/ / Language: Русский / Genre:love_sf / Series: Мона Лиза

Искушение винодела

Элизабет Нокс

Франция XIX века. Юный Собран, сын винодела, знакомится с ангелом, внешне похожим на Иисуса Христа. И все в жизни Собрана складывается удачно: он наследует отцовскую винодельню, женится на девушке своей мечты. Но ангел оказывается падшим. Винодел сходит с ума, повреждается рассудком его жена, а в провинции совершается несколько жестоких убийств юных девушек… Тонкий интригующий роман погружает читателя в неизведанный мир желания и ярости, страсти и смертельной ревности, сексуального наслаждения и стыда, своеобразной верности. Писательницу Элизабет Нокс хорошо знают в Новой Зеландии, и это ее первая книга, получившая мировую известность.

Элизабет Нокс

Искушение винодела

Может ли камень преодолеть силу притяжения? Такое попросту невозможно, как невозможен союз добра и зла.

Граф де Лотреамон [1]

1808

VIN BOURRU[2]

Спустя неделю после летнего солнцестояния, когда уже погасли и остыли праздничные огни, и спустя час после захода солнца, когда все достойные люди легли спать, юноша по имени Собран Жодо стащил две бутылки молодого вина, дабы утопить в них первое в жизни большое горе.

Хоть праздник прошел, все в ночи пело: лягушки в пруду, кузнечики в винограднике. Собран свернул с тропинки и случайно наступил на какое-то насекомое. Дождавшись, пока стихнут конвульсии маленького блестящего тельца, юноша присел на землю и присмотрелся к своей тени. В свете полной луны она казалась на песчаной почве очень плотной, почти осязаемой.

Собран откупорил первую бутыль, поддев пробку ножом, и приложился к горлышку. Ощутил вкус, свежесть вина, дух которого словно отнес юношу в позапрошлое лето, когда вино еще только было разлито по сосудам. А через несколько глотков оно обернулось вдруг просто «напитком», как говаривал отец Леси, монах, обучавший Собрана и его брата Леона грамоте. Уже чистой химией алкоголь влился в кровь юноши. Тот почувствовал себя жалким; облегчения и след простыл.

В доме у двоюродной бабушки по материнской линии прислуживала дочь бедной вдовы Селеста. Девушку гоняли по дому между кухней и гостиной, ибо двигалась она куда проворнее хромой служанки, однако обращались к ней при этом «дорогая»: «Дорогая, сбегай-ка туда-то… Дорогая, принеси-ка то-то…» Селеста была единственной компанией тетушки Аньес, сидела подле нее — такая тихая и внимательная, почти незаметная, пока старушка что-то рассказывала или сучила пряжу. В шестнадцать лет Собран просто влюбился бы в девицу по уши, но так как ему было уже восемнадцать, о себе напомнили чресла. При взгляде на губы Селесты, на прикрытые шалью груди и на розовые кончики пальцев, трудящихся над вышивкой, член Собрана твердел и напрягался, будто натянутый лук. Подобно своему другу Батисте юноша перестал исповедоваться у священника, и Леон начал поглядывать на брата с завистью и отвращением. Мать только пожимала плечами и со вздохом прощала сыну все. Когда же Собран открылся отцу, сообщив о намерении жениться на Селесте, тот отказал в благословении.

Старший Жодо сильно разгневался на родню жены: как, о как они могли не предупредить его сына! Ведь девчонка, хоть и не думала заманивать его в западню, о своих-то прелестях и чарах знает прекрасно. Отец ее умер безумным — прожил несколько лет до момента кончины, лишенный рассудка: не разговаривал, только лаял подобно собаке. А на праздник летнего солнцестояния дядюшка Собрана, будучи навеселе, приобнял племянника за плечи и предупредил: не подходи, мол, к этой девице, ибо ее чрево — не чрево, но бездонный колодец, ловушка, провалившись в которую мужчина не сумеет спастись. В ушах у Собрана так и звучал дядин наказ: «Попомни мои слова».

После праздника во время службы в церкви Собрана окружали серые лица, дух тошноты и раскаяния. Он ничего не просил у Селесты, ничего не обещал, но, встретившись взглядом с девушкой, прочел по ее лицу: «Хорош любовничек». Собран чуть не заплакал; ему не хотелось обладать Селестой, не хотелось быть ее мужем, ему хотелось отдаться ей, принадлежать. Так в муках он прождал до окончания службы, а потом в доме у двоюродной бабушки Селеста подала ему бокал малаги, проговорив ледяным голосом: «Твое здоровье», будто его здоровье стояло сейчас между ними, будто своим тостом она проклинала юношу.

Поднявшись с земли, Собран стал взбираться к гребню холма, по обеим сторонам которого и лежал виноградник Кло-Жодо. Его обнимал кривой рукав дороги, ведущей через деревеньку Алуз и дальше — мимо шато Вюйи на берегу реки Соны. У самой реки дорога встречалась с другим путем, покрупнее, — он вел в Боне. Урожай с южного склона холма оставался у семьи Жодо, с северного склона — шел на продажу в шато Вюйи. Вино Кло-Жодо вкус имело замечательный, отличный от вина из шато.

Собран взбирался на холм к пяти вишневым деревьям; под рубашкой билась о ребра вторая бутылка вина. На вершине он глянул себе под ноги — луна висела за спиной, высоко над крышей дома, и тень юноши убегала далеко вперед.

В прошлое воскресенье Собран с родителями навещал тетушку Аньес. Юноша покинул дом раньше родных и отправился к задней двери, на кухню, где и нашел Селесту.

Девушка с решетом склонилась над бадьей — повар в это время сливал на марлю скисшее молоко. Они готовили творог. Селеста собрала края марли и стала скручивать сверток с творогом, так чтобы стекли остатки жидкости. Увидев Собрана, Селеста подошла к нему, не прекращая работы, роняя капли на пол и себе на фартук.

— Найди себе жену, — сказала она, яростно сверкая глазами: и без того темные радужки, казалось, потемнели еще больше, вытеснив собою белки.

Страсть Собрана бежала, но не рассеялась. Ему нужно было прощение и сострадание — прощение и сострадание Селесты.

Не допив вино из второй бутылки, Собран швырнул полупустой сосуд прочь, и тот покатился вниз по склону, расталкивая опавшие и покрытые белесой плесенью ягоды вишни. Воздух благоухал, и к запаху созревающих вишен примешивался удивительно сильный аромат свежей холодной воды из далекого колодца. Луна светила так ярко, что различались даже краски пейзажа.

Чуть вдалеке на гребне Собран заприметил статую. Моргнув и покачиваясь, он недолго рассматривал ее — знакомую фигуру ангела, позолоченную, расписанную красками, покрытую глазурью. Подойдя поближе, юноша обмер — ангел внезапно встал и схватил его.

Собран ощущал, как к нему прижимается крепкое, теплое, мускулистое тело. Юношу обхватили крылья: самые обыкновенные кости и сухожилия под покровом из кожи и перьев. Ангел дышал ровно, от него веяло снегом. В великом ужасе Собран чувствовал странное спокойствие, хладнокровие, о котором как-то рассказывал священник-миссионер, попавший в пасть ко льву. Некоторое время длилась тишина, потом юноша заметил: луна поднялась еще выше, а его собственное сердцебиение вошло в такт с пульсом ангела.

Собран поднял взгляд. Красота и молодость ангела казались маской, поверх которой была надета другая — маска терпеливого любопытства. Ангел подождал, пока Собран наконец всмотрится в его лицо, и произнес:

— Ты уснул. — И тут же добавил: — Не упал в обморок, просто уснул.

Страх прошел. Ангела совершенно точно послали к Собрану, но не в утешение, а дать совет. Однако даже если он не сообщит ничего, само явление — объятия, такие теплые и живительные, бодрящие, словно морской бриз, — дорогого стоит.

— Я хочу сесть, — сказал Собран, и ангел поставил его на ноги, отпуская.

Юноша успел напоследок ощутить, какие мозолистые руки у ангела. А тот, словно опасаясь напугать человека, плавно выпрямил крылья — чуть темнее его белого лица — перед собой и сложил их. Потом сел так, что видны остались голова, шея и плечи.

Освободившись от объятий ангела, Собран будто бы вернулся в настоящий мир: услышал стрекот кузнечиков, лай собаки, доносящийся из дома Батиста Кальмана. Точно, лаяла любимая собака Батиста, верная Эме.

Собран поведал ангелу о своих любовных бедах — говорил коротко и сжато, словно за привилегию быть услышанным брали деньги. Юноша рассказал о любви, о запрете батюшки, о безумии отца Селесты, ни словом не обмолвившись о плотском желании.

Ангел задумчиво смотрел куда-то вниз по склону. Проследив за его взглядом, Собран заметил вторую бутылку вина, подобрал ее, стер песок со стенок и протянул ангелу. Тот легким прикосновением руки вынул пробку и приложился к горлышку. В свете луны Собран заметил на боку у ангела, под поднятой рукой, некий знак: не то игра света, не то шрам, не то татуировка, похожая на два переплетенных слова, одно из которых блеснуло подобно солнечному лучу сквозь поднявшуюся морскую волну.

— Молодое вино, — сказал ангел. — Прибереги эту бутылку, и, когда напиток созреет, мы с тобой вновь отведаем его.

Собран принял у ангела бутылку и сам приложился к горлышку — влажному и теплому. Вновь ощутил игру вкуса, подобную флирту, но никак не любви.

— Был ли отец Селесты безумцем? — спросил ангел.

Облизнув пальцы, Собран приложил их ко лбу и зашипел, как масло на сковородке.

— Лаял, — ответил юноша, — как собака.

— На луну или на людей, которых недолюбливал?

Моргнув, Собран рассмеялся, а вместе с ним и ангел. Рассмеялся он сухо, но естественно.

— На твоем месте я бы в этом разобрался, — заметил юноше ангел.

— Тут все дело в чистоте крови, — сказал Собран. — Есть множество историй об обманутых невестах и женихах, мужчинах и женщинах, благое семя которых загнивает в их собственных детях.

Юноша предложил ангелу вина. Тот поднял руку в знак отказа.

— Знаю, оно слишком молодое, — извинился Собран.

— Думаешь, я питаюсь исключительно тысячелетними яйцами?

Собран не понял, о чем речь, и ангел пояснил:

— В Китае, в провинции Сычуань, люди закапывают яйца в углях, а потом откапывают и едят. Скорлупа приобретает пепельный оттенок.

— Зарывают на тысячу лет? — рассмеялся ангел.

— По-твоему, человек способен прождать так долго или хотя бы вспомнить, куда он зарыл на тысячу лет что бы то ни было — питательное ли, ядовитое ли…

Юноша зарделся, решив, будто ангел намекает на таинство евхаристии, тысячелетнее благословение, которого губы Собрана не знали вот уже пятое воскресенье.

— Прости, — произнес Собран.

— За вино?

— Я не причащался пять недель подряд.

— О-о, — ровным голосом произнес ангел, встал на ноги и, обняв ствол одной из вишен, наклонил ее так, что листья кроны коснулись головы Собрана.

Юноша сорвал три вишенки на одном стебельке, и ангел мягко отпустил ствол дерева. Потом вновь присел рядом с человеком, сложив крылья.

Собран положил ягоды в рот и съел их, языком отделяя косточки от сочной мякоти. Ангел тем временем велел:

— Ты ведь не знаешь того, что на самом деле знает Селеста, не знаешь, о чем она думает. Пойди к ней и позволь высказаться: говори открыто и искренне, но и слушать не забывай. Если бы я переделил тебе все законы, по которым живу сам, этот бы я назвал первым.

Собран будто очнулся от незрелого, детского самосозерцания, от ощущения, словно бы ночь пришла, дабы напитать его одного, и ангел здесь — дабы утешить и дать руководство ему одному.

— Твой первый закон, — ответил юноша, — станет нашей первой заповедью.

— Каждый ангел любит Господа, одного-единственного. Он — наша путеводная звезда. Плывя по течению темных вод, мы ориентируемся на Него. Бог создал нас, но Он есть любовь, не закон.

Ангел вздохнул, словно бы собираясь что-то добавить, да так и замер, раскрыв рот. Поднялся ветер, зашевелил кроны вишен и верхние перья ангельских крыльев. Собран заметил перемену в глазах ангела и даже на секунду подумал, будто вот-вот в них блеснет зеленоватый огонек, какой можно видеть в глазах кошек.

Заливалась лаем собака Батиста, словно учуяла лису. Собран поначалу подумал о лисах, затем — о том, что Бог сейчас слушает его, что Его ухо направлено на холм.

Ангел вскочил, как солдат, готовый поприветствовать внезапно появившегося офицера. Новый порыв ветра пригнул деревья, и Собран вздрогнул.

— Через год, — сказал ангел, — в эту же ночь мы вместе будем пить за твою свадьбу.

Ветер закрутился в тугую воронку из листьев, песка и веток. Извиваясь подобно змее, она проглотила ангела, закружила его. Черные волосы облепили бледное лицо, а шелковистые перья — тело. Ангел вдруг расправил крылья, как некий парус, тут же наполнившийся ветром, и через мгновение был уже далеко, за целую лигу отсюда.

Ветер успокоился; веточки, листья и несколько перьев упали на северный склон холма.

Те перья Собран принес домой; два связал черной шерстяной нитью и подвесил к потолочной балке над изголовьем кровати, третье, восемнадцати дюймов длиной, приспособил для письма. И хотя оно толком не затачивалось, писать им получалось довольно неплохо. Сев за кухонный стол, окруженный домашними и в то же время соблюдая тайну (никто, кроме самого Собрана да его братца, в семье писать и читать не умел), Собран начал письмо Селесте: обмакнул перо в чернила, посмотрел, как они заполняют полость внутри пера, и начертал на листке бумаги обращение к любимой. Далее юноша писал о собственной грубости и — как следствие — их взаимном непонимании. Приостановился проверить, нет ли ошибок; прикусил перо, ощутив во рту привкус снега, и, чувствуя разлившуюся по губам нежность, снова обмакнул перо в чернильницу. В конце письма он молил Селесту о свидании.

1809

VIN DE COUCHER[3]

В полночь Собран лежал на гребне холма, поставив рядом с собой неоткупоренную бутылку вина. Высокая облачность протянулась по всему небосводу, словно тонкий покров, сквозь который просвечивала полная луна в ореоле — то розоватом, то цвета голубой стали, то бронзовом. Глядя на такую луну, мать Собрана неизменно крестилась, но для самого юноши это было просто-напросто зрелище.

Он был счастлив, расслаблен; ночной воздух свободно проникал под расстегнутую рубашку, ласкал кожу. Чувство пресыщения наполняло Собрана: сегодня он лег рано, занялся любовью с женой, после омылся и отправился на холм — негоже представать перед ангелом покрытым любовными соками, что твоя сдобная булочка яичным белком.

Раздался треск, будто заскрипели корабельные снасти, засвистело, и рядом с Собраном, тяжело дыша, приземлился ангел. Юноша сел, и оба они улыбнулись друг другу. Волосы ангела схватил мороз, по крыльям стекал подтаявший лед. Смеясь, ангел пояснил, что летел очень высоко, а затем передал Собрану квадратную бутылку темного стекла.

— «Ксинистери», вино с Кипра, — сказал он. — Выпьешь с супругой. Уверен, ты женился.

Собран развернул два бокала, принесенных с собой, и поставил их на землю. Распечатав бутылку, разлили вино.

— Это наше свадебное вино, подарок из шато, в котором покупают наше же «Жодо» в качестве столового вина. Оно получается из винограда с южного склона. Для себя мы делаем вино из того же винограда «пино-нуар», и на этом склоне он созревает лучше, но погреба в шато крупнее и старше.

Собран протянул бокал с вином ангелу. В лунном свете напиток сделался полупрозрачным, лишившись цвета; на поверхность его будто положили белый сверкающий диск.

Приняв бокал, ангел предложил тост: «За тебя, Собран», а не «Да благословит тебя Господь».

Собран открылся, что совет ангела помог ему притупить в себе боль от любви к Селесте.

— Разговор с тобою был как противоядие, ты научил меня вере, терпению и стойкости.

Юноша чуть было не сказал «воздержание», но то была часть мыслей, которую он скрыл — скромно, как укрывает женщина платком голову, входя в церковь. К тому же все обстояло не совсем так: именно невоздержанность Собрана решила исход дела. Как-то поздним летом, в первый дождь, они с Селестой возвращались от сестры Собрана; он отвел ее всего на несколько ярдов с тропинки, прижал к развилистому деревцу и, задрав юбки, проник в святая святых. Потом у Селесты случилась задержка, и они поженились.

— Выпьем же и за мою дочь, Сабину, за свадьбу и за крестины, — произнес Собран и покраснел. — Да, быстро я…

— Остановишься на этом?

— Нет, в следующем году думаем завести мальчика.

Некоторое время они молчали, затем Собран стал рассказывать о Кло-Жодо, своей будущей доле отцовских виноградников, о том, как он присматривает за виноградниками своего друга Батиста Кальмана, пока тот служит в армии.

— Если б не виноградники Батиста, Селеста не отпустила бы меня сегодня ночью. Кло-Кальман пребывают в довольно-таки плачевном состоянии, и спать из-за них мне почти не удается. — Юноша обернулся и отыскал взглядом среднее окно на верхнем этаже дома. — Как только уверюсь, что Селеста крепко спит, то принесу лампу.

— Ты хочешь сказать, на следующий год? — улыбнулся ангел.

Собран покраснел до самых корней волос, его бросило в пот. Сглотнув, юноша спросил:

— А ты придешь?

— Да.

— Я читал письма Батиста и решил, что… тоже должен последовать за императором.

— Значит, быть здесь через год ты не обещаешь. Но я обещать должен.

— Наступает время больших перемен, — попытался объяснить Собран, в то же время не понимая, как объяснить важность преходящих вещей неземному созданию. И потому добавил: — Больших перемен для всей Франции.

— Для всей Франции? Странно для бургундца думать обо всей Франции.

— Ладно, так и быть. Я буду здесь, — пообещал Собран.

— Приходи сюда в ту же ночь весь остаток жизни. Обещаешь? Или это для тебя неприемлемо?

Слова ангела польстили юноше, но он-то был земной тварью.

— Что, если в это время я окажусь в другой стране? До конца жизни всякое может случиться.

Ангел пожал плечами.

— Кое в чем ты уже поклялся…

Ангел, будто хитрый священник, напомнил о принесенных свадебных клятвах: любить до конца жизни, хранить верность в богатстве и бедности, в болезни и здравии… Но все казалось легче, нежели в одну и ту же ночь каждый год приходить на это место.

— Нарушить данную тебе клятву означает навлечь на себя неудачу?

— Я же не больную свинью тебе продаю, Собран.

— Если я позволяю себе торговаться, словно крестьянин на рынке, — оскорбился юноша, — то это потому, что я и есть крестьянин.

Ангел погрузился в мысли, прикусив, словно девушка, кончик локона. Слышно было, как волосы хрустят у него на зубах. Потом он выплюнул их и произнес:

— Об удаче мне неизвестно ничего. Я не обещаю тебе наград или же кары. Потому не обещай — просто приходи.

Собран сказал, что придет. Он забыл об осторожности, об учтивости — слова ангела его тронули.

Ангел протянул руку с бокалом, и юноша наполнил его посуду по новой.

— Расскажи мне о Селесте, Сабине, Леоне, твоем брате, ушедшем к монахам, и о Батисте Кальмане, а еще — что ты думаешь об императоре.

1810

VIGNERON[4]

Собран обращался к ангелу со своим недовольством, что приносило в разговор некую изюминку, новый вкус — словно щепотка соли, брошенная в еду, которую предстоит съесть вне дома, в поле, где почти закончена жатва. Ангелу же удавалось решить или смягчить разные беды: ссоры с отцом, с братом Леоном, дурное настроение Селесты или неурожай. Собран ощущал в себе доброту и благодать заботы о будущем, ведь он воистину думал о будущем, прося совета у ангела.

До того у Собрана имелся лишь один друг, с которым можно было бы разделить бутылку вина, а потому неопытность в деле (или, напротив, предыдущий маленький опыт) несколько затрудняли общение с ангелом. Ни с одним другом Собран не общался так уважительно, подчеркнуто вежливо; ни с одним из друзей он не чувствовал во время беседы того удовлетворения и довольства, какие ощущал в присутствии ангела. Внимание ангела было приятно, но стоило самому юноше раскрыть рот, как он напоминал себе отца, когда тот обращался к графу де Вальде: о чем бы граф ни заговорил, отец, словно флюгер, послушный ветру, подхватывал тему, говоря так, как было бы угодно господину. Ту же внимательность Собран заметил и в своей речи, за что огорчался на ангела.

Собран проснулся от того, что Селеста потрясла его за плечо. Под дверью спальни он заметил мерцающую полоску света от лампы.

— Твой отец пришел, — сказала жена. — Он уже стучался.

Малютка Сабина перевернулась во сне; ее крохотная ножка вылезла из-под одеяльца и стукнулась о прутья колыбели. Собран поднялся с кровати, в темноте дотронулся до дочери — да, он все верно услышал — и подоткнул одеяльце. Стал одеваться.

Снаружи, на улице, била копытом лошадь, позвякивала упряжь.

Надев шерстяные носки и набросив на плечи шаль, Селеста сказала, что пойдет нарежет хлеба и сыра.

Внизу у очага на соломенном тюфяке сидел Леон и потирал остриженную на монашеский манер голову. Саму службу брат Собрана оставил, совершив некую непотребность, услышав о которой мать возмутилась, а отец рассмеялся (не над священниками, нет, но над самим Леоном и своей супругой, над их унижением). Вернувшись домой, Леон несколько месяцев спал на чердаке, под самой крышей, пока погода не сменилась. Когда-то они с братом делили комнату, в которой теперь спали Собран с Селестой, а их старшая сестра Софи занимала заднюю комнату, куда теперь складывали бутылки с вином. В год, когда Софи вышла замуж, Леон поступил в семинарию. В то время он был любознательным мальчиком, прилежно учился и время от времени проверял себя, отказываясь от мирского: по полгода не ел яблок (особенно в те месяцы, когда они наливались соком), хотя очень любил их, не солил еды, не укрывал шарфом головы в студеную пору.

Собран считал братца дураком и обращался с ним соответственно. Леон всегда был рад выполнить поручения отца, не роптал даже в минуты, когда отец был особенно недоволен и ворчал. До свадьбы Собрана Леона посылали на грязную, пропахшую псиной кухню к Батисту Кальману, чтобы доставить домой Собрана, упившегося бренди с другом; или в маленький домик на дороге в Алуз, у дверей которого всегда стояла герань в красном горшке, а у камина — сложенные поленья. В том домике жила молодая вдова Руло, носившая черное и вплетавшая в волосы разноцветные ленточки. Как-то раз Леон даже застал брата у очага полуголого, умывающегося, в то время как через щель в шторах над кроватью вдовы за самим Леоном следил и лыбился Батист Кальман. В комнате пахло бренди, мылом и потом. Одеваясь, Собран никуда не спешил и ничуть себя не стыдился. Однако по пути домой, стоило Леону заикнуться, будто бы отец их «не трудился над тем, чтобы построить дом, вырастить виноградники, сделать имя, наделив его честью и достоинством», Собран столкнул его в канаву и начал душить; сказал: отец не платил, а значит, никого не грабил. Более слабый Леон, задыхаясь, проговорил: «Если Кальман платит, то ты такая же шлюха, как и Анна Руло». Обозвав брата клещом, куском церковного дерьма, Собран потряс его еще немного, затем бросил и отправился дальше один.

Леон никогда не докладывал отцу о поведении брата, но не потому, что желал власти над Собраном, а лишь потому, что хотел поскорее забыть о его порочных деяниях, словно бы опасаясь заразиться греховностью.

На свадьбе Селеста спросила Собрана: «Отчего твой братец целовал меня как будто бы с жалостью?» Батист, одетый в форму канонира, подслушал это и подсказал: «Оттого что думает, будто пустить ветры — значит лишний раз доказать греховность мира», — и, вскинув брови, юный солдат поднял бокал за новобрачных.

Леон скатал тюфяк и приткнул его за дровяным ящиком, нагнулся, чтобы стянуть рубашку через голову. Заметив грязь на шее брата, Собран даже не поверил глазам, ведь Леон по природе своей чистюля.

Отец дожидался снаружи вместе с Кристофом Лизе, сестра которого, Женевьева, пропала. Он просил Жодо-старшего помочь поискать ее на том берегу реки.

Лизе на телеге, привязав позади единственную свою лошадь, и мужчины Жодо отправились к берегу и на пароме пересекли реку. Там отряд разделился: Жодо-старший вместе с Кристофом отправились вдоль реки на север, а Собран, Леон и Жюль, кузен Кристофа, — на юг. Жюль не знал, с кем Женевьева встречалась до исчезновения, во что была одета, зато он поведал о ее характере: солнечная, тихая, а значит, сама по себе пропасть, сбежать из дома она не могла.

Леон, оказывается, знал Женевьеву: детьми они впервые принимали причастие вместе; в одном классе учили катехизис у отца Леси.

— Нам тогда еще и десяти не было, — добавил Леон.

Собран помнил Женевьеву — она среди прочих девушек давила виноград в шато, потеряла головной платок прямо в бочке: все женщины Лизе славились роскошными белокурыми волосами, которые не в силах были укрыть или сдержать никакие платки, узлы, косы… Собран даже не помнил лиц дочерей Лизе, только волосы, волосы и затылки, подобные полным лунам, затмевающим лицо его друга. Как-то Батист сидел на ярме распряженной телеги перед ведром с водой; в одной руке он держал черпак, локтем другой упирался себе в бедро, поставив на кулак подбородок. Одним пальцем юноша оттягивал уголок рта, улыбаясь Собрану, и в этот момент появилась милая головка дочери Лизе, закрыв лицо парня, — девушка поцеловала Батиста.

Да, то была именно Женевьева.

Собран остановился оглядеть ивы по берегу реки — деревья гнулись под ветром. У самых ног, у каменистого берега, вода была тягучей, илистой, но под деревьями — глубокой. Жюль сказал, что из шато обещали послать людей на лодке — посмотреть у корней ив. Говорил он так, будто ищет не сестру, а ее труп. Будто знал: девушки уже нет в живых.

Они двинулись дальше. Низкое солнце освещало холмы; виноградники за рекой стояли почти голые. Земля позади них понемногу покрывалась зеленой травой, стебли которой восходили меж сухого укоса. Тучи побежали по небу; тень разлилась по земле не сразу, но когда солнце пропало, в воздухе принялись летать птицы с раздвоенными хвостами — вроде ласточек, — ловить насекомых.

Стало еще темнее. На галечном берегу, там, где река изгибалась, что-то белело. Жюль сорвался с места, Собран, чуть поколебавшись, двинулся следом. Остановились они у тела девушки с оголенными ногами и животом — вздутым и покрытым синяками. Кто-то задрал юбки девушке на голову; Жюль вернул их на место. Он всхлипывал, согнувшись пополам так, словно кто-то выпотрошил его и верхняя половина тела провалилась в пустую утробу.

С одной стороны в черепе девушки имелась вмятина: корка спекшейся крови покрывала лицо, а волосы до самых концов окрасились розовым. Предплечья раздроблены, челюсть искривлена так, словно девица хотела напугать младшего брата, но тут ее внезапно одернула мамаша.

Подоспел Леон, чуть прихрамывая, будто в ботинок ему попал камешек. Он снял куртку и набросил девушке на лицо, опустился рядом на колени и принялся молиться. Жюль в это время сел по другую сторону трупа, опустил голову между колен и, всхлипывая, принялся раскачиваться взад-вперед.

Собран сказал, что побежит в шато и там дадут залп из пушки, как и было условлено, — отзовут остальных людей с поиска.

Жара спала, хлынул дождь — его струи проходились по глади реки, словно прутья метлы. Собран остановился, упал на колени, а проблевавшись, вновь поднялся на ноги и рванул дальше.

Позже он, с покрывалом на плечах, стоял у очага в главном зале шато-в комнате с каменным полом, четырнадцатого века, пустовавшей с середины лета. Собран рассматривал разводы сажи на выбеленной задней стенке дымохода.

Тут же рядом группа мужчин в заляпанных грязью башмаках ждала остальных — тех, кто отправился за телом Женевьевы. Граф негромко разговаривал с отцом Собрана и плачущим Кристофом Лизе. Когда они вернулись, граф посмотрел на Собрана, Собран — на него: в это смуглое лицо и голубые, подернутые капиллярной сеточкой глаза.

— Как получилось, что вы нашли ее? — спросил граф.

— Просто искали там, где нам велели, — ответил Собран и добавил: — Глупый вопрос.

Отец отвесил Собрану подзатыльник и велел вести себя пристойно.

Молодой человек уставился в пол, слушая, как отец объясняется перед графом: мол, дети могли с этого берега бросить что-нибудь в реку в одном месте и найти затем на берегу с противоположной стороны.

— Ну да, конечно же, вам ли не знать течений реки, — отвечал граф.

— Дождь, — вставил Собран, — меняет реку.

Он поднял глаза и встретился с сердитым взглядом отца.

— Ты был знаком с Женевьевой Лизе? — спросил граф.

— Немного, — ответил Собран.

Он помнил, как она давила виноград в шато и как целовалась с Батистом Кальманом.

Граф выжидал.

— Батист сейчас в Тироле, — добавил парень и помолчал, глядя на старика и пытаясь таким образом донести до него, насколько глупые вопросы тот задает.

— Что было дальше, когда вы обнаружили тело?

— Жюль заплакал, Леон стал молиться, а я побежал за помощью. Нас было ровное число — каждому нашлось свое дело.

Граф обнял Собрана и кивком велел слуге принести графин с бренди, из которого сам же налил юноше щедрую порцию в бокал.

— Присядь, — велел старик Собрану, указав на кресло. — Я скажу принести тебе еды.

Краем уха Собран услышал, как граф тихо сообщил его отцу: «Кроме него, случившееся никого более не разгневало».

1811

VIN TOURNE[5]

Собран тосковал по другу Батисте. Селеста родила вторую дочь. Отец управлял семейством и виноградниками железной рукой, а его сын был женат, достиг возраста двадцати одного года, однако по-прежнему оставался юношей, не мужчиной. Он не повидал мира, не мог сам выбрать жизненного пути, не завел наследника и не видел своего будущего. Впереди ждало исключительно тоскливое однообразие: работа, одинаково изменяющаяся от сезона к сезону, урожаи, вино, размеренная жизнь непритязательного крестьянина со своей заранее отмеренной толикой счастья. Алуз, деревня, фермы, виноградники… И случались моменты, когда Собран видел все это в исключительно мрачном свете.

Следуя душевному порыву, Собран, несмотря на протесты жены, записался в армию, устроив так, чтобы половина жалованья перечислялась домой. Он отправился смотреть на мир и новые лица, на вещи, которым даже не мог дать названия.

Случилось ему в разгар лета стоять на лоджии вестфальского публичного дома вместе с другом Батистом — вдвоем они разглядывали выставленные напоказ прелести дешевых шлюх. Женщина, которую Собран с товарищем намеревались купить сегодня на двоих, подмывалась в комнатушке за их спинами, присев над тазом с водой и завязав задранную юбку на поясе. Сквозь окошко в двери между комнатами, слегка прикрытое кожаной занавеской, Собран рассмотрел соседнее помещение: там он заметил чьи-то протертые до блеска спущенные штаны и тощий гладкий розовый зад. Батист передал ему третью бутылку украденного зеевейна, сухого легкого белого вина, которое они выиграли в карты у кавалеристов. Они — двое канониров с легкими пушками — кавалеристы и кузнец ждали, пока лопнувший буксирный трос на барже заменят на новый, коротая время за игрой. Батист поставил на кон кисет табака, Собран — миниатюрку в серебряном ларце, которую снял с трупа, когда мародерствовал после перестрелки.

Шлюха тем временем кликнула их: «Готовы?» добавив затем на своем языке: «По одному идете или оба сразу?» — и улыбнулась, делая приглашающий жест.

Полчаса спустя Собран, опустошенный, дожидался Батиста. Пока он был со шлюхой, та нежно шептала ему на ухо, а сейчас, с Батистом, кричала. Интересно, почему эта падшая женщина с такой нежностью приняла Собрана или хотя бы притворялась ласковой? Собран вспомнил, как после акта любви любил положить голову на грудь жены и как Селеста гладила его волосы.

Ему внезапно сделалось худо. Перегнувшись через перила, он сблевал вином и желчью. Все еще цепляясь за перила, Собран спустился во двор и по устеленному соломой плитняку добрел до ворот. Упершись в ворота ладонями, он снова сблевал. И дело было вовсе не в том, что он вспомнил Селесту, ощущая одновременно привкус пота шлюхи и мыла он увидел луну, и та холодно напомнила про объятия на гребне холма, напомнила, что сегодня ангел будет дожидаться его — сколь угодно долго, терпеливо и безропотно будет ждать встречи, на которую Собран не придет, потому что сейчас он за шесть сотен миль от родного дома, пьянствует и прелюбодействует со шлюхой.

Собран прижался лбом к воротам.

