничников. Спроси его, что его заставило к нам прийти.

Араб пустился в объяснения, и политик через посредничество Зеева выяснил, что нарушитель является главным поставщиком в Эйн Камоним и поддерживал тесную связь с предыдущим пастухом. Если господа ему не верят, они могут спросить насчет него у Михи, и тот расскажет, что он, араб, очень любит евреев и приносит им куски свинины, которую евреям есть запрещено, поэтому евреи не производят ее, а покупают у него.

Он, кроме того, готов по приемлемым ценам привезти и любые другие вещи, которых нельзя достать в еврейском государстве.

Эти слова очень задели честь политика:

— Скажи ему, что нам не нужны его сомнительные товары! Наоборот, его блокада лишь помогает нам прийти к экономической независимости!

— Хорошо, — сказал Зеев и перевел: — Почем банка?

— Лира семьдесят, но деньги «Тнувы». Это чистый кофе из Америки, эфенди…

Однако тайного международного сговора между переводчиком и арабом не получилось, ибо Дольникер стал осуществлять за своим секретарем строгий контроль и велел ему прекратить болтовню, включающую слова «Нескафе» и «Тнува», и приказать нарушителю убираться, пока его не спустили со всех лестниц…

— Лира шестьдесят, — промямлил араб, увидев ожесточенное лицо Дольникера, и стал удаляться большими шагами. Мировая скорбь, прозвучавшая в его голосе, тронула сердце политика.

— Спроси его, Зеев, — велел он вдруг, — может ли он достать для меня израильскую прессу.

— Газеты?

— Вы слышали, товарищи. Или ждать, пока они с неба упадут?

Араб выслушал перевод, несколько удивился предложению и заявил, что впервые за тридцать лет честной контрабандистской работы ему заказывают такой товар. Однако вскоре натура торговца в нем возобладала, и он спросил, какие именно газеты нужны эфенди. Дольникер после недолгого размышления назвал утреннюю газету своей партии, а заодно заказал также и вечернюю из тех, которые он презирал, заявив, что за выпуски более чем месячной давности он не заплатит ни гроша.

— Скажи ему, что никакого аванса он не получит, у меня есть горький опыт сделок с мелкими торговцами.

Араб покинул странных эфенди со множеством благословений, пожелав им скорейшего выздоровления. Он вернулся к своему ослику, уселся на него и ускакал в направлении сосновых лесов севера. Зеев продолжал выкрикивать ему вслед, что для Дольникера особенно важны пятничные выпуски газет, однако сомнительно, чтобы контрабандист услышал это последнее примечание.

После напряженных переговоров Дольникер вновь растянулся на траве, продолжая безмятежно загорать. Но секретарь не чувствовал себя спокойно:

— Послушайте, Дольникер, — жаловался он, — почему мне нельзя взять баночку «Нескафе», когда я просто помираю по чашке приличного кофе, и почему вам можно заказывать газеты из того же сомнительного источника?

— Я объясню, дружок. — Дольникер потер нос. — Покупка кофе — это акция социально-экономическая, тогда как мой шаг — не что иное, как получение информации из рук врага….

Глава 11

Родовые муки

В поздний послеполуденный час коровы начали возвращаться с пастбища, набитые до отказа луговой травой. Два добровольца следовали за ними, уставшие от безделья. В сущности, у Дольникера никогда раньше не было столь приятной жизни. Политик наслаждался полным покоем, валяясь целый день на мягкой зеленой траве, как будто он лишь сегодня открыл солнце на небосклоне. По дороге домой Дольникер махал крестьянам, обрабатывавшим поля широкими мотыгами. Они дружески махали в ответ с веселыми приветливыми возгласами. Политик констатировал про себя, что его личное обаяние для масс нисколько не иссякло.

На следующий день на пастбище пожаловали Мейдад и Хейдад, вооруженные блестящим игрушечным автоматом городского производства, и долго упражнялись в стрельбе камушками по ребрам мирно пасущихся коров. Дольникер спросил с интонацией порицания:

— Почему вы стреляете в ни в чем не повинных животных?

— Мы и по птицам пробовали, — извинился Хейдад, — но они слишком маленькие, чтобы в них попасть.

— Замечательно! А что бы вы сказали, если бы корова обошлась с вами так же, как вы с ней?

— Ничего, — ответил старший — Мейдад, — пусть она тоже стреляет камнями.

— Откуда у вас это опасное вооружение, позвольте спросить?

— Заказали.

— У кого?

— В «Тнуве». Мы тут немножко побыли сиротами…

С трудом Дольникеру удалось вытащить из близнецов всю эпопею со сбором пожертвований. В процессе допроса политику пришлось несколько раз поклясться, что эта история останется между ними, ибо близнецы планировали повторить успешную операцию, на сей раз без необходимости отчислять треть доходов толстой тетке. Дольникер слушал, время от времени взрываясь бурными приступами смеха, но в конце улыбка исчезла с его лица, и он заявил скорбным тоном:

— Бедная Геула, я всегда ожидал, что это плохо кончится…

Когда близнецы утомились от стрельбы по цели, которая не реагирует на поражение, Дольникер усадил их на колени и несколько часов рассказывал о том, что он видел в Эфиопии, когда посещал эту страну последний раз с посылками мяса. Когда он дошел до описания детских болезней в праздник фруктов и стал двигать туловищем, хлопать в ладоши и даже напевать мотивчик праздничной песни, рты близнецов раскрылись от удивления, и их плутовские глаза посмотрели на море веснушек с обожанием:

— Дядя, мы не знали, что ты инженер!

Дольникер почувствовал странное волнение, у него чуть слезы не потекли. Человек, выпестовавший целое поколение, в первый раз в жизни держал на коленях всамделишных детей.

* * *

В один из дней политика поджидал большой сюрприз. Нарушитель границы появился верхом на своем ослике и передал пожилому эфенди заказ — три газеты с пожелтевшими от времени страницами. Это были газеты на идиш из Америки, вышедшие несколько лет тому назад. Тем не менее Дольникер щедро заплатил за товар, ибо сам вид еврейских букв его очаровывал. Политик тут же передал газеты для работы своему первому секретарю с указанием вырезать все, что имеет отношение к нему — прямое или косвенное. Однако Зеев нашел только одно подходящее сообщение: «Потребление молока растет. Специалисты предлагают новые способы доения» — и передал его с серьезно-безразличным видом политику:

— Материал для вас, косвенно.

Дольникер прочел информацию с большим интересом:

— Спасибо, действительно очень любопытно. Пожалуйста, положи это в папку, дружок Зеев, ибо через несколько лет этот новый способ будут использовать и у нас.

* * *

Пока Дольникер и Зеев совершенствовались в искусстве пастьбы животных, пока они оба обучались получать удовольствие, проводя время на лоне природы, один — от солнышка, другой — от дочери сапожника, каждому по потребностям, социальная жизнь в деревне прогрессировала, к немалому удовлетворению политика. Староста де-факто господин Хасидов пришел к соглашению с крестьянином-строителем, и тот немедленно приступил к возведению здания администрации в самом центре деревни, в нескольких шагах от трактира. Грузовик «Тнувы» на этот раз пришел, груженный мешками с цементом, которые и были сложены во дворе цирюльника у кучи камней, приготовленных для строительства.

Однако когда на площадке были отлиты четыре бетонных столба, строительство остановилось по причине отсутствия средств. На этом раннем этапе социальных работ выяснилось, что налогов на трехдверные шкафы не хватает для финансирования строительства, более того, они покрывают лишь ничтожную долю расходов. Вследствие этого немедленно была собрана налоговая комиссия, которая единогласно проголосовала «против того, чтобы не налагать на двенадцать налогоплательщиков дополнительный налог на роскошь в размере шести лир одноразово».

Новое постановление проводилось в жизнь налоговым инспектором Офером Кишем и капитаном Михой, при участии собаки Сатаны, в успокаивающем ритме. С этого момента уже никто не мог остановить стремительное ухудшение положения. На следующий день, когда Дольникер возвращался с пастбища, он заметил, что на полях нет ни одного человека. Он не знал, как это понимать, однако загадка быстро разрешилась, едва он дошел до деревни. Народ собирался небольшими группами вдоль улицы или сидел за отдельными столиками в трактире и взволнованно совещался. Причина брожения выяснилась легко — она была написана на белой стене склада красным мелом большими русскими буквами и гласила следующее:

ПЛЕШИВЫЙ ЦИРЮЛЬНИК ПОДПИСАЛ НАЛОГОВЫЕ ПОВЕСТКИ!!!

Дольникер внимательно рассмотрел пляшущие буквы (некоторые из которых были написаны вверх ногами) и покраснел от этого громогласного известия. Он ворвался в сапожную мастерскую, даже не сменив рабочей одежды.

— Как это вам пришло в голову написать на стене столь незрелый лозунг? — набросился политик на Гурвица, но тот занял глухую оборону и из этой позиции спокойно, заявил:

— Это писал не я, а отец.

Дольникер приблизился к старику с желтым лицом, но тот обратился в паническое бегство вместе со своим табуретом:

— Невозможно, господин инженер, — защищался Гурвиц-отец, — сегодня мне никак невозможно работать на час меньше…

— Я пришел совсем не поэтому, старик, — вскипел политик, — я пришел чтобы вмешаться, пока вашего старшего сына вконец не извратила безумная гонка за сиянием власти…

— Извините, господин инженер, — возмутился сапожник, — но ведь вы же сами сказали мне, что надо готовиться к выборам. Так какое же преступление в том, что я попросил папу написать на местной стене несколько слов о том, что цирюльник подписал налоговые повестки? Разве он их не подписал?

— Ну хорошо, но зачем вы написали «плешивый цирюльник»?

— Потому что он плешивый! — вышел из себя сапожник. — Что, уже запрещается писать правду? Вот если бы у Залмана были волосы — тогда другое дело, но у него ведь нету ни одного, господин инженер! Так что?

— Вы неправы, товарищи, — промямлил Дольникер в некотором смятении, — когда-нибудь я объясню вам почему…

Политик вышел из мастерской, объятый внезапной усталостью. Он никак не мог объяснить самому себе, почему же Гурвиц неправ. Трагическим тоном он заявил секретарю:

— Товарищи! В битве за сердца масс у них нет никаких тормозов!

Убедительным доказательством этому послужила широкоформатная надпись, появившаяся на следующий день на другой стене того же склада:

С КАКИХ ЭТО ПОР ХРОМОЙ САПОЖНИК УМЕЕТ ЧИТАТЬ?

* * *

На этой неделе случилось событие, каких в Эйн Камоним не бывало со дня основания деревни. Цирюльник нарушил неписаные законы деревенской жизни.

Залман Хасидов поехал в Тель-Авив.

Этому революционному шагу предшествовали длительные консультации. Первым делом цирюльник в правительственной телеге отправился к Дольникеру, загоравшему, растянувшись на травке вдалеке от секретаря. Залман стал изливать перед политиком свое наболевшее:

— Господин инженер, только вы можете помочь мне, — завывал цирюльник, — выборы приближаются, и я вижу, что хромой сапожник делает все гораздо лучше меня. Я сделал глупость, подписав налоговые повестки, потому что теперь все боятся, что я и на них наложу налоги. Так я подумал — может, временно можно отменить налоги, пока все не наладится?

Дольникер рассердился — ему снова не давали спокойно наблюдать за прыжками симпатичных бычков, но, с другой стороны, ему было немного жаль этого маленького человека, вообразившего, что весь его мир рухнет, если его не переизберут старостой.

— Это непорядочно — отменять налоги ради завоевания симпатий избирателей, — ответил политик, не пряча головы от солнечных лучей, — в лучшем случае можно их снизить. Однако в этом случае мне бы хотелось, товарищи, поставить вопрос вашего соперничества на обсуждение путем широкомасштабной разъяснительной акции.

— Такого не бывает, господин инженер. Не могу же я объяснить каждому из ста пятидесяти жителей деревни, почему я прав, да и на стенке не смогу столько написать. Так как же быть?

Дольникер приподнялся и потрепал цирюльника по плечу в приливе внезапно нахлынувших дружеских чувств:

— Господин Хасидов, я впервые за время моего пребывания здесь слышу столь разумные речи, браво!

Цирюльник удивленно замигал и покраснел, услышав редкостный комплимент.

— Да вот, — промямлил он, — иногда у меня получается.

— Итак, слушайте и мотайте на ус, господа! — Дольникер раскрывал движущие силы исторического процесса. — Логика подсказывает нам, что нет надобности говорить с каждым из ста пятидесяти жителей, а достаточно, напротив, заявить позицию один раз в присутствии ста пятидесяти человек.

— Нет, господин инженер, этого я не могу…

— Сможете! Все, что требуется здесь, — это культурный центр с соответствующей вместимостью, созданный сообразно законам акустики. Собственно, мне такого зала с самого начала не хватало…

Совет принял идею культурного центра, по определению ведущего протокол, «единогласно воздержавшись при голосовании против». Тут же был выделен под строительство большой участок напротив здания конторы старосты, через дорогу. С целью получения средств для финансирования предприятия совет постановил немедленно обложить дополнительным налогом «трехдверных» путем возложения на них обязательных одноразовых пожертвований в размере тридцати лир на каждого. Однако инспектор Киш выразил опасение, что взимание нового налога встретит определенные трудности, ибо подлежащие налогообложению пытаются перехитрить его и уклониться от исполнения своего общественного долга, и в последнее время уже почти не удается выжать из них одноразовую сумму налога на роскошь.

— Давайте будем объективны, господа, — заявил председатель, — почему вы упорствуете во взимании всех налогов с одной и той же небольшой группы населения?

— Это очень просто, господин инженер, — выразил Офер Киш мнение всего совета. — Этих мы уже знаем, их уже, возможно, и Сатана пару раз кусал, и главное — они уже прошли первую стадию, когда подлежащий налогообложению буйствует, будто с него кожу сдирают. Они уже привыкли к налогам, господин инженер, поэтому у меня нет никакого желания начинать все заново с другими, зачем мне это надо?

— Ну хорошо, — предположил Дольникер, — но они ведь со временем разорятся.

— Что это значит? — возмутился Гурвиц. — Что они — дети? Не беспокойтесь, господин инженер, все можно уладить, если во главе деревни не будут стоять жалкие люди…

— Сам ты жалкий! — выкрикнула госпожа Хасидов, а ее супруг добавил:

— Свинья!

— Сам дурак!

Дольникер с силой постучал молотком по столу и предупредил ведущего протокол, что его глупый смех свидетельствует о низком интеллектуальном уровне. Однако этим ему не удалось утихомирить гнев обиженного цирюльника.

— Я только спрашиваю — почему они платят безо всякой охоты? — пузырился коротышка. — Потому что Цемах Гурвиц их подстрекает.

— А что? — вскипел сапожник. — И ты подстрекай!

— Нет! — прояснил цирюльник. — Я закажу

Мало-помалу положение прояснилось и для остальных членов совета.

Залман Хасидов придерживался мнения, что народ не хочет платить, потому что не получает соответствующей квитанции в обмен на свои деньги. Вот, например, когда платишь «Тнуве», так водитель дает квитанции с печатью сверху и печатью снизу, и даже на дате печать. Вот если б и совет мог прикладывать печать на официальную квитанцию, то отношение налогоплательщиков совершенно изменилось бы.

Заявление цирюльника прозвучало достаточно убедительно.

— Хорошая мысль, — воспламенился Элипаз, — с моей точки зрения, ты можешь сказать водителю «Тнувы», чтобы он заказал в Тель-Авиве такую печать с цветочками вокруг…

— Я не могу полагаться на водителей в вопросах хорошего вкуса, — заметил цирюльник дрожащим голосом и прижался к жене. — Я полагаю, что должен…

В зале заседаний на мгновение воцарилась гробовая тишина. Даже коты перестали шастать под ногами представителей из-за внезапной тишины, поразившей их как молния. Первым опомнился сапожник. Переполненный гневом он вскочил на стол и прорычал оттуда испуганному цирюльнику:

— Черт побери, это уже верх наглости! Ты не поедешь, Залман Хасидов, за деньги всей деревни, я тебе обещаю!

— Поеду, — прошептал цирюльник дрожащим голосом, — поеду…

— Не поедешь!

— Поеду!

ТРАХ! Уже второй стол председателя развалился с оглушительным треском от ударов председательского молотка. Дольникер восстал среди обломков, но у политика сжало горло, и из него не удавалось извлечь ни одного ясного звука. Зеев понял, что должен действовать немедленно, дабы предотвратить непоправимое.

— Но, господин Хасидов, — воззвал он во внезапно наступившей тишине, — разве так уж важен

Цемах Гурвиц слез со стола и немного задумался.

— Это другое дело, — сказал он после раздумья, — пускай Залман первым едет.

Цирюльник отбыл утром в грузовике «Тнувы» после того, как у него во дворе выгрузили новую партию разных стройматериалов. Залман Хасидов выглядел очень нарядным, его черный костюм не был покрыт позорными пятнами. Лицо его лучилось от волнения. Все жители деревни собрались вокруг, чтобы попрощаться, кроме сапожника, который не мог видеть, как цирюльник де-факто едет разбазаривать народные деньги на никому не нужную печать.

Резник пожелал Хасидову удачной дороги от имени Временного совета и даже благословил его специальной молитвой. Ведь он, резник, был назначен решением инженера на должность и.о. старосты на время его миссии. Правда, цирюльник намеревался вернуться завтра днем с очередной порцией цемента, но на всякий случай передал текущие дела своему заместителю, в том числе и большой закрытый конверт, что привез водитель для «руководителя деревни».

Грузовик отъехал под громкие одобрительные возгласы собравшихся, а цирюльник непрерывно помахивал рукой ликующему народу. Через два поворота по клубящейся от пыли извилистой дороге Залман остановил машину и помог жене выбраться из убежища в ящике для груза, покрытом плотной тканью, и усесться в кабине рядом с ним.

* * *

Посланный с миссией цирюльник не вернулся в Эйн Камоним на следующий день. И через день тоже. И на третий день. Резник в должности и.о. старосты предотвратил нежелательные потрясения, которые могли быть вызваны отсутствием Хасидова, уговорив крестьян расходиться по домам и бриться самостоятельно. К его чести надо сказать, что Яаков Сфаради не использовал свои временные полномочия для приобретения личных выгод, за исключением приказа двенадцати налогоплательщикам приходить к нему домой трижды в день для обеспечения миньяна — нормального хода молитвы, пока парикмахерская закрыта.

Грузовик «Тнувы» появился на четвертый день после отбытия Хасидова и остановился у двора цирюльника. Собравшиеся вокруг зеваки стали свидетелями сенсационного зрелища: супруга цирюльника вышла из машины, таща за собой картину маслом в шикарной позолоченной раме, где были изображены разноцветные фрукты, скрипка и ТАНАХ в декоративной обложке, выписанной с большим мастерством. Самые смелые из любопытствующих подобрались поближе к этому ослепительному чуду, спрашивая цирюльника, сколько он заплатил за него, однако госпожа Хасидов заявила, что это их личное дело. Тем не менее совершенно естественно, что собрание совета не поставило этот вопрос на повестку дня, а назначило, согласно указанию инженера, новый орган — «комиссию по расследованию» в составе господ Гурвица, Киша, Сфаради, Хасидова и Германовича. Комиссия обсудила весьма приблизительный счет, поданный Хасидовым по возвращении, и нашла его слишком раздутым и запутанным.

— Скажи, Залман, — завистливо расспрашивал сапожник, — эта сумма включает и картину?

— Да, — коротко ответил Хасидов, подорвав тем самым всю систему понятий о честности и морали, после чего представителям комиссии не осталось ничего, кроме как обратиться к инженеру. Дольникер долго колебался, пока у него не созрело решение:

— Сказано — не преграждайте рта быку во время молотьбы.

Картина была отнесена к представительским расходам.

Однако Гурвиц все же попытался схватить быка за рога:

— Ну хорошо, но почему это заняло три дня?

— Изготовление печати требует много времени, — объяснил цирюльник, он же член комиссии по расследованию, однако его ответ нисколько не удовлетворил собравшихся.

— А жену зачем ты с собой взял?

— Я обязан был ее взять. Ибо тяжело человеку быть три дня одному.

— Это можно понять, — согласился Офер Киш. — Покажи печать.

— Печати нет. Я взял денег только на один день, и поэтому после трех дней на печать уже денег не осталось.

— Хорошо! — прохрипел Гурвиц, белый как мел. Его ноздри расширились и слегка трепетали. — Так завтра я поеду и заберу печать.

— Это излишне, — отметил благословенный цирюльник, — по дороге из Тель-Авива я придумал, как можно обойтись без печати. Мы вычтем налоги у налогоплательщиков из денег, которые им положены из «Тнувы» за собранный ими тмин.

