/ / Language: Русский / Genre:humor_prose / Series: Рассказы

Семейная книга

Эфраим Кишон

Эта книга для всех. Для евреев и антисемитов, для умных и глупых, для богатых и бедных, правых и левых, любящих и ненавидящих, разбрасывающих камни и собирающих камни, строящих и разрушающих, обнимающих и уклоняющихся от объятий; для людей, живущих в любой точке мира. Ибо тема ее вечна — семья, дети. Перу Кишона принадлежит несколько тысяч рассказов, два романа, несколько пьес и киносценариев. По сценарию Кишона создан самый популярный в мире израильский мюзикл «Салах Шабати» и фильм с тем же названием. Кишон живет в Швейцарии, где продолжает писать на иврите и вести свои литературные дела по всему миру.

Эфраим Кишон

Семейная книга

Эта книга целиком и полностью посвящена собаке Максу — единственному существу в моем доме, которое ко мне прислушивается.

(Эфраим Кишон)

Эфраим Кишон: Путь репатрианта — от мытья туалетов к мировой славе

Государственная премия Израиля в области литературы за 2002 год присуждена Эфраиму Кишону.

Не так уж много на свете писателей, ставших классиками, создавая произведения не на своем родном языке. Набоков не в счет — его отец был англофилом и держал англичанку-гувернантку. По-английски пишет Аксенов и писал Бродский, но ни того ни другого классиками американской литературы назвать нельзя. Агнон учил иврит с детства. Я, пожалуй, могу назвать лишь троих — родившийся в Бердичеве Джозеф Конрад, чьим родным языком был польский, Гийом Аполлинер, говоривший в детстве на том же языке. И, разумеется, Эфраим Кишон.

— Если бы мне в молодости кто-то сказал, что я стану классиком в стране, о языке которой я сегодня не имею ни малейшего понятия, я бы просто рассмеялся, — вспоминает Кишон.

Без всякой натяжки Эфраима Кишона можно назвать самым популярным в мире израильским писателем. Его пьесы и рассказы переводятся практически на все языки мира, он один из самых популярных иностранных авторов в Германии, Австрии и Швейцарии (Кишон сам переводит свои тексты на немецкий).

Кишон получил даже премию Союза экспортеров Израиля, так как его книги оказались выгодным экспортным товаром. Вовсе не книги Амоса Оза, А.Б. Иегошуа, Меира Шалева имеют самые большие тиражи в стране. Все книгоиздательские рекорды в стране, а также рекорды по переводам израильской литературы на иностранные языки принадлежат Кишону — его книги выдерживают по 20 переизданий и выходят не только на европейских языках, но и на корейском и японском. Но из-за того, что самый известный сатирик Израиля придерживается идей национального лагеря и настойчиво выступает против политики национального самоубийства, его творчество упорно замалчивается академическим и политическим истеблишментом страны. Острие его политической сатиры всегда было направлено против продажных демагогов и большевистской политики правящей партии МАПАЙ — Маарах — Авода. Поэтому его имя не часто встретишь в книгах по истории израильской литературы, в различных популярных изданиях и буклетах. В учебниках по израильской литературе, написанных левыми профессорами, Кишона просто нет.

Рассказы Кишона достаточно просты по языку и коллизиям, занимают две-три страницы и вполне могут быть использованы на уроках иврита, начиная с уровня гимел. Множество рассказов Кишона посвящены простой бытовой тематике: быт, семья, покупки, еда, мода, дети — темы, близкие и понятные любому человеку независимо от национальности, религии и социального положения. Возможно, с этим и связана его феноменальная популярность во всем мире.

В рассказах Кишона, которому и самому пришлось выпить горькую чашу репатрианта, попавшего на Восток из европейской страны, отражены многие реалии, знакомые репатриантам и сегодня, — ненависть к новоприбывшим чужакам, агрессивность израильтян, всевластие и бездушие бюрократии, тотальное господство правящей Рабочей партии, продажность чиновников. Путь Кишона может быть прекрасным примером для тех, кто любит сетовать на то, что «нас здесь не любят», и оправдывать свои неудачи своим русским происхождением (так же как в прошлой жизни оправдывали еврейским).

Кишон сумел вырваться из нацистского концлагеря и советского плена, так что опыт выживания в экстремальных ситуациях у него был. Он ушел из концлагеря, смастерив себе фальшивые документы, с которыми ежесекундно рисковал жизнью. Прячась среди развалин разбомбленных зданий, 20-летний Кишон пишет в 1944 году свой первый роман, который он решил издать лишь в прошлом году. Это единственное произведение Кишона, опубликованное в Израиле в переводе (с его родного венгерского языка), — с 1950 года Кишон пишет на иврите. Это история о том, как два проходимца случайно основали политическую партию, единственной задачей которой было преследование лысых. К их глубокому удивлению, идея нашла понимание среди широких масс. В ивритском переводе роман назван «Саир, ле азазель». Роман этот я бы поставил в один ряд с антиутопиями Хаксли, Замятина и Оруэлла. Когда в 1945 году советская армия вошла в Будапешт, где тогда жила семья Кишона, было решено «выполнить план по венгерским военнопленным». Брали всех подряд… Кишона с отрядом пленных погнали на восток. Его бегство было до гениальности просто — он остался в сарае, где группу разместили на ночлег.

Будучи видным членом партноменклатуры коммунистической Венгрии — заместителем главного редактора сатирического журнала «Лудаш мати» и пользуясь всеми привилегиями партийного чиновника, вплоть до закрытых магазинов, Кишон решает бросить все и уехать в Израиль. Коммунистический режим Венгрии был ему ненавистен до отвращения. В Израиле он так же будет ненавидеть социалистов-демагогов из МАПАЙ — Маарах — Авода. Приезжает он без агоры в кармане, не зная ни одного слова на иврите. Он предпочел чистить туалеты в кибуце, что давало ему достаточно времени для занятий ивритом. Через два года после прибытия Кишона в страну его пьеса, написанная им на иврите, с успехом идет в «Габиме». Тематика первой пьесы Кишона «Шем холех лефанав» актуальна, увы, и по сей день — протекционизм на государственной службе.

Однажды молодой и никому не известный юноша-репатриант явился к главному редактору газеты «Маарив», держа в руках несколько написанных им на иврите рассказов. Рассказы были напечатаны. Вскоре Кишон становится штатным фельетонистом газеты — в течение тридцати лет пишет по рассказу в день — производительность для писателя просто немыслимая (правда, я сейчас тоже пишу по нескольку рассказов в день, но прекрасно понимаю, что долго это продолжаться не может). Причем никакой халтуры — рассказы эти переиздаются по сей день и остаются актуальными.

— Если бы мне нужно было писать по два рассказа в день, я бы и на это согласился, — вспоминает писатель.

Перу Кишона принадлежит несколько тысяч рассказов, два романа, несколько пьес и киносценариев. Созданный Кишоном образ репатрианта из Марокко Салаха Шабати стал в Израиле нарицательным. По сценарию Кишона создан самый популярный в мире израильский мюзикл «Салах Шабати» и фильм с тем же названием. Салах Шабати — человек простой и необразованный, но совсем не глупый. Его природная смекалка вступает в противоречие с господствующими в стране социалистическими порядками. Он не понимает, почему в кибуце нужно работать бесплатно; почему ему приходится жить в бараке, а те, кто обещают ему вот-вот наступление хорошей жизни, живут в городе в шикарных квартирах.

По мнениям авторитетных критиков, фильмы, поставленные Кишоном по собственным сценариям (продюсер Менахем Голан), являются лучшими фильмами, созданными в стране. Это «Салах Шабати», «Лиса в винограднике», «Арбинка», «Полицейский Азулай». По моему мнению, в отличие от большинства израильских фильмов, которые можно стерпеть, только если относиться к ним как к пособию по ивриту, фильмы Кишона вполне интересны для репатриантской аудитории.

Главный герой выдержавшего множество изданий и переведенного на множество языков романа «Лиса в курятнике», прожженный политикан партаппаратчик-мапаевец Дольникер, всю свою жизнь не занимавшийся ничем, кроме политических интриг, попадает на отдых в отдаленную деревню, где занимается любимым делом — политическими интригами. Ему удается поссорить между собой все население деревни и расколоть его на два враждебных лагеря, в результате чего жители настолько увлекаются интриганством, что забывают ремонтировать плотину. Плотина прорывается, и все люди деревни гибнут…

Произведения Кишона регулярно переиздаются. Самое доступное и массовое издание сегодня — шеститомник издательства «Маарив»: три тома рассказов, роман, пьесы и скетчи для эстрады. Эти книги есть в любой библиотеке и продаются в магазинах.

Сейчас Кишон живет в Швейцарии, где продолжает писать на иврите и вести свои литературные дела по всему миру.

Издательство «Мосты культуры/Гешарим» готовит к выпуску на русском языке несколько книг Эфраима Кишона, в том числе сборник рассказов «Семейная книга» и роман «Лиса в курятнике» в моем переводе.

Марьян Беленький

Предисловие автора

Этот праздничный сборник создавался на протяжении пятидесяти лет. Написан он благодаря множеству моих детей и их матери, а точнее — вопреки им.

Разнообразные источники моего творчества рассеяны и разбросаны по всем четырем сторонам моих книжных полок. Эта книга — космополитический сборник, поскольку семейная жизнь и воспитание родителей относятся к широкой межсемейной сфере отношений. Кажется мне, что в делах домашних нет большой разницы между домом Сиона и домами народов менее избранных, с той лишь разницей, что еврейские дети в Израиле склонны устанавливать более жесткую дисциплину по отношению к своим родителям.

Некоторые утверждают, что сознательное самоуничижение израильских родителей перед их чадами — явление довольно-таки болезненное. Ваш покорный слуга разделяет это мнение. И разве так уж удивительно, что мы обожаем наших потомков, которые выше нас на полторы головы благодаря изобилию солнца и овощей? Разве так уж удивительно, что мы обожаем первое наше национальное поколение на новой родине международного еврейства? Эти удивительные создания, правда, немножко нахальные, слегка невежливые, чуть грубоватые, короче — совершенно невыносимые, но все-таки, что ни говори, — это наши дети.

Кстати, на днях пишущий эти строки побывал в доме своего адвоката, и его сын — маленький Авигдор, ростом два метра с лишком, продефилировал по комнате, не сказав нам ни слова.

— Авигдор, — спросил адвокат потомка, — ты сказал дяде «добрый день»?

— Нет, — ответил ребенок и исчез в направлении баскетбольных корзин.

Лицо адвоката лучилось гордостью и любовью:

— Вот видите, ребенок никогда не врет!

Признаться, я вовсе не предаюсь слепому и бездумному обожанию юного поколения в моем доме и даже, честно говоря, эксплуатирую его в эгоистических целях ради общественного блага. Дело в том, что я имею обыкновение увековечивать Рафи, Амира, Ранану и мою женушку во множестве рассказов. Более того, все они — это семейный спасательный круг во времена неурожая на юмористических полях. Не раз бывало, что в отсутствие каких бы то ни было тем и идей в моем иссушенном мозгу сатирика я открываю дверь в комнату моего среднего сына Амира и бросаю ему открытый провокационный вызов типа:

— Это комната? Это помойка!

Или:

— Что ты дурака валяешь? Ты уже уроки сделал?!

— Нет, — отвечает сынок (который, кстати, тоже никогда не врет), — наш учитель завтра разводится.

— Вечно у тебя какие-нибудь глупости, — отвечает папаша и весело скачет к письменному столу с уникальной идеей потрясающей юморески о неком гадком учителе, который разводится потому, что… потому, что его ученики-проказники дали от его имени брачное объявление в газету… ха-ха-ха…

Когда на следующий день эту забавную штучку опубликовали, в двери моего кабинета появилась рыжая голова Амира, который с каменным лицом объявил:

— Наш учитель хочет тебя видеть, — и добавил: — Обманщик.

Нет, мои чада — не просто пассивные поставщики тем и идей, наоборот — они осуществляют общественный контроль за моими произведениями двадцать четыре часа в сутки. Причем это у них не связано ни с какими эмоциями, ни с каким интересом к моему творчеству. Просто-напросто они, вместе с их матерью, хладнокровно, с каменными лицами проходятся по моим текстам, без тени улыбки или каких бы то ни было признаков почтения к моему классическому творчеству.

Иногда от них можно услышать критические замечания типа:

— Читала я вещи и поумнее.

Это, кстати, любимое выражение моей маленькой женушки. Правда, имеют место семейные замечания и на более высоком профессиональном уровне, вроде:

— Конец рассказа — полное дерьмо.

Или, скажем, чего стоит пренебрежительно-усталый жест руки моей дочери, как бы говорящий:

— Папа, у меня на тебя никаких сил нету.

Мои домочадцы признаются в открытую, что их отец, вдохновение которого иссякает день ото дня, описывает их разнообразные полувыдуманные похождения. Более того, их широкая известность среди широких кругов человечества воспринимается ими как сама собой разумеющаяся.

Иногда незнакомые дяди ни с того ни с сего останавливают на улице мою дочь Ранану:

— Извините, юная леди, вы случайно не…

И крошка скромно отвечает:

— А как же!

Говорят, что в этом году на школьном выпускном вечере она ответила кому-то:

— Комментариев не будет.

Она, кстати, тоже рыжая, моя Ранана, это каким-то образом связано с ее мамой.

Раз в месяц в моем сыне пробуждается чувство справедливости.

— Папа, — кидает он как бы невзначай, — когда Рафи был в моем возрасте, ты писал о нем больше, чем обо мне.

Они коррумпированы до предела, эти маленькие звезды на моем семейном небосклоне, и, если я не ошибаюсь, я постоянно подкупаю их, поскольку выхода у меня все равно нет. И поэтому неудивительно, что их мнение обо мне постоянно ухудшается. Ранана на этой неделе записала в своем тайном дневнике, негласными подписчиками которого являемся мы с женой:

«Папа снова писал про меня глупости в газете. Какое нахальство!»

Позавчера моя маленькая женушка изрекла, сурово нахмурясь:

— Эфраим, может, хватит рекламировать меня среди народов мира? Поищи себе другую героиню.

— Хозяин — барин, — ответил я несколько обиженно и вычеркнул ее из списка поставщиков. Надо в самом деле прекращать. Решительно и бесповоротно. Начиная со следующей книги. А между тем этот сборник надо уже заканчивать. И не потому, что это — лучшая из моих книг, а потому, что написан он о том единственном и самом дорогом, что есть у меня в жизни.

Эфраим Кишон

Предисловие переводчика

Эта книга для всех. Для евреев и антисемитов, для умных и глупых, для богатых и бедных, правых и левых, любящих и ненавидящих, разбрасывающих камни и собирающих камни, строящих и разрушающих, обнимающих и уклоняющихся от объятий; для людей, живущих в любой точке мира. Ибо тема ее вечна — семья, дети. Я горжусь тем, что Господь и издательство «Гешарим» оказали мне честь познакомить читающих по-русски с творчеством одного из выдающихся юмористов современности — Эфраима Кишона.

Переводить Кишона трудно. Потому что все время смеешься и хочешь тут же прочитать перевод знакомым, поделиться очередной радостью открытия находок автора. А находок множество. Ведь Кишона переводят на все языки мира. Я желаю вам, дорогие читатели, много радости от общения с этим удивительным писателем и удивительным человеком. Ибо биография Кишона стоит нескольких книг. Впрочем, он сам рассказал о себе в книге-интервью, написанной вместе с известным израильским журналистом Яроном Лондоном.

Остается лишь поблагодарить все организации и отдельных граждан, не мешавших мне переводить этого замечательного писателя.

Большой русский шалом из Иерусалима.

Марьян Беленький

Они прибывают завтра

— Эфраим, — крикнула жена из соседней комнаты, — я почти готова!

Было пол-восьмого вечера в канун Нового года, в день Сильвестра по григорианскому календарю. Моя женушка сидела у одежного шкафа с самого заката и готовилась к вечеринке у Тиби по случаю окончания не нашего года. Я напомнил ей, что мы обещали прибыть к десяти вечера, а она ответила, что все опаздывают на четверть часа и, кроме того, начало вечеринки всегда получается скучноватым, пока атмосферы нет.

— Все мои платья — старые тряпки, — с грустью заметила жена, — мне совершенно нечего надеть…

Впрочем, это я слышу каждый раз, когда мы выходим из дому по какой бы то ни было причине, вне всякой связи с состоянием изобильного гардероба жены.

Цель этого замечания — пробудить во мне чувство неполноценности как добытчика и недостаточную уверенность в себе перед выборами. Я ничего не понимаю в ее платьях, по-моему, все они — дрянь, но почему тогда я все же обязан каждый раз выбирать, что ей надеть?

— У меня есть простенькое черное платье, — перебирает женушка варианты, — синее с глубоким вырезом…

— Давай с вырезом, — говорю я.

— Нет, это слишком торжественно. Может, платье-рубашку?

— Конечно.

— Но оно слишком спортивное.

— Спортивное? — Я разражаюсь диким смехом. — С чего бы это оно спортивное?

Что такое платье-рубашка? Только Господу известно. Я застегиваю ей молнию и ухожу в ванную бриться. Жена тем временем меняет носки на другие, более соответствующие по цвету. С трудом она находит подходящий, но пары к нему нет. Таков закон природы — наиболее удачливые одиноки в жизни.

Поэтому ей приходится снять платье-рубашку и поискать другую тряпку, которая подходит к жемчужному ожерелью, которое она получила в подарок на день рождения от жены своего мужа.

— Уже десять, — замечаю я, пока она лихорадочно одевается, — мы опаздываем.

— Ничего, услышим на пару неприличных анекдотов меньше.

Я уже надел выходные брюки, а она все еще колеблется, осуществляя нелегкий выбор: жемчужное ожерелье или серебряная брошка?

Жемчуг более декоративен, а брошка создает лучшее впечатление. Если мы успеем к одиннадцати, это будет чудо. Я начинаю читать газету. Жена подыскивает пояс, подходящий к брошке, и отчаивается: у нее нет сумочки, подходящей к новому поясу. Я приступил к написанию нескольких важных писем. Записи, всякие дела…

— Я уже готова, — кричит жена, — иди застегни мне молнию!

Интересно, что делают с молниями женщины, мужья которых скрылись в неизвестном направлении? По-видимому, они не ходят на вечеринки по случаю Нового года, он же день св. Сильвестра. Ну и мы не пойдем. Женушка повязывает вокруг шеи нейлоновый фартучек и начинает заниматься косметикой. Не спеша она накладывает основу под пудру. Глаза ее еще не подведены, но они уже выискивают обувь, подходящую к сумочке. Светлые туфли как раз в ремонте, черные на высоких каблуках — красивые, но в них нельзя ходить, а в тех, что на низком каблуке, наоборот, ходить можно, но они на низком каблуке…

— Уже одиннадцать, — вскипаю я, — если ты не закончишь собираться через пару минут, я пойду один.

— Я уже готова, — кричит жена изнутри, — а ты ведь все равно танцевать не умеешь.

Она снимает фартук, ибо все-таки сделала выбор в пользу простого черного платья.

Зачем усложнять себе жизнь? Но где же подходящие носки? Где темные?

Одиннадцать тридцать. Я предпринимаю военную хитрость: встаю, иду тяжелыми шагами к входной двери, бурно кричу «Привет!», хлопаю дверью изо всех сил (будто я вышел) и стою за дверью гостиной, стараясь не дышать…

Внутри — тишина. Она, по-видимому, сломлена, моя женушка. Политика силы всегда приводит к желаемым результатам. Как говорили наши мудрецы?

«Идешь к женщине — не забудь плетку»…

Уже пять минут прошло в полной тишине. Не совсем удобно стоять здесь всю жизнь. А вдруг там, внутри, случится какое-нибудь несчастье…

— Эфраим, — кричит жена, — иди, застегни мне молнию…

Она снова надела платье-рубашку, потому что у простого черного разошелся шов на рукаве. Она меняет носки и снова сомневается насчет жемчуга.

— Ну помоги мне, ради Бога. Что ты предлагаешь? — говорит она.

Я предлагаю постель для здорового сна. Без слов переодеваюсь в пижаму.

— Не валяй дурака, — бурчит жена, — я через десять минут буду готова.

Уже двенадцать. Часы бьют полночь, в ресторанах гасят свечи. Спокойной ночи. Я выключаю маленький свет и засыпаю на тахте. В последний раз бросаю взгляд на силуэт жены, сидящей перед зеркалом в нейлоновом фартучке, повязанном вокруг шеи, и рисующей брови. Я ненавижу этот фартучек, как ни один фартучек в мире. Как только я начинаю о нем думать, мои руки сами собой сжимаются в кулаки. Я представляю себя тем самым Чарльзом Лоутоном, что отрубил, как вы помните, головы шести своим женам, исполняя роль Генриха Восьмого. Передо мной проходят картины потрясенных людей. Женщин везут на плаху через ревущие толпы. В карете они меняют носки, накладывают зеленые тени на веки, а одна из них тем временем моет голову и красит ее хной…

После глубокого освежающего сна часика на полтора я просыпаюсь уже в наступившем году. Жена сидит у зеркала в голубом платье с вырезом и наводит брови черным карандашом, кончик которого обожжен спичкой. Меня охватывает жуткая слабость.

«Дружок, — нашептывает мне внутренний голос, — ты женился на ненормальной…»

Час с четвертью. Да, он прав — моя жена немного того… Вдруг у меня появляется яркое представление, что я нахожусь в аду. Как в «За дверью» Сартра: максимальное наказание для согрешившего — находиться в закрытой комнате с женщиной, которая одевается, одевается, одевается — до бесконечности. Я уже ее побаиваюсь. Она тем временем перекладывает свои мелкие вещи из большой черной сумочки в маленькую. Она уже почти одета. Погодите — а как же прическа? Главный вопрос — зачесывать вперед, на лоб, или назад? А? Ведь это же огромная, принципиальная разница.

— Я уже готова, ты готовься тоже.

— Ты полагаешь, что еще стоит идти?

— Что значит стоит? Ради чего я так спешу? Не волнуйся, тебе еще достанутся эти отвратительные сосиски.

Она немного сердится на меня. Я вижу это по ее нетерпению. Фартучек лежит на полу у ее ног. Я незаметно высовываю ногу, подтягиваю его к себе. Вместе с ним удаляюсь на кухню. Кладу его в мойку, поджигаю и наблюдаю за пламенем, как в свое время император Нерон. Немного попахивает, но я обязан был это сделать. Когда я возвращаюсь в комнату, женушка стоит у зеркала в почти завершенном виде. Я застегиваю ей молнию на простеньком черном платье. Я тоже начинаю одеваться, с глазами, слипшимися от сна, но вот — пфффф…

Пол-второго ночи, поезд прибыл.

Позади себя я вижу так же ясно, как и ее… в поезде… в ее левом носке…

Как говорится в поговорке, меняешь носки — меняешь все. Господи, сделай так, чтобы она опоздала на поезд, чтобы ни на что не обращала внимания, кроме вечеринки, если она еще спит… ведь это же она позади, сотвори чудо, Господи…

Я молча прохожу к себе в кабинет и усаживаюсь за письменный стол.

— Не теряй зря время, — кричит жена изнутри, — что ты. там делаешь?

— Пишу сценарий.

— Я уже скоро буду готова.

— Конечно!

Работа продвигается хорошо. Я в нескольких чертах обрисовал образ крупного творца — художника, скрипача, юмориста, не важно. Он очень многого ждал от жизни, но как-то не смог преуспеть, топчется на месте годами,

Из-за одной женщины, господа, которая все время его тормозит.

Работа моя идет на удивление быстро. Художник начинает понимать свое отчаянное положение и решает избавиться от женщины, сковывающей его по рукам и ногам. В ту самую ночь Нового года Хананэль (так зовут моего героя) сбрасывает с себя путы и устремляется к свободе.

— Свобода, — говорит он себе, — сейчас ты встанешь и уйдешь отсюда как миленький…

О Господи!

Жена в ванной умывается. Два часа ночи! Она решила, что цвет ресниц слишком кричащий, и накладывает весь макияж заново. Для этого нужно смыть всю косметику, снять брошку. Все сначала! Меня охватывает мировая скорбь. Вещи в комнате будто насмехаются надо мной. Продолжать такую жизнь нет никакого смысла. Я подхожу к шкафу, вынимаю самый прочный галстук, подвешиваю его к карнизу. Надо кончать с этим всем побыстрее…

Жена чувствует, что я уже стою на стуле:

— Брось эти глупости, застегни мне молнию, пожалуйста. Что ты там рыдаешь?

Что я там рыдаю? Господи, почему я рыдаю в пол-третьего ночи в выглаженной белой рубашке, темном выходном пальто и полосатых пижамных штанах, в то время как женушка одной рукой распыляет спрей на прическу, а другой пытается нащупать в шкафу перчатки? Что?

Не может быть. Она когда-нибудь действительно закончит собираться. Лучик надежды пробивается сквозь ночную тьму. Еще немного — и мы пойдем веселиться. Жена преисполнена энергии, она перекладывает свои вещи из маленькой черной сумочки в большую, снимает ожерелье. Я надеваю выходные брюки на пижамные. Все тонет в тумане. За окном — темень. Где-то в Назарете церковные колокола вызванивают три часа в честь Нового григорианского года. Мой нос покраснел от облегчающих душу рыданий.

Жена намекает, что мне нужно воспрянуть духом, кроме того, я уже зарос щетиной — почему бы не побриться?

— Побриться? Но ведь перед тем, как начать одеваться, я уже брился.

Я тащусь в ванную и дрожащей рукой удаляю подросшую щетину. За эту ночь прошла вся моя юность. Из зеркала на меня глядит измученное лицо старика. Это лицо человека, зря прожившего жизнь. Лицо мужа.

— Вечно я должна тебя ждать, — жалуется жена снаружи. Она пока что подыскивает подходящую шляпку, потому что одна завитушка из ее прически легла неправильно. Последний взгляд в зеркало… все в порядке… может, там, у Тиби, еще осталось что-нибудь выпить? Ну, пошли… Дверь открывается. Мы действительно выходим! Мы идем на вечеринку.

— Погоди, — останавливается жена, будто пораженная молнией, — стрелка на левом чулке.

Все дальнейшее тонет в густом мраке, из которого нет выхода. Все закрывается огромной молнией. Во мне царит проклятая бесконечность протяженностью в миллионы световых лет. Где-то в недосягаемой дали мерцают огни вечеринки, на которую мы не попадем никогда.

Регина все еще наша

Я думаю, вам не нужно представлять Регину Флейшхакер. Это самый дипломированный бебиситтер нашей районной лиги — профессиональная нянечка: пунктуальная, преданная, пеленочная, и голоса ее не слышно. Еще ни разу не было случая, чтобы наш младенец Рафи счел необходимым на нее пожаловаться. Единственный недостаток нашей Регины в том, что она живет далековато, в центре перенаселенной пустыни города Холона, и связаться с ней напрямую невозможно. Ей приходится ездить на маршрутке до автостанции, а оттуда — на другой маршрутке, которой иногда не бывает, и тогда нашей Регине приходится тащиться в медленном автобусе, и она приходит к нам удрученная, с немым укором в глазах:

— Опять не было…

Мы с женой готовы от стыда провалиться сквозь землю, ну просто не знаем, что ей ответить, ибо каждое наше слово было бы истолковано как попытка уйти от ответственности. К восьми часам вечера мы с женой начинаем молиться, чтобы маршрутка пришла, и иногда это помогает. Мы живем в постоянном страхе за будущее, ибо Регине замены нет. Телефона у нее тоже нет. И она — в другом городе, лишенная всякой прямой связи.

* * *

И что же происходит?

Допустим, мы с ней договариваемся, что в пол-восьмого уходим в кино.

Допустим, что с заката мы начинаем писать наиболее неотложные личные письма, но дело не идет в нужном ритме из-за влажности. Ровно в пол-восьмого прибывает наша нянечка с большим стажем работы, и по ее глазам мы видим, что маршрутки снова не было.

— Я бежала, — задыхаясь, произносит она, — как сумасшедшая…

Разумеется, в этом случае соображения элементарного такта и здравого смысла требуют от нас вылететь из дому немедленно, дабы оправдать тот факт, что она бежала как сумасшедшая. Однако срочные письма еще не отправлены. Я еще работаю. Моя маленькая женушка, стоя за моей спиной, подает мне знаки: «Ну, заканчивай поскорее, а то она рассердится!»

Через часик дверь моего кабинета открывается и появляется стройная фигура Регины Флейшхакер:

— Как! Вы еще здесь?!

— Еще… минутку…

— Так зачем же я бежала как сумасшедшая, если у вас еще так много времени?

— Мы… уже…

— Зачем же вы меня вызывали, если вы сидите дома?!

— Мы… вот… заканчиваем…

— Не надо мне платить, — изрекает Регина с достоинством, — я не привыкла получать деньги за то время, что я не работаю. А в следующий раз подумайте хорошенько — нужна я вам или нет!..

Мы ясно чувствуем приближение скандала. Я тут же бросаю пишущую машинку, и мы, усталые, выходим из дому. Письма я заканчиваю в кондитерской напротив. И хотя стук машинки привлекает определенное внимание посетителей, они все же в конце концов к этому привыкают.

В кино мы в тот вечер, разумеется, опоздали.

Моя маленькая женушка и соображения реальной политики подсказали мне убить как минимум ближайшие три часа, которые должна провести с ребенком наша профессиональная нянечка, на прогулки по городским улицам. Красив Тель-Авив ночью. Кроме, разумеется, морского побережья, северных кварталов, пригорода Яффо и Абу-Кабира, где находится городская тюрьма. Мы вернулись в полночь, похожие на пару дрессированных летучих мышей, потратив немалую сумму на проезд по городу…

— Когда мне приходить в следующий раз? — спросила Регина, нахмурив брови.

Жена посмотрела на меня — решай, мол. Вечно я должен решать. И если я ошибусь, это будет фатальная, непоправимая ошибка, ибо у госпожи Флейшхакер нет телефона, чтобы в случае чего отменить назначенное дежурство. И она приезжает из другого города, и с ней нет связи…

— Послезавтра? В восемь?

— Ладно, — бормочу я, — может… мы пойдем в кино…

* * *

Неисповедимы пути Господни, ну очень неисповедимы. Через день, в то самое «послезавтра» в семь вечера у меня начала ныть спина с левой стороны, и чувствовал я себя весьма неважно. Думаю, что и температура у меня поднялась. Моя верная жена стояла у моей кровати и была очень озабочена.

— Ты должен встать немедленно, — заламывала она руки, — она скоро будет здесь, и мы должны уйти…

— Но я же болен!

— Ну соберись с силами, ради Бога! Если она увидит, что снова напрасно бежала из другого города, это будет ужасно!

— У меня кружится голова!

— У меня тоже. Прими аспирин. Ну вставай же, вставай!

Ровно в восемь прибыла Регина — как лучшие швейцарские часы. Она тяжело дышала.

— Шалом, — задыхаясь, проговорила она, — снова не было…

Я в панике стал одеваться. Если бы была маршрутка, мы бы, возможно, могли вступить в переговоры, но теперь, учитывая проезд Регины в автобусе, наше организованное сопротивление бесполезно. Мы быстренько ретировались из дому. Выйдя, я оперся от слабости о стену дома. Я чувствовал себя отвратительно. Грипп или черт его знает что еще. Ну и что же делать? В кино в таком состоянии не ходят.

— Ладно, — говорит жена, — пару часов погуляем.

— Но мне нужно лечь, я болен.

— Пошли посидим в машине.

Мы сели в нашу машину, и я улегся на заднее сиденье. Я довольно-таки длинный, а машина наша — весьма компактная. Господи, ну почему я должен лежать скрюченным в машине — с ангиной,

Господь не внемлет моим мольбам, кроме того, у меня склонность к клаустрофобии — боязни закрытых помещений. После того как нам удалось убить час с четвертью, я дошел до критического состояния.

— Жена, — простонал я, — я поднимаюсь…

— Уже, — заволновалась жена в темноте, — но ведь еще не прошло и полутора часов. Ну подожди еще двадцать минут.

— Не могу.

С этими словами я встал и заковылял к дому. Жена потащилась за мной с жуткими ругательствами. Ты — не мужчина, говорила она. Ладно, я не мужчина, но идем домой. Жена тряслась всем телом. Ее опасения, в сущности, можно понять: возвращаться домой через две лиры и семьдесят пять агорот?

— Знаешь что, — вдруг сказала жена перед нашей дверью, — давай прокрадемся внутрь, чтобы она нас не заметила… посидим тихонько в нашей спальне… подождем…

Это было приемлемо, как мне показалось. Мы тихонько открыли дверь и на цыпочках пробрались внутрь. Из кабинета пробивался свет, значит, там и находилась Флейшхакер. Мы продвигались весьма осторожно, контролируя каждое движение по знакомой территории, — как в фильме «Пушки Наварона», но за несколько шагов до цели случилось несчастье. И зачем только ставят эти вазоны с филодендронами посреди коридора?..

— Кто там? — закричала Регина изнутри. — Кто там?

Мы зажгли свет.

— Это всего-навсего мы — Эфраим забыл дома подарок.

Жена взглянула на меня безумным взглядом, подошла к книжной полке и после некоторых колебаний вытащила «Историю английского театра 1616–1958 годов». Мы извинились и вышли из комнаты.

За дверью меня охватила общая слабость, и перед моими глазами появились какие-то красные точки. Кроме того, заболел зуб мудрости. Я сел прямо на лестнице и, если память мне не изменяет, разразился плачем. У меня была температура, и вообще.

— Это была единственная возможность, — оправдывалась жена, притрагиваясь своей холодной рукой к моему пылающему лбу. — Через час с лишним мы уже сможем зайти.

— Если я останусь в живых, — поклялся я, — мы переедем жить в город, где живет наша Флейшхакер.

Тут к нам спустился наш сосед Феликс Зелиг.

— Что вы здесь сидите? Ключи потеряли?

— Нет, — ответили мы, — просто так.

Лишь после того, как он ушел, мы подумали, что могли бы попросить у него политического убежища.

Можно посидеть у вас часок? — надо было спросить. Мы посидим тихонько в вашем темном холле и мешать не будем. Но теперь нам не осталось ничего другого, кроме долгого сидения на лестнице. Мы беседовали о Регине. Она, без сомнения, выдающаяся личность, такая пунктуальная. Но почему ее нельзя убедить в том, что она может получать свои деньги, даже когда мы дома? Почему мы должны немедленно убираться из дому, как только она появляется? Почему ей никогда не попадаются маршрутки? Почему так холодно на лестнице? Все это — очень нелегкие вопросы. Через десять минут — то есть в общей сложности через два с половиной часа, я встал и заявил жене, что готов предпринять вторую попытку. Теперь-то мы уже знаем, где стоят филодендроны…

* * *

На этот раз получилось. У нас уже был богатый опыт проникновения в собственную квартиру. Дверь за нами захлопнулась с тихим щелчком. Свет в кабинете освещал голову Регины, когда мы ползком пробирались мимо нее. Мы прокрались в спальню согласно намеченному плану. Осторожненько закрыли раздвижную дверь и растянулись на кровати, ожидая, пока пройдут три часа. Жена пристально следила за временем по своим ручным часам, считая минуты, а я при свете луны перелистывал «Историю английского театра 1616–1958 годов»…

Что касается дальнейшего хода событий, в моих воспоминаниях возникает пробел.

— Эфраим! — вдруг услышал я издали взволнованный шепот женушки. — Уже пол-шестого!..

Она растолкала меня, и я заморгал в свете луны, пробивавшемся через окно. Давненько у меня не было такого здорового сна. Вместе с тем наше стратегическое положение было ужасным. Как же мы теперь вернемся домой, черт побери? Ведь холл залит светом, и мы не можем пробраться обратно к входной двери, ибо в кабинете господствует Регина. Что же делать? Нельзя же оставаться в укрытии до рассвета…

— Регину нужно оттуда выманить, — появилась мысль у жены, — подожди!

И с этим словами она вышла и прокралась в соседнюю комнату — комнату Рафи.

Через две изматывающих нервы секунды оттуда раздался крик младенца на высокой частоте. Жена пробралась обратно, тяжело дыша.

— Ты его ущипнула?

— Ну и что?

Регина всей своей немалой массой как стрела бросилась в детскую. Мы, использовав предоставленную возможность, ринулись к входной двери, а затем спокойно зашли обратно:

— А, привет.

— Это вы сейчас только вернулись? — заявила Регина с опухшими глазами, держа на руках рассерженного Рафаэля (говорить он еще не умел). — Где же вы были?

— На вечеринке.

— Вот она, нынешняя молодежь! — заметила Регина Флейшхакер и подала счет.

Она вышла на улицу под щебет утренних птиц искать маршрутку, чтобы ехать домой. Разумеется, она, бедная, снова не найдет ее. Можем спорить, что не найдет. Надеемся, что не найдет.

Страсть

В конце недели я обратил внимание на странное явление — я перестал получать письма. Я было подумал — может, новый почтальон тренируется на местности и разносит письма, руководствуясь внутренними ощущениями.

Но позавчера я в спешке вышел из дому и заметил юного рыболова, сына Циглера, что живет напротив. Невинное создание выуживало письма из моего почтового ящика, запустив в него два пальца. Вытащив три письма, юный рыболов пустился наутек и исчез в зимнем жарком хамсине, а я вернулся домой, надел праздничную рубашку и, объятый гневом, направился к господину Циглеру.

Господин Циглер встретил меня в коридоре и спросил:

— Что слышно?

— Господин, — процедил я сквозь зубы, — ваш сын ворует мои письма!

— Ребенок собирает марки.

— Простите!

— Послушайте, господин, я живу в Израиле уже сорок три года, слава Богу, я строил здесь заводы, и мало кто знает, что их строил я, а не правительство. Я вам говорю — сегодня можно НЕ получать писем.

— Но если это важное письмо?

— Важное? Ну что там может быть важного? Штраф? Или трепотня ваших родственников из Америки? Я вам говорю — у нас нет важных писем.

— Извините, но…

— Мой брат работал в правительственном учреждении и однажды получил заказное письмо, что его хотят послать в Нигерию как специалиста по акулам. Мой брат побежал и потратил уйму денег на всякие книжки про Нигерию и акул. Короче, назавтра выяснилось, что произошла ошибка. Сегодня он работает в какой-то столярной мастерской в Яффо. Вот вам и «важное письмо»…

— Но я все же хочу прочесть свои письма!

— Ладно, я попробую повлиять на сына, чтобы он после снятия марок вернул вам самые важные письма.

— Спасибо, может, мне дать вашему сыну ключи от моего почтового ящика?

— Ни в коем случае. Ребенок должен знать, что собирание марок — нелегкое занятие.

Так мы подписали соглашение на поставку марок. Циглер-младший заявил, что мне будут переданы лишь письма с цветными марками.

Безобразие

Однажды я пошел спать раньше обычного — назавтра мне нужно было встать в пол-десятого. Крепкий сон смежил мои веки, но через некоторое время я проснулся.

— Дайте спать! — рычал в темноте голос, преисполненный ненависти. — Уже пол-одиннадцатого! Выключите радио!

Я привстал на кровати — и действительно, с конца нашего дома доносилось что-то вроде музыки. Правда, точнее сказать я ничего не мог из-за криков.

— Мы хотим спать! — орал весь микрорайон. — Тихо! Выключите радио!

Начали просыпаться и жители соседних домов. В домах зажигали свет, город пробуждался. Торговец, живущий сверху, включил новости на всю громкость, и это нарушало права личности на тишину в Тель-Авиве. Разносчик льда йеменского происхождения — старик Салах, живущий наискосок от нас, несколько раз упомянул Бен-Гуриона, что обычно свидетельствует о том, что он взволнован. Я подскочил к окну, ибо должен присутствовать при ссорах. Ведь это свойственно человеку.

— Тихо! — закричал я во все горло. — ТИХО! Где домком? ДОМКОМ!..

Сантехник Штокс, он же председатель домкома, вышел на свой балкон и начал топтаться на нем в смятении.

— Ну, чего же вы ждете, — говорили ему, — вы председатель домкома или нет? Сейчас строго наказывают за включенное на всю громкость радио.

— Бен-Гурион! — кричал Салах. — Прекратить эти глупости, Бен-Гурион!

…Да, Штокс героизмом никак не отличался. Вообще-то его выбрали только из-за хорошего почерка и способности к слепому послушанию.

— Выключить немедленно… я очень прошу… ну в самом деле… — закричал председатель, но никакой реакции не последовало. Ужасная музыка продолжала портить всем настроение.

Штокс понял, что честь его семьи и будущее его детей поставлены на карту, и поэтому продолжал более энергично:

— Если не прекратится это безобразие, я обращусь в муниципалитет!..

Напряжение росло. Вдруг звуки музыки усилились, дверь распахнулась и на пороге квартиры первого этажа появилась статная фигура доктора Биренбойма, государственный отдел туризма.

— Кто тот невежда, — изрек доктор Биренбойм проникновенно, — для которого Седьмая симфония Бетховена — это

Молчание. Тяжкое молчание.

Имя Бетховена заполнило пространство, проникнув в нас до мозга костей.

Штокс дрожал всем телом. Я отступил на несколько шагов, дабы продемонстрировать, что я с ним не заодно. Прекрасная музыка царила в наступившем молчании.

— Значит, для господина Штокса Седьмая симфония — это безобразие? — Доктор Биренбойм решил завершить свою победу. — Поздравляю, господин Штокс!

С этими словами он вернулся к своему приемнику походкой, выражающей полное презрение к окружающим. Его поведение свидетельствовало о полном и несомненном интеллектуальном превосходстве. Штокс остался на арене, он был разбит наголову.

— Я был так рассержен, — шепотом оправдывался он, — что даже не обратил внимания, что это Бетховен.

— Тихо, — ополчились на него, — музыки не слышно!

Горе побежденному! Штокс весь сжался, а мы предались прослушиванию торжественной музыки величайшего гения всех времен. Мы растянулись в креслах и были увлечены прекраснейшими мелодиями до наступления приятного головокружения. Я возвел глаза к звездам, и меня объял священный трепет: Бетховен. Такие чувства я испытывал в эти минуты.

Однако наискосок от нас Салах и его жена Этрога все время шептались.

— Что это? — спрашивала Этрога. — Что это?

— Кто, кто? — спрашивал Салах.

— Этот. Господин Бейт Ховен.

— Не знаю. Я с ним не знаком.

— Наверно, он из правительства, — объясняла Этрога, — я как все его боятся.

— Бен-Гурион, — бормотал Салах в некотором раздумье, — Бен-Гурион…

— Господи! Так чего же ты орал, несчастный!

— Все орали.

— Им можно. А ты — Салах, твои документы не в порядке. Ты забыл, что случилось с беднягой Селимом, когда он нагло вел себя в учреждении?

Салах испугался.

— Хорошо, — закричал он тут же, громко, чтобы все слышали, — замечательная музыка, ну просто счастье всей жизни…

Игаль, сын аптекаря со второго этажа, проснулся, среди наступившей паузы вышел на балкон и закричал:

— Безобразие!

Тут же он получил пощечину от отца. Все выразили удовлетворение.

Тот, кто не воспитан с юности в уважении к классической музыке, со временем станет полным невеждой. Господин учитель, живущий справа, и его тридцатичетырехлетняя жена, которые раньше дрались друг с другом, теперь сидели рядышком на подоконнике, прижавшись друг к дружке. Гениальная музыка сблизила две души, прежде испытывавшие взаимную неприязнь.

— Доктор Биренбойм, пожалуйста, — вдруг попросил Штокс, — нельзя ли сделать музыку погромче? Здесь, внизу, почти не слышно…

Звуки музыки усилились.

— Спасибо, большое спасибо.

* * *

В тот вечер мы, все жильцы дома, были как одна семья. Мы возлюбили друг друга.

— Какое великое произведение это рондо, — шептал очарованный аптекарь, сын которого учился играть на аккордеоне, — только кажется мне, что это анданте.