Батист нашел Собрана и, утерев пот со лба волосатым предплечьем, дал другу еще вина. Позднее Собран пробудился, когда в комнату проникло солнце, окрасив стены холодным цветом, похожим на цвет вина с флором. Рядом возлежала шлюха, подле нее — Батист, оба, как и Собран, липкие от пота. Собран прислушался, пытаясь разобрать звук, причудившийся ему при пробуждении: не крик петуха, не канонада, а дробное постукивание, вроде как когда на крышку гроба сыплются комья сухой земли или когда опускается гигантское крыло. Но звук не повторился, он лишь почудился Собрану.

1812

VIN DE GLACIER[6]

Годом позже, невзирая на все обстоятельства, Собран понял, когда пришла та самая ночь. Он отправился в церковь, где всю мессу отстоял в заднем ряду, в то время как прихожане — люди, которых его армия грабила: преуспевающие, состоятельные, почтенные горожане и их слуги, — поглядывали на него с неприкрытой враждебностью. Бедные, несчастные. Священник, потрепанный мужчина, борода которого в свете свечей походила на бурлящее волосяное море, оказался не готов проводить службу в столь большой церкви. Он не поскупился на ладан, дым от которого медленно шел из кадил в руках двух престарелых служек. На потолке, куда не доставал свет, позолоченная мозаика поблескивала, напоминая гнездо извивающихся змей. Собран заметил статую Христа с воздетыми руками, ангелов в тяжелых одеяниях и с какими-то хлипкими крыльями без мышц и сухожилий. Среди них — с позолоченными волосами и в позолоченных одеждах — был один с лицом и конечностями черными, будто пораженными гангреной или отмороженными.

Опустив взгляд, Собран заметил женщину — та смотрела прямо на него. Под свободно повязанным платком виднелись волосы цвета масла, кожа отдавала белизной свежего среза на сырой картофелине, а брови и ресницы были цвета соломы. Женщина не отвернулась, но и не улыбнулась; в ее глазах Собран видел только холодный расчет. Кивком головы она указала юноше на дверь.

Собран проследовал за ней на улицу, заполненную дымом от огней китайского базара. Площадь перед церковью переполнял мусор, тут же валялись телега со сломанным колесом, разбитая бочка, спутанные узлы белья или одежды, которые беженцы оставили, дабы не остаться самим в виде бездыханных тел.

Женщина привела Собрана к себе в дом, второй этаж которого был заставлен пыльными вещами; без денег, без еды, на сносях — последнее Собран понял, только когда поднимался по лестнице. До того женщина ступала величаво, и тело ее казалось крепким. Сейчас Собран ни слова не понимал из того, что она ему говорила, стоя посреди комнаты и указывая на себя саму. Она не умоляла, ибо голос ее звучал ровно, гордо, пока сама женщина снимала платок с головы и расстегивала пуговицы на рубахе.

Полные, упругие груди расчерчивала венозная сеточка. Собран не касался их — только взял женщину за руки, помог ступить на ящик и повернуться к нему спиной. Потом задрал на ней юбку — нижнего белья на женщине не оказалось, он сразу увидел женские прелести, набухшие и темные от подступившей крови, обрамленные светлой порослью. Брюхо женщины тяжело отвисло, пупок напоминал обескровленный сосок. Собран приспустил штаны, поплевал на руку и, увлажнив проход женщины, двинулся вглубь. Запустил руки в локоны, помял груди — тяжелые и податливые, как бурдюки с вином, притянул женщину ближе, ощущая, как дрожат ее напряженные ноги и руки, и, проходя в ее мокрое лоно, он взорвался, как сухой подожженный порох, целых четыре раза, загорелся и стал угасать.

Собран ничего не видел, в ушах громко звенело, но он почувствовал, как в пах ему ударила горячая волна, вытолкнув из утробы женщины сжавшийся член. То начали отходить воды.

Минуты не прошло, а Собран оделся и выбежал из комнаты на лестницу, спустился… Он не заплатил женщине — она и не кричала ничего вслед, слышалось только ее нытье.

Собран вернулся, обернул женщину одеялом и уложил на кровать. Сказал, что сейчас приведет соседа, то есть лучше соседку. Затем достал кошель, а из него несколько монет и бросил их в деревянный горшочек у кровати, где уже хранились две высохшие груши и трупики двух ос.

Дом не был какой-то там грязной лачугой; Собран насчитал несколько этажей и на каждом — не одну приличных размеров комнату; вдобавок тут имелись тесноватые чердаки. Только все это пустовало, везде пылилась огромная мебель; в дверном проеме сиротливо приткнулся свернутый матрац.

Собран выбрался на улицу. Завидев его, какие-то люди поспешили отойти; у костра он нашел своих земляков-солдат: те смеялись, говорили, мол, оставь ты эту русскую шлюху. Один, особенно угрюмый, поинтересовался, не осталось ли чего дострелять? Надув щеки, он сделал несколько движений бедрами. Солдаты рассмеялись. Собран покинул их, обернулся на слепые окна домов, замусоренную дорогу, задымленное небо над блестящими куполами, на золотые цепи и шпили, уходящие высоко, словно пронзающие облака.

Собран вернулся в церковь, где безуспешно попытался объяснить суть дела одной женщине, а после — священнику. Откуда-то из боковой капеллы приковылял старик в черном — он молился на могиле некой знатной семьи. Как слуга аристократического рода, он знал французский и перевел просьбу Собрана: в доме неподалеку женщина вот-вот родит, нужна помощь. Священник попросил двух старушек пойти с ним к роженице. Собран указал путь, провел до самой комнаты, где все засуетились вокруг женщины. А Собран тем временем удалился. Напоследок он успел заметить, как пухлая белая рука высунулась из-под одеяла и взяла священника за руку.

Собран прошел мимо однополчан у костра, мимо мародерствующих австрийцев, перебегавших от дома к дому, подобно пчелам, ищущим улей. Направился в Кремль, где расквартировали его полк, к Батисту, наказанному за пьянство и полирующему упряжь офицерских лошадей. Когда Собран сообщил другу о происшествии с русской женщиной, тот отвечал, что нападать на эту страну вообще столь же бессмысленно, сколь трахать беременных шлюх, раз уж даже царская армия предпочла не защищать этот паршивый город, а спряталась на болоте. Город по ту сторону реки снова горит, сообщил Батист. Нападать на Россию — все равно что ловить ящерицу.

— Нам достался только хвост. И есть нечего — хлеб недельной давности да суп из дважды сваренных цыплячьих костей.

Седло, которое Батист начищал, уже сверкало.

Пятью месяцами позже они отступали, а холодный ветер, дувший, казалось, из самой Сибири, задерживал, не давал идти, словно Россия, несмотря ни на что, как какая-то ледяная блудница, не спешила отпускать солдат императора.

Собран шагал среди прочих канониров; уже давно они бросили за спиной пушку. Влажное дыхание замерзало на морозе, шарф пристал к губам, но Собран оставил все как есть — еды не было, говорить не хотелось. Пять дней он убеждал Батиста не сдаваться, теперь же просто тащил друга на себе. Оборачиваясь назад, на грязный след на снегу, который оставляла за собой колонна, Собран видел солдат, отбившихся от строя, — всех он знал поименно, хоть и видел сейчас лишь размытые силуэты, пятна сквозь пелену снега. Кричать не получалось — Собран просто забыл, как это делается. Еще недавно, заметив туманные пятна, он подумал, что это казаки устраивают засады, однако быстро понял: местным жителям вовсе не надо нападать на императорскую армию — достаточно оставить ее в покое, и она издохнет сама по себе. Собран вот уже день ни с кем не говорил, и вчера же Батист произнес последние свои осмысленные слова: «Где наше знамя?» Три полка смешались в единую толпу отступающих.

Собран поднял взгляд: снег сверкал. Люди в колонне задавались вопросами: не перестанет ли снегопад, не утихнет ли ветер хоть чуточку? Один солдат родом из Альп сказал: пусть уж лучше снежит, ведь, если небо расчистится прямо сейчас, все замерзнут насмерть, едва минует полночь. Поговаривали, будто впереди их ждет укрытие: каменные стены, пища, огонь — лучшее, на что солдаты могли сейчас надеяться.

Внезапно Батист оступился, и они с Собраном повалились в снег. Так и остались бы лежать в нем, никто бы им не помог, если б у одного сослуживца еще не сохранилось чувство товарищества — он подошел, подал руку, и втроем (Собран и Батист по бокам) они пошли дальше. Краем глаза Собран уловил смутную широкоплечую фигуру в буране. Колонна тем временем поворачивала к неясному силуэту, замершему посреди бури. Это оказалась придорожная деревянная церквушка за железной оградой, словно пухом присыпанной снегом. Волна облегчения прошлась по колонне. Значит, слух об укрытии оправдался.

Собран заглянул в лицо Батисту — обветренное до крови, покрытое снежной коркой, потемневшее. Глаза друга подернулись пленкой.

Солдаты зашагали дальше.

Под конец этого длиннейшего отступления Собрану казалось, что они просто ходили кругами, каждый раз промахиваясь мимо укрытия, а теперь вот наконец наткнулись на него. Он сам не заметил, как вошел в коровник, миновав то ли живую изгородь, то ли дощатый забор, — только переступил через каменную перемычку, шагнул на плитняк, усыпанный соломой, еще хранящей отблески лета. Затем перешагнул через поток крови, хлынувшей из распоротой коровьей шеи; горячий пар, исходящий от красного ручья, окутал солдат, будто болотный туман. Дыхание самих солдат напоминало призраков, явивших себя на пороге могилы.

Приметив свободное место, Собран усадил там Батиста. От усталости он не стал дожидаться, пока шарфы на его лице и на лице Батиста оттают, чтобы их можно было безболезненно снять. Он просто уснул.

Его плоть окаменела, будто бревно, в котором древесину вытеснили кристаллики соли. Но он согрелся, лежа в теплой кровати. Матрас порвался, и он провалился в гладкое содержимое — словно бы в чашу, в лодку, упал на два сложенных вместе крыла или на две ладони, в которые набирают воду. Прозвучал голос, четкий голос, и слова были как блестящая на солнце росинка, упавшая в центр паутины: «Ты — животное».

Собран зарыдал. Кожа, те ее участки, что не были покрыты щетиной, отошла вместе с шарфом. Покрытый струпьями кончик носа онемел, однако запах жареного мяса Собран учуял. Кто-то помог сесть, дал в руки нож с насаженным на него жирным ломтем говядины.

— Счастливчик! — послышался голос сержанта-канонира. — Я приберег для тебя еды. А вот Кальман умер. Мы вынесли его тело наружу вместе с остальными: Леборд и Анри Типу.

Собран хотел скорбеть по другу, но видел перед собой лишь кусок мяса. Есть не хотелось, однако пища…

— Я уже видал такое, — говорил сержант, — когда люди добираются до убежища и там умирают. Ешь, Жодо.

И Собран откусил краешек кровавого мяса.

1813

VINAIGRE[7]

Душеприказчик своего друга, а теперь и владелец виноградников на двух южных склонах (ибо Жодо-старший, как и Батист Кальман, преставился и покоился на погосте в трех милях от дома, а друг Собрана — в сырой земле под Вильно), Собран Жодо спустя неделю после летнего солнцестояния пришел на гребень холма, более не деливший его имение на две части. Лицом он повернулся прямо к луне, чтобы шрамы не мешали ангелу узнать его.

Прилетев, ангел встал между луной и Собраном.

— Посмотри на меня, — велел юноша.

— Мороз и лед? — мягким и любопытным голосом спросил ангел.

— Почему ты не сказал мне оставаться дома?

— Я не даю советов.

— Но в первую нашу встречу давал. Посоветовал мне жениться на Селесте.

Какое-то время ангел сохранял неподвижность, затем слегка наклонил голову и произнес:

— Мне так не показалось.

— Ты говорил, что будешь пить за мой брак.

— Но ведь я ничего не предсказывал.

— Все эти годы случались моменты, когда я думал, будто ты со мной. Но то были неподходящие моменты, неподходящие, чтобы поминать хранителя.

Ангел не обратил на эту речь внимания, будто вообще не слышал. Он продолжил обычным ровным голосом, произнося краткие фразы, разбавив их совсем малой долей надменности:

— Два года, что тебя не было, я приходил в условленную ночь. Один раз шел дождь, и я прошел к тебе в дом. Заглянул на кухню поглядеть на свое отражение в начищенных медных кастрюлях твоей супруги. Видел целый табун игрушечных лошадок — вороных, сивых, бурых. Их сделала твоя дочурка из папиных носков. Твое отсутствие породило стольких лошадей.

— Зачем ты приходишь сюда?

— Обещал.

— Я освободил тебя от обещания.

— Я обещался не тебе.

Собран, уязвленный и не в силах поднять руку на ангела — ни в гневе, ни чтобы просить помощи, упал на колени. Но вот стыд заставил его перешагнуть барьер. Он подался вперед и коснулся гладких на ощупь ступней ангела.

— Я пил и спал со шлюхами, — признался Собран, — Воровал — у живых и мертвых. Мой друг Батист погиб, а я получил с этого выгоду. Моя дочь Сабина меня забыла, а младшая, Николетта, вообще не знает отца. Я хотел лечь рядом с женой на кровать, а дочь ревела и не пускала меня.

Одна нога под рукой Собрана пошевелилась. Он прекратил рыдать и выпрямился. Действительно, ангел постукивал ногой.

— Разумеется, я насмехаюсь, — проговорил ангел, глядя на свою ногу, — над подобным проявлением нетерпеливости, ибо мне нетерпеливость не подобает, как и ношение часов. Ты должен обо всем мне рассказать: о боях за Тироль, о Бородинском сражении. Как погиб твой друг. О ранах, нанесенных тебе и тобою. Поговори со мной — я не невинен и не глух.

— Я должен сказать одно: эти встречи ты обещал, — мрачно произнес Собран.

— Так, значит, в эти два года ты нарушал обещание со своей стороны?

Тут Собран кое-что понял:

— Получается, ты только предположил, что мы с Селестой поженимся?

Ангел не ответил.

Собран поднялся на ноги, заметив, что ангел не так уж и высок, да к тому же куда худее, чем юноше казалось в прошлые разы.

— Ты говорил со мной так, будто знал, что для меня лучше.

— Разве оно так не выходило?

— Мой друг погиб.

— Он ушел до тебя…

Ангел напоминал Собрану, что Батист сейчас на Небесах, и виноделу захотелось ударить его. Собран замахнулся, но ангел инстинктивно уклонился. Вышло так, что его лицо попало в лунный свет, и красота небесного создания словно воздвигла барьер, за который уже не могли проникнуть ни жестокость, ни доброта.

— Батист, — продолжил ангел голосом, полным холодного презрения, — ушел на войну до тебя. Он умер бы в любом случае. И разве Селеста не хорошая жена? Разве ты более не желаешь свою супругу?

Собран смотрел на ангела, и ему казалось, будто их обоих сжигает ярость. В молчании прошла минута, потом юноша ответил:

— Своей супругой я доволен и с потерей друга смирюсь. Но ты меня тревожишь. Зачем ты здесь? Чего ради ты явился сюда в тот первый раз и обещал встретить меня снова?

Глубоко вздохнув, ангел шумно выпустил воздух носом, будто нетерпеливый конь перед парадом.

— Я вернулся, потому что мне приятно было обещать тебе приходить сюда и держать слово. Я вернулся посмотреть, что сталось с твоими любовными бедами. В тот первый раз, когда мы только познакомились, я остановился здесь, лишь чтобы отдохнуть. Я нес на руках розовый куст, и он оказался для меня тяжел. То есть тяжелы оказались сырые корни. Я выбрал невысокий куст, к тому же усеченный: корни да комок земли, но его пришлось отбросить, когда я хватал тебя. Ты падал в обморок. Цветы я потерял, однако, прилетев сюда в год, когда шел дождь, я заметил: кто-то нашел их и посадил. Те самые розовые розы, которые я нес из Дании к себе, в свой сад.

Речь ангела то была кратка и туманна, то лилась рекой. Собран не знал, можно ли ему сейчас верить.

— У меня в саду, — продолжил ангел, — как бы это сказать… собрание земных роз.

— Ты цветочник? — Собран изумленно посмотрел на ангела. Цветоводство представлялось ему столь обыденным, земным занятием — вроде увлечения деревенского священника. — Разве на Небесах нет всех цветов мира?

— Вы все такие богословы! — шутливо парировал ангел. — На Небе можно отыскать любую вещь, но она не будет тождественна земному двойнику. Всякий, кто вздумает взрастить земные розы на Небесах, должен будет по одной переносить их с земли на Небо. — Ангел приложил к щеке Собрана ладонь, и юноша ощутил упругие мозоли, похожие на подушечки на кошачьих лапках. Прикосновение было твердым и уверенным, как у врача. — Когда ты более всего правдив, совершенный Собран Жодо? Всякий ли шрам и отметина времени на твоем лице — знаки смерти? Где твоя молодость? Как мне узнать тебя, когда пребудешь ты на Небе?

Ангел отнял руку от лица юноши.

— Как твое имя? — спросил Собран.

— Зачем тебе? Кроме меня, ангелов ты в своей жизни вряд ли увидишь. Мысленно зови меня «мой ангел».

— Так это тайна?

— Вовсе нет. Имя мне Зас. Будто плевок уксуса — зас-сс. 3-А-С. Я из ангелов нижайшего девятого порядка, нас нет ни в Писании, ни в Апокрифах, — Он протянул Собрану бутыль, оплетенную лозой, — Яйин, с виноградника Ноя. Семья винодела, у которого я позаимствовал эту бутыль, хвалится, будто их виноградник посадил сам Ной. Хвалились они этим еще до Крестовых походов. Кто-то из них и вправду так считает, кто-то лишь жаждет продать вино подороже. Однако Ной взаправду посадил тот виноград.

— Виноград из корневища, пережившего Потоп? — благоговейно спросил Собран.

— Вино из подвалов шато и то лучше, — рассмеялся Зас, — Кстати, не продавай более столового вина в шато, а лучше устрой погреб большего размера. Сам храни свое вино.

— Но мы не содержим таверны, не принимаем гостей, не устраиваем приемов. Мы не благородные господа. Это настоящая беда — везти вино куда-то. Чем дальше везешь, тем больше портится.

— Я принес это вино из Палестины, — сообщил ангел, а потом слегка возбужденно и не к месту добавил: — Ты видел угольные шахты Рура? Машины, которые откачивают воду?

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Не бери в голову, просто знай: когда дороги станут лучше, у тебя наготове окажется выдержанное вино, которое окупится сверх всякой меры.

— Ай да совет!

— Взгляд ангела на ведение хозяйства, — пожал плечами ангел. — У меня есть время, поворчу и на следующий год. А пока, до рассвета, хочу услышать об императорской армии, о кампании, о Батисте, о том, как ты жил.

Собран жестом пригласил ангела сесть и принялся откупоривать палестинское вино, однако бутылка была влажная, запотевшая.

— Полагаю, бокалы ты не прихватил? — спросил юноша ангела.

— В первый раз мы оба пили из горлышка, помнишь?

— Помню.

Собран наконец вынул пробку и передал бутыль ангелу. Тот отпил и вернул ее виноделу. Напиток оказался очень сухим, но при этом ароматным, крепким и навевал воспоминания. Его сила, до того скрытая, трогала душу подобно самой памяти. Однако Собран в нем ничего не узнал: ни памятного лета, ни чувства родных просторов. Помнил только влажный след на горлышке бутылки — след от губ ангела.

— Я исповедался, — сказал он, — признался в грехах отцу Леси, а значит, и Богу. Есть вещи, которые я не могу раскрыть Селесте и о которых не стану говорить тебе. Но скажу так: я видел то, что показал ты. Так я думаю. Когда бросал деньги в горшок у кровати русской женщины, то заметил там высохшие груши и мертвых ос. И все запомнил.

— Это лишь воспоминания, не знак, Собран.

— Ты был со мной.

Зас покачал головой.

— Расскажи, что ты помнишь, важно оно для тебя или нет.

1814

VIN CAPITEUX[8]

Собрана переполняло возбуждение — о, сколько всего знает ангел! Казалось, он прочел все книги мира. О чем ни спроси — на все ответит. Главное — спрашивай. Часы ушли на расспросы о виноградарстве, а пресытившись этим знанием, Собран поинтересовался, как же и где ангел читает. В полете ли? При свете луны? Неся под мышкой очередной розовый куст? И как вообще он переносит хоть что-то на Небо? Где вообще оно, это Небо?

Ангел отвечал:

— Души отправляются прямиком туда, Собран, незамедлительно. Ангелы — создания не земные, но в чем-то похожи на зверей, как ты уже, наверное, понял. Ни мы, ни розы душами не являемся, а потому должны преодолевать путь в пространстве. Ты видел известь в воде? Какая она голубая на глубине, словно бирюза, обратившаяся в газ? Есть место, где все обваривается, сжимается, разъедается и обеззараживается, — это врата, сквозь которые тело попадает на Небеса.

— И где же они, эти врата? Где-нибудь на краю света, куда не ходит человек?

Ангел сменил тему, попросив рассказать об Антуане Лоделе, шурине Собрана, каменщике, с которым он частенько выпивает.

— Расскажи, как Леон? Как твои дочери? И как винные погреба? Ты уже начал их обустраивать?

1815

VIN BRULE[9]

Зас поведал Собрану, что пролетал над Ватерлоо во время памятного сражения.

— Когда Наполеон вошел в Париж, мне вдруг стало интересно. Я подумал, что ты примкнул к своему императору и я не найду тебя здесь.

Ангел оперся на скрещенные перед собой крылья, как крестьянин — на забор, собираясь посплетничать с соседом, и оттого потерял всю поэтичность образа.

Каково же, спросил Собран, было наблюдать битву с высоты птичьего полета и думать, будто он, Собран, там, в гуще сражения?

— Я бы не смог нырнуть вниз, дабы спасти тебя, я не метался взад-вперед, словно голубь, завидевший ползущую к его гнезду змею. Нет, я был слишком высоко и видел лишь, как палят пушки. Дым расходился подобно разводам белой краски — простыми линиями, изгибами, похожими на литеры латиницы. Грохот доносился до меня много позднее, чем я успевал увидеть дым — эту работу незримого каллиграфа, выводящего узоры на зеленой бумаге.

Собран спросил, что понял Зас из увиденного, заметил ли поражение Наполеона.

— Заметил, хоть и не сразу. Я наблюдал за самою битвой. Это была вторая величайшая кампания на моей памяти — со времен последнего сражения на Небесах. Та проходила сразу в нескольких плоскостях, сильно затянулась, но окончилась чрезвычайно быстро. По сравнению с ней битва при Ватерлоо смотрелась как-то статично. По крайней мере сверху. Я не мог спуститься ниже — меня бы заметили, однако представляю, какая там была резня.

Умолкнув, ангел посмотрел на Собрана Тот пожал плечами и вдруг понял, каким неучтивым и даже обескураживающим получился этот жест.

— Присоединяться к Наполеону я и не думал, моя жизнь — тут. С погребами трудности, бондарь ждет нашей указки начинать работу, как будто вести из Парижа повлияют на урожай. По округе прошел слух, будто я отправляюсь за императором, ведь я, в конце концов, не заплатил откупа и не получал увольнения. Можно было подумать, что меня сочтут дезертиром, однако люди предпочли вспомнить, как я остался с Наполеоном, когда он двинулся на Лейпциг. Не просто покинул пределы России и побрел с остатками армии дальше, но именно двинулся. Я должен был вернуться, страной правили Бурбоны, а граф Арман единственный мог исполнить волю Батиста и ввести меня во владение собственностью Кальмана. Отец Леси так и сказал. Не вернись я домой — оскорбил бы графа.

Зас молчал.

— Я бы пошел в числе первой тысячи, встал под знамя, реющее над палубой передовых кораблей императора. Однако солдат из меня неважный, и с битвой у Лутцена военная стезя для меня окончилась, — Собран покачал головой, — Нет, все это пустые отговорки, и нет мне прощения. Я думал только о своей шкуре.

Зас молчал.

— Наполеон вновь отречется от престола, англичане захватят его и отправят куда-нибудь далеко-далеко. — Собран помолчал. — Послушай, а ты можешь навестить его, найти, где бы он ни был? Меня бы это утешило. Считай, что я прошу тебя об одолжении.

— От себя мне нечего сказать Наполеону, — покачал головой Зас. — Я могу лишь передать ему приветствие, просьбу о прощении или какие-нибудь пожелания от канонира его великой армии.

1816

LE BROYAGE[10]

Дом спал. Собран пригласил ангела войти посмотреть на новорожденного сына. К тому же на улице шел дождь, и винодел замерз. Со свечой в руке он подвел гостя к колыбельке. Сердце бешено колотилось, да так громко, что Собран боялся не услышать, если Селеста начнет ворочаться в постели и вдруг проснется.

Ангел согнулся, слегка разведя в стороны кончики крыльев: левый чуть не сбил кувшин с водой, а правый аж выглянул в дверной проем. Стоя неподвижно, будто обсыхающая цапля под деревом у реки, Зас восхищенно разглядывал младенца. Затем из-под руки посмотрел назад, на Селесту — на ее плечо в ямочках, на длинную косу. Потом выпрямился и, сложив крылья, покинул спальню.

Спускаясь по узенькой лестнице, Собран слышал, как крылья чиркнули по штукатурке стен, и побоялся: не запаниковал бы ангел, подобно птице, влетевшей в дом и не могущей выбраться. Однако на кухне юноша обернулся и увидел на лице гостя радостное любопытство.

Затеплив очаг, Собран поставил на огонь чайник и, засветив еще одну свечу, подумал было предложить ангелу сесть, но… не мог сообразить куда, не посадишь же его на стул или в материнское кресло-качалку.

— Ангелы в гостях сидят? — спросил он, чуть помявшись, и с удивлением увидел, как ангел садится в кресло-качалку. Крылья он сложил так, что стал похож на стервятника. Оттолкнувшись оконечностями крыльев, гость стал раскачиваться в кресле, — Я заварю мамин чай, какой она готовит при простуде, — сказал Собран. — Выпьешь чего-нибудь?

— Чаю.

Пытаясь унять волнение, Собран зажег от свечи лампу, наполнив кухню светом. Взглянул на ангела. Кожа у него оказалась гладкая, белая, даже губы не были алыми, а смотрелись как уста мраморной статуи, окропленные вином. Однако Зас не был статуей — на щеке у ангела пульсировала жилка, и с каждым ударом сердца по лицу словно бы пробегала тень перемены, как бывает, когда над лугом проносятся тучи и каждый проблеск солнца кажется новым и удивительным. Мозоли на ладонях розовели подобно соскам юной девы, еще не кормившей грудью.

Любопытство, с которым Собран его разглядывал, позабавило ангела. Он повернул лицо к свету, и юноша подошел ближе.

— Человеческий глаз несовершенен, — произнес ангел. — Ты ведь до сих пор меня толком и не рассмотрел. Поднеси лампу ближе.

Глаза у Заса были синие. Ангел сидел свободно, открыто и при этом без намека на приземленность — сколько Собран ни смотрел на него, обыденности так и не заметил.

— Твое лицо постоянно меняется, над ним будто бы облака проносятся, — заметил винодел.

Подумав, Зас ответил: люди — их тела — служат домом для других тварей. Не паразитов, нет (хотя и такое случается), но для флора. Тот же флор делает желтое вино желтым. Люди — колонии, говорил Зас, они подвержены воздействию времени, в них легко проникнуть. Ангелы же неуязвимы; некоторые даже походят на болванов, как броня, заключенная в броню.

Такая критика от небожителя взволновала Собрана. Заметив это, Зас сказал:

— Я говорю, что ангелы невосприимчивы ни к чему. Они просто делают свое дело, ни больше ни меньше.

— В угоду Богу?

— Мне неведомо, что угодно Богу, Собран.

Юноша чихнул, и ангел посоветовал ему заварить какого-нибудь снадобья. Тогда Собран поискал сушеных трав, сложил в горшочек и залил кипятком. Потом подвинул свой стул к очагу.

— А лицо у меня изменяется, должно быть, от этого, — сказал Зас, поднимая руку и указывая на знак у себя на ребрах.

Рубашки он не носил, да и какая рубашка с крыльями-то! Знак на боку напоминал скорее татуировку, чем клеймо, — четкий цветной рисунок: две пересекающиеся искривленные линии, алая поверх аквамариновой. Долго на них Собран смотреть не смог, отвернулся. Что-то в этом знаке напугало его.

Юноша налил чаю в кружку и передал Засу, предупредив: «Осторожно — горячий!» — но ангел уже сделал большой глоток обжигающего напитка. И ничего.

— На вкус как сухая трава, — произнес гость.

Указав на знак, Собран спросил, что он означает. Зас только покачал головой и в следующую секунду поступил совсем не по-ангельски — прикусил губу, словно опасаясь сболтнуть лишнего.

— Я помечен или, скорее, подписан. Я договор. Думаю, все, что я ни делаю, соответствует оговоренным в нем условиям. Они гласят: «Зас может быть свободен». Не «будет свободен», не «освобождается», а «может быть свободен». Я договор, подписанный главами двух сторон. — Ангел поведал, что он неприкасаем, и у него было много времени подумать о подписях, но это ничего не дало. Говорил он робко, в голосе сквозили нотки безумия, тревоги. Потом Зас некоторое время молча попивал чай, словно скрывая лицо за дымкой пара. — Один мой друг, монах и пчеловод, давно покинувший земную юдоль, говорил о подписях… — Зас помолчал, пытаясь подобрать замену точным словам монаха, который говорил на гаэльском. — Так вот, мой друг сказал, что этот договор — нечто большее чем прихоть. Да, так он и говорил — мягко и в то же время упрекая меня, дабы я, «любопытное создание», как он назвал меня, не относился к соглашению как к чьей-то прихоти. Если верить моему другу, я своими поступками заполняю единственную брешь меж двух сторон, не оскверненную еще пророчеством, политикой и жесткими законами.

Из-за простуды голова у Собрана будто налилась свинцом, только сердце скакало, словно верный пес, радуясь возвращению хозяина.

— Разве Бог не продумал все заранее, до самого конца? — спросил юноша.

— То есть все, что я мог бы предпринять в своей свободе? Господу ведомо обо всех свершениях Господа.

— Хочешь сказать, — нахмурился Собран, — что Всевышний может изменить задуманное?

— Коли тебе угодно цепляться за мои речи подобно законнику, — едва заметно улыбнулся Зас, — отвечу: Ему ведомо все, чему Он позволит произойти.

Собран задрожал, но не от страха.

— Зас, — впервые обратился он к ангелу по имели, — получается, что если твой друг был прав в своих мыслях, то твои поступки могут изменить обещания Господа?

Зас покачал головой:

— Как? Мои цели невинны. Прошли тысячи лет с того дня, как я в последний раз ловил рукою клинок меча, — ничего хорошего тогда не вышло. Я свободен, однако по условию договора Бог разделяет мою боль. Потому я стараюсь ее не испытывать.

— Скажи, я причинял тебе боль, не являясь на встречи в те годы?

Взглянув на Собрана, Зас признал:

— В какой-то мере.

Брови Собрана поползли вверх, и ангел поспешил объяснить:

— Вот теперь ты полагаешь, будто в силах повлиять на исход дела. Однако вы, смертные, склонны к ложному мышлению, ведь вы не ожидаете покинуть этот мир, пока дышите, или — в глубокой старости — пока точно его не покинете, словно переспевший боб-стручок. Мой друг-монах в начале знакомства сидел, прощаясь с миром. Худой старик с жиденькой шевелюрой, он повторял: «Зимой я уйду». «Я», говорил он, «я». Так, скромный вначале, он пропитался жестокой самоуверенностью мира и перестал верить, будто когда-либо его покинет.

Собран смотрел на ангела, как тот говорит с тихой страстью в голосе. Голова болела, и юноше стало казаться, будто он медленно погружается в теплую воду.

— Я могу изменить твою жизнь, — проговорил он, — а ты мог бы повлиять на замысел Бога.

— Ты не понимаешь, о чем я, и говоришь об отсрочке. Зачем вообще менять замысел Божий? Бог справедлив и милосерден. Время же длится достаточно. Может быть, и вино, которому на созревание потребна тысяча веков. Все имеет свой срок. Миру ни к чему продление жизни, и не тебе изменять мой путь.

— Похоже, у меня лихорадка.

Встав из кресла, Зас дотронулся до лба юноши.

— Иди в постель, отдыхай.

Собран послушался.

— Я вылью остатки чая и все вымою, чтобы никто не догадался о моем ночном визите, — сказал ангел, собирая посуду.

Остановившись у подножия лестницы, Собран окликнул ангела. Тот обернулся, похожий на темный силуэт в кухонном дверном проеме.

— А что, если я заболею и умру? — спросил юноша.

Ничего не сказав, ангел вышел из дома.

Уже закутываясь в плед на кровати подле Селесты, Собран понял, какой глупый вопрос задал: случись ему умереть, Зас найдет его на Небесах.

И в ту же ночь ему снился сон: ангел ищет его в райских кущах, а сам Собран подглядывает за ним из-за вишневого дерева.