Это замечание предотвратило желание комиссии по расследованию продолжать обсуждение поездки. Однако тот факт, что госпожа Хасидов находилась во время обсуждения среди делегатов в своей широкополой шляпе с гигантским павлиньим пером, переливающимся всеми цветами радуги, послужил поводом для выработки особого мнения рядом членов комиссии.

Вечером чья-то таинственная рука написала на третьей стене склада:

С ЧЕГО ЭТО ЦИРЮЛЬНИК КУПИЛ ЖЕНЕ

ПОПУГАЙСКУЮ ШЛЯПУ?

А на следующий день на четвертой стене появился ответ по сути вопроса:

С ЧЕГО ЭТО НАБУХ ЖИВОТ ДОЧЕРИ

САПОЖНИКА?

Глава 12

Питье как религия

Известие о беременности дочери сапожника распространилось из кругов, близких к Герману Шпигелю. Девушка пожаловалась специалисту по животным, что у нее иногда случается головокружение, вследствие чего она была обследована, и обнаружилось то, что обнаружилось. Когда врач опасливо-торжественным тоном проинформировал девушку о ее благословенном положении, она разразилась бурными рыданиями и принялась умолять, чтобы доктор никому не рассказывал. Герман Шпигель успокоил ее, сообщив, что профессиональная честь обязывает его к этому и что он не сообщает крестьянам, даже если их коровы находятся в таком состоянии. И действительно, ветеринар не рассказал о положении Дворы никому, кроме своей жены.

Дольникеру этот факт стал известен при совершенно исключительных обстоятельствах.

Вследствие занятий пастушеским промыслом на лоне природы сон политика стал сладким и глубоким, как никогда ранее, вплоть до того, что он подремывал и в послеобеденные часы. Однако в тот черный день сон политика был нарушен. Он вдруг увидел перед собой перепуганное чудовище, схватившее его за шею и начавшее с силой душить. При этом чудовище не переставая вопило:

— Дольникер! Дольникер!

Политику удалось проснуться, но странное чудовище не исчезло; правда, тут же выяснилось, что это не кто иной, как его старый друг умоляет его о помощи и при этом постоянно вопит. Дольникер узнал своего секретаря лишь по голосу, ибо лицо Зеева распухло и было покрыто темными пятнами до неузнаваемости.

— Господи, — вскочил политик с постели, — что случилось, дружок?

Существо в образе секретаря пало на матрац и с жуткими стонами, режущими сердце старого политика, поведало, что он спокойно дремал себе после обеда, как вдруг дверь в доме сапожника резко распахнулась и какая-то сверхчеловеческая сила вытащила его из постели и избила кулаками до крови.

— Явный случай насилия, — констатировал политик.

— Вначале я ничего не понял, — стонал Зеев, — а затем услышал: «Я тебе покажу, как насиловать деревенских девушек, сволочь. Посмотрим, останешься ли ты и сейчас таким петухом!»

Дольникер с ужасом заметил, что его губы сами собой складываются в довольную улыбку, однако в последнюю секунду он смог с собой совладать.

— Дружок, тебе надо было обратиться к полицейскому!

— Я обращался! Я все время к нему обращался, чтобы он перестал меня избивать…

— Ну и как?

— Да, Дольникер, — стонал секретарь, суча ногами по матрацу, — они бы никогда не посмели так со мной обращаться, если бы вы их не избаловали и не поддерживали их наглость…

— Секунду, — перебил Дольникер разбушевавшегося секретаря, — прежде всего, я хотел бы отметить тот факт, что дочь сапожника беременна Второе — в таких случаях толпа иногда устраивает соблазнителю суд Линча.

Секретарь опирался на стенку. Глаза его сверкали гневом.

— Да, господа, — разворачивал Дольникер подробную картину. — Тому, кто следует своим инстинктам, лучше сразу отказаться от высоких целей служения партии и народу. Задача, возложенная на плечи поколения, осуществляющего светлые идеалы отцов, обязывает нас к скромности в личной жизни. Высокопоставленные политические деятели, как, например, Юлий Цезарь, Габсбурги, Мотке Фридлянд, потерпели неудачу в достижении своих высоких целей лишь из-за собственной слабости и потакания необузданным сексуальным стремлениям. Народ, товарищи, народ знает все…

Секретарь встал и заткнул уши.

— Хватит, Дольникер, — простонал он, — у меня такие неприятности, а вы мне речь толкаете…

В это время в трактире случилась словесная перепалка двух крестьян. В последнее время это происходило практически ежедневно. Оглушительные крики достигли комнаты Дольникера. Зеев огляделся испуганно, как затравленное животное, вокруг которого сомкнулось кольцо преследования. Он бросился к балкону, выпрыгнул в сад и исчез, издавая стоны и прихрамывая.

К вечеру уже все знали, что опекун пропал.

* * *

Дело это было покрыто туманом. В последний раз опекуна видел сторож склада, когда Зеев ворвался туда и купил в спешке буханку хлеба и бутылку лимонного сока. Сторож пришел в ужас от вида молодого чудовища и вздохнул с облегчением, когда Зеев сунул купленное в свой желтый портфель и удалился на нетвердых ногах в сторону рощи. С тех пор никто не видел искаженного лица опекуна. Начальник полиции начал немедленное расследование происшествия, дабы пролить свет на причины травм, нанесенных исчезнувшему, однако в силу того, что свидетелей этой акции насилия не нашлось, помимо самого дознавателя, следствие закончилось безрезультатно, поскольку руководствовалось принципом «один свидетель — не свидетель».

Жители деревни интенсивно обсуждали происшествие. Большинство склонялось к мысли, что бегство опекуна было слишком поспешным и совсем не обязательным, ибо положение, в котором оказалась Двора, не является столь уж неестественным, как могло бы показаться на первый взгляд. Однако это общее мнение было опровергнуто однажды в послеобеденный час, когда резник опер лестницу на один из бетонных столбов начатого строительства здания администрации старосты, влез на нее и, держась за торчащую из столба арматуру, заявил:

— К чему мы пришли? Эйн Камоним стал местом разврата! Ваши отцы, да пребудут души их в раю, вели себя в соответствии с предписаниями Торы, но вы не слушаете голоса ваших раввинов, гоняетесь за женщинами, и этот стыд и позор происходит каждый день в семьях, вы — заклятые преступники! Во всей деревне нет ни одного порядочного человека…

Публика собралась вокруг столба и слушала со смущенным видом.

— Послушай, Яаков, — крикнул кто-то снизу, — ты думаешь, что каждый мужчина в деревне принимал в этом участие?

Грубияны залились громким смехом, но это не остановило пророка в деревне своей, и он продолжал:

— Не слишком-то смейтесь, ветрогоны! Что вы думаете, до каких пор Господь будет терпеть то, что вы игнорируете Заповеди? Мезузы не устанавливаете, в субботу дымите, как печные трубы, но прийти раз в неделю в синагогу…

— Что с тобой, Яаков? — послышалось снизу. — Какая синагога?

— Нету! — прогремел резник. — Но если бы и была, вы бы все равно не ходили, знаю я вас! Погодите, преступники, вы еще дорого заплатите за ваше безбожие…

Народ слушал со все возрастающим смущением.

— Эй, Яаков, когда ты в последний раз разговаривал с Господом?

Резник содрогнулся, будто пощечину получил. Он возвел очи горе и спросил: «Слышал?», затем встал во весь рост и объявил звонким голосом, отточенным как бритва:

— Глядите, греховодники, Бог вас накажет! По его воле с шести утра завтрашнего дня у вас в кранах не будет ни капли воды, чтобы утолить жажду!

Сказав это, резник сошел вниз и направился домой, не глядя на застывших на месте грешников. Крестьяне смотрели вслед удаляющейся фигуре в черном и объясняли странное поведение Яакова Сфаради не чем иным, как духом безумия, вошедшим в него одновременно с беременностью дочери сапожника.

— Не позволяйте ему себя обманывать, — предостерег Элипаз Германович стоящих вокруг, — он хочет поднять стоимость надзора за моей кухней, уж я его знаю.

— Он пытается создать впечатление, — высказал свое мнение налоговый инспектор командиру местной полиции. — Он просто хочет, чтоб его снова выбрали в совет.

Крестьяне шутили, обменивались замечаниями, но глубоко в сердцах они уже ощущали трепетание крыльев судьбы, витающей над деревней…

* * *

Утром все и случилось. Жители в панике бегали по улицам, шепча бескровными губами позабытые молитвы. Ужасное проклятье резника осуществилось точно — минута в минуту.

Ранним утром, когда стержень солнечных часов достиг шестичасовой отметки, пересохли все краны в Эйн Камоним, и из них больше нельзя было выжать ни капли…

Как можно себе представить, никто не позаботился запастись хоть каким-нибудь количеством воды, но физические страдания были совершенно ничтожны по сравнению с теми кошмарами, которые Создатель обрушил на деревню за ее многочисленные грехи. Некоторые, правда, придерживались мнения, что несправедливо наказывать всю деревню за грех довольно-таки обычный, совершенный легкомысленным молодым человеком, который не принадлежит, к тому же, к числу постоянных жителей деревни. Тем не менее не в силах безмолвно апеллирующих было изменить веление судьбы. Подача воды прекратилась.

У крестьян остался единственный путь — к дому пророка-резника, который, как выяснилось, был выдающимся религиозным деятелем в масштабах всей страны. Этот коротышка, Яаков Сфаради, который всего несколько часов назад был посмешищем всей деревни, теперь стал светочем морали или чем-то еще — тем, кто велел воде вернуться в скалу. Народ обступил домик резника, все надели шапки или покрыли головы чепцами, а в руках держали запыленные, к стыду своему, молитвенники. Даже объятые ужасом дети участвовали в массовом собрании возвращавшихся к вере отцов, ибо в тот день Страшного суда резник закрыл школу и отослал учеников по домам. Сам Яаков Сфаради стоял, накинув молитвенное покрывало, в темном углу комнаты и молился весь день непрестанно, не взяв в рот ни крошки и не сделав ни глотка воды.

Он был весь поглощен молитвами, не обращая внимания на толпящихся у дверей его дома. Иногда он выходил из дома к народу, дул несколько раз в шофар и снова принимался за молитвы…

После обеда уже вся деревня собралась вокруг дома божьего человека, только сапожник и цирюльник не пришли из соображений престижа и молились дома. Единственным из смертных, оставшимся совершенно равнодушным к происшедшему чуду, был инженер, мирно дремавший в обществе своих любимых коров на осеннем солнышке. Кроме верного пастуха, вся деревня собралась вокруг спасителя — резника.

— Нам еще повезло, что он здесь, — шептал врач Герман Шпигель, надевший шелковую шапочку-кипу, на которой трижды были вышиты золотом слова «Хороший мальчик».

— Да, он — необыкновенная личность, — присоединился Элипаз Германович к мнению ветеринара, — иногда языки огня выходят из его глаз…

— Ша! Ша! — закричали на них крестьяне. — Вам бы тоже неплохо помолиться. Воды-то еще нет…

Когда первые звезды появились на небосклоне и весь мир окутался вечерней тьмой, резник вышел к членам своей общины с потрясающим действом — рыданиями и молитвами о грядущем избавлении — и стал представителем общины в вечерней молитве. Затем он снова подул в рог — один раз, но долго, и протянул свои жилистые руки к народу:

— Итак, вы пришли, — возвысил он голос и выпрямился во весь свой рост, — вы пришли ко мне, дабы искупить одним махом передо мною и пред Господом все грехи, что вы вершили годами. Так знайте же, что зря вы здесь притворяетесь, зря вы бормочете молитвы, если в сердцах ваших вы остались все теми же безбожниками без тени веры…

— Рабби, — клялись люди, — на этот раз это все серьезно. Мы будем молиться еще больше.

— Молиться?! — вскипел резник, глядя поверх склоненных голов. — Вы думаете, дураки, что Господь нуждается в ваших молитвах, сборище безбожников? Нет, друзья мои, когда вы предстанете пред Ним как есть, лишенными всего, в день Страшного суда, Господь спросит у вас лишь одно:

— Скажи, человек! За кого ты голосовал на муниципальных выборах?..

И с этими словами резник повернулся спиной к заблудшим душам и удалился в свою обитель. Потрясенные крестьяне нерешительно топтались на месте, ибо еще не успели уяснить для себя новую реальность.

— Рабби! — закричали они в отчаянии вслед Яакову Сфаради. — Не оставь нас! Дай воду, рабби!..

В окне появился силуэт резника, освещенный колеблющимся пламенем двух субботних свечей.

— Говорит Яаков Сфаради, сын Шлезингера, — резник распростер свое молитвенное покрывало-талес над жителями деревни. — Господь открылся мне. Завтра в шесть утра пойдет из кранов вода жизни — пресная и пригодная для питья. А теперь идите домой и продолжайте молиться. Резник сказал.

Народ разошелся по домам, и всю долгую ночь жители деревни выполняли указания резника. Когда встало солнце и стержень солнечных часов начал отбрасывать тень, люди подошли к кранам, открыли их дрожащими руками — воды не было. Ни капли.

* * *

Затянувшиеся сатанинские проделки вызвали немалую панику среди жителей, однако самым ошеломленным оказался сам чудотворец. После ночи здорового и благословенного сна он проснулся рано и направился к крану, дабы убедиться в том, что уже знали все жители деревни. Духовного пастыря охватила некоторая нервозность. Он подошел к столу, вытащил из ящика позабытый конверт, что пришел ему в период исполнения обязанностей старосты, и снова перечитал письмо:

Главе деревни Эйн Камоним

Ув. госп.!

Вследствие ремонта насоса мы вынуждены отключить водоснабжение в деревне на 24 часа, начиная с 13 числа сего месяца с 6 утра. Желательно запастись питьевой водой.

С уважением

Правление водопроводной компании.

Яаков Сфаради несколько раз перечитал письмо, но больше ничего не смог оттуда выжать. Вдруг в его мозгу мелькнула жуткая мысль — а может, эти безбожники, например сапожник или цирюльник, перекрыли ночью главный вентиль, находящийся на приличном расстоянии от окраины деревни? Резник вложил письмо в конверт и быстрым шагом направился к главному вентилю, но, к его великому разочарованию, он был открыт, как положено.

Что же случилось?

Яаков Сфаради, сын Шлезингера, медленно перевел взгляд на небо, преисполненный самых жутких опасений, однако его разум немедленно отбросил невероятные мысли. Разумеется, ремонтные работы продлены еще на денек, сказал он себе, вот и все. Когда резник вернулся домой, его уже ждали толпы удрученных людей, и многие из них демонстративно не надели головных уборов.

— Ну что, резник? — негодовал народ. — Ты же сказал, что Бог согласился, так где же вода?

Яаков Сфаради немедленно поставил наглецов на место:

— Не у меня просите воду, отступники, а у себя. Господь прекрасно знает, что вы не по доброй воле вернулись к вере, а под давлением и с уговорами и что вы говорили себе: пусть только вода пойдет, а потом мы наплюем на ханжу-резника и будем продолжать жрать запрещенное!

— Ладно, ладно, — успокоили его люди, немало отчаявшиеся из-за того, что Господь Бог так глубоко проник в их мысли, — так что же все-таки сейчас делать?

Резник стал взвешивать варианты:

— Говорит Яаков Сфаради, сын Шлезингера. Принесите всю вашу посуду, дабы я мог сделать ее кошерной согласно еврейским законам, как было во времена наших отцов, да будет их память благословенна. Ибо сказано: «Уберите нечистое из домов ваших».

Люди обменялись удивленными взглядами:

— Рабби, но разве сейчас Песах, когда кошеруют посуду?

— Я знаю, однако «спасение души важнее праздников». Идите, преступники, и принесите ваши ритуально нечистые кастрюли. Резник сказал.

Нечего делать — народ разошелся по домам, Яаков Сфаради вытащил на улицу перед домом большой чан с водой, разложил под ним щепки, облил нефтью и поджег.

Через некоторое время у чана образовалась длинная очередь домохозяек, мужья которых были нагружены кухонной утварью, и Яаков Сфаради кошеровал посуду путем погружения ее в кипящую воду за скромный одноразовый взнос в фонд скорейшего строительства синагоги. Резник не успел закончить свое дело до захода солнца. Пришлось добавить воды и продолжать, время от времени трубя в шофар. Разумеется, среди стоящих в очереди нашлись ропщущие, которые утверждали, будто воды, что расходуется на кошерование, хватило бы на улучшение бедственного положения с водоснабжением в деревне. Но и эти люди не осмеливались выразить свой протест вслух, дабы не задеть чувства верующего. Кроме того, они не могли много разговаривать из-за распухших от жажды языков, прилипших к гортани.

В очереди за кошерованием совет представлял Элипаз Германович. Он стоял опустив глаза. Сапожник послал в общество вернувшихся к вере свою беременную дочь. Цирюльник направил жену. И Гурвиц, и Хасидов опасались личной капитуляции в условиях гласности. У Офера Киша в доме никаких кастрюль не было, поскольку не было дома, и он присоединился к очереди в знак доброй воли, дабы обозначить свое присутствие.

После того как резник откошеровал в вечерней мгле последнюю кастрюлю, он сказал народу слабым голосом, падая с ног от усталости:

— Завтра утром будет вода. Желательно еще молиться и сжечь квасное. Резник сказал.

Всю ночь сидели крестьяне у кранов, напевая забытые мелодии молитв, а их жены, изнуренные жаждой, с трудом влачили свои тела, выметая всю нечистоту из дому. Но все было напрасно. Утром тень от палки на часах достигла десяти — из крана даже не закапало. Этого никак нельзя было предугадать заранее. Только когда на центральной водопроводной станции разобрали большой насос, выяснилось, что шатун треснул вдоль и надо посылать его в Хайфу в фирму «Гринвальд и сыновья» для автогенной сварки.

* * *

Перст судьбы, стоящий перед глазами жителей деревни вот уже третий день, в итоге избавил жителей от очень серьезного внутреннего кризиса. Все началось неделю назад, когда сапожник пришел на пастбище поговорить с инженером о неотложных делах. Хождение на столь дальнее расстояние немало вымотало прихрамывающего сапожника, однако пылающий в нем гнев толкал его вперед. Он пожаловал к Дольникеру совершенно неожиданно, когда тот с замиранием сердца следил за пожилой сороконожкой, продвигавшей вперед кольца своего тела, словно это было одно из чудес природы.

— Господин инженер, — набросился сапожник на Дольникера, — снова проблемы!

Быстро выяснилось, что вспыхнул новый скандал. После провала миссии по делам печати Гурвиц ощутил непреодолимое желание проверить состояние деревенской казны, а посему направился к цирюльнику, тщательно проверил все счета, и вот — в списке расходов он наткнулся на скромный пункт «Аванс зарплаты сторожу конторы старосты — 45 внутренних лир».

— Вы слышите, господин инженер? Аванс! — бушевал Гурвиц. — И как вы думаете, кто же сторож?

— Пожалуйста, без излишней горячности, — уговаривал его политик с липом, покрасневшим как маки вокруг, — почему я сам должен заниматься всякой ерундой? Постарайтесь, господа, уладить все лично с Хасидовым.

— Я не могу, господин инженер, Залман бьет ногами во время схватки…

Дольникер почувствовал совершенное отчаяние из-за этих глупцов, которые целыми днями не занимаются ничем, кроме взаимных козней. Вечером он подозвал Хасидова и обрушил на его голову весь свой гнев.

— Ну что это такое? — ворчал он. — В здании, предназначенном для администрации, видны лишь четыре столба, торчащих как скалы в пустыне, а тем временем вы, господин Хасидов, назначаете своего тестя сторожем несуществующего здания, не посоветовавшись с сапожником…

— Я не понимаю. — со злостью отвечал Хасидов, — господин инженер всегда что-то говорит, а потом это невозможно объяснить. Я ненавижу Гурвица смертной ненавистью, а у тестя родилась дочка, и ему очень нужен какой-нибудь побочный заработок, так чего ж я должен считаться с сапожником?

— Прежде всего, постарайтесь так много не болтать, господа, — рассердился Дольникер, — можно выражаться экономно, даже не имея диплома инженера, как мне кажется! А во-вторых, постарайтесь подумать о вашей собственной безопасности, дорогой господин Хасидов. Что будет, если, не приведи Господь, сапожника выберут старостой?

— Не выберут, — успокоила госпожа Хасидов, разумная женщина, — я вам ручаюсь за это.