Торговец сразу же согласился, что это — замечательное анданте. Жена учителя дважды прошептала как зачарованная: «Ля мажор, ля мажор». настаивал на том, что это «куколка». Я тихонько подошел к книжной полке и небрежным движением руки достал «Справочник по концертам». Это маленькая книжечка, и ее можно держать на коленях так, чтобы никто не заметил. Я открыл на Седьмой.

— Значит, так, — заметил я голосом, приковывающим внимание аудитории, — симфония в А-dur — это бессмертное произведение. Возвращение к экспозиции — виртуозное, но кода, по мнению некоторых эстетиков, недостаточно совершенна.

Я почувствовал, как мое сияние усиливается с каждой минутой. До сих пор от меня было в этой компании немного пользы в силу моей природной скромности. Но сейчас все были просто потрясены уровнем моего музыкального образования. Дочь водителя из дома напротив послала своего брата принести ей бинокль. Только аптекарь продолжал сопротивляться.

— Это очень хорошая кода, господин, — бормотал он, — замечательная кода.

тут же пролистал свою книжечку.

— Как видно, вы совсем забыли, — обратился я к аптекарю, — что «аллегро кон барио» написано в cis-moll

Все соседи были повержены в прах и лежали у моих ног.

Это был момент нашего с Бетховеном торжества.

— Бах тоже неплох, — защищался поверженный аптекарь слабым шепотом, преисполненный сознанием своего поражения.

В музыке тем временем прозвучало возвращение к главной теме, духовые слились в опьяняющем крещендо вместе со струнными, незабвенная музыкальная идиллия закончилась громом больших барабанов. Вздох облегчения вырвался у всех, и в наступившей тяжелой тишине радио объявило:

— Вы слушали сюиту «Колодцы Нетании» Йоханана Гольдберга в исполнении оркестра радио Израиля. Во второй части нашей программы прозвучит классическая музыка в записях на грампластинках. Итак, слушайте Седьмую симфонию Бетховена…

Тищина. Какая-то особенная тишина.

Скрюченный Штокс распрямился первым.

— Безобразие! — прорычал он в примитивной радости среди жестокой ночной мглы. — Слышишь, Биренбойм, — это тебе Бетховен? Безобразие!

Гнев распространялся среди публики как лесной пожар.

— Бетховен?! — кричала жена учителя, — Ну и что еще, Биренбойм?

Салах и Этрога держались друг за дружку в заметном страхе.

— Мошенничество, — постановил Салах, — опять ваши ашкеназские штучки.

— Сейчас приедет полиция, — объяснила Этрога. — Салах, мы тут ничего не слышали.

— Бен-Гурион…

Однако жители микрорайона начали широко позевывать. Этот дегенерат Биренбойм выставил себя на посмешище перед нами на всю жизнь.

Хамсин

— Жена, — прошептал я, — моя ручка упала пятнадцать минут назад.

Жена лежала на диване и сосала кубики льда.

— Подними, — пробормотала она, — подними.

— Не могу. Сил нет.

У нас в квартире множество градусов. В спальне — сорок два. На южной стороне кухни мы намерили в полдень сорок восемь градусов в тени. С одиннадцати часов утра я сижу без сил перед белым листом бумаги, пытаясь сочинить какую-нибудь сатиру, но у меня ничего не получается. Единственная мысль — для того, чтобы каким-то образом поднять безвременно упавшую ручку, необходимо нагнуться под углом сорок пять градусов, и тогда грелка соскользнет с моей головы — и конец.

С известными предосторожностями я вынул левую ногу из миски с водой и попытался дотянуться пальцами ноги до ручки, но она была вне пределов досягаемости. Я был в беспомощном состоянии. Вот уже пятый день я провожу так над пустым листом без всяких мыслей. За это время я сумел написать лишь единственное предложение: «Очень жарко, господа!» Действительно жарко.

Просто ужасно. Африка — мой язык поворачивается во рту со странной тяжестью. Африка. Аф-ри-ка. Что такое Африка? Что это за слово — А-ф-р-и-к-а?..

— Жена, что такое Африка?

— Африка, — бормочет она, — Африка…

Она говорит «Африка». Африка? Может, это и правильно. Сейчас я уже не знаю. Говоря по правде, с тех пор как началась эта ужасная жара, я чувствую себя вот так. Из-за жары. Я в эти дни сижу на чем-нибудь не очень важном и стараюсь не двигаться. В течение недели я, может, трижды моргнул остекленевшими глазами. В голове — ничего. Ничего. Что я хотел сказать?

Да, очень жарко сейчас…

Телефон звонит. Это чудо, что он еще работает. Я протягиваю правую руку на значительное расстояние до трубки.

— Алло, — шепчет в трубке хриплый голос нашего соседа из соседней квартиры Феликса Зелига, — я на улице Буграшов, чувствую себя ужасно. Может, можно поговорить с моей женой?

— Конечно, только наберите номер.

— Я об этом не подумал. Спасибо…

В трубке послышался сильный звук падающего тела. Дальше воцарилась тишина. Очень хорошо. Долгие разговоры меня выматывают. Я показал жене знаками, что Зелиг, по-видимому, умер.

— Надо сказать Эрне, — прошептала жена. Летом мы говорим короткими предложениями, без усложнений. Жена, кстати, все время читает карманное издание книги ужасов. Она утверждает, что ее от этого бросает в дрожь и это помогает ей переносить жару.

Что мы хотели? Ах да, сообщить Эрне, вдове Феликса, что он пал на Буграшов. Она живет через две стены от нас, но как до нее добраться?

С нечеловеческими усилиями я встаю и тащу свое измученное жарой тело к двери моего жилища. Я выхожу на лестничную площадку, и дверь за мной закрывается. Опираюсь на перила, тяжело дыша. Какая жара, Господи!

Можно просто отупеть от этого! Собственно, зачем я вышел из квартиры?

Уже не помню. Я хочу вернуться домой, но дверь закрыта. Что же теперь делать? Человек находится перед дверью своей квартиры, жена там внутри лежит навзничь, а дверь закрыта. Жуткое положение. Что же делают в таких случаях? Жарко. Очень жарко.

Я спустился по лестнице, чтобы попросить кого-нибудь сообщить жене, что я здесь, снаружи. Можно также телеграмму послать. Но как попасть на почту?

На улице, понятно, нет ни души для моего спасения. Автобус подходит. Я вхожу. И здесь жара.

— Что? — спрашивает водитель, пристально глядя на меня, и я нахожу в пижамных штанах банкноту в десять лир и даю ему.

— Извините, — интересуюсь я у стоящего рядом. — Куда он едет?

Он поворачивается ко мне. Его взгляда я никогда не забуду.

— Что, — спрашивает он глубоким голосом, — что едет?

— Автобус.

— Какой автобус? — бормочет он и тащится в тень. Если он сойдет, и я с ним.

— Эй, — шепчет водитель, — ваша сдача со ста лир.

Я даже не обернулся. Зануда.

На углу улицы меня обуяло необузданное желание купить мороженого, ваниль и карамель и немного клубники, и сунуть все это за рубашку со стороны спины. Почему я стою на улице? Ах да, дверь наверху закрыта.

Вдруг в моем мозгу мелькает мысль, что, если бы я позвонил в звонок своей квартиры, жена бы поняла, что кто-то снаружи есть и хочет войти, и она бы открыла. Почему же я об этом не подумал? Странно. Чего же я хотел?

Да, к почте…

— Мистер, — обращаюсь я к полицейскому, который прячется в тени навеса магазина, — вы не видели, поблизости здесь не проходило почтовое отделение?

Полицейский достает из кармана свою книжечку и листает ее. Он очень потеет под своей летней легкой формой.

— Господин, — говорит он спустя некоторое время, — переход только по обозначенной полосе, пожалуйста, идите домой.

И он тоже говорит странным голосом, шероховатым. Его красноватые глаза горят как пара раскосых угольков. Я заметил, что и я время от времени издаю рычащие гортанные звуки, как дома, так и на улице.

Может, это из-за жары. Да, он сказал, что нужно идти домой. Но где я живу? Вот в чем сейчас вопрос. Не волноваться, не нервничать. Я найдусь. Вот, голова начинает работать. Все становится на удивление ясным: я припоминаю точно, что я живу в трехэтажном доме с окнами наружу! Он должен быть где-то здесь. Но как эти дома похожи друг на друга! В каждом — вход, столбы, телеантенны на крыше. Чего я хотел? Да, такой жары никогда не было. Мне нужно где-то добыть свой адрес, пока я не погиб. Но где? черт побери?

Я вновь беру себя в руки: думать! Есть. Надо поискать свое имя в телефонной книге. Там мой адрес. Все можно решить, если немного подумать. Вопрос в том, как меня зовут? Да. Это имя вертится на языке. Начинается на С, как солнце.

Да, солнце жуткое… ужасное. С каждой секундой все тяжелее поддерживать корпус в вертикальном положении. Впервые в жизни я вижу жару воочию: она фиолетовая и состоит из кружочков, то здесь, то там косые линии и две порции хумуса. Пить! Фигура Феликса Зелига вырисовывается на углу. Он еще жив, сволочь. Он ползет с улицы Буграшов на четвереньках, за ним тянется ручеек с пузырьками. Он подползает ко мне, его глаза жутко выпучены.

Он скалится и рычит:

— Рррр!

— Рррр, — отвечаю я и странно естественным образом опускаюсь на четвереньки. Мы потерлись друг о друга боками, издавая горловое рычание, и разошлись легкими скачками по направлению к болотам. За шторами кричали: «Носороги! Носороги!» — но какая разница? Жара продолжается. Говорят, что еще никогда, нигодгав, нигог… жарко… Очень жарко…

Сирена

Где-то в час ночи я проснулся от рыка раненого льва. Воющий звук доносился снаружи, и казалось, он никогда не прекратится. Я слегка дотронулся до спины спящей жены.

— Эй, — прокричал я ей прямо в ухо, — ты слышишь?

— Сирена, — пробормотала жена сквозь сон, — грабят прачечную…

Объяснение звучало убедительно. Я заткнул уши подушкой и попытался снова заснуть, но мое сердце было переполнено тревогой: ведь в прачечной есть наше белье и с ним может случиться что-то ужасное.

Я снова коснулся жены:

— Что делать?

— Найди в ванной вату и принеси мне тоже.

Я выглянул в окно. У прачечной стояла белая машина с зажженными фарами. Сирена выла как сумасшедшая, и с каждой минутой вой становился все сильнее. Я закрыл окно и увидел, что и другие делают то же самое. Шум был действительно очень неприятным. Мы с женой заткнули уши ватой, и я снова попытался заснуть, но через короткое время у постели зазвонил телефон:

— Извините, я вас увидел в окне. Это прачечная?

— Да. Ограбление.

— Опять?

Третий или четвертый раз за последние пол-года. В ноябре просто разбили большим молотком железную дверь. Прошло больше часа, и все жильцы в округе уже оглохли от ужасного рева сирены. Эти из преступного мира забрали все вплоть до последней рубашки. После ограбления старик Вертхаймер заказал железные ставни на фасад своей прачечной, и поэтому грабителям пришлось распиливать каждое кольцо в отдельности. Распиливание продолжалось до утра. В жизни не слышал более раздражающего звука — от этих жутких взвизгиваний мы порой подпрыгивали до потолка. Как их сами грабители выносят, просто не знаю. Две недели тому назад старик Вертхаймер установил усовершенствованную систему сигнализации, сделанную в Голландии. Совершенные фотоячейки реагируют на каждую попытку проникновения в прачечную и автоматически включают мощную сирену.

— Но почему, ради всех святых, они не перерезают провода, если они уже внутри? — сокрушался тот, кто мне звонил. — Я напишу мэру, ведь у простого гражданина есть право на сон.

— В аптеке, — сказал я, — продают маленькие вакуумные затычки для ушей. Многие берут их от сирены.

— У меня есть. Не помогают.

— Ну тогда я не знаю. А кто это говорит?

Трубку тут же положили. Может, он не хотел оказаться замешанным или что-то в этом роде. Я выглянул наружу. Несколько низеньких мужчин вертелись у входа в прачечную, один из них забрался на плечи другого и измерял что-то метром. Они еще не влезли внутрь, а сирена выла оглушительно и беспрерывно.

Никогда я не слышал такого мощного воя. «Филипс», одним словом.

— Пошли съедим сандвич, — предложила женушка, продолжая дремать.

У нее был тяжелый день с ребенком. Кто-то постучал в дверь. Наш новый сосед Феликс Зелиг, одетый в тяжелую пижаму, ворвался к нам с глазами, опухшими от бессонницы.

— Когда это кончится? — спросил я его. — Так будет продолжаться всю ночь?

Феликс разбирается в разных электрических штуках, он даже сам заменяет пробки при замыкании. Он объяснил мне положение: если сирена работает на батарейках — это очень хорошо, потому что через пять-шесть часов в них кончится заряд. Но если питание прямо от сети…

— В праздники в северном Тель-Авиве взломали большой мебельный магазин, — рассказал мой сосед, — сорок восемь часов гудели три японские сирены. Жившие поблизости просто с ума сходили, у них пропал весь праздник. В конце концов сгорели провода. Всю мебель увезли на ворованном грузовике…

Теперь есть такой материал из пластика, которым обкладывают окна, и это изолирует их герметически от сквозняков. Феликс обещал принести мне несколько штук, взяв их у своего младшего брата, который женился в январе на дочери этого, из супермаркета. Они месяц тому назад вернулись с Дальнего Востока, и говорят, у них была замечательная поездка. Снаружи включилась дополнительная сирена, и свет мигалок проникал через окна. Грабители врубили электросварочную машину. Вокруг стояли зеваки и смотрели, заткнув уши пальцами. Интересно, сколько платят страховки в таких случаях?

— Шестьдесят процентов можно из них вытащить, — объяснил Феликс, — но это как минимум чистыми.

Говорят, что старик Вертхаймер хочет продать прачечную, у него уже сил нет на нее, и в последнее время дело ведет его зять, а он хочет вернуться к торговле земельными участками. Я сделал сандвич с халвой для нас обоих. Открыли коробку оливок.

— Господи, — проворчал Феликс, — ничего в этой стране нельзя сделать без шума, без этих чертовых сирен…

Со стороны мы заметили, что госпожа Кланиет открыла окно и кричит что-то вниз, но ее трудно было расслышать из-за воя сирен. Водитель белой машины что-то ей кричал в ответ. По версии Феликса, он кричал:

— Как вас зовут, госпожа?

— Грубиян.

Госпожа Кланиет быстренько закрыла окно. Надоело ей.

Вдруг послышался мощный взрыв, и все небо над Тель-Авивом озарилось дрожащим белым заревом. Через несколько минут вой сирен прекратился.

Наконец-то перерезали провода. Пришло время.

— Ну, идите спать, — сказала моя женушка, — скоро утро. Осталось два с половиной часа, чтобы поспать.

Я натянул одеяло на голову. Надо будет сменить прачечную.

Бутылка для Фици

У каждого есть свои маленькие слабости. Одни любят алкогольные напитки или игру в карты, попадаются любители платьев или брюк. Моя женушка, к примеру, обожает котов. Но не таких избалованных, что урчат под гладящей их рукой, как нежная электробритва, нет — моя женушка специализируется по маленьким брошенным котам, семидневным, жалобно мяукающим на углу. При виде страданий маленьких животных у нее щемит сердце и катятся слезы как бриллианты, она приносит несчастного сироту домой и ухаживает за ним с неописуемой преданностью и заботой, пока он не достигает возраста восьми дней. Тогда ей все это надоедает, и она говорит мужу:

— Может, и ты что-то сделаешь? Не могу же я одна обо всем заботиться!..

Так случилось и с Фици.

Вышеупомянутая крошка была абсорбирована женой на углу улицы 29 Ноября в раннее предобеденное время. Черненькая и чрезвычайно худенькая кошечка весело играла в нагретом песке, однако, завидев мою жену, завалилась на бок и стала жалобно мяукать. Сердце жены защемило, бриллианты и т. д. Фици с нежностью была доставлена домой, перед ней поставили тарелку с молоком, однако кошка к ней не притронулась. Понюхала с интересом, но не притронулась. Жена дрожала всем телом. Без пищи наше новое приобретение было обречено. Что-то надо было делать. Почти на грани отчаяния появилась спасительная идея — кормить Фици, которая в конечном счете — из семейства млекопитающих, посредством соски…

— Замечательно, — сказал я, — слава Богу, у Рафи — нашего нового сына есть восемьдесят кипятящихся бутылок ежедневно.

— Что ты себе думаешь? — вскипела жена. — Неужели я буду кормить котов из бутылочек Рафи? Иди и купи одну для Фици.

— Нет, я стесняюсь.

Я действительно стесняюсь. Как может взрослый человек с высоким общественным положением зайти в аптеку и сказать «Детскую бутылочку для кошки!». Это звучит очень странно, почти как извращение.

Поэтому я решил скрыть предназначение бутылки и просто сказал любезной аптекарше:

— Бутылочку для младенца.

— Как здоровье Рафаэля? — спросила она.

— Спасибо. Он уже набрал больше шести килограммов.

— Замечательно. Какую бутылочку вы хотите?

— Самую дешевую.

В аптеке воцарилось странное молчание. Покупатели отошли подальше, показывая на меня друг другу глазами. Да, говорили их взгляды, человек прилично одет, в очках, с большой машиной, — и покупает для своего младенца самую дешевую бутылочку. Некрасиво! Приветливая улыбка исчезла с лица аптекарши:

— Пожалуйста, но эти дешевые бутылочки разбиваются в два счета…

— Ничего, — пробормотал я, — склеим.

Она пожала плечами и вернулась с несколькими видами бутылочек. Начиная с небьющегося пластика производства Англии и кончая сморщенной темно-коричневой — жуткая гадость.

— Эту, — сказал я, опустив глаза, — эту, коричневую.

Тут вмешалась соседка, женщина крупных габаритов.

— У меня нет права вмешиваться, — сказала она громко, — но подумайте хорошенько, что вы делаете! У вас нет в жизни ничего более ценного, чем ваш ребенок. Экономьте на чем угодно, если уж у вас настолько не хватает средств, но для ребенка вы должны приобретать самое лучшее! Послушайте мать!..

Она была довольно-таки толстая и мне не понравилась. Я спросил цену. Супербутылочка стоила целое состояние, а эта коричневая гадость — сущие гроши.

— Ребенок все равно бутылку разобьет, — оправдывался я шепотом, — не стоит дорогую покупать…

— Почему это разобьет? — спросила аптекарша. — Если положить его головку вот так, на пальцы левой руки, то ничего не случится.

Передо мною промелькнуло видение Фици, запеленутой и опирающейся головой на пальцы левой руки. Зачем мне это?

— У нас ребенок очень нервный, он брыкается и дерется как сумасшедший, когда его кормят. Заверните мне коричневую…

Тут возле меня уже собрались все матери и отцы города.

— Я уверена, что вы не кормите его как нужно, — выразила одна толстая мама свое мнение, — он не должен брыкаться. У него есть нянечка?

— Нет… то есть….

— Я к вам пришлю. Нервный ребенок — это большое несчастье. Погодите, у меня есть ее телефон…

И она уже звонит. Расстояние от нее до двери — два с половиной метра.

Если бы не двое мужчин справа, перекрывающих вход, я бы одним прыжком добрался до двери и исчез в тумане с хриплым криком, а Фици пусть идет ловить мышей.

— Вы должны сказать этой женщине большое спасибо, — подбодрила меня аптекарша, — у нее четверо детей, и все здоровенькие и тихенькие. Она найдет вам профессиональную нянечку для Рафаэля, и ребенок избавится от вредных привычек в два счета.

Рафи — самый тихий ребенок во всем районе. Даже странно, что он ничего не делает, а только лежит на спине целый день и время от времени произносит слабым голоском «Гугу». Я надеялся, что Неизвестная нянечка будет находиться за пределами нашего дома, но судьба распорядилась иначе.

— Она может прийти к вам на консультацию, — прошептала мне толстая мама, — завтра в одиннадцать, хорошо?

— Нет, я занят.

— В час?

— У меня занятие по фехтованию.

— А у госпожи?

— У нее тоже.

— А в два?

— Мы уже спим.

— В четыре?

— Еще спим.

— В шесть?

— У нас гости.

— В восемь?

— Мы идем в музей.

— Господин, — прохрипела женщина и покраснела, — консультация бесплатная, если это вас так волнует.

Атмосфера была близка к линчу. Покупатели окружили меня, их взгляды выражали презрение:

— И таким чудовищам разрешают делать детей!

Мать бросила трубку и более со мной не разговаривала. Аптекарша холодно процедила:

— Так завернуть вам эту гадость?

У меня хватило сил лишь на то, чтобы утвердительно кивнуть.

Если мне удастся выйти отсюда живым; дал я себе обет, — открою приют для котов.

Аптекарша устремила на меня взгляд, преисполненный ненависти, и предприняла последнюю попытку:

— Смотрите, какая здесь соска разболтанная, дырка вскоре расширится, и ребенок может захлебнуться…

Кровь хлынула мне в голову.

— Ничего, — процедил я сквозь зубы, — сделаем других.

Это была последняя капля. Из толпы вырвался человек средних лет с пеной на губах.

— Господин! — заорал он. — Я вас не знаю, понятия не имею, кто вы, но знаете ли вы, что эта несчастная бутылочка — для кормления животных?!

Мне пришлось опереться на прилавок, чтобы не упасть от потери чувств.

Я ощутил полное бессилие и слабость во всех органах. Все силы покинули меня. У человека есть грань, до которой он может оказывать сопротивление.

Хорошо, — прошептал я из последних сил, — дайте мне самую лучшую…

— Касса! — радостно закричала аптекарша — и воцарился мир. Это была «Суперфейркс» со шкалой и таблицами и с гарантией на два года. Она была устойчива к холоду, пожару, землетрясению и другим природным катаклизмам. С женой случился нервный припадок.

— Почему, — орала она, — почему ты купил самую дорогую?

— Я готов экономить на чем угодно, но не на котах!..

Кстати, какой идиот сказал, что коты могут пить из соски?

Приобрести весь мир за час

Однажды душу моей жены обуяла страсть, дремавшая в ней с детства.

— Давай сходим в новый супермаркет! Я хочу тебе показать, как делают покупки женщины, мужья которых способны обеспечить им минимум жизненных удобств.

Я проглотил скрытую обиду и достиг с женой четкой договоренности в том, что мы нанесем лишь визит вежливости без всяких расходов с нашей стороны. Я уже много слышал об этом кошмарном месте — бедные люди попадали в водоворот океана товаров и утопали в нем по самую макушку, до полного разорения. Поэтому я взял с жены четкий обет, что лихорадка приобретательства, столь характерная для домохозяек в наше бурное инфляционное время, нас не затянет.

— Ну как хочешь, — заметила она презрительно, — тогда сходим в супер без гроша. Если уж ты так боишься…

Ну, это другое дело. Мы выпотрошили карманы до последней монетки и предстали перед лицом нашего первенца Рафаэля, который своим младенческим инстинктом почувствовал, что его ожидает нечто выходящее за пределы обыденности. Он включил свою безостановочную сирену, так что нам пришлось взять его с собой. Не прошло и двух часов, как мы были у цели. По правде говоря, на нас произвели сильное впечатление блеск и сверкание этого дворца товаров и бросающаяся в глаза пестрота вещей, подмигивающих нам с перегруженных до предела усталости полок. Нечего скрывать, что наше продвижение было весьма медленным из-за толп, набившихся как… как…

— Сардины! — закричала жена и бросилась к столу, который окружило множество жаждущих женщин. Там было международное содружество сардин всех стран мира — Испании, Португалии, Югославии, Албании, Кипра, Хайфы. В масле, в соусе, в томате и в кефире. Жена стала прокладывать себе путь в толпе к этому морскому богатству и выудила одну банку норвежскую и одну помятую. И еще две. И еще одну.

— У нас почти нет сардин, — оправдывалась она, — почему бы не взять парочку, если мы уже здесь? Ведь здесь все так дешево…

— Но ведь у нас нет ни гроша…

Она потупила глаза:

— У меня случайно осталось несколько сотен…

Это было, без сомнения, низкое предательство.

Вот так они соблюдают соглашения! Она тут же схватила тележку, бросила туда десять коробок сардин и «Голд-сироп», бутылку шампуня. И тут ее будто током ударило:

— Где Рафи?!

Ребенок в процессе покупок исчез бесследно. Мы были в ужасе. Крошка, год с небольшим, под ногами бушующих толп! Нас объял жуткий страх, ведь он может укусить кого-нибудь, и будет жуткий скандал…

— Рафи! — кричали мы, объятые отчаянием. — Рафи!

— Отдел игрушек налево, — объяснили опытные продавцы, — продвигайтесь, пожалуйста…

Вдруг послышался оглушительный грохот, все здание наклонилось и содрогнулось. Мы вздохнули с облегчением. Нам стало ясно, что Рафи наткнулся на огромную гору консервов в конце зала, гору, составленную из пятисот коробок, до самого потолка. Бодрый ребенок вытащил коробку из основания пирамиды и виртуозно обрушил ее всю. Мы быстренько купили ему конфет, чтобы утешить ребенка. Купили ему также мед, швейцарский шоколад, голландское какао, индийский чай, растворимый кофе. Чтоб ребенок не плакал.

Купили ему также пачку отборного табака, чтоб успокоить ребенка окончательно. Мы вернулись с товаром к коляске, и выяснилось, что ошиблись.

Мы наткнулись в первую очередь на бутылку одеколона и двадцать кило свеклы…

— Это не наша тележка, — сказал я.

— Ну и что? — ответила жена.

Да, сделка получилась неплохая. Наша новая тележка была нагружена лучшими сырами, компотами в цветных банках, пластиковыми воротничками и сушеными абрикосами из сухой Японии.

— Замечательно, — сказала жена, — но как мы за все это заплатим?

— Случайно, — прошептал я, — я взял с собой немного денег.

Мы начали двигаться и попали в пробку, образовавшуюся из-за тяжелой дорожной аварии — столкновения двух перегруженных до предела тележек.

Начальство пыталось разнять двух разъяренных домохозяек. Каждая из них заявляла, что другая не включила сигнал поворота и это привело к аварии. Мы немного продвинулись к ним — я безумно люблю наблюдать драки…

— Рафи, — выкрикнула жена, — где ты! Рафи!..

Мы занялись лихорадочными поисками ребенка. Нашли мы его в отделе яиц… отделе яиц.

— Чей это ребенок?! — орал ответственный по яйцам в ужасе, стоя посреди кучи разбитых яиц. — Чей это хулиган?

— Гу-гу-гу, — отвечал Рафи, доколачивая гору яиц и глотая белок. Чтобы хоть как-то успокоить ребенка, мы купили ему стиральный порошок, чистящие жидкости для одежды и вернулись к нашей тележке. Выяснилось, что кто-то тем временем уложил в нее алкогольные напитки, щетки, кухонные принадлежности и пять кило соли.

Мы усадили охотника за яйцами в тележку ради безопасности магазина и, чтобы приободрить ребенка, купили ему бельгийскую деревянную лошадку и комнатные туфли для меня.

издала боевой клич жена странным голосом и двинула две наши перегруженные тележки к изобильному мясному отделу. Ее глаза горели, как два кусочка жира на огне, и я чувствовал некоторое приятное опьянение. Мы купили себе курицу, утку, баранину, печенку, колбасу, салями, копченую грудинку, говяжий язык, антилопятину, бизонину, рыбу, лосося, карпа, форель, рыбу-усача, кефаль, семгу, анчоусы, толстолобика, акулу, пророка Моисея и Александра Великого. И раков. И немного икры. И устриц. Потом купили компоты, варенье, кабачки, перец, зеленый лук, чеснок, сельдерей, капусту, тмин, укроп, фасоль, чечевицу, мак, лавровый лист, семечки, кукурузу, пшеницу, овес, капусту, цветную капусту, салат, шпинат, аспарагус, спаржу, цикорий, огурцы, кабачки, пластинки, клубнику, орехи, картошку, трубку, финики, зонтик, грейпфруты, лимоны, мандарины, этроги, лулавы, шапку, канарейку, дворец, оливковое дерево, кокосовую пальму, груши, авокадо, персики, кофе с молоком, вишню, алычу, аквариум, гранат, виноград, хлопок, шерсть, фиалки, майоран, лишай, деревья, анютины глазки, пуговицы, цветы, обезьяну, королеву ночи, кровь Маккавеев, губную помаду, шины, двуокись углерода, спутник, хлеб.

— Надо еще и это взять, — говорила жена время от времени, — здесь все так дешево.

Мы потащили шесть наших связанных тележек с видимым усилием. Последняя тележка в поезде шла неохотно, и мне пришлось подталкивать ее к кассе. По дороге мы взяли еще несколько стеклянных тарелочек, чтобы подложить под ножки пианино, когда оно у нас будет, резиновые носки для операций и свечи. Магазин уже, по-моему, закрыли. Я заметил на стене хорошенький выключатель и попытался его снять, но он был плотно приделан. Я попросил продавца, что стоял позади прилавка, помочь мне снять его.

— К сожалению, я не могу сдвинуться с места, — сказал он, — я продал свои брюки.

Я внимательно выслеживал добычу. Пока кассирша включала в счет доисторическую бумажную змею, жена купила микроскоп, термос и термостат. А я тем временем загрузил кубометр разных нейлоновых изделий.

Мы опасались, что вся эта мелочь обойдется нам в крупную сумму, но всего-то оказалось несколько тысяч с хвостиком. Помощники паковали наши вещи в большие пакеты со скоростью, достойной восхищения.

Вот только Рафи снова потерялся.

— Вы не видели маленького мальчика? — спросил я у упаковщиков.

— Блондин?

— Ага. Кусается.

— Вот он, — вскричал упаковщик и открыл один из пакетов. Рафи устроился там довольно удобно и пробовал зубную пасту. — Извините, мы не знали, что это ваш.

Нам тут же вернули за него деньги — 107.20 лир, и мы вышли из магазина. Два грузовика уже нас ожидали. Открываем лавку.

Антиквариат

Все началось с Хаси.

Хася, подруга моей женушки — заядлая охотница за антиквариатом.

В отличие от профессоров-археологов, она ведет охоту в магазинах антиквариата. В тот злополучный туманный день Хася прихватила с собой мою жену в очередной поход по антикварным магазинам. Женушка моя вернулась оттуда навеселе, в состоянии, вызвавшем мою озабоченность, и пнула ногой наш замечательный датский стол в столовой:

— Гадость! Антикварные вещи гораздо лучше! Теперь я покупаю только антиквариат! Я посвящаю жизнь антикварной мебели…

— Жена, но зачем же нам еще мебель, чего нам в доме не хватает?

— Атмосферы!

Мороз пробежал по моей спине. В процессе очередного обхода жена купила серебряный подсвечник из цинка и заявила, что теперь она будет зажигать по праздникам цветные свечи. Я поинтересовался — сколько стоит подсвечник?

— Это не подсвечник! Это канделябр тысяча восемьсот четырнадцатого года.

На следующий день она снова пошла в обход с Хасей и вернулась с низеньким стульчиком, в котором вместо сиденья были две полоски, от сидения предохраняющие. Выяснилось, что это «мебель в сельском стиле Рустик Оригинал», как сказала Хася. И это редкая вещь. Разумеется, редкая, подумал я, ведь такие вещи в магазин, как правило, не несут, а тащат сразу на помойку. Я спросил жену, зачем ей это нужно?

— Для красоты. Я сделаю из этого столик для косметики.

Это приобретение она нашла у Векслера. По ее словам, в стране всего-навсего три профессиональных торговца антиквариатом: Векслер, Йосеф Азизаву и молодой Бандури в Яффо, который умеет обновлять вещи, то есть превращать новые в старые. Эта тройка великих контролирует железной рукой все двадцать восемь предметов антиквариата в стране, переходящих из рук в руки, от продавца к продавцу, до бесконечности.

Ведь Государство Израиль — страна, очень бедная на антиквариат.

Ведь корабли с нелегальными эмигрантами и ковры-самолеты не привозили сюда мебель Людовика XIV, не говоря уже о XVI. Но если где-нибудь в стране и есть кусок бидермайера или ломоть барокко, то об этом знают все профессионалы, как, например, о знаменитом флорентийском комоде в Кирьят-Бялике…

— Все мои подруги просто помирают по этому комоду, — говорит жена с горящими глазами, — за него просят как минимум одиннадцать тысяч двести лир, но торговцы ждут, что цена упадет.

— А подруги?

— Они не знают адреса…

Адрес! В этом секрет всего бизнеса. Если у вас есть адрес, у вас есть антиквариат. Без адреса вы просто ничтожество, карлик. Настоящий агент по продаже антиквариата предпочтет умереть в страшных мучениях, чем выпустить из своих уст даже намек на адрес…

Никто не знает, к примеру, кто были прежние хозяева этих неаполитанских часов с маятником (1873), показывающих даже фазы Луны. Впрочем, они уже пятьдесят лет показывают одно и то же затмение, ибо некоторые шестеренки внутри выпали и теперь часы можно использовать только в качестве столика для косметики. И все же на подруг моей жены они производят сильное впечатление. Хася считает, что и хрустальная позолоченная клетка для орлов (1900) — просто замечательная. Молодой Бандури, который умеет обновлять, достал для моей жены в Яффо эту штуку — он выцарапал ее у одного репатрианта из Кении, который продал ее Азизаву через Векслера.

Тот же Йосеф Азизаву достал ей одну ножку от виндзорского оригинального стола (1611), потрясающую ножку, всеобъемлющую, с фигурной затейливой резьбой, радость для глаз, тяжелую как лишай.

— Жена, — прошептал я после того, как ушли грузчики, — зачем нам эта запчасть?

— На это так сразу, стоя на одной ноге, не ответишь… — сказала она.

Она, как выяснилось, надеется, что Азизаву достанет ей еще таких ног, и, когда их станет побольше, из них даже можно будет сделать столик для косметики. Наша квартира теперь переполнена атмосферой до самого потолка. Шагу нельзя сделать, чтобы не наткнуться на рассеянные повсюду остатки рококо. Время от времени звонит телефон, я поднимаю трубку, а на другом конце провода ее кладут. Я сразу понимаю, что это Векслер.

Посторонние люди слоняются по квартире и политурят мебель.

Когда женушка вертится ночью, мне ясно, что она мечтает о флорентийском комоде из Кирьят- Бялика.

— Такие сны частенько меня будят, — жалуется она.

Последней каплей для меня был комод бидермайер с красным мрамором (1022).

* * *

В то время у меня была уже аллергия на тяжелую поступь грузчиков на лестнице. На этот раз их шаги раздавались особенно гулко, и комод, который они притащили, был похож на индийское надгробие весом в пол-тонны. В порядке бакшиша они притащили также и складную полевую койку фельдмаршала Гинденбурга (1918), а в комоде я нашел хрустальный компас с магнитом эпохи Чинквеченто.

— Я не фельдмаршал, — проревел я, — и мне не нужно открывать Северный полюс! Зачем ты это все купила?!

— Поставим у моей кровати.

— А моя?!

Всегда она приобретает вещи по одной. Один стул, одно кресло, один комод.

Как будто у нас нет в доме двух кроватей, не считая складного Гинденбурга…

— Ладно, — оправдывалась жена смущенно, — я попрошу их, чтобы поискали мне пару к каждой вещи…

К Векслеру я пошел рано утром. На моем лице было решительное выражение. Я застал его в процессе внутренних перестановок, то есть он кидал одну антикварную вещь на другую, создавая полнейший беспорядок, ибо, как стало мне потом известно, чем больше беспорядка в настоящем магазине антиквариата, тем выше доверие покупателей…

Пока Векслер занимался внутренней реорганизацией бизнеса, я огляделся.

На стене висела карта страны, утыканная десятком флажков с надписями типа: «Табуретка эпохи Ренессанса», «Испанский гобелен (1602)» и, разумеется, в районе Хайфы — «Флорентийский комод». В районе северного Тель-Авива стоял черный (!) флажок «Новая хозяйка. Комод бидермайер, клетка Людовика XIII, полевая койка».

Кровь ударила мне в голову. Ведь это мы!

Из осторожности я представился как Цви Шамай Шейнмус. Векслер внимательно поглядел на меня, пролистал альбом фотографий на столе и произнес с приятной улыбкой:

— Как себя чувствует ножка стола?

— У нее все в порядке, — покраснел я.

Векслера обмануть невозможно. Векслер знает все.

Векслер — разведка.

— Как здоровье госпожи?

— Ей вообще-то не надо знать, что я здесь. Она должна сегодня быть у вас?

Векслер подошел к факсу и прочитал в листах, вылезающих из гудящего прибора: «Мадам Рекамье зашла к Азизаву десять минут тому назад и стоит у серванта».

— Оттуда она, разумеется, пойдет к Бандури, у него есть адрес серванта, — сделал Векслер обзор событий, — у нас есть пятьдесят минут до того, как она придет сюда. А в чем дело?

— Господин Векслер, я ликвидирую запасы.

— Чашечку кофе? Да, разумеется, вредно для здоровья держать антиквариат в одном и том же месте несколько месяцев. Я полагаю, вы еще никому не рассказывали о вашем решении?

— Только вам. Но я прошу привести покупателя, когда моей жены не будет дома.

Векслер снисходительно улыбнулся:

— Привести клиента по адресу? Это самоубийство. Пять лет тому назад мы брали кое-каких покупателей по адресам, где находится товар, но мы завязывали им глаза, а они все равно подглядывали через щелку. Адрес — это серьезно. Вы должны будете привезти весь товар сюда, на мой склад…

На столе зазвонил красный телефон. Векслер подошел к аппарату, а затем передвинул на карте флажок «Сервант» в район северного Тель-Авива. Мадам Рекамье как раз сейчас купила его.

* * *

Операция была организована превосходно.

Векслер позвонил в Яффо молодому Бандури, который умеет обновлять, и объявил о «ликвидации адреса». Бандури сообщил Азизаву, что у него есть свеженький покупатель — безумная миллионерша из Южной Америки.

В 12.00 я попрощался с женушкой, которая выходила на обход магазинов с выражением особой озабоченности, как будто что-то предчувствуя.

В 12.30 я распахнул двери настежь перед Векслером и тремя его глухонемыми грузчиками. Они увезли весь антиквариат к молодому Бандури в Яффо…

В 13.00 я был уже один в пустой квартире. Растянулся на диване (1961) и затянул веселую песенку, как будто только что избавился как минимум от подводной лодки.

В 13.30 я вдруг услышал знакомые тяжелые шаги грузчиков и опрометью бросился к двери… они несли обратно… рустик… винздор… сервант… все…

— Эфраим, — радостно сообщила жена, — мне просто фантастически повезло! Я нашла второй комод!

Войдя в квартиру и обнаружив, что комод по-прежнему один, мадам Рекамье горько разрыдалась:

— Все кругом мошенники! Азизаву сказал, что он купил все это у одной сумасшедшей миллионерши из Южной Америки… все мои сбережения пошли прахом… какие все сволочи…

Кровь бросилась мне в голову. Я знал, что одни и те же вещи совершают природный круговорот, но чтобы жена покупала их по адресу мужа…

Я обнял женушку.

— В порядке компенсации за то, что эти спекулянты нас обманули, — процедил я сквозь зубы, — мы немедленно отправляемся покупать флорентийский комод из Кирьят-Бялика…

* * *

Не место и не время раскрывать, как мы получили адрес. Об этом еще будут говорить в широких кругах ценителей антиквариата из поколения в поколение.

Хася сказала нам, будто Векслер подозревает, что моя женушка проникла ночью к нему в магазин, залезла в один из шкафов стиля ампир и там ей удалось подслушать разговор насчет комода. Всего лишь за тринадцать тысяч двести лир мы приобрели эту замечательную вещь, и теперь она стоит у нас в доме, перегруженном атмосферой, в качестве скромного столика для косметики.

Сегодня мы — самые известные в регионе собиратели антиквариата, и все радары и факсы направлены на нас. Позавчера Азизаву валялся у нас в ногах, вымаливая продать ему хоть что-нибудь, ибо с тех пор, как обрушился миф об адресах, продавцы антиквариата просто не могут работать. Но я ответил:

— Йосеф Азизаву! Комод останется у нас!

Наше флорентийское чудо совершенно изменило расстановку сил на фронте антиквариата и даже вызывает в нас некоторое чувство злорадства. Ведь из двадцати восьми предметов антиквариата в стране девять — у нас. А поскольку нет кругооборота товаров, то из-за нас торговля антиквариатом в стране парализована. Векслер и Азизаву так и не оправились от этого удара. Только молодой Бандури из Яффо еще как-то держится на плаву. Ведь он умеет обновлять.

Долгое ночное путешествие

Было десять с четвертью вечера. Папа с мамой ушли в кино и оставили ребенка на попечении опытной нянечки, госпожи Регины Флейшхакер. Рафи баловался в кровати и не засыпал. Тускло горела лампочка. За окном была безлунная ночь.

Ветер доносил из пустыни вой шакалов. Пролетали совы.

Опытная нянечка: В такой поздний час хорошие дети должны спать.

Рафи: А ты вообще некрасивая.

— Ты хочешь что-нибудь попить?

— Эскимо.

— После того как заснешь, получишь эскимо. Хочешь, расскажу тебе сказку, как вчера?

— Не надо сказку! Не надо!!

— Очень хорошая сказка. Красная Шапочка.

Рафи пытается убежать: Не надо красную! Аааааа!

Опытная нянечка (опираясь на свой богатый опыт): Тихо! Слушай внимательно! Жила была хорошенькая девочка, и звали ее Красная Шапочка.

— Почему?

— Потому, что она всегда носила красную шапочку.

— Эскимо.

— Завтра! И что же сделала маленькая Красная Шапочка? Она пошла к своей бабушке. А бабушка жила в большом лесу, как войдешь туда, так уж никогда не выйдешь! Там высокие до неба деревья, и темнота, ой какая темнота, какая жуткая и страшная темнота…

— Не нравятся мне такие разговоры.

— Каждый ребенок знает сказку про маленькую Красную Шапочку. Что скажут маленькие приятели, если узнают, что Рафи не хочет слушать сказку про Красную Шапочку?

— Не знаю.

— Вот видишь? И вот шла она, шла бедная Красная Шапочка по темному-темному лесу все дальше и дальше, ой как она боялась… в чем дело?

— Я уже хочу спать.

— Нельзя перебивать тетю посреди сказки. И вот она шла, шла, ой как же ей было страшно одной, и ее сердечко билось от страха как барабан, а сзади нее притаился за деревом ВОЛК!

Рафи (в ужасе): Почему волк? Зачем сразу волк? Не надо никакого волка!

— Но это же сказка, дурачок! У волка были огромные страшные зубы и огромные страшные глаза (открывает глаза до размеров тарелки), во-от такие!.. И вот такие страшные желтые зубы — рррр!

— Когда мама придет?

— И что же сделал злой волк? Он побежал к дому бабушки, подкрался к ее постели, раскрыл свою жуткую пасть и ААААМ! бабушку (взрыв, вещи летают по квартире), ррразорвал ее живьем!

Рафи выпрыгивает из кровати от ужаса и накрывает голову.

Опытная нянечка бросается вслед и гоняется за ним вокруг стола: Рафаэль! Вернись немедленно в кровать! Иначе я перестану рассказывать. Ну, ты знаешь, что сказала Красная Шапочка, когда увидела волка в постели бабушки? Она спросила… иди сюда!.. зачем тебе такие огромные глаза? (показывает размер суповой тарелки)?.. зачем тебе такой большой рот?..

Рафи бросается к окну и распахивает его: Спасите!

Опытная нянечка (закрывает окно и делает Рафи «ну ну ну!»): Волк запрыгивает в кровать и ААААМ!

Рафи: Мне нужно поговорить с моим адвокатом…

— И тут волк ррррастерзал Красную Шапочку на куски! РРРРР! РРРР!

Рафи заползает под кровать, прижимается к стенке и орет: Мамочка!

Опытная нянечка (лезет под кровать): И вдруг идет дядя охотник с большим ружьем и буммм! — убивает волка насовсем! Бабушка и Красная Шапочка вылезают из брюха волка целые и невредимые.