Дожди пролились вовремя, затем пришла мягкая погода; виноград не спеша созревал, вбирая в себя все блага лета. Через день после сбора урожая снова прошли дожди и наступили холода. Они проникли даже в бродильню, и вино вызревало медленно.

Следующей зимой, разливая вино из бочки по бутылкам, винодел, его жена и брат поняли, что напиток удался на славу.

Днем позже после розлива они обедали хлебом и сыром в бродильне, сидя на прессе и поставив между собой кувшин с вином.

— Когда девочки подрастут, отправим их подрезать лозу, — говорила Селеста. — Так виноград будет созревать дольше, и вино выйдет лучше.

Она ногой покачала колыбель, в которой спал укутанный в одеяльца и платки маленький Батист. Дочери в это время бегали по двору в деревянных башмачках и лепили снеговика.

— Отец, — вставил свое Леон, — говорил, все дело в плодах.

— Нам понадобится отдельный чан, чтобы давить виноград с южного склона. — Собран догадался, к чему клонит брат. — Но наша бродильня его не вместит.

— Холод, — сказала Селеста, — нам будто сам Бог ниспослал.

— Самим его не вызвать, — вклинился Леон.

Еще он сказал, что слишком много времени ушло на возню с урожаем Кальманова виноградника. О нем, конечно, тоже надлежит заботиться, однако лучше его продать и всецело заняться собственным южным склоном. С какой стати Собран заговорил о совмещении отжима винограда Жодо и Кальмана? Это все равно что мешать вино с водой, и чести покойному другу не сделает.

— Вина получится больше. Если уж мы взялись за его производство, то делать должны много. Затем мы и строим погреб — будем давить ягоды с обоих участков.

Леон взял в руки кувшин — вино в сосуде блеснуло на свету.

— Тогда не говори о качестве. А качество — вот оно, вот он, туман, который, расступаясь, открывает гору на нашем пути. Ты ведь не собираешься осквернять наше вино вином Кальмана?

Селеста рассмеялась. Сняв на время платок, она распустила волосы и движением головы разметала их по плечам, чтобы было теплее. Леон посмотрел на нее в смущении.

— Леон, — обратилась Селеста к мужу, глядя тем временем на его брата, — только хочет сказать, что усилием воли нам не повторить того, что сотворила один раз судьба.

Внезапное согласие между женой и братом разозлило Собрана.

— Думаете, нам самим не повторить того, что подарила судьба?

— Такое вино получается у того, кому сопутствует удача, либо у того, кто располагает достаточным количеством рабочих рук, — сказал Леон, — А смешав свой урожай с урожаем участка Кальмана, мы свою удачу спугнем.

Собран возразил: мол, вино у Кальмана доброе, и все им по силам. Надо только приобщить к делу зятя, каменщика Антуана Лоделя. Тот выложит для них новый каменный чан, в котором сок будет бродить медленнее.

— Долой дерево!

Идея мужа пришлась Селесте по душе. Она взяла Собрана за руку и сладким голосом обратилась к Леону:

— Возможно, мы сами недостаточно хороши для хорошего вина. И вспомни, Батист каждый год продавал виноград в Вюйи, но ни разу выручка не покрыла расходов.

— Что ж, мы могли бы обзавестись чаном по стоимости камня, — уступил Леон, — Но… мы все-таки пытаемся перехитрить судьбу. Что, если дожди пройдут в августе, а не в июле?

Вбежала Николетта и протянула к матери покрасневшие на холоде кулачки.

Собран возразил брату: случается то, чему они сами позволяют случаться. Однажды шато сменит владельца — придет человек, выросший не в Вюйи. Разве граф Арман не представил наследницей свою племянницу? Парижанку, монастырскую воспитанницу, которая весной должна приехать в имение с больным мужем. Раз так, то следует преподнести им в дар дюжину бутылок нового вина. Да, именно так, уверенно говорил Собран.

— Твоя взяла, братец, будем надрываться, ничего не тратя, добиваясь лучшего, — сдался Леон, словно намекая, что раз уж брат решил чем-то заняться, то затея и яйца выеденного не стоит.

Собрану стало до слез обидно, им овладел гнев. Он уже с детства привык не соглашаться с Леоном, когда тот лез к нему с советами, предлагая нечто, недостойное называться даже несчастным самоистязанием.

Хотелось испросить совета у ангела, чтобы тот подтвердил: Собран прав, Леон — нет. Собран даже хотел помолиться, дабы вызвать Заса, но сдержал молитву, и слова остались на языке, словно бы забродили, согревая и услащая уста изнутри.

1817

VIN DE CRU[11]

Следующий год выдался тяжелым. Леон Жодо пристрастился к азартным играм и спустил на них свою долю виноградника. Денег у Собрана не хватало, чтобы выплатить за него долг. Леон клялся работать на брата до конца жизни бесплатно.

— Своим господином ты меня не сделаешь. А я не дам тебе повода затаить на меня справедливую злобу, — говорил Собран, — Нет, просто сгинь из этого дома, добывай себе пропитание сам и не возвращайся, пока не отвыкнешь от карт, петушиных боев и прочего.

Как-то ранней темной тихой весенней ночью Собран и Селеста разошлись по разным уголкам дома, дабы собрать самое дорогое, чем они могли бы пожертвовать. Селеста выбрала новенький дубовый комод, так и не использованные запасы льна, лучший фарфор, оловянную посуду и немного драгоценностей (приданое от тетушки Аньес). Этого было достаточно.

Собран же отрывал от сердца ружья, материнский мозаичный письменный стол, свои книги и дедову лютню. Этого было недостаточно.

Тогда Собран сел за стол у окна спальни и сквозь открытые ставни посмотрел на холм, за которым скрывалась вторая часть его виноградника. Ее он не заработал, не унаследовал, но приобрел по трагичной случайности, однако любил больше отцовского надела и ни за что бы с ней не расстался.

Он посмотрел на Эме — старая собака с отвисшими нижними веками ответила внимательным взглядом, готовая подняться по команде.

Поднявшись из-за стола, винодел подошел к изголовью кровати, встал на сундук и снял с нити на потолочной балке одно перо. С ним вернулся к столу и поднес перо к свече. Пламя с готовностью подалось вперед, но перо не загорелось, не задымилось и не скукожилось. «Вот и удача», — решил Собран.

А через четыре дня пришло известие о новом убийстве.

Аврора де Вальде увидела в окно толпу мужчин во внутреннем дворике нового крыла шато. Зрелище привычное, только вот не было собак и не было ружей в руках у людей. Стояла весна — значит, они шли не на охоту; кто-то служил графу, кто явился из Алуза, из деревни, с ферм, с виноградников по эту сторону реки.

Аврора смотрела на мужчин в окно поверх головы служанки, которая в это время застегивала на госпоже утренний халат, чтобы скрыть раздутый беременностью живот. Сама девушка к дому Вюйи не принадлежала, а потому понятия не имела о происходящем. Аврора видела, как муж вслед за графом присоединился к толпе. Надев не по размеру большую шинель, Поль шагал, сильно запрокинув голову, ибо так ему было легче дышать. Внимание Авроры сосредоточилось на одном только супруге, и внезапно будущее открылось перед ней с кристальной ясностью: Поль болен и вскоре покинет ее.

Аврора попросила Люсетту сообщить позже обо всех новостях, которые девушка узнает на кухне заутренним чаем. Девушка присела в реверансе и удалилась.

Слушая графа, люди во дворе разделились на группы. Потом посмотрели на высокого черноволосого юношу с короткой бородкой, в одежде крестьянина. Когда тот заговорил, Поль было возмутился, но дядя Арман умерил пыл зятя, прикоснувшись к лацкану его шинели. Дальше все мужчины, раскланявшись, пошли к воротам, надевая на ходу головные уборы.

Аврора дожидалась Поля в утренней комнате. Наконец он пришел, справился о самочувствии жены, присел рядом на кровать и, отдышавшись, сообщил: пропала девушка.

— Но тебе, дорогая, — добавил он, — не следует занимать этим голову.

— И все ж я буду надеяться, что ее отыщут и выяснят, что бедняжка бежала с любовником. Кстати, всегда было интересно знать: грех ли это для девицы из приличной семьи бежать из дома с любовником? Или же так: насколько велик этот грех?

— Не слышал, чтобы такие девушки сбегали из семей. Их на сносях либо выдают замуж, либо не выдают, но детей на попечение монахинь они не бросают. И супругами старых толстосумов не становятся, как на то способны испорченные особы.

Авроре вспомнились хитросплетения судьбы Коринны, героини романа мадам де Сталь[12].

Затем Поль легонечко похлопал супругу по животу, и оба рассмеялись, когда ровная округлость нарушилась пиночками изнутри.

— А где будут искать пропавшую? — поинтересовалась Аврора.

— Вдоль берега реки, в поле, в канавах и зарослях близ дороги.

Аврора вздрогнула, представив труп, спрятанный в одном из таких мест.

— Девушку, наверное, уже и не надеются найти живой? — спросила она.

— Твой дядя говорит, семь лет назад произошло нечто похожее. Пропала девушка, которую потом нашли мертвой на берегу реки.

Отвечая на вопрос, Поль рассказал то, чего жена вовсе знать не желала. Впрочем, Аврора не стала его упрекать — как всегда, она молча признала правоту мужа.

Поль сказал, что пойдет приляжет. Графу позже понадобится его помощь.

— Уладить все с судебными приставами, магистратами и кем бы там ни было.

Засим он оставил Аврору.

Люсетта доложила: пропавшую звали Мари Пеле, пятнадцати лет от роду. Она, по словам младшей сестры, имела ухажера. Кто он — неизвестно, и Мари вполне могла просто бежать из дома, а не повторить печальную судьбу Женевьевы Лизе, погибшей семь лет назад (рассказывая о подробностях, Люсетта перекрестилась).

Когда же Мари Пеле отыщут, людей отзовут с поисков выстрелом из пушки (она на крыше шато).

— Мсье Поль подожжет фитиль, — добавила служанка.

Выстрел из пушки прогремел после полудня. Женщины шато высыпали во внутренний двор, некоторые уже рыдали.

Вернувшиеся первыми мужчины принесли не труп — только известия. Дед пропавшей взревел; лицо его побагровело, а с вытянутых губ прозрачной нитью стала падать слюна. Младшие родственники еле сдерживали старика.

Разгорелся спор: женщины требовали отнести тело Мари домой к матери и там омыть. Мужчины возражали: граф, судебные приставы, магистраты должны прежде осмотреть тело, дабы узнать, кто убил девушку. Час смерти бедняжки давно миновал, спорили женщины, и давно уже покоится под могильной плитой Женевьева Лизе, тогда как убийца ее все еще не найден.

Аврора поначалу только смотрела на происходящее из тени, прячась за массивной дверью, ведущей в главный зал шато. Но когда Поль велел подать лошадь, она вышла во двор. Неуклюжую беременную женщину не заметил никто, даже собственный муж.

— Поль! — окликнула супруга Аврора.

Юноша с короткой бородкой помчался ей наперерез через весь двор.

— Мадам, не потревожьте лошадь! — быстро проговорил он, затем обратился к графу, только не «ваша честь» или «ваша светлость», а просто «Вюйи», добавив потом «господин».

Желания Полю было не занимать, да силы подкачали — он никак не мог забраться в седло.

— Поль! — позвал граф. — Подойди, ты нужен мне.

И Полю, намеревавшемуся привести в имение магистрата, пришлось оставаться в имении — успокаивать женщин.

— Простите, мадам, — извинился тем временем юноша, отпуская руку Авроры, — Я решил, что вам грозит опасность.

— Не будь здесь такой суматохи, — отвечала Аврора, — и если бы кто-то утихомирил людей, лошадь бы так не нервничала.

Подошел граф.

— Аврора, ты обычно помогаешь мне, но в твоем нынешнем положении да при желании Поля внести посильную мужскую лепту…

— Я только вышла во двор остановить Поля, чтобы он не вздумал ехать верхом.

Граф взял племянницу за руки; вдвоем они простояли так какое-то время в центре водоворота истерии, в который превратился внутренний двор.

— Жодо, — обратился наконец граф к юноше, — ты умеешь держаться в седле?

— Нет, вам лучше бы отправить за магистратом конюха.

— Мне угодно отправить человека с головой на плечах.

— Уверен, магистрат сам достаточно умен и не станет искать знаний в яме с сеном и конскими притираниями.

— Делай, как тебе сказано, — велел граф, нисколько не оскорбленный.

Юноша подчинился. Деревянные башмаки не влезали в стремя, и парень одолжил у одного из слуг графа сапоги. Взобрался в седло, явно подражая виденным где-то кавалеристам, и осторожно выехал за ворота.

Только тогда граф сказал племяннице ступать в дом.

Следующим утром Аврора обнаружила дядю в библиотеке — граф с секретарем готовили копию ответов на вопросы, оставленные магистратом. Секретарь присыпал чернила на бумаге песком, а Аврора заменила догоревшие свечи новыми.

— Боюсь, я отправлюсь в могилу, так и не выяснив, кто убийца, — пожаловался дядя Арман. — А правду мне сообщит только сам Господь Бог уже на том свете. Поль еще спит?

— Кашель у него усилился. Когда я уходила, Поля временами прямо-таки скручивало. Для тебя я велела слугам приготовить завтрак — с мясом.

Граф раскрыл объятия, и Аврора подошла к дяде, положила ему голову на плечо, а он поцеловал племянницу в волосы.

— Я посещу похороны той девушки, — сказала Аврора.

— Мы все должны их посетить.

— Дядя, а кто был тот юноша, который задержал меня?

— Собран Жодо. Владелец виноградников на холме возле дороги в Алуз. Служил канониром в армии Наполеона, прошел зимнюю Москву. Жена у него просто красавица: светлоглазая, с золотыми локонами, вылитая русалка.

— Он важный человек в Алузе?

Граф заглянул Авроре в лицо.

— Он что, не понравился тебе, Аврора? Значит, ты вся в матушку. Она, пока вынашивала тебя, тоже могла невзлюбить кого угодно, вот просто так, с первого взгляда. Зато потом, когда молоко у нее закончилось, многих бывших «подозрительных» людей она называла даже «добрыми друзьями».

— Уверена, я не паду так низко, чтобы его невзлюбить.

— До чего же ты надменна! Жодо обучен писать и читать, в своем лучшем платье он легко сойдет за местного состоятельного господина. Вот почему я просто обязан был обзавестись подходящей для себя компанией: вызвал сюда Поля, тебя и своих охотников.

— Но он нравится тебе, — обвинительным тоном произнесла Аврора.

— Собран Жодо остер на язык, своенравен… Почти как я сам.

1818

VIN DE CLERC[13]

На встречу с ангелом Собран принес бокалы и бутылку того вина, что они пили в первую ночь знакомства.

— Оно, конечно, еще не старое, — сказал винодел, — но давай посмотрим, как напиток держится.

Ночь была тепла.

Они выпили, потом молча глядели на Дом, на стенах которого, будто звезды, белели цветы.

— Вижу, погреб еще не готов, — заметил Зас.

— Год выдался плохой. Полный зла, — Собран поставил бокал на плоский пограничный камень. Близким винодел сказал, что притащил его сюда, дабы отметить старую границу между семейным виноградником и виноградником Кальмана. (Для Селесты камень стал чем-то вроде могильного памятника Батисту, и она посадила возле него бархатцы.) Собран достал из-за пазухи связку из трех перьев и протянул их ангелу. — Ты, похоже, линяешь.

Зас присоединил перья к своей ноше: бутылке турецкого белого вина и розовому кусту в извести, завернутому в промасленную ткань.

— Ты обронил эти перья в первую ночь, когда тебя унес вихрь, — пояснил Собран.

— A-а, — отвечал Зас.

1819

VIN DE VEILLE[14]

Дары Заса, нетронутые, всю ночь простояли в узловатых корнях вишневого дерева.

Светало. Было прохладно.

Собран до самого рассвета пролежал на склоне холма в объятиях ангела. Четыре месяца назад умерла его дочь, восьмилетняя Николетта.

Собрану почти нечего было поведать Засу, разве что о том, как у детей началась лихорадка, как кожа у них покрылась сыпью и как сам винодел с женой испугались за малютку Батиста, как опасно близко была к болезни Селеста, вымотанная и истощенная кормлением и уходом за младенцем.

Сестра Собрана, Софи, приходила помогать — ее собственные дети уже переболели. В один день Николетте вроде как стало лучше, и они с Сабиной даже поели, сев на кровати, о чем-то болтали. Потом Сабина громко позвала родителей (у Собрана от ее крика кровь застыла в жилах; взбегая по лестнице, он чувствовал, как подгибаются ноги). Посиневшая Николетта лежала на кровати. «Она просто умерла, — сказала тогда Сабина. — Резко вздохнула и опрокинулась».

— Господи, нет! — вскричала Селеста, хоть и понимала, что спасать ребенка уже поздно.

Когда Зас прилетел на встречу, он все понял без слов — Собран не успел и слова вымолвить, как ангел подхватил его на руки, и оба опустились на землю.

На похоронах и после друзья, встречая Собрана, клали руки ему на плечи. Те, кто утратил своих детей, хорошо понимали, каково ему. И сам Собран поддерживал Селесту — по ночам, когда жена, плача, кормила малыша, в саду, где она стояла, сжимая и разжимая кулаки в безмолвном горе, глядя, как Сабина кормит цыплят: опустошив горшочек с кормом и застыв на месте, будто статуя, безмолвное воплощение тишины, их выжившая дочь смотрела на птенцов. Она низко опускала голову, так что становились видны шейные позвонки, а Собран, видя жену и ребенка неподвижными, заводил супругу домой, боясь, как бы дочь не заметила отчаяние матери.

Батист же хныкал, требуя вторую сестру, думал, будто родители спрятали ее от него, как прячут некоторые вещи, с которыми ему еще не дозволено играть.

Весь дом погрузился в печаль.

Друзья приносили Собрану бренди, выпивали с ним, обнимали его, однако ничьи объятия не могли унести страдающего отца прочь.

Объятия же Заса были крепки и нежны, свежи, будто река по весне. Ангел держал Собрана уверенно и терпеливо, пока тот рыдал у него на руках.

Горе словно притупилось, столкнувшись с телом Заса. Человек и ангел долго лежали неподвижно, в полной тишине, пока внизу не проехала повозка. Возница придержал лошадь, встал на козлах, присмотрелся — не обманули ли его глаза, правда ли он видел мужчину в объятиях ангела? А убедившись, задрожал, рухнул на место и погнал лошадь, будто за ним гнались все волки Бургундии.

— Твой сосед? — спросил Зас.

— Да, Жюль Лизе. Надеюсь, он решит, будто ему все привиделось.

— Твои домашние скоро проснутся. Нам обоим пора идти.

Глядя, как по дороге удаляется повозка соседа, Собран проговорил:

— Уходя на ночь по делам, я всегда возвращался с подарками, и девочки встречали меня криками: «Папа! Папа!» Они подпрыгивали на месте. Николетта была ниже ростом, но казалась тяжелее. Сабина успевала подпрыгнуть три раза, а Николетта — один. Она приседала и словно выстреливала вверх, вот настолько. — Винодел рукой обозначил высоту, — Я пытался научить Николетту говорить саму за себя, не позволять Сабине высказывать мысли за обеих.

Винодел надолго замолчал, а потом взошло солнце, и от каждого камня на пути его лучей потянулись длинные тени.

Зас провел ладонью по лицу Собрана, будто бы осушая слезы.

— Я постоянно заботился, чтобы девочкам всего доставалось поровну, но Николетту, — голос Собрана надломился, — я любил больше.

Вспомнилось, как они с младшей дочерью строили шуточные заговоры против более сильной старшей, как он с Николеттой на плечах носился по дому за Сабиной и обе девочки визжали от восторга. Вспомнилось, как Собран часами играл с младшенькой, постепенно входя в ее жизнь, ведь после армии отец вернулся для дочери совершенно чужим человеком.

— Найди ее на Небесах, Зас, — попросил Собран. — Ради меня найди.

Ангел разомкнул объятия и развернул Собрана к себе лицом.

— Ты хоть понимаешь, о чем просишь?! — проговорил он.

— Да, я прошу рассказать, как ей у Бога, — Собран заглянул в лицо ангелу и тут же почувствовал, как рука Заса рванула его за волосы. — Я знаю, тебе это ничего не стоит. Умоляю, найди ее ради меня.

Ангел поднялся во весь рост, уронив Собрана на землю. «Так и быть», — произнес он или что-то подобное, а может, не говорил ничего, но главное, Собран понял: ангел дает согласие.

Огромные крылья захлопали, подняв тучу пыли. Слезящимися глазами Собран следил, как Зас удаляется — летит в сторону дома, а затем витками поднимается в небо навстречу восходящему солнцу.

Закрыв глаза, винодел прокашлялся, встал на ноги и, снова открыв глаза, побрел к дому. Все мысли Собрана оказались заняты одним-единственным образом: ангел, стоящий перед ним во весь рост, раскрывший могучие крылья… Это видение затмило собой прочие воспоминания о Засе, преследуя Собрана весь следующий день и в дни после него — остаток лета, осень и зиму. Стоило виноделу закрыть глаза, как он видел солнце, отраженное от сияющих перьев, видел дорожки от слез на покрытой пылью безволосой груди, два бесцветных соска, перекрещенные полосы-подпись, белые губы на белом лице и глаза — бездонные и враждебные, словно море, на которое смотришь сквозь прорубь.

Собран будто влюбился. Он не мог выкинуть из головы образ ангела, да и не хотел, устал бороться с этой болью. И ему стало за себя стыдно. Все, что он знал об ангеле до того, позабылось.

1820

QUOI-QUE-CE-SOIT[15]

Ангел сидел на пограничном камне, скрестив перед собою крылья. Сидел он столь неподвижно, что, несмотря на ясный взгляд, бледная кожа наводила на мысль о хвори.

Собран надел выходной костюм, причесался, смазав волосы маслом, принес лучшего вина, какое смог отыскать.

Ангел долго колебался и наконец принял предложенный хрустальный бокал.

— В следующий раз, того и гляди, вынесешь сюда кресла, — сказал Зас.

— Мне по душе все как есть, — покраснел Собран.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать. — Малиновый жар еще не сошел с лица Собрана. — А потому без кресел будем обходиться, пока мне не стукнет полсотни лет.

— Посади перечное дерево. Через двадцать лет оно вырастет достаточно, и ты сможешь все лето обедать за столом под его кроной с семьей и одну ночь пить вино со мной.

Селеста, погреб, дерево… Чего только не предложит мой ангел, подумал Собран. Он срезал печать с бутылки, вытащил пробку и, прижав большой палец к горлышку, придержал пену. Разлил напиток по бокалам, а бутылку наполовину врыл в землю, чтобы не упала.

Зас отпил вина и очень тихо произнес:

— Недавно я видел Николетту. Один раз. Я не спешил искать ее, чтобы новость о ней оказалась для тебя именно новостью. — Ангел помолчал. — Разумеется, это не значит, будто она счастлива и всем довольна. Она в раю, и все тут. Дочь тебя не забыла, она само терпение — будет ждать, пока не придет твой срок и пока не придет срок для Сабины. Николетта не тоскует, в ее сердце нет места для боли.

Зас говорил очень тихо и ровно.

— Не знаю, что Николетта переживает, а потому ничего тебе не скажу об этом, но сам я воспринял Небеса такими: когда Бог создал меня, даровал сознание, то я осознал славу и проникся благодарностью, ибо, благодаря Бога, я сумел отделить Его от своих чувств. А чувствовал я именно славу Господню, согласие и радость. Сердце человека устроено иначе. Детьми в утробах вы постепенно учитесь двигаться, а при родах переживаете потерю — вам нужны пища, тепло, вы хотите слышать биение сердца матери. Новорожденный чувствует сначала желание, потом предвкушение и любопытство. Человеческой душе не забыть своего первого рождения — оно соткано из потерь. Даже в раю, даже в благословении.

— Но Николетта счастлива, — нерешительно произнес Собран.

— Я уже сказал…

— Она счастлива. Пусть и не так, как ангел. — Собран пытался уяснить суть сказанного Засом.

— Я никогда не упоминал счастья, когда говорил об ангелах, — возразил Зас.

Собран пробормотал что-то в извинение, как будто ангел упрекнул его: мол, демонстрируя свою боль, винодел уничижает себя. Собрану стало стыдно, и он поблагодарил ангела за новость о дочери, за откровенность.

— Пройдет пятьдесят лет, но для твоей дочери ничего не изменится. Не проси узнавать о ней снова.

— Не стану. Спасибо за беспокойство.

— Беспокоиться стоит тебе. — Зас вздрогнул. — Чего доброго, захочешь узнать об отце, о Батисте…

— Я не знаю, куда отправить тебя за Батистом. Вдруг он в чистилище?

— Да, разумеется, — ответил Зас, не уверенно, а словно просто признавая такую возможность.

Осушив бокал, он потянулся за бутылкой, а налив себе еще вина, попросил Собрана, как обычно, рассказать о делах в семье.

Собран послушно поведал обо всем, особое внимание уделив винограднику. Кажется, Всевышний благословил этот год.

Зас почти не говорил, только слушал, изредка задавая вопросы. Весь год Собрану не хватало этих бесед, уверенных советов ангела. А сейчас между ангелом и человеком будто выросла стена.

«Он злится на меня, — думал Собран, — за мою просьбу». Тут же возникла иная мысль: «Где же его сострадание?» И еще одна: «Больше не стану ни о чем просить Заса».

Будучи человеком неблагоразумным, он спросил, не скрывает ли ангел чего. Уж больно странно Зас ведет себя. Не виной ли тому просьба навестить Николетту?

Собран наклонил бокал, и шампанское пролилось на землю, потекло по склону холма пенящимся змеистым ручейком.

— Как она выглядела, — спросил Собран, — моя Николетта?

Зас тяжело вздохнул.

— Как маленькая девочка с чудесными локонами.

Винодел хмыкнул, и ангел холодно произнес:

— Ты огорчаешь меня, Собран. Николетта играла с другими детьми. Они собирали камни, чтобы нырнуть на дно реки, протекающей по райской долине, среди зеленых трав с голубым отливом. Ни одна травинка в той долине не поедена, ибо насекомые на Небе не испытывают голода. Все всегда сыты. Дети бегали меж деревьев чуть выше реки, и были с детьми взрослые: они беседовали, читали, играли… Если хочешь знать, то кроме реки есть цветочная тропинка, буковый лес, где листья сверкают, а на ветвях сидят птицы. Есть дома из песчаника, город, в котором никто не торгует — только беседуют, занимаются музыкой. При мне даже кто-то играл на скрипке, правда не очень хорошо. Есть холмы, горы; иссиня-черное озеро — на берегу растут камыш и лилии. Если пройти сквозь небольшие заросли, потом по низине, по долине, то выйдешь к гигантскому лесу, где деревья одинаковой вышины, а дальше — берег, мангровые деревья и море… Одним словом, рай.

— Николетта, — продолжал ангел, — бегала по земле босиком. Когда я нашел ее, она смутилась, ибо прежде никогда не общалась с ангелами. Удивилась, узнав, что ее отец водит дружбу с одним из них. Впрочем, удивилась не сильно, она очень хорошо о тебе думает. Николетта уже нашла один камень и искала второй. На дне реки, говорила она, очень красиво и хорошо, но чтобы оставаться там, нужно два камня. Иногда можно увидеть, как мимо промелькнет рыбка — быстро-быстро, ведь река постоянно течет. Я помог Николетте найти второй камень, и она убежала. Твоя дочь, Собран, очень счастлива.

Винодел спрятал лицо в ладони.

— Так ли тебе надо было это узнать? Точно ли ты хотел знать больше, чем я тебе сообщил? — спросил ангел.

— Да. Да, всегда лучше знать больше.

— Да поможет тебе Господь, — с чувством произнес ангел.

Они долго сидели в молчании, затем Зас поблагодарил за вино и сказал Собрану, что пора бы ему возвращаться домой.

Собран нехотя поднялся на ноги. Протянул руку ангелу — тот пожал ее, а Собран поцеловал Заса в обе щеки. Ангел изумленно раскрыл рот.

— Тебе больно? — спросил Собран.

— Да, — ответил ангел, и тогда Собран, повинуясь порыву, упал на колени, развел руками крылья и дотронулся до ужасной раны на теле Заса.

Ангел резко свел крылья, так что Собран отдернул руки, отпрянул. В ужасе винодел чуть не потерял сознание.

— Из-за меня, — произнес Собран, — ты нарушил закон. Кто наказал тебя?

— Никто. Меня ранил другой ангел — кто же еще?

— Но ты совершенно свободен.

— Тот ангел решил, что это не дает мне права доносить вести от живых к мертвым и обратно. Не думай, будто все мы исключительно покорны.

— Прости.

— Полноте, довольно раскаяний. Однако подобной просьбы, Собран, я более выполнять не стану, ибо напуган.

— Твоя рана заживет?

— Да.

— Я чем-то могу помочь?

— Сейчас — иди спать.

Какое-то время они молча смотрели друг другу в лицо, затем Собран развернулся и зашагал к дому. В спальне он сел за стол у окна и стал смотреть на ангела — тот просидел под вишней до рассвета. Но вот взошло солнце, задул ветерок, и Зас поднялся на ноги, помогая себе крыльями. Взлетел и, проносясь над домом, слегка задел крышу.

Селеста проснулась.

— Что это было? — спросила она.

Собран закрыл ставни.

— Ничего, дорогая, просто ветер, — ответил он, — С добрым утром тебя.

Неделей позже Собран выпивал с дружками в Алузе и подслушал один разговор: старая Анна Ватье собирала на окраине леса хворост и заметила под кустом спящего ангела. Приняв его поначалу за украденную из церкви статую, потыкала в него клюкой, а когда ангел проснулся и посмотрел на старуху, та в ужасе бросилась наутек. Вернулась с двумя внучатыми племянниками, однако нашла только хворост, заботливо собранный в вязанку.

Компания выслушала рассказ с интересом, а потом Кристоф Лизе вспомнил, как год назад его кузен Жюль видел двух обнимающихся ангелов на южном склоне холма Жодо. Тут уж все рассмеялись, а зять Собрана, Антуан, заметил:

— Так вот отчего у тебя, Собран, такой хороший урожай в этом году! За твою удачу!

— Да старик Жюль просто спятил! — вставил кто-то, но Собран тут же вступился за репутацию соседа, сказав, что подобное случается в жизни с каждым.

— А потому, — говорил Собран, — может, он и не спятил вовсе.

Все уставились в свои кружки. Никто не смел возразить Собрану — тому, как он смягчал чью-то сумасшедшинку, особенно после того, что странности стали водиться за Селестой.

1821

VIN D’UNE NUIT[16]

Нет, говорил Зас, все верно. Он и впрямь на какое-то время обессилел и не мог лететь домой, а когда его, как какое-нибудь раненое животное, обнаружила Анна Ватье, ему пришлось на остатке сил добраться до лесной чащи где-то на севере Испании. Передохнув там, ангел отправился на постой к другу. Да, это была новость для Собрана: оказывается, у его ангела есть друг, точнее, подруга, к которой он наведывается чаще одного раза в год. Зовут ее Афара — богатая вдова средних лет из Дамаска, образованная, воспитанная, но не ведущая такого хозяйства, каким, например, наделен Собран.

— То белое вино — подарок от нее тебе. Афара кое-что знает о твоих делах. Почему бы нет? Эта женщина старше тебя, и если я чего-то в тебе не разумею, то обращаюсь за советом к ней.

Поначалу Собран не поверил словам Заса. Как так, какая-то женщина с Востока советует ангелу, что бы такое подсказать виноделу Собрану?! Мужчина ощутил укол ревности.

— Это она выходила тебя? — спросил Собран.

— Афара дала мне приют. Дом у нее очень тихий, и там имеется место, куда хозяйка никогда не пускает слуг, — библиотека и прилегающий к ней сад на крыше. Чудный сад: фиги, фонтан, жасмин, пионы в горшочках… У нас с Афарой крепкая дружба, особенно сейчас — с тех пор, как она пятнадцать лет назад отреклась от ислама.

Собран отвернулся и прихлопнул сверчка. Одно насекомое умолкло, но оказалось, что в винограднике их поет множество.

— Я и представить не мог, — заговорил Собран, — что ты окажешься столь беспечен и охоч до общения.

— Думал, я посвящаю себя исключительно собиранию роз и одному-единственному другу раз в столетие? Будто какой-нибудь одомашненный бессмертный зверь?

— Я думал, что все время без меня ты проводишь с другими бессмертными.

Зас издал тихий утвердительный звук.

— Я живу свободно… а что бы делал ты, окажись у тебя в распоряжении мой жизненный срок? — осведомился ангел.

— Творил бы добро.

Зас некоторое время молчал, затем спросил:

— Разве не сделал я тебе добра?

Кровь ударила в голову Собрану. Он придвинулся ближе к ангелу и схватил его за предплечья.

— Прости, — просил винодел, — я завидую.

— Знаю, — ответил ангел.

Собран взял его за кисть руки, поднес ее к губам и поцеловал.

— Ты мой самый любимый друг.

Внезапное признание взволновало ангела. Он отнял руку от губ Собрана и, дабы вернуть все на свои места, спросил, как дела в семье винодела.