— Ну, допустим фиктивно, что его все-таки выберут! Что он сделает в конторе прежде всего? Спустит вашего почтенного тестя со всех лестниц и назначит кого-нибудь из своих родственников. Это же элементарно, господа! Вы можете соперничать на политической арене, но не надо превращаться в хищных животных…

Наказание отсутствием воды помогло найти удовлетворительное решение проблемы сторожа. Дольникер в то время находился в поле. Был он в приподнятом настроении после долгой беседы со своим нарушителем границы, который интересовался, не нужно ли чего. В начале беседы политик задавал вопросы на элементарном английском относительно этимологических основ просочившегося через границу и его отношения к проблемам региона. Ответы на арабском не всегда удовлетворяли политика, и со временем они свелись к повторяющемуся «йес, эфенди», а посему беседа быстро перешла на прошлое Дольникера; особенно подробно были затронуты моменты детства, а также был рассказан один анекдот, иллюстрирующий деятельность террористических организаций. Анекдот повествовал о раввине, к которому пришел жаловаться резник, что ему не дают дуть в шофар в праздник Рош ха-Шана, и рабби постановил, что ойф калст бласт мен ништ…

Было трудновато передать соль анекдота на английском, однако нарушитель все же дважды сказал «Аллах акбар!», а также отметил, что он готов слушать эфенди до бесконечности, однако семейные проблемы требуют его безотлагательного возвращения домой. Дольникер купил у араба коробку «Нескафе», дабы поощрить его дальнейшие визиты на пастбище, а затем посланцы двух народов расстались — на этот раз навсегда. Дольникер снова с удовлетворением отметил, что он ведет борьбу лишь с коррумпированными арабскими лидерами, но у него нет ничего против арабского народа как такового.

Внезапное появление цирюльника вернуло политика с небес на землю. Залман Хасидов оставил телегу в конце поляны и проложил себе дорогу меж коров напрямую к Дольникеру. Затем изнывающий от жажды староста припал к ногам политического деятеля и изложил ему в деталях всю водную эпопею.

— Так жена мне говорит, что сейчас каждый должен сделать доброе дело: простить врагов и всякое такое, иначе мы воды не увидим до дождей, но возможно, что и дождей не будет, — закончил изложение цирюльник, — так что скажите, господин инженер, сапожнику, что найдется какая-нибудь небольшая ставка и для его семьи, потому что я с ним не буду разговаривать — даже за бочку воды.

Таким образом, племянник Цемаха Гурвица в разгар эпохи жажды был назначен что будет выкопан, с зарплатой в размере двадцати пяти внутренних лир в месяц. Однако староста настоял на испытательном сроке — то есть если колодец не будет выкопан в течение пяти ближайших лет, то глава деревни будет вправе пересмотреть данную кандидатуру.

* * *

Резник выглянул из-за занавесок своего окна. Множество людей стояли вокруг дома в многозначительной тишине, преисполненные ужаса. В ту ночь, после целого дня выполнения заповедей, резник не сомкнул глаз, сидя неотлучно у крана и вознося новые молитвы собственного сочинения, в которых пытался убедить Создателя в том, что он, резник, ниспослал водное наказание лишь ради него, Господа, а посему желательно, чтобы последний уже что-то сделал в смысле ремонта этого проклятого насоса.

Однако кран подло не реагировал. Перепуганный Яаков Сфаради понял, что лишь душевная стойкость может спасти его от помешательства. Посему он распахнул дверь и предстал пред народом в утреннем свете с руками, скрещенными на груди, и с тяжелым укором во взоре.

— Ну чего вы от меня хотите? Я всего лишь рог для трубления — шофар — в руках Господа…

Да, было не очень разумно напоминать о шофаре на этом этапе событий. Народ сомкнул кольцо вокруг резника. В руках людей появились вилы для одностороннего сражения.

— Не морочь голову, Яаков, — прорычали крестьяне голосами, хриплыми из-за сухости гортаней, — ты просил Бога, чтоб он насмеялся над нами…

— Не угрозами вы разжалобите Господа, а полным раскаянием и возвращением к вере, — жестоко осудил собравшихся резник, а затем закричал пронзительным голосом: «Полиция, полиция!»

Однако Миха не присутствовал на службе вследствие жажды. Яаков Сфаради оказался один-одинешенек. Он испуганно озирался по сторонам, но видел повсюду лишь огромную опасность, которая ему грозила, по сути, лишь из-за внезапного призыва Грюнвальда-младшего из компании автогенной сварки в Хайфе на военные сборы…

— А теперь все идите домой, — опоясал резник дрожащие чресла, — и поститесь до завтрашнего утра как в день покаяния — Йом-Кипур… резник говорит… сказал…

Так говорил резник, и сильные руки схватили его за шею, и огорченные члены общины стали бить его ногами и руками, гоня вдоль улицы…

— Погодите, мучители Израиля, — вопил Яаков Сфаради, сын Шлезингера, — погодите, негодяи, вы увидите, что сделает с вами Господь! Увидите, что случится…

Но все это уже не помогало. Слепая ярость вытеснила всякое религиозное чувство у обитателей деревни. Они продолжали гнать резника вдоль улицы, пока сами не попадали от бессилия. И тогда отправились они по домам размеренным шагом, и жены встретили их радостною вестью — вода пошла.

Глава 13

Из города

Люди напились чуть ли не до опьянения, и тут их ждал еще один сюрприз — на этот раз из уст государственного деятеля. Дольникер прибыл с поля в панике, бегом и ошарашил жителей известием, что перед деревней посреди дороги валяется труп. Несколько человек пошли с политиком и с радостью удостоверились, что в неизвестном теле еще теплится жизнь. Двое сильных крестьян подняли неизвестного и притащили в деревню, к дому доктора по животным. Человек был кожа да кости, изможден до предела, одет в грязное рванье, и его красноватые глаза за косо нацепленными очками глядели безо всякого выражения. Он судорожно цеплялся за желтый портфель.

Дочь сапожника выбежала навстречу процессии и бросилась к несчастному, плача от счастья и ужаса, ибо ее возлюбленный вернулся к ней по доброй воле. В этот момент в глазах Зеева сверкнули искорки жизни, и он осмотрелся вокруг с немалой тревогой. Дольникер дружески похлопал секретаря по торчащим костям:

— Ну, вернулся, дружок?

Вопрос был, по сути, совершенно излишним, но вызвал странную реакцию. Зеев начал дрожать всем телом, заткнув уши двумя исхудавшими пальцами:

— Прекратите, ради Бога! Я больше не могу это слышать! Прекратите, Дольникер,

Зеев стал барахтаться в руках людей, несших его, и чуть было не вырвался. Он никак не мог успокоиться. После того как его уложили на кровать в доме сапожника, он с жадностью выпил два кувшина воды. Ветеринар Герман Шпигель осмотрел больного и установил, что опасности для его жизни нет. Речь идет, сказал он, всего лишь о солнечном ударе, дополненном общей слабостью из-за крайней степени истощения.

Лишь через некоторое время стала известна история мучений секретаря.

Он поднимался в горы и спускался в долины, пересекал расщелины, взбирался на скалы, проходил иссушенные солнцем поля и леса ливанских дубов, и вот на третий день в его ушах стали эхом отзываться приглушенные звуки и туман начал застилать глаза. Секретарь полз дальше и на четвертый день своего бегства прибыл, наконец, к какому-то населенному пункту, где упал без чувств и больше ничего не помнил…

* * *

— Господин инженер, господин инженер, — задыхаясь, бежала Двора меж коров. Дольникер встал и поспешил ей навстречу:

— Я уже иду! Скажите-ка Зееву, сударыня, что я пригоню коров и сразу же зайду к нему.

— Вот именно не нужно, господин инженер, — задыхаясь, проговорила Двора, — его нельзя навещать…

— Почему, Боже мой! Молодой человек болен заразной болезнью?

— Нет, он не заразен, — ответила девушка, заламывая руки, — врач сказал, что все это от солнца и что он скоро выздоровеет. Но пока он бушует и кричит безо всякой причины: «Прекрати наконец, прекрати!»

— «Прекрати, Дольникер»?

— Да. Очень глупо. Он все время хочет, чтобы господин инженер прекратил говорить, хотя господин инженер ничего не может прекратить, потому что его вообще там нет. Вы понимаете?

— Нет!

— Не сердитесь на меня, господин инженер, я только говорю, что слышала. Бедный Зеев сидит, совершенно разбитый, в своей постели, глядит перед собой стеклянным взглядом и все время говорит…

Девушка достала из кармана юбки кусок бумаги и прочла дрожащим голосом:

«Наилучшие пожелания к Новому году, году процветания, труда и творчества, плодотворности и сплочения сил созидателям процветающей экономики пустыня расцветает преодолевая родовые муки развития нашего движения усиления сил трудящихся братство Израиля прием массовой репатриации и слияния с народом укоренения осуществление идеалов надежный мир» — и все такое прочее непонятное, ну как потоп словесный, так что я не успела всего записать. А потом он снова кричит: «Прекрати, Дольникер, ради Бога!» — и рыдает, и через несколько минут все начинается сначала…

Пораженный политик не знал, что сказать.

— Вот так, господин инженер, — закончила Двора свой отчет, — я не очень-то понимаю, о чем речь, но если есть хоть какая-то возможность, я очень прошу, чтобы господин инженер действительно прекратил, потому что Зеев так мучается, что на него тяжело смотреть…

* * *

Ветеринар велел закрыть Зеева в темной комнате и не отвлекать его, пока ему слышится, как господин инженер выступает. И действительно, через неделю все поздравления с Новым годом стали выветриваться из головы секретаря и возвращались лишь в последние знойные дни конца осени. Крестьяне уже привыкли к тому, что опекун вернулся, и делились впечатлениями по поводу последних событий.

Жители деревни обратили внимание на странное явление — деньги «Тнувы» постепенно исчезали из оборота и оставались лишь внутренние. Объяснение этого явления всплыло, когда Цемах Гурвиц вернулся из Хайфы, привезя с собой огромный груз конторского оборудования. Приобретения были сделаны по особому списку, составленному по рекомендациям инженера на заседании Временного совета, проходившего под открытым небом в присутствии коров. Сапожник привез даже вещь, вызвавшую весьма сильное раздражение жителей, — он выгрузил из машины сверкающий велосипед и поставил его перед своей мастерской, дабы мозолить людям глаза. Гурвиц, разумеется, не мог ездить на велосипеде из-за своей хромоты. Однако, не будучи реальным средством передвижения, велосипед весьма подымал дух сапожника, когда тот приходил на заседания совета, ведя в руках сверкающее транспортное средство.

Многие интересовались, каким образом смог простой сапожник приобрести такого железного осла, но все это были лишь слухи, которые всегда распускают вокруг каждого человека, задействованного на службе обществу.

Шкафчик для папок и два стола сапожник тоже привез из города и поставил на песок, меж четырех одиноких столбов здания конторы. Вокруг было расставлено остальное дорогостоящее оборудование. Народ толпился вокруг выставки целыми днями, с удивлением бродя меж экспонатами и рассматривая странные кресла, поднимающиеся и опускающиеся на оси вращения. Особенно их удивляла резиновая подушечка, которую нужно надувать ртом, чтобы на ней сидеть. На столе и в ящиках в поразительном порядке были разложены госпожой Хасидов большие папки, карандаши, пишущие с одной стороны синим, а с другой — красным, письменный прибор с прозрачной ручкой, линейка, резинка (!), плетеная корзинка для мусора, нож без лезвия, флакончик с клеем — белый, красивый, кусочки красной губки в мисочке (?), маленькие весы для взвешивания писем (?), чудесная машинка, умеющая делать дырочки в бумаге, и наконец, печать с подушечкой, и заточка для карандашей, и коробка позолоченных кнопок, и счеты с нанизанными камешками, и настольный колокольчик, чтобы звонить, и еще…

Члены Временного совета с огромным удовлетворением разглядывали все эти достижения современной конторской техники и даже иногда инстинктивно усаживались за письменный стол, пытаясь придать лицу интеллигентное выражение. Единственная мысль, омрачавшая их, была: а что же делать со всеми этими сверкающими штуками? Этот вопрос был поставлен на рассмотрение в рамках инструктажа, данного инженером.

— Самое главное сейчас, господа, — велел государственный деятель, — как можно скорее составить списки жителей деревни, дабы избежать всяческих недоразумений.

В этой связи возникла идея назначить специального чиновника для управления делами канцелярии. Это показалось общему собранию совета реальным, ибо ставка нового чиновника не превысила бы, по мнению большинства, двадцати четырех лир, и если разделить эту сумму, скажем, на двенадцать налогоплательщиков в виде одноразового взноса, то этот груз общественность почти не почувствует.

Более сложным оказался вопрос: а кому именно передаст собрание право выбора кандидатуры на новую должность среди членов их семей? Сам Дольникер хотел тогда предоставить небольшое утешение тому, кто «перенес физические травмы лишь из-за того, что не шел на компромиссы в вопросе сохранения ценностей иудаизма», а посему предложил передать вопрос ставки в исключительное ведение Яакова Сфаради…

Итак, по окончании важного заседания резник мелкими осторожными шагами вернулся к себе и проинформировал заинтересованных лиц о том, что для ведения секретарских дел совета требуется правоверный еврей, налагающий молитвенные ремешки — филактерии и разбирающийся в проблемах кашрута, желателен опыт в области канторского пения. Звезда резника в те дни закатилась, и тем не менее нашлись целых восемь крестьян, претендующих на привлекательную ставку. Каждый из них носил головной убор, как положено по еврейским законам, и положенные по тому же закону нити свисали с намеренной небрежностью из-под их рубашек. В этот период в деревне значительно увеличилось число болтающихся без дела, в то время как на заброшенных полях пропадал урожай тмина…

Когда Дольникер узнал о катастрофическом положении с урожаем, он тут же созвал Временный совет на экстренное заседание. Вообще-то это было излишне, ибо в последние дни Временный совет и без того собирался ежедневно — в новом коровнике Хасидова. Иногда не присутствовал лишь сапожник вследствие велосипеда, который было тяжело тащить.

— Господа! — открыл Дольникер дебаты. — Я вынужден выступить с тяжкими обвинениями в отношении отставания сельхозсектора! Член совета Хасидов, каковы результаты уборки урожая этого года?

— Очень плохие, господин инженер, — ответил цирюльник без всяких признаков волнения, — мы сдали «Тнуве», может, десятую часть обычного урожая.

— Превосходно! — взорвался Дольникер. — Господин Хасидов, староста деревни Эйн Камоним, информировал меня с радостью и удовлетворением, что он умудрился снизить уровень урожайности по деревне в первые же месяцы его правления! Замечательно! Вам удалось превратить жителей деревни в бездельников! Они уже и не берутся за мотыги, предпочитая болтаться без дела и заниматься пустопорожней болтовней, как базарные торговки. Да, господа, наш долг в теории и на практике обязывает нас несколько укоротить языки и отдать себе отчет в том, что вы стали в моих глазах заклятыми болтунами, которым болтовня заменила мотыги для работы…

— Секундочку, инженер, — перебил его цирюльник, — вы должны нас простить, но мы спешим. Да, это верно, что урожай очень плохой, но, с другой стороны, из-за этого рыночная цена тмина в стране поднялась настолько, что мы получаем от «Тнувы» за десятую часть урожая в пять раз больше, чем обычно за весь урожай, ибо пятая часть того, что нам до сих пор заплатили по самый большой урожай…

Слова застряли в горле политического деятеля:

— Нужно говорить не «по», а «за», — пробормотал он, — в соответствии с решением языковой комиссии следует говорить «за». Но деньги — это еще не все, товарищи, речь идет о принципе…

— Извините, инженер, но нам трудно понять, почему плохо зарабатывать больше при меньшей работе?..

Дольникер начал краснеть, на его лбу снова опасно набухли вены. С ним никогда раньше не решались говорить таким наглым тоном! С некоторого времени политик стал питать тайную ненависть к цирюльнику — этому маленькому человечку, лишенному каких-либо способностей. Он ничем не отличается, по сути, от других крестьян деревни, но почему-то вообразил себе, что ему на роду написано ими управлять. Дольникер с удивлением отметил, что цирюльник мертвой хваткой цепляется за свое звание и телегу, будто бы вся деревня ноги протянет, если он, не дай Бог, уйдет в отставку. И действительно, со времени назначения «секретаря правления деревни» Хасидов завел странные привычки. Прежде всего, он потребовал от нового служащего ходить за ним по пятам, как собачка, и выслушивать каждое слово из его, старосты, уст. Мало того — народ частенько замечал, что оруженосец бежит за телегой, записывая указания, согласно новому порядку, установленному старостой: «Все в письменном виде». В своем стремлении использовать как можно больше бумаги и совершенное конторское оборудование староста практически прекратил устные контакты с населением. Так, если кто-то спрашивал, к примеру, когда придет машина «Тнувы», староста важно отвечал:

— Ответ получите в письменном виде.

Секретарь тут же записывал имя посетителя и через два дня посылал через курьера управления старосты, то есть одного из «трехдверных», клочок бумаги со следующим текстом: «В среду». На этом послании стояла подпись секретаря, он же ставил печать, а затем в личной карточке посетителя отмечалось, что он получил письменный ответ.

— И этого ненормального бюрократа я посадил в кресло старосты! — говорил себе Дольникер по окончании внеочередного заседания и уже собирался объявить Хасидову непримиримую войну, но тут один из «трехдверных» — дежурный — зашел в зал и передал цирюльнику записку.

— Господа, — вскочил Хасидов, — Гурвиц просит, чтоб я к нему зашел. Очевидно, дело важное, поскольку он послал мне письмо…

С каких это пор сапожник умеет писать? Политик выхватил записку из рук цирюльника. Он увидел примитивный рисунок, изображающий большой ботинок, вокруг которого бегали маленькие человечки, а за ними — три восклицательных знака…

* * *

Возле дома сапожника уже собралась немалая толпа. Люди толкались у окон, чтобы увидеть, что происходит внутри, и, судя по выражению их лиц, не верили своим глазам. Группа представителей совета проложила себе путь среди зевак. Они заглянули внутрь и застыли от удивления.

Что это?

Посреди комнаты стояла маленькая Двора в белом платье, с головой, покрытой тонкой прозрачной тканью, а рядом с ней — секретарь в своей обычной одежде. Зеев немного поправился, и его разноцветные синяки почти исчезли, но взгляд был затравленным — спасения ждать было неоткуда. Перед молодыми стоял Яаков Сфаради и читал что-то по молитвеннику.

Однако картина была бы неполной, если не упомянуть и самого сапожника, стоявшего у двери с охотничьим ружьем, направленным непосредственно на опекуна.

После того как представители совета насытились необычным зрелищем, они обошли дом и попытались зайти с заднего хода, но он был заперт. Офер Киш нетерпеливо постучал, и через несколько минут сам Гурвиц открыл.

— Извините, что не пришел лично пригласить вас на церемонию бракосочетания, но в данную минуту я никак не могу оставить молодых, — оправдывался сапожник, не сводя глаз с Зеева, — опекун наконец решил жениться на моей дочери.

Представители совета протолкнулись в комнату и встали вдоль стен. Церемония продвигалась, как положено, но, несмотря на ее упрощенный характер, довольно-таки медленно. Зеев пребывал в тяжелом молчании, упрямо опустив глаза, — сухой металлический щелчок, сигнализирующий, что ружье снято с предохранителя, удерживал его на месте.

— Большое спасибо, — прошептал Зеев, подписывая документы, поданные резником. Лицо секретаря покрылось каплями холодного пота. Во время подписания брачного договора — ктубы — ветеринар принялся бурно аплодировать, и Гурвиц-отец, с вечно желтым лицом, закричал «Поздравляем!» и поцеловал невесту и ее супруга. Сапожник поставил ружье на предохранитель и спрятал его в шкаф, затем подошел к жениху, крепко обнял его и торжественно провозгласил:

— Тот, кто женится на дочери Цемаха Гурвица, не принесет в дом нищету! Я запишу на имя жениха три дунама плодородных тминных полей, как только при администрации старосты организуется земельный отдел.

После заявления сапожника, свидетельствующего, без всяких сомнений, о его широкой натуре, все присутствующие наперебой стали поздравлять его с радостным торжественным событием. Даже цирюльник пожал ему руку, что, несомненно, произвело сенсацию в обществе.

Маленькая Двора заметила Дольникера и бросилась ему на шею:

— Я так счастлива, господин инженер! Сначала Зеев и слушать не хотел о женитьбе, но потом папа сказал ему по-доброму, что застрелит его как собаку, и он согласился.

Политик по-отцовски погладил блондинку по голове, поглядывая на секретаря, который в поднявшейся суматохе скрылся в соседней комнате. Дольникер увязался за ним и открыл дверь прежде, чем Зеев успел ее захлопнуть. Некоторое время они стояли друг против друга, затем Зеев отпустил ручку двери и враждебно поглядел на шефа:

— Вы полагаете, Дольникер, что я смирюсь со всем этим цирком?

— Почему бы и нет? Деревенский образ жизни гораздо более здоровый, Зеев.