Рафи (высовывая голову): Это конец?

— Нет! Нет! Они кладут камни в брюхо злого волка… огромные камни…

Еще больше! Ужасные камни… страшные…

Рафи (сражаясь за свою жизнь): Тетя — бяка!

— И пфлацццц — бросают его в реку!

Рафи лезет на стенку.

— Ну, хорошая сказка?

Папа и мама возвращаются из кино: — Рафи, слезь с потолка немедленно! Что случилось, госпожа Флейшхакер?

— Ребенок сегодня очень нервный. Я хотела успокоить его сказкой.

Мамочка (поглаживая разом поседевшего Рафи): Большое спасибо, госпожа Флейшхакер! Просто не знаю, что бы мы делали без вас!

Вдали возникает благородная фигура Франкенштейна.

Грехи наши тяжкие

В этом году я, как человек очень медлительный, вложил судьбу моего первенца Рафи в руки его бабушки Гизелы и уехал с женой в отпуск.

Мы остановили свой выбор на семейной гостинице где-то на севере страны, на границе с врагом. Тихое скромное местечко, далекое от городской суеты, где нет музыки и бальных танцев, развлечений до утра, алкоголя — все это не для нас.

Я сразу же позвонил в это симпатичное место и заказал комнату для себя и жены.

— Вы приедете вместе? — спросили они.

— Конечно, что за вопрос.

И вот мы входим в гостиницу и предстаем пред регистратурой, заполняем щедрой рукой анкеты, но портье дает нам два ключа:

— Господин в комнате семнадцать, госпожа — в двести третьей.

— Да, но я просил один двухместный!

— Вы хотите вместе?

— Ну да, с женой.

Портье не спеша подошел к нашим чемоданам и посмотрел на наклейки.

О Господи — жена одолжила чемодан у моей тещи, и на нем, естественно, было написано «Гизела Шпиц». Портье вернулся за свою стойку и презрительно бросил:

— Ну ладно, только ради женщины — вот вам ключ от номера на двоих, «госпожа Кишон».

— Послушайте, — пробормотал я, — может, вы хотите посмотреть наши документы?

— Не нужно, — изрек он, — мы не такие уж аккуратисты. Это ваше личное дело…

Со смешанными чувствами мы вернулись в холл. Все взгляды были устремлены на нас, а рты — разинуты в издевательской «понимающей» улыбке. Только сейчас я обратил внимание, что на жене — вызывающее красное платье и каблуки туфель слишком высокие. Черт побери, этот лысый неотесанный толстяк с внешностью импортера или вроде того указывает на нас и шепчет что-то на ухо своей красотке блондинке с пышной прической. Гадость какая! Как не стыдно такой молоденькой девушке появляться в обществе рядом с таким старым истуканом, в то время как в стране немало молодых людей вроде меня! Она, верно, какая-нибудь «танцовщица» полусвета, способная полюбить даже такого старого урода, абсолютно непривлекательного, только за его деньги…

— Привет, Эфраим!

Это, оказывается, Киршнер-сын сидит в уголке, подмигивает и показывает пальцем у виска: «Псих».

Сам идиот. Моя жена весьма хороша на исходе лета. Чего они все от меня хотят? Обед вывел постояльцев из равновесия. Мы тихо и незаметно прошли к своему столу, но наши уши воспринимали обрывки фраз: «Оставил маленького сына с женой дома — эта толстовата, но говорят, что ему раз такие нравятся… живут в одном номере, будто так и надо… я знаком с его женой, потрясающая женщина, а он водится с этой девкой, кто поймет этих мужчин…»

Киршнер-сын вскочил нам навстречу, волоча за собой разодетую женщину с обручальным кольцом на пальце. Он представил ее как свою «сестру», а я познакомил его со своей женой. Он поцеловал ей руку с ехидной и одновременно приветливой улыбкой, а затем отозвал меня в сторону.

— Дома все в порядке, — с заговорщицким видом спросил он, — как дела у жены?

— Да ты же только что с ней разговаривал!

Он обхватил меня за талию и предложил пропустить стаканчик сливовицы в баре.

— Ты должен избавиться от этой стеснительности, — объяснял он, — сегодня это уже не считается изменой. Лето. Жарко. Все устали. Такие небольшие приключения помогают мужу преодолеть трудности, возникающие при общении с женой, все так делают, ничего страшного в этом нет, лично он, Киршнер, убежден, что, если бы моя жена узнала об этом, она бы меня простила…

— Но это моя жена!

Но он уже отстал от меня, и я вернулся к жене, а он — к своей «сестре».

Мужчины, уставившиеся было на мою жену, стали медленно и неохотно расползаться. Моя женушка вся сияла, и в глазах ее светилась весна.

Она рассказала мне, что один из здешних мужчин, очень приятной наружности, уговаривал ее «удрать от этого смешного типа» и перейти к нему в номер…

— Разумеется, я просто посмеялась над ним, — успокоила меня жена, — я к нему не пойду. У него большие уши.

— Только из-за этого? А то, что я — твой муж?

— Ой, правильно, я совсем забыла.

Толстый лысый импортер подскочил к нашему столу и представил нам свою чудо-блондинку:

— Знакомьтесь — это моя дочь.

Только из-за того, что он такой толстый, я не стал выставлять его на посмещище перед всеми этими ханжами. «Дочь»? Она вообще на него не похожа, у нее нет даже следов лысины…

— Познакомьтесь с моей подружкой, — сказал я, —

Это было началом новой эпохи семейных отношений. Моя женушка сразу же на диво изменилась. Если я пытался ее слегка обнять при всех, она отстранялась, утверждая, что ей нужно хранить свою честь. Однажды после ужина я попытался ущипнуть ее за щечку, чтобы появился румянец, но она резко скинула мою руку.

— Ты с ума сошел! — процедила она сквозь зубы. — Ты хочешь, чтобы они все окончательно убедились в том, что я — какая-нибудь девка? Тебе мало того, что о нас судачат на каждом углу…

Что говорить — она была права. Мне уже довелось слышать, что мы купались вечером обнаженными при свете луны в открытом море. Пошел слушок, что я приучаю ее к наркотикам и другим подобным вещам.

«Сестра» Киршнера-сына (кстати, ее видели «гуляющей» с «братом» в «ближайшей роще») — так вот, она рассказала нам, что народ нервничает из-за того, что муж моей женушки что-то заподозрил и бросился за ней в Цфат и нам пришлось в последнюю минуту сматывать удочки, опасаясь его гнева…

— Это правда? — допытывалась «сестра». — Ну пожалуйста, я никому не скажу…

— Не совсем, — ответил я, — ее муж действительно поехал в Цфат, но со своей домработницей.

Любовник домработницы (кстати, отец троих детей) погнался за нами и забрал свою подругу. Муж решил страшно отомстить, и с тех пор продолжается это ужасное преследование…

«Сестра» снова пообещала нам молчать, как семейная могила, и тут же побежала поговорить со знакомыми…

Через четверть часа нас подозвал портье и спросил с видимым отвращением:

— Может, все-таки вам пожить в отдельных номерах, формально?

— Нет, — ответил я, — только смерть разлучит нас!

Положение усложнилось по совершенно другой причине. Жена решила заказать праздничный ужин с французским шампанским в серебряном ведерке со льдом. А в конце недели она заявила, что ей срочно нужны дорогие украшения и шуба. Ну, как принято в таких случаях…

— Посмотри, какие подарки получила «дочь» лысого толстяка.

И тут случилось несчастье. В один прекрасный день с совершенно удушающей погодой в нашу гостиницу прибыл хайфский репортер, который всех здесь хорошо знал.

— Жуткое место, — заявил он после молниеносного осмотра гостиницы, — Киршнер-сын со своей сестрой, вы — с женой, а мировой судья — со своей дочкой-бактериологом. Как это вы ухитрились продержаться здесь в такой «чистой» атмосфере?

— Ну, ты мне будешь рассказывать, — ответил я.

Мы поникли, настроение наше упало до нуля.

Окружающие в одно мгновение превратились в скучных обывателей — жен и мужей.

Вскоре мы уехали домой. И что самое обидное — моя женушка утверждает, будто я изменял ей с ней же.

Цепная реакция

Однажды в знойный день я дремал у себя в кабинете, когда зазвонил телефон. Ну что я мог сделать? Поднял трубку:

— Алло! Кальман уже ушел?

— Какой Кальман?

— Идиот! — пробурчали на том конце провода и бросили трубку.

Я остался наедине со жгучей обидой. Почему он меня ненавидит? Что я ему сделал? И все это лишь из-за того, что я — не Кальман? Значит, всякий, кто не Кальман, — идиот? Я виноват, что он неправильно набрал номер?

Нет, если хотите знать, это он идиот! ОН, ОН!..

Кровь начала приливать к моей голове. Что он себе думает? Кто он такой вообще? А? Я поднял трубку и набрал случайный номер.

— Алло, — ответили мне.

— Что «алло»? Придурок!

На душе сразу полегчало. Жара на улице вроде стала полегче, хамсин в моей голове развеялся, давление упало. Так ему и надо, идиоту! Жизнь вернулась в нормальное русло. Но мой телефон снова зазвонил.

— Алло, — ответил я.

— Черт побери, это снова ты? — заорал тот, что просил Кальмана. — Осел!

Это вывело меня из равновесия. Я — осел?! Ну вы за это ответите!

Я набрал случайный номер, руководствуясь своей интуицией.

— Да! — ответил кто-то.

— Свинья, — обрушился я на него, — сволочь такая!

— Это Йоэль? — с надеждой в голосе спросил собеседник.

— Нет! — заорал я. — Ты плохо кончишь, придурок! Убирайся к чертовой матери немедленно!

Я уже завелся. Я тут же набрал другой номер. Собеседник получил от меня так, что он не забудет этого до конца жизни. Один из хулиганов, которым я звонил, пытался было протестовать, но я сказал ему:

— Как был ты тварью, так и остался!

Получилось неплохо! А что я могу сделать, если и меня ругают по телефону незнакомые?!

— Алло, — кричал я, — ты сам Кальман, грязный подлец!

Да, это был тот самый, я его по голосу узнал.

— Идиот, чтоб ты сдох! — прокричал я.

Я им еще покажу! Я без промедления набрал дюжину номеров наугад. Не прошло и четверти часа, как один из моих случайных собеседников («псих») уже вернулся ко мне и назвал меня лошадью на четырех ногах.

Телефон звонил весь вечер. Город пробудился. Да, мы — немного нервный народ. Климат, что поделаешь.

Чисто выбритое радио

Вообще-то соседями мы довольны. Грех жаловаться. Все они — люди благородные, и частота вещания их младенцев не превышает двести мегагерц на крик. В соседней квартире живут, как вы помните, Зелиги — Феликс и его жена Эрна, очень симпатичная пара приятного обхождения. Отношения у нас с ними совершенно нормальные. Каждый раз, встречаясь с ними на лестнице, мы останавливаемся и перекидываемся несколькими интеллектуальными фразами насчет общих проблем, например бесконечного мытья лестниц, шансов на установление мира в регионе в свете счетов за электричество и так далее. Ни разу не было между нами даже тени конфликта, каких-нибудь трений. Очень приятные люди эти Зелиги.

И что же?

Их невозможно вынести. Из-за их проклятого радио. Это просто ужас.

В шесть вечера Зелиг приходит усталый как черт, бросается к приемнику и включает его до невыносимой мощности. И не важно — музыка, заголовки новостей или шедевры литературы, главное — как можно громче, чтоб шум был просто невыносимым и доносился до каждого угла нашей квартиры.

Пустые стаканы у нас на полках танцуют рок круглые сутки, радиоактивная штукатурка падает с потолка, а наши щетки трясутся всем телом.

Интересно, что заставляет Зелига включать радио настолько тотально? Может, причина в его тяжелом детстве, когда его мать была нервной певицей в опере, и теперь ему этого не хватает?

Как же от этого защититься?

Мы с женой не раз ломали голову над этим. У моей женушки есть свободный доступ на кухню Эрны, и моя жена заявляет, что мы столкнулись с акустическим чудом. По ее мнению, уровень звука у нас выше, чем у них. Дело в том, что стены, разделяющие наши квартиры, настолько тонкие, что мы вынуждены выключать свет, когда раздеваемся, дабы Зелиги не увидели наших силуэтов на фоне стены. И разумеется, любой шепот усиливается жутким эхом до максимальной громкости. Так что положение наше — швах. С шести часов наше пребывание в квартире превращается в сплошной кошмар.

Что же делать?

Вначале возникла идея подойти к Зелигам и попросить их, чтобы они сделали радио потише. Но мы с порога отмели это предложение как нереальное, упрощенное и грубое. Невозможно просто так, ни с того ни с сего, нападать на культурных людей. Это бы омрачило наши отношения. Поэтому мы решили ограничиться намеками. Однажды я завел с Зелигом разговор на лестнице под оглушающий шум радио, как бы намекая ему, что мы можем оглохнуть, но он никак не отреагировал. (Мы слышали через стенку, как он говорил жене: «Этот идиот к тому же и совершенно глухой». Интересно, почему «к тому же»?) Моя жена несколько раз пожаловалась Эрне, что у нее болит голова из-за шума в доме, и получила от нее в подарок две затычки для ушей — сразу чувствуешь себя как в могиле.

Один инженер побывал у нас и сказал, что нет никакого смысла покрывать стены звукоизоляционным материалом, как в студиях звукозаписи, потому что шум входит через окна. Существует значительно более популярное решение — перенести квартиру в другую среду.

* * *

И случилось чудо.

В тот судьбоносный вечер мы собирались в театр. Жена взглянула на меня и сказала, вернее, проорала, чтобы перекричать радио:

— Как ты выглядишь? Побрейся!

У меня есть электробритва, хоть и старенькая, но тихая и приятная, как изолированная вилла в Рамат-Гане. Я начал бриться и вдруг услышал: в квартире Зелигов радио началоЯ выключил бритву — шум в приемнике прекратился. Включил — снова начался. Вдруг я услышал через стенку голос Зелига:

— Эрна, этот шум меня с ума сводит!

Понимаете?

* * *

Назавтра ровно в шесть я стоял с бритвой наизготовку. Феликс пришел, подошел как обычно к приемнику, включил. Я подождал минуту, затем воткнул штекер в розетку — и Четвертая симфония ля минор превратилась в трррр.

Феликс немного подождал в тщетной надежде, что «технические помехи» исчезнут, затем утратил остатки самообладания и закричал на ни в чем не повинный приемник:

— Замолчи, черт тебя подери!

Его голос звучал противно и резко, и я инстинктивно выдернул вилку из розетки.

Феликс выключил радио, грубым голосом позвал жену и сказал ей то, что услышали мои уши за стеной:

— Эрна, случилось что-то странное. Я закричал приемнику «Замолчи», и он прекратил шуметь…

— Ну конечно, ты переутомился. Сегодня не пойдешь играть в карты.

— Что я, ребенок, что ли? Это было в самом деле! Вот послушай!..

Он включил приемник, я представил себе, как они сидят там и ждут шума— тррр. Сперва я не включал бритву для усиления эффекта.

— Ерунда! — сказала Эрна. — Никакого шума нету.

— Когда я хочу показать, так нету, — пробурчал Зелиг и закричал приемнику разочарованно: — Ну, теперь ты молчишь?

Я воткнул штекер. ТРРРР.

— Действительно странно, — сказала Эрна, — я просто боюсь… скажи ему, чтоб прекратил.

— Прекрати, — прошептал Феликс Зелиг, дрожа всем телом, — пожалуйста.

Я вынул вилку из розетки.

Понимаете?

* * *

На следующий день по дороге домой я встретил Зелита у входа.

Выглядел он неважно, под глазами темные круги от недосыпания. Несколько лестничных пролетов мы посвятили безвозвратно ушедшей молодости, и вдруг он остановился и спросил:

— Вы верите в сверхприродные явления?

— Не бывает такого, а что?

— Я просто так.

— Был у меня дедушка, — развязал я язык, — который еще верил в такие вещи.

— Духи?

— Не только. Он себе вбил в голову, что у вещей есть душа. Это просто смешно — представляете, у стола, пишущей машинки, патефона Что с вами, господин Зелиг?!

— Нет… ничего…

— Дедушка утверждал, что его патефон его ненавидит. Вы слышали когда-нибудь такую глупость?

— Ну да. В ту страшную ночь мы нашли деда бездыханным возле патефона… пластинка еще вертелась…

— Простите, я себя плохо чувствую…

Мне пришлось довести его до двери, ибо ноги его не несли.

Я тут же бросился к ящику и вынул моего маленького электро-Хичкока.

Я устроился у стены. Феликс пропустил стаканчик коньяка и дрожащей рукой включил радио.

— Ты меня ненавидишь, — кричал измученный сосед.

Жена моя утверждала, что голос шел откуда-то снизу, то есть Зелиг стал на колени.

— Я знаю, что ты меня ненавидишь. Да?

ТРРРР. Я подержал штекер в розетке и вынул.

— Что мы тебе сделали плохого? — Это уже была госпожа Зелиг. — Чем мы тебе не угодили? Мы с тобой плохо обращаемся?

Трррр.

Зелиги были уже сломлены. Эрна сдавленным голосом обвиняла мужа в том, что он ел в пост Судного дня. Феликс же склонялся к мысли, что в этом году он голосовал за правительство и это зафиксировали там, наверху…

— Будь что будет, — рыдал Зелиг, — пощади!

Настало время решительных действий. Моя женушка вышла и постучала к Зелигам. События развивались с головокружительной быстротой.

Мне было хорошо слышно, как Зелиги в неописуемом ужасе объясняют моей жене, что они попали в сети сверхъестественных сил, преследующих их посредством радио. Выяснилось, что они всерьез подумывают о создании новой религии, основывающейся на предположении, что у вещей есть своя жизнь. Моя хитренькая женушка слушала с неослабевающим интересом.

— Может, — сказала она, — удастся найти общий язык с этой Силой?

— Попробуйте! Но мы ужасно боимся Ее.

Жена включила радио. Настал великий момент.

— О Божество, — заговорила жена, — ты меня слышишь? Дай знак.

Штекер внутрь. Тррр.

— О Божество! Дай знак! Ты хочешь, чтобы тебя чаще включали?

Молчание.

— А может, ты хочешь, чтобы Зелиги больше никогда не включали радио?

Штекер внутрь.

Штекер внутрь!

НУ?! Ну что это такое? Нет тррр! Проклятая машина не работает!

Испортилась! Именно сейчас! Шесть лет все было нормально… Господи!

— Божество, ты слышишь?! — повысила голос жена. — Я спрашиваю, хочешь ли ты, чтобы Зелиги не включали это проклятое радио?!

Я снова и снова втыкал штекер. Все напрасно. Я встряхивал бритву, стучал по ней, царапал. Все было напрасно. Я покрылся холодным потом.

А может, в самом деле… есть душа… у машин…

— Ну, где же твое тррр?! — завывала жена во весь голос. — Дай же нам знак, о Божество, что нужно не включать радио. Эфраим!

Да, это была серьезная ошибка. Зелиги выключили таинственный аппарат, и я почувствовал, что они начали косо посматривать на мою жену. Там, за стеной, наступила тишина. Жена вернулась домой вся красная от злости.

— Не получилось, — промямлил я, — ну что я мог сделать?

Она не разговаривала со мной двое суток. Я отдал капризную электробритву в срочный ремонт, о деньгах я не думал. Через пол-дня я забрал ее.

— Конденсатор сгорел, — сказал мастер, — я его заменил. Больше она не будет создавать помех для радио…

И с тех пор мы каждый день живем под оглушительные звуки радио, идущие от Зелигов. Может, и в самом деле есть душа у вещей, но чувства юмора у них точно нет.

Мышиная история

Однажды тропическим днем, вернее, в пол-четвертого ночи я проснулся от странного звука. Кто-то что-то грыз в районе одежного шкафа.

Женушка тоже проснулась, приподнялась на локте и перепуганно уставилась в темноту.

— Мышь! Она пришла из сада. Господи, что же делать?

— Теперь уже ничего. Может, к утру она нас покинет.

* * *

Она не ушла. Более того, утром мы нашли в шкафу две скатерти с обгрызенными диким зверем полями. Жену обуяла элементарная злость:

— Ужас! Нужно уничтожить ее немедленно!

* * *

Сказано — сделано. В полночь мы принялись за дело.

Сволочь принялась грызть стенки шкафа. Мы зажгли свет и бросились на спасение мебели с метлой наперевес и жутким страхом в глазах жены. Я распахнул шкаф и успел увидеть, как животное в панике бросилось наутек и скрылось между простынями на верхней полке. Я вынул простыни одну за другой, и за последней из них открылось жуткое зрелище — серая мышь забилась в угол шкафа и дрожала всем телом. У несчастной были длинные редкие усы и глаза как черные бусины.

— Какая хорошенькая, — сказала жена, прижимаясь ко мне в ужасе, — смотри, как она дрожит от страха. Не убивай ее, а выпусти в сад.

В свете последних указаний я протянул руку, чтобы схватить несчастную тварь за хвост, но она неверно поняла мои намерения и тут же скрылась среди полотенец. Тихим и приятным голосом я постарался объяснить маленькому существу, что у меня нет намерений убивать его, и с этими словами вытащил из шкафа полотенца. Когда все они были вынуты, скотина запряталась среди скатертей, а когда были вынуты и скатерти — она бросилась наутек из шкафа и забилась под диван.

— Идиотка, — прокричал я и бросил в нее швабру, — неужели ты не понимаешь, что я вовсе не хочу тебя трогать?

Мы сдвинули диван, и она побежала к книжному шкафу. Мы вынули из шкафа все книги в течение получаса (рекорд издательского дела)[1], но эта идиотка полезла на стену за гардеробом. За ней тянулся кровавый след, и я взревел как раненый тигр из-за того, что эта мышь никак не хочет понять, что ее жизни ничего не угрожает…

— Не убивай ее, — снова взмолилась женушка, — она такая хорошенькая…

— Ладно, — прокряхтел я, поднимая упавший шкаф, — я отдам ее в лабораторию для опытов в качестве подопытной мыши.

Мы отправились спать в три с четвертью, лишенные всяких сил. Мышь всю ночь что-то грызла в кресле.

* * *

Утром я проснулся от пронзительного крика. Жена стояла у кресла, указывая на дыру в бархате обивки.

— Сволочь такая, — кричала она, — немедленно вызывай специалистов и уничтожь ее!

Я направился в одну фирму, которая давала рекламу об уничтожении мышей под гарантию. Я описал наше отчаянное положение инженеру фирмы, однако он заявил, что они не уничтожают мышей поодиночке, а только целыми семействами.

Я сказал ему, что не собираюсь ради процветания их фирмы выращивать в доме целое поколение мышей, покинул их в гневе и купил в магазине металлоизделий мышеловку с самой сильной пружиной.

* * *

Жена выразила свое бурное негодование по поводу моих «варварских методов», но мне удалось ее убедить, что мышеловка — отечественного производства и в силу этого никого поймать не может. На этом основании жена согласилась инвестировать кусочек сыра и установить прибор посреди комнаты. Всю ночь мы не сомкнули глаз, прислушиваясь к шороху, который на этот раз исходил из ящика письменного стола…

Вдруг шум прекратился. Женушка издала вопль ужаса, я вскочил с постели с победным кличем. Сделав один шаг, я услышал «ккккк», и мышеловка изо всей силы захлопнулась на моем пальце ноги…

— Это не мышь, — простонал я, когда жена перевязывала рану, — это крыса!

Супруга широко улыбнулась — она проявляла большую заботу о жизни маленького существа, которое «делает лишь то, что предназначено ему природой».

* * *

И что же предназначено природой? Утром сидим мы за столом и видим, что нейлоновая скатерть превратилась в кружевную. Жена раскраснелась от гнева:

— Немедленно установи мышеловку, эта тварь не заслуживает к себе никакого уважения!

Я зарядил мышеловку и установил ее под одежным шкафом, дабы покончить с этим делом, а в поликлинике нам с женой сказали, что мы сами должны покрыть расходы по лечению…

— Нельзя убивать невинные существа, — выругала меня жена и наступила на мышеловку, сломав пружину. Ночью шорох доносился из кухонного шкафа…

* * *

— Она испортила весь рис, — сокрушалась жена, держа в руках остатки кулька. В ее глазах сверкала смертная ненависть. — Мышеловку! Немедленно!

Я сходил в магазин и попросил новую пружину. Запчастей к мышеловкам у них не было. Продавец предложил мне купить новую мышеловку, вынуть из нее пружину и вставить ее в старую. Я так и сделал и установил новое устройство в углу. Мало того, я еще и разбросал крошки сыра на пути к орудию казни, чтобы жертва нашла туда дорогу…

* * *

Ночь прошла в страшном напряжении. Мышь поселилась в письменном столе и с шумом жрала мои рукописи. Время от времени она прерывала это занятие, чтобы немного передохнуть, и наши сердца замирали…

— Если мышеловка ее убьет, я не знаю, что со мной будет, — угрожала жена во мраке ночи, — это же просто жестокое убийство! У нее такой носик симпатичный…

— Но она же вредит!

— Почему она? Может, как раз он?

Шорох, слава Богу, не прекращался ни на минуту.

* * *

Уснули мы часам к пяти утра, а когда проснулись, нам открылась жуткая картина. В углу стояла перевернутая мышеловка, а в ней… что-то… серенькое…

— Убийца! — закричала мне жена, и с тех пор мы не разговариваем. Но что самое удивительное: теперь мы просто не можем уснуть без привычного шороха в комнате. Это наказание за наши грехи. Где бы достать мышь напрокат?

Штокс

Вчера у нас лопнул кран на кухне, и из него забила вода. Поэтому я направился к сантехнику Штоксу. Дома у него была только жена, которая обещала передать мужу, чтобы зашел ко мне в обед.

Я ждал, но, поскольку он не появился, я направился к нему снова.

Дома была только жена, которая сказала, что муж куда-то ушел, и обещала передать ему, чтобы зашел вечером. Но он не пришел, поэтому я пришел к нему, но его дома не было. оставил ему записку, чтобы он пришел завтра утром. Наутро он не пришел, поэтому я пошел к нему и застал его на пороге. Он обещал, что придет к обеду, ровно в час. Я просил, чтобы он пришел в час тридцать, но он сказал, что может только в час. Я ждал его до трех. Затем пошел к нему спросить, почему он не пришел. Но дома была только жена и сказала, что она ему передаст, чтобы он пришел. Он не пришел, поэтому я пошел к нему вечером и застал его дома. Он сказал, что был очень занят все это время, но теперь отдохнет четверть часика и сразу же придет ко мне. Я ждал его два часа, он не пришел, и я пошел к нему, но его уже не было дома. Я ждал его до полуночи и дождался его возвращения. Он сказал, что не успел прийти, но утром придет в восемь. Я просил, чтобы он пришел в семь, но он сказал, что в семь невозможно, и мы договорились на семь тридцать. Он не пришел, поэтому в десять я пошел к нему, но дома была только жена, которая сказала, что передаст, и спросила, как меня зовут. В обед я увидел, что он не пришел, поэтому я пошел к нему. Он как раз обедал и сказал, что вот-вот придет. Пообедав, он сказал, что хочет немного вздремнуть, и пошел в спальню. Я ждал до шести, а потом жена сказала, что он ушел в три через кухню, но она ему передаст, что я его ждал. Я остался у них до вечера. Штокс вернулся в девять и сказал, что он забыл, что я его жду. Штокс, сказал я, вы хотите починить? Он сказал, что за вопрос, я же с этого живу. Мы договорились, что он придет утром в семь. В шесть я был у него, но он уже ушел в город — в армию на ежегодные сборы. Я пошел с ним, мы делали разные упражнения в военном лагере, а вечером вернулись домой, и он сказал, что только переоденется и придет. Он не пришел, и я пошел к нему, но дома была только жена, и она спросила меня — а в чем дело? Я сказал, что кран течет. Утром я купил пистолет и ждал возле дома Штокса до обеда. Он пришел, пообедал и пошел спать. Я спросил — не будет ли он возражать, если я привяжу к его ноге железную цепь? Он сказал, пожалуйста, почему бы и нет. И мы пошли ко мне. Перед входом ему удалось вынуть ногу из цепи, и он пустился наутек. Я стрелял ему вслед. Он отстреливался. Но у него кончились патроны. И тогда Штокс сдался и починил кран. Теперь кран снова течет.

Контакт? Есть контакт!

— Эфраим, — спросила меня жена, — я красивая?

— Да, а что? — спросил я.

Как выяснилось, с осени она пытается поднять весьма деликатную тему. Она, разумеется, знает, что ничего особенного из себя не представляет, но ни в коем случае не является и чем-то заурядным. Если бы не очки, полагает она, она вошла бы в ряд самых эффектных женщин высшего общества.

— Женщина в очках, — утверждает она, — это как засушенный цветок.

Ну и, разумеется, попалось ей на глаза объявление об изобретении века: контактные линзы. Это сейчас в моде. Размер всего пять миллиметров, вставляется прямо в глаз вместо так осложняющих жизнь очков, и человечество ничего не замечает, а она видит все. В общем, потрясающая штука, особенно для актеров, баскетболистов и незамужних близоруких женщин.

Одна манекенщица из Яффо, рассказывают жене лучшие подруги, училась вставлять контактные линзы всего несколько месяцев, и сегодня она уже разводится с одним миллионером из Южной Америки.

Ну, словом, все кругом рекомендуют контактные линзы. Долой старые и неудобные очки, врагов красивых глазок…

— У меня уже есть адрес специалиста, — говорит женушка, — пойдешь со мной?

— Я?

— А для кого же я хочу быть красивой?

Для меня. У специалиста в приемной было около тысячи клиентов, большинство из них с большим и интересным опытом по части контактных линз. Некоторые из клиентов привыкли к своим линзам до такой степени, что они уже не знают — есть ли у них в глазах линзы или нет. Скорей всего, они пришли к специалисту, чтобы это выяснить, для чего же еще? Один посетитель пришел специально, чтобы показать публике, с какой легкостью он вставляет крохотную линзу в глаз: он берет ее, кладет на кончик пальца и переносит прямо в раскрытый глаз — оп! Где же линза? Упала на пол! Разойдитесь все!! Никому не двигаться! Не двигаться!

Воспользовавшись суматохой, мы проникли в кабинет специалиста. Это был симпатичный молодой оптик, преисполненный энтузиазма и уверенности в себе, настоящий оптимист.

— Все просто, — объяснил он, — глаз постепенно привыкает к наличию чужеродного тела, и это тело становится интегральной частью здорового организма…

— Погодите, — спросил я, — через какое время?

— Ну… по-разному…

Специалист проделал с глазами моей жены несколько психосоматических анализов и сделал вывод, что ее глаза очень подходят к оптическому контакту. Он показал, как класть линзу на кончик пальца и как вынимать ее из глаза через шесть часов путем отведения века. Жена тяжело дышала, но ради красоты была готова на все. Всего лишь через неделю она получила в ходе короткой интимной церемонии пару персональных контактных линз в симпатичном пластиковом футлярчике в обмен на пригоршню израильских лир. В тот же день она начала тренировки с возрастающей сложностью упражнений по пользованию этими замечательными линзами: в первый день — четверть часа, во второй — двадцать минут, в третий…

Третий? Какой третий?

Вся проблема в нервах. Жена вымыла линзы как положено, положила одну из них на кончик пальца в соответствии с инструкциями и начала с особой осторожностью осуществлять приближение пальца к глазу таким жестом, будто бы она обвиняет свой глаз в чем-то. И что же случилось? По мере приближения к глазу палец увеличивался, увеличивался, как в кино, и в конце концов стал ужасающе огромным.

— Эфраим, я боюсь своего пальца…

— Ничего, — ответил я, — из-за высокого уровня расходов стоит продолжить.

Она воспрянула духом, самоотверженно скосила глаз в сторону пальца, и — оп! — в тот момент, когда палец прибыл в точку назначения, взгляд ушел в сторону, и линза прилепилась к заброшенному участку глазного белка. Моя женушка никогда не была снайпером. Пришлось добавить полчаса на то, чтобы линза изволила сдвинуться и перекатиться на свое законное место. Это было прекрасно! От очков осталось одно воспоминание, глаза сверкают натуральным блеском, ну просто чудо! Разумеется, были и свои недостатки, например голова жены оказалась парализована и склонилась на сторону, лицо обращено к небесам, подобно подсолнечнику (очень красивый цветок), и женушка ничего не видит сквозь опущенные ресницы и может смотреть только в одном направлении, ибо веки не движутся. Ах да, веки! Каждое движение жены, вплоть до шевеления пальцем на ноге, вызывает в глазу муки святой инквизиции. Поэтому жена сидит на пыточном стуле как замороженная в течение четверти часа, пока ее косящие глаза истекают слезами, и приговаривает:

— Господи! Только бы на этот раз продержаться!

По окончании времени, отведенного на первое занятие, она быстренько встает и вынимает линзы…

То есть пытается вынуть, но они совсем неплохо там устроились. Бедная женщина оттягивает веко в сторону, как ее учил молодой мошенник, оттягивает, оттягивает, и ничего не выходит…

— Ну что ты сидишь и смотришь? — набрасывается она на меня в панике, подобно пойманной мангусте. — Сделай же что-нибудь, сделай

Я тоже взволнован. Ведь она жертвует собой в конечном счете ради меня. Я дрожащей рукой нащупываю в ящике стола какой-нибудь подходящий инструмент, но нахожу только сломанные клещи, а она тем временем рыдает…

— Больно! — кричит она.

Я позвонил в «скорую».

— Спасите, — прорычал я в трубку, — контактные линзы упали в глаз моей жены, немедленно приезжайте!

— Господин, — холодно говорит «скорая», — идите к вашему оптику, ладно?

Я взвалил жену на плечи, усадил в машину, и мы помчались к специалисту. Он вынул линзу в течение секунды, с легкой улыбкой на губах.

— Для первого раза неплохо, — сказал он, — продолжайте постепенно в том же духе.

К тому же он дал жене в подарок маленькое резиновое устройство, похожее на помпу, которой пробивают заторы в канализации, только поменьше. Ее надо прижать к линзе, и тогда с помощью вакуума можно будет вынуть зрачок…

Жена вернулась домой разбитая и положила глаза в стакан. То есть наполнила стакан доверху особой болеутоляющей жидкостью и опустила туда глаза. Я бы никогда не смог предположить, что человеческий глаз способен выдержать такие условия. И теперь каждое утро жена, преодолевая отвращение и руководствуясь указаниями врача, героически надевает контактные линзы. Затем она медленно отходит от зеркала и мелкими шажками передвигается по комнате подобно улитке. При этом ее голова задрана кверху, и из застывших глаз бесконечным потоком льются слезы. И несчастная, с остекленевшими, как у рыбы, глазами, останавливается передо мной и игриво спрашивает:

— Угадай, надеты ли на мне сейчас линзы?

Она прочла в какой-то газете, что хорошо надетые контактные линзы невозможно обнаружить невооруженным глазом. Поэтому они так популярны. Наши друзья и знакомые, посещавшие нас в эти судьбоносные дни, никогда не забудут хрупкую фигурку моей женушки в тот момент, когда она мужественно пытается пересечь комнату, обливаясь горькими слезами, как древнегреческая Электра в развитой стадии, и шепча иссушенными губами:

— Не могу больше… не могу…

Несчастная согнулась в три погибели. Ее раскосые от линз глаза теперь постоянно опухшие от слез, носик стал фиолетовым, и вся она как-то сжалась. По сравнению с тем, что ей довелось вынести, полицейское расследование — это детские игры. Упражнения становились день ото дня все дольше, но всякий раз приходилось бежать к молодому окулисту, чтобы он вынул линзы, ибо помпочку использовать было невозможно. Один-единственный раз жена попыталась ею воспользоваться, прижала ее к линзе, создался вакуум, и — оп! — она чуть не вынула глаз целиком. Из моего сердца никогда не изгладится воспоминание о том вторнике, когда женушка появилась на пороге бледная и трясущаяся всем телом:

— Левая линза попала за глаз, в мозг…

Молодой оптик заявил, что такого не может быть, ибо глаз сзади — герметически закрытая конструкция. Он сказал, что она просто потеряла линзу.

Но жена это активно отрицала, как и любая женщина на ее месте:

— Я искала по всему дому, даже на лестнице, — рыдала несчастная, — и я знаю, что линза в голове, позади глаза…

Она даже слышала, как линза гремит там и перекатывается между стенками. Я лично не очень-то в это верил и склонен был доверять объяснению специалиста, ибо оно основано на научных опытах, кроме того, я сам старательно наступил на потерянную линзу, валявшуюся в холле. Я взял измученную головку жены в свои теплые ладони.

— Такова уж воля Господа, дочь моя, направь стопы свои к дому своему и надень на глаза очки свои, что были у тебя…

Таков был конец постепенных упражнений в ношении линз: первый день — четверть часа, второй — десять минут, а в конце недели — очки. Но несмотря на все, мы не отказались от линз окончательно. Порой мы видим на разных вечеринках благородных людей вообще без очков, и можно смело биться об заклад, что они носят контактные линзы. Если они не наткнутся на шкаф, впечатление создается сильное, и народ видит совершенно ясно, что линз почти не заметно.

Признаться, многие из хороших друзей жены уже успели посетить нашего оптика в силу вышеуказанного сильного впечатления и наших горячих рекомендаций. Пусть все идут к нему толпами, сейчас это модно. Контактные линзы.

Сама моя женушка, чтоб не сглазить, выздоровела окончательно.

И ее необыкновенная красота вернулась к ней. Она стала даже выше на несколько сантиметров, нет, серьезно, чтоб я так жил.

Пасхальное чудо

Думаю, пришло время посвящать моего сына Рафаэля в особенности национальных праздников. Ребенок внимательно наблюдает все происходящее вокруг, и вскоре он перейдет из детского сада добренькой воспитательницы в муниципальный детсад. Рафи достаточно развит для своих лет, обладает хорошим логическим мышлением. Вот и сейчас ему не сидится на месте, он играет в футбол перед домом. Я зову его по-отечески. Ребенок сразу же приходит. Я даю ему жевательную резинку и спрашиваю:

— Рафаэль, что ты знаешь о празднике Песах?

— В Песах не ходят в сад.

— А почему?

— Когда евреи вышли из Египта, то не ходили в сад. Вот и сейчас не ходят.

Вот так вот. Ответ оригинальный и логичный до предела. Ребенок отвечает правильно составленным предложением. Когда евреи вышли из Египта, то в сад не ходили. Значит, и сейчас не ходят. Видимо, что-то он там учит у доброй воспитательницы.

— Папа, а почему, когда евреи вышли из Египта, не ходили в сад?

Я бы, разумеется, мог легко это объяснить, но ребенок сам должен это выяснить — почему евреи не ходили в сад, когда вышли из Египта.

— Рафаэль, думай!

Он думает.

— Когда евреи вышли из Египта, не ходили в сад, потому что египтяне хотели забрать детей.

Я тепло обнял ребенка. Пять лет всего, а надо же! Надо будет как-нибудь цветы принести воспитательнице.

— Они хотели забрать и Моисея, — продолжает ребенок, — но его мама положила его в корзинку, и дочь царя царица Эстер нашла его. Пурим, Пурим, это праздник всех евреев, сделаем трещотками трах-тах-тах…

Да, что-то много песен они там учат в саду.

— Рафаэль, когда евреи вышли из Египта, еще не было Пурима. Они, бедные, работали как проклятые.

Ребенок задумывается. В его сознании завязываются первые понятия. В этом есть что-то очень милое, трогающее сердце.

— Папа, а Трумпельдор — так он герой?

Интересные ассоциации у ребенка. Но не совсем верные.

— Мы сейчас не говорим о Трумпельдоре. Вопрос в том, что делали евреи, когда узнали, что у них хотят забрать детей?

— Они не водили их в сад, да?

— Не водили.

— Так они их спрятали.

— А где?

— В кладовке. Под кроватью. Дети переоделись. У меня борода до колен, у меня длиннющие усы, кругом праздник и веселье, сукка, сукка, тря-ля-ля…

Да, по-моему, они даже слишком много песен учат в саду.

— Давай вернемся к Песаху. Что ели евреи, когда вышли из Египта?

— Уши Амана.

— Нет.

— Да!

— Ну хорошо, а еще что они ели?

— Мацу. Когда они вышли из Египта, не ходили в сад, не могли варить еду, так покупали мацу.

— Не покупали. Выпекали.

— Выпекали из теста птичек! Лети, лети, птичка, ля-ля-ля!

Немного странный ребенок. Но что вы хотите от ребенка четырех с половиной лет?

— Папа, а правда, что арабы хотели убить всех евреев и Моисей сделал фокус-покус и они все утонули в море?

— Правильно. Моисей делал чудеса.

— Да, он положил листик под ногу фараона, и листик под руку, и листик под голову и сказал ему держать и потом отлупил его, дал ему десять ударов.

— Это были другие удары — удары судьбы… Когда евреи ушли из Египта и не ходили в сад, была тьма египетская…

— Я знаю, знаю! Бог сделал темноту, и египтяне ничего не видели и бумм — стукнулись о стенку. А евреи видели в темноте, потому что у них были ханукальные свечи, Ханука, Ханука, свечи горели восемь дней без масла, Ханука, Ханука, расскажи-ка нам стишок, как-то раз в Иерусалим греки сразу все пришли, ля-ля-ля, ля-ля-ля, здесь была большая беда…

Ребенок просит волчок.

— Но ведь сейчас не время волчков!

— А Трумпельдор был царь?

Я все время чувствовал, что Трумпельдор должен вернуться. Надо будет поговорить с этой воспитательницей с глазу на глаз. Есть же какие-то рамки. Вместо того чтобы прививать трехлетнему ребенку какие-то элементарные понятия, ему забивают голову инфантильными песенками. К примеру, что общего между Песахом — праздником свободы и раз, два, три, я — Ахашверош, у меня золотая палочка и на голове корона? Ребенок не знает ничего, одни песни у него в голове…

— Все мы сыны Израиля, — напеваю я, чтобы выплеснуть гнев, — вышли мы все из Египта, дети еврейской семьи, Песах, Песах! Так вышли мы из Египта, так, так, так, из Египта. Так, так, так…

Ребенок смотрит на меня со смешанными чувствами. Ладно, дам ему завтра волчок, но небольшой.

— Папа, — переходит ребенок к сути дела, — а правда, что пришло много египтян и евреи всех их победили и они утонули в море, а евреи не утонули?

Слава Богу. В конце концов.

— И тогда пришел лев.

— Какой еще лев?

— Лев рычал, но Бар-Кохба его победил. Флаг свободы в руке, и весь народ аплодировал, Бар-Кохба — ура, ура, ура!

— Пророк Моисей…

— И Моисей, да! Фараон утонул в море, Моисей победил всех арабов в темноте, лягушки, работать заставляли, цветочки собирать, плети венок к цветку цветок, Трумпельдор герой…

— Рафи!

— Вертись, вертись, волчок, изгнали греков из Иерусалима, а что такое изгнали, папа? Нет, я уже знаю! Мы — Макаби, выше флаг, мы сражались с врагами и победили, выше флаг, День независимости, идут израильские солдаты, мы — Макаби, выше флаг, «Макаби» победил…

— Неееет!

— «Макаби» Тель-Авив!

— Вон!

Рафи убегает приободренный. Я слышу, как он говорит Дорону:

— Мой папа победил льва.

В этих красивых песнях бывают ложные понятия.

Деревья расцветают, и солнышко сияет, и все птички поют, и на праздник все идут, Ту-би-шват уже пришел, праздник деревьев, черт бы его побрал. Кажется, я начинаю понимать, почему евреи не ходили в сад, когда вышли из Египта.

Серебряная краска

В любой момент жизни или смерти главное — сила духа.

Есть у нас в ванной старенький, но опытный нефтяной котел, и каждый раз, когда погода начинает бушевать из-за метеорологов, ураган проникает в трубу нашего котла и переворачивает там все, копоть выходит в ванную, и все становится черным-черно. Подобное случалось и в эти тропические дни.