Собрану было интересно, каким видит его ангел. Он подошел к зеркалу и внимательно к себе присмотрелся: смуглое красивое лицо со шрамами, густые каштановые волосы с редкой проседью. С праздника летнего солнцестояния прошла неделя, и в глазах винодела все еще виднелись одновременно веселье и усталость.

Чтобы облегчить душу, Собран пошел в церковь, но там страсть полыхнула в нем, встав огненной стеной между человеком и Богородицей, чье изваяние словно дремало за барьером из тонких длинных свечей. Год назад Собран пытался говорить с Господом напрямую — столько всего накопилось в душе, чего не расскажешь священнику. Сегодня же он хотел просить Всевышнего о милости — простить за запретную страсть, за несовершенство духа. Молитвы не вышло — мешало воспоминание, как он пролежал всю ночь в объятиях Заса. С Собрана тогда будто содрали кожу, и эти объятия успокоили боль, подобно перевязке, умащению маслом или бальзамом. В мыслях винодел опять обнимал ангела, ощущая телом бессмертную плоть, и чувствовал, словно готов целовать уста, произносившие столь мудрые речи.

Собран не сумел проронить ни слова молитвы. Не смог выкрикнуть: «Боже мой, помоги!» Он не чувствовал ни стыда, ни страха. Напротив, страсть горела в нем триумфальным огнем. Зас прекрасен — не любить его просто нельзя, и таким его создал Бог. Он же наделил ангела мудростью.

«Что делать? — вопрошал Собран, смеясь и мысленно посылая в небо волны страсти, будто они были дымом от жертвенного костра. — Пожни, Господи, плоды Твоего великого творения».

1822

VIN TROUBLE[17]

Для встречи с ангелом Собран надел все самое лучшее. Сорочку застегивать не стал, будто желая дать прохлады разгоряченному работой телу. Однако он был чист и свеж, а ночной воздух приятно обволакивал кожу. Собран не стал надевать башмаков, и босым ступням было чуть больно ступать по земле.

Зас принес бутылку «Сен-Сафорин», Собран — две бутылки лучшего вина из второго урожая Жодо-Кальман.

— Ангелы не пьянеют, — произнес Зас, глядя на подарок, — Однако я уже говорил об этом.

— Ну тогда смотри, как пьянею я, — ответил Собран, излучая уверенность. Открыв бутылку, он уселся на землю и уперся спиной в пограничный камень. — У меня к тебе одно дело, Зас.

— Мне нравится, как ты всегда умеешь найти мне применение, — улыбнулся ангел.

Собран отпил вина и пристально посмотрел на Заса, жадно вбирая глазами свет — уже одно это было для него наслаждением. Как же прекрасен ангел! Ни возбуждения, ни волнения Собран не испытывал, он словно грелся на солнышке утром, привалившись спиной к каменной стене.

— Смотрю, мы снова пьем из горлышка, — заметил Зас.

Собран отпил еще вина и кивнул. Поднялся на ноги, отставил бутылку на камень. Подошел к ангелу, присел перед ним на корточки и, взяв за запястья, поцеловал в губы.

От изумления ангел раскрыл рот. Отвернулся. Теперь Собрану оставалось только вдыхать морозную свежесть волос Заса.

Ангел покачал головой, а Собран припал губами к его шее, ощущая биение живчика.

— Меня переполняет счастье, обними меня, — говорил винодел. — Я люблю тебя.

Зас отгородился от Собрана крылом.

— Я уважаю твою супругу, — произнес ангел без видимой уверенности. — Селесты тебе должно хватать.

Губы ангела налились цветом, перестали быть мраморно-белыми.

— Тем более, — продолжил Зас, — ты не знаешь, что делать со мной.

Но Собран все продумал заранее, пришел его черед учить ангела чувствам. Отвечая Засу, винодел запинался, ему не хватало дыхания.

— Замолчи, — умоляюще произнес ангел. — Ты нарушаешь земные законы.

— При чем здесь законы? Какая связь между ними и тем, что я чувствую? В своих чувствах я не могу ошибаться.

— Принуждение, по-твоему, это не ошибка?

— Но я хочу тебя.

— Раз в году?

— Если большего мне не дано…

Зас гневался, но в голосе его звучало сострадание:

— Я ангел…

Но тут Собран перебил его:

— Я и люблю тебя за то, что ты — ангел!

В мгновение ока Зас поднялся, расправил крылья и стал взлетать. Пыль дымовым облаком окутала Собрана.

— Не уходи! — вскричал винодел.

Схватил ангела за оконечность крыла и потянул вниз. Свободное крыло продолжало бить по воздуху, сбивая с вишен ягоды и осыпая мужчину бордовым градом. Оба повалились на землю. В душе Собрана вспыхнули одновременно стыд, триумф, решительность, удивление…

Зас поднялся на ноги, помогая себе руками и крыльями, ударил Собрана в челюсть, и винодел покатился вниз по склону холма. Остановившись, Собран выплюнул кровь и выбитый зуб, успевший вонзиться в язык. Сверху на мужчину обрушился ангел — будто ястреб, он высоко задрал крылья, словно уберегая их от когтей и зубов жертвы. Наклонившись к самому лицу Собрана, ангел прошептал:

— Слушай внимательно и запоминай. Договор гласит: «Зас может быть свободен, но Господь разделит страсти его, а Люцифер — наслаждения». Если ты сейчас ублажишь себя так, как желаешь, ты ублажишь тем самым дьявола. А я не отдам тебя ему.

Затем он выпрямился и взлетел, подняв столько пыли, что Собрана едва не погребло под ней. Винодел лежал и вслушивался в хлопанье крыльев, а завидев меж звезд одинокую тень, закрыл глаза.

Овдовевшая Аврора де Вальде, ее сын и дядя возвращались в шато Вюйи из Шаньи в сопровождении слуг, няни Поля и служанки Люсетты. До дома оставалась буквально одна миля, как вдруг граф изъявил желание повидать отца Леси. Авроре стало тревожно. С чего бы дяде исповедаться? Нежели он почувствовал приближение болезни? Неужели задумал покинуть племянницу?

Граф со слугой выбрались из экипажа и вошли во двор церкви через низкий арочный проход в стене. Аврора смотрела им вслед, и темный портал казался ей гладью озера, в котором только что сгинул близкий человек. Тогда молодая графиня стремительно выбралась из экипажа — слуга даже не успел опустить перед ней сходни! — и помогла выйти маленькому Полю. Следом за хозяйкой поспешили няня сына и неотступная Люсетта, тут же раскрывшая над головой Авроры зонтик, дабы прикрыть ее от палящих лучей солнца.

У самого входа в церковь Поль, которого мать вела за руку, высвободился и махом взбежал по ступенькам. Женщины хором закричали ему вслед: «Куда вы, мсье Поль?», «Прошу, осторожней!» и «Ты куда это побежал?!»

Аврора сразу узнала место, куда однажды приходила с родителями и дядей на пасхальное воскресенье. Поль тем временем отыскал деревянного ястреба — украшение, отвалившееся от одной из скамей. Поиграв им немного, мальчик принялся изучать отверстие в дощатом полу. А его мать заинтересовалась двумя сценами: у купели и в залитом солнцем дворике за скромным окошком-розеткой.

У чаши с водой, подняв над головами траурные платки на манер тента, две девочки разглядывали свои отражения. Одна девочка была смуглая, вторая — светлая; обе примерно одного возраста — лет по пятнадцать.

У дверей ризницы граф остановился — навстречу ему вышли отец Леси и женщина, в которой Аврора признала госпожу Жодо. Она присела перед графом в реверансе, который сама Аврора так и не сумела освоить в совершенстве, несмотря на все старания преподавателя танцев. Дядя Арман взял Селесту Жодо за руки и коротко с ней переговорил о чем-то, пока отец Леси дожидался, являя собой воплощение того, что граф называл суетливостью. Так и говорил: «Пускай отец Леси и суетлив, зато он…»

К церкви подкатила повозка, в которой сидели трое мужчин. Один, светловолосый, — должно быть, Лизе. Самый высокий, правящий повозкой, был Собран Жодо. Он сбрил бороду, и Аврора признала его только по походке. Жодо, а вслед за ним смуглый крепкий мальчишка спрыгнули на землю и направились к могиле у стены кладбища и стали выпалывать сорняки, проросшие среди цветов.

Оставшиеся в экипаже двое мужчин старательно избегали смотреть в глаза друг другу, словно поссорились.

Аврора отвернулась от окна. Сын ползал по полу возле дыры в полу и жевал кусочек бумаги, оторванный от кулька со сладостями. Получившийся шарик Поль затолкал в дырку.

Мадам Жодо стояла в одиночестве, глядя на двух девочек у купели (граф и отец Леси удалились в ризницу). Неподвижностью и странным взглядом женщина напоминала хищное животное, оценивающее другого хищника.

Одна из девочек, заслышав звуки во дворе, радостно побежала к выходу. Вторая дернулась было за ней, но Селеста Жодо окликнула ее:

— Сабина! — И не спеша двинулась вдоль скамеек к дочери. — Неужто тебе везде надо таскаться за ней?

— Ты про Алину, мама? — смутилась Сабина.

Аврора выглянула во двор, где Алина Лизе беседовала с Собраном Жодо. Мальчик-крепыш подарил ей василек; мужчина последовал его примеру: С нарочитой галантностью преподнес девочке второй цветок. Алина засмеялась, принимая оба подарка.

Стоявшая рядом с Авророй Люсетта прошептала:

— Очень занимательно, — и кивнула головой.

Сабина тем временем обратилась к матери:

— Там с Кристофом Лизе дядя Леон.

Девочка замолчала в нерешительности.

— Ну так ступай к нему, — сказала Селеста Жодо.

Девочка убежала. Из окна было видно, как она подошла к мальчику и Алине и стала им помогать. А Собран Жодо вошел в церковь и, подойдя к супруге, взял ее под руку.

Селеста сказала:

— Какая картина! Она растет красавицей!

— Да, — подтвердил Собран Жодо, вместе с женой глядя на дочь из тени церкви.

— Я говорю об Алине Лизе.

— Да, Алина тоже красивая. — Помолчав, Собран добавил: — Просто удивительно, что ты не заметила, кто со мной приехал.

— Мм?

— То есть ты заметила его?

— Почему бы тебе не сказать все прямо, Собран? Да, Леона я заметила Стало быть, ты его простил?

— Думаю, будет справедливо вновь начать доверять ему.

Мадам Жодо пожала плечами. Проследила за взглядом мужа — до дерева, растущего у могилы. Стоило улыбке исчезнуть с лица супруга, а бровям — нахмуриться, она всмотрелась внимательнее.

Аврора также проследила за его взглядом: Алина Лизе подошла к брату, поздоровалась с Леоном Жодо. Тот, кажется, поприветствовал девочку в ответ, только не посмотрел на нее саму.

Аврора отвернулась. Когда глаза привыкли к сумраку, она заметила, что Селеста Жодо ушла Собран Жодо в одиночестве подошел к алтарю, постоял некоторое время, очень пристально глядя на побитую статую, а потом повесив голову удалился, так и не преклонив колен перед Господом.

Только сейчас Аврора поняла, что держит служанку за руку, а няня Поля, хмурясь, глядит на них обеих. Осознав собственное недостойное поведение, Аврора окликнула сына, и все вместе они покинули церковь. На улице их встретили граф и отец Леси. Священник расстроился, узнав, где была Аврора.

— Графиня! Боюсь, для вас там чересчур мрачновато, — сокрушался святой отец.

Аврора заверила его, что беспокоиться не о чем. А сама постаралась не показывать почерневших перчаток.

Вышли на солнечный свет, где неотступная Люсетта поспешила раскрыть над хозяйкой зонтик.

Семейство Жодо тем временем погрузилось в коляску и поехало в одну сторону, а Кристоф и Алина Лизе пешком отправились в другую. Глядя на это, граф произнес: «Гмммм…»

— Такова архитектура дома Господня, — сказала Аврора, — что волей-неволей получается за кем-то подглядывать.

— Согласен, — ответил граф.

1823

VIN DE GOUTTE[18]

Новая собака почти не обратила внимания на Собрана, когда он рано утром спустился на первый этаж и погладил животное. Жози лежала на коврике возле очага и, помаргивая, смотрела на хозяина — тот сел рядом на стул.

Однако стоило Собрану встать, как она тут же вскочила, отряхнулась тяжелой поступью и двинулась за хозяином, виляя коротким хвостом.

— Так и быть, — сдался Собран и позволил собаке выйти в приоткрытую дверь.

Вместе они пошли на холм, где Жози помочилась на угловой столб, обнюхала то да се и принялась бегать в винограднике. Поймала в пасть жабу, но тут же ее выплюнула, заскулив и истекая слюной.

— Жизнь тебя не учит, — поддел Собран питомицу.

Сегодняшней встречи Собран боялся. Весь год Селеста что-то подозревала: муж не брал ее неделями, только лежал по ночам, глядя в потолок, заложив руки за голову. «Кто она? — допытывалась супруга. — Кто эта женщина, которую ты возжелал?» — «Никто», — отвечал Собран и только из жалости принимался тискать ее за округлые бока.

По воскресеньям в церкви Селеста следила за взглядом мужа, потом задавала один и тот же вопрос: кто она? Вдова Бланшар? Сестра каменщика? Когда семья Жодо помогала местным виноградарям собирать урожай в Вюйи, Селеста спрашивала об Авроре де Вальде.

— Прекрати, — велел ей Собран, — Не выдумывай глупостей. Нет у меня никого.

Во всем другом год выдался очень удачный. Граф говорил:

— Жодо, я восхищен твоим вином. У тебя знания отца, виноград Кальмана, помощь солнца и, клянусь, покровительство Бога.

Еще Собран примирился с братом. Всей семьей они поехали в Нант провожать Леона, когда тот засобирался в Канаду. На обратном пути сделали остановку на берегу моря. Купили рыбы и там же ее запекли в углях. Собран решил прогуляться вдоль линии прибоя. Все было ему в диковинку: волны, безудержный ветер, от которого винодел чуть не глох, одновременно чувствуя тревогу, будто где-то рядом притаился враг. Дважды Собран оборачивался, но видел только костер да семью, сидящую вокруг огня. Огонь напомнил Москву 1812-го, когда на куполах Кремля плавились золотые звезды. Жодо вспомнил, как бросил монеты в горшочек той женщины, как чувствовал потом — на улице, в церкви, снова на улице и в той комнате — укоризненный взгляд своего ангела.

На этот раз Собран кое-что запланировал. Он понимал, что нельзя не совершить особого ритуала — выкурить с ангелом по трубке. У многих его знакомых имелась привычка курить табак: совершая ритуал, они всегда медлили с ответом, какой бы вопрос Собран ни задал, какую бы сделку ни предложил.

Когда Зас наконец прилетел, Жози подпрыгнула и залилась лаем. Собран навалился на нее всем телом, зажал пасть руками. Собака вся тряслась, выпучив глаза от страха и ярости.

Зас смотрел попеременно то на Жози, то на Собрана, словно вопрошая винодела: «Ты привел собаку, чтобы защититься от меня?» Затем он возложил руку Жози на лоб. Псина дернулась, однако стоило хозяину отпустить ее, как она стала лизать ангелу пальцы, поскуливая уже не от страха — от счастья.

Зас прикоснулся к макушке самого Собрана, и тот принял благословение: накрыл руку ангела своей. Поднялся. Казалось, будто кровь в жилах потекла в обратную сторону.

— Больше я не стану неволить тебя, — произнес Собран заранее приготовленную фразу. — Я не смогу жить, зная, что ты на меня гневаешься. Прости мне обиду. Я твой слуга.

Зас ответил:

— Я гневался весь этот год.

— Почему же не пришел ко мне раньше?

— И прервал бы твой путь? Только не говори, будто раскаялся триста шестьдесят четыре дня назад.

— Поймав тебя за крылья и потянув за собой на землю, я решил, что могу погубить тебя. Уже от этого мне сделалось страшно.

— Убить меня ты не в силах. Просто твой скелет тяжелее. Не будь я таким легким, разве подняли бы меня в небо эти крылья?

Собран припомнил, как крыло ангела согнулось в трех местах, но при этом не поломалось, подобно стволу юного деревца.

— Более того, — продолжил Зас, — не надейся, что ты сдержишь данное мне сегодня слово. Приказывать что-то, повелевать мною — у тебя в крови. Однако похоть, я надеюсь, ты сдержишь.

Собран вздрогнул.

— Еще ты солгал, сказав, будто испугался за мою жизнь. В ту ночь я упомянул Сатану по имени, но твои глаза, эти чувствительные анемоны, выдали страх, только когда прозвучало слово «дьявол». В тебе пробудилась вера пращуров. Я ощутил это — как привкус дуба в вине. А значит, ты лгал, говоря, что не считаешь свою страсть грехом. Вот если б грех совершили против тебя, ты бы его запомнил.

И не говори, будто умираешь, — за двенадцать месяцев безответного чувства ты ничуть не изменился, выглядишь здоровым и сильным. И наконец, твоя служба — она для меня тяжкое бремя. Не больно-то долго ты репетировал речь, а?

— Зачем тогда ты благословил меня? Зачем это рукоположение?

— Когда тебе плохо, меня переполняет добро, — ответил Зас, не глядя на Собрана.

Мужчина совсем растерялся. Что же он сказал не так? Нахлынувшее болезненное чувство Собран переживал и в юности, ссорясь с Батистом или Селестой. Винодел достал из кармана нож и отдал его ангелу со словами:

— Если не простишь меня, я перережу себе горло.

— И оставишь сиротами жену с детьми? Назло мне?

— От отчаяния, которое есть грех. Впрочем, ты-то его никогда не испытывал.

— Нет. — Зас поводил ножом по рисунку на ребрах, как ребенок водит рукой в воздухе, подражая скрипачу. А затем равнодушно спросил: — Нашей дружбе конец?

«Он говорит не со мной», — заметил Собран.

Он схватил ангела за руку, но в этот миг нож рассыпался в прах. Во мраке безумной ночи только подпись хранила живой цвет.

Зас уронил голову на плечо Собрану, и мужчина обнял его.

Собран не знал, что делать. Казалось, он видит святое существо в отчаянии — никогда прежде Зас не пытался поранить себя. Но Господь или силы договора обратили нож в прах, не дав повредить подпись, ибо Зас не должен останавливаться — ему суждено свободно лететь по небу.

За эти годы Собран внимательно следил за тем, как меняются его взгляды, расширяются границы познаний. Он, словно законник, наловчился проверять каждое слово и все равно не поспевал за течением жизни.

Собака улеглась у ног ангела, словно тоже хотела утешить его. Она дважды нарушала тишину тяжелыми вздохами, а потом демонстративно заскулила.

Зас рассмеялся.

— По крайней мере, ее счастье мы можем уберечь, — сказал Собран. — Давай прогуляемся.

Зас кивнул.

— Пойдем к дому Кальманов, кое-что покажу.

И они отправились вниз по склону. Ботинки мужчины оставляли в земле глубокие вмятины, тогда как стопы ангела — едва заметные следы, какие бывают, когда идешь босиком по слежавшемуся мелкому песку. Собака отбежала в сторону, но тут же вернулась. Ангел передвигался словно избегающая волн птица на морском берегу. Или как сова, бочком по ветке, готовая спорхнуть вниз. Не то чтобы неуклюже — забавно.

У второго гребня ангел остановился, посмотрел вниз — на усыпанный каменной пылью двор, где вдоль стены дома стояли надгробия, два точильных камня. Было там и мельничное колесо.

— Здесь, — проговорил ангел, — живет твоя сестра с мужем-каменщиком.

— Антуан помогает нам собирать урожай, а в остальное время года ведет свое дело. Я думал отдать этот дом Леону. — Собран пожал плечами, — В округе мало кто боится покупать вино «Жодо-Кальман» из-за ремесла, которым промышляет Антуан. Однако есть насмешники, которые пожелали бы купить Антуановы надгробия только потому, что его шурин — я, — Собран постучал по холодной пыльной поверхности новенького надгробия, — Хорошо, что Антуан и Софи под рукой. Софи мужественнее Селесты, ее помощь просто неоценима.

— Они не держат собак, — заметил Зас.

В этот момент собака Собрана, чесавшая у себя за ухом, приостановилась, словно решив, будто ангел обращается к ней. Встала и, отряхнувшись, помочилась на могильный камень.

— Антуан не любит собак. — Собран злобно посмотрел на питомицу. — И, думаю, не без причины.

Позади ставен на втором этаже забрезжил свет. Ангел метнулся к стене и застыл меж камней. Ставни распахнулись, наружу показалась голова. Когда спросили, кто здесь, Собран ответил:

— Это я.

— Жодо, я просто диву даюсь, как ты шастаешь по ночам где-то, а потом умудряешься работать днем!

Рядом с первой головой показалась вторая — с длинной темной косой.

— Бедная Селеста, помоги ей Господь, — проворчала сестра Собрана. — Неудивительно, что у нее портится характер, если муж вечно отсутствует дома.

— Мама! — прокричал из комнаты ребенок.

Софи выругалась и исчезла внутри.

— Поди домой! — сказал Антуан, а потом — уже мягче — добавил: — Друг мой, я прекрасно знаю: ты приходишь сюда не за тем, чтобы поговорить со мной или с Софи. Батист Кальман мертв.

— Доброй ночи, Антуан.

Ставни захлопнулись.

Прошло мгновение, и собака вновь принялась почесываться. Собран взял ее за ухо и пошел обратно к винограднику. В этот момент над ним пролетел Зас — Собран понял это, увидев промелькнувшую под ногами тень. Теперь ангел стоял на вершине холма и дожидался винодела. Тот шел неохотно, предвидя, о чем захочет спросить его небесное создание. Но с каким нетерпением ждал его ангел!

— Так ты все еще тоскуешь по Батисту?

— Да.

— Он был твоим любовником.

Собран пристально посмотрел на Заса.

— Батист был на три года старше меня. Научил меня кое-чему — как использовать определенные части своего тела. Мальчишки занимаются этим, пусть церковь и учит другому. Когда я был молод и пока не встретил Селесту, он делил со мной шлюх. В походе мы тоже делили шлюх. Теперь я этого стыжусь.

— А я-то думал, твоя беда с Селестой была в том, что ты просто не знал, как быть со страстью, которая внезапно свалилась на тебя. Думал, это у тебя впервые.

— Нет, впервые тогда у меня была любовь. Я не любил Батиста в этом смысле. Что бы я тогда рассказал тебе, чистому ангелу, как поделился бы с тобой порочным опытом? Я надеялся, у меня будет время искупить грехи молодости.

— И через два года после женитьбы отправился на войну вместе с Батистом?

— Были вещи, о которых я тебе не рассказывал, вот и все. Я не пытался казаться лучше, чем я есть на самом деле. Просто верил, что ты видишь мою душу, — так зачем утруждать себя и тебя лишними разговорами?

— Понимаю, — рассудительно произнес ангел, словно считал объяснение Собрана таким же рассудительным. Отчаяние покинуло его быстро, будто ушло вместе с выдохом. Перед Собраном вновь был Зас, неунывающий, полный энергии, как одна из тех полосатых горных мух, которых ни за что не прибить. — Я пройдусь с тобой назад, до Батистова надгробия.

— Лучше перенеси меня туда, ангел, по воздуху, пока я еще молод и не растолстел.

— Перенесу, когда состаришься и кости твои высохнут.

— И тогда же я буду опасаться за свою жизнь, мочась при каждом приступе страха.

— Время покажет.

1824

VIN TRANQUILLE[19]

Собран, сняв шляпу, стоял за спиной дворецкого у входа в один из многих залов шато-темных и длинных. Граф просил прийти, когда будет удобно, после дневных трудов, однако имелось в виду, что Собран должен явиться к шести вечера — как раз когда дома у него накрывают на стол, а в замке еще нет.

Дворецкий открыл одну дверь. В проем Собран увидел графа и трех дам: племянницу графа, ее служанку и няню. Все четверо склонились над темноволосым мальчиком в белом бархатном костюмчике — слушали его, улыбаясь. Потом, когда няня взяла его за руку, ребенок подставил щечку сначала дяде, потом матери, чтобы его поцеловали. Все засмеялись, стоило ему подставить щечку служанке — та поцеловала его, присев затем в реверансе.

Дворецкий открыл вторую дверь — дамы с ребенком покинули помещение, пройдя мимо винодела, который стоял, опустив глаза.

Граф пригласил Собрана войти и велел сесть в кресло у камина. Налил ему бокал вина Вино было отменное, и Собран надеялся, что граф не спросит мнения винодела о напитке. Тогда придется описывать свои вкусовые ощущения. В таких случаях граф говорил: «Что ты чувствуешь?» В эту игру они играли еще с отцом Собрана, а затем и с самим Собраном, когда мальчик стал сопровождать Жодо-старшего всякий раз, стоило тому отправиться в замок по делу. Граф позволял Жодо-младшему верить, будто у него неплохо получается; Арман Вюйи внимательно слушал причудливые описания будущего винодела. Но однажды отец по пути домой велел сыну «больше не выставлять себя на посмешище». Разве не видно, говорил он, ведь граф забавляется с неопытным простолюдином?

На сей раз граф не стал затевать игры. Он только сказал:

— Пять лет назад ты пришел бы сюда, не умывшись, чтобы показать, как усердно трудишься на винограднике.

— Надеюсь, я приходил не очень уж грязным?..

— Грязным, грязным, — Граф помолчал, затем продолжил: — Я прожил много дольше, чем ожидал. Каждую ночь забираюсь в кровать с мыслью: Вот прошел еще один день. Бог словно забыл обо мне, пропустил. Но зимой Он пройдет с бичом по-новой, и меня сметет первым же ударом. Мне семьдесят семь лет. Ты знаешь, что я дружил с Лазаром Карно?[20] Я и он исповедались у отца Леси — после того, как Карно проголосовал за казнь короля. Карно не любил политику, ему больше нравилось заниматься семьей. Я помогал ему воссоединиться с ними, когда угроза его жизни миновала и закончилось изгнание, потому как, знаешь ли, он считал, будто оказался полезен для меня в дни республики. — Граф вздохнул. — А еще я знавал Андре Шенье[21]. Слыхал о таком?

— Шенье? Поэт?

— Лет десять назад отец Леси сказал мне, что твой брат Леон — ученый, но чтец из вас двоих — ты.

— Бедный Леон, — рассмеялся Собран.

— Ах да, бедный мальчик, которого никто не любил за его правильность. Как он сейчас?

— Трудится в поте лица, расчищает землю, разводит скот. Или же пытается — другие предпочитают охоту, силки, капканы, никак не земледелие.

— Я слышал, твой погреб готов.

— Уже да.

— Хо! — Ответ Собрана пришелся графу столь по душе, что он сам взялся за кочергу и поворошил в камине угли.

Вошла племянница графа, зажгла еще свечей и поставила их на стол у незаконченного каминного экрана с изображением сцены охоты. Вышивка стояла прямо позади графского кресла. Женщина села на стул и, поместив у себя на коленях корзину с вышивальными принадлежностями, стала подбирать зеленые нити для растений.

— Дает ли снова урожай виноградник Кальмана?

— Три сезона он провел в спячке, мсье. Четвертый сезон мы лишили его пыльцы — как только началось цветение, стали мыть его, постоянно меняя ветошь. Мои дочери все лето проходили без юбок. А еще прививали к винограду Кальмана лозу гаме. Я не могу его забросить, но предпочел бы не смешивать урожаи.

— Тогда отжимай свой виноград с южного склона отдельно.

— Я не могу себе этого позволить, мсье.

— Хорошо, но не забывай.

— У меня есть еще двадцать бутылок урожая тысяча восемьсот шестого, чтобы освежать память.

— Ты ожидаешь от меня какого-то предложения? Я прав?

Собран пожал плечами. Его взгляд пересекся с взглядом графской племянницы — взглядом далеко не спокойным и мирным. Вновь посмотрев на графа, Собран заметил — тот улыбается, потому что понял, куда сместилось внимание гостя.

— Имеется дело, — заговорил граф, — о котором я бы хотел с тобой поговорить. Есть нечто такое, о чем тебе следует помнить и чем тебе следует заняться уже самому, когда и если настанет время. У моей племянницы сейчас все бумаги по делу о смертях тех двух девушек — Женевьевы Лизе и Мари Пеле. Копии всех документов. Если случится новое убийство, ты должен будешь заняться им.

— Да, мсье, займусь.

— Но это если Аврора вновь не выйдет замуж, и тогда вся тяжесть этой ноши ляжет на плечи ее супруга. Или же на плечи Поля, когда тот достаточно повзрослеет.

Поль был тем самым мальчиком в белом бархатном костюмчике. Собран сказал:

— Вы прочите уж больно долгий путь этому убийце.

— Вовсе нет. Я только надеюсь, что однажды кто-то другой, кроме священника, услышит его исповедь — либо как признание, либо же как хвастовство. Как это ни прискорбно, но я убежден: будет новое убийство, потому что злодей переживет меня. Никто не знает, кто он, а я так не узнаю и вовсе. Однако если за дело возьмешься ты, я хотя бы смогу надеяться на торжество справедливости.

— Мсье, вы переоцениваете мой ум.

— Скажи спасибо, что я обратился к тебе с этим, нахальный мальчишка, А подряжаю я тебя вовсе не из-за ума — мне нужен твой характер. Ума на всю провинцию хватит у моей Авроры. — Граф обернулся, насколько позволяли закосневшие мышцы шеи, и позвал племянницу: — Будет тебе возиться с этой мелочной ерундой. Подойди.

Смахнув клубки нитей в корзинку, Аврора поставила ее на пол. Поднялась, отодвинула подальше столик, стоявший между кресел мужчин. В этот момент Собран встал со своего места, чтобы подвинуть кресло даме. Вышла нелепая пародия на танец, когда гость и хозяйка неловко попытались обойти друг друга.

— Дядя, не позволяй Полю двигать этот стол к камину, — Аврора села и, кивнув в знак благодарности Собрану, проговорила: — Столешница покрыта воском. Пчелиным воском. — Она указала на стол, под которым сохранились листья папоротника, цветы, пчелы, бабочки — будто плоды в холодной закуске. — Дядя этот стол терпеть не может, говорит, он похож на памятник смерти в образе летнего солнцестояния. Воск уже старый, твердый, но Поль сдвигает стол к огню, надеясь, что покрытие растает и насекомые воскреснут. Все не теряет надежды, упрямец. Даже когда мы приходим на кладбище навестить могилу его отца, он не грустит, не размышляет ни над чем, как примерный сын, а прямо командует: «Вставай, отец! Я пришел к тебе!»

Собран улыбнулся.

— Мой второй сын, Мартин, точно такой же. Любит повелевать. А Сабина — так та просто тиранила деда, но он обожал внучку. Сейчас она стала настоящей дамой, за что я и моя супруга вам благодарны.

— Это все идея отца Леси. Ваша дочь написала, что монастырь ей нравится, а мне в это трудно поверить.

— Вы также пристроили туда Алину Лизе. Они с Сабиной большие подружки, держатся друг друга. Отун довольно далеко от дома для таких юных деревенских девушек.

— У верен, если она настоящая Жодо, то о своем недовольстве высказаться не преминет, — вставил граф, которого одновременно забавляло и раздражало то, что племянница и Собран позабыли о нем.

Собран спросил:

— Могу я еще что-нибудь сделать — или скорее пообещать вам, граф?

— Нет. У меня все.

Винодел встал, вслед за ним и Аврора. Она убрала со столика его бокал, подала гостю шляпу. Собран поклонился графу, его племяннице и вышел.

— Итак, дядя, — заговорила Аврора, — почему бы тебе не развеять свою версию, будто в убийствах виновен сумасшедший Жюль Лизе?

— Это не версия, а всеобщее подозрение.

— А Жодо ты никогда не подозревал?

— А ты?

— Он скрытный, замкнутый.

— Мне показалось, он очень свободно разговаривал с тобой. Его манеры порой оставляют желать лучшего. Жена у него слегка повредилась умом — вот все, что он может скрывать. Или так: об этом знает вся провинция, но сказать это в лицо ему или кому-либо из его семьи не смеет никто.

— Из-за красоты Селесты?

— А вот об этом, Аврора, думать особенно печально, ибо красота не особенно ценится среди старых соседей.

— Полагаю, соседи господина Жодо не станут относиться к его супруге хуже, поскольку ценят его доброе мнение. Ровно так же к тебе относились люди твоего круга, дядя. Они уважают твои чувства.

— Гм… Что-то я сам этого… не чувствовал.

Аврора рассмеялась.

— Скажи-ка, дочка, Жодо тебе по-прежнему не по нраву?

— Помню, ты говорил, будто он из тех, кому я могу доверять.

— Я так сказал? Доверять? Нет, не доверять, а взять на службу. Использовать его удачу. Он человек способный и везучий. Я даже напоминал тебе, о ком иногда заходила речь: это тот бородач в деревянных башмаках, говорил я.