— Так вы здесь и поселитесь, — процедил секретарь сквозь зубы, — я не собираюсь всю жизнь провести в этой мусорной куче! Зачем мы сюда приехали?

— Почему ты спрашиваешь? Разве я стремился сюда?

Секретарь подошел поближе:

Дольникер!

Политик отступил на шаг. Он врет? Амиц Дольникер врет? Ведь, кажется, всего лишь минуту тому назад секретарь сказал ему, слово в слово:

— Это будет полноценный оздоровляющий перерыв в работе, в этой заброшенной деревне, без прессы, без шума…

— Зеев, — грустно прошептал Дольникер, оскорбленный до глубины души, — возьми свои слова обратно!

Зеев сбросил со своего плеча руку политика, побледнев, как будто вся кровь отлила от лица:

— Хватит, Дольникер, вы мне уже вот так надоели! Вы сенильны до такой степени, что полагаете, будто я в ваших советах! Как раз наоборот, Дольникер! Кто пишет ваши знаменитые речи? Кто подверг кровопусканию в розницу ваши первые статьи? Кто вы, в конечном счете? Что вы понимаете, что вы знаете? У вас есть какая-нибудь специальность? Дольникер управляет семью предприятиями, Дольникер тут, Дольникер там, Дольникер туда-сюда, звонит, контролирует, снимает и повышает, участвует каждый день в дюжине заседаний, Дольникер сотнями увольняет и назначает специалистов, за ним — последнее слово, а он сам ни слова не понимает в деле, которым руководит. Чудны обычаи этого мира! Множество дураков изучают годами профессию и тащат ежедневный груз повседневных забот, для того чтобы в конце концов пришел какой-то большой политик и сорвал все плоды успеха — лишь в силу того, чему они, несчастные специалисты, не успели научиться в университетах или на предприятиях, Дольникер том, что они, другие, Да, в этом вы специалист, Дольникер! Говорить, говорить, как патефон, часами, подобно крану, опьяненному собственным капаньем! Говорить без всякого смысла, без содержания, как в насмешку. Пошлость на пошлости, банальность на банальности! Дольникер воюет до последней капли крови, не зная, что такое патрон, Дольникер посылает массы людей, чтобы пустыня расцветала, тогда как он сам не вырастил даже цветка в горшке! Амиц Дольникер — политик! Но ведь даже говорить по-человечески вы не можете! Ваш язык перемалывает иностранные слова, и ни одного из них вы не употребляете правильно! Но это, разумеется, не мешает вам получать литературные премии, открывать выставки всевозможных искусств, и все хорошо, пока вы не начинаете есть, тогда люди вокруг бегут сломя голову. Скажите, Дольникер, неужели вы действительно воображаете, что вы — нормальный? Вы разве не замечали, что вы к любому человеку обращаетесь во множественном числе, как будто выступаете перед массами? Вы хоть знаете, сколько раз вы рассказывали эту идиотскую историю, смысла которой я, кстати, так и не понял. Все смеются за вашей спиной, Дольникер, но вы, со всеми вашими великими способностями, не можете даже понять, что над вами все и всюду насмехаются. Я вам сейчас расскажу, как вы меня «открыли». Я поспорил в нашем отделении партии, что смогу приветствовать вас самыми идиотскими комплиментами, и вы просто растаяли от удовольствия. «Архитектор, формирующий образы, осуществляющий и захватывающий!» Вы захватываете только одно место, Дольникер, — место в партийном списке, и даже там вы преграждаете путь молодым, которые способней вас. Дольникера невозможно спихнуть, он прочно сидит в своем кресле, в которое случайно попал тридцать лет назад, как будто его к этому месту приклеили горячим тестом, и сидение в этом стариковском кресле ему понравилось…

Секретарь выпихивал из себя слова, его тело оставалось прижатым к стене. Говоря, он хрипел:

— Когда вы, наконец, увидите себя таким, каковы вы на самом деле? Когда вы поймете, что ваше время ушло безвозвратно, что сегодня вы — всего-навсего мыльный пузырь. Вы что, ждете, когда лопнете?

С этими словами Зеев рухнул на постель и растянулся на ней с громовым смехом. Политик выслушал весь этот выплеск эмоций со смешанным выражением удивления и отвращения. Он почему-то не покраснел, и даже жилы на его лбу не вспухли, но как-то вдруг внезапно постарел. Он сделал шаг в сторону кровати Зеева и схватился за спинку, чтобы не упасть:

— Допустим, что сегодня я — мыльный пузырь, — сказал он тихо, — что сегодня я уже лишний, старый дуралей, над которым все смеются за его спиной. Но говорить, что в не занимался конструктивными вещами, что я лишь болтал? А кто же тогда созидал страну, если не Дольникеры? — голос политика сломался, и глаза его наполнились слезами. — Допустим, что все это так и есть. Но тогда вы, мой юный друг, зачем вы подхалимничали сладкими речами этому бездельнику-старику — дабы украсть его мнение? Зачем вы добивались его милости? Только во имя карьеры? Только для того, чтобы занять позицию в партии? Допустим, я действительно всеобщее посмешище, старикан, вообразивший, что он делает нужное дело. Тогда вы, мой способный друг, вы гораздо хуже меня, погрязшего в иллюзиях. Вы — просто слабая каракатица, ибо всегда знали, что ломаете комедию. Вы, друг Зеев, станете со временем таким же старым дуралеем, какого вы только что описали, с той небольшой разницей, что этот старый дуралей, этот псих Амиц Дольникер закончит свои дни в бедности, но с чистыми руками, а вы, мой трезвомыслящий друг, станете продажным и низким ханжой…

Секретарь приподнялся в постели и стал дергаться:

— Дольникер, прекратите, ради Бога! Прекратите!

Дольникер вышел из комнаты и тихо прошел мимо толпы празднующих свадьбу. Только Герману Шпигелю он бросил:

— Господин ветеринар, мой опекун в вас нуждается.

Глава 14

Персона нон грата

Дорогая моя Геула!

Настоящее письмо я отправляю тайно, с моим доверенным человеком — водителем «Тнувы», поскольку нежелательно, чтобы секретное содержание данного документа было бы предано огласке. Вначале у меня была мысль уехать домой на этом грузовике, но затем я решил не подвергать опасности мое с каждым днем слабнущее здоровье. А посему настоящим документом прошу тебя, Геула, без промедления прислать машину, чтобы мы поехали домой.

На этот раз никаких колебаний не будет, я ни за что не изменю своего твердого решения. И тебе не придется предпринимать те детские шаги, которые вы затевали, чтобы меня вернуть. Я прекратил контакты с населением и сегодня утром отказался даже от своего опекуна. Я пережил тяжелый душевный кризис, который оставил свой след и на моем пошатнувшемся здоровье, как сказано выше. Теперь я снова вынужден принимать множество разных снотворных, да и желудок мой ведет себя необузданно. Я полагаю, что и мое давление повышено сверх меры. Я глубоко разочаровался в человеке, который много лет был прахом у моих ног и эксплуатировал мою доверчивость, пользуясь моей добротой. Эта рана все еще глубока в моем сердце, и поэтому я сейчас не могу дать тебе подробный отчет об этом болезненном происшествии. Я хотел бы вкратце обрисовать тебе ситуацию, которая стала еще одним разочарованием — другого рода. Эта история произошла в Эйн Камоним, жители которого расколоты на враждующие лагеря, полностью развращены и погрязли в злоупотреблениях. Я надеюсь, Геула, что описание этих явлений поможет тебе понять ту ситуацию, которая мучит меня невыносимо.

Итак, две недели тому назад я нашел на своей постели анонимное послание, в котором корявыми буквами было написано: «Почему цирюльник строит коровник вместо конторы?» В то время я уже полностью устранился от дел деревни, однако должен был дать свое заключение по данному вопросу, ибо стройматериалы завозились в деревню в течение полутора месяцев и на месте конторы старосты еще ничего не было построено, кроме четырех бетонных столбов фундамента. А на площадке для строительства Дворца культуры можно увидеть лишь поспешно воткнутую табличку: «Здесь вскоре будет построен Дворец культуры деревни Эйн Камоним имени светлой памяти Амица Дольникера, да будет ему земля пухом». (Последнее добавление вызвано тем, что я был инициатором создания этого учреждения; вместе с тем я заявил, что не считаю себя одним из византийских императоров, в честь которых давали имена общественным местам еще при их жизни.) Но на фоне преступного затягивания строительства общественных зданий господин Хасидов, провизорный староста, отгрохал шикарный коровник, отлитый целиком из бетона, и это явление, мягко говоря, заставляет глубоко задуматься. Вследствие всех этих явлений я передал анонимную записку для работы с ней совету, но делегаты отнеслись к жалобе с явным пренебрежением, опираясь на тот факт, что жалоба не подписана. Вследствие моего известного многим бескомпромиссного отношения к анонимным письмам (кстати, дорогая, посмотри стенографический отчет рабочей комиссии конгресса за текущий год, и ты найдешь там после длинных пустопорожних рассуждений Шимшона Гройдеса мою речь по этому вопросу, которая располагается, как мне кажется, с 293 по 420 стр.). На этот раз я заупрямился и проинформировал г. Хасидова, что, невзирая на отсутствие подписи, меня все же продолжает занимать вопрос — на какие именно средства построен этот шикарный коровник? Г. Хасидов сказал, что он не готов ответить, пока не узнает, кто именно писал записку.

С определенной точки зрения казалось, что он прав, посему я немедленно пригласил начальника полиции в зал заседаний и велел ему начать расследование при помощи его умной собаки Сатаны. Вместе с тем я информировал его намеком о моих подозрениях, что автор записки — из числа приближенных к совету и его жалоба — не что иное, как акт личной мести, вслед за чем собака Сатана понюхала анонимную записку, тут же взяла в пыли след и пошла на второй этаж. К моему глубокому удивлению, собака Сатана зашла прямиком в мою комнату, однако через несколько минут полицейский вывел ее оттуда, охваченный страхом, ибо собака Сатана подошла к его кровати и стала громко лаять.

Таким образом выяснилось, что именно полицейский и есть автор записки и он же положил ее на мою постель, воспользовавшись отсутствием бдительности с моей стороны. Полицейский даже составил подробный протокол допроса в соответствии со стандартом, и я могу процитировать его слово в слово — со всеми занимательными и парадоксальными особенностями:

Я. Почему вы написали письмо?

Потому что это ужас, как разворовывают деньги деревни.

Я. Можете ли вы доказать, что цирюльник украл цемент?

Если бы я мог доказать, я бы подписался, так?

Я. Писали ли вы письмо с целью приватной мести или как?

Этого я не понимаю.

Я. Я тоже.

После публикации этого странного протокола я снова обратился к г. Хасидову, основываясь на его прошлом заявлении, в соответствии с которым он обещал пролить свет на проблему строительства коровника, когда будет установлена личность клеветника. Однако староста не стал заниматься этим вопросом, утверждая, что полицейский не в своем уме, если он сам с собой разговаривает. Я в свою очередь охотно подтвердил тот факт, что полицейский обладает некоторой степенью дефективности, однако подчеркнул, что проблема коровника продолжает меня интересовать. Я обратил внимание делегатов на важность общественной жизни в наше время и предупредил, что вопрос не должен получить широкую огласку. Вследствие моего заявления «комиссия по расследованию» из 5 чел. возобновила работу и приняла в принципе мое предложение в отношении назначения нейтрального лица на должность инспектора совета. Я предложил назначить на этот пост (дабы вернуть доброе имя тем делегатам, честь которых была несправедливо запятнана) господина Германа Шпигеля, который создает впечатление аккуратиста и строгого человека, и через несколько дней в его распоряжение действительно были переданы документы по делу Хасидова. Инспектор начал свою работу с принесения торжественной клятвы перед общим собранием совета, что он не оставит своей деятельности до тех пор, пока не выяснит истину. После принесения вышеупомянутой присяги весь совет разразился бурными овациями, и все, кроме г. Хасидова, подошли к инспектору, дабы пожать ему руку. Я не помню, описывал ли я тебе уже, Геула, во время твоего краткого пребывания в деревне нашего ветеринара.

Господин Шпигель — личность педантичная, выходец из Западной Германии, который все свои ограниченные способности направил на снятие завесы тайны над этим делом. Однако первые шаги инспектора по направлению к цели не увенчались успехом, ибо староста категорически отказался от сотрудничества с г. Шпигелем из соображений, которые не поддаются элементарной логике. Посему я передаю тебе для разбора копию части «Протокола № 1» инспектора совета по данному делу:

Господин Хасидов, почему вы прекратили строительство вашей конторы после отливки четырех столбов?

Потому что кончились стройматериалы, которые для этого куплены.

Почему кончились?

Потому что не хватило.

Откуда у вас появилось столько цемента для строительства вашего коровника?

У меня было.

Откуда, господин Хасидов?

не желаю помогать моим врагам в распространении грязной клеветы на мой счет.

Расскажите только, откуда у вас появились материалы для строительства коровника?

Я хорошо знаю, кто заинтересован в этих провокационных вопросах.

Как вы можете объяснить, что, с одной стороны, исчез цемент для строительства конторы, с другой — что вы построили коровник из материалов, о приобретении которых вы не хотите давать пояснения?

Я не дам материал в руки сапожника перед выборами старосты, я вам гарантирую.

И так далее — девять страниц, пока господин Хасидов не успокоился в своих опасениях, что материалы расследования будут использованы в предвыборной агитации, и не дал показания, проливающие свет на всю эту проблему.

— Однажды ночью я пошел спать, — так начинаются показания провизорного старосты, — и в полночь я вдруг вижу во сне очень низенького человека — ну, может, двадцати сантиметров ростом, в чалме, с длинной красной бородой и с глазами как угольки. Он прозвонил трижды в стеклянный колокольчик и сказал:

«Залман Хасидов, Залман Хасидов, пойди темной безлунной ночью, когда петух начинает кричать, на развилку дороги у деревни, где растут три тополя из одного корня, и копай под корнями центрального дерева. На глубине полуметра ты найдешь шкатулку, наполненную деньгами «Тнувы», возьми их и построй себе новый коровник.»

Так говорил маленький человечек, и я не знал, что ему ответить.

— Рабби, — спросил я его, — почему вы мне даете такое богатство?

— Потому что ты — староста, — ответил он и позвонил в колокольчик. Когда я проснулся утром, я не поверил своему сну, однако потом мне стало интересно, и однажды безлунной ночью я вышел, когда прокричал петух, к трем тополям и под средним деревом нашел клад. Я взял его и выполнил указание низенького старика насчет коровника.

Есть ли у вас какие-либо подтверждения сказанному?

: Разумеется — каждый может увидеть коровник, который я построил.

Извини, Геула, что я посвящаю тебя во все перипетии этой истории, но мне бы хотелось, чтобы ты хорошо понимала стимулы, вынуждающие меня покинуть эту провинцию как можно быстрее. Итак, как сказано выше, показания г. Хасидова в отношении источника его доходов были приняты, лишь вопрос о колокольчике пробуждал во мне удивление, ибо я не видел для этой акции никаких оснований в действиях низенького старичка. Однако мы бы продолжали расследование дела Хасидова, если бы не бдительность господина Шпигеля. То есть показания Хасидова не вызвали доверия у инспектора совета, и он решил их перепроверить. Однажды ночью он встал с первыми петухами, направился к развилке дорог и нашел там всего лишь два тополя! Исходя из этого, все утверждения старосты были опровергнуты и признаны ложью, ибо из двух тополей никак невозможно выбрать центральный! Таким образом подтвердилось, что у лжи короткие ноги и правда все равно выплывет!

Инспектор совета хранил свое открытие в глубокой тайне, продолжая расследование, правда другим методом. Однажды, особо жаркой ночью, я спустился в сад, дабы глотнуть свежего воздуха в шалаше, и вдруг заметил силуэт, подкрадывающийся к еще освещенному окну цирюльника и прижимающий ухо к ставням…

Короче — на следующий день по настоятельной просьбе инспектора я собрал внеочередное заседание совета и передал слово Герману Шпигелю. От того, свет души моей, что инспектор раскрыл перед нами, волосы могли стать дыбом. Инспектор в ту ночь зафиксировал разговор между господином Хасидовым и его супругой на той стадии, когда госпожа Хасидов выговаривала мужу за то, что он не предложил Михе-полицейскому мешок цемента. Госпожа Хасидов полагала, что один мешок не изменил бы положения, но дело в том, что цирюльник уже дал три мешка сапожнику и по одному — трактирщику, резнику и портному. Госпожа Хасидов утверждала, что цемент надежно заткнул бы рот полицейскому и тогда положение ни за что не стало бы таким, каким оно стало.

По окончании острой критики со стороны инспектора совета в зале заседаний воцарилось глубокое молчание, а затем господин Хасидов выдвинул тяжкие обвинения в адрес господина Шпигеля:

— Это шпионаж! — выкрикнул провизорный староста. — Это подлость — подслушивать под закрытым окном!

Резник также присоединился к господину Хасидову, упомянув, что подслушивание — это один из самых тяжких грехов по нашим законам, ибо является похищением чужого мнения, и что раввинатский суд не раз выносил жестокие приговоры виновным в этом злодеянии. Ситуация была из щекотливых. Инспектор не смог защитить себя от атак присутствующих на заседании, от обвинений, сыплющихся на него со всех сторон, и лишь монотонно повторял:

— Ну хорошо, я поступил недостойно, но ведь господа все-таки украли цемент!

Однако его слова потонули в возгласах всеобщего негодования. Супруга цирюльника, госпожа Хасидов, не смогла обуздать свой гнев и публично спросила: какое дело ветеринару до деревенского цемента и зачем вообще Герман Шпигель утруждает этой проблемой членов совета?

— Три коровы, красивые как картинка, пали у нас в прошлом году из-за твоего лечения, — вышел из себя сапожник, — почему ты об этом не говоришь, Шпигель?

Депутаты без конца обвиняли инспектора, заявляя, что они лишают его общественного доверия и что он использовал свое положение, дабы злостно опорочить статус депутатов. Бедный Шпигель попытался выступить в свою защиту, утверждая, что его просили раскрыть истину в деле Хасидова, но все его слова не привели к желаемому результату, и ему пришлось со стыдом уносить ноги из зала заседаний ради предотвращения актов насилия.

Комисия по расследованию тут же собралась на экстренное заседание и немедленно лишила ветеринара полномочий, возложив их на члена совета Офера Киша.

Ты, Геула, разумеется, хочешь услышать о том, какова же была моя позиция в качестве председателя Временного совета. С одной стороны, я понимал ярость делегатов и то, что шпионаж Шпигеля справедливо возбудил всеобщее негодование, ведь это действительно является предосудительным предательским деянием. С другой стороны, я всегда был известен своей бескомпромиссностью в вопросах пуританизма наших дней. К тому же я был расстроен тем, что сам затеял всю эту историю тем злополучным посланием. Посему я встал и осудил поведение совета в отношении человека, который всего лишь выполнял свой общественный долг. Я объяснил делегатам, что им не позволяется посягать на общественную собственность, даже если это будет кусок металлического прута или ботиночный шнурок, и что существует возможность улаживать такие дела в рамках общепринятой процедуры и моральных принципов. Я объяснил старосте, что он провинился, ибо он вообще не должен был прибегать к этой сомнительной процедуре, так как мы могли выделить официально и ему, и другим делегатам необходимое количество цемента и иных материалов в порядке аванса в счет их пенсий и так далее, и что общественным деятелям нельзя участвовать в акциях, которые могут запятнать их репутацию в глазах общества.

Вообрази себе, дорогая Геула, что в эту минуту встал этот скандалист цирюльник и, нагло перебив меня, заявил:

— По какому праву господин инженер вмешивается во внутренние дела совета и кто вообще приглашал его на закрытое заседание?

Мало того: и сапожник, господин Гурвиц, грубо заявил, что есть границы гостеприимству, и что они уже не младенцы и им не нужен учитель, и т. д., и т. п.

Поскольку все делегаты соблюдали лояльность по отношению к обоим наглецам, которые, кстати, без меня не в состоянии шагу ступить, я тихо встал и заявил:

— Горе деревне, что позволяет себе так поступать с Амицом Дольникером!

Я поднялся и ушел к себе с гордо поднятой головой.

Таким образом, Геула, теперь тебе понятно, почему я так стремлюсь покинуть побыстреее эту заплесневелую дыру. Мне трудно дышать в отравленной атмосфере этого хулиганского гнезда, где меня горько обидели ни за что. Тяжки их преступления. Кроме того, уже идут дожди и внезапно сильно похолодало; я закрылся у себя в комнате, погруженный в размышления, и ни с кем не общаюсь, я удалился от мирских забот, и все дела этого мира для меня — суета сует. До свидания, дорогая. Я жду тебя.