Моя женушка частенько жалуется, что наш котел давно утратил свою природную серебряную окраску, и поэтому у меня возникло желание удивить жену и покрасить котел заново к празднику Песах.

* * *

Я не стал доверять эту работу профессиональным малярам, потому что эти бандиты могут упрямо затребовать астрономические суммы за покраску одного-единственного котла средних размеров. Я просто пошел в соответствующий магазин и купил огромную банку алюминиевой краски, стойкой к огню, производства кибуца Гиват-Тушия, что в переводе означает «Холм Находчивости». Купил также и кисть, широковолосную и легкую в хватке.

И вот, одним чудесным утром, когда жена ушла зарабатывать деньги на уплату налогов, я открыл банку, размешал хорошенько блестящую жидкость и решил покрасить закопченные трубы котла. Результат был просто прекрасным: котел покрывал слой сверкающей краски без всяких пробелов, замечательного одинаково ровного цвета. Краска покрыла все потеки грязи и шероховатости. И теперь я заявляю, что каждый человек со средним и выше среднего образованием способен самостоятельно красить благодаря этой алюминиевой краске, которая просто сама размазывается. И после этого вы будете себя чувствовать как царь Давид над всем Израилем. Я рекомендую как-нибудь заняться этим всем моим друзьям. Попробуйте это однажды, и вы больше никакой другой краски не захотите.

Удовольствие от покраски в моем сердце было столь велико, что я больше не мог сидеть сложа руки и ждать, пока «высохнет первый слой», как пишут эти бюрократы на банке с краской. Я тут же стал наносить на котел следующий слой, а потом и третий, для гарантии. Я заметил, что и краны очень потерты и изношены, и тут же вернул несколькими взмахами кисти цвет, утраченный ими в молодости. Затем я задумался о жизни и сказал себе: «Руки мои уже запятнаны свежей краской, и коробка открыта. Не использовать ли нам имеющееся у нас время для наведения порядка кое-где, в тех уголках квартиры, которые требуют ремонта?»

Предаваясь этим размышлениям, я обходил свое жилище, простирая длань свою в нужных местах, и покрасил серебром две ручки дверные изношенные, и краны кухонные, и три молочные кастрюли алюминиевые (и стали они как новенькие), и вазоны с кактусами на окне моем, и почки кактусов, и еще несколько мелких вещей, как-то: ложку для обуви, пепельницу, две табуретки и кухонный столик. На этом я действительно решил закончить, но почувствовал во всех четырехстах восьмидесяти шести[2] частях тела стремление к серебру — этому проклятию человечества, и уже не мог ему противостоять. И я потащил эту бандуру на балкон и посеребрил там все карнизы и цепочки, несмотря на то что эти действия свидетельствовали о некотором поражении моей нервной системы. Однако в эти минуты я уже не мог контролировать свои инстинкты, и в силу того, что со свежевыкрашенного велосипеда капли падали на пол, пришлось покрасить весь пол балкона, после чего у меня возникла мысль разбить некоторую монотонность полов квартиры путем их окраски наподобие доски для шахмат, самой популярной игры в истории человечества…

* * *

Закончив эту работу, я было сказал себе «хватит», но, пройдя в ванную для нанесения дополнительного слоя на котел, я подумал, что нет никакого смысла останавливаться на двух дверных ручках, и в силу этого уделил внимание и рамочкам для картин, а также исправил репродукцию Моны Лизы, переодев ее в вечернее серебряное платье, которое значительно лучше подходило к ее таинственной улыбке, чем те тряпки, которые были на ней до того. Во время покраски радиоприемника я обратил внимание, что на обуви появились какие-то серебряные пятнышки, и решил эту проблему, быстренько выкрасив всю обувь. Она стала выглядеть прекрасно, и я не удивлюсь, если в скором времени инициативные бизнесмены откроют с привлечением иностранного капитала производство алюминиевой обуви наряду с пошивом черных костюмов. После того как я разделался с переплетами словарей, я хотел было прекратить, но мой взгляд упал на люстру, и я тут же притащил лестницу (глупая штука, вы будете клясться, что она из алюминия, а она на самом-то деле деревянная!) и, стоя на лестнице, занимался люстрой и даже лампочками и оттуда, с высоты, пролил немного краски на афганский ковер, и, к моему приятному удивлению, выяснилось, что ткань ковра прекрасно впитывает краску, что свидетельствует о вполне приличном уровне кибуцной промышленности.

* * *

На этом этапе исправления ошибок природы я нанес серебряную краску также на одежный шкаф, открыл его и покрасил все нейлоновые одежные чехлы жены, несколько галстуков и в конечном счете превратил лисью шубу своей свекрови в серебристую. Затем я с диким криком ворвался в сад и покрасил ограду, ветки деревьев, листья на них и цветы ноготки. Когда я наносил второй слой краски на ставни, пришел почтальон, и я придал немного седины его волосам, ибо его прежний вид не внушал мне уважения, но он не понял моих намерений и удрал в полуденную мглу с диким криком, как обычно.

В полдень, когда я приводил стены в соответствие с общим цветом квартиры, открылась дверь и на пороге появилась женушка:

— Извините, я думала, что это моя квартира…

Она собиралась было повернуться и уйти, но я остановил ее и разъяснил, что это я, ее муж, и что все это — сюрприз к празднику Песах, но она не прониклась, а хотела собирать свои вещи, чтобы уйти в гостиницу, пока раввинат будет решать вопрос развода. Но тут выяснилось, что никаких вещей она собрать не может, поскольку все чемоданы посеребрены. Женушка начала рыдать, а я тихонько, проявляя такт, красил ее ногти серебром.

Стойкий Амир

Вообще-то я стараюсь не использовать свои книги в целях семейной пропаганды. Ну кому в конечном счете интересно, что происходит у нас дома. Но радует тот факт, что Амир — брат общепризнанного вундеркинда Рафи, этот младенец идеального сложения, превосходит по уровню схватывания, по мнению врачей, на тридцать — тридцать пять процентов сыновей читателей. Кроме того, он красив, как царь Давид, в особенности если принять в расчет его огненно-красные волосы. Отмечу также, что в возрасте всего-навсего семи месяцев (!), когда другие дети еще даже ползать не умеют, он, наш Амир, из-за этого уже плакал.

Все это очень радует, но ни в коем случае не представляет общественного интереса.

Тем не менее о том, что недавно произошло, я не могу умолчать.

Ребенок стоял.

И не просто стоял. Каждый ребенок в конечном счете иногда стоит, но он, Амир, стоял! Это случилось неожиданно, в 5:10 вечера, когда мы услышали нечто вроде дикого победного клича, раздававшегося из детской.

Мы побежали к Амиру и чуть не свалились — ребенок держится за поручни оградки и стоит на обеих ногах, как будто в синагоге. Нашей радости не было конца.

— Замечательно! — закричали мы, чтобы приободрить ребенка. — Давай, Амир, браво! Еще разок!..

Еще разок он не мог. Нет, он обучается с огромной скоростью, то есть умеет, не слишком отставая от других детей его возраста, держаться за поручни загончика и вставать, но почему-то сесть снова он не способен. А так как стоять целый день он не может, он заимел привычку звать на помощь из всех сил, чтобы его усадили обратно.

Но этот ребенок любит стоять, очень любит. Примерно семьдесят раз в день из детской доносится:

— Па-па, па-па!..

Он меня зовет на помощь, своего отца, породившего его. Есть в этом что-то трогательное. Его мать (кстати, моя жена) кудахчет вокруг него целый день, как индейская курица, забавляет его различными пуци-муци, тогда как я почти его не вижу в силу перегруженности своей плодотворной литературной работой. И тем не менее, ребенок все же унаследовал замечательные инстинкты, своим первобытным чутьем, всеми своими четырьмястами восьмьюдесятью шестью частями тела он ощущает, что есть человек, на которого он действительно может положиться. Поэтому каждый раз, когда он встает и не может сесть, он кричит:

— Па-па! Па-па!

И папа приходит. В каком бы состоянии я ни был, в вертикальном или горизонтальном, но когда сын зовет, я бросаюсь и оказываю ему необходимую помощь. Кстати, в этом есть нечто подрывающее авторитет жены — я чувствую себя не очень удобно, когда плод ее чрева столь явно и однозначно предпочитает меня. Но слава Богу, она — девушка интеллигентная и старается, видно по всему, не смущать нас знаками ревности. Более того, она всячески благословляет меня всякий раз, когда я вскакиваю по крику Амира, чтобы его усадить:

— Ничего, Эфраим, не обращай внимания, главное, что он любит тебя, и все.

Единственная во всем этом неприятность та, что надо же и спать иногда, разве нет?

Пока любимый ребенок, который научился вставать, но не научился садиться, зовет меня в дневные часы приема населения, я подхожу к нему и отрываю его от поручней без всяких жалоб и нареканий. Однако, когда это явление стало регулярно повторяться и ночью, я ощутил некоторую нервозность. Мне ведь нужно как минимум три часа сна в сутки, иначе я начинаю заикаться. Но этот маленький подлец, по-видимому, с этим смириться не желает. В ту незабываемую ночь дежурства я встал с постели раз тридцать, дабы отреагировать на призывы моего стоящего сына:

— Па-па!..

Моя женушка спала в тот период времени здоровым сном, и лишь изредка легкая ободряющая и полная понимания улыбка озаряла ее спокойное лицо под крики младенца. Я на нее не сердился, ведь сын звал а не ее. Однако во всем этом был некий материал для размышления: я, человек уже немолодой и загруженный подневольным трудом, должен вскакивать и бегать туда-сюда между моей кроватью и обиталищем этого маленького зануды, в то время как в пределах досягаемости спокойно спит профессиональная мать!..

Говоря по правде, и с Амиром что-то не в порядке. Ну, прежде всего он уже давно должен был научиться садиться сам, как каждый ребенок в столь зрелом возрасте. Кроме того, некрасиво с его стороны так явно игнорировать собственную мать, которая заботится о нем с преданностью и любовью и кормит разными вкусностями. Он, кстати, рыжий, этот ребенок.

— Амир, — сказал я ему как-то, когда жена подзадержалась в парикмахерской, — не нужно все время вопить «папа!». Кричи «мама». Мама, ты слышишь? Мама, мама, мама! Мама! Мама! Маааааа-мааааа!

Надо сказать, ребенок оказался на редкость понятливый, а жена пробыла в парикмахерской довольно-таки долго. Я никогда не забуду ту историческую полночь, когда я вдруг услышал из детской ясно и отчетливо:

— Ма-ма! Ма-ма!

Я простер десницу и воззвал к супруге:

— Мать семейства! Сын твой стоит!

Она навострила уши, восприняла мое сообщение и соскользнула с постели с выражением удивления, смешанного с некоторой дозой паники. Вернувшись с церемонии усаживания, она бросила на меня нехороший взгляд, но не проронила ни слова.

— Прислушивайся, дочь моя, — прошептал я ей с чувством, — он может вызвать тебя снова!

Так и случилось. В последующие недели я отдыхал просто прекрасно, тогда как жена превратилась в комок нервов. В конце концов, она поняла свое предназначение и постепенно, в ходе нескольких интенсивых сеансов, постигла, в чем подлинный смысл материнства. Все возвратилось к естественному ходу вещей. Мать в любом случае — мать, черт побери. И теперь она встает по ночам как миленькая, и мне кажется, что она даже побила рекорд той ночи моего дежурства, превысив его на несколько бросков.

— Я действительно рад, что ребенок вспомнил о матери, — сказал я жене, у которой теперь постоянно слипаются глаза, — это все же гораздо естественней…

— Конечно!

Мое блаженство закончилось довольно быстро, однажды в пять утра.

— Эфраим, — сказала жена, — это тебя!

Я настораживаюсь и слышу совершенно отчетливо:

— Па-па! Па-па!

Мяч вернулся на мою половину поля, Амир снова в моем распоряжении. Жуткое подозрение зародилось в моем сердце, но я отогнал эти мысли.

Я усадил Амира в загончике, и вернулся, и снова усадил от всей души, а в темноте квартиры сверкали, как угольки, глаза жены. Она — мать семейства с большими полномочиями. Я убежден, что она с коварством, свойственным всем женщинам, пока меня не было дома, подучила нашего сына повторять:

— Папа! Папа! Папааааааа!..

Нечего удивляться, что наше общее чадо не может на данной стадии четко сформулировать свою позицию. В конечном счете, ему придется рано или поздно определиться в политике нашего населения. Мать или я, один из нас должен уйти. Я имею в виду — в детскую.

Гадость и радость

Тот день начался как все дни текущего года. Облачность была средняя до приятной, Средиземное море — тихим. На первый взгляд — никаких изменений на горизонте. Но в полдень у нашего дома остановился большой грузовик и из него вышел старичок. Это был не кто иной, как Морис, мой дядя со стороны жены.

— Я слышал, что вы переехали в новый дом, так я привез вам в подарок картину маслом…

С этими словами он дал знак, и двое здоровенных грузчиков втащили к нам дар. Мы были чрезвычайно растроганы. Старик Морис — это богатство семьи моей жены, моего бесценного сокровища. Дядя Морис обладает большим влиянием во влиятельных кругах. Хотя он немного опоздал со своим подарком, его визит считается большой честью. Сама картина простиралась на четыре квадратных метра, была она в золоченой готико-эротической раме и имела отношение к бытию народа нашего.

Справа было видно еврейское местечко, частью — в рассеянии, частью — в кошмарных снах, вокруг был потрясающий пейзаж с изобилием воды, и неба, и свежих облаков, а наверху — солнце в натуральную величину, внизу — козы и коровы, а по дороге шел себе рабби с двумя книгами Торы в руках, в сопровождении ешиботников и нескольких отличившихся в изучении Торы, и один юноша, что уже созрел и готовится к бар-мицве. В дополнение ко всему этому — мельница, музыканты, луна, свадьба и работающие матери, полощущие белье в реке. Слева было большое море с дополнением в виде рыбацких сетей и парусника, а на общем фоне вдали — птички и Америка. Словом, такого ужаса я в жизни еще не видел. И все это — довольно грубо, в неопримитивистском стиле, в здоровой гамме техниколора, в цветах ярких и сильных, как дикие быки.

— Замечательно, — сказали мы Морису, — но это уже слишком большой дар с вашей стороны.

— Глупости, я уже пожилой и не смогу взять с собой в могилу всю свою коллекцию…

После того как Морис — дядя только лишь со стороны моей жены — ушел, мы уселись напротив этой многогранной художественной жути, и дух уныния еврейской трагедии объял нас. Будто вся квартира заполнилась козами, облаками и маленькими учениками ешив. Мы искали имя бандита под картиной, но подпись преступника тактично была полностью стерта. Я выдвинул идею сжечь эту гадость без промедления, но женушка обратила внимание на известную чувствительность пожилых родственников.

— Морис ни за что не простит нам такой обиды, — заявила она.

Во всяком случае, мы решили, что человеческому глазу смотреть на это невозможно, в силу чего я утащил эту мерзость на балкон и установил намазанной краской стороной к стенке…

С течением времени вся эта история забылась. Человеку свойственно забывать, тем более что картина не была такой уж ужасной. Мало-помалу мы привыкли к виду торчащего на балконе холста, и даже ползущие лозовидные растения стали инстинктивно его покрывать…

Однако порой жена вставала по ночам с постели и шептала в ночной мгле:

— Что же будет, если Морис снова нас навестит?

— Не навестит, — отвечал я сквозь сон, — с чего бы вдруг ему нас навещать?

* * *

Этот день не сотрется из нашей памяти до конца жизни.

Мы заканчивали обед, и вдруг раздался звонок. Я подошел к двери.

Вошел Морис. Картина мирно дремала на балконе лицом к стенке. Жена сидит внутри и ест пудинг. Морис здесь.

— Как дела? — любезно спросил дядя жены и сделал шаг навстречу своей судьбе. В эту минуту нужно было понять и меня — у меня появилось навязчивое желание удрать через открытую дверь и исчезнуть в густом тумане. Однако в этот момент в двери появилось бледное лицо жены. Она прохрипела:

— Извините, мне нужно немного навести порядок… поговорите пока…

Мы стали посреди гостиной и пока поговорили. Изнутри доносились тяжелые шаги, затем жена прошла через гостиную, волоча за собой лестницу из ванной. Ее взгляда я никогда не забуду. Спустя некоторое время изнутри послышался жуткий шум, будто бы обвалился потолок. Затем с арены действия донесся слабый голос:

— Пожалуйста, можно зайти…

Мы вошли. Жена распростерлась на диване без признаков жизни. Подарок дяди Мориса был подвешен наверху черт знает на чем. Висел он как-то странно — под ним остались две картины и часы с кукушкой, которые просвечивали через холст над горами. Картина еще покачивалась…

Дядя был приятно удивлен преданным уходом за его подарком, разве что отметил, что место темноватое. Мы попросили его не навещать нас без предварительного уведомления, ибо мы хотим готовиться к его приходу.

— Глупости, — сказал Морис, — что нужно готовить для меня, пожилого человека? Чашку чая и печенье…

* * *

С тех пор мы находились всегда в боевой готовности. Иногда проводили учебные тревоги. Лежим мы, к примеру, в постели, и жена вдруг дает команду: «Морис!» Я бросаюсь к балкону, жена сметает все со стены — аварийная лестница — под кроватью — алле оп!

Мы назвали это «Операция Аман» в честь библейского персонажа, которого повесили. Мы изводили себя учебными тревогами через каждые две недели и достигли неплохих результатов: повесить эту гадость, включая заметание следов, — две с половиной минуты. Спортивно-художественное достижение, которое стоит отметить.

* * *

В ту чреватую несчастьями субботу, когда Морис позвонил, что придет, мы вздохнули уже с облегчением. Дядя жены информировал нас, что он имеет намерение посетить нас после обеда, если не помешает. Наконец мы смогли подготовиться спокойно. Мы сделали из этого целое представление. Установили по бокам картины два торшера, накрыв их красно-зелено-желтым целлофаном, как в театре, чтобы дядя увидел, насколько мы ценим его подарок. Словом, пустились во все тяжкие. Жена щедрой рукой рассыпала пахучие цветы по золоченой рамке. Мы взглянули на картину с облегчением:

В шесть раздался звонок. Жена вышла встречать дядю веселой балетной походкой. В качестве последнего мазка с веселым смехом мы направили прожектора прямо на коз и стирающих матерей. И вот — открывается дверь, и на пороге — доктор Перельмутер, гендиректор Министерства просвещения, в сопровождении супруги.

* * *

Я стоял под картиной, залитой светом. Жена, стоящая позади гостей, совершенно стушевалась, были видны только ее глаза, лишенные всякого выражения. Доктор Перельмутер считался одним из наших близких друзей. Это образованный человек с утонченным вкусом, а его супруга — директор магазина произведений искусства. Они вошли в комнату, содрогнулись, и мне показалось, что доктора Перельмутера ноги не держат. Я старался стать так, чтобы закрыть собою хотя бы коз.

— Какая приятная неожиданность, — сказал кто-то моим голосом, — что вы…

Доктор Перельмутер протер очки и не в силах был вымолвить ни слова.

Цветы, если бы хотя бы не эти цветы на раме…

— Квартира у вас очень красивая, — пробормотал доктор, — всякие… картины…

Я явственно почувствовал, как ешиботники исполняют хасидские танцы за моей спиной. На несколько минут воцарилась очень неприятная тишина, гости не отрывали глаз от этого… Жена, воспользовавшись замешательством, выдернула штепсель от торшеров. Однако от плеча рабби и ниже картина оставалась освещенной. Доктор Перельмутер попросил стакан воды из-за головной боли. Жена вернулась из кухни со стаканом воды и сунула мне в руку записку: «Эфраим, держи ухо востро!»…

— Извините, что пришли без предупреждения, — сказала госпожа Перельмутер, — мой муж хотел с вами срочно поговорить насчет вашей поездки в США…

— Да, а в чем дело? — спросил я.

— Это уже не важно, — сказал доктор, — собственно, дело не такое уж срочное…

Я чувствовал, что мы должны как-то объяснить происходящее, иначе мы просто не будем существовать для культурных людей. Жена набралась смелости:

— Вы, конечно, удивляетесь, как эта картина попала сюда?

Они замерли:

— А действительно — как?

И тогда вошел дядя Морис. Мы представили его гостям. Мы увидели, что он производит очень хорошее впечатление на гостей.

— Вы хотели сказать нам что-то насчет картины, — напомнил жене доктора Перельмутер.

— Да, — прошептала женушка, — Эфраим, пожалуйста

Я перевел взгляд на жену-дезертира, посмотрел на замерших Перельмутеров, на ешиботников в тени мельницы, на дядю Мориса, излучающего веселье и довольство.

— Красивая картина, — сказал я, опустив глаза, — пространственная, кисть, преисполненная выразительности… много солнца… масло… кстати, мы получили ее в подарок от дяди!

— Господин собирает картины? — спросила госпожа Перельмутер.

— Не такие, — сказал дядя с извинительной улыбкой, — я лично предпочитаю миниатюры. Но к сожалению, — только не обижайтесь, детки, — говоря откровенно, я-то знал, что нынешняя молодежь, с ее испорченным вкусом, предпочтет такую гигантскую мешанину…

— Не совсем так, — вмешался я в легко текущую беседу, доставая из ящика ножницы, — в определенной степени и небольшие картины имеют некоторую ценность в моих глазах…

И с этими словами я воткнул ножницы в речной пейзаж и вырезал трех коров с некоторым количеством облаков. Потом вырезал кораблик с двумя музыкантами сбоку. Первозданная радость охватила меня как пожар, и весь я преисполнился юношеской энергии. Я с жизнерадостным смехом воткнул ножницы в рыбацкие сети и вырезал рабби. Мельница пошла вместе с одним из юношей-талмудистов… козы — с бар-мицвой… луна — со стиркой…

Когда я закончил свое дело в художественном опьянении, мы были в квартире одни, жена, несколько напуганная, с видимым облегчением раскладывала мои произведения. Она насобирала тридцать две картины за четверть часа. Открываем галерею.

Обмен родственниками

Нет события, более освежающего душу, чем открытие дальних родственников, внезапно обнаружившихся дядей и племянников на полях семейной карты. Напротив, близкие родственники, вписанные в наши повседневные серые будни, неспособны пробудить в нас никакого интереса. Эта стандартная плоть от плоти не требует нашей постоянной личной заботы. Они сами собой появляются у человека в момент его рождения, не оставляя никакой возможности для апелляции. Пишущий эти строки всегда был против автоматизации индустрии родственников. Меня всегда тянуло к полуизвестным родственникам, к потомкам какой-нибудь тети со стороны свекра, к всевозможным полузабытым племянникам, к такого рода замечательным пограничным случаям, в которых есть значительная доза неожиданности.

Подобный случай произошел с отцом моего соседа Феликса Зелига.

Дедушка Зелиг, родившийся в Риге, встретился в туалете аэропорта Бен-Гурион со своим братом, которого не видел пятьдесят три года. Пятьдесят три года, господа! Дедушка Зелиг закричал «Гриша!», и братья бросились друг другу в объятия с рыданиями. Тут пошли незабываемые воспоминания, не прекращавшиеся, пока дедушка Зелиг не вспомнил между объятиями, что он, собственно, единственный сын, и брат в ответ не заметил, что родился в Новой Зеландии и зовут его Гарри Саншайн. Это была волнующая встреча. Ну кто бы мог подумать, что два совершенно чужих человека, которые не видели друг друга пятьдесят три года, вдруг встретятся при столь драматических обстоятельствах? Они не могли разлучиться до поздней ночи — из-за забастовки грузчиков — и предавались воспоминаниям о прошлом, которое по чистой случайности не было у них общим, и о превратностях судьбы… До сих пор они переписываются, называя друг друга домашними именами.

Давайте представим себе на минуту это событие и задумаемся: ведь эта волнующая встреча никогда не могла бы состояться, если бы не страстное желание обеих сторон открыть утраченных родственников. Это первобытное стремление, непреодолимый семейный импульс, гнездится в сердце рожденных женщиной и имеющих уровень доходов ниже среднего, подобно стремлению аистов улетать на юг с приходом зимы, с той лишь разницей, что эскадрильи аистов не тянутся всей душой в Северную Америку. Непреодолимая тяга к родственникам особенно усиливается в послевоенный период, в периоды массовой эмиграции и других катаклизмов, и достигает пика, когда какой-нибудь банк требует гарантов. На этом этапе маленький человек, потрясенный происходящим с ним, озирает пространство в поисках каких-нибудь родственников — кого-нибудь там, на верху общественной лестницы. До сих пор вспоминается нам трогающий сердце случай с новым репатриантом М.Р., что вдали от исторической родины служил специалистом по хоккейным клюшкам, а по прибытии на землю предков решил как можно скорее собрать информацию о своем забытом племяннике со стороны жены. И пошел он, и спросил, и дал объявление, и подкупал слабых на золото служащих, пока не нашел своего возлюбленного родственника, и направил стопы свои к нему в Париж, и упал в объятия барона Ротшильда, и рыдал как дитя, и был изгнан.

Первая доказанная теорема индустрии поиска родственников — у бедных родственников

Да не возникнет здесь недопонимания: в отличие от барона, мы лично очень любим дальних родственников всех видов, без различия пола и происхождения. Вот, скажем, на моем пороге появляется окутанный мраком тайны мужчина пенсионного возраста и объявляет:

— Я — Шандор, сын Хельги, которая вышла замуж за его дядю, покойного Амнуэля Шмулевича.

В этот момент глаза мои увлажняются, и сердце колотится как барабан, и мысли обгоняют друг дружку: откуда взялся этот Шандор, и где он был до сих пор, и кто такой Амнуэль Шмулевич, черт бы его побрал?

Разумеется, есть менее проблемные случаи, не требующие верификации, как, например, тетя Илка со стороны кого-то из членов семьи.

Моя мама несколько раз в год спрашивает меня, навестил ли я уже тетю Илку, и я, как обычно, отвечаю, что в конце осени непременно к ней заскочу. Нет, я не имею ничего против тети Илки, напротив, я весьма ценю ее как музейный экспонат, но есть в ней несколько моментов, затрудняющих прямой контакт.

Во-первых, она живет в гуще Яффо, во-вторых — ей восемьдесят девять в тени, и она постоянно делает замечания, а это неисправимо. То есть всякий раз, когда я появляюсь на пороге ее развалюхи, она поднимает на меня свои глубоко посаженные глаза и говорит, прерывая речь хриплым кашлем:

— Ну наконец-то ты вспомнил о своей старой тетке.

— Я был очень занят последние пять лет, — отвечаю я измученным голосом заброшенного родственника, — но я все же пришел, тетя Илка…

Тогда тетя говорит мне, чтобы я почистил ботинки, ибо старушка поражена тяжелой болезнью пола. Она чистит и наводит лоск на полах своей хижины бесконечно, пока у человека не появляется желание парить там в воздухе, дабы не загрязнять своими копытами храм чистоты. Поэтому тетя знает каждую половую плитку в лицо и даже пронумеровала их по принципу шахматной доски. Она, к примеру, говорит «Г-18 снова влажная», ну и все в таком духе. Вот я и не особенно горю желанием посещать полы тети Илки. Наша беседа быстро переходит на тему кошек. Глаза тети увлажняются, и она шепчет в жестокий послеобеденный туман:

— Ах, Бланка!..

Бланка — это незабвенная кошечка тети Илки, которая преставилась в середине 50-х годов. Я кошку имею в виду. Я не так уж хорошо помню бессмертное животное, ибо в те годы я еще мучился за пределами Израиля и не следил так уж пристально за судьбой еврейских котов. Тогда тетя достает фото из старинного комода, находящегося между Д-21 и З-24, и шепчет сквозь кашель.

— Она всегда сидела на кресле, где ты сейчас сидишь…

Она говорит это и тогда, когда я стою. При упоминании кошечки я всегда встаю, дабы почтить память покойной, и гляжу на фото. Ну что сказать, кошка как кошка, без всякого сомнения кошка.

С усами.

— Она любила тебя, Роберт, — голос тети дрожит, — как не любила никого в мире.

Восемьдесят девять лет тете, может, даже девяносто исполнилось с тех пор, как эта книга вышла. Я киваю головой в знак того, что разделяю печаль утраты, но поглядываю на старые стенные часы. Жаль, что я не успел познакомиться с Бланкой, жаль, что я не Роберт, все жаль.

А вот — дядя Кальман из рода звонящих родственников. Этот экземпляр преклонных лет — потомок моей тещи справа, — имеет обыкновение частенько звонить и спрашивать:

— А почему ты мне не звонишь?

У дяди Кальмана кассеншос в развитой стадии — болезнь, пригодная для долгоиграющего описания. По случаю этой неотвязчивой болезни я установил в своем кабинете особый телефон с громкой связью, что позволяет не держать трубку во время разговора. Это меня и спасает — руки свободны. Дядя изливает все свои беды в трубку, в то время как я пишу в кабинете халтурные пьесы, немного дремлю, мою голову, занимаюсь ритмической гимнастикой. Он же непрерывно передает мне на длинных волнах свои сообщения, при условии, что я каждые четверть часа восклицаю в трубку:

— Что вы говорите, дядя Кальман!

Особенностью беседы является то, что в среднем через каждые три минуты мой добрый дядя начинает монолог сначала, произнося:

— Кстати, что я хотел спросить? Ах да, почему ты мне не звонишь?

Отсюда следует вторая теорема разветвленной индустрии родственников — родственники помнят только то, что произошло более сорока лет тому назад. То есть дядя Кальман вспомнит лишь в 2041 году то, что сказал мне получасом ранее. Неплохие шансы, в самом деле…

Западня памяти — это чертовски подлое оружие в руках престарелых родственников. Если Кальман поднимается по лестнице своих воспоминаний, он не спустится оттуда до захода солнца. Правда, начало всегда замаскировано под некую актуальную тему.

— Я читал, что организация экспортеров нефти хочет повысить цены на нефть, — открывает дядя тему («что вы говорите, дядя?!») и добавляет: — Я далеко не сегодня, сынок, начал заниматься проблемами энергетики. Если память мне не изменяет, я уже в восьмом классе составлял работы по этой проблеме. Я сидел в классе на второй скамье слева напротив стола учителя в среднем ряду от третьего окна, а возле меня сидел, если уж ты об этом спрашиваешь, Герман Шпиндлер, который впоследствии женился на дочери клептомана Эгона Гольдфлакера из семьи Гольдфлакеров из Солнока, который омывают воды Дуная и где дважды были наводнения — в первый раз в 1874 году, а второй — в апреле 1909-го, когда я все же сидел за третьей партой со стороны второго окна, мне надо будет как-нибудь это проверить…

Где-то в районе 1917 года мною начинает овладевать тревожная слабость, граничащая с легким обмороком. Не раз домочадцы вытаскивали меня из кабинета, когда я был распростерт без чувств на письменном столе, в то время как моя рука все еще обхватывала динамик…

И что же, черт побери, происходит?

Однажды после особенно изнурительной беседы с дядей Кальманом я вышел немного проветриться и увидел моего соседа Феликса выходящим из дому и тепло прощающимся с неким смирным старичком. Они обнялись без слов, и старик исчез в тумане, как не бывало.

— Это старый Готтхаймер, — объяснил мне Феликс Зелиг, — мой дядя, если не ошибаюсь.

Я спросил его — может, старик глухой или что-то в этом роде?

— Нет, — ответил сосед, — он просто тихий. Из него слова не выжмешь, к моему глубокому сожалению.

У меня просто слюнки потекли. В отличие от моего соседа, обожающего шум, если вы помните эту жабу в человеческом облике, старичок был человеком молчаливым.

— Послушайте, — сказал я Зелигу, преисполненный зависти, — у меня есть дядя того же возраста, в хорошем состоянии, который рта не закрывает. Так, может, нам…

Мы совершили обменную операцию с испытательным сроком на шесть месяцев. С тех пор дядя Готтхаймер сидит в уголке моего кабинета и молча смотрит в потолок, а дядя Кальман каждый день звонит Зелигу и делится с ним воспоминаниями…

Дядя мне — дядя ему.

Все, мне кажется, довольны бартерной операцией. Даже моя мама поддержала это функциональное решение: «Главное, чтобы Кальману было с кем поговорить». Будущее — за

Разумеется, в воскресенье я помещу объявление в рамочке насчет тети Илки: «Заинтересован в обмене старой тети, помешанной на чистоте, на двоюродную сестру преклонного возраста».

Новый домработница

В один из дней, покрытый пылью пустыни, я позвонил Вайнробу по одному делу, сейчас не важно какому. Звоню я ему домой, ибо хочу с ним поговорить. Берут трубку:

— Алло, — говорю я, — кто это?

— Не знаю. Я здесь никого не знаю.

— Я спрашиваю — кто говорит?

— Где?

— Да, там, у вас.

— Это я, алло!

— Кто вы?

— Новый домработница.

— Мне нужен господин Вайнроб.

— Господин Вайнроб? Где?

— К телефону.

— Да. Минуту.

Я жду.

— Алло.

— Это Вайнроб?

— Нет. Это новый домработница.

— Я просил Вайнроба.

— Вы говорите по-румынски?

— Нет, я прошу вас, позовите Вайнроба.

— Да. Минуту. Алло… Не могу сейчас.

— Что такое? Его нету?

— Не знаю, алло.

— Когда он вернется?

— Кто?

— Вайнроб. Когда вернется Вайнроб? Где Вайнроб?

— Не знаю, — горько рыдает новый домработница, — я только сейчас приехала из Румынии.

— Дочь моя, — говорю я с чувством, — я хочу поговорить с господином Вайнробом. Его нет? Хорошо. Вы не знаете, когда он вернется? Ладно. Но вы хоть можете ему передать, что я его искал, хорошо?

— Минуту, — плачет женщина, — алло.

— Ну что там еще?

— Я не могу ему сказать.

— Почему же?

— Что такое Вайнроб?

— Что значит «что такое»? Вы его не знаете?

— Вы говорите по-румынски? Хоть немножко.

— Куда я попал?

— Дом Имануэля Кастелянского.

— Какой это номер?

— Семьдесят три. Второй этаж.

— Какой номер телефона?

— Не знаю.

— Что там написано?

— Не знаю.

— Там не написано имя?

— Нет. У нас вообще нет телефона.

Ужасные родители

«Человек, неспособный на решительные шаги, — говорили наши мудрецы, — заболеет или уедет». Взять нас, к примеру. Вот уже несколько месяцев мы колеблемся — ехать ли нам за границу? Это называется кризис совести. Многие уже давно заболели от таких переживаний. Словом, мы решили ехать за границу.

Раз решили, надо решение выполнять. Только одна проблема вставала перед нами: что будет с детьми? Рафи уже большой, с ним можно разговаривать как со взрослым, он, конечно, поймет, что папу и маму пригласил швейцарский король, а королю отказывать нельзя, потому что он рассердится. С Рафи все нормально. Но что мы скажем Амиру, которому всего-навсего два с половиной? Ведь это период, когда дети больше всего привязаны к родителям.

Тяжелая проблема. Слышали мы о случаях, когда безответственные родители оставляли своих младенцев на две недели, в результате чего ребенок попадал в сложную ситуацию и терпел затем неудачу на всех экзаменах по географии. Говорят, что одна девочка из Нетании, чудовища-родители которой уехали в Югославию на целый месяц, начала проявлять признаки паранойи, и с тех пор она левша и худая…

За обедом мы обсуждали эту проблему с женой. Но как только мы сказали друг другу несколько фраз на английском, на лице Амира появилось неописуемо грустное выражение, он уставился на нас своими огромными глазами и слабым голосом пролепетал:

— Почему,

Было ясно, что ребенок что-то чувствует, он боится. Он очень к нам привязан, наш Амир. Мы с женой переглянулись и тут же решили отказаться от поездки. Заграниц много, а сыновей у нас раз-два и обчелся. То есть один из них совсем маленький. Не едем, и все тут. Кто нас заставляет? Какое удовольствие мы получим от Парижа, если все время в наших головах будет звенеть, что Амир уже, наверно, пишет левой рукой? Дети — это вам не развлекательная поездка, господа, это — цель жизни, и тем, кто не способен приносить жертвы ради своих детей, лучше оставить все и уехать за границу.

Нам все же тяжело отказаться от поездки. Мы хотим поехать за границу.

Но что же делать с Амиром большеглазым?

Мы обратились с этой проблемой к нашей соседке Гов-Арье, муж которой — летчик гражданской авиации, а она получает бесплатный авиабилет два раза в год. Выяснилось, что она приучает детей к отсутствию родителей постепенно. Она рассказывает своим чадам о красотах пейзажей, над которыми мама с папой будут пролетать, кроме того, родители фотографируют все те замечательные места, где они побывали, и привозят фото домой. Таким образом, ребенок становится как бы участником поездки. Немного такта — вот и все.

Еще каких-нибудь сто лет назад дети госпожи Гов-Арье, услышав, что родители летят в Америку, сошли бы с ума или в лучшем случае стали бы карманниками-психами. Но сегодня, после изобретения психологии и самолетов, они принимают все это как само собой разумеющееся.

Мы позвали Амира, чтобы поговорить с ним наедине, втроем:

— Знаешь, Амирчик, в мире есть такие высокие горы, что…

— Не уезжайте, — заорал Амир, — не уезжайте! Амир — не один! Амир, папа, мама! Никакие не горы! Папа, мама, всегда Амир! Не уезжайте, не уезжайте!

Из его голубых глаз покатились слезы, и он прижался к нам, дрожа всем своим маленьким тельцем.

— Мы не уедем, — закричали мы оба, — не уедем за границу! Остаемся с Амиром! Горы — бяка! Папа, мама, Амир навсегда! Не сдвинемся отсюда!

В самом деле — ко всем чертям эту поездку! Все пейзажи Италии не стоят одной слезинки нашего ребенка! Одна-единственная его улыбка дороже нам, чем все эти чертовы закаты в мире! Остаемся — решено! Когда ребенок будет постарше, хотя бы в возрасте шестнадцати, двадцати лет, тогда и поедем за границу, без этого не умирают…

Все было бы хорошо, если бы не одна мелочь. Дело в том, что на следующий день мы улетали. Мы очень любим Амира, но ездить за границу мы тоже любим, это правда, так что же делать с этим маленьким мерзавцем?

Мы решили подойти к делу серьезно. Одна наша подруга — вроде как психолог для малышей, и мы к ней обратились и изложили ей нашу тонкую ситуацию со всеми ее нюансами…

— Вы сделали большую ошибку, — постановила психолог, — ребенок не терпит обмана, у него чистая и нежная душа. «Говорите со мной откровенно», — требует он, и вы обязаны говорить с ним начистоту. Например, вы не должны паковать чемоданы по секрету от него, делайте это у него на глазах, чтобы он видел, что вы от него ничего не скрываете и не пытаетесь убежать…

Дома мы сняли два чемодана и впустили ребенка в комнату.

— Амир, — сказали мы ему честно и откровенно, без уверток, — папа и мама…

— Не уезжайте, — заорал Амир, — Амир любит папу-маму! Амир не один! Не уезжайте!

Ребенок весь трясся. Его глазенки были наполнены слезами, носик покраснел, ручки рубили воздух в неописуемой панике. Не дай Бог, еще случится что-нибудь с ребенком. И тут мы его крепко-крепко обнимаем:

— Не поедем! Кто сказал, что мы поедем?! Мы вынули чемоданы, чтобы найти игрушку для Амира. Папа и мама остаются дома, навсегда! Только здесь, навсегда, с Амиром, навсегда с Амиром, заграница — бяка…

Однако выяснилось, что потрясение было слишком серьезным, и ребенок плакал не переставая, вцепившись мертвой хваткой своими ногтями в мои брюки. Все его страхи выливались в этом отчаянном плаче, вся мировая скорбь. Все были сломлены. Не сделали ли мы ошибку, которую уже никогда не исправить? Может, мы поранили нежную душу ребенка?..

— Ну что ты стоишь и смотришь, — сказала жена, — принеси ему жевательную резинку!

Рыдания Амира прекратились с резким визжанием тормозов:

— Жевательную резинку? Папа и мама Амиру жвачку из-за границы?

— Да, — ответил папа очень быстро, — жевательную резинку с полосками!

Ребенок встал, ребенок не плачет, ребенок в хорошем настроении.

— Жевательная резинка с полосками! — Амирчик танцевал по комнате, прихлопывая в ладоши. — Едь, папа, едь, мама в заграницу! Привезите Амиру много жвачки…

Глаза сверкают. Лицо излучает спокойствие, можно даже сказать — счастье.

— Ну, едьте! Едьте уже! Едьте в заграницу! Ну почему же вы не едете, почему?

Ну вот, он снова плачет. Его большие голубые глаза снова заполнили слезы, все тело дрожит. Он подтягивает к нам тяжелые чемоданы…

— Скоро поедем, — обещаем мы, — скоро.

— Нет, сейчас, сейчас!

Из-за этого мы вылетели в Европу на неделю раньше срока. Последние дни на родине были очень тяжелыми из-за постоянного тяжелого давления, которое оказывал на нас ребенок, буквально выпихивавший нас из дому. Даже по ночам он спрашивал — почему мы еще здесь? Он очень к нам привязан, этот ребенок. Мы привезем ему кучу жвачек с полосками. И психиатру тоже привезем.

Жевательная резинка с полосками

По дороге домой, уже когда мы поднимались в самолет в Риме, судьба сыграла с нами злую шутку. Жена посмотрела вокруг и прохрипела:

— Что-то не нравится мне крайний левый двигатель…

Действительно, даже команда самолета проявляла некоторое беспокойство, правда хорошо скрытое. Жена не сводила глаз с двигателя в течение всего полета и на поворотах молилась в ашкеназском стиле. Мы предчувствовали, что что-то случится. И над Адриатикой жена жутко вскрикнула:

— Ой, мы же забыли жевательную резинку с полосками!

У меня появилось желание разбить свою голову о стенку самолета. Это была действительно фатальная ошибка.

— Ничего, — попытался я утешить жену, — Амир забудет…

Мы попытались что-то исправить, зная, что ничего хорошего нас не ждет. В Афинах мы использовали короткую посадку в аэропорту и ринулись покупать жвачку с полосками к Зорбе, но нашли у него лишь одну жирафу ростом полтора метра. В неописуемой панике мы купили греческий барабан, халву, картинку со святой Марией и маленьким Иисусом и колоколами и через два часа приземлились в аэропорту Лод в Израиле.

Когда мы различили две маленькие головки на балконе, наши сердца заколотились. Вспомнит ли Амир про резинку с полосками? Мы знали, что с Рафи особых проблем не будет, он уже достаточно большой, чтобы создавать проблемы, а кроме того, для вящей безопасности мы привезли ему симпатичный вертолет, и шоколад, и воздушного змея. И ружье. И барабаны от Зорбы. И электрическую железную дорогу. И зимнее пальто (не считается), и пистолет, и гоночные машины, и бильярдный стол, и корабль. С Рафи проблем не будет, это все пройдет, но Амир?

— Ну, привезли мы тебе жирафу или не привезли?

Амир поглядел на жирафу с нескрываемым презрением. Нас он вообще не признал, трех недель оказалось достаточно, чтобы мы стали совсем чужими. Вообще-то это неплохо — не будет проблем.

Ребенок сидит в такси на коленях у бабушки и помалкивает. Но на шоссе Летчиков у него мало-помалу пробуждаются родственные чувства.

— А где, — хрипит он, — а где резинка с полосками?

Я почувствовал такую слабость, что в течение некоторого времени отвечать не мог. Жена тоже дышала тяжело.

— Врач, — прошептала она, опустив глаза долу, — врач запретил, потому что жевательная резинка с полосками вызывает боль в животе… полоски колются… вредно…

Амир реагировал на высоких частотах. Водитель такси весь съежился, услышав рев такой мощности.

— Врач дурак, — орал Амир, — папа-мама бяка! Сказали резинку с полосками, резинку с полосками, резинку… С полосками.

— А действительно, — интересуется бабушка, — почему вы не привезли ему резинку с полосками?