— Не смейся, дядя. Это недостойно человека твоего возраста. Я могла сказать: «Напомни, о ком это ты», однако я никогда не забывала Жодо. Няня Поля привела его мне в пример как человека, не умеющего скорбеть. Я же видела в нем нечто иное — Жодо словно говорил своим видом: «Осторожно, не забывай и не давай другим забыть, что мне больно». По той же причине соседи боятся его дурного мнения. Я вижу в нем человека глубокого, у него есть характер и нераскрытый темперамент. Потому-то, дядя, Жодо тебе и нравится. А его способности и «удача» тут ни при чем. Помню, когда я была еще девочкой и мы навещали тебя, тебе либо нравилось решительно все, либо все тебя раздражало. Мама зачитывала твои письма папе, и в одну осень перед сезоном охоты он взмолился: «О нет, у него снова мрачное настроение. Не могу я поехать, не выдержу!» В тот год мы привезли к тебе две бочки пороха. Вы с отцом три недели нет-нет да взрывали что-нибудь, а глупый магистрат отписывал императору, якобы Вюйи готовит заговор.

— Они были чудесные люди, твои мама и папа.

— Да, я помню.

Они посидели некоторое время в молчании, вспоминая эпидемию тифа в Венеции. Затем граф произнес:

— Пожалуй, я подряжу Жодо сейчас, до того как умру. Потом примешь его под свою управу.

— Нет, лучше уж я сама найму его, после тебя, дядя. Пусть Жодо будет мне должен.

— Ах да! Впряги его в уздечку, приманив сахарком. Молодец, Аврора.

1825

VIN SEC[22]

Зас принес Собрану какие-то семена.

— Это квиноа, — сказал он. — Растет в Андах, в Латинской Америке. Очень стойкое растение, как вереск, но цветом как осенний лес. Оно необычное. Селеста озадачится, увидев ростки.

1826

VIN VINE[23]

Собран рассказал Засу, что письма от Леона идут по восемь месяцев.

— Я стараюсь отправлять письма с каждым кораблем, подгадывая с временем визитов к Сабине, — едем к ней и заодно забираем корреспонденцию в Нанте. На стене дома магистрата в Отуне висит большой лист с расписанием кораблей до Канады и обратно. Еще я забираю письма для двух соседей и пишу по их просьбе ответы. Иногда кажется, будто очередное мое письмо уйдет в пустоту: что, если пока я готовлю ответ, Леона уже не станет в живых, что, если он умрет от лихорадки, его загрызут волки или убьют индейцы? И ведь Леон сам об этом знает. В последнем письме он спрашивал о детях, все не может забыть Николетту. Вот я смотрю на принесенные тобою цветы из Анд, и меня одолевает искушение — попросить тебя узнать, как там Леон. Подсмотреть за ним украдкой. Мне даже снился сон, будто ты стоишь в снегу, от твоих крыльев поднимается пар, и ты пальцем проделываешь отверстие в тюлевой занавеске на окне Леонова дома, подглядываешь.

Зас слушал.

— Я так и не простил его. Вел себя якобы щедро, но на деле Леон от меня ничего не получил — он утратил свою долю отцовского наследства, а мне пришлось покрывать его долги. В итоге вышло, будто я выкупил у него эту долю. Теперь же он борется за выживание, в то время как я все богатею.

— Я посмотрю, как Леон, — обещал ангел. — В конце концов, это не одно и то же, как если бы ты опять просил меня доставить послание на Небо.

— Благослови тебя Бог, Зас, ты добрый друг.

— О, понижение.

— Прости?

— Не обращай внимания.

1827

MUT[24]

Мой дорогой друг, — писал Собран в письме, — я прекрасно понимаю, что рискую, поместив послание сюда, под пограничный камень. Я на самом деле боюсь, как бы не пошел дождь, пусть в середине лета дожди случаются очень и очень редко. Боюсь я и что камень сдвинется или упадет, а письмо подхватит ветром. Не ходи в дом, меня не будет — там сейчас только Софи со своими и моими детьми. Мне пришлось отправиться в Нант встречать Леона. Селеста и Сабина со мной. Леон тяжело заболел и решил вернуться во Францию. Писал в письме, что, чуть оправившись от лихорадки, он видел ангела. Мой брат сидел у себя дома и читал, когда к нему вошел ангел и успокоил, сказав: еще не время уходить из этого мира, однако пришла пора возвращаться домой, к семье. «Эта земля чересчур сурова для тебя», — говорил ангел. Стояла середина зимы, дверь завалило снегом, и ангел, вместо того чтобы войти в дом сквозь стену, разгребал сугробы руками.

Я вновь благодарю тебя. Нам придется подождать, пока Леон ступит народной берег, а потом придется о нем позаботиться. Надеюсь вернуться через шесть недель. Не знаю, дорогой друг, согласишься ли ты изменить наш уговор, но приходи в любое время.

Я твой должник.

Даже при распахнутых ставнях дом напоминал темную, душную пещеру — в нем спало семь человек, и каждый наполнял его горячим дыханием. Снаружи небо было покрыто плотной пеленой серых облаков, и погода давно уже не менялась.

Собран лежал на спине. Одеяло комом сбилось между ног. Капли пота мухами ползли сквозь чащу волос в долине грудной клетки. Винодел спал — или же только так думал, — затем вдруг проснулся. Лица коснулась холодная рука: кто-то прижал два пальца к губам; вторая рука похлопала по плечу. Собран открыл глаза.

Зас! Волосы ангела вновь были схвачены холодом, а вниз по крыльям сползали подтаявшие ледяные наросты. Собран осторожно выбрался из пут одеяла; ангел, пятясь, вышел через дверь.

— Мммм? — пробормотала Селеста.

— Шшш, спи, — ответил Собран, подобрав с пола сорочку. Потом вслед за ангелом вышел из дому, и вместе они отправились на холм к винограднику.

Ангел встал под деревом между двумя нижними ветками. Он объяснил Собрану, что вовсе не собирался спасать Леона, только проверить, как у него дела. Но зима показалась ему столь суровой — настоящей посланницей смерти, скопищем бед, а Леон выглядел таким худым, кожа у него пожелтела. Разве мог он дожить до весны?

Собран в свою очередь рассказал: после плавания Леон весь вымотался, пришлось задержаться в Нанте, пока он не окреп. Только потом Жодо — очень медленно — поехали домой.

— Сколько ночей ты прилетал сюда в мое отсутствие? — спросил винодел своего ангела.

— Эта первая. Я же знал: шесть недель отсутствия — лучшее, на что ты смел надеяться. — Зас вручил Собрану изящную бутыль темно-зеленого стекла. — Это лекарство для твоего брата от моего друга из Дамаска, Афары.

— Поблагодари ее от меня, — сказал Собран.

Ангел мягко, приятно улыбнулся, и мужчина застыл, онемев, чувствуя себя донельзя глупым. Сердце в груди запрыгало жаворонком. Тогда Собран заговорил о том, о чем говорить ему было дозволено: о Леоне, о поездке, о поисках жениха для Сабины. Собран пообещал Засу закатить настоящий пир — на будущий год, уж тогда-то Собран точно не пропустит встречу. Исполняется двадцать лет со дня первой встречи! Можно будет попробовать то самое молодое вино урожая 1806-го, в качестве которого ангел тогда еще усомнился.

— Помнишь, я сказал, что в тысяча восемьсот двенадцатом шел дождь? Это был второй год, когда ты не пришел на встречу.

— Помню.

— Твой отец тогда собрал свой последний урожай. Вино из этого винограда я бы тоже испробовал. Ты писал, будто «в середине лета дожди случаются очень и очень редко». Однако дождь лил, когда ты обратился в бегство. — Зас улыбался — спокойно, но со значением. Собран очень не хотел видеть в этой улыбке упрек, затем понял, что имеет в виду ангел.

— Ты помнишь все, — сказал он.

— Да.

— Когда ты принесешь мне красное вино, Зас?

— Я же говорил: когда тебе исполнится сорок.

— Через три года.

Зас кивнул.

— Боюсь, из красных вин есть только испанские и итальянские. Лучшее красное вино — у твоего порога. Ты мог бы изготовлять его — как некогда изготовляли монахи Сито, когда у них среди прочих виноградников в распоряжении был виноградник Кальмана. До революции, пока Жодо был еще небольшим виноградником, сплошь покрытым вишнями, твой, если не ошибаюсь, двоюродный прадед разводил скот, делал сыр, а виноград продавал в шато.

— Верно. Вдоль дороги до сих пор сохранилась старая стена. Но как ты узнал обо всем?

— Беседовал с мертвыми.

Собран спокойно кивнул. Ему показалось, что где-то вдали, наверное над Отуном, сверкнула тонкая ниточка молнии.

— Я забыл, а может, никогда толком и не понимал, что всякий раз, принимая тебя, я принимаю не просто гостя — ангела. Возможно, я оскорбил тебя разговорами о долге, обязанностях и советах. Что ж, я стал старше, мудрее… надеюсь. Хотя, думаю, мудрости и достоинства мне еще толком не хватает.

— Я не покину тебя, Собран, — сказал Зас и пожал плечами, зашуршав крыльями, — Как бы ты ко мне ни относился.

1828

VIN AMER[25]

Хозяин готовил стол под деревом: убрал из-под ножек сбитые ветром и заплесневелые вишни, постелил белую скатерть, на которой расставил тарелки с мягким сыром, персиками, грушами и бутылки — «Жодо» урожая с южного склона 1806-го и «Жодо» 1812-го, а еще — бутылку коньяка сорокапятилетней выдержки, подарок от состоятельной покровительницы, Авроры де Вальде. Собран принес два стула, поставив их не друг напротив друга, но рядом, лицом к пограничному камню, где обычно садился ангел.

Взошла луна — золотистая, ослепительно яркая, ничем не примечательная. Час спустя она поднялась высоко и стала похожа на облатку с оттиском.

Прилетел ангел и уселся на камень, прикрыв ноги крыльями. Первая бутыль уже час как была откупорена. Собран разлил мягкий, выдержанный напиток по бокалам и предложил тост:

— За двадцать лет.

Они выпили, а затем час провели в беседах: ангел спрашивал, Собран отвечал — о здоровье Леона, о ребенке, которого вынашивала Селеста, последнем, и высказал надежду, что это будет мальчик. Сабина обручилась с виноделом из округа близ Шалона-на-Соне, что по ту сторону реки.

— Он очень состоятельный, твердо стоящий на ногах молодой человек, по возрасту ближе ко мне, чем к Сабине. Селеста, Софи и Сабина вовсю шьют, готовят приданое. У Софи одни мужчины в семье — она и радуется женской работе.

Еще Собран поведал, как идет расширение погребов и как они с Селестой провели месяц зимой в Боне.

— Дела идут в гору, я счастлив, — заключил Собран. Он обернулся, краем глаза заметив, что к нему, мчится Жози — собака сумела сбежать с привязи.

Винодел хлопнул себя по бедру, подзывая питомицу, но та не обратила на хозяина внимания, подошла к ангелу, свернувшись калачиком у кончиков крыльев, из-под которых показалась рука с золотым браслетом и погладила животное по голове, по бокам. Зас ласково прошептал что-то на каком-то непонятном, но очень мягком, нежном языке. От его звука каждый волос на теле Собрана поднялся, а дыхание перехватило. Жози начала томно извиваться.

Собран откупорил вторую бутылку вина.

— Прошлым Рождеством умер граф, упокой Господь его душу, — сказал он между делом. — Наследником он оставил сына племянницы, хотя в Венеции у графа живет дочь, служившая фрейлиной при императрице Жозефине и потому не вышедшая замуж. Мальчику сейчас десять лет. Его мать, Аврора де Вальде, просила меня пока присмотреть за производством вина в Вюйи.

— Ты согласился?

— Да. На тамошние дела у меня уходит всего полнедели. К тому же Леон сейчас здесь, а Батист выполняет почти всю мужскую работу.

— Хорошо. Видишь, что дал тебе погреб. И накопленное знание.

— А еще — граф, который не побрезговал дружбой со мной. — Собран протянул ангелу бутылку. — Попробуй. Это вино того года, когда я был в России. Когда был дождь.

Они выпили. Собран, поставив бокал на стол, сказал:

— Я очень везучий человек. Не хочу искушать судьбу, но временами мне кажется, будто счастливее меня никого нет. Я богат, здоров, у меня любящая семья. Со мной дружишь ты. Однако подо всем этим моим счастьем есть основа. Знание. Все люди обладают верой, а я — знанием. Я знаю тебя и потому знаю, что если вести чистую жизнь, окружив себя добрыми людьми — а каждый из нас не без достоинства, благочестия, — то, несмотря на отчуждения вроде ссоры, разделившей меня с братом, или расставание, длящееся почти всю мою жизнь, с почившими: с Батистом Кальманом, с родителями, с Николеттой — пусть я потерял их сейчас, горюю по ним… я знаю: на Небесах я вновь обрету тех, кого люблю и любил.

Ангел посмотрел на восток, туда, где на горизонте полоска пурпура венчала верхушки холмов.

— Меня, — сказал он, — ты на Небесах не найдешь.

Воздух будто взорвался тишиной — густой, бурлящей, гнилой тишиной. Собран, онемев, смотрел на Заса.

— Не все ангелы приходят с неба, — пояснил гость, — Я — падший ангел.

Зас ничуть не изменился в глазах Собрана, но мир вдруг померк или выпал из сознания винодела. Упал стул — тот, на котором сидел мужчина. Собран встал, крепко ухватившись за край стола, так что ногти расщепили дерево. Лицо ангела оставалось тем же самым — спокойным и рассудительным, внимательным — таким, каким Собран увидел его в ту первую ночь.

Зас протянул руку.

Собран побежал. Собственное тело, его мускулы показались вдруг шматами мяса — постаревшего, неприглядного мяса.

Влетев в дом, Собран запер дверь на засов и, подобно сумасшедшему или раненому зверю, ищущему уединения, спустился в погреб, засел там среди лука, картошки, яблок и банок с солениями. В темноте Собран заплакал, упершись лбом в деревянную опору и зажав руками рот.

Когда домашние нашли Собрана, тот уже избил себя до синяков. Ничего не говоря, глава семейства только сидел на полу, раскачиваясь взад-вперед.

Винодела отнесли в спальню, уложили в кровать и позвали остальных родственников, врача и отца Леси, чью руку Собран держал, пока священник молился. Слова молитвы казались песчинками, проскальзывающими сквозь пальцы сжатого кулака: «Твердо уповал я на Господа, и Он приклонился ко мне и услышал вопль мой; извлек меня из страшного рва, из тинистого болота, и поставил на камне ноги мои, и утвердил стопы мои»[26]. Собран боролся, теряя связь с миром, и чудилось ему, будто он лежит в могиле, а сверху уже сыплются комья сухой земли.

Стол под деревом и все, что было на нем: прокисший сыр, поклеванные птицами фрукты, опрокинутая бутылка вина и два бокала (один пустой, со ступенчатыми следами красного вина, второй — едва пригубленный) — нашли Антуан и юный Батист. Мальчик взял оба бокала и рассмотрел их: на одном увидел жирный след нижней губы, с трудом угадав, что из этого бокала пил отец, а на втором — след губы полной, нежной.

— Кто из него пил? — спросил Батист у дяди.

Каменщик решил, что пила из него Аврора де Вальде. Мужчины и женщины, бывает, поддаются безумию. Вслух Антуан велел племяннику очистить стол.

В тот же день каменщик обыскал виноградники Жодо и Кальман в поисках трупа. Мысли путались, он не знал, о чем и думать. Затем, два дня спустя, Аврора де Вальде прислала письмо, в котором справлялась о здоровье Собрана. Она слышала, будто он занемог. К концу же недели приехала сама — стройная, в сером шелковом платье, скрыв лицо под вуалью. Войдя в дом, графиня сняла перчатки, словно намереваясь тут же пройти в комнату к больному и выяснить какой-нибудь деловой вопрос. Софи предупредила, что лучше к Собрану сейчас не ходить: он сам не свой, да к тому же с ним священник.

Аврора прикрыла рот рукой.

— Мой брат будет жить, — успокоила Аврору Софи, — но только если проявит к тому волю. А он даже не ест, все только молится.

Загородив собой проход на лестницу, Софи держала перчатки графини, пока та надевала шляпку и завязывала ленточку. В этот момент наверху показалась Селеста. Госпожа Жодо не поздоровалась с графиней, не выказала совершенно никаких знаков внимания и приветствия. Она только смотрела на незваную гостью и скрипела зубами. Авроре показалось, что еще чуть-чуть — и хозяйка дома задает. Забрав у Софи перчатки, Аврора поспешила вон.

Темный коридор. Длинный и полный ужаса.

Собственные мысли причиняли боль, а когда одним утром Собран проснулся и огляделся, то увидел рядом с кроватью Селесту — жена сидела в кресле и штопала чулок, но какого цвета, Собран определить не смог. Красного ли? Из тех, что носит Мартин? Винодел изо всех сил постарался вспомнить младшего сына в школьной форме, однако цветов не различал. Не различал никак: сидя в темно-серой комнате, он видел только светло-серую тень солнечного света на покрывале. Селеста резко поднялась из кресла и пронзительным голосом позвала Софи.

Сжимая в руках четки, Собран велел женщинам накрыть на стол.

К печали родных, друзей и к тайной скорби отца Леси, с которым Собран проводил теперь так много времени, он изменился. Родные и близкие видели, как ранними воскресными утрами — даже в середине зимы — он отправлялся в церковь на службу. Одеваться винодел стал только в черное и белое, а к рубашке прикалывал крестик. Подобно протестантскому главе семейства он вечерами читал домашним Библию. Темнота стала ему противна, и, если случалось возвращаться с виноградников после заката, он подзывал сыновей. Пребывая в Вюйи, Собран запирался в комнате, не гася ламп, и не пил больше вина с Авророй де Вальде в кабинете управляющего поместьем, как раньше, до болезни. У себя дома он ложился спать, не гася свечу и не веля гасить ее Селесте, — и неважно, что свет резал ей глаза даже сквозь закрытые веки.

1829

MUTAGE[27]

Не различая цветов, Собран плохо ориентировался в темноте. А потому, в первый раз выглянув в окно, он увидел все словно сквозь марево, какое поднимается над землей в жаркий день.

На теле выступила испарина. Желудок и кишечник Собрана были пусты — он одновременно и постился, и просто не мог есть. Плохое зрение не сразу позволило виноделу увидеть то, чего он боялся увидеть, но вот облака чуть приглушили лунный свет, и Собран разглядел: белое лицо, белые плечи, сложенные крылья. Винодел медленно опустился на колени, цепляясь пальцами за дощечки ставен, словно за ступеньки лестницы.

Всю ночь напролет Собран молился, а падший ангел ждал. У человека выносливости оказалось больше. И вот, когда наконец забрезжил рассвет, винодел уловил белесые отблески на черных волосах ангела, хотя точно помнил: в тот рассвет, когда Зас утешал его после смерти Николетты, волосы его окрасились в цвет красного вина. В голову полезли и другие воспоминания, и тогда Собран сжал мошонку в кулаке так, что из глаз брызнули слезы.

Взошло солнце. Ангел слез с пограничного камня — свободно, легко, будто и не просидел на нем всю ночь, расправил белые, как сухой мел, крылья и поднялся в небо.

Собран закончил молиться и, потеряв сознание, упал головой на подоконник.

1830

JAUNE[28]

В этот год Собран решил провести ночь, которую для себя определил как ночь своего проклятия, где-нибудь в другом месте, не дома. Летнее солнцестояние застало поседевшего Собрана Жодо, привлекательного мужчину средних лет, одетого во все черное, набожного, но не осуждающего, самоотверженного и щедрого, уважаемого друзьями и соседями (и ими жалеемого), на виноградниках зятя близ Шалона-на-Соне. На следующий день его видели тихим, умиротворенным. Еще через день он присутствовал на мессе целых четыре раза, молчаливый, решительный. Третьим днем винодел прогуливался по дороге вокруг городка — от рассвета до заката.

Утром четвертого дня Собран засобирался домой.

В ночь встречи он запер двери на засовы, а сам уселся за столом у окна гостиной. Селеста позвала спать, но муж ответил: надо написать письмо дочери. Не поссорились ли они с Сабиной? — поинтересовалась супруга. Кутаясь в шаль, Селеста держалась за сильно округлившийся живот — она вынашивала последнего (на этот раз уж точно последнего) ребенка.

— Ну разумеется, не поссорились, — отвечал Собран, — Ступай отдохни.

Селеста поправила фитилек лампы, и в комнате будто рассвело. Напоследок жена задержалась у стола, пытаясь разглядеть, нет ли среди писем послания от Авроры де Вальде, заметного по витиеватому почерку.

Едва заслышав шаги Селесты над головой, этажом выше, Собран погасил лампу.

После полуночи прибыл ангел. Он встал поддеревом — нижние ветки уже росли выше его головы, и от этого вида у Собрана защемило сердце. Он вдруг вспомнил, как измерял рост Сабины, делая зарубку на косяке двери в гостиную, — когда девочке было четырнадцать и она отправлялась в школу и когда ей исполнилось семнадцать, по возвращении домой. Тогда Собран с Селестой еще не забывали измерять рост детей. Здесь и сейчас Собран видел: вырос не ангел, а дерево. Винодел уже не знал, какой части собственного тела причинить боль, дабы изгнать из памяти образ Заса, стоящего под деревом, положив голову меж ветвей. Пять лет назад.

Так они и провели ночь.

Незадолго до рассвета ангел спустился с холма. Подошел к конуре, оказавшейся пустой — Жози сбежала, когда Собран еще болел. Жалости хозяин по этому поводу не испытывал: собака не хранила верности да к тому же болела, об опасности не предупреждала, и дома от нее были одни неприятности.

Зас подошел к дому и стал смотреть на окна: те, что на нижнем этаже, были, как обычно, закрыты; те, что на верхнем, — как обычно, открыты, какой бы ветер ни дул. Зас смотрел на закрытые ставни — на каждое закрытое окно по очереди.

Собран отошел от окна — на шаг, затем еще. Отступил на три шага, вглядываясь в серые просветы меж досок ставен, но ничего не увидел — ни тени, ни кончиков белых пальцев, пытающихся распахнуть окно. Вдруг захлопали крылья, зашуршал о стены песок, щебень, и тут пришел рассвет — самый обычный рассвет с петухами, птичьим щебетом и лаем собак в соседних угодьях. Все такое знакомое… и презираемое.

1831

CRU[29]

Собран Жодо в белой сорочке и черной жилетке, в черных брюках, с золотой запонкой в белом воротничке и с золотым распятием поднимался на холм. Он шел встречать падшего ангела — тот едва успел вымолвить имя хозяина, как винодел поднял руку, и Зас замолчал. Во второй руке, прижатой к бедру, Собран сжимал освещенные четки и пять образков из святых мест, которые он посетил.

— У меня к тебе вопросы. Можешь ответить на них, а затем убирайся и более не приходи.

— Ты хорошо подумал, Собран? — сухо поинтересовался ангел. — Чего тебе надобно больше: мои ответы или то, чтобы я ушел?

Собран ударил его в лицо кулаком, в котором сжимал четки. Затем посмотрел на ангела — больше удовлетворенно, нежели гневно. Не поворачиваясь, глядя в землю, Зас произнес:

— Больше так не делай.

Собран вновь нанес удар — на сей раз тыльной стороной ладони, наотмашь — злобно, бесстрашно, со знанием дела.

Зас посмотрел на винодела.

— Ты ударяешь Бога.

— Лжец!

Зас выпрямился; завернувшись в крылья, он сам напоминал могильный камень, на котором обычно сидел.

— Задавай свои вопросы и, прошу, не говори, будто не веришь моим ответам.

Собран ощутил, как изнутри на глаза давит боль, и чуть не расплакался.

— Ты правда видел Николетту на Небе? — спросил он.

— Разумеется, — ответил Зас так, будто не ожидал подобного вопроса и только сейчас понял, что следовало бы. — Я видел ее, да. Далеко на юге есть вулкан, голубое сернистое озеро, в жерле которого есть проход обратно на Небо. Человек этот путь пройти не в силах, даже ангелы им редко пользуются. Через то озеро я прошел в рай — за несколько недель до дня нашей встречи. Из-за трудностей, меня поджидавших… казалось, я все их учел, но одной избежать не получилось — той, которой я больше всего опасался. Я знал, что, вернувшись в рай, заслужу увечья. Видишь ли, меня там не было какое-то время. Жаль говорить о себе, Собран, а не о твоей Николетте, однако о ней я говорил несколько лет назад, не опечалив тебя своей историей.

— Ты опечалил меня.

— У самого входа рай похож на вулкан. Ангелу он не страшен, однако там дуют ветры вперемешку со снегом, похожим на стеклянную крошку. Я обманул, обошел всех, кроме Бога, которого я никогда не мог обойти, обмануть. Я предался Ему. Вокруг меня стали лед и тишина, потому что Господь не говорил со мной. Он лишь окружил меня небесным льдом и — о горе! — скорбью. Он не отпускал, я ушел сам — взлетел на Небо, нашел Николетту. На Небе ангелы могут найти всякого, кого пожелают, всякого, кто там есть. Я поговорил с твоей дочерью — все было, как я и рассказывал, и рай выглядел, как я сказал, — райски. Затем я оставил Николетту и покинул Небеса. Опять.

Зас надолго замолчал, потом спросил:

— Каков твой второй вопрос?

— Ты не закончил своей истории, — сказал Собран.

Может, ангел был чересчур горд, чтобы взывать к жалости винодела? Но он не поведал о том, как его ранили. Зас распахнул крылья, и Собран вновь увидел свечение метки — простой (красной, если Собран правильно помнил) полосы. Сейчас мужчина видел лишь светло-серый проблеск света, похожий на луч солнца, пробившийся сквозь морскую волну.

— Расскажи, как тебя ранили, — потребовал Собран грубым, надломившимся голосом. Умей он различать цвета, то увидел бы, как к губам ангела прилила краска.

Ангел рассказал, что когда он прошел обратно через вулкан, покрытый жгучей, разъедающей коркой льда, то увидел позади себя не один, а два следа — две воронки, в которые закрутился пар, восходящий от поверхности сернистого озера. То были его след и след архангела — более сильный и быстрый преследователь успел подняться над Засом и обрушился на него как орел, сбил. Зас упал на вечную мерзлоту.

— Ребра промялись там, где я ударился о землю, а кровь из носа тотчас обратилась в лед. Архангел восседал на мне, шепотом предупредив, чтобы я держался подальше от рая, что он более не потерпит нарушения границ. Я ответил: ты бьешь Бога, а архангел сказал, ударяя меня головой о лед: мы на земле, и Бог тут не властен, и, если я вновь окажусь у него на пути, он размозжит мне голову, съест все ее содержимое.

— Так он не поверил в договор?

— Думаю, он решил, будто договор — дурное дело и можно не обращать на него внимания. Или же оспорить.

— То есть ангел Господень ослушался и не подчинился Его воле?

— Что ж, будь все ангелы всегда согласны с Его волей, войны бы не случилось.

— В чем же ты не согласился с Богом?

— Это твой третий вопрос?

Собран перекрестился.

— Я верю в Бога, и я — не магистрат.

— Рад слышать это, — ответил Зас, добавив: — Что-нибудь еще?

— Да — Собран вздрогнул, обхватил себя руками и чуть наклонился. — Ты похож на кровавого убийцу, ступающего от одного трупа к другому, нарушая мир и неся ужас, ведь никто не может быть уверен, что убийства совершает один и тот же преступник. Так я думаю о тебе, а ты держал мое тело, входил в мой дом, и мои мысли, и мою жизнь все эти годы, и поэтому я должен знать: мучаешь ли ты души в преисподней?

Зас пристально посмотрел на Собрана.

— Отвечай, — велел Собран.

— Почему ты не веришь своим глазам, тому, что узнал обо мне? Или думаешь, будто я столь добр к тебе оттого, что хочу навлечь на тебя вечное проклятие и заслужить награду от дьявола в благодарность за твою душу?

Преисподняя, начал говорить Зас, была ужасна и едва ли обитаема, когда туда пришли первые падшие ангелы. Они-то и стали ее первыми жителями. Поскольку человек грешен и легко поддается новым грехам, ему ничего не стоит придумать пытку для ближнего своего. Собран — винодел, а потому, наверное, представляет себе ад как место, где падшие ангелы заточают грешников в темные бочки и позволяют им работать. Ад по сей день не переполнен душами, половина почивших отправляется в чистилище, в место без садов, без дикой природы, без труда и без мыслей, и ангелам там не место.

— Души отправляются в чистилище по большей части не за грехи, — объяснил Зас, — но за слепоту. Я, конечно, смягчаю слова. Сам я выращиваю розы и свободно летаю над землей, всего-то.

Собран сказал:

— Ты причинил мне больше боли, чем кто бы то ни было. Убирайся, — Слезы потекли по лицу винодела.

— Уйду. Но вернусь.

— Нет.

— Я по-прежнему твой ангел, твоя удача. И ты, в конце концов, знаешь, что рай существует.

— И оттого мне еще горше: мои любимые там или отправятся туда, а я буду проклят.

— Бог милостив, Он любит нас обоих, — сказал Зас, расправляя крылья, а затем взлетел, оттолкнувшись от земли с животной грацией и силой, подобно леопарду, который запрыгивает на ветви дерева, или лососю, идущему на нерест вверх по реке против течения.

Когда Собран пребывал в самом своем набожном настроении, часто посещая службу «Ангел», на которую зазывали колокола в шесть часов, Аврора де Вальде призналась, что не верит в Бога. Поначалу она колебалась, можно ли довериться Собрану, однако тот хоть и изменил своим привычкам, но характером остался прежний: сохранил добродушную хитрецу, благодаря которой они с Авророй и сдружились, несмотря на разницу в положении.

Когда муж только скончался, а дядя захворал, Аврора в ужасе оглядывалась на поместье, на дела, которые ей предстояло вести. Она испросила совета у графа, и тот назвал тех, на кого при случае можно положиться. Род Вюйи никогда не отличался крепостью веры, еще меньше славился преданностью властям, однако по отношению к своим обитателям был справедлив: Вюйи сохранили имущество, когда головы летели из-под ножа гильотины, дома горели, а земли переходили из рук в руки. В счет уплаты десятины граф отправил дочь ко двору Бонапарта; дома в поместье исправно чинились; заключались осторожные, но бесплодные браки.

— Можно ли кому верить? — спрашивал дядя, а потом назвал нескольких человек в Париже и Боне, святую мать в Отуне, старого отца Леси в Алузе… — И Жодо, чья семья — это крю, земля, на которой произрастает виноград. Он знает о вине от деда, возродившего половину нашего виноградника после пожара в семьдесят втором. Семья Жодо по материнской линии хоть и не получала образования, но умела делать деньги и заставлять их работать, принося еще больший доход. Ее отец имел две лодки на канале. Батист Кальман — этого нахального волчару ты не упомнишь — чуть не загубил свой виноградник. Отец его был бедным законником, сделавшим себе имя на одном нечистом дельце, разделив землю, принадлежавшую монахам. Составил грабительский договор с парижским торговцем лесом, и тот купил Кло-Вужо — для людей, конечно же. Кальман в счет своей доли взял тот небольшой виноградник, принадлежавший до того монахам. Дурная семья… те холмы стали лучшим, что имел Батист Кальман. Собран Жодо вырос в заботливого, умного, достойного мужчину. Потому-то я исполнил волю Кальмана — Жодо справится, и тебе следует нанять его.

Аврора кивнула, и тогда граф взял ее за руку, предупреждая:

— Но смотри не влюбись в него.

— Дядя, да он же совсем лишен обаяния.

— Так-то оно так, дорогая, однако он вольнодумец, а я знаю, как ты жаждешь общения с вольнодумцами.

Именно тогда, овдовев, Аврора начала присматриваться к Жодо. Было это в 1823-м. Она пока еще те наняла его — дядя часто оставался в постели круглыми сутками, но по-прежнему мог руководить делами поместья. К тому же только совсем глупая женщина станет общаться с женатым мужчиной, если от одного только вида его лица (о, а еще рук — грубых, с большими костяшками пальцев и непропорционально длинных) лоно набухало кровью и вместе с грудью и губами начинало пульсировать в такт сердцебиению. Позже Аврора устала от этой страсти, о которой не могла никому поведать (и цену молчанию знала), зато излила душу дневнику, после над собой посмеявшись.

В 1828-м граф умер, и Аврора наняла Жодо. И когда они вместе планировали дела, проверяли счетоводные книги или вместе дегустировали вино, то разговаривали. Им нравилось быть вместе. Услышав, что Собран болен (или даже сошел с ума), Аврора пришла в ужас — где еще в мире найдет она столь прямого человека, с кем так легко и приятно? Имелись сын, слуги и старые добрые друзья, которых Аврора навещала и которые писали ей отовсюду, даже из Пьемонта, но Жодо был похож на нее саму, мыслил так же, и потерять его значило остаться вовсе без общения.

Приехав в дом к Жодо, Аврора встретила решительный отпор его сестры, а жена — та вовсе смотрела на нее с верхней ступеньки лестницы бесстыдна и как-то странно. Пришлось уйти, не повидав Собрана, удовлетворившись одними только новостями. Впрочем, погодите: Собран прислал письмо — холодное, сухое, просто лист бумаги, покрытый чернилами. Сожалел о «своем легком недомогании», обещал приезжать время от времени в поместье по делу, а после жатвы, даст Бог, сможет вновь служить Вюйи.