С большой надеждой, твой Дольникер.

Главное забыл: позаботься о репортерах.

Глава 15

Концентрация сил

Дольникер закрыл конверт, написал адрес и вручил письмо доверенному — водителю «Тнувы» с большой просьбой передать его как можно скорее в руки госпожи Дольникер. Казалось, водитель понял щекотливую ситуацию.

— Положитесь на меня, господин Дольникер, — водитель сунул письмо глубоко в карман. Однако сразу после этого он поспешил к цирюльнику, передал ему письмо и выразил надежду, что г-ну Хасидову и его жене оно будет интересно. В оправдание водителя следует сказать, что им двигала вовсе не слепая ненависть к государственному деятелю, а лишь желание сделать широкий жест, дабы сохранить хорошие торговые отношения со старостой, который в последнее время составлял списки заказываемых товаров совершенно произвольным образом.

Господин Хасидов и его жена искусно вскрыли конверт.

— Вот видишь, Залман, — пожаловалась госпожа Хасидов после прочтения, — что значит делать людям добро. Инженер у нас здесь развлекался, ел и пил как лошадь, а теперь он нас грязью обливает и хочет убежать. Я тебе говорю, Залман, — вы, политики, все заслуживаете лишь тумаков.

Цирюльник чиркнул спичкой и сжег письмо. Лицо его было задумчиво. Залман Хасидов в последнее время нервничал. Нелегкое бремя власти весьма сильно давило на него и даже служило причиной странного покалывания в животе и появления кислого привкуса во рту[5]. Люди из постоянной низкой зависти распускали о нем дурные слухи и распространяли всякие глупые выдумки, например о каком-то коровнике и цементе, принадлежавшем деревне, и о ветеринаре, который, возможно, был соучастником кражи, и прочие глупости, об источниках которых один Бог знает.

Следует отметить, что в общественном мнении отразилась умеренная неприязнь к совету и его функционерам.

— А кто из нас, собственно, выбирал этих представителей? — спрашивали друг друга жители деревни с немалым удивлением. — Как случилось, что именно эти люди дают нам приказы и мы им подчиняемся?

И теперь крестьяне часами стояли под деревьями на улице возле нового коровника цирюльника, не отрывая глаз от закрытых окон здания, где проходили заседания Временного совета. Крестьяне спрашивали:

— Господи! Сколько же они могут там сидеть, ничего не делая, когда поля тмина запущены?

Делегаты тоже ощущали критику с полей, но это бы их нисколько не заботило, если б не приближающийся срок выборов — до Судного дня оставалось три недели. Вот поэтому-то на одном из заседаний возникла практическая идея сделать что-то «хорошее», дабы порадовать жителей и повысить уровень почитания ими законных властей деревни.

— Господин опекун, — обратились представители к новому председателю, сменившему ушедшего инженера, — что нужно делать в таких случаях?

— В таких случаях делают что-то

— А почему социальное? Что это такое?

— Это операция «Возлюби ближнего как самого себя», — объяснил Зеев с большим удовольствием, — она охватывает разные виды благотворительности, например бесплатное медобслуживание, бесплатное обучение в школах, бесплатные посещения музеев за счет властей и так далее.

— Нехорошо, — сказал цирюльник, — если мы не будем платить ветеринару, так все будут больные. Кроме того, Герман Шпигель не согласится лечить без денег и будет прав.

— Зато бесплатное образование у нас уже существует, — объявил резник, — ибо то, что мне платят за обучение, — это не деньги.

— А насчет бесплатного посещения музеев мы не в восторге, так как не знаем, что это такое, — выразил мнение сапожник, — но у меня есть идея. Дети для нас дороже всего, так пускай совет даст какой-нибудь большой подарок или наличные дедушке каждого ребенка, который родится.

— Это коснется лишь узких кругов, — резко заметил Элипаз и обратился к председателю:

— Господин опекун, вы ведь из города. Что делают, к примеру, там для детей перед выборами старосты?

— У нас дают бесплатно стакан молока каждому малышу, но это — в городе, где молока не хватает.

— Наоборот, — загорелись идеей делегаты, — это самая замечательная идея! У нас не будет проблем с приобретением молока для детей, ведь у каждого дома есть как минимум одна корова…

Депутаты одобрили это предложение и постановили, что нынешний день — поворотный в жизни деревни. Однако портной стал умничать:

— Погодите, товарищи, а где же мы возьмем деньги, чтобы купить молоко для бесплатной раздачи?

— Какие проблемы, — удивился цирюльник, — ведь у нас в деревне есть, насколько мне известно, не менее двенадцати владельцев трехдверных шкафов.

— Одиннадцать, — уточнил Офер Киш по налоговой книге и рассказал собранию, что один из трехдверных распродал свое имущество соседям и вот уже два дня ни его, ни жены в деревне не видели. По слухам, они прячутся где-то в горах, в пещерах. Это дело еще окончательно не выяснено, но инспектор Киш уже сделал выводы и тут же повысил одноразовые выплаты оставшимся на одну двенадцатую часть.

— Но, господа, — председатель встал, — где написано, что мы должны взимать для финансирования мероприятия? Мы просто потребуем от каждого крестьянина, чтобы он предоставлял каждый день в распоряжение совета стакан молока для детей деревни.

— Замечательно, — загорелся Элипаз Германович, — только я предлагаю потребовать два стакана, потому что при перевозке молоко может расплескаться…

— И еще, — добавил Зеев, — нет смысла, чтобы все крестьяне сдавали молоко. Я предлагаю сдавать молоко лишь тем, у кого есть дети.

Итак, через несколько дней совет начал перепись детей (0 — 12), готовясь к мероприятию «Бесплатное молоко для каждого ребенка!».

Одновременно с этим жители деревни, имеющие детей, получили письменный приказ из секретариата старосты по вопросу сдачи двух стаканов молока каждое утро резнику у него в доме. Там Яаков Сфаради проверял кошерность несущей жизнь жидкости, а затем одиннадцать курьеров совета носились по деревне вдоль и поперек с деревянными подносами, уставленными стаканами с молоком, распределяя их из расчета один стакан на одного ребенка.

— Вот видишь, цыпленочек, — сказал новый председатель своей жене, — так нужно учить этих тупоголовых социальным действиям.

— Ты остался все таким же циником, — ответила Двора, — и все так же смеешься над всем!

— А что мне здесь еще делать? — внезапно посерьезнел Зеев и с удовольствием растянулся на кровати, как плененный лев в чужом зоопарке.

* * *

Операция с социальным молоком вызвала лишь локальные столкновения между некоторыми бунтовщиками и силами полиции, сопровождаемыми собакой Сатаной. Однако эти отдельные выступления недовольных не привели к общим беспорядкам. Более того, казалось, что в Эйн Камоним пришел золотой век. Его открыл Яаков Сфаради, который однажды отказался принимать плату за резку кур, утверждая, что человеку богобоязненному запрещено брать деньги с людей, которые будут голосовать за него на муниципальных выборах, и из его слов люди сделали вывод, что они, по-видимому, будут голосовать за резника. Через несколько дней портной временно прекратил взимание налогов и вместо этого танцевал бесплатно на частных вечеринках, а иногда и без таковых, исключительно из любви к ближнему. Однако всем было ясно, что резник и портной действуют вовсе не даром и что их единственная цель — продлить свое членство в совете. Между тем битву за пост старосты вели два гиганта местной политической арены — цирюльник и сапожник.

Положение Гурвица в те дни было плохо. После того как цирюльник начал провожать клиентов после бритья приятным восклицанием: «Финансовую сторону вопроса мы уладим потом», — к сапожнику вдруг стала стекаться потрепанная обувь со всей деревни.

К большой досаде Гурвица, именно в эти безумные дни его отец стал проявлять опасные признаки стремления к прожиганию жизни, заявив, что и он хочет как-нибудь съездить за пределы деревни, пока еще не отправился к праотцам.

Душа сапожника разрывалась между функциями сына и члена совета — то есть как депутат он был склонен разрешить поездку с тем, чтобы старик не проголосовал за цирюльника, однако как сын он говорил себе:

— А кто же будет ремонтировать эту уйму обуви?

В конце концов сыновние чувства в нем возобладали, и он сказал отцу:

— Несмотря на то, что вы — мой отец, я как член местного совета не могу тратить средства на бесцельные поездки.

Однако отец был уже по горло погружен в сборы и даже сэкономленные деньги обменял у резника из расчета две лиры «Тнувы» за три внутренние. Затем в его памяти всплыли в несколько затуманенном виде уроки господина инженера, и старик уселся на табуретке перед мастерской под мягким осенним солнышком и объявил:

— Забастовка!

— Ладно, папа, делайте забастовку, но почему на улице?

Это казалось логичным, а посему старик вернулся в мастерскую и продолжил забастовку путем непрерывной работы за своим столом. Этот внутренний распорядок позволил сапожнику сосредоточиться на новом мероприятии, потрясшем лагерь цирюльника подобно землетрясению.

Цемах Гурвиц пошил из остатков кожи большой мяч и написал на нем голубой масляной краской: «Подарок сапожника его молодым сторонникам».

(Если бы это было не мое предложение, так я — пена для бритья! — заметил Хасидов в порыве тяжкой зависти.) Затем симпатичный, но несколько квадратный мяч был передан в распоряжение сторонников сапожника, находящихся в возрасте пинания мячей, и с тех пор они посвятили большую часть своего досуга играм местной лиги на поляне под насыпью-плотиной.

Относительно влияния текущих дел на частную жизнь жителей деревни надо упомянуть, что сторож склада с течением времени поджарил и съел всех почтовых голубей, ибо к тому времени грузовик «Тнувы» ходил в деревню по четкому расписанию. Доходы водителя от доставки в Эйн Камоним разных товаров превысили его договорную зарплату в «Тнуве», несмотря на то, что он был женат, имел ребенка и обладал большим стажем[6]. Ему платили за перевозку членов Временного совета и «трехдверного» № 12 с семьей в надежное убежище где-то в Стране. Однако львиную долю его доходов составляли все же частные заказы, которые передавались ему под большим секретом.

Содержание пакетов, которые привозил водитель, быстро становилось известно всем и порождало большое количество слухов. После возвращения Элипаза Германовича из Иерусалима, где он двое суток выполнял функции посланника по вопросу приобретения для деревни установки для газированной воды, народ неожиданно обратил внимание на то, что от Малки — жены трактирщика —

И не только от нее исходил этот аромат. Когда она шла по улице, за ней тянулся шлейф запаха, который вызывал опасное раздражение у других жительниц деревни. Так что у них не оставалось выбора, кроме как заставлять мужей тайком пробираться к водителю и заказывать у него столь желанный товар. Ибо к тому времени, слава Богу, крестьяне разбогатели и деньги у них были — вследствие катастрофического урожая тмина в этом году.

Женщины вдруг, неизвестно отчего, стали играть важную роль в жизни деревни.

— Послушай, Залман, — сказала однажды вечером госпожа Хасидов мужу, подметая, — мне интересно, помнишь ли ты, какой великий день сегодня?

— Сегодня? — почесал голову муж. — Понятия не имею.

— Ну так я тебе скажу. Ровно двадцать лет назад была открыта парикмахерская!

У Залмана в горле запершило. Ведь двадцать лет это все-таки двадцать лет! Правда, после этого он взял бумажку и посчитал сам; получилось, что дата не такая уж круглая, так как парикмахерская открылась всего семь лет, два месяца и семнадцать дней тому назад…

— Но ведь и это срок немалый, — заметила госпожа Хасидов, — какой знаменательный юбилей!

— Не своди меня с ума, жена, я знаю, о чем ты думаешь! Выбрось это из головы…

* * *

Дольникер остановился у нового коровника цирюльника, поднялся по хорошо вымощенной дорожке и с удивлением прочел огромное объявление, написанное на стене, обращенной к улице:

НА ИСХОДЕ ЭТОЙ СУББОТЫ ДЕРЕВНЯ БУДЕТ ПРАЗДНОВАТЬ 20-ЛЕТНИЙ ЮБИЛЕЙ ОТКРЫТИЯ ПАРИКМАХЕРСКОЙ НАШЕГО

ЛЮБИМОГО СТАРОСТЫ ИНЖЕНЕРА ЗАЛМАНА ХАСИДОВА.

ПРАЗДНИК СОСТОИТСЯ НА ПЛОЩАДКЕ ЗАЛА КУЛЬТУРЫ.

ПОЗДРАВЛЕНИЯ.

ПАРИКМАХЕРСКАЯ, ЭЙН КАМОНИМ

Это объявление прямо-таки ослепляло прохожих уже несколько дней, однако сапожник почему-то не делал никаких попыток испортить или закрасить надпись, а удовлетворился тем, что дописал под «наш любимый староста» — «лысый и временный».

Знающие люди объясняли его сдержанность тем фактом, что ведь и сапожная мастерская когда-то была основана…

Лицо политика при взгляде на кричащий плакат омрачилось. Он уже много дней ждал, запершись как аскет у себя в комнате, что жители деревни придут и извинятся перед ним за то оскорбление, которое они нанесли ему, отвернувшись от своего учителя, однако никто не собирался искупать грехи.

Забытый всеми политик продолжал идти по улице под ласковыми лучами зимнего солнца. Проходящие приветствовали его легким кивком, как в самом начале его пребывания в деревне, однако теперь это вовсе не приводило политика в расстройство, так как он знал, что Геула уже в дороге и спасение близко. Еще немного — и он вернется в мир более-менее нормальных людей.

Дольникер испытывал явную враждебность к бывшему секретарю, ибо если бы тот более грамотно организовал его похищение, то политик уже давно сидел бы в своем удобном кабинете. Дольникер покопался в памяти, вспоминая, какие самые суровые наказания известны ему, начиная от дисциплинарных взысканий по партийной линии и кончая самым страшным — полным вычеркиванием имени Зеева из своей автобиографии. Мысли о грядущем возмездии давно грели сердце политика, ибо Шимшон Гройдес и другие подлые противники постоянно строили ему козни, как в партии, так и вне ее, и Дольникер уже много раз думал о том, что придет время писать воспоминания, и уж тогда он будет систематически вычеркивать имена своих противников, как будто их и на свете не было.

* * *

Легкий шлепок по спине пробудил политика к жизни от сладких мыслей и воспоминаний. Затем он ощутил еще два удара, а когда обернулся, то увидел Хейдада и Мейдада, прятавшихся за стволом толстой липы. Они наводили ужас на окружающих путем использования своих автоматов, заряженных щебенкой.

— Берегись, инженер! Ты — на линии огня! Беги!

— Что это такое? Вы себя ведете как уличные мальчишки, прошу вас прекратить немедленно!

— Иди, инженер, — хором прокричали близнецы, — ты мешаешь. Ты глухой? Убирайся!

Дольникер топтался на месте. Старший — Мейдад — бросился к баррикаде и поспешно утащил Дольникера за дерево.

— Не будь сиротой, инженер, — выговаривали они, — разве ты не видишь, что их много?

— Что это за дети?

— Класс сапожника.

Дольникер напрасно морщил лоб, он никак не мог знать ничего об изменении системы ценностей, начавшемся после его добровольной изоляции от рода человеческого. А случилось следующее: в начале той судьбоносной недели юный сын Залмана Хасидова внезапно спросил отца:

— Скажи, папа, это правильно, что сапожник будет старостой?

Еда застряла в горле Хасидова:

— Что? — прохрипел он. — Где тебя этому научили?

— В нашем классе.

Госпожа Хасидов издала гневный стон:

— Пожалуйста, Залман, вот видишь? Резник — этот лицемер — учит твоего сына за твои деньги, что хромой сапожник — мессия!

Залман встал из-за стола, не закончив еду, и с сильными болями в желудке, объятый гневом, направился к дому резника. Яаков Сфаради принял старосту приветливо. Движения резника стали в последнее время более размеренными, лицо округлилось благодаря хорошему питанию, а одежда была обновлена утюгом Офера Киша. Ремесло менялы приносило прибыль, и резник уже подумывал о приглашении профессионального кантора…

— Мое благословение, — сказал резник гостю, — садитесь.

— Вот так дела, — набросился на него Хасидов, — вы, господа, совращаете детей, ты делаешь из моего сына сапожникиста! Что это такое, позвольте спросить?

— Погодите, господин староста, — резник отступил перед отцовским гневом, — все не так уж просто. Дети каждый день спрашивают, кто станет старостой, почему он был, когда он будет, и я ведь в конце концов обязан им отвечать. Разве не так, инженер Хасидов?

— Ну так отвечайте, что цирюльник будет старостой всегда!

— Нет, этого вы у меня не просите, господин староста. Если б я заранее предрекал вашу победу, то сапожник бы рассердился, ибо он позавчера подарил мне замшевые ботинки с маленькими дырочками для циркуляции воздуха.

— Очень трогательно! — вскипел цирюльник, прижав руку к животу. — Тогда скажите, Яаков Сфаради, кто предоставлял вам каждый день помещение для миньяна, когда я еще не поднялся к величию, и кто сегодня стрижет вашу грязную бороду совершенно бесплатно?

— Вы, господин Хасидов. Но вы и в мое положение должны войти. Не могу же я создать отдельные классы для детей всех членов совета и их приверженцев…

— Почему бы и нет?

Залману недолго пришлось уговаривать членов совета:

— Это — единственная возможность, — объяснил староста, — только так мы можем предотвратить в своей среде славословия в адрес наших политических противников. Самый минимум, который мы можем требовать, — это чтобы наши дети ценили нас, родителей, не так ли? А среди детей это положит конец дракам и хорошо повлияет на успехи в учебе…

На следующий день началась запись детей согласно инструктажу нового председателя. Секретариат старосты опрашивал по вопроснику родителей учеников, и опрашиваемые должны были указать, кто прав среди двух членов Временного совета (нужное подчеркнуть); в соответствии с ответами комплектовались классы. Пять членов Временного совета поддержали предложение Зеева, что в сомнительных случаях — если у отца и матери разные мнения — надо производить отбор согласно полу, то есть девочка идет в класс матери, а мальчик — в класс отца. Таким образом, резник был вынужден обучать, кроме двух основных классов — сапожника и цирюльника, отдельно близнецов, а также вести занятия в маленьком классе, где обучались юные резники.

К тому же был создан отдельный класс для отпрысков десяти «трехдверных», что хотели воспитывать детей в портновском духе. На следующий день после введения новой системы образования улицы деревни превратились в поле сражения. Непрерывные битвы велись между классами. Юные последователи сапожника окружили дерево, за которым прятались воспитанники класса трактирщика вместе с господином инженером, и обрушили на них град щебенки со всех сторон. Превосходящие силы противника нанесли поражение близнецам, и последним пришлось удалиться с поля боя бегством.

— Инженер, ну что же ты! — кричал Мейдад, оглядываясь назад. — Беги быстрее!

Дольникер не сдвинулся с места. Он глядел вслед близнецам, будто не чувствуя обрушившегося на него в ходе решительной битвы града камней.

* * *

Празднование юбилея основания парикмахерской прошло в присутствии всех жителей деревни, невзирая на темные облака, что на исходе субботы нависли на горизонте. Площадка Дворца культуры оставалась, как и была, заброшенным пустырем, на ней появились лишь несколько столов и новая табличка с именем покойного инженера:

ЗДЕСЬ БУДЕТ ПОСТРОЕН

ДВОРЕЦ КУЛЬТУРЫ ДЕРЕВНИ

ИМЕНИ ЗАЛМАНА ХАСИДОВА

И ПРОРОКА МОИСЕЯ

Нет нужды добавлять, что новое имя было результатом длительных и шумных дискуссий, которые велись на заседаниях совета между сапожником и цирюльником. Лишь мудрое предложение молодого председателя привело к компромиссу между предложением сапожника («пророк Моисей») и требованием цирюльника («Залман Хасидов»).

— Имя господина Хасидова несомненно достойно быть на табличке, ибо в период его деятельности на посту старосты было решено в кратчайшие сроки построить Дворец, — заявил Зеев, — однако, с другой стороны, пусть остается и имя второй кандидатуры (пророк Моисей), ведь он в свое время тоже внес определенный вклад в нашу культуру.

Теперь секретарь сидел за столом президиума, а народ не сводил глаз с его маленькой жены, пытаясь угадать, на каком она месяце. Столы были украшены венками из гвоздик, которые образовали на скатерти слово «Залман» — дело рук госпожи Хасидов. Перед Элипазом Германовичем, выполняющим обязанности руководителя церемонии, скромно лежал тот самый колокольчик из конторы старосты.