Я знаю почему? А разве на свете есть резинка с полосками? Что это такое — жевательная резинка с полосками, зачем она вообще нужна?

Рев перешел в режим нон-стоп. Амир рассекал воздух всеми четырьмя конечностями, нос его стал похож на красный перец, а он, Амир, и так довольно рыжий. Дома я в считанные минуты собираю железную дорогу в качестве естественного успокоительного, размахиваю зелеными листочками, трублю в трубу, исполняю хасидские танцы.

— Иди сюда, Амир, — зову я его, — что мы дадим кушать нашей жирафе?

— Резинку с полосками, — хнычет ребенок, — резинку с полосками…

Надо что-то делать, пока ребенок не задохнулся от плача. Самый короткий путь — это путь прямой, надо рассказать ребенку правду, ну да — забыли мы про резинку с полосками, просто забыли. Я обнимаю маленькое дрожащее существо и говорю ему прямо и честно:

— Папа был очень занят за границей и не успел купить Амиру резинку с полосками…

Амир становится совершенно синим, это просто ужас.

— Но король дал два кило, — добавляет папа быстренько и честно, — швейцарский король сказал папе брум-брум-брум, у меня в подвале есть три ящика жевательной резинки с полосками, но ты должен знать, что за ними придет крокодил, потому что крокодилы жутко любят резинку с полосками зимой, и он полетит за ней, у него есть пропеллер в попке, и он придет в детскую и сделает ху-ху-ху и будет искать в ящиках жевательную резинку с полосками, ты хочешь, чтобы крокодил пришел к нам домой?

— Да, крокодил с полосками! Где же крокодил, где?

* * *

Жена возвращается от соседей: у них нет резинки с полосками. Просто кошмар! Лавка уже закрыта. Нам нечем искупить вину перед ребенком, он никогда больше не поверит родителям, мы потеряли наше самое дорогое сокровище — доверие нашего сына. Об этом потом пишут целые пьесы — отец и сын живут рядом друг с другом сотни лет, и между ними нет ни капли взаимопонимания. Почему?

— Резинка, — орет Амир, — с полосками!..

Бабушка уже успела разбудить хозяина лавки, но у него есть только нормальная жевательная резинка… Я сматываюсь на кухню красить жевательную резинку акварельными красками. Жена бормочет, что это опасно. Но я отвечаю ей, что выхода нет. К тому же Рафи барабанит без конца. Акварель стекает и не держится на резинке. Один из шариков внутри лопается с жутким шумом. Бабушка все время звонит врачам. Амир появляется на пороге кухни, его глаз уже почти не видно от слез.

— Сказали резинка с полосками…

Я не понимаю, что со мной случилось. Акварель разбрызгалась по стенам, как после взрыва.

— Нету! — Я слышу в собственном голосе воронье карканье. — Нету резинки, нету проклятых полосок, и не будет! И еще одно слово, проклятая гадина, и я разобью твою тупую голову и выгоню тебя к чертовой матери! А сейчас вон отсюда, пока я добрый!

Жена без проблем падает в обморок. У бабушки — сотрясение третьей степени. У меня самого — паралич. Что случилось, что же я наделал? Никогда я не повышал голоса на ребенка, и вот вдруг… когда мы вернулись… Господи, что же будет? Оправится ли ребенок когда-нибудь от такого удара?

Очевидно, да.

— Хорошо, — говорит Амирчик и расплывается в улыбке, как солнце, вышедшее из облаков, — резинка бяка.

Амир целует папочку и уходит играть — веселый, добрый и довольный своей судьбой. Вообще-то он — хороший ребенок, наш Амир. Это все — вопрос психологии.

Мыло и коммуникация

Кажется, период телепатии в стране кончился. Имена телепатов, набранные большим красным шрифтом, исчезли со страниц объявлений, оставив за собой сдавленные кольца и разбитые сердца, но так и не дав ответа на вечный вопрос — существуют эти явления или нет. С тех пор пишущий эти строки остался один-одинешенек на ниве средиземноморской телепатии.

Наше представление еще не используют антрепренеры, оно происходит в нашем доме, в узком коридоре между письменным столом и ванной. Это явление связано с цифрами. И вот что происходит — мы заходим в ванную, чтобы принять душ. В тот момент, когда мы намыливаем спину — слушайте внимательно! — точно в этот момент начинает звонить телефон. Всегда. Когда спина. Телефон.

Мы бы не подчеркивали это сверхприродное явление так настойчиво, если бы оно не повторялось в течение многих лет. Сегодня мы уже привыкли к подобным проявлениям телепатии до такой степени, что на определенном этапе намыливания уже перестаем натираться мочалкой, ожидая звонка. И звонок всегда раздается. Разумеется, его можно игнорировать, человек может сделать вид, что он не слышит звонка из-за льющихся струй воды, или просто сказать себе:

— Допустим, меня нет дома, ну и что?

Однако это нелогично, ведь на самом деле он дома, правильно? Горячая вода пробуждает фантазию, и за каждым намыленным звонком мы представляем себе очень толстого мужчину с сигарой но другую сторону телефонной линии где-нибудь к Нью-Йорк-Сити, который хочет нас превратить в преуспевающий бродвейский мюзикл… Тогда мы берем трубку, не можем не брать. И вот человек в панике смывает мыло, оборачивает чресла влажным полотенцем и странно, вприпрыжку передвигается к телефону по всем комнатам, где окна распахнуты настежь, и когда он наконец подходит к телефону, звонки прекращаются. Либо же на другом конце провода кто-нибудь говорит:

— Извините, Узи еще у вас?

— Какой Узи? — спрашиваем мы, и он тихонько кладет трубку, и от него остается лишь лужица на ковре.

Человек возвращается в ванную, выбрасывает влажное полотенце, чихает и залезает обратно под отличный горячий душ. Он намыливает хорошенько спину, и телефон звонит. Теперь у нас есть два варианта: если не брать трубку, то на другом конце будет толстый мюзикл с сигарой. Если брать — это снова Узи.

Телефонокинез. Перемещение людей посредством намыливания.

Жена утверждает, что я говорю глупости и никакой телепатии в этом нет: никто не звонит из-за того, что я в душе. Наоборот, я чувствую, что мне должны позвонить, и начинаю намыливаться. Все-таки существует взаимовлияние. Я никогда не забуду, к примеру, ту самую ночь тринадцатого числа месяца хешван, когда я просиживал часами как на раскаленных булавках, ожидая звонка. Я так нервничал, что готов был на стенку лезть. И утром жена решила меня пожалеть.

— Попробуй, — сказала она слабым голосом, — попробуй все-таки душ…

Терять мне было нечего. Я разделся, открыл горячую воду (холодная для целей телепатии не годится) и стал тщательно намыливаться. Как только я добрался до спины — раздался долгожданный звонок из Лондона.

Я думаю, что я — очень хороший медиум. Внезапно, особенно в летние месяцы, наступает момент, когда я ощущаю непреодолимое стремление позвонить кому-нибудь, не осознавая почему. Я подхожу к телефону как лунатик, и горячая волна прокатывается по позвоночнику туда и обратно:

— Шайке дома?

— Да, но он в душе…

Телефонокинез. Теплая волна прокатывается по мне, когда Шайке намыливается. Удивительно то, что контакт устанавливается не от собственно душа и в большинстве случаев не от общего намыливания, а от намыливания спины.

Я проводил множество экспериментов. Я густо намыливал ноги — ничего, грудь — почти ничего, спина — дзинь-дзинь.

Я рассказывал об этом узкому кругу друзей, и большинство из них подтвердило мои наблюдения. Выясняется, что, когда по-настоящему хороший медиум заходит в ванную, в определенных точках земного шара люди встают со своих стульев и, не отдавая себе отчета в том, что с ними происходит, объятые странным чувством, начинают звонить ни с того ни с сего по определенным номерам. Почти никакой эффективной защиты от этого явления нет. Однажды я обнаружил в супермаркете цветной пакет с надписью: «Мыло без мыла» и сразу же возложил много надежд на этот новейший материал. Если это не мыло, подумал я, значит, не должно быть и телефонокинеза. Однако действительность опрокинула мои предположения. Как только я дошел до спины, прозвенел звонок — с той же неизбежностью, как день приходит после ночи. Ибо не мыло играет определяющую роль, а намыливание.

* * *

Ваш покорный слуга, по-видимому, последний телепат в стране. Я уж было подумал передать себя для научных опытов, но опасаюсь газетной шумихи. Уже и так достаточно людей надо мной смеется. Только вчера мне позвонил один из неверующих в мылотелепатию, молодой лектор по физике.

— Уважаемый господин, — посмеивался он, — да будет вам известно, что я уже четверть часа намыливаю себе спину и никаких звонков нет…

— Вода горячая?

— Кипяток. Я уже дважды мыло менял.

— Может, с телефоном что-то?

— Телефон у меня исключительный, — продолжал насмехаться собеседник, — так где же ваша телепатия?

— Не знаю, — ответил я, вконец сломленный, вытер телефонную трубку от мыльной пены и вернулся под душ.

Эйтан-вундеркинд

Я обожаю посиживать в послеобеденные часы в сквериках, потому что там никого не бывает в зимние месяцы и никто не мешает мне читать собрание приложений к субботним газетам. Примерно позавчера я надежно уселся на скамейке и с удовлетворением отметил, что вокруг нет ни души. Однако радость моя была преждевременной. Пока я был погружен в приложения, появился еврей, какие часто бывают в сквериках, прошел мимо всех скамеек, обратился ко мне и спросил:

— Можно?

— Пожалуйста, — ответил я голосом, лишенным всяческой убедительности, но мой сосед удовольствовался малым и уселся на другом конце скамьи. Я явственно ощутил, что этим наша борьба не закончится, и ради сохранения безопасности погрузился в чтение по уши и даже стал записывать на полях газеты свои точные замечания, дабы моему соседу сразу стало ясно, насколько я нуждаюсь для своих регулярных занятий в покое и тишине и в том, чтобы неизвестные личности не задавали мне никаких вопросов типа, как часто я посещаю скверы, или женат ли я, и сколько у меня денег, и что я думаю о правительстве.

По-видимому, сосед почувствовал мое желание уединиться, так как перескочил через львиную долю положенных в таких случаях вопросов и перешел сразу к концу беседы. То есть сунул мне под нос шесть фотографий и заявил:

— Эйтан. Тринадцатого декабря ему исполнилось семь лет.

Я нехотя перебрал фотографии. Дважды, когда Эйтан строил рожи, я дружелюбно улыбнулся и вернул отцу всю фотовыставку. Затем я тут же вернулся к своим делам и погрузился в приложения, хотя уже знал, что это меня не спасет.

— Эйтан — очень здоровый мальчик. Здоровый — и не более того, — поведал мне сосед первую порцию информации, — многие родители становятся просто смешны, когда начинают возносить хвалу своим довольно посредственным детям. Я же, напротив, не боюсь сказать вам, господин, что Эйтан — ребенок обычный, и не более того. Никаких особых способностей у него нет, наоборот, в нем до такой степени нет ничего особенного, что я вчера сказал жене: «Я тебе говорю, Агнес, это что-то необыкновенное, это уникальное явление, чтобы до такой степени в этом маленьком ребенке не было ничего особенного». Разумеется, это не значит, что ребенок — гений, но все же он — необыкновенный ребенок…

— Да, — ответил я, перелистывая газеты, но мой сосед уже завелся и не мог остановиться.

— Ну ладно, если вы так настаиваете, — сказал он и позвал ребенка, который играл в нескольких шагах от нас: — Иди, Эйтан, дядя хочет с тобой познакомиться…

Эйтан подошел к нам с видимой неохотой.

— Ты сказал дяде «Добрый день»?

— Нет, — ответил ребенок.

Я не мог сдержаться и спросил отца, зачем он показывал мне фотографии, когда ребенок играет возле нас?

— Очень просто — на фотографиях он больше похож. Сейчас он похудел немного.

— Понимаю, — сказал я и поспешил встать, однако был усажен на место.

— У ребенка фантастические склонности к математике, — сказал отец, понизив голос, чтобы ребенок не испортился, услышав похвалу, — учитель сказал, что он, в сущности, вундеркинд. Эйтан, скажи-ка какое-нибудь число дяде.

— Тысяча тридцать два, — сказал Эйтан.

— Еще! Больше!

— Шесть тысяч двадцать семь.

— И откуда он такие числа берет? — Глаза отца лучились болезненной гордостью. — Но это еще что! Эйтан, скажи дяде, чтобы задумал число.

— Не хочу, — сказал Эйтан.

— Скажи дяде немедленно, чтобы задумал число!

— Дядя, — со вздохом сказал Эйтан, — задумайте число.

Сосед искривил рот и прошептал мне умоляюще:

— Три! Задумайте три!

Затем он поднял палец и сказал Эйтану:

— А сейчас, дядя, я попрошу вас умножить ваше число в десять раз, да, Эйтан?

— Да, — ответил ребенок.

— Без «да». Отвечай полным предложением!

— Дядя, — без увлечения повторил ребенок, — умножьте ваше число на десять.

— Дальше, дальше! — настаивал отец.

— Полученное число разделите на пять, — продолжал Эйтан под давлением отца, — остаток разделите на два, и вы получите задуманное число.

— Правильно? — спросил меня отец с большим чувством.

Вследствие моего правильного ответа радости отца не было границ:

— Да это еще что! — Он снова обратился к своему чаду и спросил, подняв палец: — А теперь скажи дяде, какое число он задумал.

— Не знаю.

— Эйтан!

— Ну, семь, — неуверенно промямлил Эйтан.

— Нет! — крикнул отец.

— Один? — прошептал ребенок.

— Нет! Сосредоточься!

— Я сосредотачиваюсь, — хныкал ребенок, — но откуда мне знать, какое число дядя задумал?

Эта наглость вывела отца из себя.

— Три! — прорычал он. — Я тебе уже тысячу раз говорил, что всегда задумывают три! Ты не помнишь?

— Не помню, — бормотал ребенок, — а зачем, зачем нужны эти числа?

Мой собеседник встал и с силой схватил ребенка.

— Это ужас! — обратился он ко мне. — Видели вы ребенка, который в семь лет не способен удержать в голове даже одно число! Только у меня такое «везение» с этим идиотом!

Он потащил визжащего ребенка. Я пожалел измученного отца. Ибо нет большего расстройства для родителей, чем сын, который не наследует ни капли из их способностей.

История тихого кондиционера

В конце осени мы обнаружили, что в доме все еще жарко. Женушку стали занимать мысли о приобретении кондиционера, и она выразила вслух это свое запоздалое намерение. Из соображений экономии я напомнил ей, что мы находимся в фазе окончания палящего сезона, на что жена сообщила мне, что лучше поздно, чем никогда. Чудесным образом она наткнулась на огромное объявление в солидной газете, данное от имени преуспевающего промышленного предприятия «Эйркондишионер Йестердей ЛТД». Объявление сердечно рекомендовало новую модель предприятия, особо тихий кондиционер марки «Шептун», который будет надежно охлаждать вас летом и согревать ваше сердце зимой. Сделка была короткой и целеустремленной. Шломо, главный инженер по холодильным установкам фирмы «Йестердей» появился у нас дома, основательно изучил положение и выбрал окно, в котором будет монтироваться «Шептун» объемом один куб с четвертью.

— Прибор оборудован специальным глушителем «Сайленсер», — объяснил нам специалист, — если его задействовать, то шум кондиционера снижается до такой степени, что я рекомендую время от времени класть руку на прибор, дабы убедиться, работает ли он…

Цена этого чуда — 24 999.98 лир плюс 3500 лир за установку, за все нужно платить вперед и наличными, иначе говорить не о чем.

Я спросил, почему установка такая дорогая, и инженер Шломо объяснил нам, что предприятие дает гарантию на год на отверстие в окне. Установка прошла очень быстро и легко. На следующий день у нас появились двое мощных рабочих и под личным наблюдением Шломо выпилили дыру в выбранном окне наверху, вокруг обили фанерой, кто-то вызвал стекольщика, и «Шептун» — куб с четвертью превратился в неотъемлемую часть пейзажа нашей квартиры…

— Я благословляю установку, — объявил Шломо по окончании работы. — Отныне вы будете получать удовольствие от приятной и свежей прохлады в вашем жилище…

Однако благословение не реализовалось полностью — после того, как Шломо включил кондиционер, комната начала набирать высоту. То есть, если выразиться поточнее, наша комната не поднялась в воздух в буквальном смысле, но шум, что раздавался из кондиционированного окна, в точности напоминал оглушающий шум и вибрацию «Боинга-747», когда этот гигантский аэробус поднимается ввысь, как гордый орел…

Мы стояли на нашем домашнем аэродроме, потрясенные необычайной мощностью звуковых эффектов. Однако после того, как это необычайное явление продолжилось четверть часа и мы все еще взлетали ввысь, я набрался смелости и заметил Шломо:

— Шумит немного.

— Извините, — ответил инженер по охлаждению, — не слышно.

— Шум, — прокричал я, — шум!

— Что?

— Ш — У — М!

— Я, — прокаркал инженер как ворона, — я не слышу никакого шума!..

Наша комната поднялась уже на высоту тридцать тысяч футов. Поскольку у меня не было никакого опыта в чтении по губам, я вызвал инженера на лестницу, чтобы поговорить с ним об этом явлении в относительной тишине. Шломо объяснил мне, что «Шептун», как и всякий девственный кондиционер, нуждается в раскрутке в течение пары дней, для того чтобы все его совершенные части привыкли к новой обстановке. Холодильщик дал нам номер телефона их конторы и упрашивал нас, чтобы мы завтра же утром сообщили ему о том, что слышно у нас в доме. Затем его образ исчез в густом тумане.

* * *

Тот вечер запомнился нам как замечательное светозвуковое представление. Каждые четверть часа я вставал с постели, зажигал в комнате свет и, подходя по настойчивому требованию женушки к свежеустановленному кондиционеру, снова и снова нажимал на кнопку глушителя «Сайленсер», но ни разу мне не удалось хоть чуть-чуть заглушить истерические крики жены. Как выяснилось, разницу в шуме после включения особого прибора и без оного человеческое ухо не различает. Мы продежурили всю ночь напролет. До полуночи мы набирали высоту на крутом взлете, непрерывно поедая консервы. Я со своим проклятым оптимизмом вначале утверждал, что можно адаптироваться к любой ситуации, но в два часа ночи кнопка «Сайленсера» сломалась, и я перешел к богатому по выразительности венгерскому языку. Дети время от времени навещали нас, утверждая, что их кровати трясутся, и Амир высказал свои опасения, что в кондиционере сидит маленький барабанщик, который тренируется в выбивании дроби.

Надо признаться, что прохлада была приятной. В три часа ночи жена встала и раздала нам специальные пробки для затыкания ушей, которые применяются ныряльщиками. И действительно — мы тут же погрузились в мир молчания, и из внешнего мира не доносилось никаких звуков, кроме оглушающего рева «Боинга-747». В пять утра жена написала на бумаге, так как это было единственное средство коммуникации, которое у нас осталось:

«Нужно вернуть этот ужас».

Я дал ей ответную телеграмму:

«Мы заплатили Шломо вперед, он не заберет его».

Жена предложила обратиться в Верховный суд.

У меня возникла революционная идея: я подошел к «Шептуну» и внезапным резким движением руки выключил его. Комната стремительно приземлилась, и по ней распространился приятный летний зной. Такого мы не ощущали с начала века. Мы чувствовали себя прекрасно, как пара шпионов, вернувшихся с холода.

* * *

Утром я набирал номер дрожащими руками.

— Послушайте, — сказал я Шломо, — ваш кондиционер…

— Хорошо, — сказал инженер холодно, — мы вернем вам полную цену аппарата.

Примерно через две минуты на пороге нашего жилища появились двое мощных рабочих и с проворством чертей сняли «Шептуна», оставив на его месте дыру цвета голубого неба. И всего лишь за полторы тысячи лир одномоментно они согласились по нашей просьбе заделать и дыру. Наша радость по поводу того, что «боинг» забрали, была столь велика, что о цене заделки мы уже не спорили. Надо уметь и проигрывать.

В ту ночь мы спали прекрасно, впервые за двое суток. Вначале тишина немного мешала, но мы очень быстро к ней привыкли, как будто это была самая естественная вещь.

* * *

Каковы же проделки дьявола местного разлива?

В конце недели мы ходили в гости к нашим новым друзьям в Холоне, и как только вошли в хорошо кондиционированный салон до нас донесся знакомый вой «Боинга-747»…

— Утром нам установили кондиционер «Йестердей», — прокричал хозяин с лицом цвета свеклы, — мы уже заявили производителю, что возвратим им этот ужас. Мы проигрываем только на стоимости монтажа и установки…

Я подошел к прибору взлета. Да, вы уже догадались — кнопка «Сайленсера» была сломана. Я сломал ее собственноручно в начале этого рассказа.

* * *

Шломо оказался прижатым к стене своей конторы. Моя рука, как клещами, обхватывала его горло, а в моих глазах сверкали отблески смерти. Через несколько минут он раскололся:

— Кондиционеры — это не бизнес, из-за налогов, — извивался поверженный в прах инженер по охлаждению, — бизнес — это установка и заделка дыр в окнах…

Я заставил его пройти со мной на большой склад фирмы. Склад был пуст. Один-единственный кондиционер стоял там в углу, наш старый знакомый «Боинг-747», а рядом двое мощных рабочих ели сандвичи с сыром и помидорами…

— Мы, — пробормотал Шломо, — продаем один и тот же кондиционер каждые два дня… нужно же с чего-то жить… у меня дети… жена… любовница…

* * *

Вы читали в газетах, что предприятие «Йестердей» на этой неделе закрылось? Они, как выяснилось, сделали ошибку, стоившую им жизни, и продали кондиционер навсегда одинокому пенсионеру из Бат-Яма, который, на их беду, оказался совершенно глухим. Два дня, долгих как еврейское рассеяние по всему миру, провел Шломо в своей конторе у молчащего телефона, непрерывно ожидая жалобы, но она так и не поступила. В конце концов он сам, охваченный растущей с каждой минутой паникой, позвонил пенсионеру:

— Извините, господин, кондиционер случайно не шумит немного?

— К сожалению, — ответил старик, — как раз сегодня я занят.

— Можно вернуть кондиционер, — прокричал Шломо в отчаянии во все горло, — деньги мы возвратим…

Так Шломо остался без бродячего кондиционера и вследствие отсутствия другого «боинга» вынужден был закрыть свое предприятие. Я слыхал, что еще два небольших предприятия по установке кондиционеров закрылись. Может… все они… все… работали с одним и тем же кондиционером…

Заставлять или не заставлять?

Если в окружающей нас среде двое останавливаются на улице и начинают изливать друг другу душу, то возможно, что они обсуждают проблемы региона или спорят о постоянно улучшающемся балансе импорта, но довольно скоро беседа все равно переключится на самую волнующую тему: пойдет ли Амир Кишон в сад или нет?

Ставки обычно делаются из расчета три к одному, что не пойдет. Таким образом, проблема приобретает общественное звучание. Наши дорогие соседи перед тем, как выйти в город, имеют обыкновение спрашивать нас через окно:

— Ну, он останется дома?

И Амир остается дома. Разумеется, так было не всегда. Когда мы впервые отвели наше чадо в близлежащий сад — было это на исходе октября, если память мне не изменяет, — ребенок сразу же адаптировался среди других детей, весело носился вместе с ними, делал корзинки из пластических материалов, танцевал под аккордеон — словом, был еще зеленым и неопытным в своей профессии. На следующий день он уже стал на верный путь:

— Не хочу идти в сад! — орал Амир, нос его стал шафранного цвета. — Папа, мама, не сад! Не сад!..

Мы спросили его — почему не сад, ведь ты себя там прекрасно чувствовал, разве нет? Мы не получили от ребенка никакой существенной информации. Он просто не хотел, вот и все. Ни за что не хотел. Он бы предпочел эмигрировать из страны, но не ходить в сад. Амир — опытный притворщик, и, если он включает свою сирену в режиме нон-стоп, он достигает весьма высоких частот в показательном плаче.

На следующий день он тоже остался дома. Зелиги не скрывали своего мнения о нашей беспомощности.

— Глупости, — заявила Эрна на лестничной площадке, — этот ребенок ничего не любит и не ценит, таковы факты. И нечего с ним спорить, надо отвести его в сад, оставить там, и все тут…

Мы ценили эту крупную и энергичную женщину за ее силу духа. Она из тех, кто не умничает. Жаль, что как раз у нее детей нету. Под ее влиянием мы упаковали Амира и взяли его в путешествие, из которого не возвращаются. Мы прибыли к воротам сада, высадили его, и все тут. Наше чадо верещало как ворона, но это нас волновало как прошлогодний снег. Мы с женой пожали друг другу руки с видимым удовлетворением и забыли о существовании этого трусливого существа напрочь.

Плачет? Пусть поплачет! Для этого у него и глотка. Так ведь?

Лишь по прошествии определенного времени, целой минуты или даже более того, в наших сердцах пробудилось сомнение: неужели он до плачет? Мы побежали в сад и нашли нашего студента висящим на железных воротах заведения и призывающим к свободе в две глотки. Он расшатывал изо всех своих сил тяжелые ворота, то есть себя самого:

— Мама, мама!

Политика силы провалилась, насилие вызвало ли насилие.

На следующий день всю округу облетело известие: он снова не пойдет в сад.

Но здесь произошел решительный поворот, как и в любой истории, взятой из жизни.

В тот вечер нас пригласили Биренбоймы, живущие на другом конце улицы. Приятная пара, ничего особенного, но все-таки… В процессе беседы мы описали свежими красками историю об утраченном саде.

— Не хочет он туда идти, — подытожили мы, — ни за какие коврижки в мире.

— Конечно, не хочет, — заметила госпожа Биренбойм, очень культурная женщина, — вы просто пытаетесь применить к нему силу, как будто жеребенка объезжаете. Наш Габи тоже отказывается идти в сад, но нам никогда не приходило в голову его заставлять. Мы терпеливо подождем, пока он сам попросит отвести его в сад. Если вы будете вести себя так, как сейчас, то, возможно, ребенок обнаружит по отношению к себе насилие и в школе, и у него разовьется внутреннее сопротивление к учебе. Мы не заставляем. Это, разумеется, связано с некоторыми проблемами в семье, теряется время, но это стоит того, ведь ребенок вырастет душевно здоровым.

Желтая зависть охватила нас:

— И вам удается ваша методика?

— Исключительно, — подтвердили хозяева дома, — время от времени мы спрашиваем Габи, как бы между прочим: «Габи, может, завтра пойдешь в сад?» — вот и все. Не хочет — не надо. В один прекрасный день, мы уверены, он сам попросит нас отвести его в сад. В этой «холодной войне» надо бороться до конца…

Габи просунул голову внутрь:

— Папа, послушай!

— Иди, Габи, представься дяде, — сказал Биренбойм, — у дяди есть сын Амир.

— Да, — сказал Габи, — выслушай меня.

— Погоди немного.

— Нет, сейчас!

— Прежде всего будь хорошим мальчиком и представься дяде.

Я пожал руку Габи. Симпатичный мальчик, высокий и стройный, очень похожий на популярного певца Арика Айнштейна, только немного старше его. Кажется, он не брился несколько дней.

— Простите нас…

Биренбойм направился в детскую укладывать мальчика.

— Габи, — спросила госпожа Биренбойм как бы невзначай, — может, хочешь пойти завтра в сад?

— Нет.

— Ну, как хочешь, дорогой, спокойной ночи!

Мы остались с матерью.

— Меня не волнует, что он не хочет, — отметила г-жа Биренбойм, — он уже в призывном возрасте и, конечно, чувствовал бы себя странно среди этих малышей…

Мы покинули Биренбоймов, охваченные думами. Со всем нашим уважением к воспитательной системе наших гостеприимных хозяев, мы не можем согласиться с результатами их системы. Вообще-то, решили мы, этот сад создает очень много сложностей и стал, по сути, главной проблемой нашей жизни.

И вообще — кто сказал, что нужно ходить в сад? Ну я, допустим, ходил. Ну и что? Нужно избавиться от этого кошмара. Наш семейный врач окончательно развеял наши колебания, сказав:

— Сегодня вообще опасно водить ребенка в сад. Дети заражают друг друга разными летними заболеваниями…

Мы позвали нашего студента с несказанным облегчением:

— Амир, тебе сильно повезло, господин доктор запретил тебе ходить в сад, чтобы ты не заразился там разными жуткими болезнями. С садом покончено, слава Богу…

С тех пор у нас нет никаких проблем с садом. Амир просиживает там целыми днями, ожидая бактерий. Его оттуда теперь трактором не вытащишь. Когда наши сопереживатели спрашивают, как случилось это чудо, мы лишь поводим бровями и говорим:

— При помощи медицинской методики.

Пижамные игры

Если бы Штоклер не пригласил нас в гости в тот злосчастный четверг, может, мы до сих пор оставались бы свободными людьми. Но он нас пригласил. И вот мы заходим в его квартиру, и у нас сразу резко дыхание перехватывает. По всей территории, куда ни кинешь взгляд, разбросаны потрясающие аквариумы, подобающе освещенные, и населяют их мелкие жители, резвящиеся как рыба в воде.

— Это придает смысл жизни, — взволнованно прошептал Штоклер, — вы просто не представляете, насколько это успокаивает нервы — сидеть и наблюдать за ними. Просто наблюдать…

В одной из банок мы заметили крохотных рыбок, выделяющихся особой прелестью. Они переливались всеми цветами радуги.

— Это гуппи, — пренебрежительно заметил Штоклер, — самые дешевые рыбки. Каждый стремится от них избавиться.

— Почему? — спросила моя жена.

— Потому что их очень легко разводить, — заметил Штоклер, проявив большую симпатию к простым рыбкам с полосками, — а это — знаменитые рыбки пижамки, их умеют разводить лишь немногие…

Как выяснилось, размножение всех местных рыбок — плод усилий хозяина и предмет его гордости.

После успешных родов он намерен продать их всех скопом Мазлеговичу по огромной цене от одной до двух тысяч лир. А весной, в период страстной любви, прибыль может доходить до трех тысяч лир в неделю. Я начал просто обожать этих рыбок. Очень симпатичное увлечение. Культурное. Успокаивающее.

— Всего лишь пол-года тому назад у меня был всего один аквариум, — делится воспоминаниями хозяин квартиры, — а сегодня у меня двадцать восемь бассейнов, и я собираюсь прикупить еще двенадцать, поставив их в соседней комнате, которая освободилась после того, как от меня ушла жена.

— А все это — не слишком ли большая забота для вас?

— Забота? — удивился Штоклер. — Я уделяю им каждый день всего-навсего пять минут. Что им нужно? Немного понимания, внимания, тепла. Ведь каждая из них — как мой давний друг…

И с этими словами Штоклер сунул палец в один из аквариумов и издал специфический звук типа «кис-кис», в ответ на что пижамки удрали в дальний угол аквариума в неописуемой панике. Другие рыбки зарылись от страха в песок, трясясь всем телом. Две попытались даже выпрыгнуть из аквариума.

— Это беременные, — объяснил Штоклер, — я ожидаю прибавления семейства в тысячу малышей…

Надо ли продолжать?

В тот же день мы были у Мазлеговича.

— Я приветствую вас, присоединившихся к обществу любителей тропических рыб, — торжественно напутствовал нас хозяин магазина, — я дам вам лучшее оборудование…

Магазин был отмечен знаками высокого профессионализма. Были там всяческие особые листья и деревья, странные устройства и губки в емкостях, дабы дать рыбам прибежище для безболезненных родов. Мы приобрели для себя всего лишь один аквариум, в соответствии с нашими ограниченными финансовыми возможностями. Затем мы позаботились о приборах освещения и об электрокомпрессорах. Приобрели, разумеется, фильтры для очистки воды. И немного растительности, и сачок для перемещения рыб. У Мазлеговича был также симпатичный скребок для очистки стекол аквариума. А в конце мы приобрели и особый зернистый сверкающий песок. И обогреватель на двадцать пять ватт. И термометр. И корзинку для червей. И червей…

То есть рыбы едят червей.

— Ну и что? — сказал я жене. — Эскимосы тоже едят червей.

Жена напомнила мне о различии нашего происхождения. И действительно, черви были на первый взгляд так себе, ну действительно как черви. Такие красненькие ниточки, длинные и скрутившиеся в непрерывно копошащийся клубок… и запах… все-таки… любите ли вы Брамса?

Когда мы собирались уходить со всем оборудованием, господин Мазлегович напомнил нам, что вообще-то принято покупать и рыб тоже. Денег у нас осталось только на пару пижамок. Мазлегович лично выловил для нас счастливую пару прямо из воды.

— Видите, — учил он нас, — пол рыбок сразу можно определить. Самочка всегда больше, чем самец.

Мы посмотрели на парочку, что барахталась в сачке. Не было между ними никакой разницы.

— А, это просто толстый самец и худенькая самка, — объяснил Мазлегович, — но положитесь на меня, у вас будет скоро много маленьких пижамок, ха-ха-ха…

* * *

Дома мы установили все как положено. Включили немного шумящий компрессор и обогреватель, чтобы малыши не простудились. Только в вопросе размещения червей возникли кое-какие разногласия. Мазлегович предложил хранить их в холодильнике, но жена угрожала, что в таком случае прекратит есть. Она всегда была избалована, это вина ее родителей. Под кроватями было много места для червей, но тогда встал вопрос, что будет, если они расползутся ночью, будут ползать по тарелкам… ну и всякое такое…

В конце концов они обрели временное пристанище в душевой.

Наутро мы встали веселыми и довольными, уселись напротив аквариума и стали наблюдать за нашими рыбками, плавающими по поверхности воды. Было в них что-то умиротворяющее, успокаивающее душу, правда, немного мешало то, что они плавали кверху брюхом. Собственно, они уже давно были совершенно мертвыми. Я потрогал воду, она почти кипела. Мы варили наших пижамок всю ночь…

В эти минуты в сердце нашем впервые пробудился наиболее важный и практический вопрос, существенный для каждого мелкого любителя тропических рыб: что делать с останками? Выбросить в мусор? Жена побледнела. Захоронить их во дворе? Но мы живем на третьем этаже. Дать их соседскому коту? Но кота у соседей нет. Осталось, понятно, спустить их туда…

— И где вы такое видели, — выговаривал мне Мазлегович, когда я рассказал ему об операции «Варка рыб», — оставить обогреватель включенным на всю ночь? Температуру в аквариуме надо проверять каждый час!..

Я сделал моментальный подсчет — каждая проверка — десять секунд, значит, это займет максимум пять минут в день, если делать так, как говорит Мазлегович. Я приобрел шесть новых пижамок — для того, чтобы хотя бы одна из них была нормальной, и с тех пор мы проверяли температуру по сменам. Я — днем, и я же — ночью. Так как жена более не хотела сотрудничать. Она выразила свое опасение, в смысле — дай Бог, чтоб сдохли все остальные рыбы. Ревнует. Я часами просиживаю у аквариума, наблюдая, как они размножаются каждую секунду. То есть они еще не размножаются, но любовь у них уже очень напряженная…

* * *

Случилось небольшое происшествие. Это не очень существенно, поэтому я рассказываю об этом мельком. Однажды утром я обнаружил на теле пижамок симпатичные беленькие точечки. Рыбы все время чесались и плавали по диагонали на левом боку…

— Извините, ребята, — сказал я им со злостью, — вам придется справляться с этим самим…

Два дня я не принимал никаких мер по эффективной дезинфекции, а потом пижамки утратили всякий человеческий облик и стали плавать задним ходом. Я распылил немного дуста по поверхности воды. Может быть, моя преданная забота несколько запоздала, ибо через две минуты рыбы начали подниматься все выше и выше и вскоре прекратили свое бренное существование. Затем они быстренько опустились на дно, и аквариум опустел. Я тайком побежал к Мазлеговичу и купил пять пар новых пижамок. Продавец открыл мне тайную тайных.

— Они не будут размножаться, пока вы не разделите пары, — шепнул он мне на ухо, — каждая пара в отдельном аквариуме. Вы бы согласились жить в одной комнате с женой и еще с десятью посторонними?

Я ответил ему, что мораль не из этой басни, так как жена не живет со мной в одной комнате с тех пор, как обнаружила большую порцию червей на моем письменном столе. Все же я поблагодарил Мазлеговича за добрый совет и купил четыре удобных аквариума для молодоженов. Я разделил рыб согласно половым признакам — то есть худую и толстую вместе. Затем подождал несколько минут, чтобы они начали размножаться и их стало бы как песчинок на морском побережье. Они не размножались. Дважды делали немного ути-мути, но настоящей любви у них так и не получилось… Иногда мне казалось, что все рыбы — мужчины. Это очень печально.

В эти нелегкие дни Штоклер протянул мне руку помощи и всячески поддерживал. Время от времени он выбалтывал мне самые тайные секреты относительно размножения пижамок. Например, добавить в воду поваренной соли. Две ложечки на полтора галлона. Добавил. Ни одной икринки из этого не получилось, только одна пижамка, почему-то ненавидящая соль, дико укусила меня. Мазлегович постановил: ошибка моя была в том, что я не промыл песок дождевой водой через шелковый носок. Я это сделал. Тогда жена переехала жить в другое место. Размножение? Какое там размножение — рыбы разбрелись кто в лес, кто по дрова. Штоклер предложил старинный трюк японских рыбаков: разбросать цветные бисеринки по почве аквариума. Разбросал. Так рыбы, вместо того чтобы заботиться о новых поколениях, стали играть в бисер.

Нет, какое-то размножение все же было в окружающей среде. Непонятно как в одной из банок оказались две несчастные гуппи, — наверно, они попали сюда вместе с последними тридцатью пижамками. Через несколько дней они породили около пятидесяти замечательных потомков. Я их всех вынул. Кому нужно размножение рыб, которые размножаются? Мне нужны маленькие пижамки, только пижамки…

* * *

И тогда в мире безмолвия наступило потрясение. Штоклер прокололся.

Захожу я к нему как-то и вижу у него в емкостях новый выпуск сводящих с ума пижамок — около двухсот штук, весело резвящихся в воде. Я потерял остатки самообладания. Я стал перед ним на колени и обхватил его ноги.

— Ради Бога, — взмолился я, — я знаю, что здесь кроется какая-то тайна, какая-то изначальная загадка, как в тайной религии друзов, и эту тайну вы с Мазлеговичем от меня скрываете. Я знаю, что непорядочно требовать от вас открыть мне тайну, которую вы постигли в ходе многолетних опытов, но я так больше не могу. Смилуйтесь надо мною, поведайте тайну, Штоклер. Что вы делаете с пижамками, что им вдруг хочется иметь детей? Отчего им вдруг хочется хотеть? Ради Бога…

Штоклер посмотрел на меня долгим взглядом, и я понял, что мои мольбы разжалобили его сердце.

— Идите домой и разотрите гнилую банановую кожуру в бензине. Высушите и разотрите в порошок. Положите полторы ложечки на галлон…

Я сломя голову побежал домой. То есть к Мазлеговичу. Шторы магазина были уже опущены, и я прокрался в магазин незаметно. И вот, гляжу я, стоит Мазлегович в сумраке, открывает пакет с надписью Made in Germany и достает оттуда… нейлоновые мешочки с тысячами крохотных пижамок…

Я бросился на него с диким криком. Мазлегович весь затрясся:

— Кто их знает, как размножаются эти чертовы рыбы, — промямлил он, краснея, — только одно предприятие в Гамбурге… все у них покупают… Штоклер купил у меня вчера двести красоток… вы можете заплатить наличными, как он… я никому не скажу…

Так я открыл жгучую тайну друзской религии. Размножение по почте. Ну, Штоклер, погоди!

— Ладно, — процедил я сквозь зубы, — сколько стоит пакет?

Короче — через несколько дней Штоклер побывал у меня дома. Я бросился ему на шею с глухими рыданиями:

— Огромное спасибо, дорогой друг, раствор банана в бензине сотворил чудеса…

Штоклер вперился в шестнадцать аквариумов, покрывавших все столы, стулья, шкафы и кровати, в каждом из них резвились маленькие жизнерадостные пижамки…

Штоклер с диким криком побежал домой. Вчера я встретил его у Мазлеговича, где он покупал новую порцию рыб. Он со мной даже не поздоровался. Очевидно, этот самый чертов раствор сделал свое дело. Я понял, что я могу быть уже в полном смысле слова рыбоводом. Я демонстративно купил еще семь аквариумов для размножения, и вышел уверенным шагом настоящего рыбовода, который покупает рыб и разводит аквариумы.

Что купить воспитательнице?

Я лежу на диване в полном облачении. Над моей головой — горящее бра, под ногами — утренняя газета. В голове мысли гоняются друг за дружкой. Моя совсем маленькая женушка присела у зеркала в другом конце комнаты и намазывает на лицо биоплацентарный крем, существенно освежающий клетки кожи. Это время нелегкого покаяния для творца моего возраста. Вот уже несколько недель я решаю непростую дилемму, и я больше не могу игнорировать ее, я должен поделиться с кем-нибудь тем, что решит мою судьбу на ближайшее десятилетие. Ведь для этого человек женится, не так ли?

— Дорогая, — говорю я сдавленным голосом, — я должен тебе кое-что рассказать, и я прошу не пугаться и не делать поспешных выводов. Вот уже давно зреет во мне ощущение, что я как художник зашел в тупик и что мне лучше прекратить писать на год-два. Я уже не могу придумать ничего нового, занятие сочинительством опустошает меня начисто. Только ты должна правильно меня понять. нужен отдых…

Жена молча намазывает биоплаценту.

— Разве я не прав? — спрашиваю я в некотором напряжении. — Скажи, я не прав?

Жена поворачивается ко мне, смотрит проникающим взглядом и некоторое время не отвечает.

— Эфраим, — тихо говорит она, — надо купить что-то воспитательнице.

— Когда?

— Она уходит в конце недели, ее мужа переводят в Беэр-Шеву. Нужно купить ей какой-то подарок от имени всех мам.

Этот ответ меня совершенно не удовлетворяет.

— Скажи, почему ты не слушаешь, когда я к тебе обращаюсь?

— Я слушаю, — она намазывает новый слой, оранжевый, — я помню каждое твое слово.

— Ну и что же я сказал?

— «Скажи, почему ты не слушаешь, когда я к тебе обращаюсь?»

— Правильно. Так почему же ты мне не отвечаешь?

— Думаю, потому и не отвечаю…

Да, проблема не из легких, надо признаться.

— Ты полагаешь, — говорю я, — что мне нужно сделать над собой усилие, чтобы преодолеть минутную слабость?

Она не слушает.

— Ты меня слушаешь?

— Ну конечно, что я, глухая? «Усилие, чтобы преодолеть минутную слабость».

— Ну и?

— Может, коробку конфет?

— Где?

— Это недорого, а в качестве подарка может произвести впечатление, правда?

— Конечно, — я соглашаюсь, чтобы не вступать в спор, — но как это решит мою проблему, дорогая? Если я прекращу работать на годик-другой, чем я буду заниматься, чем я заполню образовавшийся интеллектуальный вакуум?

Жена бьет себя легонько по щекам и оборачивается ко мне. В ее глазах — воспитательница.

— Ты вообще слушаешь, что я говорю? — говорю я.

— Ну зачем ты каждый раз спрашиваешь, слушаю ли я? «Образовавшийся интеллектуальный вакуум».

Она помнит каждое слово.

— Я полагаю, что первое время я буду немного заниматься рисованием и музыкой.

— Почему бы и нет?

— Потом буду преподавать вязание бегемотам…

— Возможно.

Она снимает туалетной бумагой биоплаценту. Ее брови поднимаются.

— Все-таки, — бормочет она, — надо все обдумать…

Мне в этот момент нечего было добавить. Я промолчал.

— Ну, что же ты молчишь? — говорит она.

— Я не молчу. Я размышляю — может, пришло время расчленить тело нашей домработницы и упаковать его в зеленый чемодан?

Женушка погружена в свои мысли. Она перелистывает иностранный женский журнал.

— Ты не слушаешь!