Собран вновь появился одним морозным октябрьским утром. Когда Аврора вернулась с прогулки, он дожидался ее у камина в утренней комнате, держа шляпу в руках. Он постарел: поседел, лицо избороздили морщины; глаза потухли, однако стоило подойти ближе, чтобы взять гостя за руки, и Аврора заметила, что взгляд их по-прежнему чистый и теплый.

— Друг мой… — промолвила Аврора. Ее рука дрогнула.

Она привыкла к нему, к его трезвой рассудительности, сухости, прилежности — и скорбела о переменах, наверное, меньше, чем другие, потому что они с Собратом не были вульгарными знакомыми, как те закадычные дружки, с кем Собран выпивал бренди и сплетничал в тени яворов на площади в Алузе. Аврора никогда не видела друга напуганным, каким видели его сыновья, случись им вместе быть вне дома, когда начинала подкрадываться летняя ночная темень. Беседы никогда не касались личного: Аврора не упоминала о своем муже, о Селесте всегда говорила сдержанно и с уважением, точно так же — о ее старшей дочери, более открыло — о сыновьях, об их ссадинах, царапинах и победах, об их характерах. И хотя Собран стал набожен, подобно робкой богобоязненной бабке, жизнь которой полностью подчинена повседневным хлопотам, с ним все так же можно было обсудить планы, идеи, посудачить о делах, творящихся на виноградниках, в Париже, в остальном мире. Аврора и Собран говорили о книгах, обсуждали поступки соседей, слухи о том, что сказал мэр Шалона-на-Соне магистрату, а священник — совратителю малолетних девиц.

Это было спустя три года после болезни Собрана. Они с Авророй сидели за столом, разбирая письма и счета в кабинете управляющего, потягивали сладкое вино — не их, а «Савояр», и Собран рассказывал о танцах на похоронах древней вдовы Ватье, когда сочетание усердного кружения и молодого пива в животах гостей выбросило вдову из гроба и перекинуло через спинку стула, как если бы покойница приболела, чрезмерно потакая слабостям вместе с остальными. Веселье Собрана передалось Авроре, и та решилась заговорить о набожности. Спросила, знает ли он, что она не верит в Бога. На это Собран сказал: он видел Аврору в церкви только по большим праздникам, из чего сделал вывод — графиня не очень-то религиозна.

Аврора рассказала об атеистах — как общалась с рационалистами в доме тети, пока еще не вышла замуж. Она восхищалась ими и потому оставила веру в Бога.

— Легко и непринужденно, — так Аврора это описала, — будто платье сменила. Тогда я была молода и нетронута. Монастырское образование мне не нравилось, и я готова была воспринять иные идеи. Но не принимала их основного догмата — неверие в существование Бога — в течение еще многих лет. После смерти мужа меня словно бы прогнали сквозь строй утешения: «вера в Небеса» и всякое такое. Все были добры ко мне, и я в ответ, надеюсь, не оказалась бесчестной. Тем не менее приходилось кусать губы. Потом я как-то в одиночку гуляла по аллее, все еще кусая губы, и вдруг та страшная тяжесть веры в Небеса словно бы исчезла с плеч моих. Я преисполнилась благоговения — о, это было так легко и естественно, как материнство, и все сразу стало понятно: вот оно. Чудесная невинная чистота, которую я ощущаю по сей день.

Собран просматривал какие-то бумаги. Он сидел спиной к камину и не выказывал признаков шева, не пытался спорить. Только спросил, как тогда, по мнению Авроры, быть с грешниками и проклятием?

— Я знаю, что должна вообразить мироустройство, отличное от того, какому меня учили в детстве, — мир без книг, — Аврора взяла со стола тяжелый том в кожаном переплете. — Книг в руках могущественного судьи. Думаю, грешникам полагается воздаяние по делам от нас… или же прощение.

Собран кивнул, затем спросил:

— А как быть с потерями, кажущимися невыносимыми? Как быть, если вас разлучили с человеком, без которого вы не можете жить?

— Возможно, наша гибель служит во славу нашей любви.

— Возможно.

— Полагаю, для вас мой атеизм — что-то вроде опасного упражнения свободной воли, как если бы Господь позволил мне распоряжаться своей жизнью в Его мире.

Говоря это, Аврора улыбнулась. В свои слова она вложила самоиронию и нежность и потому поразилась горячности ответа собеседника.

— Я думаю, наша свобода — это свобода внимать лжи и бежать, испытывая длину поводка, пока тот не станет впиваться в горло. Для себя я решил верить в то, что узнал до того, как у меня выросла борода.

— Отчего же до того?

Теперь уже Авроре стало любопытно, теперь ей было не все равно, что ответит Собран. Все ли дело в Селесте — во встревоженной супруге, которую он содержал и оберегал, с которой раз за разом смешивал свою кровь. Услышит ли наконец Аврора жалобу на нее?

— Кое-кто предал меня, — сказал Собран.

— И вы все двадцать лет от этого страдаете?

— Отравленная дружба — медленный яд.

В новом погребе поместья Вюйи было холодно, как в пещере. Оттуда наружу вела лестница, упиравшаяся в массивные квадратные двери, похожие на штормовые ставни. А снаружи посреди закрытого дворика помещался пруд, в котором плавали кувшинки. На краю прудика, присев на корточки, ловили карпа одиннадцатилетняя Аньес Жодо и тринадцатилетний Поль де Вальде. Поль погружал руку в воду резкими движениями, вызывая фонтаны брызг. Оба ребенка смеялись.

Поль вдруг закашлялся. Дети переместились на другую сторону пруда и там возобновили рыбалку. Аврора перекрестилась было, однако Собран поймал ее за руку, не дав завершить крестное знамение. Прикосновение поразило Аврору, а внимание К убеждениям удивило. Собран отпустил графиню, но та перехватила его за запястье.

Сжав ее руку, Собран сказал:

— Аврора, Поль кашляет оттого, что сильно возбужден. Когда в прошлом месяце они с Мартином увидели, как над рекой летят воздушные шары, то побежали ко мне рассказывать об этом. Поль кашлял через слово, но, казалось, даже не замечал этого. Он даже за бока никогда не держится.

— Я вспоминаю его отца, как он, сидя в паланкине, пил бычью кровь на бойне в Корбиньи.

— А цвет у Поля хороший?

Озадаченная тоном вопроса и самим вопросом, Аврора взглянула другу в лицо.

Собран высвободил руку и отошел к столу, где стояли высокие мерные стаканы с вином. Собран посмотрел напиток на свет.

— Почему, вы думаете, я говорю «чисто», а после передаю бокал вам и спрашиваю, какого цвета вино?

— Я думала, вы хотите провести какое-нибудь забавное сравнение.

— После болезни я перестал различать цвета. Потому-то и спрашиваю, каков у Поля цвет — он Довольно полненький.

— Да, вы правы, он кашляет просто от возбуждения.

Собран сказал:

— Вы удивили меня, когда захотели перекреститься.

— Почему же? Я приседаю в реверансе на Рождество, на Пасху, на свадьбах и на похоронах.

— Предвижу, что на смертном одре вы пошлете за священником.

— Я не доставлю вам этого удовольствия, поскольку переживу вас. А ваша подруга знает, какой урон и-какую болезнь вам принесла?

— Это друг, а не подруга.

Аврора слегка поклонилась.

— Простите мне такое предположение. Думаю, это оттого, что я год провела в парижских салонах, читаю как романы, так и философские труды… и, в конце концов, я мирская женщина. Но жизнь моя на самом деле тиха и ограниченна.

Аврора посмотрела на друга, надеясь, что объяснением сумела задобрить (или же тронуть) его, ждала знака — кивка или улыбки, ждала без гнева, хотя что она могла подумать? Аврора тоже видела Собрана цветущим — десять лет назад он целый год ходил, сияя, будто влюбленный. Позже графиня сама полюбила его, а после смерти мужа видела, как Собран страдает — страдает от любви. Ходит замкнутый, беспокойный, с испорченной кровью. Но тогда он, тридцатилетний мужчина, был женат уже четырнадцать лет. Аврора видела это, заметила, запечатлела у себя в мысленном календаре как некое событие астрономической важности. Однако назвать друга лжецом не взялась бы.

— Может, вам стоит второй раз выйти замуж? — предложил Собран, — Вы еще молоды.

— Мне столько же лет, сколько было вам, когда мы впервые встретились, — ответила Аврора, скорее для того, чтобы напомнить другу о том времени, дать понять, что она знает.

Снаружи раздался визг, а затем — всплеск. Собран с Авророй устремились из погреба на свет. Винодел одной рукой выудил дочь из воды, второй удерживал Поля — тот всерьез намеревался спасать подругу. Аньес бормотала что-то бессвязное; ее белый передничек насквозь промок, позеленев от тины.

— Что теперь мама скажет? — пожурил Собран дочку, хорошенько встряхнув ее разок.

Аньес слегка вскрикнула, потом разревелась, будто смертельно напуганная, когда смысл папиных слов дошел до нее. Собран просто не знал, что делать — такого эффекта он не ожидал, — и отпустил дочь.

Аврора обняла девочку за плечи одной рукой и сказала, что фартучек недолго отстирать. Сейчас они пойдут в дом и отдадут его прачке, а ей — Аньес — подыщут что-нибудь сухое и чистое. В доме много одежды.

Графиня повела девочку к дому, на ходу зовя слуг. Поль шагал за ними — кашляя, он объяснял, что случилось: ненадежные ветки, наглый карп, маленькие девчонки, не умеющие держать равновесие. Аврора оглянулась на Собрана, взглядом предупреждая: придется вам, мсье Жодо, объяснять, почему ребенок так пугается материнского гнева.

Винодел, хмурясь, пошел следом за всеми.

1832

CLAIRET[30]

Светила луна. Холмы утопали в тумане, так что их верхушки казались островками. Было холодно, и Собран надел пальто. Он не принес с собой ничего, кроме теплой одежды, распятия и образков.

Зас принес вино — белое, как ни странно, хотя Собрану исполнилось уже сорок два года.

— Что, в Испании стало так много церквей? — спросил винодел.

— Дурак, — ответил ангел. Зас одним прикосновением ладони к горлышку откупорил бутылку — Выгони туман из пазух своего тела, отведав этого.

Он передал бутылку Собрану — они вновь вернулись к старой традиции пить из горлышка, сидя прямо на земле. Ярлык на бутылке был надписан вручную, а краешек донышка отколот, так что бутыль нельзя было поставить. Собран прочел надпись, угадав только дату розлива: 1828-й, год его безумия.

— Давай же, пей, потом скажешь, как оно тебе на вкус.

Перерожденный Собран оценивал все по недостаткам — так и это вино он определил как не блестящее, но хорошее; чего-то ему не хватило в самой его колыбели, в дубовой бочке. Оно походило на шабли. Виноград шардоне, только измененный. На вкус Собран почувствовал кремень, а проглотив — древесный дым. Точно, дым. Только не древесный.

— Что ты мне дал? — воскликнул Собран таким тоном, каким люди восклицают: «Боже мой!»

Рассмеявшись, Зас протянул руку за бутылкой. Отпив из нее, он сказал:

— Ты отведал великого жара и странной земли.

— Это вино — как ублюдок, — неодобрительно произнес Собран.

— Оно из долины возле Ботани-Бэй.

Что такое Ботани-Бэй, Собран не знал. Он только принял протянутую ангелом бутылку, но не отпил из нее — просунув большой палец в горлышко, поставил сосуд меж скрещенных ног.

— Если просижу так дольше получаса, потом несколько дней будут болеть кости. Я уже стар.

— Пока еще нет. Но если позволишь мне подсесть ближе, сможешь прислониться к моему крылу.

— Нет уж.

— Тогда пей вино, притупи боль. А я тем временем поведаю свою историю, постаравшись не оскорбить Писание, которым ты так дорожишь.

— Оскорбишь меня — уйду. Я здесь только потому, что не желаю более прятаться за ставнями всю ночь.

— Ты просто не мог вот так закрыть глаза и позабыть обо мне.

Собран ткнул в сторону ангела пальцем затянутой в перчатку руки.

— Рассказывай, да поживее, — велел он.

Некоторое время Зас молчал, затем начал:

— О том, что ты зовешь Падением, о неудачном — для нас — исходе восстания в раю, о войне, травле, которой я был свидетелем, о нашем заключении в страшном узилище рассказывать не стану. Об инженериях, укрытиях, городах, правительствах рассказывать не стану. Представь только: прошло очень много времени, и я последовал за кем-то, кто уже знал, как бежать из ада. И в то же время Бог в первый раз на земле обращается ко мне: «Зас!» — как если бы я был парой очков, найденных не на своем месте, или бродячим псом. И Он дает понять, что хочет видеть меня в раю. Люцифер — а я покинул ад вслед за ним — вернулся тем же путем, нашел меня — в лесу, побитым, наказанным. Я побежден и сломлен, потерял надежду, как твоя собака Жози, которую ты прогнал из-за ее любви ко мне.

Зас посмотрел на Собрана, сделал вдох (а сказанное он произнес на трех) и продолжил:

— Люцифер говорит Богу, что Ему меня не забрать. Тогда я сажусь и спрашиваю Люцифера: неужели он знает мое имя? Потом обращаюсь к Богу, говорю — очень заносчиво: не жди благодарностей, в аду живут давно, с тех пор, как стали появляться книги. О книгах, Собран, я расскажу позже. Дальше Люцифер говорит: «Я даю Засу прочесть все копии книг первым, как если бы он пробовал за меня еду — не отравлена ли». Я же отвечаю: из книг я узнаю о людях — о самих людях, не о нас. Люцифер презрительно велит мне возвращаться на Небеса, заслужить любовь людей и остаться без знаний. Я говорю Богу: «Я пошел за Люцифером, желая знать все, что он хотел сказать». И Бог отвечает: «Засу лучше быть свободным — пусть учится». «Лучше быть свободным» прозвучало как предложение, не воля. Бог почти всегда говорит так, будто все уже свершилось. Мне не дано понять Его речей. Я даже не могу пересказать того разговора в прошедшем времени — настолько он важен и словно бы ведется до сих пор. Люцифер насмехается, думая, будто под моим учением Бог подразумевает познание человечества. Я же думаю: Бог определил моим учением познание Люцифера, и лучше мне об этом помалкивать.

Зас замолчал, коснувшись рукою губ. Туман поднялся, и на его волосах собрались капельки росы.

— Затем Господь закрыл мне уши, дабы я не слышал Его с Люцифером разговора. И когда я поднял руки к своим глухим ушам, Люцифер опустился предо мной на колени, отдернул мои руки и закричал на Бога, словно родитель, чьему чаду причинили боль. Да, именно так — гневно, защищая меня. Возможно, он защищал мое право слышать и слушать. Как бы то ни было, вскоре кричать он перестал, сам накрыл мне уши ладонями и прижал лицом к своей груди, чтобы я не мог читать по его губам.

И они заключили договор и подписали меня — и одна подпись доставила мне боль, а вторая — наслаждение. Потом же меня предоставили самому себе.

Закрыв глаза, Собран тихо читал псалом: «Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи — утра, более, нежели стражи — утра».

— Ожидаешь ли? — спросил Зас.

Открыв глаза, Собран увидел, что туман не навирает, а просто висит в воздухе — мягкий, полу-осязаемый, будто водянистая призрачная плоть. Зас подсел ближе и раскрыл крыло.

— Обопрись на меня, — предложил он.

Собран поднялся с земли — тело застыло и болело. Он потопал ногами, похлопал себя по бокам. Кончики пальцев пронзили тысячи иголок, затем набухли негреющей кровью.

Зас тоже встал, подняв с земли Собранову лампу, — удлинил для друга фитилек. Некоторое время двое стояли внутри сферы, стенками которой служили границы жемчужного света. Бутылка опрокинулась, и вино все вытекло. Зас протянул Собрану лампу.

— Если бы ты дал мне время и если бы я знал как, то рассказал бы тебе о прожитых мною тысячах лет, о немногих друзьях, которые у меня были, или как я стал выращивать розы, или о своем саде под колпаком черного стекла. Обязательно расскажу тебе о нем на следующий год.

Собран не ответил и стал отворачиваться. Зас произнес:

— Я бы хотел, чтобы ты мне верил.

Собран резко обернулся.

— Верил, будто ты милостив? Что ты говоришь правду? — Он поднял лампу. Лицо ангела выглядело молодым, безмятежным, непостижимым. — Если б я мог, то разбил бы лампу и спалил тебя на месте, — гневно произнес винодел.

— Зачем ты сбрил бороду? — спросил Зас, заставив тем самым человека умолкнуть. — Вернувшись с войны, ты отрастил ее, дабы скрыть шрамы, которые счел платой за свои прегрешения. Потом сбрил ее — в двадцать втором, когда столь тщательно нарядился в мою честь. И после два года гладко брился, пока не решил, как я думаю, скрыть оставшиеся следы своей юности. Сегодня предо мной привлекательный старик, гладко — хоть и не свежевыбритый. Интересно, к чему это?

Собран подождал, пока ангел закончит, затем продолжил свою речь, будто его и не перебивали:

— Ты проклятие, выпавшее на мою долю. Скажи ты, что больше не придешь сюда и что я могу быть свободен, даже тогда не будет мне счастья. Я утратил всякий шанс быть счастливым — навеки! — едва посвятив тебя в свои дела с Селестой…

Зас встрепенулся. Таким встревоженным Собран ангела прежде ни разу не видел.

— Все счастье, что выпало мне с тех пор, — сплошь обман, дурманящий сон, — добавил Собран.

Его слова будто пронзили ангела в сердце. Винодел опустил лампу, и, когда тень окутала лицо Заса, тот глупо произнес:

— Мне жаль.

На винодельне Вюйи Собран расплачивался с подмастерьем бондаря — юноша пересчитывал Деньги, в то время как винодел оглядывал сейф. В помещение проник свет — в дверях появилась Аврора де Вальде. Графиня опустила подол платья, чтобы прикрыть грязные туфли; следовавший за ней мужчина коснулся в знак приветствия шляпы. Они вошли — Аврора осталась стоять, а не взяла себе сама стул и не села, как обычно, не положила руки на поясницу, не потянулась, не подошла к столу, дабы изучить лежащие там бумаги. Нет, она лишь сложила руки в кружевных перчатках, неловкая и зажатая в платье с рукавами, широкими у плеча и сужающимися к запястью.

Собран отложил перо и принес хозяйке стул, стоявший у стены, затем еще один — для спутника графини. Присев, Аврора оглянулась через плечо, пытаясь разглядеть план подвала, разложенный на столе.

Подмастерье бондаря, держа шляпу в руках, раскланялся и удалился.

Аврора представила барона Леттелье — тот не стал подниматься со стула, но руку Собрану пожал. Мужское и женское поменялись местами, подумал Собран, глядя на барона, и тут же напомнил себе: кто такой барон, а кто — он сам.

— Господин Жодо — мой виноградарь, — представила Собрана Аврора, — и мой старый друг.

Затем она спросила Собрана, не найдется ли у него получаса, чтобы устроить гостю небольшую экскурсию в погреба.

С удовольствием, отвечал винодел, на что Аврора насмешливо заметила: «Знаю, знаю, вы любите прихвастнуть» — и нахмурилась, когда Собран сдержанно кивнул.

В погребе было заметно теплее — снаружи мороз уже одевал в кружевные наряды углы стен поместья, но в подвалы холод еще не проник.

— Похоже, наступила последняя неделя, — заметила Аврора, достаточно опытная, чтобы уметь определить этапы смены времен года, когда, например, зима наступала, подобно морскому приливу на изрезанный берег.

Впрочем, этим ее опыт и ограничивался: объяснить свои наблюдения простыми словами она бы уже не смогла, и потому последняя ремарка озадачила барона. Он лишь произнес:

— Я подумать не мог, что ваши погреба тянутся так далеко, — И потом: — Ах! — заметив свежую кладку и более светлые дубовые бочки.

— Мы расширяем погреб с задней стороны, — Пояснил Собран, поднявшись по лестнице и стоя под квадратными дверьми, ведущими во внутренний дворик с прудом и кувшинками, которые столь любила Аврора.

Обернувшись к барону, графиня предложила:

— Не осмотреть ли нам южный трансепт?

— Да ваши погреба и впрямь настоящий храм, Аврора, — высказался барон, давая понять, что уловил смысл шутки. — И чему же здесь поклоняются? — Южный трансепт посвящен запасному вину. Идемте выберем бутылочку для сегодняшнего стола.

Бутылки в дальних рядах отражали свет лампы подобно глазам, затянутым катарактой пыли, или черным ягодам, покрытым белой пыльцой.

Стирая пыль с бутылок, Аврора запачкала перчатку.

— Мсье Жодо, вы помните северное и южное «Жодо»? — спросила она и, не давая ответить, обратилась к барону: — Когда мне было одиннадцать лет, дядя усадил меня за стол и дал отведать, как он выразился, «чего-нибудь, достойного внимания», чтобы я научилась различать «Жодо» северное и южное. Дядя сказал: «Прошло двадцать лет с тех пор, как они продавали нам весь урожай, затем сын (дядя говорил о вашем отце, Собран) сам начал делать вино и сразу же научился различать сорта», — Аврора взяла бутылку и обернулась к Собрану, — Южное «Жодо» тысяча восемьсот восьмого.

Лицо Собрана будто окаменело.

— В тот год виноград с разных склонов в последний раз давился раздельно, — пояснила Аврора для гостя. Барон в знак понимания лишь кивнул — исключительно ради приличия, не выказывая интерес или симпатию. Аврора же спросила друга: — А почему вышло так?

— Отец утратил интерес к виноделию. Посвятил себя Сабине, игрался с ней, всюду сопровождал, будто миньон. Ей достаточно было сказать: дедуля, сделай то, дедуля, сделай это… он души в ней не чаял.

Аврора понимающе рассмеялась.

— К тому же качество вина улучшилось, когда мы стали смешивать урожаи. Особенно хорошо оно удалось в тысяча восемьсот двенадцатом, когда посреди лета прошли дожди. Для отца это был последний год.

— Мне нравится южное «Жодо» тысяча восемьсот шестого. У нас осталось две бутылки.

— У меня дома — пятнадцать, — сказал Собран, — и все они ваши, только скажите. Наших ожиданий оно не оправдало.

— Какое счастье, что вы его сберегли, — заметил барон. — А какое у вас самое лучшее? — Он тоже принялся стирать пыль с бутылок.

— Из «Вюйи»? — хором спросили Собран и Аврора.

Барон вновь ответил одним только кивком.

Про себя Собран подумал: «Он эти кивки, наверное, репетирует перед зеркалом, перебирая оттенки значений», а вслух произнес:

— Вино урожая тысяча восемьсот десятого, но здесь его больше нет, хотя у кого-то, может, залежалась бутылочка. Тысяча восемьсот двенадцатого, тысяча восемьсот восемнадцатого, тысяча восемьсот двадцатого, тысяча восемьсот двадцать второго… — Тут он перекрестился, немало удивив Аврору. — Да, вино тысяча восемьсот двадцать второго — самое лучшее. Потом — вино урожая тысяча восемьсот двадцать седьмого, когда я начал работать на шато, и вино урожая тысяча восемьсот тридцатого уже достаточно выдержано.

— Не распить ли нам бутылочку двадцать второго, Аврора? — предложил барон, затем обратился к Собрану: — Когда вы перекрестились, то благодарили Бога или отпугивали дьявола? Возможно, мне стоит знать, если я собираюсь отведать этого вина?

— Благодарил Бога.

Барон присмотрелся к скромной одежде и серебряному крестику Собрана.

— Набожность — замечательная штука, когда помогает сохранить превосходное вино.

— Анри, возможно, на качество вина больше повлияло мое безбожие. Я переехала сюда в двадцать первом.

Аврора произнесла это с улыбкой. Барон взял ее под руку и вновь посмотрел на Собрана.

— А что порекомендуете из плодов вашего труда? — спросил гость, — Мы решили: будем пить «Жодо» тысяча восемьсот шестого и графское двадцать второго, и потому…

— «Жодо-Кальман» тысяча восемьсот двадцатого или двадцать второго, а можно двадцать седьмого. Все из этого здесь имеется. Шато по-прежнему покупает у нас добрую долю вин.

— А Собран принимает указания тех, кто отведал его за моим столом, поэтому я его агент, а он — мой, — сказала Аврора.

— Счастливый союз, — сказал барон и велел Собрану: — Пришлите нам бутылочку. И спасибо за беспокойство.

Собран вместе с шестнадцатилетним сыном гулял по старой ярмарке в Боне, проходя мимо стойл, лавок дантистов, старьевщиков и собачников. Собран выбрал щенка мастифа — черного с рыжевато-коричневым, шерстка мягкая, как у крота. Но стоило сунуть его за пазуху и потянуться за кошельком, как Батист остановил руку отца.

— Ты, кажется, говорил, что собак мы больше заводить не станем.

Собран взял щенка за загривок и показал сыну так, чтобы тот посмотрел животному в глаза, похожие на две капли тоффи.

— Для этого малого у нас местечко найдется.

Батист забрал у Собрана щенка и вернул его в корзину. Затем отвел отца на несколько шагов в сторону. Собран уперся каблуками в землю.

— Ну-ка объяснись, — велел он.

Батист старался не смотреть отцу в глаза, все глядел по сторонам, будто видел за плечами Собрана диковинные растения.

— Батист?

— Жози не сбежала. Ее убила мама.

Собран взял сына за руки. Тот высвободился, спросив:

— Что у тебя за привычка хватать людей за руки? — и пошел дальше. Собран — за ним, — Мама сказала: эта сука предала тебя. Вот и все.

Как Селесте удалось самой справиться со взрослой псиной?! Она даже птице шею сворачивать всегда поручала мальчишкам.

— Мама повесила Жози. Мы слышали, как собака мучилась, но мама не подпускала нас к ней — угрожала раскаленной кочергой. Антуан сказал: пусть делает что хочет, а Софи увела своих детей.

— Отец? — позвал Батист, увидев, как Собран остановился, спрятав лицо в ладони.

Парень растерялся.

Его отец тем временем справился с собой и пошел дальше.

— Мне стыдно, — продолжил Батист. — Я очень стараюсь почувствовать жалость и сострадание — как учил Леон.

— Ты говорил об этом с Леоном?! — ужаснулся Собран.

— Тебе нездоровилось, отец.

— Я не неженка.

Батист не ответил, и в его молчании Собран угадал смущение, несогласие. Бедный мальчик — угораздило же обоих его родителей тронуться умом.

1833

AROME[31]

Сидя в кресле под сенью дерева, Собран первым Заметил ангела: тот парил в небе, поймав восходящий поток воздуха, затем снизился по спирали над основанием нового дома. Хорошенько его рассмотрев, Зас развернулся и под углом спланировал на вершину холма. Чем ближе ангел становился, тем выше казалась скорость, с которой он подлетал. Собран с трудом поборол желание закрыть глаза и отвернуться. Наконец Зас остановился, захлопав крыльями, подобно соколу, повис в воздухе и медленно опустился на землю перед Собраном.

— Просторный будет дом, — сказал ангел, прилетевший с пустыми руками.

— В два этажа, с чердаком и конюшнями.

— Сколько человек прислуги?

— Повар, служанка и няня для присмотра за младшими детьми. Еще конюх. У меня пока ландо. На следующий год прикуплю что-нибудь побольше.

— Где твоя семья?

— Младшие дети: Антуан, Алина и Бернар — с Сабиной и ее семьей. Аньес в монастыре в Отуне, Мартин — в школе, недалеко от Сабины. Селеста приболела, и я отправил ее со своей сестрой на курорт. Батист остался со мной в Вюйи. Сегодня ночью я — гость Антуана. — Собран взглянул на одинокие торцевые стены будущего дома, — Каменщики ночуют прямо на стройке. Так лучше: надо же было придумать убедительную причину, чтобы уйти сегодня из дома, иначе Антуан увязался бы за мной. Ему не по нраву, что я «взялся за старое».

Зас сменил позу, убрав крылья за спину. Так он стал напоминать серафима с церковного витража, разве что одет был в одни только мягкие чешуйчатые кожаные штаны с боевым поясом, который украшали драгоценные камни и жемчужина на кончике золотого стержня, скреплявшего оба конца пояса. Собран впервые заметил: этот предмет одежды одинаково подошел бы и воину, и соблазнителю.

— Прикройся, — сказал Собран. Он слишком устал, чтобы возмущаться. Потом провел рукой по подбородку и признался: — Борода больше не в моде у благородных господ. Уже много лет.

Зас рассмеялся.

— Ты целый год ждал, чтобы сказать мне это?

— В чем ты меня обвиняешь?

— В самоукрашательстве.

Губы Собрана сжались в тонкую полоску, однако он отпустил подлокотники кресла и, сцепив пальцы, провернул подписанное кольцо на одном из них.

Зас расправил крылья как можно шире, так что отраженный свет засиял на его коже. Сел на камень и закрылся ими.

— Что у тебя там? — спросил ангел, заметив на коленях у Собрана книгу.

— Роман, «Индиана». Написала Жорж Санд. Я пришел сюда засветло. Месяц назад Аврора де Вальде рассмеялась, увидев, как я читаю графа Келюса[32]. Когда же я рекомендовал ей «Размышления о политике» Шарля Наполеона, то… что ж… — пожал Собран плечами, взяв книгу в руки, — Она прислала мне это из Парижа, где проводит медовый месяц.

— О…

— Аврора мне друг, — сердито посмотрел на ангела Собран, — как Антуан, только дороже. Ей интересны книги, новые идеи, Антуану — нет. К тому же она женщина, и ее дружба намного теплее.

— А ее муж интересуется книгами и новыми идеями?

— Ее муж — благородный господин. — Собран сжал книгу в ладонях. — Жаль, но замужество Авроры изменит наши отношения. А мне они доставляли радость и утешение.

Через некоторое время Собран взглянул на молчавшего ангела.

— Расскажи мне что-нибудь, Зас.

— Что же?

— Что угодно, о чем угодно.

И Зас поведал Собрану о саде, которым он занялся, потому что должен был занять себя хоть чем-нибудь в своем путешествии — посреди голой смертоносной снежной пустыни договора между Богом и Люцифером. Перед лицом жизни Зас нуждался в каком-нибудь героическом, всепоглощающем занятии. И он решил разбить в аду сад.

— Я подыскал местечко в горах, за гребнем, где воздух разряженный и прохладный — то есть нагрет как этот холм в солнечный полдень середины лета. Затем начал застраивать его, украв инструменты у ангелов-каменщиков, что возводят темную толстостенную цитадель. В той крепости хранятся копии всех книг. Я таскал к себе на склон расплавленное стекло и заливал в форму, пока не выросла стена, отгородившая будущий сад от огненных прерий. Она непрозрачна до середины, а ближе к верху становится тоньше. Свет проходит в мой сад не совершенным, искаженным, как лучи солнца — сквозь дым.

Далее я создавал почву. Не просто носил ее с земли, но создавал. Вырастил лишайник, ползучие растения. Потом стал носить воду — носил ее каждый день тысячу лет.

Да, меня раскрыли, пришли посмотреть, но Люцифер велел никому не вмешиваться в мои дела — ни помогать, ни мешать. Однако прочие ангелы были так и так заняты — сгоняли проклятые души в загоны, запирая их там, словно вино в бочке, позволяя выражать себя.

Простые растения образовали почву, и я взялся за растения посложнее. Закрыл сад на манер террариума со своим климатом и не открывал, пока почва не стала достаточно глубокой и жирной. Тогда я открыл сад, снабдив колпак воздушными отверстиями с крышками на петлях, и снова начал сажать — цветущие кустарники, ползучие растения, не позволяя им испытывать жажду. Я обустроил в саду фонтан, постоянно держа его наполненным, но вода выкипала, испарялась, будто с раскаленной сковороды. Начал собирать розы. Выжившие цветы с годами менялись. Все темнело от жара подобно тому, как темнеет верхушка лесного бука в жаркое лето.

Спустя тысячу лет я могу оставить сад открытым на более долгий срок — проходит шесть дней, а потом начинаются неприятности, если закрыть большую часть люков и растения будут дышать собственными испарениями. Сад порядочных размеров: дальнего конца, где стоит большое дерево и куда не доходит свет, не видно. Ты когда-нибудь наблюдал кольцевое затмение? Впечатление то же. Светолюбивые цветы никогда полностью не раскрываются. Приходится добавлять свету в пору, когда начинают трудиться пчелы. Все цвета насыщенные, пышные. Свет сероватый, тусклый, как холодная вода, и неспокойный, будто исходит от потока лавы. Хочется прохлады, но воздух очень теплый, вода в фонтане порою плещется со звуком, какой издает язык, которым ворочают во рту, полном слюны. Вода не сверкает, нет синего цвета — я сам принес его: графит, васильки, лаванда… все они выцветают до белого. Нет бледно-зеленого — стебли и листья роз темные; красные бутоны приобретают оттенок ближе к черному и смотрятся высушенными.

Зас умолк.

— Мне никогда не увидеть этого, — произнес Собран, — Единственного гостеприимного места в аду.

— Оно сумеречное, полное тусклого света и цветочных ароматов. — Помолчав, Зас спросил: — Так ты более не ожидаешь отправиться в ад?