Вдруг трактирщик встал, нажал на кнопку, и звонкое эхо звонка сопроводило виновника торжества и его супругу, шедших сквозь толпу к председательскому столу. Госпожа Хасидов была сильно надушена, и ее платье из цельного куска розовой материи породило волны удивления с оттенком зависти. Женщина была очень растрогана. Она уселась рядом с виновником торжества и прошептала ему, еле сдерживая рыдания:

— Залман, Залман, какое счастье, что мы дожили до этого дня!

Элипаз встал и снова позвонил, и вся толпа постепенно смолкла.

— Уважаемая публика, члены местного совета, виновник торжества и его супруга, — начал трактирщик свое выступление, немного кося, — мы собрались в этот вечер, на исходе субботы, на площадке Дворца культуры, дабы поприветствовать нашего старосту де-факто, одного из лучших парикмахеров в деревне, инженера Залмана Хасидова…

Оратор снова нажал на кнопку звонка, и публика разразилась аплодисментами. Амиц Дольникер, тихонько стоявший среди толпы, не привлекая к себе внимания, глядел на своих соседей с удивлением. Зачем уделять столько времени ничтожному человеку, к которому все относятся с отвращением? Разве они не знают, что цирюльник с женой организовали весь этот пикник с барабанами и танцами за счет самих собравшихся? Политик удивлялся беглой речи трактирщика и почти не верил своим ушам. Разве это тот дефективный толстяк, что в свое время не был способен связать двух слов?

— Тот, кто хоть немного знает Залмана Хасидова, понимает, что его вовсе не радуют подобные празднества в его честь, — продолжал свою речь трактирщик, обращаясь к виновнику торжества, который склонил голову в знак согласия, — но я должен сказать здесь, — Элипаз возвысил тон, — что мы и не ожидали двадцать лет тому назад, когда инженер Хасидов основал свою парикмахерскую в Эйн Камоним, что она превратится в столь важное общественное учреждение. Да, господа, двадцать лет назад было еще весьма рискованно открывать в Эйн Камоним магазины и предприятия. Я помню, что люди говорили моей жене, когда я открывал свой трактир: «Малка, Малка, твой муж делает большую ошибку», — но моя стойкая жена бесстрашно всем отвечала: «Положитесь на Элипаза Германовича, он преодолевал и не такие трудности и теперь тоже знает, что делает».

Разумеется, нет надобности говорить о том, что вначале были тяжелые времена. Посетители в трактир почти не ходили, говорили — зачем нам вообще трактир, мы до сих пор без него жили и дальше проживем. Но мне все равно приходилось готовить обеды, потому что если бы все-таки вдруг люди пришли, то я не мог сказать: извините, мы гостей не ждали. В то время в доме еще не было второго этажа, и кухня была почти в самом зале, и даже белых скатертей мы не могли расстелить из-за печного чада…

Через час с четвертью трактирщик дошел до нынешнего состояния трактира, когда он с легкостью может в короткое время обеспечить обеды на базе свинины и вареной вермишели на 120 взрослых, если ему заранее скажут количество гостей, на этом он очень настаивает, потому что вообще-то к нему всегда приходят в последнюю минуту. На этом этапе торжества цирюльник с женой сидели на своих почетных местах с позеленевшими лицами, нервно выстукивая пальцами по столу марши к чертовой матери, и госпожа Хасидов уже приподымалась со своего места, как будто хотела наброситься на выступающего. Зеев уронил голову на руки и прижал к лицу платок, а его голова странным образом тряслась. Однако публика, сидевшая как зачарованная, не обращала внимания на эти маленькие помехи и приняла первого выступающего с большим энтузиазмом. Когда трактирщик закончил свою лекцию, снявшую покрывало с тайны трактирного ремесла, он произнес:

— Итак, я хотел сказать тебе, Залман Хасидов, только одно: будь здоров!

Публика спонтанно захлопала с неподдельным энтузиазмом. Однако атмосфера вечера быстро была омрачена ответом юбиляра. Цирюльник начал свою речь с нападок, граничащих с грубостью, рассыпая направо и налево намеки насчет некоторых людей, которым, видите ли, не нравится, что он сменил бритву цирюльника на меч старосты, но его самого это вообще не волнует, потому что он уверен, что жители деревни смогут оценить деятельность человека, руководящего деревней уже десять лет, и проголосуют за него на ближайших выборах…

Сапожник на другом конце стола не сидел сложа руки. Он начал отпускать отдельные замечания насчет того, что он, Цемах Гурвиц, думал, что здесь отмечают двадцатилетний юбилей парикмахерской, которая, кстати, основана три года назад, но никак не ведут речь о юбилее старосты. В ответ госпожа Хасидов дала резкую отповедь сапожнику, и тут приверженцы Гурвица начали оглушительно орать, выражая презрение к юбиляру.

— Если вы не заткнетесь, подлые шакалы, — закричал цирюльник, — то пока я здесь ваш староста, я требую уважения, а иначе я вас вышвырну отсюда вместе с вашим сапожником при помощи полиции…

Глаза Гурвица извергали огонь и серу, и на минуту показалось, что вот сейчас он выпрыгнет из-за своего стола и добавит к речи пару теплых слов. Однако в конце концов он лишь развернулся и оставил поле боя, объятый гневом. Шум среди собравшихся усилился, над ними веял дух кровавой схватки. И тут случилось удивительное происшествие. Господин инженер проложил себе дорогу в толпе и оттащил в сторону цирюльника:

— Дружок, — крикнул Дольникер, — этот скандал не может продолжаться!

Глава 16

Конфликт разрастается

Амиц Дольникер энергично занял трибуну и призвал массы к тишине. Лишь зять Гурвица на другом конце стола обратил к небу взгляд, преисполненный мольбы о помощи, и сказал своей жене:

— Если он начнет выступать здесь и сейчас, я получу инфаркт…

Политик встал на возвышении и глубоко вздохнул от волнения, как делают начинающие ораторы.

— Дорогие друзья, что здесь происходит? Я вспоминаю ту приятную деревню с простыми нравами, которую я нашел здесь, когда приехал. А теперь — это место конфликтов и шумных споров, которое я должен оставить на днях ради сохранения здоровья, и мне хочется плакать…

Глаза оратора увлажнились. Он оперся на стол в приступе внезапной слабости, однако голос его крепчал, пока не сделался звонким как обычно. В нескольких шагах от него секретарь вытащил пальцы из ушей и устремил на политика недоуменный взгляд.

— Когда-то вы были как одна дружная семья, любили свою работу и своих ближних. А теперь вы перестали любить природу, научились ссориться и конфликтовать, насмехаться друг над другом и ненавидеть друг друга. Из-за чего, друзья мои? Вы ведь уже забыли, как выглядит тминное поле в цвету. Или вы полагаете, что цирюльник и сапожник — это вершина мира? Вы все просто больны, друзья, все до одного…

Амиц Дольникер почувствовал, что никогда не выступал так примитивно и что ему удается выразить то, что у него на душе, лишь при помощи корявой стариковской сентиментальности.

— Прошу вас, обратитесь к прежнему образу жизни, — продолжал оратор умоляющим тоном, — возвращайтесь к работе на полях и выбросьте из сердец ваших вражду. Если хотите, вы можете выбрать старосту, но ради Бога, прекратите весь этот балаган, взаимные распри, войну евреев друг против друга…

Публика уже отошла от первого шока, и по ней прокатилась волна веселья. Действительно, было несколько странно выслушивать такое именно от инженера. Язвительный голос хлестнул политика как кнутом:

— Господин инженер! Сколько вы выпили?

Дольникер старался не замечать подобных выкриков, однако смех в публике усиливался, непроизвольно вырываясь из глоток слушателей, и Дольникер понял, что сделал большую ошибку. Он открывал и закрывал рот, но оттуда не вылетало ни звука. Он стоял перед публикой как парализованный.

Вдруг с края площадки раздался крик ужаса:

— Пожар! Дом сапожника горит!

* * *

Только теперь люди обратили внимание на то, что за их спиной мерцают отблески пламени, окрашивающие все вокруг розовым на фоне поднимающегося к небу дыма. Публика зашумела, и все в панике бросились к месту пожара. Однако через несколько мгновений разверзлись хляби небесные, и дождь тут же погасил огонь.

На площадке Дворца культуры остался лишь один человек, сидевший за столом. Политик не испугался дождя, а наоборот, почти радовался каплям, падающим ему на лицо. После краткого ливня он вернулся в трактир, в мокрой, прилипшей к телу одежде. Жители посматривали на него искоса, как будто перед ними был старый и неопасный сумасшедший, которому не стоит перечить. Однако вовсе не образ политика был нынче в центре внимания. Все судили-рядили насчет пожара. Пострадала лишь одна стена в задней части дома Гурвица, но было ясно, что лишь милость небес спасла деревню от большого несчастья.

Дольникер поднялся тяжелой походкой по деревянной лестнице и упал на постель. Малка зашла за ним и укрыла его одеялом:

— Глупые все эти крестьяне, — утешала она политика, — они думают, что господин инженер говорил серьезно. Я не сумела им объяснить, что господин инженер кого-то передразнивает, какого-то дурака…

Дольникер дружелюбно улыбнулся и заснул, обессиленный. Через пару часов тяжелого как свинец сна политик открыл глаза и удивился: напротив него на кухонной табуретке сидел Зеев и широко улыбался политику. Дольникер соскользнул с постели, секретарь сделал шаг ему навстречу, и оба обнялись, не говоря ни слова. Так они стояли довольно долго, похлопывая друг друга по плечам, растроганные до слез радостной встречей, столь естественной и столь нелогичной.

— Послушайте, Дольникер, — сказал Зеев после того, как они разжали объятия, — только сейчас я понял, что вы — действительно великий оратор. Если б я не был такой свиньей, я бы сказал, что вы меня тронули до глубины сердца…

— Ты так полагаешь, Зеев? — лицо Дольникера просветлело, но тут же снова приобрело печальное выражение. — Ничего подобного — Амица Дольникера высмеяли перед всей деревней!

— Господин инженер, но ведь и крестьяне не любят, когда им мешают посреди игры.

Оба вдруг разразились смехом, упали на кровать и стали кататься по ней, обмениваясь краткими возгласами. После этого приступа смеха Дольникер встал и оделся. Он был очень приободрен возвращением Зеева, но все же признаки старения, накопившиеся за последние дни, отпечатались на его лице.

Зеев за это время потолстел, лицо его округлилось, а тело стало неповоротливым.

— Послушай, друг Зеев, — поддразнивал секретаря Дольникер, придя в хорошее расположение духа, — твое раскормленное лицо начинает напоминать полную луну, подобно голове того резника, который пошел однажды к раввину и плакался перед ним: Рабби, рабби…

Тут политик на мгновение наморщил лоб, ибо некие туманные воспоминания всплыли в его сознании.

— Товарищи, — нерешительно спросил он Зеева, — а не рассказывал ли я вам уже эту историю?

— С чего бы это? — ответил Зеев, и более того, когда выяснилось, что резнику не дают дуть в шофар, потому что он не окунался в микву, и рабби сказал «Ойф калст бласт мен ништ», секретарь залился здоровым смехом, почти таким же громким, как смех самого политика.

— Итак, — прокашлялся политик с облегчением, — как здоровье твоей молодой супруги? Как она себя чувствует в ее благословенном положении?

— Да где там! — посерьезнел Зеев. — Нету никакого благословенного положения. Вы знаете, что случилось? Через неделю после свадьбы Двора мне говорит: «Зеев, я себя не чувствую мамой». Вы слышали когда-нибудь такую глупость?

— Гримаса судьбы, — отметил Дольникер и добавил заботливо:

— Разумеется, теперь ты раскаиваешься в том, что женился на ней?

— Я не женился, Дольникер. Между нами, резник все-таки не раввин.

— Это — антиеврейский подход, товарищи!

Секретарь повернулся на другой бок и уперся взглядом в потолок.

— Вы ее не жалейте, Дольникер. Несколько недель семейной жизни успели ее убедить, что я слишком интеллигентен для нее. Ей подходит Миха-пастух, а не я. И что смешней всего во всей этой истории — я именно сейчас стал испытывать нежные чувства к этому цыпленку…

Дольникер не мог остановить тыльную часть ладони, почесывающую переносицу с удовольствием, которого он не испытывал уже давно.

— Так о чем вы договорились?

— Что я уберусь из деревни, как только мне удастся избавиться от ее отца.

— Гурвиц так за тобой следит?

— Черт бы его побрал, Дольникер. Он уже знает, за кого выдал замуж дочку с тремя дунамами плодородной земли. Гурвиц следит за мной в оба до выборов, ибо он нуждается в моих советах.

— Они просто все здесь с ума посходили в деревне, — вынес приговор Дольникер и, понизив голос, открыл секретарю содержание письма, которое он передал Геуле с надежным человеком.

— Машина может прийти в любую минуту, — закончил политик, и вероятность того, что еще немного — и они вернутся в живой поток общественной жизни, напомнила Зееву о его забытой цели.

— Я поздравляю вас, Дольникер, — сказал Зеев официальным тоном первого секретаря, — уже давно пора вам взять в свои руки управление вашей администрацией.

Дольникер был вполне удовлетворен приятным диалогом.

— Я немного устал по известным причинам, товарищи, — сказал Дольникер, прохаживаясь по комнате, — и я был бы рад, если бы ты, дружок, помог мне в написании тезисов моей речи для репортеров в честь моего возвращения. Несколько слов об оздоровляющем влиянии пребывания в провинции и краткой передышке в нервной жизни общественного деятеля. Затем легко перейти к проблемам инфляции, абсорбции репатриантов, промышленности и безопасности…

— Дальше продолжать не надо, Дольникер, — секретарь вытащил помятый лист бумаги, — я уже написал.

Последнее заседание Временного совета проходило в атмосфере небывалого напряжения. На повестку дня был поставлен весьма деликатный вопрос. Молодежь деревни информировала власти о желании создать футбольную команду для соревнования с командой Метулы. Эта сногсшибательная идея еще несколько месяцев тому назад считалась бы потрясением основ. Однако за последнее время в образе мышления публики произошли значительные перемены. На фоне предстоящих выборов проблема становилась трудноразрешимой. Члены совета не спешили с решением, а лично посетили территорию у плотины, долго наблюдая за тренировками, дабы освоиться в правилах популярной игры. После этого совет в принципе высказался в пользу одноразового состязания с Метулой, однако возникли значительные затруднения в проблеме комплектации сборной команды Эйн Камоним.

Это был один из серьезнейших вопросов. Цирюльник, понятно, требовал для своей фракции большинства мест в команде на основании того, что он является действующим старостой и группа его сторонников в деревне больше, чем другие. Однако сапожник опроверг это утверждение, напомнив, что класс сапожника в школе не меньше, чем класс цирюльника, да и сам мяч — творение его рук, в силу чего он требовал три из пяти мест в нападении. Вслед за ними и другие делегаты потребовали закрепить за ними места в сборной на основании их статуса в деревне. Мало того, резник заявил, что намерен сопровождать сборную, дабы контролировать поведение игроков в городском шуме и гаме метрополии Метула.

— Я и в игре знаю толк, — расписывал резник свои способности, — мы в хедере немало играли, пока учитель не поймал меня и не выдернул волосы на висках.

Члены совета смирились с необходимостью поездки резника, ибо ему не было никакого смысла оставаться в деревне, когда все остальные делегаты взвалили на себя бремя путешествия. И тем не менее они никак не могли удовлетворить все требования при комплектовании команды. Элипаз Германович предложил отложить игру с Метулой до после выборов, когда легче будет установить расстановку сил, однако это предложение было тут же отклонено, ибо после выборов у жителей не будет никакой надобности в поездке. В конце концов иссякло терпение Цемаха Гурвица, и он предложил собранию совета ультиматум по комплектованию сборной в следующем порядке:

                        Сапожник
          Цирюльник            Резник
Сапожник       Сапожник       Цирюльник
Трактирщик/портной   Цирюльник  Сапожник
            Сапожник    Цирюльник

— Двойного правого нападающего следует понимать так, что в первом тайме играет человек Германовича, а во втором — Киша, или наоборот, меня не волнует. Я не согласен на дополнительные уступки!

Решительное выражение лица Гурвица зажгло пламя гнева в сердце цирюльника.

— Ты просто с ума сошел, товарищи, — заявил Хасидов, — ты не просто берешь себе пять мест, ты еще и включаешь в это число центрального нападающего и центрального защитника. Ты что, хочешь, чтоб вся Метула над тобой смеялась?

— Сборная должна представлять деревню, — стоял Гурвиц на своем, — мне больше сорока человек выдали расписку, что я ремонтировал им обувь бесплатно.

— А я говорю тебе, господа, — прокричал цирюльник с пеной у рта, — что я соберу сборную без единого сапожникиста, только со Сфаради и Кишем, большинством в три голоса!

— Наглец! — прорычал сапожник. — Сжечь надо такого старосту!

— Ах, сжечь? Шила в мешке не утаишь!

— Он не может выйти, подлец, из-за своего пуза!

— Я тебе порежу всю твою грязную шею, если ты осмелишься еще раз пройти мимо моей парикмахерской!

— Я лучше повешусь, чем зайду в твою грязную дыру!

— Вот и повесься! Я позабочусь, чтоб меня рядом с тобой не похоронили!

— Пожалуй, это стоит обсудить, — пробормотал Офер Киш, деревенский могильщик, и в своем воображении разделил деревенское кладбище, подобно системе образования, на секторы сапожника, цирюльника и других членов совета.

Два соперника стояли друг против друга, как бойцовые петухи перед решающим сражением. Зеев в этом заседании не участвовал. Наконец делегаты окончательно раскрепостились:

— Лысый!

— Хромой!

Дольникер проснулся от звона разбиваемых стекол и вышел на балкон, как раз когда сапожник и цирюльник выкатились из окна зала заседаний наружу. Два делегата вцепились друг в друга зубами и ногтями, поверженные в уличную пыль, однако на этот раз государственный деятель не бросился разнимать дерущихся, а глядел на них свысока.

— Если один из этих дефективных убьет другого, деревня будет спасена, — подумал Дольникер и размеренным шагом спустился на крыльцо трактира, ибо верхушки деревьев заслоняли ему вид на новый этап муниципальной борьбы.

— Вот видите, господин инженер, — завывал Элипаз Германович, стоя рядом с политиком, — вот так они роняют честь совета перед людьми.

Дольникер залился бурным смехом, и все его тело затряслось.

— Да будет им земля пухом, — сказал он про себя с удовольствием, — эти мелкие склочники полагают, что капля грязи, в которой они барахтаются, — это океан. Скорей бы кончился весь этот цирк лилипутов, чтоб стерло с лица земли этот совет, который испортил мне весь отпуск! Господи, по какому праву эти делегаты вмешиваются в мою личную жизнь и дают указания, как мне отдыхать?

— Может, и я в чем-то виноват, — продолжал размышлять политик, — надо было проинформировать совет на следующий день после своего приезда, что я не буду участвовать в организации муниципальных дел.

Дольникер с удовлетворением потянулся.

— Скоро, слава Богу, вся эта суета будет далеко.

В нескольких шагах от себя Дольникер заметил смятую бумажку — страницу, вырванную из партийной газеты, которой в «Тнуве» выстилали ящики. Дольникер с любопытством развернул газетный лист — он не очень пожелтел от времени.

Политик заглянул в газету, а затем метнулся к дому сапожника и сунул лист под нос секретаря. Дольникер был потрясен. Внизу полосы было напечатано скромное краткое извещение:

«Представитель государственного отдела печати заявил вчера, что Амиц Дольникер подал по соображениям здоровья просьбу об отставке, которая была принята министром. Правительство утвердило назначение Шимшона Гройдеса на должность зам. гендиректора вместо ушедшего Дольникера».

— Ну, что скажешь, дружок, — прорычал Дольникер. Брови его изогнулись, в глазах сверкал гнев, подобного которому Зеев никогда у Дольникера не видел. Лишь однажды, лет десять назад, с Дольникером случилось нечто подобное, когда его тихо сняли с должности председателя партии. В тот раз он тут же создал фракцию «Внутреннее очищение» и не распускал ее до тех пор, пока его в панике не вернули обратно в верхние эшелоны власти. Но тогда он был на десять лет моложе.

— Ничего, Дольникер, — пытался утешить политика секретарь, — еще немного, и мы вернемся домой и все уладим. Случались несчастья и большие.

— Больше покраснел Дольникер. — Неужели это судьба политика семидесяти шести лет, что собирается завершить книгу своей жизни, наполненной ежедневным трудом и созиданием? Неужели это, по-твоему, «ничего», друг мой Зеев?! Ради чего я взвалил на свои плечи все заботы страны? Неужели лишь для того, чтобы в конце концов на мое место был назначен Шимшон Гройдес?

— Хорошо, Дольникер, хорошо, — извинился растерянный секретарь — правая рука политика, — мы будем бороться изо всех сил.