— «Упаковать тело домработницы в зеленый чемодан».

Слово в слово. Она начинает работу над ресницами с помощью иностранной кисточки. Включает транзистор. «Иерусалим мой золотой».

— Если министр финансов не будет возражать, — плету я ткань своих мыслей, — я куплю при случае молодую зебру для воспитательницы.

Не сработало. Нет зажигания.

— Конечно, — говорит она, массируя шею вниз-вверх, — очень хорошо.

— Ладно, — подвожу я итог вечера, — тогда я сейчас схожу к своей давней содержанке и буду развлекаться с ней до утра. Ты слышишь?

— Будешь развлекаться с ней до утра.

— Ну и?

— Я думаю, что лучше всего подойдет ваза с цветами…

Она уходит в ванную смывать все с лица. Я остаюсь наедине со своими мыслями, обгоняющими друг дружку. Очевидно, мне придется потихоньку продолжать писать.

Муравьиное лето

Квартира на первом этаже имеет одно преимущество и один недостаток. Преимущество в том, что не вам нужно подниматься, недостаток — в том, что муравьям тоже не нужно. Вследствие чего каждое утро через наш порог следует по своим делам вереница муравьев, проходит по стене у хлебного шкафчика и следует непрерывной шеренгой в обоих направлениях через мойку. Эти черные насекомые с маниакальным упорством тащат на себе все, что попадает им под руки.

Говорят, что такое частенько бывает на первых этажах и что это лето выдалось на редкость муравьиным. Тем не менее, жена приняла однажды утром судьбоносное решение:

— Уничтожать их по одному нет никакого смысла, — предположила она, — надо выявить их гнездо.

Мы пошли вспять от нашего дома вдоль шеренги. Она вела от порога в сад, там временно исчезала под оградой, затем выныривала с другой стороны ограды, а оттуда шла на север зигзагами, на земле и под землей. На подступах к Герцлии мы остановились.

— Господи, — сказала жена, — они приходят из-за границы…

Почему же они идут именно к нам? Что особенного они нашли в нашей раковине, черт подери! На эти вопросы только муравьиная царица может дать исчерпывающий ответ. Сами муравьи — создания совершенно гистадрутовские — рабочие лошадки из тех, кто тащит все на себе, не задавая лишних вопросов.

Жена тоже не сидела, сложа руки у мойки. Она приобрела особый концентрированный яд от муравьев и рассыпала его по всей дороге — от порога, и действительно, на следующий день муравьи двигались тяжело, ибо им нужно было перебираться через горы рассыпанного повсюду яда. Никакого другого вреда яд им не причинил. Мы распылили на них мощные струи яда: в результате те, кто шли первыми, пали, а остальные шли по их трупам, навстречу своей судьбе прямо в нашу мойку, без всяких помех…

— Да, нервы у них крепкие, надо признаться, — отметила жена и промыла нефтью всю кухню. Муравьи исчезли. На двое суток. Мы тоже. После этой краткой передышки в борьбе шеренга возобновила свою работу как прежде, муравьи даже сделались более проворными.

Они обнаружили сироп от кашля, окружили его, пили допьяна и больше никогда не кашляли.

Жена оставила свои принципы и перешла на индивидуальное обслуживание, то есть обрекала на верную смерть сотни, а то и тысячи бойцов каждое утро.

— Это не помогает, — сказала она, прекратив геноцид, — они как китайцы…

Наступила пора огурцов. Жене кто-то сказал, что муравьи не терпят запаха огурцов, и она разложила кусочки вдоль всего маршрута, от входа, у ящика с хлебом, до мойки. Очень быстро выяснилось, что муравьи вышеуказанного договора не признают. Они в своей повестке дня перешли к огурцам, и некоторые из муравьев как будто открыто над нами насмехались.

Мы обратились в Управление муравьев с просьбой об инструктаже:

— Что делать?

— Ничего, — сказал генеральный директор, — у меня тоже муравьи на кухне…

С тех пор мы обрели покой. Мы лаем, а караван идет через хлебный ящик прямо в мойку. Они уже стали частью пейзажа нашей квартиры. Каждое утро мы проверяем — все ли с ними в порядке. Муравьи уже нас знают и приветливо машут членистыми лапками. Мы с ними как два старых заклятых врага, которые научились ценить друг друга после благородных схваток. Вот вам поучительный пример мирного сосуществования.

Рыжий, рыжий, конопатый!

Не помню, отмечал ли я уже в своих автобиографических записках, что Амир имеет склонность к рыжеватости. Секрета из этого я не делаю, у Амира очень красивые красные волосы. То есть слово «красные» не полностью отражает реальную картину, этот ребенок огненно-красный, его волосы горят, как неопалимая купина. Шагал в юности рисовал такие гребешки у своих лучших петухов.

Меня это вообще не волнует, наоборот, у подобного явления множество преимуществ: если, к примеру, Амир потеряется в толпе, его всегда можно будет найти по цвету. Ну, так ребенок не станет тореадором, большая беда. Меня это не волнует. Не о чем тут разговаривать.

Надо, кстати, заметить, что, насколько мне известно, в нашем роду ни одного рыжего не было, даже дед деда не был рыжим. Возможно, что Амир — потомок царя Давида, сегодня все может быть. В любом случае это не трагедия. Самые великие люди в истории были рыжими, я сейчас просто не помню имен, и даже Черчилль, говорят, родился совершенно лысым…

— Для меня, — говорит женушка, — Амир — самый красивый ребенок в мире!

По правде говоря, Амир тоже это чувствует. Он еще ходить как следует не умел, но уже смотрел в зеркало с величайшим удовольствием, с блеском гордости в глазах.

— Я — рыжий! Я — рыжий! — кричал он.

Этот ребенок воистину счастлив. Мы, наученные жизнью родители, знали, что его ждет. Другие дети, конечно, начнут, сволочи, дразнить его из-за постоянного пожара в волосах. Ну, рыжий, что же с тобой будет?

Наши опасения подтвердились довольно-таки быстро. Не прошло и нескольких месяцев, как Амир вернулся из сада с горьким плачем.

— Новый мальчик, — бормотал он, и в глазах его была мировая скорбь, — он… говорит… рыжий…

— Он сказал тебе, что ты рыжий?

— Нет… что он — рыжее…

Тяжело понять ребенка, когда он плачет. Воспитательница рассказала нам, что в сад ходит новый мальчик, ничуть не менее рыжий, чем Амир, и наш ребенок нервничает из-за того, что утратил монополию. На наше счастье, через шесть минут забыл об этом и вышел на улицу попугать котов. Но мы-то знали, что Амир сидит на жерле пылающего вулкана.

— Ребенок полагает, что быть рыжим — это очень красиво, — объяснила жена, — он рад и доволен. Но что будет в следующем году, в детсаду муниципалитета?

Жена призналась, что она нередко видит в ноч кошмарах, как Амирчик бежит своими крохотными ножками по центральной улице, а за ним с воплем «Рыжий, рыжий!» гонится свора (она думает редко встречающимися словами) детей на пожарной машине. Не раз подушка жены оказывалась утром мокрой от слез. Материнское сердце — словно чувствительный сейсмограф, если мать съела что-нибудь тяжелое на ужин, сердце сразу реагирует…

В ту среду ребенок вернулся из муниципального сада довольный:

— Папа, — закричал несчастный, — меня в саду зовут «Рыжий, рыжий, конопатый!».

— Ты им всыпал как следует?

— За что?

Ребенок все еще не понял, что его хотели обидеть. Он, бедный, полагает, что «конопатый» — это что-то хорошее, как красивый цветок, к примеру, и целыми днями ходит с гордо поднятой головой и выкрикивает, словно ворон, опьяненный своей победой:

— Рыжий, рыжий, конопатый!

Жена заливается слезами. Ребенок пока растет без забот, он весел и счастлив, без комплексов, но что же будет, когда в один прекрасный день случится неминуемое… мы даже думать не хотим об этом… рано или поздно ребенок поймет, что быть рыжим — это судьба. Он же совершенно не готов к этому резкому повороту в его жизни, это сломает его навсегда…

— Ты — отец, — говорит жена, — ты обязан с ним поговорить.

Я усадил Амира на колени.

— Быть рыжим — это нормально, — прочувствованно сказал я, — ты ведь в этом не виноват. Царь Давид был совершенно рыжий и тем не менее победил Голиафа. Поэтому никому не давай себя обижать из-за того, что ты рыжий, бедный ребенок. Ты должен сказать каждому прямо и открыто: «Да, я рыжий, зато мой папа — нет!»

Амир слушал не очень внимательно, ему не терпелось пойти бросать камни в маленьких собачек. Он пробормотал что-то вроде:

— Не важно, папка. Не огорчайся, что ты не рыжий.

Главное, что наш ребенок — самый красивый в саду «конопатый». То есть пока он еще спокоен. Рыжие — жуткие упрямцы, есть в них что-то раздражающее. И неудивительно, что их преследуют, как раз это я могу понять…

Больше мы к этой теме не возвращались, но чувствовали, что напряжение растет с каждым днем. Когда у нашего дома произошла шумная драка, и я, и жена сразу поняли, в чем дело. Мы выскочили наружу и обнаружили нашего сына катающимся на велосипеде и ревущим в три ручья, в то время как другие дети пытались напасть на него со всех сторон. Я резко прорвал круг врагов и обнял моего малютку:

— Что случилось, рыжий! Кто назвал тебя рыжим?

Ребятня хлопала глазами, признавая свое поражение, и не говорила ни слова. Они почувствовали мой гнев: горе тому, кто поднимет руку на моего сына!

Амир в конце концов разъяснил ситуацию:

— При чем тут рыжий? Я взял у Гили велосипед покататься, а он нагло требует его обратно, но я же езжу лучше, чем он, так чего же он…

— Это мой велосипед, — хныкал один худой — Гили, — я ему его не давал…

— Не давал? Понятно. Это потому, что он рыжий, да?

Я решительно отвел Амира домой. С отцовской заботой вымыл ему личико.

— Ты не рыжий, — сказал я ему, когда он успокоился после умывания, — ты совсем не рыжий! У рыжих есть веснушки на носу, а у тебя их всего четыре штуки, и те только летом. Настоящий рыжий — он рыжий во всех отношениях, а не только в смысле волос. Царь Давид был рыжий, самые красивые звери в природе рыжие, как, например, лиса или удод. Но ты совсем не рыжий, Амирчик, не думай об этом, забудь, что ты рыжий, слышишь, рыжий, забудь, не думай об этом…

Думаете, помогло? Если уж ребенку что-то взбрело в голову, так это надолго. Несколько месяцев тому назад он задался мыслью, что рыжие отличаются от других людей. Это в саду им подкидывают такие идеи. Однажды я застал Амира перед зеркалом, считающим веснушки на носу. Жена говорит, что он втихую срезает рыжие волосы. То, чего мы все время опасались, случилось…

Жена совершенно подавлена.

глаза ее покраснели, — почему к ним цепляются?

У нас нет достойного ответа. Мы искренне жалеем рыжих — рыжих детей, в особенности тех, чьи родители не понимают, как избавить ребенка от комплексов и переживаний. Не каждому так везет, как нашему Амиру.

Суета сует

Однажды получаю я извещение от государства Израиль, отдел взыскания налогов. Это была официальная бумага, написанная кривыми печатными буквами:

«Предупреждение перед арестом имущества. Вследствие того, что вы не ответили на наше сообщение по поводу долга в 220 012.11 израильских лир за ремонтные работы в гавани Кишон месяца кислев 5624 года, предупреждаем, что если вы не уплатите требуемую сумму в течение 7 дней, то будет издан приказ об аресте и продаже вашего имущества».

Так говорит отдел взысканий и добавляет примирительно:

«Если вы уже заплатили долг, считайте это письмо недействительным.

С. Зелигзон, начальник отдела».

Вследствие получения данного документа меня охватило легкое смятение. С одной стороны, тщательная проверка моих книг доказывала без всяко сомнения, что во мне не производилось в последнее время никаких ремонтных работ; с другой — никак не хотелось бы утверждать, что я улаживал какие-то дела с властями, как сказано в предупреждении.

Поскольку я всегда выступаю за прямое разрешение местных конфликтов, то и отправился в налоговое управление, где вступил в беседу лично с начальником Зелигзоном:

— Вот, — показываю я ему удостоверение личности, — я писатель Кишон, а не ручей Кишон.

Начальник строго взглянул на меня:

— Почему же тогда вас зовут Кишон?

— По привычке. Но я еще к тому же Эфраим, а ручей — нет.

Это подействовало. Начальник извинился и вышел в соседнюю комнату обсудить эту болезненную проблему с коллегой-советником. Они говорили как можно тише, порой заглядывали внутрь и даже попросили меня пройтись с поднятыми руками. В конце концов они убедились в моей правоте, или же мне так показалось; так или иначе, я был удовлетворен.

Начальник Зелигзон отменил предупреждение и написал на моем деле красным карандашом: «У него нет гавани! Зелигман». Рядом он нарисовал большой подчеркнутый ноль. Я вернулся в лоно семьи совершенно умиротворенным.

— Произошла ошибка, — пояснил я жене, — холодная логика победила.

— Вот видишь, никогда не надо сразу отчаиваться…

«Извещение о конфискации имущества» пришло в среду после обеда. «Вследствие того, что вы не отреагировали на извещение об аресте имущества и не заплатили долг в размере 220 012.11 лир, — пишет начальник Зигельман кривыми печатными буквами, — я вынужден отдать приказ о конфискации имущества из вашей квартиры и с вашего предприятия. Если вы за это время уплатили долг, можете считать это извещение недействительным».

Я побежал в контору.

— Да, да, — смилостивился Зигельман, — эти извещения рассылает компьютер из Иерусалима, а вовсе не я. Он всегда так действует, не обращайте внимания…

Оказывается, центральная контора в Иерусалиме пол-года тому назад в духе времени перешла на автоматизацию, и теперь компьютер делает работу, которой раньше были заняты десятки тысяч измученных чиновников. С одной стороны, это позволило решительно покончить с бюрократической волокитой, с другой — дало возможность чиновникам спокойно разбираться в делах. У этого компьютера только один недостаток — местные техники еще недостаточно знакомы с ним изнутри и иногда кормят его данными, трудными для переваривания. Как, например, случай с ремонтом в моей гавани.

Начальник Зигельман пообещал мне, что на этот раз дело будет улажено окончательно, и даже для большей гарантии послал факс в Иерусалим, чтобы вплоть до дополнительного указания рассмотрение моего дела было заморожено под его личную ответственность. Я поблагодарил его за внимательность и заботу и вернулся в лоно семьи совершенно умиротворенным.

Холодильник забрали в воскресенье утром. Три государственных грузчика предъявили мне повестку, подписанную С. Зелигманом, взвалили на плечи холодильник и направились с ним на улицу. Я кукарекал вокруг них, как петух:

— Я — порт? С чего вы взяли, что я порт? Разве порт умеет говорить, прыгать?

— Э, — ответил один из грузчиков, — ты бы видел, что в Ашдоде творится…

Грузчики лишь выполняли свой долг. Начальника Зелигмана я нашел в весьма суровом расположении духа: утром на его имя пришло первое предупреждение насчет долга в 220 012.11 лир за ремонт в…

— Видимо, — посмотрел он на меня осуждающе, — так компьютер трактует мою надпись на вашем деле «под мою ответственность». Надо быть очень осторожным! Ну я из-за вас и влетел! Влетел что надо!

Я сказал ему, чтобы он рассматривал это сообщение как недействительное, но он был просто в истерике.

— Если уж компьютер вас поймал, ничего не поделаешь, — заламывал он руки, — два месяца тому назад начальник отдела судебных исполнителей получил приказ от иерусалимского компьютера казнить своего заместителя… только вмешательство министра спасло бедняге жизнь в последнюю минуту… его буквально из петли вынимали…

Я предложил ему взять такси, доехать до столицы и поговорить с автором распоряжений лично.

— Госпожа, — скажем мы, — проверьте еще раз ваши данные!

— С ней невозможно разговаривать, — рыдал С. Зелигман, — эта машина — самая загруженная во всем районе, ею пользуются и для предсказания погоды, и для толкования снов…

И все же он позвонил на склад отдела в Яффо и велел приостановить продажу моего холодильника до дополнительных распоряжений. Холодильник был продан в тот же вечер на аукционе за 19 лир наличными, как стало ясно из «Информации о состоянии счета», которая была прислана мне без всяких проволочек на следующий же день компьютером. Мой долг сократился до 219 993.11 лир, которые необходимо было внести в течение 7 дней, если же тем временем…

Я прождал Зелигмана в конторе больше часа. Он носился по городу со своим адвокатом, переписывая холодильник на имя жены, и поклялся мне, что если когда-нибудь освободится из объятий компьютера, то ни за что не станет брать ничего под свою ответственность. Я спросил его: а что же будет со мной?

— Не знаю, — ответил начальник, тяжело дыша, — иногда случается, что компьютер забывает про кого-нибудь на целые месяцы. Будем надеяться…

Я сказал, что не могу надеяться на чудо, я стою двумя ногами на земле и хочу решить это дело раз и навсегда.

— Ваше право, — сказал начальник.

После коротких, но бурных переговоров мы пришли к соглашению, что я погашу долг за ремонт моей гавани в 12 месячных платежей. Я подписал обязательство, и мы послали срочную информацию об этом в Иерусалим, чтобы спасти из моих вещей то, что еще удастся…

— Это максимум того, что я мог сделать, — оправдывался начальник Зелигман, — надеюсь, через пару лет персонал все же овладеет компьютером, но пока, к сожалению…

— Ничего, — утешил я его, — не все сразу.

Первый чек на 11 666.05 пришел мне на дом вчера. Вместе с чеком Минфина пришло официальное извещение от Зелигмана, написанное кривыми печатными буквами, о том, что это — первый платеж из суммы в 219 993.11 лир, начисленной мне в Иерусалиме 15 числа месяца швата 5665 года. Я сообщил жене, что теперь мы обеспечены на всю жизнь, а она поинтересовалась, почему нам не выплачивают и банковский процент, ведь всюду дают 16 процентов годовых…

— Дорогая, я так устал от всего этого дела, что и пальцем больше не пошевельну ради него.

Будущее — за автоматизацией. Считайте всю эту историю недействительной.

Тайна

В праздники мы поехали в Тверию всей семьей. Папа вел машину, женушка отдыхала, а Рафи и Амир на заднем сиденье играли, подражая голосам домашних животных. Я попросил тишины.

— Ладно, — сказал Амир, — тогда играем в «да» и «нет» не говорить, черного и белого не называть.

— Да брось ты, — сказал Рафи, — это для младенцев.

Амир разрыдался, огорчившись, что он до сих пор младенец.

— Ладно, — успокоил я его, — папа с тобой в это поиграет.

— «Да» и «нет» не говорить, черного и белого не называть, — повторил Амир правила, — этих слов называть нельзя. Тот, кто их произнесет, — осел. Эта игра страшно хорошая, она мне нравится.

«Страшно хорошая». Ребенок еще не овладел всем богатством языка, но он на верном пути. Мы начали игру.

— Ты готов? — спросил сын.

— Да.

То есть я уже проиграл очко. «Осел», — констатировал Амир и вернулся к вопросу, разящему наповал:

— Так ты готов?

С чертовской проворностью я вырвался из ловушки.

— Амир красивый? — весьма хитро спросил Амир.

— Я склоняюсь к этому мнению.

— Ну как ты отвечаешь? Надо отвечать длинным предложением.

— Ладно. Согласно моему мнению, ты очень красивый, сын мой Амир.

— Какого цвета снег? — готовит Амир новую ловушку.

— У снега, — ответил я с максимальной концентрацией, — цвет экстремально светлый.

— Ладно, — Амир решил атаковать с другой стороны, — ты хочешь петь?

Я видел в зеркале, как он там, за моей спиной, надеется, что я скажу в конце концов «да».

— К сожалению, вынужден тебя разочаровать, сын мой, — желание петь во мне еще созрело недостаточно.

— Почему ты так медленно говоришь?

— Вообще-то это не входит в мое обыкновение, — медленно вертелись шестеренки в моем мозгу, — однако я постараюсь реализовать все свои усилия, дабы избежать в дальнейшем ошибочных ответов.

— Да, — грустно сказал Амир, — ты уже научился играть.

— Я не могу игнорировать того факта, что мне в значительной степени удалось преодолеть сложности разговора при отсутствии известных слов.

— Каких слов? — сделал Амир последнюю отчаянную попытку.

— Основных слов, которых я, вследствие осмотрительности, вынужден избегать и не имею возможности упомянуть их, дабы избежать проигрыша в игре. Невозможно отрицать тот факт, что чем более я пользуюсь этим экспериментальным языком, тем более увеличивается степень безопасности, беглость и импровизационный характер моего самовыражения, так что я выражаю надежду, что в ближайшем будущем у меня появится возможность выступления с речами… в значительном объеме…

Я остановился. Как я говорю, черт побери? Что это за язык? Как будто кто-то другой говорит вместо меня…

И тут меня осенило.

Я чуть было не врезался в столб. Господи, да так же говорят наши политики! Это же они в своих речах придерживаются правил Амира! Это ведь любимая игра политиков: «да» и «нет» не говорить, черного и белого не называть. Вот оно в чем дело! Они хорошо играют, надо признаться.

Животные из сада

— Итак, господин, — сказал мой издатель, — пока вы не начали новую книгу, подумайте — кто сейчас читает на иврите в этой стране…

— Есть еще такие, — упорствовал я, — говорят, в Гиватаиме есть одна пара, покупающая каждый год несколько книг на иврите…

— Возможно, я тоже о них слышал. Но невозможно строить издательскую деятельность на базе этой пары. Поэтому я хотел бы вам предложить начать писать для детей. Они переходят на английский к семнадцати годам, а до того, за неимением выбора, им приходится читать на иврите…

— Ладно, я напишу детскую книгу. Что сейчас идет?

— Животные.

— Ладно. Напишу о каком-нибудь животном.

— Каком?

— Я еще об этом не думал. Допустим, об одном козленке.

— Ну вы как ребенок. Это уже использовано. «Приключения козленка Гидеона». Мы продали восемь изданий. Довольно симпатичная история. Козленок Гидеон убегает из дому и едет на джипе в город, но после множества приключений он понимает, что лучше всего — дома, и возвращается к маме-козе. Вам бы надо выбрать какое-нибудь более редкое животное — ведь в детских книгах написано уже почти про всех…

— А что вы думаете о медведе?

— На прошлой неделе я издал последнюю книгу серии «Томи — медведь в порту». Медведь Томи убегает из дому в порт и хочет стать моряком, но в конце концов возвращается домой, ибо он понял, что дома — лучше всего. Все уже было — кот, бык, корова, бабочка, олень, зебра, лань…

— Может, шакал?

— Есть. «Шакал Натал уходит в подполье». Шестнадцать изданий.

— Убегает из дому?

— В джипе. Вам надо придумать что-нибудь новенькое.

— Барсук?

— О, это бестселлер. «Барсучиха Шутиха в Тель- Авиве». Убегает из дому…

— В джипе? Тогда, может, летучая мышь?

— «Летучая мышка Малышка и сорок разбойников». Приключения летучей мышки, которая по глупости убегает от родителей…

— Но возвращается?

— Конечно. В джипе.

Издатель подошел к складу.

— Трудно найти свободное животное, — бормотал он, лихорадочно перебирая книги на полках, — вот «Ястреб Арнон на Олимпиаде», «Веселая улитка Куку», «Рассказы кенаря Моше» — он убегает из дому, чтобы стать антрепренером…

— Есть! — воскликнул я. — Дождевой червь!

— Двадцать три издания, — вздохнул издатель, — «Червячок Густичек путешествует к морю». Он удрал из дому. Неплохие приключения. Садится на корабль.

— Как?

— Спрятался среди партии джипов.

— Понимаю. Так, выходит, мне не осталось ничего, кроме клопа…

— «Клопик Цопик обманывает таможню». Вышло осенью. Он убегает из дому через заднюю калитку, совсем неплохо…

— Змеи были?

— Множество. «Симпатичная гадючка Злючка в передвижном цирке». Она подружилась с соседским мальчиком, и они убегают из дому вместе с комариком Мариком…

— Карп?

— «Карпик Арпик в ВВС».

— Улитка?

— «Веселые улитки Чукки и Гекки». Близнецы убегают из дому, который у них на спине, но возвращаются обратно из-за холода.

— Ладно, — вздохнул я, — морская губка.

— Замечательно, — лицо издателя осветилось, — кажется, этого еще не было. Но вам нужно писать быстро, пока другие не узнали, иначе через две недели появятся три разные версии…

— Положитесь на меня, вы можете уже печатать в каталоге анонс: «Губка Любка приходит в город».

Я задыхаясь побежал домой. Утром закончил первый том серии. Совсем неплохая история: Любка убегает из-под родительского крова, чтобы стать кухонной губкой в столице, но после множества приключений возвращается домой. Думаю, она вернется на джипе. Проверенный вариант.

Сложные игры с какао

Мой рыжий сын Амир ест плохо. Он попросту не любит жевать, таким уж он родился. Опытные мамы предложили нам морить его голодом — то есть не давать ему есть несколько дней, пока сам не попросит. Ну, так мы не давали ему есть несколько дней, и он настолько ослаб, что стал ходить на четвереньках. Мы отвели его к профессору — специалисту по питанию детей. Профессор лишь мельком взглянул на нашего сына и спросил:

— Не ест?

— Нет.

— И не будет.

То есть, исходя из своего богатого опыта, профессор понял, что ничего сделать нельзя, у ребенка желудок как у птички. Мы заплатили профессору приличные деньги за осмотр и теперь кормим нашего сына с утра до вечера, руководствуясь принципом «в поте лица своего будешь есть хлеб». У меня и у женушки не хватает нервов, но, на наше счастье, отец моей жены нашел в этом смысл своей жизни. Он рассказывает Амиру дурацкие истории, ребенок открывает рот и забывает не есть…

Главная проблема — это какао. Этот питательный напиток необходим для развития организма Амира, поскольку содержит витамины, минералы и двуокись углерода в больших количествах. Поэтому дедушка каждый вечер запирается с Амиром и со стаканом какао и через какой-нибудь час-полтора появляется дрожащий всем телом и вымотанный до предела, но с доброй вестью:

— Он выпил какао…

Перелом случился на исходе лета. Однажды дед вышел из детской в неописуемом волнении:

— Он выпил все какао!

— Как вы это делаете, черт побери?! — удивился я.

— Я сказал ему — давай обманем папочку, — раскрыл дедушка свой секрет, — наберем полный стакан воды из-под крана и скажем тебе, что он ничего не выпил. Ты жутко рассердишься, и тогда мы признаемся, что обманули тебя…

Мне весь этот фокус показался довольно примитивным, но под влиянием жены («главное, чтобы ребенок выпил какао») я принял в этом участие.

Дед вышел из ванной со стаканом мутной гадости в руках:

— Амир ничего не выпил.

— Ой, как я сержусь, — ответил я, — я просто места себе не нахожу. Ну, тогда я сам выпью какао…

Глаза Амира сверкали как бриллианты, когда я попробовал эти помои и выплюнул их струей:

— Фу, что это? Это же вода!

— Обманули! Обманули!

Амир исполнял необузданные танцы и орал, но главное, что ребенок выпил какао, так говорит жена.

На следующий день все повторилось. Дедушка пошел в ванную, ой, как я сержусь, я просто места себе не нахожу, выплюнул струей (это — самая естественная часть во всей церемонии), обманули, обманули. С тех пор каждый вечер культ какао повторялся, в точности, как хорошо смазанный швейцарский счетчик на автостоянке. С августа даже без дедушки. Амир сам ходил в ванную, ой, как я сержусь, обманули, танцы, бриллианты…

Все это начало меня немного беспокоить.

— Дорогая, — спросил я жену, — наш ребенок идиот?

Меня все время занимал трудный вопрос: а что по этому поводу думает сам мальчик с красивыми глазами? Что я каждый вечер забываю то, что происходило здесь на протяжении предыдущих месяцев? Что я до такой степени туп? Жена полагала, что это не важно, лишь бы ребенок пил какао.

Трудно разобраться в потемках души нашего Амира. Однажды, в середине октября, я не попробовал жидкость по принципу «Фу, что это», а просто вылил в раковину.

Амир залился горькими слезами:

— Ты не попробовал…

Кровь прилила к моей голове, ну что я — ребенок?

— Не надо пробовать, и так видно, что это вода.

— Почему же ты пробовал до сих пор каждый вечер, обманщик?

Значит, Амир хорошо знал, что мы ежедневно устраиваем идиотский спектакль, то есть у ребенка все в порядке. Так зачем же повторять этот ритуал каждый раз?

— Это его развлекает, — сказала жена, — главное, чтобы…

Зима прошла без приключений. В начале ноября Амир внес небольшое изменение в диалог, дополнив свою реплику:

— Я ничего не выпил, это не какао, а кака…

В конце ноября он начал помешивать напиток своим мизинцем, прежде чем передать мне для выплевывания. Мне вообще вся эта история не нравилась с самого начала. Уже с полудня я начинал нервничать при мысли, что с наступлением сумерек появится маленькое чудовище со сверкающими глазами и будет смеяться вовсю. Почему все остальные дети могут пить какао без сценической добавки? Только мне достался такой инфантильный ребенок…

В конце григорианского года выяснилась поразительная штука. Не знаю, что со мной случилось, но в тот вечер я не выплюнул помои, а выпил всё до последней капли. Я чуть было не задохнулся, но я не мог поступить иначе. Амир смотрел на это зрелище как молнией пораженный, а затем перешел на высокие частоты.

— Почему, — орал он, — почему?

— Что значит почему? — ответил я с болезненным удовлетворением, — ведь ты сказал, что не пил ничего (это не какао и т. д.), я сказал «ладно, тогда я выпью» и выпил, что здесь особенного?

Амир посмотрел на меня с ненавистью и проплакал всю ночь. Отсюда мы сделали вывод, что он знал, что я знаю, что это вода, и что я только притворяюсь и разыгрываю комедию. Но если так, возникает вопрос:

— Кому, черт побери, нужно все это каждый вечер?

Жена предложила следующее объяснение:

— Ребенок пьет какао, и это главное.

Культовая сцена с какао разыгрывалась каждый вечер в 7.30. Меня это уже особо не волновало, никто не несет ответственности за действия своих потомков, это как природный катаклизм, ничего не поделаешь. Есть родители, которым достались удачные дети, а есть те, кому с детьми не повезло, — ну куда тут денешься? Но вот что случилось потом.

В пятый день рождения Амира часы представления изменились, так как мы разрешили ему провести вечер в кругу своих маленьких приятелей. Амир закрылся с ними в комнате, прихватив с собой стакан с отравой. В связи с поздним временем я решил ускорить процесс и остановился у двери Амира, услышав, как он рассказывает:

— А сейчас я должен зайти в ванную и наполнить стакан водой.

— Зачем? — спросил Гили.

— Так папа хочет.

— Почему?

— Не знаю. Каждый вечер одно и то же…

То есть ребенок думал все это время, что нужен этот спектакль… Это все делается ради Наш ребенок — идиот. Как странно, господа.

На следующий день я взял Амира на руки:

— Послушай, сынок, папа хочет прекратить эти глупости с какао. Это было замечательно, но не вполне педагогично, поэтому давай придумаем что-нибудь новенькое.

Маленький проходимец начал соло, которое войдет в историю нашего микрорайона. Жена строго выговорила мне за бездушное упрямство:

— Если ребенок прекратит пить какао, он похудеет до полного исчезновения…

И всё продолжалось. Порой ребенок кричал из ванной:

— Папа, можно уже выходить со стаканом?

Я, как попка, повторял свой текст: «Я рассержен, я просто вне себя», и меня охватывало отчаяние. Однажды, когда Амир получил грипп после прививки, мне самому пришлось пойти в ванную, налить в стакан воды и выпить ее.

— Обманул тебя, — глаза сына сверкали как бриллианты, — обманул!

А недавно у него появилась новая вариация в ля минор: он выходит с жидкостью из ванной и говорит мой текст: «Я сержусь, я просто вне себя» и т. д.

Я чувствую легкое головокружение.

— Разве он не знает, — спрашиваю я жену, — что это он говорит, а не я? Или он думает, что я говорю, когда он говорит? Что в этом доме происходит?

Смысл ответа жены сводился к тому, что главное, чтобы ребенок пил какао. Надо будет сходить к врачу.

Повесть о закрытом балконе

У каждой кухни нашего поколения находится закрытая со всех сторон, кроме той, что обращена к дождю. Называется эта ниша в народе «кухонный балкон» или «маленький балкон», и, согласно законам нашей страны, его нельзя открыть. Это закон от 1187 года, принятый оттоманским правителем Салах эд-Дином, чтобы помешать рыцарям-крестоносцам осаждать дома в захваченных городах.

Муниципалитет тоже знает, что этот закон не соответствует всем требованиям современности, ведь теперь у нас есть, слава Богу, свои новые британские законы, но муниципалитет бессилен перед законом, обязывающим налагать высокие штрафы. Поэтому мы закрываем балкон.

Фурман

Закрытие происходит посредством герметического Фурмана, вымеряющего метром все размеры и в течение часа привозящего систему раздвижных окон из лучшего дерева. Во время установки мы спрашиваем Фурмана: не будет ли попадать внутрь дождевая вода?

— Это невозможно, я всюду заделаю «лайтсом», — уверенно заявляет он.

Вместе с Фурманом работает контролер муниципалитета, который ходит за ним каждое утро и записывает наши уголовные преступления. Но пока он ходил, наступила зима.

Преждевременная радость

Зима нас не волнует, пока струи дождя не принимают юго-западного направления. Тогда наш герметически закрытый балкон превращается в искусственное озеро. На все вещи, который пребывали там в мирное время — корзина с пожилыми вениками, чемоданы, старая лампа, картошка в картонной коробке, — на все это льется благословенный дождь. Квартира наполняется разнообразными ароматами, и дух божий витает над водами.

Я и моя женушка бросаемся на прорыв и удаляем тряпками, губками и полотенцами воду по мере ее прибавления. Два-три дня длится уборка воды, но после этого необходимо идти спать.

Вызывается Фурман. Широко открытые серые глаза специалиста осматривают залитый водой дом. Его диагноз безошибочен:

— Да, — объявляет он со свойственной ему открытостью, — есть вода. Но ведь скоро лето.

Таинственный поплавок

В эти часы народ был вынужден взять решение своей судьбы в собственные руки. Если уж «лайтс» ничего не дал и даже Фурман разочаровался, надо выбираться из этого мокрого кошмара самостоятельно.

Первый приказ — заткнуть дыры, по которым поступают воды благословенного дождя. Мы приносим стул, ставим на него табуретку, залезаем на все это, рушимся вниз, встаем, приносим стол, ставим на него стул, поднимаемся, жена держит нас за ногу, и так мы находим точки проникновения воды. То есть нет никаких точек. Течь есть, а точек нет. Рама прикреплена к стене прочно, как индекс инфляции. «Лайтс» покрывает раму, как бык овцу, нет даже миллиметра просвета, и тем не менее где-то вверху каждые четыре секунды просачивается капля и — оп! — капает на картофель, прорастающий зелеными ростками. Невозможно установить, где именно она просачивается, просто вдруг появляется на поверхности, и все. Жена полагает, что вода проникает через поры в стекле.

— Послушай, — говорим мы, — может, ты в конце концов заткнешься…

Заделываем

Ну и что же? У нас в доме нет никаких заделывающих материалов. То есть — опа! Ребенок привык делать разные фигурки, совершенно фантастические, из этой гадости, из воруем у ребенка красную массу, открываем окно и прямо под бушующим ливнем залепляем пластилином все пространство вокруг рамы. Мы ощущаем себя моряком на мачте фрегата, мы мужественно подвешены между бушующим морем и немилосердным небом, освещенным вспышками молний, о-го-го! По окончании нашего подвига у нас наступают удовлетворение и ангина. Вода продолжает прибывать. Ну и ладно, нам ведь с самого начала было ясно, что пластилин — это чисто временное решение. Вообще-то через десять минут он выпал наружу.

На следующий день жена пошла и купила в хозмаге особый профессиональный и шпатель. Мы воспользовались двумя часами, пока погода отдыхала, и заткнули каждую дыру клеящим материалом, разнося его ногами по всей квартире. Когда спектакль возобновился, оказалось, что воды внутрь попадает еще больше.

Тогда мы приобрели «цемент-пластик». Это научный материал, намертво блокирующий доступ, специально для герметически закрытых балконов. Им затыкают щели между окнами, между окном и рамой, между рамой и стеной, между кирпичами, между им и ей, все заделывают наглухо двумя толстыми слоями — и вот вода уже не проникает внутрь, только в дождь.

Капитуляция

Нет, это не была капитуляция в общепринятом смысле слова. Точнее сказать, это была победа здравого смысла. К чему сражаться с природой? Вода хочет втекать? Пусть втекает! Мы ставим кастрюли как раз под капли и таким образом приручаем благословенные дождевые воды. Уже нет потопа на маленьком балконе, кроме тех случаев, когда кастрюли переполняются. Так нужно просто поставить их в большие кастрюли и таким хитрым способом добиться, что вода перетечет из маленьких кастрюль в большие, а не на хорошо подгнившую люстру. Единственный недостаток этой системы в том, что большие кастрюли тоже иногда переполняются. С этим уже ничего сделать нельзя.

После нас — хоть потоп

Вообще-то нужно две недели для того, чтобы человек нашел окончательное решение, то есть понял, что между балконом и кухней находится дверь. Ее можно закрыть, и тогда не видно, что происходит снаружи. Дождь может идти внутрь или оставаться там, где был, — мы здесь, вещи там, и всякая связь с нишей Пусть теперь корзины, чемоданы и картошка справляются самостоятельно.

И тогда наш балкон действительно заслуживает звание герметического.

Стыковка на орбите

Если есть щель, она даст о себе знать, сказал поэт, и действительно, с приходом зимы лопнула какая-то труба в стене моего кабинета, и на поверхности штукатурки стало расплываться коричневатое пятно. Я дал трубе два дня, чтобы она заткнулась по собственному желанию, но в отсутствие чудес нужден был обратиться к нашему сантехнику, а это, между прочим, не кто иной, как легендарный Штокс.

Легендарный Штокс два года назад перебрался жить в Холон, и с тех пор его трудно поймать. В субботу мы все же настигли его на матче Хапоэль (Тель-Авив) — Хапоэль (Иерусалим), и, поскольку ничья наших устраивала, он обещал появиться у нас, при условии, что я заеду за ним на своей машине раньше, чем он выйдет на работу. То есть в 5.30 утра. Я спросил: почему надо выходить так рано? разве работа у меня — это не работа, и Штокс ответил «нет».

Итак, я привез Штокса к 5.30 утра. Он взглянул на постоянно мокнущую стену и сказал:

— А как я до трубы доберусь? Нужно вызвать специалиста-строителя, чтобы разобрать стенку.

Он повернулся и ушел, заметив, что потерял целый рабочий день. Не знаю я ни одного строителя, ну где я его возьму? Я поинтересовался у знакомых, соседей, коллег — никто из них не был знаком ни с одним строителем. В конце концов кто-то, у кого брат был строительным подрядчиком, предложил обратиться к Гидеону-ремонтнику, который ремонтирует дома и живет неподалеку, в соседнем городе — Бат-Яме.

Я поймал Гидеона ранним утром на подъезде к городу, но выяснилось, что он может прийти лишь после работы 9-го числа. Я привез его 9-го вечером. Он поглядел на стенку:

— Ну как же я могу разобрать стенку, если вода брызжет из трубы? Пусть сперва придет сантехник и отключит воду.

Меня пробрала крупная дрожь. Этого я все время и опасался. Итак, они должны появиться здесь Штокс не может начать без Гидеона, а Гидеон промокнет насквозь без Штокса. Это как два космических корабля, которые должны состыковаться.

Я должен их состыковать. Написать такое легко — бумага все стерпит. Уже при одной мысли о необходимости встречи на высшем уровне волосы дыбом встают. В нашей левантийской жизни гораздо проще состыковать два космических корабля — ведь оба они работают по одинаковому расписанию, а в моем случае Штокс свободен лишь утром, а Гидеон — лишь вечером, и спасения нет.

Дважды я прочесывал просторы Холона и трижды — пространства Бат-Яма, дабы произвести стыковку, но мои старания не увенчались успехом. Компромисс между 9 вечера и 5.30 утра — то есть в 1.15 ночи был отвергнут обеими сторонами путем произнесения громкого «тссссс», образованного языком и передними зубами. С дрожью в голосе я предложил в качестве срочного решения небольшое нарушение субботнего отдыха. Штокс согласился, а Гидеон уезжает на субботу с детьми — ну когда он их видит на неделе?

Пятно тем временем распространялось над столом с завидной прожорливостью, что толкало меня снова и снова выезжать на охоту по маршруту Холон — Бат-Ям. Когда я не выдержал и, окончательно замерзнув, расплакался, на пороге моего дома появился Гидеон. В строителе пробудилась жалость ко мне; он вытащил из кармана календарь и стал перечислять варианты.

— Вот, посмотрите, — сказал он наконец, — День Независимости 26 апреля — это понедельник. Я думаю, что возьму еще день и не буду работать в воскресенье. Так что если вы хотите…

С трубным кличем я помчался в Холон. Штокс удивленно посмотрел на меня и сжег за мной все мосты. В то воскресенье он будет работать, с чего бы это ему не работать?

— Так что же делать, Штокс?

— Я знаю? — Он покопался в зубах (ел домашнюю колбасу). — Я могу прийти лишь утром, так что ждите!

Ведь этого следовало ожидать, не так ли? Но здесь вмешалось Провидение. Выяснилось, что вечером во вторник на будущей неделе (!) легендарный Штокс собирается навестить своего тестя, проживающего на улице Левонтин, и может заодно заскочить ко мне перед тем, в 7.30. Я не знал, как его благодарить. Это ведь, черт побери, уникальный шанс, просто подарок судьбы! Я как безумный помчался в Бат-Ям.

— Ура! — ворвался я к Гидеону. — Сантехник будет у меня во вторник!

— К сожалению, во вторник я иду на «Царя Соломона».

Мир померк в моих глазах.

— Может, — пробормотал я, — вы пойдете в театр в другой день…

— Пожалуйста, но я не хочу бегать менять билеты…

Это замечание было излишним. Было ясно, что я должен это сделать, ибо у меня коричневатое пятно дошло уже до потолка. Короче, после усилий, о которых здесь не время и не место распространяться, мне удалось поменять два билета Гидеона на 26 декабря. Я поехал с этим замечательным известием в Бат-Ям. Жена Гидеона тормознула меня на пороге:

— Двадцать шестое не годится, как раз в этот день бабушка возвращает детей. Они всю Хануку проводят у нее.

— Возможно, она могла бы привезти детей на день раньше?

— Пожалуйста, это ей решать.

Бабушка жила на другом конце страны, в Йокноаме. Симпатичная старушка проявила добрую волю и готовность помочь, но по субботам она не ездит. Двадцать пятое декабря как раз суббота.

— Я не такая уж религиозная, — сказала бабушка, — но мой покойный муж много молился…

И из-за этого весь мой кабинет должен покрыться плесенью? Я попытался доказать старушке из Йокноама, что ничего страшного не случится, если она разок нарушит субботу, я даже высказал убежденность, что, будь ее муж жив, он бы с радостью согласился вернуть детей в субботу, особенно если кто-нибудь приедет из города на машине забрать детей совершенно бесплатно.

— Нет, — настаивала упрямая бабуля, — не поеду в субботу, ну разве что раввин даст мне разрешение как положено…

Раввин был в доме отдыха в Зихроне. Я обнаружил его прогуливающимся в саду для собственного удовольствия.