Они посмотрели друг на друга. Собран зарделся.

— Если опустить это, — сказал Зас, — и если ты по-прежнему думаешь, будто из-за меня на тебе проклятие, то я и тут остаюсь твоей удачей. И злишься ты только потому, что я полностью тебе не открылся.

Перестав скрипеть зубами, Собран сказал:

— Все это время ты играл со мной.

— Нет. Но удовольствие получал.

Подойдя к дереву, Зас прижался к его шершавому стволу, и серая кора вдруг показалась Собрану частью пышного убранства ангела — так она хорошо контрастировала с бледностью перьев, драгоценными камнями, золотом, безупречной белизной кожи. И каждая из сторон контраста будто бы набрала полную силу, пробудилась безудержной свежестью, заключенной в слепой силе гигантской Волны.

— Прячась, ты причинял мне боль, — снова заговорил Зас. — Впрочем, я научился смиряться с твоими сюрпризами. Все эти годы я был так занят — бесцельно занят, — что друзей заводил очень немного, и все они казались мне хорошими. Мужчины, женщины — сознательные люди, добрые… или сдержанные. Как и я, они смирили свои аппетиты, личные устремления, будто родились с иной, благой целью улучшить мир, доказать его ценность. Встретив меня, эти люди сделали все во славу Господа. Бог есть любовь для некоторых, вроде моего друга монаха; для других, вроде Афары, — правда. А ты иной. Ты отправился на войну, обзавелся семьей, занялся виноделием, словно я в твоей жизни стал некой приправой к вкусу земного существования, солью, которой тебе не хватало, но далеко не самой главной частью. Я стал каким-то событием, календарной датой. До тебя я выбирал себе в друзья отшельников, людей, которых находил одинокими в странные часы, или же делал отшельниками тех, кого встречал. В конце концов, я сам — отшельник. Отшельник в аду. Ты для меня стал иным.

Собран, сопротивляясь доверительному тону Заса, отвечал, что падшему ангелу только и пристало общаться с отшельниками. Любой, кто обрекает людей на проклятие, должен иметь сердце работорговца, сердце, для которого усладой звучат звон монет, треск плетей на плантациях, скрип мельничного колеса или грохот молота в шахтах. Ему сладок крик матери, оплакивающей потерю детей. Ведь как удобно для прогнившего в сердце и привередливого существа вроде Заса общаться с людьми без семей, без земли — с этими его друзьями, учеными и одиночками.

С минуту Зас хранил молчание, затем спустился с камня, задевая крыльями дерево, — перья при этом отогнулись против роста, словно пальцы, хватающие ствол. Ангел посмотрел Собрану в лицо.

— Сегодня ты просил: «Расскажи мне что-нибудь, Зас», потому как несчастен. Теперь ты зол, а я — работорговец, убийца, заплечных дел мастер.

— Я не несчастен, — сухо ответил Собран.

Он не мог позволить себе отвернуться, а потому только закрыл глаза. И даже не вздрогнул, когда Зас провел ему по щеке мозолистой ладонью.

— Я никогда не играл с тобой. Говорил от всего сердца. Твоя дружба помогла мне уяснить смысл отношений с другими людьми. Я стал лучше понимать боль ссоры, — Зас вздохнул. — Но я не желаю говорить о Боге. Почему? Порой мне кажется, будто Он окружает меня, словно пыльца, и я эту пыльцу разношу.

Собран открыл глаза, и Зас ему улыбнулся.

— Я знал, что ты говоришь о Боге, только чтобы убедить меня в своей чистоте, — сказал Собран, — Но я подумал, что для тебя все случается во славу Господу, нравится тебе или нет.

— Я это чувствую, да Мои мысли поначалу рождались во славе Господней. Но мне думается, что Бог не создавал этого мира, а значит, мои чувства ошибочны.

За эту ересь Заса и сбросили с Неба. Собран ликовал: наконец все раскрылось! Все сделалось кристально ясным, и Собран словно увидел зеленую, залитую солнцем долину, на которую ничего не упадет и которую ничто не потревожит, даже голос Кукушки. Таким представлял себе мир Зас — пустым местом, на которое однажды набрел Бог.

В теплом жемчужном свете зарождающегося рассвета один из каменщиков вышел из-под покрова будущего дома и стал мочиться на стену. Заправляясь и зевая, он осмотрелся. Взгляд задержался на вершине холма, на человеке в кресле… Собран помахал ему, а Зас тем временем попытался укрыться за деревом.

— Он видит меня? — спросил ангел.

— Уверен, он не понимает, что видит.

Когда Аврора была еще ребенком, у ее отца в конюшне содержалась хромая кобыла — старая боевая лошадь, о которой хорошо заботились. Граф как-то проезжал на ней мимо скрытого порохового заряда, и когда грянул взрыв, то шрапнель изрешетила молодого виконта, ехавшего рядом. У кобылы графа пострадали нога и бок — она одолела четверть мили диагональными прыжками, будто какой-нибудь цирковой зверь, пока не выдохлась. Отец Авроры велел конюху не добивать лошадь и спустя три дня, возвращаясь в свой полк, заметил, что кобыла заметно поправилась, а ее раны начали заживать. Лошадь уже ни на что не годилась, однако ее берегли как члена семьи. Спустя годы отец поведал Авроре ее историю и заставил прощупать бока животного, там, где под шкурой, покрытой рубцами, ощущались шрапнельные пули.

В возрасте тридцати трех лет, спустя полгода после свадебных торжеств, Аврора обнаружила у себя на теле почти такие же уплотнения. Женщина принимала ванну и намыливалась без губки… Под кожей будто застряла крупная дробь.

И только через несколько дней, когда служанка расшнуровывала Авроре корсет, та ощутила стянутость в боку — не мягкую, как при ушибе, а плотную, будто при ранении.

Аврора не покинула гардеробной и не отправилась к супругу в комнату, а после к нему в постель. Не зажгла она свечи, чтобы написать письмо одной из подруг. Но за завтраком объявила, что суетный Париж сильно утомляет и что ей хотелось бы назад в Вюйи. На вопросы мужа, счастлива ли она с ним в браке, Аврора ответила утвердительно, однако дальше ничего сама говорить не стала. Не стала она и сворачивать в дом бывшей золовки, где ее сын сейчас гостил среди сестер и братьев, под присмотром гувернера, хотя если бы и случилось к ним заехать, то только ради Поля.

Личный доктор — пожилой, самоотверженный — обследовал ее сначала по доверенности: Аврора указала расположение болезни на тряпичной кукле, выполненной в форме женщины. Обследовав же саму Аврору, доктор высказал неуверенность, но то вполне мог быть рак. Надо было пронаблюдать, как быстро станет расти уплотнение. Впрочем, в городе имелись хирурги, которые могли бы прооперировать Аврору. Париж — то, что нужно, сказал врач. Однако подобная операция означала бы потерю некоторой доли женственности, и потому Авроре надлежало не советоваться насчет лечения с мужем.

Три дня Аврора провела в постели, пищу принимала там же, закутавшись в шаль из овечьей шерсти, перечитывала любимые романы. Взялась даже за Библию, но вскорости оставила, поспешив выбросить из головы ее стихи.

Одевшись, баронесса вышла на улицу. Десять лет назад она сохранила пол-акра чистой земли, часть фруктового сада позади огорода. Велела выкорчевать вишневые деревья, поставив на их месте решетку, ныне увитую виноградной лозой: зелень оплетала расставленные на равном расстоянии друг от друга колонны двенадцати футов высотой. В те месяцы, когда лоза имела листья, площадка напоминала комнату — тускло освещенную зеленую комнату, где пол покрывает опавшая листва, где скачут и поклевывают землю птицы, где гуляет ветер… тишайшее место во всей усадьбе.

На ходу Аврора попробовала пошевелить рукой. Получалось едва ли, мышцы и сухожилия на груди будто одеревенели, а кровь в жилах потекла в обратную сторону.

Аврора подумала о сыне, о том, что никак не может оставить его, просто не имеет права покинуть. Здоровье Поля всегда вызывало у матери опасения, не унаследовал бы сын болезни отца. Всю жизнь Поль казался Авроре раскаленным угольком, который предстояло держать голой рукой.

Аврора еще немного подвигала рукой — не разучиться бы ею пользоваться. Она знала, что болезнь в скором времени заставит отпустить сына от себя, подобно всевластному судье, уже возложившему руки на плечи ей, обреченной.

Аврора прошла между колонн. Впереди, словно убегая, но не теряя женщину из виду, скакали дрозды. Баронесса вышла на середину крытой территории, осмотрела пересекающиеся дорожки, вгляделась в солнечный свет в конце каждой из них.

Кто не станет говорить о Небе, кому можно довериться? Мужу, Анри. Он обо всем позаботится:

о лекарствах, хирургах, сиделках. О похоронах. Он позаботится о дальнейшем образовании Поля, сумеет распорядиться имением, а заодно — для Поля же — будет приглядывать за ярмаркой невест. Аврора во всем могла положиться на супруга.

Она знала, что умрет. Знала прекрасно.

Если бы Аврора оставила Поля на краю солнечного луга, глядя, как он уходит от нее в темный лес, если б она поверила — поверила, будто у нее вырастут крылья и можно будет перелететь на другой конец чащи и там встретить изменившегося сына, иссушенного скорбью, утомленного жаждой, то какая от этого польза? Какая польза от веры, когда не сможешь вести сына за руку хотя бы в начале взрослой жизни, помогать вставать на ноги после первых падений? Забудь о Небесах. Мать и сын расстанутся в страхе, оба, как когда Аврора рассталась с супругом. (Отец Поля в ярости следил, как утекает из него жизнь во время последнего кровохарканья.)

Аврора читала труды философов, поэтов, романистов, рассуждавших о смерти как о пристанище, куда приходишь по окончании жизни, или, само собой, как о событии. Сама же Аврора готовилась воспринять смерть как ее познание, остальное было чередой потерь, скользкой кровью на руках, горем, которого она хлебнула немало. Познание смерти засело у Авроры в мозгу, словно пуля, где-то чуть выше глаз. Заставляло смотреть поверх окружения — за пределы виноградных листьев, осененных сверкающими лучами солнца, смотреть сквозь дырочку в пробитом смертью, чернотой — посреди белого дня — разуме.

Аврора разослала письма мужу, золовке и далеким друзьям. В послании к сестре покойного мужа она просила единственно подготовить Поля. В отношении друзей обозначила позицию: сдержанно и практично — решила оставить по себе исключительно добрую память любящего друга, за которым не осталось долгов.

Собрану Аврора писать не стала. С ним она переговорила лично.

Когда с делами было покончено, Собран налил Авроре бокал кюве. Жодо-Кальман теперь производили шампанское — виноград присылал зять из Шалона-на-Соне. Это было хорошее белое вино, правда очень сухое.

— Он в себя не верит, — посмеиваясь, сказал Собран. — И совершенно не стесняется того, что передал дела тестю.

— А если еще учесть, что я вам передала половину своей власти… — Аврора забавлялась. — Вы теперь занимаетесь вином по всей провинции.

— И в мою честь изваяют статую, — пошутил Собран, погрузив нос в бокал.

— В виде кролика.

— Аврора!

Она рассмеялась, довольная его реакцией, затем сказала:

— Зимой я вернусь сюда — с Анри или без него.

Они снова замолчали. Аврора разглядывала струю пузырьков, поднимающуюся со дна. Потом просто начала спрашивать:

— На поле боя вы наверняка слышали, как раненые зовут матерей? Они звали родных матерей? Или же сверхъестественную мать вроде Богородицы?

— Не знаю. Сам не звал. Она еще жила с семьей, пока я был в армии. Я вспоминал ее такой, какой запомнил. И не на поле боя. К тому же меня ни разу тяжело не ранило. Единственный раз, когда я был близок к смерти, — это когда я чуть не замерз, когда казалось, будто мне явился…

От Авроры не укрылось, что вдруг Собран стал тщательнее подбирать слова. Его слова и мысли разделились, стали как кормчий и впередсмотрящий, и последние говорили первым, куда рулить.

— Мне будто явился ангел. Но на деле я увидел придорожную церквушку. Мама преставилась за год до того, как умерла Николетта. Слава богу, она не переживала этого горя. Внезапно заболела, слегла, две недели не вставала с постели, парализованная, не могла говорить, что поначалу ее очень злило. Леона не было рядом, и мама из-за этого печалилась, однако потом как бы отстранилась от всего. Не стала безразличной, нет, просто обрела мир. Лучшей смерти я в жизни не видел.

— Вашу маму мне увидеть не довелось, я ведь переехала сюда уже после того, как вы потеряли дочь. Первое, что я узнала, — это то, что у вас с Селестой умер ребенок от скарлатины.

— Почему вы запомнили это? От скарлатины в тот год дети умерли и в других семьях: два младенца, один четырехлетка и еще девочка тринадцати лет. Единственная причина, по которой я забыл точные имена младенцев, — это потому, что точно так потом нарекли других детей. Новорожденные воскресили мертвых и выросли. Девочку звали Жанна. Старшая у четы Гарвей.

— Почему мне рассказали о вашей дочери? Когда умер мой муж, нашлись те, кому не терпелось указать мне на других членов этого тайного братства переживших недавнюю потерю. Вы носили черную нарукавную повязку. Помню, как однажды вы запрягали лошадь в телегу, груженную пустыми бочками. Сбросили сюртук, сняв с его рукава повязку, закатали рукав рубашки, снова надев повязку повыше локтя. Вы обращались с ней бережно, будто знали, что за вами все наблюдают — а все за вами наблюдали. Дядя был высокого мнения о вас и говорил — в упрек остальным, я думаю: «Свое горе Собран Жодо чувствует».

— Какая память, Аврора! Да вы знаете меня лучше любого из моих детей.

Собран коснулся ее руки. Затем налил себе еще шампанского и осмотрел его на свет.

— Что замечательного вы находите в бокале, когда смотрите на него так?

— Кое-что нахожу. В мире все потребляется неравномерно. И ночь лучше дня. — Собран на время задумался. — Я знаю кое-кого, кто помнит все на свете.

— Хотела бы я познакомиться с ней, чтобы она и меня запомнила.

Собран недоуменно взглянул на Аврору, но та не дала ему и рта раскрыть и продолжила:

— Она запомнила бы детей, погибших от скарлатины, которые бы только начинали пользоваться христианскими именами своих семей?

— Если б он хоть раз встретил их — тогда да.

Отравленная дружба… Он!

Собран прикрыл глаза. Аврора внезапно ощутила себя разбитой, а желудок будто превратился в бездонный колодец. Ее всю переполнило чувство собственного ничтожества; гордость ушла, грудь вновь ощущалась как мешок с камнями, подвешенный к ребрам и переброшенный через край могилы. К чему ограниченность, разумность, самоотречение, когда тут такие преступные желания? Яд — как представил его Собран — это то, что происходит между мужчинами, которые слишком сильно сближаются. Вот откуда накрахмаленные воротнички, вечно застегнутые пуговицы, сдержанность в словах и поступках, походы в церковь… Как она сразу не догадалась?

Аврора заметила, как Собран смотрит на нее, и собралась уходить. Если она и побледнела, то он вряд ли заметил.

— Хотите, — спросила она, — чтобы я прислала вам из Парижа книги? Какие?

Рю-дю-Бак,

Париж,

7 декабря 1833 г.

Г-н Жодо!

Поскольку Вы не написали мне, я заключаю, что моя мать не сказала Вам о своей смертельной болезни. Она более не в состоянии двигать правой рукой. В Париже есть хирург, знающий способ, как облегчить течение болезни. Он говорит: оперировать надо срочно. Мама, однако, настаивает на приезде в гиато, несмотря на слабость и на срочность ситуации. Полагаю, она рассчитывает приехать в поместье, остаться там, когда дороги станут непроходимыми из-за снегопадов, и тихо умереть в спальне у очага. Вспомните: она не верит в Бога. И в предопределенность судьбы тоже. Я напуган. Удерживать мать не имею сил. Барон очень зол и ведет себя как настоящий деспот, только указывает: мадам то, мадам это. Мать, впрочем, на нас внимания не обращает. Она, разумеется, хочет, чтобы я поехал с ней, даже подыскала мне гувернера — ужасного немца. Но клянусь: более не посмею роптать на него, пусть только мама выживет.

Я написал также тетушке и друзьям матери, сестрам Леспе и Педмон, и теперь пишу Вам с одной целью: чтобы Вы умоляли ее сделать все возможное, дабы спасти собственную жизнь.

Ваш верный друг

Поль де Вальде, граф де Вюйи.

Кло-Жодо,

20 декабря

Дорогая баронесса!

Поль написал, что Вы больны, упомянув при этом слово «смертельно». Сказал, Вы отказываетесь от операции, которая могла бы спасти Вам жизнь. Поль описывал операцию как способную облегчить течение болезни, я же надеюсь, она сумеет ее победить. Боюсь показаться неуважительным и небрежным к чему-либо, однако я пишу в чудовищной спешке, опасаясь не успеть отправить это письмо с последним дилижансом. Со следующим почтовым экипажем, боюсь, Вы разминетесь по дороге сюда.

Если Вы боитесь операции из-за боли, то болезнь под конец причинит боль куда сильнее. Страдать придется в любом случае, но Ваше мужество равно Вашим страданиям.

Приезд в гиато в данных обстоятельствах непозволителен, даже если б он стал последним для Вас. Умоляю, останьтесь в Париже и лягте под нож — все, кто любит Вас, желают Вам только добра. Я же отказываюсь считать это письмо к Вам последним. Надеюсь, Вы примете совет, и буду молиться о Вашем выздоровлении. Верю, что еще встречусь с Вами весной, когда здоровье Ваше станет много крепче.

Ваш друг

Собран Жодо.

Но встретились они раньше. Зимней ночью, когда валил густой снег, к шато подъехал экипаж Авроры. Собран слышал из своей комнаты в западном крыле, над бродильней, голос верхового во дворе, слышал, как заскрипели железные колеса кареты по гравию, как потом люди шли по коридорам и как шипели зажигаемые свечи.

Хозяйка и работник встретились следующим утром в самой маленькой гостиной шато. Аврора, закутанная в шали, сидела на диване, подобрав ноги, с книгой на коленях. Волосы ее были убраны в кружевной мешочек на затылке. Сама Аврора смотрелась усталой и бледной, но никак не пожелтевшей и не на пороге смерти.

Собран спросил, прочла ли баронесса его письмо, на что она отвечала: должно быть, ее экипаж разминулся по дороге с почтовой каретой. Отвечая, Аврора не смотрела на Собрана — смотрела вниз, подняв брови. Она только спросила: получил ли Собран посылку с книгами?

— Да, благодарю. Но прочел пока только Гюго.

Аврора подняла взгляд, собираясь поговорить о Викторе Гюго, но Собран опередил ее, сказав:

— Поль написал обо всем. Эта операция — надежда, которая не станет храниться, Аврора. Нельзя запечатать надежду в бутылку и надеяться на улучшение. Вы просто обязаны сделать все, что в ваших силах.

Аврора посмотрела на него — взгляд ее остыл так же быстро, как твердеет воск на погасшей свече. Она подобрала ноги, и цветочная вышивка на парчовой юбке, поймав свет, заиграла красками, словно живое оперение. Аврора плотнее закуталась в кашемировую шаль.

— Это не ваше дело.

Собран выпрямился и подался вперед, словно готовый покинуть комнату по первому требованию. Он и сам не заметил, как принял эту позу, что разница в положении и в происхождении намного сильнее и глубже.

— Мы друзья, — напомнил Собран.

— Но вы никогда мне не доверяли и не доверялись.

На это Собран возразил, что просто уважал ее личную жизнь. Два аргумента повисли в воздухе. И хотя Собран был только слугой Авроры, он обладал смелостью излеченного человека.

— Напишите этому хирургу, пусть он приедет сюда. Обещайте ему состояние.

— Он младше меня и напуган не меньше. Я видела, как он вспотел, когда говорил об операции.

— Тогда вы будьте смелее, ободрите его.

Аврора коротко и сухо рассмеялась, затем положила голову на изогнутый подлокотник дивана. Так она напоминала мадам Рекамье[33] на одном из портретов работы Жака Луи Давида, только в объемной, вычурной одежде, которой было столько же лет, сколько и самой Авроре.

— Тогда вы раскроетесь мне, Собран. Сейчас же. Каждый ваш секрет я унесу в могилу.

Аврора злилась на Собрана не только потому, что тот переживет ее. Она любила его, и не просто как друга, и смотрела сейчас взглядом загнанной в нору лисицы. В любой момент она готова была признаться во всех чувствах к Собрану или же в подозрениях на его счет.

— Заключим сделку, Аврора: вы вызываете сюда хирурга, он делает вам операцию, и, если выживете, я открою вам свои секреты. Обещаю.

— Расскажете то, чего никому не рассказываете?

— То, чего не рассказывал вам.

— То, чего никому не рассказываете, — повторила Аврора.

— Хорошо: то, чего не расскажу никогда и никому.

Женщин в комнате почти не было, те из них, кого Аврора просила остаться, стояли в дверях, пока баронесса раздевалась. Няня Поля вошла, неся в руках таз с водой, уронила его, убежала. Кипяток дымился на полу — на превосходном турецком ковре вдвое старше Авроры.

Хирургу помогали второй хирург и двое мужчин — их рук не хватало, чтобы держать Аврору. Пришлось позвать лакея. Тот лег поперек ее ног и проплакал всю операцию.

Приготовления. Сколько льна! Аврора взобралась на стол, накрытый старым стеганым одеялом. В комнате горели все до единой свечи в канделябрах, а портьеры не просто открыли — их скрутили, так что они стали напоминать витые колонны по сторонам от окон.

Авроре показалось, будто она идет на собственную казнь. Огляделась, как бы ища путь к отступлению. Хирург, совершенно бледный, встал над ней. Аврора не захотела смотреть, как врач раскладывает инструменты. Кто-то набросил ей на лицо платок, словно бы она умерла. Да она и была мертва.

Аврору напоили бренди, так что напиток чуть не выливался у нее из горла.

Баронесса ощутила движение воздуха на груди, когда ее раздели до конца, слышала, как мужчины переговариваются, чувствовала их прикосновения. Потом ее крепко взяли за руки и плечи. Хирург Начал резать.

Всякий раз, когда он останавливался, Аврора теряла сознание, но из обморока ее выдергивал новый приступ боли. Тогда она кричала через кожаный кляп. Хирургу пришлось попотеть: пораженная недугом грудь сильно уплотнилась. Каждое движение ножа в плоти Аврора чувствовала очень ясно — вот поперечный надрез, два круговых. Грудь удаляли по кусочкам, будто разделывали подгоревший пирог.

Скальпель задел кость. Получилась трещина.

Насквозь мокрый, липкий платок убрали с головы Авроры. Лицо хирурга было в крови и в слезах. Аврора сама не заметила, как стала утешать врача, шепча, мол, все так и должно быть.

Рану прикрыли, а саму Аврору отнесли на кровать — в комнату, черную от темноты, словно залитая чернилами страница. В тело баронессы проникла и поселилась там ужасная боль.

Сын Авроры вошел в комнату, когда служанка кормила его мать с ложки бульоном из ягнячьих почек — густой сероватой, но вкусной жижицей.

Аврора подняла руку — здоровую, ту, которой могла шевелить, — останавливая служанку. Элен пролила немного бульона на ночную кофточку хозяйки и, извинившись, принялась промокать пятно салфеткой.

— Кто приехал? — спросила Аврора.

Окно было чуть-чуть приоткрыто, чтобы впустить в комнату весенний воздух, и она слышала, как кто-то прискакал на лошади. Не прибыл в карете, а значит, это не барон, которого Аврора ждала в любую минуту.

— Это мсье Жодо. Мама, он приезжал прежде несколько раз, но ты была больна, а потом апатична.

— Апатична? — рассмеялась Аврора.

— Да, мама. Ты ничем не интересовалась, к тому же постоянно грустила. Разумеется, я говорил с ним, сообщал о твоем состоянии — порой ежедневно. А когда тебе было особенно плохо, мы оба сидели у твоей постели… надеюсь, ты не возражаешь, — буркнул Поль. — Ведь мсье Жодо — мой друг!

— Мне только радостно от этого, дорогой. И оттого, что вы оба сидели у моей постели, — Она начала с трудом подниматься. — Скажи, пусть подождет меня в гардеробной. Элен, — обратилась Аврора к служанке, — чистую ночную рубашку и халат.

Поль вышел из комнаты.

Через дверь между спальной Авроры и ее гардеробной Собран видел, как две служанки заправляют постель хозяйки: чопорно и церемониально, будто Аврора умерла, будто комната — монастырский лазарет, в котором готовится смертный одр для следующего инвалида. Но вот она, Аврора, — здесь, чуть менее худая и восковая в лице, чем в прошлый раз, когда Собран вместе с Полем сидел у ее кровати. Тогда была оттепель, и подтаявший снег, сползая с крыши, бухался на каменные подоконники. Снег шлепал, Аврора дышала, и Собран читал Полю на память Псалмы Давида.

Аврора надела на голову кружевной чепец, сплетенный, пока она болела. Женщина возлежала на оттоманке — она чуть подобрала ноги, приглашая Собрана присесть рядом.

Собран сел, набросив Авроре на ноги свой сюртук, затем опустил руку на плотную пену кружев, идущих по подолу ночной рубашки, и похлопал женщину по лодыжке. Вдруг (Собран сам не понял как, но в одном движении, подобном блуждающей волне, что накатывает на дамбу, где стоят наивные рыбаки, полагающие себя в безопасности, и сметает людей в море) он наклонился, она поднялась, и мужчина с женщиной обняли друг друга. Обняли крепко. Аврора держала Собрана одной рукой, и он чувствовал ее ополовиненную женскую суть.

Собран отстранился, поцеловал Аврору в обе щеки, затем чашечкой приложил ладонь к ее щеке, ощущая бархатистость кожи и утонченные скулы под ней.

Оказалось, служанки смотрят на них.

Собран снова сел прямо, Аврора легла, и так некоторое время они провели в молчании, просто глядя друг на друга блестящими глазами.

Первой тишину нарушила Аврора, решив наконец поделиться тяготами с другом.

— Первая жена Анри умерла от той же хвори. Поэтому его здесь нет, — сказала она, как бы оправдывая отсутствие мужа.

Собран кивнул.

— Но я и не хотела, чтобы он был рядом, — Аврора поиграла кружевами, — Теперь мы ждем его со дня на день.

Собран снова кивнул.

— Я жива, — сказала Аврора, опять заглядывая ему в глаза.

— Слава богу.

Она небрежно махнула рукой.

— Так что там за секрет, который вы никому не раскрываете?

— Вы уверены, что этот секрет не убьет нашей дружбы? — предупредил Собран.

Он сидел выпрямившись, как будто позвонки у него сплавились. Тогда Аврора напомнила о сделке.

— Надеюсь, — ответил Собран, — вы понимаете, что это вещь немалая? Надеюсь, вы не путаете мою набожность с простой манерностью?

— Собран, я пережила чрезвычайно сильную боль, ужасную. — Аврора закатила глаза — старый трюк, помогавший остановить слезы. Вспоминая операцию, Аврора до сих пор вздрагивала. Вновь опустив взгляд, она зацепила пальцами ленты на передней стороне ночной рубашки, — Собран, я устала молчать о том, что знаю. Устала бояться обидеть вас. Устала от всей этой утонченности и вежливости, просто потому что вы — мой работник, а я лучше вас, я женщина и моложе вас на десять лет. Меня утомили глупые неравенства; утомили ваша грусть или сумасшествие, утомила моя немощность.

Аврора три раза ударила кулаком по полосатой шелковой подушке, на которой лежала. Ударила твердо, будто судья — молоточком.

— Безумие, — сказал Собран, положив слово между собой и Авророй, говоря дальше одним только взглядом, словно опытный карточный игрок — давнему партнеру по висту.

— Но я и сказала: «ваше сумасшествие». — Аврора по-прежнему не желала обидеть Собрана, а потому не стала говорить, что все в округе знают о безумии Селесты Жодо и это вовсе не секрет.

— Моя тайна — бездонный колодец, — опять предупредил Собран.

— Я считала, будто вы скрываете любовь. Потом выяснилось, что это — не «она», а «он», но я все так же полагала секретом любовь.

Голова Собрана еле заметно подалась назад, и Аврора надавила:

— Вы надеялись, что я умру, так ничего и не узнав?

— Я хотел, я молился, чтобы вы исцелились. Теперь вы живы и просите меня причинить вам боль.

Аврора постаралась найти что-то еще… чего не ожидает узнать супруга, читающая письма к мужу, когда вскрывает конверт и тем самым раскрывает преступление.

«Чего мне бояться?» — подумала Аврора и порылась в памяти, в своей истории, ища причину страха. Страх предупреждал, хотел уберечь Аврору — она поняла это по тому, какой этот страх мягкий, будто лучи солнца, пригревшие затылок, зовущие обернуться, подобно теплой руке, по-отцовски поддерживающей голову.

И тогда Аврора вспомнила — вспомнила, как однажды дядя опустил руку ей на затылок, когда она положила голову ему на плечо. Вспомнила библиотеку, полную догоревших свечей, письменный стол, покрытый бумагами и склеившимися от чернил крупицами песка. Аврора хорошо помнила то утро, вслед за которым был день, а потом ночь: в шато для опознания и прочих врачебно-судебных процедур принесли тело убитой девушки, Мари Пеле, — Я не могу рассказать своей тайны, — услышала Аврора голос старого друга, — но могу вам ее показать.

Когда Аврора вернулась в Париж из поездки на Минеральные воды в Сен-Флорентин, барон счел, Что она достаточно здорова и может самостоятельно разъезжать по делам. И Аврора разъезжала: в церковь, за материями для платьев к торговцам шелком в Отуне, в церковь — что утомляло, — снова в церковь. А однажды барон наконец исчез из виду, и она смогла взять с собой в поездку одного только Поля — они вдвоем сели в карету, веля кучеру ехать в мастерскую к местному каменщику.

Аврора сказала Полю, что хочет заказать себе надгробие. Затем наклонилась, чтобы поднять сыну отвисшую челюсть и насмешливо поправить узел шейного платка.

Чуть позже она сжалилась над Полем, сказав:

— Мне уже лучше, но мысль о надгробии возникла, когда еще было худо. Эпитафию я оставлю, само собой, на тебя, однако сейчас надо посоветоваться насчет декора, — Она приподняла шторку окна и выглянула на пыльную дорогу, на ряды виноградника. Вскоре началась низкая каменная стена, показался одинокий обелиск с вертикальной надписью «Кальман».

Карета завернула во двор дома.

Каменщик выстроил себе новое жилище, которого, однако, было не видно со двора старого, полностью переделанного под мастерскую. Спальни на втором этаже, где выросли Жодо, теперь стали кабинетами. Антуан с младшим сыном работали, а двое старших отпрысков за мили отсюда чинили кладку шато на юге Шалона-на-Соне.

Лакей опустил сходни и открыл дверцу. Первым вышел Поль, чтобы помочь спуститься матери. Появился Антуан, отряхивающий фартук от каменной пыли.

— Баронесса, — приветствовал он гостью, — проходите в дом, не стойте на солнце.

Они вошли, и хозяин усадил гостей. Принес им воды.

Аврора велела сыну выйти, чтобы они с Антуаном могли переговорить с глазу на глаз.

— Мама, тебе определенно не надо отсылать меня из мастерской, чтобы заказать господину каменщику изображение Афины и двух сов на надгробии!

Мать посмотрела на сына долгим, смиряющим взглядом. Поль вскочил с места и, надев шляпу, сказал, что пойдет к Батисту Жодо и что мать может забрать его оттуда на обратном пути.

Засим он вышел.

— Так в чем же дело, баронесса? — спросил Антуан.

— Я, наверное, покажусь вам сумасшедшей, но не обращайте внимания. У меня двадцать седьмого числа июня месяца назначена встреча с вашим шурином на холме, что высится над его домом.

Антуан покраснел до самой макушки лысой головы.

Аврора поспешила объяснить, что когда она еще была больна, то заключила с Собраном одно соглашение.

— Мы с Собраном старые друзья, — добавила баронесса, — а сама я женщина любопытная. Понимаю, такого рода свидания незаконны…

Антуан перебил ее:

— А я-то думал, это вы… простите, мадам, я посчитал, что той ночью шесть лет назад Собран был с вами. Тоже двадцать седьмого июня, в двадцать восьмом году.

— Простите? — нахмурилась Аврора.

— На холме был накрыт стол: хрустальные бокалы, фрукты, сыр, вино, бренди… А следующим утром мы нашли Собрана заболевшим.

— Сошедшим с ума, — уточнила Аврора.