в отчаянии прошептал Дольникер. — Чтобы я, Амиц Дольникер, втаптывал свое достоинство в прах, ведя борьбу против такого зеленого идиота, как Шимшон Гройдес? Неужели мне нужно объявлять войну, чтобы смести с дороги этого жалкого карлика?

— Нет, Дольникер, конечно нет, — Зеев озабоченно глядел на вспухшие жилы на лбу шефа, — не нужно никакой войны…

— Замечательно! — прорычал политик. — Значит, будем сидеть сложа руки, когда эти внутренние хулиганы будут делать карьеру за мой счет? Нет! Зеев, дружок, если ты боишься влезать в конфликты ради меня, то, пожалуйста, можешь оставаться в стороне и не пытайся сломить мой боевой дух!

Секретарь замолчал.

— Так, теперь мы молчим, господа? — Гнев политика достиг апогея. — Нам просто не хочется портить отношения с Шимшоном Гройдесом ради старой развалины вроде Дольникера? Я знаю, что творится у меня за спиной! Шимшон Гройдес мстит мне за то, что тринадцать лет назад я воздержался от делегирования его в Австралию в качестве представителя благотворительного фонда; кроме того, его жена — подруга Далии Грос, а эта Далия была золовкой Цви Гринштейна, этой ядовитой гадюки, ненавидевшей меня смертной ненавистью после того, как не утвердили его назначение на должность замминистра почты, и он думает, что я поддерживал Шимшона Гройдеса против него…

Дольникер начал бегать по комнате:

— Я не могу ждать приезда Геулы ни одного дня! Я позвоню без промедления водителю «Тнувы». Цена значения не имеет, сегодня ночью уезжаем!

— Тссс! — шепнул секретарь и со страхом показал на стену мастерской сапожника. — Мой тесть может услышать, Дольникер!

— Ну и пусть слышит, какое мне дело! На этот раз тебе, дружок, не удастся сорвать мой отъезд из этой заплесневелой дыры! Сегодня ночью уезжаем — это окончательно!

— Тихо! — умолял секретарь. — Если Гурвиц узнает, что я собираюсь убраться отсюда, он запрет меня в курятнике, это я вам гарантирую, Дольникер.

— Не бойтесь, товарищи! Даже я должен соблюдать конспирацию, ибо опасаюсь, что Малка что-нибудь с собой сделает, не дай Бог, если только обнаружит мои намерения. Поэтому никому ничего нельзя разглашать, только водителю «Тнувы», это мой доверенный…

* * *

Все развивалось по плану.

Дольникер лежал в постели одетый, готовый к операции. Его постоянно грызли всяческие мысли насчет этого противного Гройдеса. Политик видел себя скачущим напролом в ночной мгле, не разбирая дороги, под ним падают лошади от усталости, и вот он останавливается у здания Центра партии, вбегает наверх, врывается к Цви Гринштейну и рычит:

— Ну что же это такое, товарищи?!

К счастью, Миха не проснулся от этого спонтанного крика. Дольникер, затаив дыхание, подождал несколько минут, затем тихонько соскользнул с постели и в слабом лунном свете начал собирать вещи. Он сгибался под тяжестью чемоданов, хотя запихивал туда только самое необходимое, ибо решил оставить здесь большую часть своего багажа, дабы не рисковать успехом побега. Дольникер вырвал лист из тетради, в которой начал писать во время конфликта с деревней лекцию на тему «Положение примитивных народов в Стране Израиля», и, напрягая глаза, стал писать выскальзывающим из пальцев карандашом:

Ув. госп. Элипазу Германовичу и его супруге

Трактир Эйн Камоним

Дорогие друзья!

Вчера поздно вечером я получил телеграмму, призывающую меня срочно вернуться в мое учреждение, дабы уладить определенное дело чрезвычайной важности. Поэтому, к большому сожалению, у меня не было возможности лично с вами попрощаться. Настоящим приношу свою глубокую благодарность вам обоим за хорошее времяпрепровождение и отдых в вашей гостинице в деревне Эйн Камоним. Кухня была удовлетворительной, обслуживание — приемлемым, а пейзаж — замечательным. Я буду рекомендовать вашу гостиницу всем.

инженер Дольникер

Проникнутый благодарностью политик сформулировал свое письмо в виде, приемлемом для публикации, и даже положил сверху крупную купюру, но, перечитав послание, вычеркнул «инженер».

— Абсурд, — пробормотал он, — ведь я не инженер.

Дольникер был одет в жилет, перчатки и наушники из зеленой шерсти — из-за зимнего холода, а также по соображениям личного порядка. Он надавил на чемоданы всем телом и закрыл их. Замки издали резкий щелчок, однако, слава Богу, полицейский спал, как медведь в спячке.

Ситуация была достаточно деликатной. С одной стороны, Дольникер не мог рисковать, спускаясь по скрипучей деревянной лестнице, так как Малка и трактирщик спали в соседней комнате. С другой — его зонт не был приспособлен к весу чемоданов: было опасение, что хрупкая вещь может сломаться под тяжестью груза. Поэтому политик привязал свой плащ к простыне, а к ней — полотенце, конец которого он примотал к ручке чемодана. Затем он спустил груз через перила балкона вниз с максимальной осторожностью. При этом его сверлила одна и та же мысль — почему он всегда все должен делать сам?

Тяжелый чемодан болтался в воздухе, ударяясь о стену дома, с шумом, от которого кровь стыла в жилах; Дольникер уже представлял себе Малку, врывающуюся в комнату и бросающуюся к его ногам с криком:

— Не уезжайте, господин инженер, не уезжайте!

Политик вспотел от волнения, к тому же выяснилось, что невозможно втащить назад систему плащ — простыня — полотенце, ибо чемодан поднимался вместе с ней…

Дольникер посмотрел на часы и со страхом сообразил, что до полуночи осталось десять минут. Он бросил свою веревку вниз и стал составлять вторую из всяких матерчатых вещей, попадавшихся в темноте под руку, как, например, скатерть со стола, майка, галстук, поспешно снятый с шеи, — а затем привязал все это к балконным перилам. Потом он вернулся на минуту в комнату, чтобы попрощаться с ней, однако из-за холодного воздуха снаружи вдруг громко чихнул…

Миха проснулся и глухо спросил:

— Что это?

— Мяу-у-у! — ответил политик, раскрыл свой зонт и поспешил спуститься по новой веревке. Однако тут случилось неожиданное — майка с треском порвалась, и Дольникер упал рядом с чемоданом. Было ровно 12.00. Он вскочил, схватил чемодан и в панике побежал, но тут же споткнулся и растянулся на земле, ибо импровизированная веревка зацепилась за дерево. Напрасно государственный деятель пытался развязать узел на ручке чемодана — тот затянулся под весом груза. Наконец Дольникер освободил веревку, обмотавшуюся вокруг дерева, и бросился как безумный бежать вдоль живой изгороди.

— Ну, он уже вышел? — спросил трактирщик жену, которая пряталась за занавеской, наблюдая за маневрами инженера.

— Думаю, что да, — сказала Малка, возвращаясь в постель.

* * *

В заполненной разнообразными деяниями жизни Амица Дольникера эта сотня шагов останется одним из самых невероятных моментов. Деревенские собаки сразу же обратили внимание на шлейф, что тянулся по улице за силуэтом, ковыляющим к складу, и начали сердито лаять. Возможно, они могли бы утащить политика обратно, если б не доверенное лицо — водитель, что возник из ночной мглы и помог Дольникеру избавиться от дефективных животных.

— А где опекун? — спросил политик, близкий к обмороку — физическому и умственному. На что получил враждебный ответ:

— Я его не видел, господин. Он тоже должен был прийти?

— Господи! — выдохнул

Собаки в округе продолжали отчаянно лаять. Дольникер глянул на часы: 12.10.

— Нам надо отправляться, — прохрипел он, — я сжег за собой все мосты, отступать некуда. Поехали!..

— Пожалуйста, как вам будет угодно. Лезьте под брезент, а я заброшу чемоданы.

Дольникер направился к силуэту грузовика, поставил ногу на железную ступеньку за кузовом, и вдруг у него возникло странное желание бросить последний взгляд на Эйн Камоним. Странно, но в эту минуту он не питал к деревне никакой злобы или отвращения. Наоборот, его охватило чувство душевной теплоты, несмотря на боль во всем теле из-за изнурительного бега по темной улице.

«Если бы в деревне был свет, такого бы со мной не случилось, — подумал он, — сразу же по возвращении напишу бумажку Йоске Трайбишу, чтобы дал им электричество».

Дольникер глубоко вздохнул и влез в кузов.

— Извините, инженер, — прошептал кто-то ему в ухо, — сожалеем.

Дольникер ощутил сильный удар по затылку и потерял сознание.

Глава 17

Запертый советник

Дольникер открыл глаза и обнаружил, что находится в чужой постели в маленькой комнате без окон. Напротив него была запертая железная дверь, а в ней — закрытое окошко. В углу стоял его помятый чемодан. Помещение освещал тусклый свет нефтяной плошки, висящей перед ним и мешающей глазам. Дольникер попытался повернуть голову в сторону, но это движение отозвалось острой болью.

— Ой, — прошептал политик, — где я?

— Вы среди друзей, господин инженер, — ответил Залман Хасидов мягким теплым тоном, пока его жена меняла компрессы на раненом лбу политика.

— Как я сюда попал?., господин Хасидов… — бормотал Дольникер в бреду. — …Я помню, как поднялся в машину… и похоже… господа… куда-то…

— Да, господин инженер, это был я, — заявил цирюльник. — Я уж было думал, что слишком сильно вас стукнул. Откуда у меня опыт в таких делах?

— Что? — переспросил политик и, невзирая на муки, попытался встать с постели, но его тут же уложили обратно на подушку.

— Не надо лишних движений, господин инженер, — успокоила его госпожа Хасидов, — я позабочусь обо всем.

— Выздоровление господина инженера для нас весьма существенно, — подчеркнул цирюльник, — извините, я вовсе не хотел вас ударить, господин инженер, но ведь и у меня полно синяков от схватки с хромым Гурвицем. Вот посмотрите, господин инженер…

Цирюльник закатал рукав и показал Дольникеру зеленоватое пятно на предплечье. Политик посмотрел на него требовательным взглядом, так как его потрясенный мозг еще не был в состоянии переварить смысл последних событий.

Хасидов заботливо поправил одеяло на холодных ногах политика.

— Когда моя жена услышала, что господин инженер хочет уезжать, она сказала мне: «Залман, не дай господину инженеру уехать именно сейчас, когда мы нуждаемся в его помощи.» Так я подумал, что поговорю с господином инженером лично…

Кровь прилила к голове Дольникера:

— Так вы хотите сказать, господа, что вы меня оглушили и притащили сюда лишь для того, чтобы получить советы перед выборами?

— Примерно, — цирюльник опустил взгляд, — но поверьте мне, господин инженер, что я ценю ваше общество и в качестве частного лица. Мы подумали, что к услугам хромого сапожника все-таки ваш опекун… понимаете…

— Скандал! — вздохнул Дольникер и решительно направился к выходу, однако после небольшой борьбы был утащен обратно в постель превосходящими силами цирюльника и его жены. Голова политика болела безумно, и он покраснел, когда понял, что трусов на нем нет.

— Значит, я ваш пленник?

— Не надо так думать, инженер, вы — наш дорогой гость, только вы не можете покинуть эту комнату, чтобы вами не воспользовался кто-нибудь другой во зло…

— Это только до выборов, — уговаривала Дольникера супруга цирюльника, — я буду для вас готовить лучшие блюда. Все как Малка! — она выпрямилась и встряхнула головой.

— Какой ужас! — вздохнул Дольникер и вдруг начал орать во всю мощь:

— Спасите! Меня заперли! Спасите!

Супруги не вмешивались. Они стояли напротив Дольникера, как будто хотели дать дорогому больному разрядиться после той трагедии, что с ним случилась.

— Нет смысла кричать, — заметил цирюльник после того, как гость напрочь охрип, — вы находитесь в самом дальнем помещении нашего нового коровника. Вас могут услышать только коровы.

— Я решительно протестую! — прошептал Дольникер. — Вы грубейшим образом нарушаете международное право. Я требую немедленно доставить мне моего опекуна.

— Ничего не выйдет, инженер, вчера ваш опекун снова исчез.

— Вчера? Так я здесь уже целые сутки лежу?

— Вот именно. Выборы на носу, а вы валяетесь как бревно. Нам сейчас надо очень спешить…

— Вы от меня ни слова не услышите, хулиган, — заявил Дольникер, отвернулся к стене и зарылся в подушки. Хасидов с женой немного подождали, беспомощно потоптались и разгневанные вышли из комнаты.

— Нехорошо он поступает, — сказала госпожа Хасидов, хорошенько запирая железную дверь, — и вовсе не стоило ухаживать за ним так преданно. Эти политики никакой благодарности не знают. Что ему давать сейчас есть?

— Ничего, — ответил Залман сурово.

* * *

Некоторое время Дольникер лежал на своей кровати, и ему никто не мешал. Плошка угасала из-за отсутствия нефти, и при ее слабом свете политик не мог видеть стрелок часов, ибо они исчезли с его руки. Вдруг Дольникер почувствовал, как его желудок переворачивается со странным скрежетом, вследствие чего он подскочил к двери и принялся колотить по ней кулаками. Через некоторое время снаружи послышалось:

— Что ты там бушуешь, инженер? Ты мне дверь сломаешь, — выговаривал ему цирюльник.

— Я хочу выйти!

— Об этом мы уже говорили.

— Дай есть!

— Дай советы!

— Нет, — простонал Дольникер, опершись о стену, чтобы не упасть, — пусть я здесь умру, но вы, дурак этакий, не будете старостой де-факто!

— Как хотите, Дольникер, — ответил цирюльник и, прежде чем уйти, добавил: — В следующий раз стучите, если у вас есть какая-нибудь стоящая идея…

Политик уселся прямо на холодный пол, но тут же сжал губы и решил во что бы то ни стало бежать из этой тюрьмы, раз уж он все должен делать сам. Он достал из кармана самый острый инструмент — мощную расческу и стал ползать в темноте вдоль стен, нащупывая слабые места меж кирпичей, как принято в таких ситуациях. Спустя некоторое время он наткнулся пальцами на щель в стене и, дрожа от холода, начал ее расковыривать. Не прошло и четверти часа, как Дольникер остался без расчески и с треснутым ногтем, а стена находилась в прежнем состоянии, ибо была отлита из отличного общественного бетона, о чем политик в свое время упоминал…

Дольникер снял компресс и выжал из него зеленую от плесени воду на высунутый язык. Затем упал на постель и скрючился на скрипящих пружинах, осознав весь ужас своего положения.

— Я здесь гнию бесцельно, а тем временем Шимшон Гройдес сидит в моем кресле, — шептал политик сдавленным голосом, обратив порицающий взгляд вверх, к небесам, — за что ты так наказываешь меня, Господи?

* * *

Дольникер надеялся, что его неожиданное исчезновение повлечет за собой лихорадочные поиски, а это, в свою очередь, приведет к его освобождению. В особенности он надеялся на доверенное лицо — водителя, роль которого в деле была несколько неясной. На самом деле никто не обратил внимания на исчезновение инженера, только пастух Миха попытался заняться этой загадкой, как в силу должностного положения, так и из-за своей разорванной одежды, которую он обнаружил привязанной к веревке, один конец которой был затянут на балконных перилах. В своем отчете начальник полиции указал, что зонт инженера был раскрыт и что, по его мнению, господин инженер, который в последнее время вел себя весьма странно, спустился с балкона, будучи не в себе. Совет не созывался для обсуждения этой загадки, ибо Хасидов получил удовлетворительное объяснение от полиции по поводу помутнения рассудка инженера. Староста повысил пастуха в звании и закрыл дело. Исчезновение опекуна было, по полицейским соображениям, большей загадкой — Зеев попросту испарился в тот таинственный вечер, не оставив никаких следов. Сапожник заявил своим знакомым с кислой миной, что его зятя «нету», и с тех пор никто молодого человека в очках не видел.

Сапожник, погрязший во множестве семейных проблем после исчезновения зятя, запутался и в отношениях с отцом. Поскольку рабочая забастовка не привела к желаемому результату, старик решил предпринять далеко идущие шаги, заявив общественности, что он хочет быть избранным в старосты или как минимум в члены совета вместо своего старшего сына Цемаха. Он обосновывал свое решение тем, что уже достаточно стар и если не удостоится поездки в ближайшие месяцы, кто знает — сможет ли он вообще когда-нибудь выехать за пределы деревни? В связи с этим Гурвиц-отец вышел из дому с гитарой на шее и стал ходить от дома к дому, исполняя дрожащим голосом попурри из забытых русинских песен. Когда довольные крестьяне собирались вокруг него, старик заканчивал художественную часть и объявлял:

— Я не обещаю контор, дворцов культуры и колодцев, я обещаю только одно — поездку! Это неправильно, что только члены совета могут ездить. Если я буду сидеть в совете, я позабочусь, чтобы каждый, в особенности те, кто голосовал за меня, ездил бы дважды в год бесплатно или, как говорит Цемах, посланцами, куда они хотят…

Прецедент был довольно опасным. Житель, не являющийся членом Невременного совета, пытается влезть в Невременный совет, и это явление может привести к непредсказуемым последствиям. А посему представители усилили подготовку к выборам. Например, Офер Киш сосредоточил свою работу на семьях одиннадцати «трехдверных». Налоговый инспектор появлялся в их домах дождливыми вечерами, развлекая обедневших людей подражанием крикам животных, в особенности фырканью верблюда, которое он часто исполнял на бис.

— Дорогие друзья! — говорил Киш «трехдверным» по окончании представления. — Вы страдали от меня в тот период, который, как я надеюсь, закончится для вас навсегда. Помогите мне снова быть избранным в совет, и я положу конец этим безобразиям.

Однако народ за портным не пошел, поскольку большинство было заинтересовано «Концентрированной программой» сапожника, которая отражала его политическую платформу всего в нескольких словах:

«Тот, кто меня выберет, получит сразу две лиры "Тнувы"».

* * *

Амиц Дольникер лежал на своем жалком ложе. Он был уже за пределами мук голода. Его мозг работал на редкость четко, в чем он видел явный признак приближающегося конца. День пребывания Дольникера в заключении стал высшим испытанием силы человеческой воли в борьбе против требований угасающего организма. Политик непрерывно боролся с желанием покориться, с соблазном инстинктов, сосредоточенных в желудке. Дольникер мысленно перебирал различные комбинации, дабы преодолеть свои инстинкты, но больше всех тактических уловок понравилась ему, разумеется, мысль о полном вычеркивании Шимшона Гройдеса из истории своей жизни. Дольникер перебрал в памяти несколько важных событий, в связи с которыми можно было бы упомянуть этого негодяя, и в этих местах политик останавливался и оставлял пробелы с явным садизмом…

Вечером произошло открытое столкновение между ним и его тюремщиком.

Дольникер начал стучать ногами в дверь, настойчиво требуя подлить нефть в его светильник, ибо «его статусу приличествует гигиена». Грохот вынудил Хасидова улучшить условия содержания заключенного, и Дольникер был выведен наружу в сопровождении лично старосты и еще одного жалкого типа — его зятя, сторожа конторы старосты. Супруга старосты подмела камеру Дольникера, сопровождая уборку громким брюзжанием, однако эта небольшая частная победа лишь подвигла государственного деятеля на новые требования. Он отказался вернуться в свою клетку, пока не позаботятся о чистке его костюма, который испачкался в ночь неудачного побега.

Госпожу Хасидов немало рассердило такое франтовство инженера, и она заявила ему совершенно однозначно, что немедленно передаст эти тряпки одной женщине из «трехдверных», чтобы она их постирала, потому что они с Залманом таких услуг оказывать не обязывались.

Дольникер с трудом скрыл радость — он успел написать небольшую записочку и сунуть ее в карман костюма: «Спасите! Я закован в кандалы в темнице в коровнике старосты. Тому, кто меня спасет, — достойная премия. Инженер».

После того как госпожа Хасидов утащила костюм, Дольникер растянулся на кровати в трусах и, зарыв голову в подушки, чтобы не слышать своего громкого смеха, стал ждать избавителя. И действительно, около полуночи он услышал шуршание снаружи — под дверь подсунули кусочек бумаги. Дольникер соскользнул с постели, сердце его колотилось чуть ли не во рту. Он жадно прочел записку, затем покраснел, и жилы на его лбу набухли. Это была та же секретная записка, поперек которой было написано красным карандашом:

«Завтра будет жареная индейка с огурцом. И соус. Хасидов».