— Господин рав, — обратился я к нему, — если бабушка возвратит детей в субботу, тогда Гидеон сможет пойти в театр двадцать шестого декабря и будет свободен для решающей встречи с легендарным Штоксом во вторник в семь тридцать. Если это — не спасение души, ради которого разрешается нарушение субботы, тогда я не знаю…

Рав оказался человеком просвещенным. Я пожертвовал некоторую сумму на создание еще одной ешивы в Йокноаме и получил разрешение, бабушка согласилась, дети, «Царь Соломон», 7.30. Я поехал к Штоксу, опьяненный своей победой:

— Ура! Во вторник у меня будет строитель!

— Извини, — сказал Штокс, — тесть просил нас прийти в среду вместо вторника.

Да… Штокс даже собирался было позвонить мне, чтобы сообщить об изменениях, но было занято, или что-то в этом роде. Вроде как тесть забыл, что во вторник вечером будет родительское собрание в школе. А пятно тем временем расползлось по потолку…

— Я не возражаю, — сказал тесть, — если вам удастся перенести собрание на другой день, то почему бы и нет?

Все готовы помочь человеку в беде. Я побежал к директору школы.

— Я сожалею, — сказал директор, — но мы уже разослали приглашения.

Я ходил от дома к дому. Восемнадцать родителей сразу согласились на четверг. Только с четырьмя были трудности, в особенности с некоей г-жой Винтеранич, которая уже пригласила на вечер четверга семерых гостей.

Трое гостей сразу согласились на пятницу, но одна женщина начала отказываться, утверждая, что пятничным вечером автобусы уже не ходят. У двух матерей не было бебиситтеров, а последняя гостья привередничала насчет выплаты ей отступных. Для транспорта я нанял автобус, в качестве бебиситтера была направлена моя сестра, а еще одну женщину я убил и закопал в саду. Привередничавшую насчет отступных я нейтрализовал после того, как уплатил штраф Фурману…

Родительское собрание провели в четверг вместо вторника. Путь к стыковке был открыт.

В 7.30 мы — я и стена — уже были готовы к встрече на высшем уровне. Я ждал два часа, но никто не пришел. То есть в одиннадцать появился Штокс, только что закончивший у тестя. А где же строитель?

Он, как выяснилось, просто забыл… К счастью, пятно на стене уже заметить невозможно, стена исчезла, осталось лишь пятно, другими словами, вся стенка стала пятном. Я быстренько продал квартиру и купил новую. Я просто удивляюсь, как такое простое решение не пришло мне в голову раньше.

Салям алейкум, шестой канал!

Телевизор мы купили ради ребенка. Мы были в гостях у Гайгеров, живущих в нескольких домах от нас, и их телевизор орал на весь мир каким-то ужасающим арабским хором.

Моя женушка усадила Амира перед мерцающим экраном и ухитрилась впихнуть в его открытый рот целых два сандвича — огромное достижение для такого опытного отказчика от еды, как наш сын.

— Ну, Амир, — спросила возбужденная жена, — хочешь, папа купит тебе телевизор?

— Нет, хочу велосипед.

Разумеется, не ребенок у нас решает, что покупать. Велосипед невозможно использовать в целях питания. Наоборот, ребенок будет торчать целыми днями на улице, и придется часами уговаривать его вернуться. Несомненно также и то, что образовательное телевидение есть, а образовательного велосипеда нет. Поэтому мы купили ребенку телевизор. Мы выбрали прибор высшего класса с множеством кнопок и ежемесячных платежей и поинтересовались насчет подходящей антенны.

— Мне не нужна арабская гадость, — сказал я дежурному технику, — я хочу принимать только Израиль.

— Ну тогда вам достаточно маленькой комнатной антенны с одним отводом, — пояснил техник.

— Да, вы правы, — ответили мы и заказали восемнадцатиметровую антенну на крышу с пятью крыльями.

— А вдруг в один прекрасный день мы установим мир с Каиром или захватим его, — сказал я себе, — и тогда я хочу принимать оттуда образовательные каналы для ребенка.

Пока же мы были вынуждены удовлетворяться экспериментальными передачами из Тель-Авива — Яффо. Это действительно замечательные передачи, только их нужно поймать. Например, в тот вечер, когда мы занимались установкой нашего аппарата, передавали отрывок из какого-то спектакля, но, как назло, в этот момент нам принесли телеграмму, и пока я расписывался в получении, ивритские передачи кончились. Тогда нам пришлось поймать какую-то арабскую станцию на 6-м канале, чтобы проверить работу внешней антенны, установленной для ребенка.

На экране появилась смуглая красотка с пышной гривой и что-то долго лопотала на своем языке. Пишущий эти строки не владеет языком региона из-за заграничного происхождения, но жена, рожденная в Израиле, слушала очень внимательно и, дослушав до самого конца, заявила:

— Она говорила на литературном арабском…

Затем появился элегантный молодой человек, немного косивший, и стал плакать в сопровождении большого струнного оркестра. Оркестранты сотни раз повторяют одну и ту же мелодию, а солист заливается завывающими трелями — очень смешно.

«Господи, — подумал я, — да что ж я здесь сижу, я — европейский интеллектуал, и трачу свое время на этот детский вой?»

Через полчаса я встал и оставил это бесконечное пение и не возвращался к опостылевшему аппарату, пока не начались новости. Тогда мы поняли, что поймали Амман, оплот Хашемитского королевства, ибо усатый и тоже слегка косящий диктор начал передачу с произнесенного гортанным, режущим ухо голосом благословения королю Хусейну. Видимо, диктор говорил и о нас, так как он несколько раз произнес «Исраиль», при этом его глаза вспыхивали, как угольки, и он смотрел прямо на меня или сквозь меня — точно сказать не могу.

— Жена, — спросил я, — что он говорит?

— Не знаю, он говорит на литературном арабском, не мешай!

И ради этого она сидит, как лунатик, перед телевизором весь вечер напролет! Может, в этом виноваты слишком удобные мягкие кресла? Я же чуть не заснул посреди тупого водевиля, который шел после новостей. Такой примитивной и скучной вещи я еще в жизни не видел. Один мужчина был одет как женщина, а второй был в пижаме, и его жена пришла домой, и переодетый сказал что-то, и этот, в пижаме, кричал на того, кто пришел с женой, и они оба, и жена, и тот, кто пришел с ней, пошли куда-то, и пришла толстая женщина и кричала что-то переодетому мужчине, и тогда тот, что в пижаме, стал бегать вокруг и проклинать ее, а потом вернулись те, что уходили, и кричали на толстую, и она что-то сказала, и тогда переодетый убежал и столкнулся с тем, который с женой того, который в пижаме, ну и так далее.

Сколько можно смотреть подобное представление? Через два с чем-то часа я почувствовал жуткую усталость и был благодарен этой станции, когда она наконец избавила меня от всего этого кошмара с портретом короля во весь рост и гимном Иордании.

В тот вечер мы пошли спать немного позже, чем обычно. Мне беспрерывно снились гортанные трели певца, и я некоторое время гнался за смуглой дикторшей, непрерывно крича ей: «Абадан, абадан!» — почему, не имею ни малейшего понятия, ведь я не знаю такого слова.

На следующий день я включил телевизор ради эксперимента, лишь для того, чтобы показать ребенку смуглую дикторшу, но сегодня работала другая, с волосами бежевого цвета, гораздо менее убедительная и гораздо сильнее косящая. Она тоже много говорила, а потом появилась молодая и довольно симпатичная певица по имени Надия и пела песню про хизларрин. То есть она стояла посреди сцены напротив цветного картонного ящика, и каждый раз, когда она запевала: «А чтоб вы все сдохли, иншалла!» — дюжина мужчин, окруживших ее амфитеатром, настойчиво и упорно отвечали ей в лад: «Сдохли все! Сдохли все!» Текст был довольно-таки прост, но весьма приятен. Я глубоко погрузился в кресло, сосал одну за другой мятные конфетки и пытался не заснуть. В результате веки мои вдруг сделались тяжелыми, как свинец, и челюсть словно бы затекла, и тут я обнаружил, что сижу с настежь открытым ртом и, по утверждению жены, напеваю припев «Заррэжу всэх!».

— Я напеваю? С чего это вдруг я напеваю? — попенял я жене по-арабски.

Кстати, арабская станция начинает работать в 9 утра. На следующий день, к примеру, можно было наблюдать, как их премьер-министр Бахадж Эль-Тахлуни выступает перед членами профсоюза или что-то вроде этого. Симпатичный мужчина этот Тахлуни, так приятно косит и обладает замечательным гортанным голосом. Он говорил часа полтора, выступая против наших врагов, то есть против нас, и каждый раз, когда он произносил: «Фалаштын биладна, уалл яхуд килавна»[3], мы энергично аплодировали.

Однако под конец он стал несколько зануден, и я вздохнул с облегчением, когда появился очередной оркестр и стал играть длинную приятную мелодию. Надо признаться, что каждый из этих скрипачей — настоящий мастер своего дела, они все держатся какого-то четкого внутреннего ритма, который может показаться несколько монотонным для лишенных антенн, но для засыпающего это как раз то, что нужно. Я, признаться, все время ощущал некую приятную усталость; челюсть моя вновь отвисла, язык немного высунулся, а глаза были полузакрыты, так что я с трудом сквозь сон различил жену, стоящую напротив с выражением страха на лице:

— Эфраим, что ты делаешь?

А что я делал? Я держал ее жемчужное ожерелье и перебирал пальцами по одной жемчужинке. Ну убейте меня, если я знал, почему я это делал. Я вообще не помню, как взял это ожерелье. К тому же я напевал что-то гортанное. И потолстел. А во время речи Гамаля Абдель Насера я проглотил, если не ошибаюсь, миску хумуса[4] и корзину фисташек. Аллах акбар! От этой речи я получил огромное удовольствие, а в Насера просто влюбился. Он мне как брат. Он очень красивый. Я ждал, когда появится наша Надия, чтобы показать ее ребенку, но Азиза — та, которая с бежевыми волосами, — объявила о продолжении замечательного водевиля. Мы очень смеялись непосредственному арабскому юмору.

— Эй, женщина, — сказал я жене, — шалауи каттир!

Моя жена немного косит в последнее время, но мне это не мешает. Мы теперь много времени проводим вместе — я и моя жена Фатима, а когда невозможно принимать Каир из-за проклятых облаков, у нас нет больше споров по текущим проблемам. Хоть она и сердится, когда я опрокидываю свой наргиле[5] на ковер, главное, что она хорошо играет в нарды — вчера выиграла у меня три партии, пока по нашему 6-му каналу передавали какой-то тупой американский детектив.

По ночам мы вместе скандируем лучшие рекламные лозунги из Аммана для ребенка: «Эй, Пепси!» и «Сигареты Рим». Я купил турецкие домашние туфли, подушки, много халвы и козлятину. Жаль только, что я не могу еще полнее слиться с тем, что показывают по телевизору, ведь из-за европейского происхождения нам не дано полностью ассимилироваться. Но, с помощью Аллаха, я надеюсь, что мы быстро

,

если я не ошибаюсь.

Йосефа свободна

Этот рассказ не существовал бы, если б не пара профессиональных родителей, студентка и младенец. Это рассказ о молодой израильской нянечке, точнее, о нашем новом бебиситтере, которая оказалась оригинальным экземпляром таковой.

Перебравшись в южную часть города, мы отпустили на свободу Регину Флейшхакер и стали горячими приверженцами нянечек из университета. Время от времени мы выбираем достойно выглядящую студентку из соседнего колледжа, по возможности с факультета философии или археологии, и позволяем ей находиться среди нашего потомства. Судя по опыту, они прекрасно обходятся с детьми, и все идет хорошо до тех пор, пока в один прекрасный день отлично налаженная машина не начинает скрипеть, наша красотка вдруг занята по вечерам, и у нее экзамены, и она свободна лишь по средам, но даже и тогда она занимается вместе с Гидеоном, и мы возвращаемся в среду домой, и они разбросаны по всей тахте, и у них красные уши от усиленных занятий, и подушки кругом смяты и скомканы, как на полях Ватерлоо, и Гидеон быстренько исчезает, и тогда жена говорит мне:

— Эта девка уже кого-то себе нашла…

На этом кончается молниеносная карьера одной нашей нянечки, и на сцене появляется следующая.

* * *

На этот раз появилась Йосефа. Она пробуждала большие надежды вследствие своего скромного вида, так как была маленькая, хрупкая и в очках. Женушка вообще думала, что Йосефе лет 13, но на самом деле наша новая нянечка уже перенесла на своих тонких ногах 20 лет. Йосефа всегда ходила в брюках, а вместо разговора лишь выдавливала из себя несколько слов, опустив глаза; на ее бледном личике безраздельно господствовали веснушки. Выглядела она хилой и слабенькой. Короче — идеальная долгоиграющая нянечка.

И Йосефа действительно оправдала наши лучшие надежды. Она всегда приходила вовремя, тихонько выдавливала из себя «шалом!» и усаживалась в детской переписывать что-то. Такое поведение вначале сильно нас нервировало, но мы сумели переломить себя и, осознав, что человек по природе своей несовершенен, начали относиться к этому как к заурядному явлению.

К тому же Йосефа отличалась от всех остальных нянечек из университета тем, что всегда была Когда бы мы ей ни позвонили, она без колебаний шептала в трубку:

— Я свободна.

— Ты можешь прийти попозже?

— И остаться допоздна?

— Да.

И вот она уже здесь и что-то тихонько переписывает, опустив глаза долу. Вечерами я отвозил ее на своей машине домой в полнейшем молчании. Лишь однажды я не выдержал и спросил, что они проходят сейчас на факультете. В ответ Йосефа выдавила из себя в темноте:

— Спасибо.

На том и закончилась наша бурная беседа. Однако если не принимать подобные детали близко к сердцу, то надо признать, что она была идеальным бебиситтером — всегда спокойна, всегда свободна, всегда Йосефа. Мы были ею очень довольны, и даже дети с уважением относились к ее монастырскому спокойствию, несмотря на ее худобу. Иногда мы приглашали ее с нами поужинать, но она отказывалась в жутком страхе. Моя жена полагала, что Йосефа вообще не ест, да и в целом находила ее довольно странной.

— Бедненькая, — сокрушалась женушка однажды знойной ночью, — ну как может быть, чтобы молоденькая студентка постоянно оказывалась свободна?

* * *

Это начало нас не на шутку волновать. Утром, вечером, в 3.15 дня — Йосефа всегда была готова сидеть с ребенком. Как-то я позвонил ей в 11.45 ночи, когда на улице уже заснули все цикады:

— Ты свободна?

— Да.

— Можешь сейчас прийти?

— Да.

Жена положила трубку, и глаза ее были влажны от слез.

— Трагедия, у нее никого нет, никого на всем белом свете.

Период искреннего соучастия в судьбе несчастной и мук социальной совести длился у нас целый месяц. Затем я обнаружил, что жена начинает сердиться на Йосефу.

— Это ненормально, — бурчала она, — у девушки какой-то душевный дефект.

Эта проблема настолько занимала жену, что нарушения в ее психике начали бросаться в глаза. Иногда, после очередного приглашения Йосефы, жена стучала кулаками о стенку:

— Она снова свободна!

Да.

Жена стояла рядом и расстраивалась:

— Это не Йосефа, а Йосеф…

* * *

Перелом настал с появлением Нафтали, старшего брата маленькой Рони, живущей слева от нас. Этот широкоплечий парень с волосатыми ногами не отверг, в отличие от других клиентов, нашу замороженную нянечку, а сел рядом с ней и стал следить за переписыванием с большим интересом, без слов, но все-таки… В конце сеанса он снова пожал ей руку. Как сообщила жена со своего наблюдательного пункта, инстинкты начали разжигаться.

— Возможно, — шептала, она, — возможно, сейчас…

Это случилось во вторник. Жена позвонила Йосефе и спросила, свободна ли она, на что последовал сенсационный ответ:

— Нет.

— Что «нет»?

— Я занята…

Это был праздник для всех, победа чистого разума над социальным злом, которому нет равных. Мы остались дома и в порыве творческой радости произнесли молитву отлучения от груди. Наконец-то Йосефа кого-то себе нашла, она уже не так раздражающе свободна, было ясно, что она выздоравливает от затянувшейся болезни. И я рад сообщить широкой публике, что с того дня процесс пошел…

— Извините, — шептала Йосефа в трубку, — я занята…

«Занята». Как большая. Здорово.

— Ну, а завтра?

— Только до девяти…

То есть — нормализация международных отношений. Мы гордились собой донельзя. Несчастная вернулась к нормальной жизни. Тот, кто спасает одну душу, спасает весь амфитеатр. Мы в своем просторном доме были чрезвычайно довольны. Мешало только то, что мы сидели дома, то есть не могли оставить детей из-за отсутствия Йосефы. Это было действительно нехорошо. В конце концов можно было ожидать и большей преданности от этой легкомысленной девушки, которую мы собственными руками вытащили из забвения, или как это называется…

Когда до нас дошло, что Йосефу видели неподалеку гуляющей с Нафтали под луной, тогда как мы прикованы к дому, жену прорвало:

— Распутная девка, первый встречный ее поманил, и она уже бежит к нему со всех ног…

* * *

Мы бы с легкой улыбкой сменили маленькую предательницу на другую переписывательницу, если бы не привязанность к Йосефе детей, привыкших уже к миру безмолвия. Ради детей мы молча проглатывали обиду, когда в очередной раз слышали:

— Извините, я занята…

Чаша яда переполнилась в вечер 28 числа месяца тамуза. Мы возвращались из кино — мать жены осталась с детьми, — и вот навстречу нам в свете фонарей появляется парочка. Он и она, разумеется. Прогуливаются себе не спеша в полночь, многозначительно помалкивая…

— Доброй ночи, — прошептала Йосефа, поравнявшись с нами.

Жена не выдержала и остановилась.

— Вот так, дорогуша, — прохрипела она этой девке, — вот так ты готовишься к экзаменам!

— Она занимается постоянно, — защищал ее Нафтали, — она была у нас в качестве бебиситтера, а теперь я ее провожаю домой…

Йосефа потупила глаза до ранее невиданной степени, и ее хрупкая фигурка с фальшивыми веснушками растворилась в плотном тумане. Жена с поджатыми губами пробормотала общепринятые проклятия, а я прямо посреди проезжей части дал обет, что теперь буду брать в бебиситтеры только красавиц, только самых ненормальных красавиц, черт побери!

Тель-Авивская легенда

Вообще-то мы не занимаемся практической каббалой и не стараемся проникнуть в тайны сокровенных учений. Тем не менее, судьба уготовила нам встречу с мистической еврейской загадкой, на которую могут ответить лишь посвященные. Речь идет, разумеется, о мелком торговце вразнос с чемоданчиком.

В первый раз он появился в нашем доме три года тому назад. Поднимался по лестнице, звонил в каждую квартиру и, когда дверь осторожно открывали, показывал свой чемоданчик и спрашивал:

— Мыло? Лезвия?

Ему говорили — спасибо, не нужно.

— Зубные щетки, чулки?

— Спасибо, не нужно.

— Головные булавки?

— Нет!

— Туалетная бумага?

Мы захлопывали перед ним дверь. С тех пор он приходил дважды в месяц, звонил, произносил свой текст, дверь захлопывалась, и жизнь возвращалась в свое обычное русло. Однажды, движимый гуманитарными побуждениями, я пытался дать ему несколько монет, но он запротестовал.

— Я не нищий, господин! — бросил он, буравя меня суровым взглядом.

Позавчера он снова появился со своим чемоданчиком:

— Мыло? Лезвия?

Меня захлестнула волна добродетельности:

— Ладно, дайте мне лезвия.

— Зубные щетки, — продолжал он свой текст, — чулки?

— Хорошо, дайте мне лезвия.

— Головные булавки?

— Вы что, не слышите, — разнервничался я, — мне нужны лезвия!

— Что?

— Лезвия!

На его лице отразилось неописуемое удивление:

— Почему?

— Лезвия, — настаивал я, — я покупаю у вас лезвия!

— Туалетная бумага, — продолжал бормотать торговец.

— Господи! — вскричал я в нетерпении и, вырвав у него из рук чемоданчик, открыл его. Он был абсолютно

Он вскипел.

— Никто ничего никогда не покупает, — кричал он, — так зачем же я должен все это таскать?

— Я понимаю, — успокоил его я, — но зачем же… тогда… вы ходите по квартирам?

— Но ведь жить-то с чего-то надо!

Он оставил меня и поднялся к Зелигам.

Баллада о трех парикмахерах

Парикмахерская, где я стригусь, возможно, не самая шикарная в Средиземноморье, но там есть все необходимое для успешной стрижки: три кресла, три раковины и звонок, подающий звук каждый раз, как открывается дверь. Когда я позвонил сюда впервые, меня встретил пожилой лысый парикмахер, указавший на пустое кресло:

— Пожалуйста!

Прежде чем отдаться в его руки, я пояснил, что мне нужно лишь немного подправить прическу, потому что я люблю волосы длинные и гладкие. Он кивнул в знак понимания и в четверть часа превратил меня в молодого американского моряка с короткой прической и песней на устах.

Совершив свою палаческую акцию, лысый парикмахер намекнул, что он здесь не начальник, получил соответствующие чаевые, и мы расстались. Я не затаил на него обиды, ибо понимал, что он уничтожил мои волосы в силу психологических причин. Я сразу догадался, что его зовут Гриншпан.

* * *

Через два месяца, когда ко мне частично вернулся человеческий облик, я вновь позвонил в парикмахерскую. На этот раз Гриншпан был занят осуществлением постоянной завивки, однако второй парикмахер — худощавый и тяжело вооруженный очками, стоя у свободного кресла, сказал:

— Пожалуйста.

Я тут же подумал, что не стоит с ним экспериментировать, уж лучше постричься снова у лысого Гриншпана.

«Хотя он и снимает все дочиста, — подумал я, — но, с другой стороны, я уже знаком с его комплексами и смогу их нейтрализовать». И я ответил худощавому:

— Спасибо, я лучше подожду вашего коллегу.

Худой дружелюбно улыбнулся и забинтовал меня в белое полотенце от шеи до поясницы.

— Как я уже сказал, — заметил я, — я бы подождал вашего коллегу.

— Да, — ответил он, усаживая меня, — хорошо.

— Он — новый репатриант, иврита не знает, — прояснил ситуацию Гриншпан.

Я тут же перестал сопротивляться, поскольку дело коснулось интеграции и абсорбции репатриантов, а мне бы не хотелось задевать чувства молодого мастера из-за его иностранного происхождения. Итак, я отдался в руки худощавого, попытавшись предварительно объяснить ему на простейшем румынском, что мне нравятся длинные волосы, потому что они у меня красивые, поэтому подрезать надо лишь наиболее шаловливые пряди вокруг головы. Парикмахер-репатриант выслушал меня очень внимательно, но, к сожалению, он прибыл из Польши. В результате этого моя голова была промыта без всякого на то основания, и я превратился в овцу после стрижки; кроме того, я был со всех сторон облит одеколоном. От рук старого парикмахера я не принял и половины таких мучений, но Тадеуш, новый репатриант, мог бы истолковать слова критики в свой адрес как пренебрежительное отношение к его и без того непрочному положению.

* * *

Третий заход начался с доброго предзнаменования. Когда я вошел, то увидел, что репатриант занят поисками пробора на голове неизвестного пожилого человека, зато солидный Гриншпан свободен как птица. Я опрометью бросился к его креслу, но в эту минуту Гриншпан снял свой халат, заявив, что у него перерыв. Вместо него в зеркале появилась совершенно новая фигура: третий парикмахер — молодой выходец из восточной страны, по имени Машиах, как я решил для себя позже.

— Пожалуйста, — сказал Машиах, — постричь?

Возникла нелегкая проблема выбора. Вообще-то я бы предпочел вместо этого третьего воспользоваться услугами нового репатрианта Тадеуша, который уже зарекомендовал себя как достаточно молчаливый человек, однако мой отказ при подобных обстоятельствах мог быть истолкован как дискриминация со стороны ашкенази. Я взглянул на Гриншпана в надежде, что он предложит какое-нибудь компромиссное решение, но тот уткнулся в вечернюю газету, как бы говоря этим: мир жесток, господин, и каждый должен справляться самостоятельно. В тот момент мне показалось, что именно Гриншпан собирает основные деньги в кассу заведения, но тем не менее он лишен здесь права решающего голоса.

— Я — за длинные волосы, — сказал я Машиаху, — пожалуйста, стригите осторожно…

— Все будет класс, — ответил Машиах с арабским акцентом и в процессе изложения истории своей юности, тесно переплетенной с историей современного Марокко, оставил на мне волос больше, чем любой другой рядовой парикмахер, который попадался мне за последние восемь лет. Это меня приятно удивило.

* * *

В конце месяца адар я забрел сюда снова и сразу понял, что попал в опасную ситуацию. Выяснилось, что Гриншпан занят увеличением роста одного сопляка-карлика, зато репатриант Тадеуш сидит сложа руки и вместе с Машиахом подстерегает добычу. Я попытался обернуться вокруг своей оси, дабы избежать конфликта между ними, но упустил время — оба встали и указали на свои кресла:

— Пожалуйста.

Создалась крайне напряженная ситуация, почти безвыходная, если рассматривать ее в гуманитарном аспекте. О чем-то подобном сказано в Талмуде: один будет стричь, а другой падет на меч.

Я выбрал Машиаха.

Только я уселся в его кресло, как сразу же пожалел об этом. Увидев, что фортуна повернулась лицом к Машиаху, Тадеуш побледнел так, что его нельзя было сравнить даже со стенкой. Он тихонько повернулся и удалился в направлении женского зала. Через некоторое время я услышал оттуда звуки рыданий. Я притворился, что не слышу, но чувствовал себя отвратительно. Сейчас он пойдет домой, и голодные дети, лишенные куска хлеба, обступят его:

— Папа, почему ты плачешь?

И Тадеуш скажет:

— Он… выбрал… его…

Машиах тоже очень нервничал и срезал мои волосы наголо.

* * *

После этого случая я с большим нетерпением ждал, когда моя грива отрастет, ибо всем сердцем стремился компенсировать нанесенную Тадеушу жгучую обиду. Перед тем как позвонить, я несколько раз прошел мимо стеклянной двери и не зашел, пока не убедился, что все внутри чрезвычайно заняты и лишь Тадеуш зевает от безделья. Я опрометью бросился внутрь, к свободному креслу нового репатрианта, но тут меня постигла жуткая неудача. Внутри помещения притаился один маленький мальчонка, которого я не заметил с пункта наружного наблюдения; он-то и бросился к креслу Тадеуша, овладев им прямо перед моим носом.

Создалась патовая ситуация. Машиах натачивал свою бритву медленными движениями и не отрывал от меня глаз. А Тадеуш наклонился над своим креслом, и было видно, что давнишнее поражение по-прежнему гнетет его. Эта змея Гриншпан делал вид, что все происходящее его совершенно не касается…

Я ожидал на скамейке, охваченный паникой: кто же закончит раньше — Тадеуш или Машиах? Если Машиах вновь меня выиграет, то репатриант будет просто сломлен окончательно. Говорят, что в монастыре Санта-Катарина есть одна монашка, которая была некогда известной парикмахершей на улице Маза…

Судьба моя висела на волоске. В конце концов марокканец выиграл. У мальчика, попавшего в руки Тадеушу, оставалось еще несколько волосков на верхнем ярусе, когда Машиах отпустил клиента на свободу…

— Господин, — тут же обратился он ко мне, — прошу!

Меня объяла духовная мощь, о которой я даже не подозревал.

— Спасибо, я подожду, пока он закончит…

Лицо Тадеуша озарилось внезапной радостью, а Машиах вздрогнул и схватился за ручку кресла. Его глаза трепетали, как птицы, раненные в сердце.

— Но ведь… — бормотал он, — я уже закончил… Ну что же это…

В эту минуту Тадеуш отослал ребенка. Мы остались одни.

* * *

Никогда раньше я так отчетливо не ощущал, что человек — лишь бессильная игрушка в руках судьбы. Мне казалось, что эта история закончится убийством, и никто не будет виновен, как в древнегреческой трагедии. Напряжение достигло пика. Кончики усов репатрианта изогнулись, нос покраснел. Было ясно, что, если я сделаю опрометчивый шаг к креслу Машиаха, Тадеуш грохнется на пол, произведя неприятный шум.

Машиах сжигал меня взглядом, и в руке его сверкала оголенная бритва… Он очень страдал, ведь он положил на это ремесло всю свою жизнь.

Гриншпан в напряженной тишине считал деньги, повернувшись спиной к нам, и лишь сейчас я заметил, что его плечи дрожат. Его безразличие было лишь маской. Он всегда меня любил, только не показывал этого.

Меня охватила странная слабость.

— Мне все нравятся… — пробормотал я, — решайте вы сами… между собой…

Они не двинулись с места. Лишь Гриншпан медленно протянул руку назад и открыл горячий кран. Три пары глаз кричали:

— Выбери меня!

В моей голове мысли гонялись одна за другой крупными прыжками. Может, предложить им компромисс, чтобы они стригли меня втроем, или сыграть в русскую рулетку — один будет меня стричь, остальные покончат с собой? Только не это безумное напряжение, только не это страшное молчание…

Мы стояли не двигаясь минут двадцать. Может, полчаса. Тадеуш уже рыдал.

— Ну, — просипел я, — может, решите?

— А нам все равно, — ответил Машиах хриплым голосом, — кого вы захотите… господин…

Они продолжали смотреть на меня. Я подошел к зеркалу и провел пальцами по внезапно поседевшим волосам. За этот час я постарел на две недели. Решение возникло словно бы само по себе. Я смылся из парикмахерской без единого слова, звонок холодно прозвенел на прощанье. Больше я туда не возвращался.

С тех пор я перестал стричься вообще. Ращу длинные волосы, как у хиппи. Возможно, что все их движение началось здесь, в парикмахерской с тремя парикмахерами.

Из дневника израильского педагога

13 сентября

Сегодня я начал карьеру в сфере образования, заменив удравшего учителя начальной школы. Ощущение потрясающее. Под моим руководством целый класс, юные израильтяне и израильтянки — симпатичные и немного колючие. Они — наше будущее, сырье в руках творца. Директор школы долго со мной беседовал перед тем, как я зашел в класс. Он предупредил, чтобы я не ввязывался в конфликты с учениками, ибо они очень чувствительны по отношению к новым преподавательским силам.

Я сказал ему:

— Господин, для меня преподавание — это не заработок, а цель жизни!

Это было ясно с самого начала. Когда мне сказали о размере зарплаты, я думал, они шутят. Оказалось, нет. Ничего, затянем пояса, будем работать, бастовать, как-нибудь справимся. Все будет хорошо. Главное — молодежь.

Урок начался в прекрасной атмосфере. Но потом, спустя примерно минуту, сидевший за первой партой ученик по фамилии Затопек включил свой транзистор. Трижды я его предупреждал, что не терплю в классе легкой музыки во время уроков; в конце концов я потерял самоконтроль и велел ему выйти.

— Сам выйди! — ответил Затопек и продолжал искать развлечения на коротких волнах.

Я быстренько сходил к директору. Он поддержал меня в стремлении не оставлять класс.

— Если один из вас должен выйти, — сказал он, — так пусть Затопек и выходит — нам нельзя показывать слабость!

Я вернулся в класс и демонстративно стал говорить о песне Деборы из Танаха. Я постоянно чувствовал, что Затопек бросает на меня взгляды.

27 сентября

Случилось печальное происшествие. До сих пор неизвестно, кто виноват в создавшейся ситуации. Насколько я помню, потасовка началась, когда я обнаружил несколько ошибок в сочинении Затопека. Во фразе «Ми балдеем от Танаха» он написал первое слово неверно. Я стоял позади этого ученика, когда он писал, и указал ему рукой на неверно написанное слово. Тогда Затопек деревянной линейкой ударил меня по пальцам.

Он был не прав. Было больно. Я не сторонник палочной дисциплины в школьной системе и категорически отрицаю телесные наказания как средство воспитания. Я сразу же потребовал от ученика, чтобы он прислал ко мне родителей. Класс встретил это суровое решение долгим свистом, но я проигнорировал его и сосредоточился на грамматике. В конце концов, я здесь учитель и воспитатель.

Я рассказал об этом случае директору.

— Согласно законам Оттоманской империи[6], ученику можно бить учителя, а учителю ученика — нет, — пояснил директор, — не приближайтесь к ним слишком близко.

28 сентября

Утром в классе появились родители Затопека. Мать, два отца и несколько дядей.

— Так, значит, наш сын — идиот? — орал один из отцов. — Он не умеет писать?

Спор был кратким и бурным. Они попытались прижать меня к стенке, но это не произвело на меня никакого впечатления. Я проворно прошмыгнул у них между ног, скрылся в кабинете директора и забаррикадировался там. Родители стучали очень сильно.

— Еще немного, и они ворвутся, — шептал перепуганный директор, — лучше сдайтесь на милость победителя…

Я объяснил ему, что подобный исход произвел бы плохое впечатление на учащихся, которые могли бы усмотреть в этом реализацию своих идеалов. Ученики вынесли парты из класса и поставили их в коридоре, чтобы лучше видеть происходящее.

— Давай, давай! — кричали болельщики команды Затопека ломящимся в кабинет…

На наше счастье, в это время в школу прибыл инспектор Минпроса. Он сделал мне строгий выговор и навязал нам мирный договор. Согласно достигнутому между нами компромиссному соглашению, родители Затопека освобождают помещение школы, а мы больше не вмешиваемся в дела правописания.

9 октября

Сегодня были особенно бурные демонстрации. Примерно десять учеников 8-го класса собрались возле колючей проволоки, которой окружена школа, и размахивали плакатами с большими буквами «Кофико[7], убирайся вон!».

Кофико — это мое прозвище. Узды дисциплины в школе ослабли.

Я уединился для беседы с директором.

— Эта сражающаяся молодежь — первопроходцы, — объяснил мне преподаватель со стажем, — дети, рожденные в Израиле, чувствуют себя свободными — это сыны пустыни, лишенные галутных комплексов. Они стремятся к свободе, ведут себя раскованно, мы должны понять их духовные устремления. Традиционными средствами — порицаниями и наказаниями — невозможно приблизить их к себе. Они ценят мужчин вроде Плачика.

Плачик — это преподаватель физкультуры, симпатичный парень, 132 кг живого веса. На его уроках странным образом царят примерная тишина и покой, и похоже, что никакие родители не докучают ему жалобами. Я спросил директора: в чем секрет Плачика?

— Просто педагог божьей милостью, — заметил директор, — никто у него на уроках не буянит, хотя он учеников даже пальцем не трогает. Он их пинает ногами.

Я начал тренироваться в секции физического развития по дзюдо в группе из двенадцати человек, большинство — учителя. Моя золотая мечта — научиться давать сдачи. Директор об этом не знает.

21 октября

Профессиональное объединение, блюдущее наши интересы, проинформировало нас о том, что министр финансов против «прибавки за риск» к нашей зарплате, поскольку, по его мнению, на школьных полях война еще официально не объявлена. Жаль. Я уже всем должен — в лавке, в секции и адвокату, который готовит мое завещание. Дело в том, что я решил завалить Затопека по грамматике. А когда я его спросил, к какой части речи относится слово «едят», он сказал, что оно относится к ресторану. Половину моего состояния, 625 лир наличными, я завещал в пользу парализованных учителей и вдов учителей, павших на полях школьных сражений во время исполнения своих обязанностей. Я сказал директору, что вчера в меня стреляли с крыши дома. Он предложил мне не болтаться по улицам во время экзаменов.

22 октября

Я забыл, что брат Затопека — старший сержант артиллерии. Грохот начался утром, как раз когда мы занимались предвидениями Герцля. Все спустились в подвал, который построили в прошлом году, после того как сын военного летчика остался на второй год. Мы насчитали около двадцати снарядов, взорвавшихся у здания.

После обеда директор вышел с белым флагом и принял условия атакующих — оценка «хорошо» и извинение учителей.

Повреждена только правая часть здания школы. Учащиеся не удовлетворились принесенным им извинением, которое, по их мнению, было вынужденным, и взяли в плен директора. Я позвонил министру просвещения и пожаловался на некоторые внутренние противоречия, имеющие место в стенах школы, например, когда ученики дают пощечины учителям. Спрашивается — как учителя могут служить примером для учащихся, если они вынуждены ходить парами, дабы предупредить атаку сзади? Это вопрос еврейского самосознания. Кроме того, влияние преподавателя значительно снижается, если он каждый день получает по зубам от учеников. Министр обещал провести расследование, но предупредил нас о возможных случаях шантажа.

15 ноября

Случилось то, чего я все время опасался. Затопек простудился. Утром в школу явилась группа полицейских и арестовала меня по обвинению в халатности. Напрасно я доказывал, что не я оставил окно открытым, — семья Затопека единогласно свидетельствовала против меня. Представитель Красного Креста навестил меня в камере и спросил: есть ли у меня до суда какие-нибудь просьбы?

Я лежал на нарах потрясенный и онемевший.

— Решение проблемы еврейского образования, — пробормотал я, — в том, чтобы сделать его преподаванием без рукоприкладства, без прямого контакта… учитель должен находиться как можно дальше от учеников… подальше… далеко-далеко… где-то наверху… как высший авторитет… как античный бог.

16 ноября

Открываю я газету и вижу — чудо.

Создается учебное телевидение.

Мы избежали опасности. Мы спаслись буквально в последнюю минуту.

Рожденный свободным

Однажды жена заявила мне, что у нее есть потребность в новой стиральной машине, ибо старая уже не выдерживает экзамена погодой. Женушка имеет в виду то, что в зимнее время мы требуем от машины максимальных усилий по простирыванию каждой пары трусов как минимум трижды из-за проливных дождей, вследствие которых промокает все белье, вывешенное для просушки, и приходится простирывать его заново. Если учесть эту особо дождливую зиму, то не возникало никаких сомнений в том, что у нас есть потребность в новой, более сильной и молодой машине…

— Ладно, — согласился я с женой, — приобретай машину, но только одну и надолго, и по возможности отечественного производства.

В покупках она — великий человек, моя женушка. На следующий день у нас уже стояла на внутреннем хорошо вымощенном дворике израильская стиральная машина с цветными блестящими кнопками и длинным шнуром, инструкцией и приятным шумом. Мы полюбили ее с первого взгляда. Она выполняла все работы по стирке, от намыливания до отжима, причем совершенно автоматически, как будто у нее был человеческий разум…

…В том-то и дело.

В тот вторник после обеда жена зашла ко мне в кабинет несколько смущенная:

— Эфраим, наша машина ходит…

Я побежал на внутренний дворик и вижу нашу новую машину, выполняющую отжим и прыгающую большими скачками по направлению к кухне. Мы остановили ее буквально у порога, нажав красную кнопку «стоп».

Мы проверили положение. Стало очевидно, что она ходит лишь при выполнении отжима, когда барабан вращается с головокружительной быстротой. В это время корпус машины начинает жутко содрогаться, и хоп-хоп — она продвигается вперед под напором внутреннего непреодолимого импульса…

— Я впервые вижу столь продвинутую машину, — сказал я жене.

Мы не придали этому явлению слишком большого значения. В конце концов, наш дом — не тюрьма, и если машине хочется немного погулять, так чтоб ей было на здоровье.

Однако действительность быстро заставила нас изменить мнение.

Однажды вечером в ужасную бурю до нас вдруг доносится со двора лязг искореженного металла, и мы видим там, у стены, трехколесный велосипед Амира, прижатый и раздавленный машиной, производящей отжим. Ребенок рыдал как ребенок и бил своей ручонкой по стенам жестокой машины:

— Бяка, плохая машина, бяка!..

Мы зря старались объяснить ему, что машина сделала это не нарочно, она просто хотела немного порезвиться, случайно наткнулась на велосипед и прыгнула на него…

И что больше всего сбивает с толку — иногда капризная машина скачет, как молодой олень, а иногда не движется вообще. У нее никогда нельзя знать заранее — когда ей взбредет прыгать и в каком направлении.

— На всякий случай, — сказала жена, — я привяжу Йонатана…

Она взяла веревку с кухни и привязала машину к крану горячей воды. Я чувствовал себя неудобно, но не вмешивался. В конце концов, это ее машина, у нее есть право ее привязать. Однако я не могу и не хочу отрицать того, что в моем сердце была радость солидарности, когда на следующий день мы нашли Йонатана на другом конце двора. Он порвал веревки всеми своими лошадиными силами. У жены на зубах осталась оскомина, и она снова привязала Йонатана, на этот раз — к газовому баллону.

Оглушающий скрежет, раздавшийся в результате этого, я не забуду никогда.

— Эфраим — просипела жена, — он тащит за собой баллоны…

Медная трубка газопровода была искривлена, и запах газа распространялся по квартире. Мы поняли, что Йонатана лучше не привязывать, ибо он начинает буйствовать. После этого случая мы дали ему возможность стирать, как он хочет. Мы как-то уже привыкли к идее, что наша стиральная машина — благородное израильское животное, не терпящее пут. Лишь однажды получилось не совсем удобно, когда на исходе субботы он зашел в салон и присоединился к гостям…

— Иди, — закричала жена, — иди на место! Место!

Как будто стиральная машина могла понять, что ей говорят, ну просто смешно! Я спокойно нажал на красную кнопку и остановил его на месте. А когда гости разошлись, я снова включил Йонатана, чтобы отвести на место, но он уже закончил отжим, а, как вы помните, он ходит только в этом режиме. Нам пришлось вернуться к этой операции, отжим, надо сказать, отличный, без всякого сомнения…

А тем временем Амир очень к нему привязался. Он катается на Йонатане каждый день, покрикивая:

— Но! Но!

Замечательно. Йонатан к тому же прекрасно стирает, разумно используя порошок. Ну в самом деле, помимо его склонности к путешествиям, у нас к нему нет никаких претензий. Правда, в тот туманный день мы немного испугались. Я возвращаюсь домой через гараж, а Йонатан отжимает напротив меня огромными скачками. Если бы я немного задержался, он бы ушел на проезжую часть через открытый гараж…

— Послушай, — размечталась жена, — может, можно послать его в лавку?

Это показалось мне слишком сложным. Нужно положить на Йонатана записку со списком продуктов, которые мы должны купить, поскольку он сам пока не в состоянии вымолвить ни слова и нет никакой уверенности, что он станет в нужную очередь. А еще опасней — кто знает, вернется ли он вообще? Нет смысла рисковать только ради того, чтобы жена сэкономила время на походе в лавку. Однако надо отметить, что Йонатан в последнее время слишком часто шмыгает на проезжую часть. Жена рассказала мне по секрету, что у наших соседей напротив — родителей Гили — стоит очень симпатичная итальянская стиральная машина, совершенно новая… Может, Йонатан хочет за ней поухаживать? Нам не нужны маленькие стиралочки в доме, нам хватает его капризов, вполне хватает…

Нам не осталось ничего, кроме обращения к специалисту. С тяжелым сердцем я направился к представителю еврейского предприятия и долго рассказывал ему про Йонатана. Специалист вовсе не удивился:

— Да, да, при отжиме они бегают. Но только если класть в барабан слишком мало белья. В этом случае недостаток центрифугального равновесия толкает машину вперед. Заполняйте Йонатана как минимум четырьмя килограммами белья, и он с места не сдвинется, я вам гарантирую…

Я вернулся от специалиста довольным. Жену я застал в саду пропалывающей сорняки. Я сказал ей, что при недостаточном количестве белья нашу машину охватывает центрифугальное безумие…

Жена побледнела:

— Господи, я же положила в него сегодня лишь две рубашки…

Мы вышли во двор, и свет померк перед нашими глазами: Йонатан убежал. Вместе с кабелем. диким криком мы выбежали на улицу:

— Йонатан! Йонатан!

Я бежал по улице и спрашивал соседей, не видели ли они ивритоговорящую стиральную машину, направляющуюся в сторону города? Соседи с сожалением кивали. Один спросил, какого цвета была машина, другой — что видел что-то похожее у почты, но выяснилось, что это был новый холодильник, который привезли равнодушные грузчики из Тель-Авива.

После долгих и безрезультатных поисков я вернулся домой в отвратительном настроении. Может, автобус уже раздавил беднягу, ведь эти водители ездят как сумасшедшие. Слезы стояли у меня в глазах. Наш Йонатан, свободное дитя промышленных джунглей нашей родины, брошен на милость жестокого уличного движения огромного города. Если режим отжима закончится посреди проезжей части, он ведь не сможет сдвинуться с места… и будет стоять там посреди главной улицы…

— Вот он! — закричала жена, вбегая в дом. — Вот он!

Оказалось, что пока жена занималась себе прополкой, этот идиот влез в гостиную, запрыгал по лестницам в подвал и в последнюю минуту замер, поскольку вилка вытащилась из розетки. Это спасло его от верной смерти — он бы просто разбился внизу…

— Ну, хватит, — сказала жена, — снимай свое белье.

С тех пор жена собирает всю потенциальную стирку по всему дому и запихивает в Йонатана 4,5 кг, так, что он чуть не лопается. С тех пор Йонатан ни шагу не делает, он лишь тяжело дышит, проворачивая весь наш тяжелый гардероб…

— Черт его знает, — пробормотал я, увидев его прикованным к месту, — мне нелегко на это смотреть…

Вчера я не выдержал. Я выключил его перед отжимом и втихую вытащил из него килограмма полтора. Йонатан начал весело подпрыгивать и направился прямо к итальянке напротив. Он тарахтел весело и счастливо, как раньше.

— Иди, Йонатан, — похлопал я его по вибрирующему боку, — иди!..

Рожден для свободы.

Кризис доверия

«Всякое чудо длится семь дней», — гласит пословица из книги Бытия, и это правильно. Вот, к примеру, телевизор. В первые месяцы после его появления мы буквально с ума сходили и не отходили от него целыми ночами. А теперь? Мы, конечно, продолжаем просиживать у телевизора целыми ночами, но чтоб с ума сходить? Даже смешно, мы от этого полностью излечились. Единственная беда в том, что наш дом стоит на холме и антенна работает слишком хорошо, поэтому помимо знаменитого 6-го арабского канала мы можем принимать сигнал еще из множества соседних стран. Если, к примеру, в хороший день ловится Кипр, это просто опьяняет. Настоящей жертвой технического прогресса стал наш средний сын Амир, который торчит у телевизора непрерывно. Это болезненное явление. Порой ребенок сидит загипнотизированный часами, вперив взгляд в застывшую на экране заставку «Телевидение Ливана». Если мы делаем ему замечание, он, не отрывая взгляда от телевизора, произносит короткое гортанное «Тихо!».

Это, разумеется, ненормально, когда ребенок целые дни до полуночи просиживает у телевизора, а на следующий день ползет в сад на четвереньках. С тех пор как по Кипру стали передавать образовательный сериал «Продырявливающие пулями», ребенок каждую ночь обучается, как убить человека без особых стараний. Теперь спальня Амира должна освещаться прожекторами, иначе он боится ложиться спать. Правда, и со светом он не может заснуть — лежит с открытыми глазами и ждет убийц, которые вот-вот должны прийти…

— Хватит! — сказала женушка. — Восемь часов, Амир — спать!

Похоже, что это было скорее благим пожеланием супруги, нежели реальной оценкой положения дел. Амир, известный хитрец, включил плач на высоких частотах и вдобавок настроил свою гортанную сирену на реверс — это дает, по всеобщему мнению, жуткий эффект.

— Не пойду спать, — оглушающе ревел малютка, — хочу смотреть телевизор!

— Ты уже с ног валишься, — говорила мать, — иди спать, Амир, уже очень поздно.

— А вы? Вам не поздно?

— Мы взрослые.

— Так идите на работу!

Он и русский знает — несколько слов[8].

ребенок извивался в мучительных судорогах, — а П-о-ч-е- м-у?

— Может, ты и прав, сынок, — ответил я с дипломатическим выражением не в пример заботливого отца, — мы тоже пойдем спать.

Мы с демонстративно широким зевком выключили телевизор и пошли опижамиваться. Беда в том, что по Каиру как раз показывали «Вай лав Бесси». Мы влепили звонкий поцелуй в лобик Амира, дремавшего в своей постельке, как маленький принц, и вернулись, правда на цыпочках, в гостиную.

Мы тихонько включили телевизор, и через несколько секунд на фоне экрана возник знакомый силуэт… Амир тихо подкрался за нашими спинами, на лице его был неописуемый гнев:

— ААААААААА! — орал наш средний сын. — Я должен спать, а вы развлекаетесь?

— Папа никогда не обманывает, — выговорила ему жена, — нам нужно было кое-что проверить в телевизоре, и теперь мы идем спать, доброй ночи!

Мы напряглись, прыгнули, все как есть, в кровать и заснули на месте.

— Эфраим, — прошептала жена сквозь сон, — я думаю, еще немного, и мы будем спать в гостиной…

Он идет!

Сквозь полузакрытые ресницы я различил силуэт сына, крадущегося темным коридором к открытой двери нашей комнаты. Я начал звучно храпеть, а жена художественно задышала, и это продолжалось до тех пор, пока он не успокоился немного и не вернулся в постель смотреть сны об убийцах. Мы подождали еще несколько минут для полной уверенности и, когда на окружающей территории воцарилась тишина, тихонько вылезли из постели и доползли до телевизора.

— Осторожно — процедила жена, — без звука!

Да, это было разумно. В конце концов, главное — картинка. А слова можно угадать по движениям губ, если приложить немного усилий. Жена тихонько подошла к телевизору, чтобы увеличить яркость до отказа. Но так как было темно, то она повернула ручку громкости; из телевизора раздался рык льва, раненного в лапу…

Трудно описать общепринятым литературным языком выражение лица Амира, когда он ворвался и гостиную, как буря в пустыне.

прокричал Амир сквозь кашель и несколько раз бросился на пол. — Все сволочи! Ну почему, п-о-ч-е-м-у?

В порядке наказания он просидел с нами все «Вай лав Бесси» и посмотрел с подавленными всхлипываниями «Резиновых людей» с Хэмфри Богартом из Аммана. На следующий день его тащили в сад с закрытыми глазами, и он заснул посреди «Хава нагилы»[9]. Воспитательница предложила нам отвести его в поликлинику — она думала, что его укусила муха цеце или что-то в этом роде…

— Ну, хватит, — дала жена нагоняй мальчишке, — мы продаем телевизор!

— Ну и продавайте на здоровье!..

Никакого телевизора мы не продали. У нас в доме не дети решают, что делать и что нет. И что же? В ту длинную ночь мы выключили телевизор в 8.15, коллективно почистили зубы, причем каждый из нас искоса наблюдал за другими, и бултыхнулись в постели, как камни в воду. Правда, я еще раньше положил под подушку маленький будильник, заведенный на 9.30. Нам нужно было как можно убедительнее пройти тест на здоровый сон. Все сошло неплохо. Звонок будильника разбудил нас вовремя, и мы стали пробираться в темноте обратно, в направлении светящегося экрана. Голова жены обо что-то стукнулась.

— О Господи, — он закрыл нас снаружи!

Я попытался с максимальной осторожностью отворить дверь, но услышал жуткий грохот с другой стороны. Наш средний сын приставил стул к двери, дабы звук сдвигаемой мебели послужил сигналом тревоги в случае еще одной измены. Одаренный у нас ребенок, очень одаренный. Только ненормальный. Ой, ведь по Кипру уже показывают Нельсона Эдди и Жанетт Макдональд…

— Погоди, — бросил я жене, — зайдем через балкон.

Я распахнул окно, вышел в садик, тихонько влез на балкон салона и открыл дверь, просунув руку через решетку. Затем в давящей тишине отодвинул стул сигнализации и освободил жену. Все это не заняло и двадцати минут. Мы осторожно включили телевизор, разумеется, без звука. У Амира было тихо, даже слишком. В телевизоре замечательным визуальным дуэтом пели Эдди и Жанетт. Стояло такое напряжение, которое трудно вообразить.

— Ой, что-то мне здесь не нравится, — прошептал я жене.

Жена подскочила к аппарату и вырубила его одним движением. Я мгновенно спрятался за диваном. На стене коридора вырисовался мягкий силуэт Амира с длинной палкой в руке. Он продвигался к закрытой двери нашей спальни. Жена прижалась к стене, я дал ей сигнал не двигаться, но она и без того была парализована. Амир проверил кресло, сел в него и несколько раз нюхнул воздух, как благородное животное.

— Продаем, — решил я, — завтра же продаем телевизор.

Глаза жены засверкали в темноте, как уголь когда ребенок легко постучал в дверь нашей спальни.

— Алло, — звенел его голос, — вы там спите?

Он несколько раз повторил вопрос и, не дождавшись ответа изнутри, открыл дверь… Я вклю свет в гостиной. Да, это конец.

— Ха-ха, Амирчик, мы тебя разыграли, — сказал я с деланным весельем.

Ну к чему входить в подробности? Избиение меня не волновало, боль тоже, но мне казалось, что соседи все слышат. Амир взял свои постельные принадлежности и в устрашающем состоянии духа переселился на постоянное место жительства в салон напротив телевизора. В определенной степени мы могли его понять, его доверие к нам было подорвано. тех пор он не называет нас иначе как мошенниками и не отходит от телевизора до утра. В первую ночь я еще несколько раз вставал, чтобы осуществить контрконтроль — что он там смотрит без нас, но потом мы погрузились в крепкий сон и отстали от него.

Теперь Амир просиживает все летние ночи у мерцающего телевизора, и душа его навечно связана с Кипром. А что, собственно, в этом плохого? А если дети грабят виллы или мучают котов, это лучше? Если ребенок хочет смотреть заграничное телевидение, так на здоровье. Тем более, что мы продадим проклятый аппарат завтра, через несколько дней, когда-нибудь. И купим новый.

Время свободных бесед

Еще несколько дней тому назад звонок за границу был государственной игрой в испытание терпения. Как вы помните, нужно было набрать 18, и через секунду уже была связь, и вы слышали на всех языках мира, что все международные линии заняты, в порядке очереди, спасибо. Не раз из затекших рук рядового гражданина выпадала трубка, пока его соединяли с пригородом Чикаго. Однако технический прогресс невозможно остановить на пути его деградации. И вот в конце лета одно за другим появляются объявления Министерства связи, сообщающие всем и каждому, что теперь каждый израильский абонент может самостоятельно звонить в понравившиеся ему страны между 19 вечера и 7 утра, и был вечер, и было утро, день прекрасный.

И с тех пор мы вылетаем в трубу по-царски.

* * *

Первый эксперимент был просто головокружительным. В вечерней тишине, когда скот возвращается с пастбищ и начинаются новости на облегченном иврите, человека неожиданно охватывает сильное стремление позвонить по прямой связи тете Фриде в Лос-Анджелес. И вот человек протягивает палец свой и, охваченный страстью, набирает, согласно указаниям, 001213957342189, и приборы, начиненные транзисторами, начинают тикать, слышатся таинственный гудок, подбадривающий щелчок и здоровый звонок, и на расстоянии двенадцати тысяч километров поднимают трубку:

— Тетя Фрида?

— Нет, — отвечает мужской голос на беглом английском.

— Это 001213957342189?

— Это шесть утра, идиот!..

Главное здесь — прямая связь. Такая беседа, со всеми ее техническими вибрациями, разумеется, стоит 8.14 лир в как указано в тарифном плане. Там также указано, что счетчик на международной АТС не регистрирует, куда вы звонили по прямому набору и когда, а просто автоматически добавляет стоимость разговора к вашему счету. Сам разговор остается анонимным.

Да, в этом пункте, гарантирующем анонимность звонящего, еврейский гений начинает пробуждаться от спячки. Человек уединяется со своими мыслями на несколько минут, а затем у него появляется свежая идея, и он говорит своей женушке:

— Что-то мне хочется позвонить на Камчатку. Как насчет сходить сегодня вечером в гости к Зелигам?

Ну, а дальнейшее уже просто детские игры. В тот же вечер, в 22.30 — наиболее удобное время для звонков на прекрасную Камчатку, — человек поднимается с кресла у Зелигов, озабоченно глядит на часы и говорит себе слабым, но уверенным голосом:

— Я обещал детям позвонить домой…

— Пожалуйста, — говорит Эрна Зелиг, — телефон — в нашей спальне.

Это просто опьяняет!

Человек садится на мягкую постель Феликса Зелига и через несколько секунд уже говорит с Лайошем Фридляндом, соседом по парте в гимназии, ныне — преуспевающим адвокатом на Камчатке. Беседа получается богатой и насыщенной эмоциями, правда, немного замедленной — воспоминания юности всплывают из забвения за счет Феликса Зелига, — особенно когда Лайош вспоминает, как вы оба рылись в новом пенале очкастого Штейнхарта перед экзаменами и приклеили крышку к пеналу горячим клеем… да, было времечко…

После получаса освежающей беседы, возвращающей в юность, человек возвращается в гостиную и признается Зелигам:

— Дома все в порядке.

* * *

Проблема проявляется через месяц с четвертью, когда телефонный счет находит свой путь к Зелигам и показывает рост в 1800 процентов по сравнению с предыдущим периодом.

После появления этого счета навстречу нам на улице попадается и сам Феликс, и в его мигающих глазах заметно некое немое выражение, не поддающееся пересказу словами, и мы не прилагаем никаких усилий к тому, чтобы он получил возможность заскочить к нам, ибо доказательств нет.

Самое неприятное во всей этой ситуации то, что и наш телефонный счет вдруг оказывается раздут, как поднявшееся на дрожжах тесто, — 12 тысяч 75 лир, несмотря на то что мы за последние два месяца не вели международных переговоров, кроме как с тем экспериментальным мужчиной в Лос-Анджелесе. Кровь ударяет нам в голову, справедливый гнев вспыхивает, как пожар в лавке, ибо нам становится совершенно ясно, что кто-то из гостей подло воспользовался нашей наивностью, гостеприимством, добросердечием и побеседовал за наш счет с каким-нибудь дядей из Канзас-Сити или с О. Кей Корреллом…

Мы с женой сидим, пораженные тяжелой депрессией. Кто же мог такое с нами проделать?

— Погоди, — вспоминает жена, — когда в понедельник Акива Пиклер разговаривал со своей сестрой, он говорил по-итальянски…

А я подозреваю именно Феликса Зелига, моего соседа с сомнительным характером, который однажды безлунным вечером появился в нашем жилище и попросил разрешения сделать несколько срочных звонков, ибо, как он утверждал, его телефон был отключен. Женушка внесла в список подозреваемых и неизвестного техника по холодильникам, который пришел вдруг по окончании рабочего дня нанести контрольный визит нашему холодильнику и спросил: нельзя ли позвонить в контору? По-видимому, его контора находится в Филадельфии…

Человеческая подлость настолько меня возмутила, что через несколько дней я, в рамках обычной дружеской встречи в доме Шпиглеров, обзвонил своих родственников, рассеянных по всем четырем сторонам света, и даже позвонил в Пентагон, чтобы узнать, все ли там в порядке. В конце удачной серии звонков я вдруг почувствовал, что кто-то на линии подсоединился к нам, и мне стало совершенно ясно, что г-жа Шпиглер, обладающая болезненной подозрительностью, взяла трубку на кухне, чтобы следить за мной. Я тут же перешел на иврит и бодро и четко отрапортовал:

— Ладно, тогда я завтра приду забирать машину…

Я тут же бросил трубку, оставив моего тестя в Кардиффе в немалом замешательстве. Когда я вернулся в общество, госпожа Шпиглер просверлила меня взором, преисполненным жадности, но я ответил ей гордым спокойным взглядом, ибо точно знал, что она ничего не сможет доказать — ведь именно невозможность что-либо доказать и способствует сегодня развитию международных связей.

* * *

И все же, на всякий случай, с некоторых пор на нашей двери висит табличка с информацией к размышлению: «Прием гостей с 7 утра до 19 вечера. Кроме того, телефон у нас сломан, а собака кусается. Лучше мы к вам зайдем».

Срочная хвалебная песнь

Телефонный звонок ранним утром звенел особенно звонко.

— Алло, — послышался голос нервного мужчины, в котором все же звучали нотки элементарной вежливости, — мне нужно срочно встретиться с вами с глазу на глаз.

— А в чем дело? — поинтересовался я.

— Это не телефонный разговор.

До этого момента начало было обычным, как у двух опытных шахматистов.

— Я очень сожалею, — перешел я к испытанной сицилианской защите, — но таких звонков я получаю дюжину в день. А после «неотложной встречи» выясняется, что мне просто хотят заказать речь для бар-мицвы[10] какого-нибудь Авигдора…

— Господин, — оборвал меня собеседник, — неужели вы думаете, что я стал бы вас беспокоить в столь ранний час по пустякам?

Он представился. Это был достаточно известный человек, с известными средствами, вращающийся в известных кругах. Интонации его взволнованного голоса говорили об уникальности случая. Я положил трубку, поспешно почистил зубы, поймал такси и помчался со скоростью раза в два выше той, что хватило бы для штрафа, к месту проживания моего собеседника. Он ждал у входа в дом с видимым нетерпением.

— Я объясню, в чем дело, не теряя времени, — сказал он, подымаясь по лестнице, — я не могу себе позволить терять ни минуты. Речь идет о моем сыне Авигдоре. Через несколько дней у мальчика бар-мицва, а у него еще нет праздничной речи…

Я остановился в районе второго этажа:

— Так я и знал!

— Я просто очень хотел, чтобы мы встретились, — оправдывался отец, — мальчик нас обожает и мечтает поблагодарить наилучшим образом за все то добро, что мы дали ему в течение счастливой жизни.

— Так почему бы ему самому не написать слова благодарности?

— У него нет времени.

Ближе к третьему этажу выяснилось, что срочно необходимо прочувствованное семейное славословие, в котором между строк звучало бы биение сердца взволнованного ребенка.

— Лучше в стихах, — объяснил отец, тяжело дыша, — как вы пишете каждую неделю в «Едиот Ахронот»[11]. А если вы настаиваете на получении гонорара, то мы найдем способ решить этот вопрос. Деньги — не главное, я надеюсь. Главное — срочность.

Я не мог отказать. Он готов был разрыдаться. И к Авигдору я чувствовал симпатию.

— Когда вам это нужно?

— Вчера, — ответил он с интонацией легкого порицания, — мы уже опоздали.

— К сожалению, мне нужно как минимум два дня…

Мой подзащитный содрогнулся всем телом, будто его по лицу кнутом ударили.

— Нет, — обхватил он меня, — ребенок еще должен выучить текст наизусть. К вечеру, умоляю, закончите к вечеру…

Он жутко страдал. Желтая пена появилась у него в углах рта. Я опасался за его здоровье. Мы прошли молча несколько ступеней.

— Ладно, — сказал я, — до девяти вечера…

— Нет, я прошу вас — восемь тридцать! Восемь тридцать!

Он пытался поцеловать мне руку. Он был как пьяный. Проводил меня до самых ворот.

— Ну, бегом, — выкрикнул он и поднял восемь пальцев, умоляя — до восьми, пожалуйста, до восьми…

Дома жена сказала, что был срочный звонок насчет возможности закончить в 7.15. Заказав ей кувшин особо черного кофе, я принялся за работу. Я попытался представить себе мир современного подростка, привязанного к родителям всеми фибрами своей маленькой души. Ну как он может их поблагодарить, Первая записанная мною версия была, пожалуй, суховата, однако не лишена интересных моментов:

Папу, маму я люблю,
И я очень их ценю.
Пусть их Бог благодарит
Счастье, радость им дарит.

На этом этапе принесли цветы. Отец присовокупил к букету записочку с позолоченным краем: «С огромной любовью, до 7.30, если можно!».

Я снова взялся за стило:

Папа, мама дорогие,
Вас люблю, мои родные.
Вам желает Авигдор
В счастье жизнь прожить без ссор.

Мне немного мешало, что его зовут Авигдор, как всех. Вот если б его звали, к примеру, Имануил, можно было бы подобрать гораздо больше рифм, не говоря уже об имени Эфраим. Но такова жизнь, всегда что-нибудь не так.

Звонок телефона нарушил лирическую атмосферу.

— Умоляю — в пол-восьмого! — прошептал мой подзащитный. — Есть уже что-то готовое?

Я продекламировал в трубку обе версии. Реакция была несколько сдержанной:

— Ребенок обожает нас сверх всякой меры. В семь двадцать можно надеяться?

— Посмотрим, у меня есть покрытие на пятьдесят пять процентов.

Я выключил телефон. Так работать нельзя, мне нужна тишина. Вариант № 7 вышел из-под моих рук уже в соответствии с нужной пропорцией:

Стал большой я и красивый,
Кто меня так воспитал?
Это папочка любимый,
Это мамочка моя.

В четыре пришла телеграмма: «Больше сердца больше ритма закончить в 7.15 умоляю».

На этой стадии я почувствовал себя довольно-таки выжатым. К пяти часам у меня появилась некая неосознанная ненависть к примерным родителям, да и Авигдор тоже порядком утратил свой блеск. Это выразилось в сомнительной 18-й вариации:

Папа, мама дорогие!
Вам спасибо говорю.
Вот бар-мицва уж настала —
Поцелуйте вы меня.

Тут я понял, что события принимают нежелательный оборот.

Я принял прохладный душ. Пришел посланец. Подросший ребенок занял позицию в углу моего кабинета, не сводя глаз с бумаги, лежащей передо мною.

— Я не заглушил мотороллер внизу, — сказал он, — как только вы закончите, я тут же забираю материал.

Пришло послание от подзащитного: «Пусть чернила не высыхают. Закончите к семи, очень прошу».

Посланец занял стартовую позицию, когда я записывал жуткую 42-ю версию, в которой, на мой взгляд, было сконцентрировано все, чего может ожидать преданный отец в нашем регионе:

Папа с мамочкой мои —
Ангелы небесные.
Пусть живут они всегда,
Пусть им будет весело.

Для верности я еще добавил:

Так, как Солнце для Луны,
Папа с мамочкой мои.
Меня любят навсегда,
Дай Бог долгие года.

Дипкурьер выхватил из моих рук влажную рукопись и исчез в вечерней мгле. Было 6.56. С чувством облегчения я плюхнулся в постель и тут же заснул.

* * *

Целую неделю я ничего не слышал от моего подзащитного. Да и деньги на счет не поступали. Через месяц я задал личный вопрос:

— Все ли в порядке?

— Извините, о чем это вы?

Я пояснил, что я — тот самый, который писал это самое для Авигдора.

— Ах, да, — вспомнил мой подзащитный, — к сожалению, я еще не успел прочесть. Ну, позвоните где-нибудь в конце недели…

Я смотрел в раскрытое окно. Внизу простиралось Средиземное море. Волны нагоняли одна другую. Несколько сонных птиц праздновали что-то над водой, каркая нечто непонятное. Не было никаких признаков спешки.

Гонки

— Когда отведешь дочку в сад, — сказала жена за завтраком, — на обратной дороге возьми в лавке шесть бутылок молока. Молочники бастуют.

— Ничего я не смогу взять, — ответил я, — мне нужно уплатить арнону[12].

— Какую арнону?

— Не знаю.

Вот уже два месяца на кухонном шкафу лежит какая-то голубая арнона. Очевидно, из муниципалитета, ибо там написано что-то про долг за вывоз мусора. Несколько недель назад взял я эту бумагу в руки, но, дойдя до пункта, что стоимость арноны имущества — 26 %, а для целей общей арноны требуется внести 230 %, быстренько положил ее обратно, рядом с налогом на канализирование, потому что такие вещи меня раздражают.

— Что такое канализирование? — спросил я жену. — Какое канализирование?

— Не знаю. А почему ты меня спрашиваешь?

— Может, мы за это сдавали деньги зимой?

— Нет, то была канализация.

что?

— Отстань от меня, а?

Женушка выглядела очень беспокойной. Она вчера была с кашлем ребенка в поликлинике, но там выяснилось, что из нашей книжечки членства в больничной кассе выпали марки, и от жены требовали уладить этот вопрос в центре или что-то в этом роде. Так она взяла такси и поехала в центр и из-за этого забыла позвонить насчет газовых баллонов, и мы остались на целый день без горячего, а в центре сказали, что это не у них, а на месте, так что вот так вот, дорогая.

— Канализирование — это как шоссе, — размышлял я, — очевидно, здесь какую-то дорогу строили. Я думаю, что нужно заплатить треть муниципалитету, а две трети можно растянуть на платежи.

— Глупости, — сказала жена, намазывая на хлеб творог, — канализирование — это вода. Это как налог на воду, снова они начинают…

Да, такая проблема у нас уже возникала. Мы получили в апреле — мае счет за воду на сумму в 1630.71 лир, но это же абсурд. Я писал письма, что у нас нет плавательного бассейна в доме, это, конечно, ошибка, на что прибыла желтая бумажка под названием «Последнее предупреждение перед отключением воды».

Если я не ошибаюсь, мы несколько запустили это дело, так как я шестнадцать дней находился на военных сборах, а когда вернулся, на кухне была уже новая бумажка, на этот раз зеленая, «Приказ об отключении воды». Я подал апелляцию в комиссию канцелярии и попросил скидку на поливку сада, а тем временем на кухню попала совершенно зеленая бумажка «Извещение о выходе контролера для закрытия воды», согласно которой городской контролер уже вышел из здания муниципалитета и находится по пути к нам, но еще не пришел, поэтому нам дают передышку и даже в одноразовом порядке возвращают 6 лир. А сейчас снова начали с канализированием…

— Уладь ты это дело, — бормочет жена с остекленевшим взглядом, — поговори с этим, из отдела взысканий, как его…

— Я не успею, мне надо еще послать машину на тест.

В гараже обещали, что кто-нибудь придет еще вчера, но никто не пришел. Я звонил все утро, но, когда я набирал двойку, номер или был занят, или вообще не набирался. Жена утверждает, что нельзя зависеть ни от кого, чей номер начинается с двойки. В конце концов, мне пришлось самому отвозить машину и возвращаться на автобусе. В гараже Мико сказал, что надо менять рессоры и что у него просто голова разрывается. Я дал ему чек, и теперь мне нужно заскочить в банк и уладить там перебор со счета; кроме того, нужно возобновить страховку машины, когда все это кончится?

Что-то не верится…

— Не забудь, — сказала жена, — в три — родительское собрание.

— Мы не обязаны идти туда оба, поговори с учительницей сама.

— Я не могу пойти. Я забираю миксер…

Учительница уже дважды нас вызывала, утверждая, что ребенок кусается, очевидно, мы не уделяем ему дома достаточно внимания. Учительница говорила, говорила, а тем временем на улице мою машину уволокли тягачом за неправильную парковку, и я бегал целый день, пока не обнаружил ее на частной стоянке. Я устроил скандал, зачем надо было ее утаскивать, я ведь на боковой улице припарковался, правильно? Там есть знак, ответили мне.

— С чего вдруг миксер? — спросил я жену, — я думал, это уже улажено…

Штучка, которая держит вращающуюся часть миксера посредине, сломалась еще пол-года тому назад, в магазине сказали, что таких запчастей у них нет, надо заказывать с завода в Родезии, а они этим не занимаются, потому что надо получать специальное разрешение на импорт. Я подал в промышленность и торговлю просьбу на бланке 103 в четырех экземплярах, но нужно было еще финансирование в иностранной валюте в размере $3.30, а его дают только в Иерусалиме, в Минфине. Я поехал в столицу, подал бланк 11, и в понедельник мне сказали, что уже послали указание в банк, только не знают в какой. Мы запрашивали несколько раз Минфин, и нам сказали, что надо подать еще одну просьбу. Так мы купили новый миксер.

— Я заберу его после обеда, — размышляла жена, — после того как освобожу из таможни шарики для пинг-понга. А ты уладь с Национальным страхованием.

Я побледнел.

— Только не это! У меня никакого понятия нет!

— У меня тоже!..

Мы уже несколько недель пытались решить это дело. Служба Национального страхования послала нам пять бланков, которые мы должны заполнить на имя нашей домработницы, 7,1 % страховки на случай потери кормильца и по старости, так там написано, потери кормильца, и 1,8 % пособие на работающих детей и 0,7 % производственные травмы в фонд выравнивания. Мы дважды начинали заполнять бланки, а тем временем домработница пошла в больницу или что-то такое, и мы сказали себе, что продолжим, когда она вернется. Неизвестно почему, собственно.

Позавчера у нас описывали имущество. Пришел какой-то напуганный старик с толстой папкой и мигал, и жена обещала ему пойти и уладить это дело как можно скорее, но никуда не пошла, потому что старик забыл сказать, кто его прислал. Патефон снова сломался, играет, но не стерео, так я взял его к электрику, но того не оказалось на месте, и жена не знала, когда он вернется, а тем временем я получил штраф за неправильную парковку.

— А где газеты?

— Я уже тебе сказал, что разносчик газет болен и придет лишь в конце будущей недели.

Я встал из-за стола попить воды. Воду еще не перекрыли, это хорошо. На шкафу ветер развевал несколько извещений. Надо будет балкон заделать. Но где брать разрешение? Надо еще уплатить налог на радио и урегулировать со страховым полисом НOUSEHOLDERS ALL RISK, и еще этот налог на земельный участок, и аренда, или как это называется, для Керен Кайемет[13], или что-то такое. Сошедший с ума компьютер в Иерусалиме снова послал нам три последних предупреждения насчет аванса по подоходному налогу в сумме 982.311 лир, без учета остатка прошлого долга. Бухгалтер сказал, что он ничем помочь не может. Нам предложили подать апелляцию в окружной суд.

— У тебя есть деньги? — спросила жена. — Мне нужно заплатить за антенну.

Она позавчера упала с крыши. В смысле антенна.

Я спросил в банке, когда будут выплачивать по займу на абсорбцию репатриантов от 1966 года, но они не знали, может, в будущем году. Почта сегодня не пришла, наверно, забастовка. Надо еще вернуть книги в американскую библиотеку, я их еще и не открывал, как-то у нас не получается много читать, а они уже послали три напоминания. После обеда, может, заскочу в лабораторию забрать анализы дочки, а на обратной дороге встану с машиной в Яффо возле штаба и куплю батарейки для транзистора и сливы. Что еще на сегодня? Я чувствовал, что это не все.

— Эфраим, — сказала жена, — ожидается падение курса лиры к доллару.

Она прочла это в газете трехнедельной давности и была совершенно белая.

— Когда, — спросил я, — когда?

— Здесь не написано. Но, по-видимому, это вопрос нескольких часов, надо немедленно застраивать балкон.

— Почему?

— Возможность предоставляется. Беги и заплати очередной взнос за квартиру, пока еще старый курс лиры, и купи ценные бумаги, привязанные к курсу инфляции, открой НАТАД и все положи туда, все, что у нас есть, кстати, а что такое НАТАД?

— Не знаю, но я хотел сегодня утром продлить паспорт, и пойти получить в армии разрешение на выезд за границу, и уладить с холерой. Минздрав закрывается в одиннадцать…

— Это может подождать. Возьми ссуду и купи до обеда еще один телевизор, и утюг, и земельный участок. По дороге заскочи в налог на собственность по отсрочке платежа и поговори с антеннщиком. Потом продай НАТАД, и ты еще успеешь заменить телефон в спальне на белый и прийти на заседание домкома к пяти. Одевай ребенка, ну чего ты ждешь, иди побрейся, ну же…

— Ладно, но кто отведет собаку к ветеринару?

— Какую собаку?

— Ах да, у нас же нет собаки, я совсем запутался.

Я подбежал к телефону и стал быстро набирать пожарную, но двойка застревала. Ну так я растянулся на полу и положил на лоб прохладное извещение о канализировании.

— Что ты валяешься? Включи радио, — сказала жена.

— Ничего я включать не буду. У меня просто голова разрывается.

И с тех пор я лежу на полу и не двигаюсь. Хватит.

На страже

Вначале нас дважды пригласил адвокат Векслер:

— Все мужчины в округе уже дежурили, и вы, господин, тоже приглашаетесь выразить свое отношение.

Потом пришло напоминание в более строгих тонах, а под конец появилась женщина и сказала:

— Мне просто перед соседями неудобно. Вам нужно отдежурить в Гражданской Обороне.

Я позвонил адвокату Векслеру:

— Алло, это насчет дежурства…

— Вы записаны на нынешнюю ночь на три часа, — ответил командир, — оденьтесь потеплее, до свидания!

Церемония ночной присяги была волнующей. В бараке склада соседней школы стоял столик, на нем — почти новая ученическая тетрадь и две винтовки времен французской революции. Рядом валялось нечто в человеческом облике, только что закончившее дежурство. Оно передало мне хриплым шепотом команду:

— Ходите вокруг… Потом все оставьте на столе… спокойной ночи…

Образ этот казался вымотанным вконец, он был не в состоянии открыть оба глаза сразу и глухо проклинал Арафата и правительство. Выяснилось, что смена слишком длинная, целых четыре часа — из-за того, что никто из соседей не захотел стать добровольцем. Вообще-то я первый, кто согласился. Я спросил, где адвокат Векслер, оказалось, он спит. То есть он должен был сегодня ночью дежурить с трех до семи, но теперь я буду вместо него, вместе с Шалтиэлем. У винтовки — два магазина или что-то вроде, высокий инженер из 8-го блока знает, как стрелять, спокойной ночи.

Мы остались одни — я, Шалтиэль и тетрадь. Оказалось, это боевой дневник. Я бегло пролистал его:

«Я остановил подозрительное лицо в 1.35, оно утверждало, что живет здесь неподалеку. Я проверил, оказалось, так оно и есть. Как его зовут, забыл. Кроме этого, все прошло нормально. Дежурство закончено».

Мы вышли в путь. Шалтиэль нес французскую революцию на плече, я держал свою винтовку. У нее был очень массивный приклад, я не завидую тому, кто получит им по голове.

— Немного пройдемся, — сказал Шалтиэль, — дождя нет.

Я старался попасть в ритм его шагов, дабы придать нам внушительный военный вид. Магазины с патронами в карманах немного оттягивали вниз брюки, но зато поднимали боевой дух. Вообще-то все организовано хорошо, левой, правой, левой, правой, стража шагает, жители района могут спать спокойно. Воздух чист и прозрачен, ружья молчат, все идет как надо, командир. Единственное, что омрачает патриотический настрой, — некоторая монотонность дежурства. Ну сколько можно ходить так кругами, не говоря ни слова?

— Сколько еще осталось? — спросил я в конце концов Шалтиэля после примерно часовой прогулки.

Мой напарник посмотрел на часы:

— Три часа пятьдесят четыре минуты.

То есть мы уже отдежурили шесть минут. Из-за этого я разнервничался, ведь мне казалось, что мы уже заканчиваем. Шалтиэль рассказал мне, что ему надо вставать в шесть утра, потому что у него срочная работа в Зихрон Яакове. Он занимается химической герметизацией, то есть он специалист по заделке трещин в зданиях — от дождя и всякой влажности…

— Сейчас есть новые материалы для покрытия, — открыл мне Шалтиэль, — вместо устаревшего раствора на рынке появилось фантастическое средство, с огромными преимуществами, оно не прилипает к шпателю и застывает за двое суток при сухой погоде…

Я слушал с большим вниманием. Время от времени я даже задавал попадающие в цель вопросы относительно крепости поли-чего-то-там. Невозможно ведь ходить просто так часами бок о бок с человеком и не разговаривать.

— Да, теперь есть бельгийские изоляционные материалы, — признавался мне Шалтиэль, — но я предпочитаю использовать их в протекающих подвалах без прямого доступа с точки зрения попадания воды. А на больших пространствах, открытых для проникновения влажности, эти материалы я не применяю…

Вы ему заплатите огромные деньги, но он бельгийские не будет использовать. Он работает с гарантией, этот Шалтиэль. Блажен муж, коий удостоится изоляции из его дланей. Блажен я лично, но на этом этапе в мое сердце закралось некоторое беспокойство. Я взглянул на часы, прошло всего-навсего сорок минут. Еще три часа двадцать минут глухой изоляции…

— Дубчек, — решил я придать беседе крутой поворот, — я читал в газете, что Дубчек снова публично осудил русскую агрессию против Чехии…

Меня очень волнуют исторические темы. Я надеялся дойти до Сталина.

— Здесь живут несколько словаков, — принял мяч Шалтиэль, — я позавчера делал у одного из них изоляцию, он бухгалтер, так я у него на крыше виллы стыки заделывал. Я применил особую силиконовую массу на базе полиэстра…

Я пытался выследить взглядом какой-нибудь объект, пригодный для Гражданской Обороны, но вокруг было раздражающе тихо. Шалтиэль продолжал заделывать наглухо все, кроме своего рта. Веселые соседи возвращались на своей машине из города и проехали мимо нас, видимо, уставшие. Я решил еще раз просунуть в беседу Дубчека, но через два квартала мы вернулись на базу полиэстра. Было 4.15, еще даже не светало. Ко всему, я еще постоянно задавал профессиональные вопросы, черт его знает зачем. Мало-помалу я закрылся наглухо…

— Однажды, — говорил Шалтиэль в 5.10, — Шехтер продал мне банку — полтора кило пластического раствора, и я сразу же обнаружил, что этот материал совсем высох. Хороший полиэстр американского производства держится год, даже полтора, если крышка герметически закрыта. Но достаточно маленькой дырочки…

Я почувствовал легкий обморок. Супружеская пара может попросить развода, если в один прекрасный день выяснится, что они больше не подходят для совместной жизни, и даже компаньоны, которые в течение двадцати лет вели совместный бизнес, расстаются со временем как друзья, и только я, гражданский оборонец, брошен без всякой надежды на произвол пластических изоляционных материалов. Еще полтора часа, о Господи!

— Стой!

Я побежал за черным котом и прогнал его из района нашего дежурства. Навсегда. Шалтиэль бросился за мной, продолжая непрерывную трансляцию.

Если мне удастся уйти живым с этого дежурства, я открою вечерние курсы изоляционных материалов на коммерческой основе. Мне кажется, что на определенном этапе я даже засыпал на ходу. Я просыпался под тихий странный голос, обволакивавший меня. Шалтиэль обходил меня справа, слева, справа, слева, на что-то обижался. Я почувствовал, что пора задать вопрос:

— А солнце не мешает этому?

Это была ошибка всей моей жизни. Солнце закончилось в 6.15 на основе резины, усиленной фиберглассом. Господи, обратил я мольбу к жестоким небесам, пошли мне несколько террористов поскорее, или я за себя не ручаюсь…

— Да это еще что! — продолжал Шалтиэль как ни в чем не бывало. — Послушайте, какой был случай. Этот идиот Шехтер смешал банку молекулярного материала…

Я полагаю, что в этот момент, за несколько минут до окончания смены, я потерял рассудок. Согласно показаниям свидетелей, высыпавших из домов, я стрелял в воздух из своего ружья и рычал, что я — полиэстр и убью всех, ну и другие непонятные вещи…

Меня потащили на склад. Было довольно-таки неприятно, и вдобавок выяснилось, что это не единственный случай. На прошлой неделе так же сошел с ума один из патрулирующих, который провел четыре часа в обществе специалиста по центральному охлаждению. Этот человек вдруг начал орать перед супермаркетом, что он не хочет больше видеть никогда никаких радиаторов, и напоследок дал очередь по окнам…

Вымотанные вконец, мы сдали ружья для следующей смены. Шалтиэль тут же убежал домой. После мне рассказывали, как утром он говорил, что больше не пойдет со мной на дежурство, ибо я измотал его бесконечными вопросами. Идиот. Я записал в дневник для адвоката Векслера разборчиво: «На будущей неделе я требую историка!» А до тех пор я сплю.

Цици

Наша дочь Ранана уже перешла двухлетний рубеж, но все еще привязана к соске. Наш врач говорит, что ничего страшного в этом нет, все младенцы сосут соску от периода окончания кормления грудью и до начала систематического курения. Врачи утверждают, что соска служит заменой матери, несмотря на то что матери, как правило, не сделаны из розового пластика с желтой резинкой посредине. Так что явление соскососания является вполне легитимным, и единственное, что лишает нас сна, так это то, что наша Ранана любит не вообще соски, а одну конкретную соску по имени Цици.

* * *

Для племени взрослых Цици — не что иное, как обычная соска, продукт массового производства для младенцев, однако наше рыжее чадо ни за что не хочет притрагиваться к другим соскам. Более того, каждый раз, когда мы пытаемся украдкой сунуть ей в рот близнеца Цици, она выплевывает его после первого же сеанса с истерическим плачем, бросается на пол, пинает ногами стены, переворачивает мебель, разбрасывает всевозможные предметы в разные стороны, наносит сама себе телесные повреждения и стреляет.

— Цици! — вопит она до потери сознания. — Цици!

Разумеется, после первого же «Цици!» вся семья становится на четвереньки, и лихорадочные поиски продолжаются в атмосфере наступающего конца света. Находка Цици для нас имеет такой же смысл, как в свое время крик «Земля!» для Христофора Колумба, ибо после воссоединения с Цици Ранана тут же на диво быстро успокаивается и сосет, радостная и довольная жизнью, тогда как мы все валяемся вокруг без сил…

— Это признак того, — говорит наш врач, — что девочка чувствует отсутствие родительской любви.

Это ложь — мы очень ее любим, пока она не орет. Все зависит от Цици. Есть Цици — мир и покой. Нет Цици — трансляция. Когда мы вечером покидаем дом и идем куда-нибудь, жена содрогается при каждом звонке телефона — может, нянечка сообщает, что не может найти Цици и Ранана уже фиолетовая от крика. В таких случаях мы несемся сломя голову домой и находим нянечку в полубезумном состоянии, погребенную под кучей кресел и их обломков при раскопках безвременно ушедшей Цици…

— Господи, — сокрушается жена время от времени, — а если Цици когда-нибудь потеряется?..

Об этом лучше не думать, как об атомной войне. Но больше всего сводит нас с ума вопрос — откуда Ранана знает, что Цици — это Цици?

Однажды в предвечерний час я улизнул из дому со священной соской и направился прямо в аптеку, где она когда-то была куплена. Я попросил у той же аптекарши точно то же самое — того же цвета, того же размера, даже того же года производства, ибо я предполагал, что так же, как и у благородных вин, у сосок может быть более удачный год. Та же аптекарша выдала мне совершенную копию, я положил ее в тот же карман и вернулся домой той же дорогой. Соска была выплюнута и полетела дугой:

— Это не Цици!

* * *

Жена предполагает, что все дело в старении резины. Резиновая часть Цици стала — извините за выражение — зеленоватая от долгого употребления, и возможно, что это придает Цици превосходный вкус. В связи с этим я еще долгие годы не забуду тот взгляд, которым окатила меня аптекарша, когда я попросил соску, бывшую в употреблении. Нам не осталось ничего, кроме как искусственно состарить несколько образцов в нашей домашней лаборатории.

Мы купили соляную кислоту и другие химикалии и опустили туда дюжину экспериментальных сосок; резина действительно позеленела, но в употреблении соски все же не были. Ранана разоблачила подтасовку тут же и заорала благим матом…

— Выход один, — сказал врач, — успокоительные капли.

Он выписал большую бутылку атрекса, но и это не помогло. Примерно две недели назад мы сидели в Национальной опере в середине шестого ряда; как только хор принялся петь, появился главный распорядитель и прошептал в темноту:

— Тссс! Соска! Соска!

Мы сразу поняли, что звонила бабушка. Выбираясь из зала, мы раздавили нескольких зрителей, а дома нашли бабушку в состоянии, близком к обмороку. Цици с концами исчезла с особого гвоздя, на который мы каждое утро вешали ее с величайшими предосторожностями. В комнате царила полнейшая разруха, а на обломках мебели и разбитых надежд восседала Ранана и вела на коротких волнах трансляцию мощностью в тысячи киловатт.

— Цици! — Мать была в ужасе. — Кто-то ее украл!

Подозрение пало на молочника, зашедшего утром спросить, сколько бутылок молока нам нужно на праздники.

Женушка позвонила ему, невзирая на ночное время.

— Элиэзер, — прохрипела она в трубку, — вы взяли утром соску?

— Нет, я не беру никаких сосок.

— Она висела на гвоздике и исчезла!

— Я не видел. Так, значит, двадцать три бутылки в среду?