* * *

Итак, фортуна отвернулась от Дольникера. Ей было угодно, чтобы костюм попал к «трехдверной», которой было велено вернуть его к утру уже выстиранным. Женщина не успела рассмотреть записку, на которую политик возлагал столько надежд, и немедленно вернула ее жене старосты:

— Муж сказал, что здесь написаны волшебные слова для излечения болезней, — заявила женщина в смущении, — так я побежала вернуть это вам, госпожа старостша.

Хасидов прочел записку с неудовольствием, а Дольникер ознакомился с ехидным ответом с бурей негодования.

Он в гневе закричал в форточку:

— Бандиты! Похитители почты!

Ночь была просто невыносимой. Заснуть политик смог лишь после долгих размышлений, и тут же во сне ему явился маленький старичок с длинной красной бородой, которого Дольникер откуда-то знал. Старичок держал поднос с жареной индейкой, от которой шел соблазнительный запах. Даже менее раздражающие запахи могли бы свести человека с ума, особенно если у него во рту целый день не было ни крошки. Мало того, Шимшон Гройдес — тот самый отвратительный старик — поднял желанную птицу прямо к носу спящего и, подмигивая горящим глазом, позвонил в стеклянный колокольчик и сказал:

— Не будьте дураком, инженер, дайте Хасидову несколько хороших советов, и закончим на этом.

Дольникер с криком расстался с уменьшенным Гройдесом, однако чудесный запах не исчез и после утреннего пробуждения. Политик слез с постели и, идя навстречу источнику запаха, подошел к двери. Он опустился на колени и сунул нос в щель под дверью. После прочувствованного вынюхивания потрясенный до глубины души политик обнаружил, что жареная индейка, без всякого сомнения, находится прямо у порога…

На этом этапе тяжелой и изнурительной борьбы, заслуживающей всяких похвал, политик сдался на милость победителя.

— Перед такой промывкой мозгов устоять невозможно, — решил он и стал молотить кулаками в железную дверь, ставшую преградой между ним и целью его жизни.

* * *

— Пожалуйста, Дольникер, — спросил снаружи цирюльник дружеским тоном победителя, — чем я могу вам помочь?

— Давай птицу, хулиган.

Цирюльник поднял внушительную порцию жареной индейки со сводящими с ума каплями жира, плавающими в соусе, и поднес ее к форточке, чтобы показать инженеру, насколько серьезны его намерения.

— Вначале дайте совет, Дольникер, ибо я подозреваю, что после еды у вас снова не будет желания мне помочь.

— Чудовище! — простонал Дольникер, и его глаза чуть ли не вылезли из орбит навстречу миске. — А где гарантия, что вы дадите мне птицу после того, как я обеспечу вас советами?

Хасидов подумал и решил подчиниться логике, заключавшейся в словах политика.

— Хорошо, Дольникер, будем действовать поэтапно, — и он оторвал восхитительное крылышко и просунул его в форточку: — За это я прошу, к примеру, хороший лозунг, который можно написать на стене.

Дольникер выхватил из рук тюремщика вожделенное крылышко и расправился с ним в мгновение ока. Такого глубокого внутреннего удовлетворения он не ощущал с тех пор, когда много лет назад получил во второй раз литературную премию Иерусалима — за второй том своих передовиц. Однако во время пережевывания нежного мяса с шумом, беспрецедентным в истории партии, взгляд политика наткнулся на протянутую руку цирюльника и Дольникер, продолжая чавкать, строго сказал:

— Дружок, верни-ка мне часы.

— Только после выборов, господа, а до того — зачем вам часы, Дольникер?

— Еще, — прорычал государственный деятель и получил дополнительную порцию в сопровождении настойчивой просьбы начать давать советы по формулировке лозунгов, необходимых для стен.

— А какой лозунг у сапожника?

Цирюльник протянул огромный огурец для продолжения пира:

— Хромой сапожник написал на всех домах деревни: «Сапожник за деревню, деревня за сапожника». Это замечательный лозунг, к тому же он писал слова по шаблону зеленым, то есть нужно было просто приложить шаблон к стене и намазать кистью. Никогда не думал, что у сапожника хватит ума для такого…

— А как вам понравится, товарищи, «Сапожник за деревню, деревня за цирюльника»?

Залман со счастливым лицом передал политику остатки порции.

— Ну вот, — сказал он удовлетворенно, — говорил я вам, господин инженер, что вы — великий человек! Только здесь есть ошибка, товарищи, — он вдруг посерьезнел, — я ни за что не смогу изготовить шаблон. Может, попробуете, Дольникер?

— Я — полный невежда во всем, что требует ручного труда, — сказал Дольникер с сожалением, — я всегда возлагал подобные физические задания на своего несчастного опекуна. Но, кажется, не нужны никакие шаблоны. Вы должны, товарищи, только подойти к стене и исправить в конце лозунга господина Гурвица «сапожника» на «цирюльника» при помощи небольшого количества мела и краски.

— Секунду, — прокричал Хасидов, обернувшись, — жена, исключительную порцию картошки и чечевицы для господина инженера!

— И несколько галушек, если можно, — заметил политик пересохшими губами.

После пожирания замечательной птицы Дольникер почувствовал что-то вроде благодарности к цирюльнику, хотя и не мог объяснить этого явления логически.

— Что вы стоите снаружи? — обратился Дольникер к старосте. — Заходите, товарищи, садитесь…

Цирюльник выполнил просьбу после кратких колебаний, и оба уселись на край кровати.

— Господа, я призван, чтобы обеспечить вам победу, — объявил Дольникер, пожирая с нарастающим аппетитом вкусные добавки, — однако я все же требую отличной кухни.

Госпожа Хасидов подала политику большую миску горячих галушек, компот из слив, печенье, полкило яблок, пачку сигарет и черный кофе, затем еще кусок бифштекса, тушенного в луковом соусе, овощной суп с вермишелью, бутерброды и бутылку сладкого вина. По окончании продолжительной беседы Залман Хасидов проковылял к выходу, тщательно закрыл дверь на ключ и, охваченный бурной радостью, растроганно сказал жене:

— Господин инженер — просто добрый гений. Он предоставил мне секретное оружие, о котором я даже тебе не могу рассказать…

* * *

В ту же ночь, накануне субботы, цирюльник крался по деревенским тропинкам в сопровождении сторожа своей конторы. Они замазывали свежей известью «сапожника», затем снова возвращались к лозунгу и писали по белому зеленой краской «цирюльника». К утру вся наглядная агитация была изменена. Хотя «сапожник» был все еще «за деревню», но «деревня» уже была «за цирюльника».

После работы, проделанной в канун субботы, гнев Яакова Сфаради обрушился на нарушителей, как буря на Синайскую пустыню:

— Человек, пишущий на еврейских стенах в день отдыха, не может быть старостой еврейской деревни, — решительно постановил резник, — этим отвратительным поступком староста де-факто вывел себя из числа народа Израиля. А посему я, Яаков Сфаради, сын Шлезингера, на основании полномочий, данных мне главным раввинатом, накладываю большое проклятие на Залмана Хасидова, и отныне никто не может с ним общаться, с ним говорить и за него голосовать, ибо также будет проклят и потеряет право пользования общественными службами, в особенности обрезанием и свадьбами. Резник сказал.

Нет ничего удивительного в том, что в воскресенье Дольникер проснулся от запаха сдобных пирогов, протянутых в окошко на дрожащей ладони трясущегося старосты. Дольникер тут же приступил к активному пожиранию, щелкая челюстями, а тем временем перепуганный цирюльник рассказывал о случившемся.

— Теперь, перед выборами, быть проклятым? — завывал, умоляя, цирюльник. — Это просто катастрофа! Что можно сделать, дорогой господин инженер?

— Ну, это, в сущности, очень просто. Прокляните резника в свою очередь, товарищи.

Таким образом, на следующий день в парикмахерской на бывшем зеркале было вывешено следующее объявление:

«Я, Залман Хасидов, на основании полномочий, полученных по моей профессии парикмахера от официальной комиссии, объявляю проклятие — обратно — резнику. И теперь он утратил право на получение общественных услуг парикмахерской и право молиться у меня в присутствии десяти человек, миньяна я его тоже лишил в порядке наказания. Каждый житель деревни, который осмелится поддерживать с ним дружеские отношения, прекратит получать услуги по бритью, не говоря уже о стрижке. И в качестве старосты я за ним буду следить. Цирюльник сказал.»

Эта внутрипартийная перебранка принесла выгоду лишь сапожнику. Он с каждым днем становился все активнее, и его действия свидетельствовали о пугающем идейном прогрессе.

— Господин инженер, нас надули, — пожаловался цирюльник, брея заключенного в камере. — Ночью хромой сапожник подделал лозунги, изменив всего несколько букв. Получилось: «Сапожник за деревню, деревня цирюльника!» Теперь мне снова нужно будет исправить в конце «цирюльника» на «сапожника». И это несмотря на то, что я уже практически на ногах не стою и с желудком у меня непорядок. Ситуация угрожающая…

Дольникер ощутил огромное облегчение:

— Слава Богу, Зеев еще жив, — сказал про себя, — и кроме того, он — в кругу своей семьи.

Членам Временного совета пришлось встретиться еще раз, но не на заседании. Встречу организовал Офер Киш, сумевший уговорить четырех главных лиц деревни преодолеть взаимную ненависть и встретиться за круглым столом.

Через бездну, образовавшуюся между главами деревни, мосты проложить не удавалось, и считалось значительным достижением, что все же они пришли и сидели рядом, хотя и не приветствуя друг друга. Малка приготовила чай с печеньем и подала угощение при помощи молчуна-портного, однако растопить айсберг взаимной ненависти, громоздившийся посреди зала, не удалось.

— Ну, давайте к делу, господа, — заявил сапожник, — времени нет.

— Надо решить, как будут проводиться выборы, — заметил трактирщик, кося, и все смущенно замолчали, ибо этот аспект как-то был затуманен в сознании общественности. Все погрузились в размышления, и цирюльник весьма жалел, что не мог принести с собой в кармане господина инженера.

— По сути дела, — заявил в конце концов Залман Хасидов, — я полагаю, что мы можем спокойно отложить выборы на пару месяцев… полгода… или вообще…

Идея замораживания Временного совета на вечные времена Цемаху Гурвицу не понравилась. Он объяснил, что у него есть хорошие шансы быть избранным старостой, и к тому же он уже вложил немалый капитал в приобретение поклонников…

— Так что это дело принципа, — заявил сапожник. — Нужно организовать тайное голосование по мандатам!

— Хорошо, — заявил Элипаз, — но как, ради Бога?

— Очень просто, — объяснил сапожник. — Я сижу там, за столом, между этих несчастных столбов Хасидова, и приходят люди и шепчут мне на ухо совершенно секретно, за кого они голосуют. Я записываю палочки в тетради, а потом мы их считаем…

— Замечательно! — прогремел резник. — Но почему именно вы, Гурвиц, можно спросить?

— Это уже относится к секретности, — промямлил Гурвиц, но тут вмешался цирюльник, заявив, что такой способ может привести к недопониманию.

— У меня есть значительно более демократичное предложение, господа, — объявил Хасидов. — Я одолжу коробку для пожертвований у Мейдада и Хейдада. Мы поставим ее меж столбов, и каждый избиратель, который не захочет, чтобы я оставался старостой, бросит туда поллиры. А потом я на эти жалкие гроши куплю подарки для персонала администрации старосты, и это будут одновременно и социальные выборы, так мне кажется.

— Это просто детские штучки, — взорвался резник. — Прежде всего нужно проверить, религиозен избиратель или нет. Поэтому я предлагаю, чтобы каждый голосующий положил руку на Книгу псалмов и заявил: «Я голосую за резника» или, наоборот: «Я — принципиальный безбожник».

— Это не пойдет! — возмутился Элипаз Германович и с силой трахнул ногой одного из котов, вертевшихся под ногами, обозленный тем, что он сам не в состоянии выдать никакой продуктивной идеи. Однако все представители уже явственно ощущали, что зашли в тупик. Залман Хасидов легким движением засучил рукав пиджака, глянул на часы Дольникера и сказал:

— Уже 6.30. Надо спешить, господа!

Цирюльник давно ждал этой великой минуты.

Однако его постигло жестокое разочарование — хромой сапожник тоже засучил рукав:

— У меня только шесть двадцать, — сказал он как бы между прочим, но и его ждал сюрприз.

Портной глянул на свои часы, сверкавшие на его левой руке бледным золотом:

— У меня как раз шесть двадцать пять по солнцу, — заметил он и добавил: — Может, выпьем чаю, пока не остыл.

Делегаты подняли красивые глиняные кружки и принялись рассеянно мешать чай. А тем временем начали происходить странные вещи. Залман Хасидов, которому ветеринар дал маленькие красные таблетки против кислотности желудка, бросил две в чай, вследствие чего жидкость вдруг забурлила, стала зеленой, и от нее пошел острый запах…

— Господа! — воскликнул староста де-факто. — Что это?

Члены совета с удивлением повернулись к нему, но тут послышался звук бьющегося фарфора. Чашка Офера Киша выпала у него из рук и разбилась. Портной нагнулся и стал собирать осколки, бросая на гневную Малку жалостные взгляды. Он собрал осколки.

— Замечательно, — сказала хозяйка дома, — как раз из нового сервиза. — Затем она успокоила Хасидова: — Пейте спокойно, господин Хасидов, это чай, который я готовлю каждый день.

— Секундочку! — вдруг закричала госпожа Хасидов. — Кот!

Все стали смотреть на кота, вылизывавшего пролитый чай. Тот вдруг стал кататься по полу в жутких судорогах. Делегаты в ужасе привстали со своих мест и с тяжелым молчанием смотрели на несчастное животное, которое скончалось на их глазах в считанные минуты.

Некоторое время депутаты не могли говорить.

— Может, этот кот был болен? — спросил Киш, бледный как мел, с трясущимися губами. В ответ на это плотный Цемах Гурвиц встал, подошел к Кишу и схватил низенького портного за грудки:

— Слушай, Киш, что это было?

— Откуда я знаю? — Киш глотал слюну.

— Что ты положил в чай?

— Извините, Гурвиц…

Небольшая рука сапожника плотно обхватила спереди портного, бившегося как зверь в западне. Напряжение стало невыносимым. Жена цирюльника разразилась громким плачем и упала на стул. Цемах Гурвиц оттащил несчастного к столам, взял полную кружку и прижал ее к губам Офера Киша:

— Пей! — заревел он и несколько раз сильно встряхнул портного. — Пей, скотина!

Киш весь сжался и качался в руках Гурвица, как восковая кукла, лишенная признаков жизни.

— Что это было, Офер?

— Крысиный яд…

— Где ты его взял?

— У ветеринара…

— Хулиган! — заорал сапожник и швырнул его наземь. — Мы тебе что, крысы?

Офер Киш встал на колени и протянул руки к своим судьям:

— Смилуйтесь, евреи, люди добрые, — ныл он плачущим тоном, так что присутствующим было нелегко вникнуть в смысл корявых слов, — поверьте мне, преступнику, что я не имел в виду никого лично, я ничего против вас не имею в личном плане, пожалейте меня, господа… я жалкий нищий, неудачник с детства, с рождения, ничего в жизни не добился. Земли у меня нет, дома у меня нет, я был все время голодный, и тут совет немного улучшил мою жизнь, но я чувствовал, что меня снова в совет не назначат, и я опять погружусь в жуткую бедность… и это жуткое падение, товарищи, ведь никто же не хочеть падать, все хотят выкарабкаться, подняться к высотам, к небу, каждый хочет достичь чего-то в своей короткой жизни, мечты есть у человека, и сны золотые… да, товарищи, если это преступление — стремиться занять положение в обществе, так я действительно преступник… да, я знаю, что это было нехорошо,

то, что я сделал, я не хочу извиняться, и думаю, что со мной не все в порядке, но поймите, друзья, поймите и вы меня. Я хотел быть старостой… это моя мечта с тяжелого детства — быть старостой, немного, хоть пару месяцев, полгода, ну, скажем, годик, чувствовать, что я что-то из себя представляю, а теперь вы, наверно, меня презираете, но я на вас не сержусь, потому что я знаю, что вы — удачливые и сильные — никогда не поймете положение бедного человека, дефективного, у которого счастья нет и не было, над которым все смеются… все пинают… потому что он… слабый… и маленький…

— Ну ладно… ладно… — пробормотал Элипаз, вытирая влажные глаза, — все будет хорошо, Офер, вот увидишь…

— Спасибо, товарищи, большое спасибо, — ответил разволновавшийся портной, — вы все, правда, все мои друзья, я ведь не хотел никому причинить вреда, я не нарочно, когда все открылось, я почувствовал жуткие угрызения совести, поверьте, что мне от этого больно, больше чем вам… я не хотел, чтобы это несчастье случилось, бедный кот, я заплачу, сколько он стоит…

— Да ладно, — простонал Элипаз, — у нас еще полно котов.

Но тут встал Цемах Гурвиц, сытый по горло охватившими всех переживаниями о печальной участи несчастного бедняжки. Цемах подтащил беднягу к двери и дал ему пинка под зад так, что Офер вылетел наружу.

— Это где же такое видано? — вскипел сапожник. — Ну допустим, человек борется со своим главным противником, но не Господи, чай уже был у меня во рту, через секунду я бы его выпил, если б Хасидов не обнаружил яд…

— Действительно, повезло, — заметил цирюльник, задумчиво глядя вдаль.

* * *

Когда Дольникер почувствовал приближающийся запах жареного гуся, он уже знал, что речь пойдет о серьезных вещах. Цирюльник вошел с подносом и поставил его перед политиком без всяких предварительных условий, что подтверждало определенное душевное сближение, происшедшее в последнее время между двумя мужчинами.

— Приятного аппетита, товарищи! — пожелал Хасидов и добавил: — Я не знаю, помнит ли господин инженер, но незадолго до того, как вы начали гостить у нас, вы обещали научить меня произносить речи…

Политик проглотил огромный кусок гусиной ноги, не прибегая к помощи столовых приборов. В своем специфическом положении он понял, что они в принципе не так уж необходимы. Дольникер уже получил определенное удовольствие от сладкого вина, которое в последние дни хорошенько распробовал, и открыл притягательную силу алкоголя.

— Не нужно учиться выступать, товарищи, — отвечал политик с набитым ртом, — вы уже говорите достаточно удовлетворительно, учитывая отсутствие у вас как у любителя опыта в этом деле.

— Может, я уже действительно могу вести переговоры с простыми крестьянами, но я имею в виду такие речи в течение нескольких часов, чтобы люди поняли, что это кто-то из города, даже если они не очень понимают, о чем я говорю. Я хочу говорить, как господин инженер.

— Ой-ой-ой, друг Залман, — засмеялся Дольникер, — это не такая наука, какой можно выучиться в два счета. Для этого нужны не только способности, но и большой опыт, товарищи. В шесть лет, в этом нежном возрасте, будучи сущим ангелочком, я уже выступал перед учителем по случаю окончания учебного года в хедере — до тех пор, пока в сумерки не пришли родители, испугавшись, как бы чего не случилось с их чадом. И с тех пор, представьте себе, друг Залман, с тех пор уже пятьдесят один год я непрерывно выступаю с речами и читаю лекции, обогащая свой словарный запас. Кстати, по какому поводу вы хотите выступать, товарищи?

— На собрании перед крестьянами.

Амиц Дольникер сел и почувствовал знакомое головокружение, смятение чувств, разливавшееся по всему телу как наркотик. Беды, в изобилии павшие на его голову в последние недели, а также воздействие вина способствовали тому, что он совершенно забыл, что вот уже целую неделю ни разу не выступал, не произносил ничего заслуживающего внимания. Но сейчас, вследствие обращения цирюльника, все внутренние плотины прорвались с оглушающим треском. Политик встал с кровати с обглоданной гусиной ногой в руке, как с дирижерской палочкой, и начал большую праздничную речь перед испуганным Хасидовым, отступившим чуть назад:

— Жители деревни Эйн Камоним! Мужчины и женщины, молодые и старые, старожилы и новые репатрианты! Извините, если отниму у вас несколько минут, но после того, как я услышал определения касательно вопроса по решительному отказу, мне бы хотелось поднять перед вами, господа, в те считанные минуты, что есть в моем распоряжении, несмотря на разделяющую нас разницу во мнениях, эту животрепещущую тему и очистить ее от всяческих оговорок, ничего не утаивая и ничего не добавляя, касательно аспектов, имеющих отношение к нашему вопросу, придерживаясь правильного пути и отдавая себе отчет в трудностях на этом пути, тщательно вникая в нужды общества ради единственной цели…

Остатки жареного гуся остыли, и тень от стержня часов передвинулась на две цифры, когда Амиц Дольникер получил свой последний сердечный припадок на территории деревни Эйн Камоним. Залман Хасидов слушал с раскрытым ртом весь пот