— Да, баронесса, все так. Собран избил себя до синяков. Он всегда был себе на уме, любил прогуляться ночью. Впрочем, все Жодо такие, даже за моей Софи водилось подобное, когда она была помоложе. Бывало, проснешься, — Антуан похлопал по пустому месту рядом с собой, — а она снаружи, в ночном, сидит на качелях, которые я для сыновей смастерил. А после той ночи Собран стал бояться темени, несколько лет не выходил из дому после заката. Но вот два года назад, пока он гостил у меня, приглядывая за тем, как строится новый дом, опять решил прогуляться… — Взгляд у Антуана сделался очень странный, а приоткрытый рот, казалось, вот-вот сползет вниз по лицу на самый подбородок. Некоторое время каменщик смотрел прямо перед собой, потом, сморгнув, взглянул на Аврору. — Это было в конце июня, двадцать седьмого числа, да, точно так. Наутро я пошел искать труп.

Вздрогнув, Аврора попросила его объясниться.

— Простите, баронесса. После той ночи, когда Собран повредился рассудком, я отправился искать тело. Думал, он убил женщину — женщину, с которой встречался.

— Но Собран говорит, что это была не женщина… то есть он не говорил, будто встречается с женщиной. Он вообще не говорил ни о каких свиданиях. Собран сказал, что его человек, дружба с которым отравлена, не женщина.

— Что еще за отравленная дружба? Мы с Софи думали, он встречается с вами.

Баронесса и каменщик покраснели, глядя друг другу в лицо. Затем Аврора сухо произнесла:

— Приятно, что я наконец помогла вам разрешить эту неловкую ситуацию. Мы с Собраном друзья, и только. К тому же, мсье Лодель, я вовсе не уверена, что Собран предпочитает женщин.

Антуан затряс головой, полный решимости оправдать друга перед подобным обвинением.

— Нет-нет! В молодости Батист Кальман дурно влиял на Собрана, и Софи даже говорила, будто видела, как они… и по той же причине Собран отправился вслед за Батистом на войну. Но то — юношеское, незрелое… да и брак совсем не оправдал надежд Собрана…

Некоторое время они молчали, пытаясь унять возбуждение. Аврора сложила трясущиеся руки на коленях, а Антуан, до того сидевший подавшись вперед, выпрямился и как бы сдулся.

Аврора спросила:

— Подумав о трупе, вы не вспомнили о Женевьеве Лизе? Или о Мари Пеле?

Побледнев, каменщик покачал головой.

— Собран назначил мне встречу еще весной, и Тоща же я подумала о Мари Пеле. Сама не знаю почему. И вот, две недели назад случается новое убийство, в Шалоне-на-Соне. Да, это не в вашей провинции, но я знаю о деле, потому что барону поручили Наняться им из-за двух предыдущих.

— А еще из-за того, что убили младшую сестру Женевьевы Лизе, — добавил Антуан. — Алину Лизе, которой дружила Сабина Жодо.

— Анри сказал, она была старой девой.

— Алине было двадцать шесть — дева, только, на мой взгляд, вовсе не старая. Софи говорила, Леон якобы собирался предложить ей руку и сердце. Алина была близка нам, потому что стала крестной дочерей Сабины.

— Анри говорил, что подозрения пало на ее кузена Жюля, который всегда был не в себе.

— Жюль — дурачок, которому вечно что-то мерещится. Он был влюблен в Женевьеву, все это знали. — На глаза Антуана выступили слезы. Было видно, как ему плохо. — Как могли вы заподозрить Собрана?

— Насколько мне известно, кроме этих убийств ничего ужасного и необъяснимого в провинции не происходило, вот почему. Собран о своей тайне говорит как о бездонном колодце. Он сам рассказывал, как нашел тело первой убитой девушки, Женевьевы, и говорил об этом скорее обиженно, чем в ужасе, однако временами Собран, если расстроен, показывает лишь отвращение. Мсье Лодель, я не подозреваю Собрана в убийстве, я подозреваю его в укрывательстве убийцы. Думаю, чувство вины и это знание отравили его дружбу.

Аврора должна была все выяснить, а потому нуждалась в союзнике, дабы расследование не оказалось вторжением. Заговор отдавал ребячеством, однако Аврора устала быть вежливой. Она вспомнила, как сама же ободряла хирурга. «Это было необходимо!» — говорила она, будто сострадательная святая мученица, благодарившая палача за пытки. Да, необходимо, но ей-то хотелось выть, кусать врача за руку. Время учтивости прошло, учтивость теперь равна пустой болтовне.

Антуан спросил:

— Чем я могу вам помочь, баронесса?

— Приходите к холму и спрячьтесь там поблизости. Мне может понадобиться помощь, поэтому будете тайно следить за мной.

Антуан закивал головой.

— Пришло время все узнать. Но, мадам, при чем здесь убийства? Думаю, вы ошибаетесь. Собран видится с любовницей, старой любовницей — какой-нибудь высокой особой, только не с вами.

Аврора постаралась припомнить кого-нибудь одного с ней положения на тридцать миль отсюда во обе стороны реки. Однако не вспомнила никого моложе себя.

— Я бы очень хотела, чтобы вы оказались правы, — сказала она каменщику.

Лица обоих отражали взаимное негодование. Аврора сказала, что если встреча отменится, то предупредит письмом. Антуан подал ей руку, когда она вставала, проводил до кареты и помог сесть.

Через месяц после летнего солнцестояния Аврора навестила Собрана в его новом прекрасном доме в утро, когда все близкие разъезжались кто куда: Мартин и младшие дети — к Сабине в Шалон-на-Соне, Леон, Аньес и Селеста — на минеральные вода в Сен-Флорентин. Аврора привезла им дорожные дары: две корзинки с бутылками сладкого вина, сушеные фрукты, сыры, джемы и хлебные корки, запеченные в травах и масле в оловянных формочках. И конечно же, журналы, которые так обожала Аньес, готовая часами разглядывать страницы с гравюрами, изображающими дам в модных нарядах.

Собран видел, как Аврора выходит к карете. Она остановилась и, закрыв зонтик, сказала:

— Я не смогу явиться на встречу, — и поспешила объяснить: — У Анри умирает тетушка, и я должна с ней проститься.

— Ну разумеется, — ответил Собран, глядя, как Аврора суетливо подергивает шелковый шнурок на ручке зонтика.

Наконец она продела в петельку руку и, не поднимая взгляда, произнесла:

— Женщины — будто Пандора, так и норовят открыть какой-нибудь запертый ящик. — В голосе сквозило жеманство.

— Понимаю, — произнес Собран, сглаживая ей путь к отступлению.

Аврора взглянула на друга.

— Трудно сказать, надолго ли я задержусь. Все зависит от того, крепко ли тетушка Анри станет цепляться за жизнь.

Она посмотрела мимо Собрана на холм, где под сенью перечного дерева стояли стол и стулья. Собран и Батист особенно любили присесть там в тенечке в жаркую погоду и обозревать видимую часть виноградников Жодо-Кальман. К ветви дерева был привязан треугольный навес; двумя другими концами навес крепился к длинным шестам, напоминая вход в шатер бедуина. Авроре показалось, будто она даже отсюда слышит, как нетерпеливо шуршит ткань — словно хорошо обученный, но слишком ретивый пес на охоте.

Аврора прекратила возиться с зонтиком и подала руку Собрану — тот отвел ее к карете и помог сесть. Аврора позвала Поля — сын стоял у крыльца Я разговаривал с Аньес. Услышав зов матери, он поцеловал девушке руку и поспешил к экипажу. Аврора с Собраном переглянулись, словно спрашивая друг друга: вы тоже заметили? Поль этого не видел и, подойдя к карете, сказал Собрану: он-де рад, что Батист остается — можно вместе сходить на рассвете порыбачить. Затем пожал Собрану руку и сел подле матери, смотревшей на Собрана мрачным взглядом.

Письмо о состоянии тетушки барона было написано при свече у постели больной. Сообщалось, что старуха отошла быстро, поток жизни в ней иссяк, как струя воды в кране насоса. Ноги покойницы уже остыли, и писавший письмо звал Анри с Авророй на похороны.

Аврора отсутствовала всего неделю. К встрече, назначенной Антуану, когда страхи ушли, успела. Каменщик жутко смущался. К тому же знатные дамы, тайно гуляющие по ночам с простолюдинами…

— Нет почти никакой разницы между этим и моим прошлым договором с Собраном. Да и слухи ходят обо мне и Собране, а не обо мне и вас, — предъявила свой аргумент Аврора.

— Я не желаю предавать его.

— Какова же разница между предательством, когда бы я стояла подле Собрана, а вы следили за ним из укрытия, и тем, когда бы мы оба следили за ним, затаившись где-нибудь?

— Вы заключили сделку с ним.

— Это он ее со мной заключил. Я же только просила раскрыть тайну.

Антуан растерялся.

— Ничего необычного мы не увидим, — напомнила Аврора. — И вы ничем не рискуете, если примчитесь мне на помощь. Все увиденное останется между нами.

Антуан вздрогнул.

— Два свидетеля, — сказала Аврора, — таков закон. Мы увидим все как есть, а не то, что мог приготовить Собран.

1834

BOIRE[34]

Дом был тих. Служанка спала, измотанная тяжким трудом после мытья ковров и стирки штор. Повар уехал на выходные, а семья — кроме Батиста — тоже отбыла набираться сил перед сбором урожая.

Собран замерзал без движения. Сидел в кресле гвод навесом, купаясь в чистом молочно-белом свете луны. Он еще раз взглянул на песочные часы — было поздно. Собран встал, решив размять ноги, снял шляпу и ощутил призрачное тепло лунного света, похожего на солнечные лучи, проходящие зимним днем сквозь покрытое морозным узором окно.

Собран чувствовал себя одиноко, особенно без Авроры. Он понял, что все же хочет раскрыть ей Ревою тайну. Как было бы замечательно остаться с ней здесь, наедине, в столь поздний час, когда каждый человек открыт, беззащитен. Что бы они друг другу сказали?

За прошедшие годы все — и родня, и друзья Собрана — словно упивались тем, что могли быть снисходительны по отношению к человеку много сильнее их самих. Они упражнялись в доброте, почтительности и сдержанности, потому как он пребывал не совсем в здравом уме. Сабина вышла замуж, но остальные дали себе пропасть из виду, полагая обоих родителей нездоровыми.

Собран знал: теперь он ни за что ничего не расскажет, а Аврора ничего не попросит. Она вернулась к себе в угол, в клеточку, независимая и правильная. Те объятия у нее в комнате ознаменовали конец дружбы.

Собран остановился оглядеть северо-восточный склон, дорогу, стену и ряды виноградника Кальмана. Все было тихо, однако Собрану казалось, будто он стоит на берегу чудовищно разлившейся реки и мимо проплывают останки смытого города: красивый дом, таверна, церковь… Вот она, вершина его жизни, единственный час, в который он ощущает под ногами твердую почву. Все двадцать седьмое июня — все двадцать шесть ночей — сейчас отозвались в нем.

На дороге раздался шум. Собран тут же определил, что это разбилась бутылка. Он увидел, как по земле широко расползается пятно, как тают в темноте звезды осколков.

Собран отступил назад и, задрав голову, огляделся.

Ангел падал с неба, будто подстреленный, со сложенными крыльями. Открыл их в последний момент — крак! — так что воздух прибил на Собране рубашку к телу. Зас лежал на животе, раскинув крылья, но голова его была повернута — он смотрел на Собрана.

Собран упал подле него на колени. Взгляд ангела был ясен, но винодел испугался: вдруг он поранился.

— Ляг на землю, — сказал Зас.

Собран вытянулся рядом с ним.

— В винограднике спрятались два человека. Если будем стоять, они нас увидят. Я несколько часов кружил в полумиле над холмом, не хотел улетать, не повидав тебя. Сбросил на землю бутылку, чтобы отвлечь внимание тех двоих, и как можно быстрее спустился. — Зас слегка шевелил крыльями, будто веслами, загребая землю. Опустил голову на руку.

Собран положил руку на спину Засу, словно тот нуждался в успокоении. Там, под горячей кожей, дергались мощные мускулы, делавшие спину ангела не похожей ни на одну человеческую спину, сколь бы ни был силен ее обладатель.

Зас спросил:

— Как думаешь, кто те двое?

— Двое?

— Я почувствовал их, а потом и увидел, подле ближе. Оба в плащах.

Собран подумал, не Батист ли это с Полем? Даже если они и не заметили Заса, когда повернулись на звук разбившейся бутылки, Батист, не ровен час, может подняться на холм проверить, как там отец. Значит, надо вернуться в кресло. Подвинуть его ближе к Засу и так разговаривать, только не смотреть при этом на ангела.

— Мне надо подняться. Если один из этих соглядатаев Батист, он заподозрит неладное, если не будет видеть меня. Так что я должен быть на виду, это купит нам время.

Зас издал гортанный звук, означающий неудовольствие, и втянул Собрана за полу пиджака к себе под крыло — толстое, теплое, будто гагачий пух, под которым стало душно. Пахло солью. В спину Собрану впились швы пиджака.

Лицо Заса было напротив шеи Собрана. Ангел молчал, стиснув зубы; винодел коснулся напряженных мышц на щеках и сделал то, что привык делать за многие годы семейных ссор, когда Селеста приходила мириться после очередного приступа ревности, — поцеловал ангела в лоб.

— Отпусти меня, так надо, — сказал Собран.

Тогда ангел приподнял крыло на несколько дюймов, и мужчина, встав, отошел к дереву, прислонился к стволу. Ссадина на ухе жгла, по шее потекла тонкая струйка крови. Собран посмотрел на склоны, на полосы теней. Сердце словно остановилось, и последние его удары отдавались глухим эхом в ушах.

— Где они?

— На северо-востоке, — Голос ангела был едва слышен. Зас лежал головой на руке, глядя в землю.

Винодел решил импровизировать. Раз уж со стороны он смотрелся так, будто поджидает кого-то, то надо играть эту роль до конца. Собран зажег лампу, подошел к пограничному камню и поводил светильником взад-вперед. Затем вернулся к креслу и, поставив лампу на стол, сел.

— Один из них обмочился, я чувствую запах. Напустил в штаны со страху, — сказал Зас и предположил: — Значит, меня все-таки видели.

— Откуда у тебя на крыльях соль? — спросил Собран.

Каждое перо на крыльях ангела шевелилось, будто бы управлялось отдельным мускулом. Зас поведал, что путь в преисподнюю — единственный, по которому проходит тело, — лежит узкими пещерами в недрах скалы соляного купола, что в Турции. Да, и в рай, и в ад он проходил сквозь земную твердь, но входов этих никому не отыскать.

Нельзя нарисовать карту, обозначив на них рай и ад в виде полых каверн в земной коре. Любая карта, которую Собран видел, читалась в сложенном виде, а в складках прятались целые куски мира — побережья, реки, горные гряды известного мира пересекали края этих складок, наслаиваясь на них. Засу приходится ходить по пещерам, заполненным сыпучей солью, и проходы эти с годами меняют направление, порой неожиданно. Бывало, Зас часами ползал по ним, словно червь, не в силах отыскать путь на землю или обратно. Выбираясь на свет, он едва мог дышать; ослепленный и обожженный, ангел только садился в тени соляного столба и ждал, пока зрение возвратится.

Соль жгла и душила, подобно воде в кратере антарктического вулкана, сквозь который проходишь на Небо. Поэтому все, что Зас проносил с собой в ад, ему приходилось укрывать. Сам он тоже оборачивался тканью: закрывал лицо шелком и «плыл», гребя крыльями, как воробей загребает пыль, купаясь в ней перед дождем. Путь в преисподнюю очистился только однажды, когда распяли Христа. То время Зас назвал Боронованием ада, и пещеры оставались чистыми двенадцать лет. Тогда ангел и начал обустраивать сад — стало легко носить воду.

— Пресной воды рядом с проходом нет, — сказал Зас, — но у меня в аду есть перегонный куб. — Затем добавил: — Один из твоих соглядатаев — женщина. Это она обмочилась. Кстати, она недавно зачала.

Собран начал прикидывать, кто это может быть: Селеста и Аньес сейчас под присмотром Леона отдыхают на минеральных водах; Аврора с мужем у постели умирающей тетки барона; если же Батист милуется с девушкой, то отчего делать это у холма, где сидит отец? И это точно не Антуан с Софи — Софи давно не рожает, да и не стала бы она подглядывать за Собраном.

— Я сейчас отвернусь от них, — сказал Собран, — дам шанс незаметно убраться отсюда до рассвета. Другого укрытия, кроме самих теней, у соглядатаев не будет. — Он взглянул на половинную луну, — Думаю, как они уйдут, сможешь встать.

— Они же видели меня, — возразил Зас, — Так зачем прятаться?

— Пока что они упорно разубеждают себя в том, что видели. Да и пусть их, пусть говорят обо мне и об этом, — Собран заговорил своим самым повелительным и не терпящим возражений тоном.

Зас замолчал на какое-то время, но Собран не смог разобрать выражения на его лице. Поднялся и подошел к ангелу.

— Думаю, ты можешь встать, расправить крылья и улететь, когда пожелаешь. Пусть убедятся в Том, что им ничего не привиделось. Остальное предоставь мне.

— Не хочу раскрываться.

Заметив блеск на щеках Заса, винодел спросил:

— Ты плакал?

— Разве я плачу? Вообще, хоть когда-нибудь?

Несмотря на подозрение, что подглядывает за ними именно Батист, Собран опустился на землю.

— С тех пор как я сошел с ума, я не различаю цветов. Единственное, что сохранило для меня яркость посреди серости, — это блеск влаги. Потому мне нравится смотреть, как идет дождь. — Он коснулся влажной щеки ангела.

Зас посмотрел в ответ на Собрана — хоть он и плакал, взгляд его был чист. Ангел сложил крылья и перекатился на спину. Он дышал мелко, неглубоко, грудь его часто вздымалась.

— Будь по-твоему, — сказал Зас.

Собран неожиданно даже для самого себя опустился на колени и взял ангела на руки. Старые мускулы затрепетали, но тут молодость вновь зажглась в старике — там, где первым делом соприкоснулся с ангельской плотью, в губах, затем в голове, а дальше — и во всем теле запылал огонь юности.

Собран постарался не упустить ни одного мгновения из того, что происходило, впитать и запомнить всю плотность, нежность ласкаемых губ, чистую и свежую, будто живица, влагу на губах — нестареющих, нечеловеческих губах, к которым он сейчас прижимался своими. Во второй раз в жизни он чуть не изошел семенем от одного только прикосновения, в том же месте — там, где его касался Батист Кальман, когда Собрану было только четырнадцать.

Руки ангела легли ему на лицо, сползли на шею. Собрана тоже целовали — и то был не тревожный поцелуй, не поцелуй скрещенных шпаг, но взаимного обуздания. Настоящее вдруг стало прошлым: Собран вспомнил Батиста, как от него пахло табаком и бренди, а еще жнивьем — как будто жнивьем, сухой соломой, проглядывающей сквозь ледяную корку и первый снег, что выпадал и оставался каждый год, напоминая виноделу о погибшем друге, заставляя тосковать по нему и хотеть видеть тот образ, слышать тот голос. Поцелуй ангела, будто волна, унес в прошлое, вернув затем на прежнее место. О эти уста, чья влага невинна, не знает следов пищи, вина, не знает даже касания голода!

Оба отстранились друг от друга одновременно. Собран лег рядом с ангелом щека к щеке и обнял его.

— Больше не целуй меня, — сказал Зас. — Мне не нравится то, что случилось с тобой.

— Ты мой, я тобою владею, — прошептал Собран.

Ему хватало просто держать ангела, и то — не из страха потери, а из нежности, которая быстро обернулась какой-то усталостью. Собран не разжимал объятий, чувствуя себя животным, чьи конечности онемели после многих часов борьбы со смертью в зыбучих песках.

— У тебя кровь идет носом, — заметил Зас.

Так и есть — Собран отодвинулся и увидел кровь на лице ангела. А еще — отражение бледной кожицы предрассветного неба в больших темных глазах.

— Они ушли, — сказал Зас. — Как только ты перестал смотреть на них, они поднялись и убежали. Сначала крадучись, затем во всю прыть. Я их больше не чувствую, но в доме кто-то не спит. Точно так я говорил, когда ты прятался от меня, Собран. Я стоял на холме и говорил себе: «В доме кто-то не спит».

Кровь на лице высохла. Ангел смотрелся так, будто лежал в лиственном перегное.

Собран понял, что переступил некую границу и оказался так далеко, как не мечтал зайти даже двенадцать лет назад, когда желал видеть в Засе любовника. Впервые он понял, что в опасности не он, а ангел. Следует быть осторожным. Ангел не обладал такой уж большой силой — Собран ошибочно принял за силу гибкость. Он сказал Засу:

— За то, что случилось со мной, не беспокойся. Я всего лишь хрупкое создание со своими грубыми инстинктами.

На востоке показалось солнце, гребень холма заискрился — виноградники окрасились золотым и задышали паром.

— Не спящий в доме — это либо Батист, либо наша служанка. Если мой сын, то он еще до завтрака выйдет сюда с ружьем, станет стрелять, пугая птиц.

— Тогда я улетаю.

— Я кое о чем хотел тебе рассказать: об Аврориной болезни и об убийствах. Я ведь ни разу не рассказывал тебе об убийствах. И о том, что ты мне говорил, хочу спросить…

Собран замолчал, но разум продолжал судорожно цепляться за время — за упущенные шесть лет.

Пройдет еще год, прежде чем ангел прилетит снова. Убийство Алины не в счет, Собрана волновали предыдущие два. Почему он не поведал Засу о них? Наверное, по некой причине, из-за которой боялся думать, боялся, потому что не знал, куда заведет его виденное. Кто-то должен был просто заставить его не бежать от размышлений, а ясно обо всем поразмыслить.

Однако Собран преследовал лишь свои интересы. Он хотел оказаться рядом с ангелом в одном из тех мест, над которыми ангел приоткрыл покров тайны, — об остальном можно было только гадать, ошибаться. Собран спросил:

— Почему ты не пошел за Христом, когда Он спустился в ад проповедовать? Ты спрятался?

— Нет, никто от Него не прятался. Когда Христос пришел в ад проповедовать, мы только кружили вокруг Него, словно мотыльки вокруг свечи. Он проповедовал не телам, но душам и не сказал ничего такого, чего мы не слышали раньше. Сходство, однако, напугало меня. Ненавижу — и я говорил сегодня об этом дважды, — когда что-то беспокоит меня.

Возле дома раздался ружейный выстрел. Низко над землей вспорхнуло несколько дроздов и перелетело над головами Собрана и ангела.

— На кого же похож Господь?

Собран уже привык к таким потрясениям и даже получал от них удовольствие — удовольствие оттого, что его лишают мужества, как то проделали с виноделом страсть к другу Батисту, любовь к Селесте, потом к Засу, а после к Авроре; или военный поход, когда Собран видел дома с окнами, расположенными под самой крышей, и печными трубами, похожими на перевернутые лопаты.

— Расскажи, — попросил Собран.

— Мне пора.

Собран выпустил ангела, дал ему встать.

Зас осторожно присмотрелся к окнам дома, затем отошел за дерево. Собран ожидал, что ангел вот-вот запрыгает, подобно убегающей курице. Винодел подошел к нему и обнял одной рукой — легко и свободно.

— Христос напоминал меня, — ответил наконец Зас.

Собран, желая показать спокойствие и рассудительность, даже предположил, будто сходство происходит оттого, что оба — и Христос, и Зас — суть договоры. Сын Божий — договор между Богом и человеком, а Зас — между Богом и дьяволом.

— А это мысль… в некотором роде, — сказал приятно удивленный Зас. — Думаешь, будто у Бога имеется… — он на пальцах изобразил форму, — специальный слепок моего лица и лица Христа на случай, если придется заключать такой вот договор? Будто Бог забывчив или просто ленив и работает по одному образцу, как гончар?

— Если насчет сходства все правда, значит, оно — не просто так.

— Уста, целовавшие меня, говорят: «Если насчет сходства все правда», тогда как мои говорят:

«Это правда». Я, может, и ношу одно лицо на двоих, но сам-то я не подделка. Мне пора, Собран, уже почти день, и меня будет слишком хорошо видно в небе.

— А что же говорит о сходстве дьявол?

Зас посмотрел Собрану в глаза и ответил, мол, что-то винодел стал очень смел и нагл, раз спрашивает о словах дьявола.

— Люцифер говорит: не спрашивай. Люцифер говорит: уйди с глаз моих.

Отойдя на пару шагов, Зас подпрыгнул и полетел.

Его и правда было видно чересчур хорошо — еще очень долгое время. Сперва Собран видел фигуру, напоминающую гусиный клин, затем пятно: золотое с белым, не похожее ни на гусей, ни на лебедей, ни на облако, но на ангела.

Искры огня. Лучи солнца пронзают кроны деревьев.

Карета тряслась, и Аврора постучала в подвешенную к потолку колотушку, давая знак кучеру. Тот придержал лошадей и, открыв люк, заглянул внутрь экипажа заспанными, опухшими глазами. Аврора дала ему время отоспаться и разбудила только что, а потому сонное лицо привело баронессу в ярость. Как посмел этот тип дрыхнуть посреди бела дня, когда ее собственный мир рвался в клочья, будто паутина под ударами градин!

Аврора велела остановить карету и высадила каменщика, забыв поблагодарить за помощь. Тот лепетал на ходу: «Баронесса! Как же, ну как же?» — горя желанием узнать, что она такого увидела.

Когда Антуан вышел, Аврора велела ехать дальше. Откинулась на заднюю стенку кареты с мягкой обивкой.

На дороге что-то взорвалось. Сначала баронессе показалось, будто сквозь виноградные лозы она видит растекающееся пятно крови, а в нем — искры огня. Каменщик долго смотрел в том же направлении, а потом, решив, что кто-то стрелял в них, прижал баронессу к земле.

Аврора не стала сопротивляться, только развернула голову так, чтобы не потерять из виду гребень холма — хотела узнать, в кого же все-таки стреляли, если не в них… и заметила падающего лебедя. Затем просто отказалась верить глазам, которые видели просто огромного лебедя. Снова раздался треск — крылья раскрылись: бледные, словно два смотрящих друг на друга зеркала в солнечный день. То падал ангел. Он приземлился вне поля зрения Авроры. Собран двинулся к нему, лег рядом и тоже пропал из виду. Мочевой пузырь Авроры свела внезапная судорога, и она обмочилась. Каменщик что-то зашептал на ухо баронессе, но она оттолкнула его, хмыкнув. Посмотрела на Собрана: старый друг поднялся на ноги и, отойдя к перечному дереву, стал смотреть на дорогу. Затем отошел к столу, где зажег лампу — ею он поводил из стороны в сторону, будто сигналя кому-то. Сел в кресло, распустил узел на шейном платке и промокнул щеку. Кажется, он с кем-то беседовал. Да, точно, Собран разговаривал с кем-то. Даже наклонился, чтобы послушать ответ собеседника, глядя куда-то на восток — точно по линии над головой Авроры. Пиджак у него на спине порвался — баронесса видела белую выступившую пузырем рубашку. Довольно долго Собран оставался неподвижен. Глянул — коротко — вниз, встал и медленно подошел вплотную к чему-то, что лежало на земле и на что он смотрел. Нагнулся и во второй раз пропал из виду.

Аврора схватила Антуана за руку.

— Бежим! Сейчас, — сказала она.

Они побежали, согнувшись вдвое, меж рядов виноградника, потом вдоль стены у дороги. Один раз Аврора оглянулась на гребень холма, увидела дерево, стол, белый навес и пограничный камень, похожий на широкоскулого сторожевого пса, сидящего на задних лапах. Антуан с Авророй добежали до поворота, за которым в длинной дубовой аллее дожидалась хозяйку запряженная карета.

Не доезжая до шато, Аврора велела кучеру еще раз остановиться там, где дорога проходила возле реки. Покинув карету, баронесса вышла к самому берегу. Вода была непрозрачна и отражала небо с его плавным переходом цветов от розового и золотого к белому, невинная, будто младенец в колыбели. Аврора вошла в нее, желая омыть юбку, затем стала двигаться быстрее — впереди нее побежали круги, а встречные волны били в живот, в обезображенную грудь.

Тут ее схватили и силой вытащили обратно на берег. Кучер, заливаясь слезами, вернул хозяйку к карете, умоляя подумать о муже и сыне. От слуги пахло колбасой, которую он припас на завтрак и съел, пока правил каретой. Слуга усадил хозяйку в экипаж, укутал в пальто и, вернувшись на козлы, погнал лошадей дальше, к дому.

Такова была история, рассказанная кучером и облетевшая округу, почти не изменив содержания. Кучер рассказывал, что всю ночь прождал баронессу возле кареты, спрятанной в дубовой аллее за северо-восточным склоном Кло-Жодо. На рассвете баронесса вернулась, но не одна, а с каменщиком Антуаном Лоделем — его они высадили по дороге за Кло-Кальман. Баронесса велела снова остановить карету у реки, в которую бросилась без колебаний и даже не помолившись.

Лишь спустя месяц новость об этой попытке самоубийства достигла Собрана, которого от мира отрезало ужасное горе.

Собран поднял из колодца ведро воды и стал умываться. Из винодельни вышел Батист с ружьем и спросил отца: «Ты опять не спал всю ночь?» — указав носком сапога на лампу возле ног Собрана. Отец изучающе посмотрел на сына, выражение лица которого полностью копировало отцовское, разве что не несло следов вины и познания.

— Ты сам-то хорошо спал? — спросил винодел.

— Хорошо, — ответил Батист, а после недолгого размышления добавил: — Вчера ведь была та самая ночь, да?

Пришло время лгать. А солгав, Собран понял, что уже не сможет говорить правду.

— Я убил человека, — «признался» он после долгого молчания. Эту легенду он заготовил несколько лет назад, но нужды в ней до сих пор не испытывал. — Я тогда еще воевал. Это случилось в ночь перед тем, как пожар заставил нас покинуть Москву… там был австрийский пехотинец и женщина, русская женщина. Беременная… — Собран столкнул ведро в колодец. Ручка ворота бешено завращалась, и, когда внизу раздался всплеск, винодел сказал: — Я не хочу говорить об этом. Скажу только, что поступил неверно.

Правда, настоящая правда, была хуже. Собран живо помнил ту женщину и то, что с ней сделал. Намного четче, чем мертвых ос и засохшие груши в горшке у ее кровати, которые принял за знак от своего брошенного благословенного покровителя. Теперь же отец врал сыну, будто отнял жизнь у человека, спасая честь женщины, но этим обесчестил ее вновь.

— Ты еще кому-нибудь рассказывал об этом? — спросил сын.

— Батист Кальман знал. А тебе я говорю об этом, потому что ты уже взрослый.

Свободной рукой Батист взял отца за руку и повел в дом завтракать.

Они пили кофе с молоком, когда к дому подъехал экипаж — собственный экипаж семьи, груженный ящиками. Кучер спрыгнул с козел, чтобы распахнуть дверцу, но его отпихнул Леон. Слуга на секунду опешил, затем спустил сходни, подал руку Селесте и Аньес. Селеста задумчиво улыбалась, а Аньес была бледна, глаза ее глубоко запали.

Собран с сыном наблюдали за этим из утренней комнаты, затем спустились в прихожую. Собран подхватил Селесту под руку.

— Ах, дорогой, дай же хотя бы шляпку снять, — похотливо улыбнулась Селеста, не стесняясь присутствия сына и дочери.

Собран отпустил ее.

— Да ты и дня не пробыла в Сен-Флорентине, так скоро вернулась, — упрекнул он жену.

— Ты прав. Мне не понравилось.

— Что с Леоном?

— У него желчь поднялась. Мы слишком быстро ехали.

— А что не так с минеральными водами?

— Ты слышишь, Аньес? Твой отец не желает нас видеть.

— Я рад, что вы дома, но здесь пока очень жарко, да и ковры со шторами еще не на месте.

Обойдя мужа, Селеста поцеловала сына.

— Я освежусь, — сказала она, поднимаясь по лестнице. — Идем, Аньес.

— Одну минуту, мама.

— Сию же секунду, дорогая, — обернулась Селеста и протянула руку.

Аньес обернулась на отца — тот спешно сказал, что будет на винодельне, и дочь побежала вслед за матерью.

Когда выдалась возможность, Аньес сообщила отцу, что и понятия не имела, будто матери не понравилось на курорте, однако через два дня после прибытия Селеста велела собирать вещи. Аньес нашла себе уйму занятий: разучивала с одной знаковой новое произведение для пианино, успела два раза искупаться, сходила с дядюшкой в лес посмотреть на светляков… Их втроем приглашали на ужины, где Селеста вела себя вполне благородно; потом последовало приглашение на пикник, но Селеста с Леоном внезапно засобирались домой. И ничего не объяснили даже по дороге назад.

Один раз матери сделалось дурно. После была шумная ночь на постоялом дворе в Преси-су-Тиль: какие-то люди все приходили и уходили. Но самое странное случилось на небольшом постоялом дворе в Алузе: владелец очень удивился, увидев таких гостей, однако мать что-то соврала ему про чистку ковров и штор. Никто даже не спросил, почему, если дома пока беспорядок, Жодо просто не поселились на время у Антуана и Софи. Мать и дядюшка Леон начали ссориться, и по ночам Аньес слышала, как эти двое буквально рычат друг на друга в соседней комнате.

Всю дорогу от Алуза до дома мама с дядюшкой так и не заговорили.

Собран застал Леона у себя в кабинете за столом. Брат писал письмо, плотно укутав шею платком, — завернулся в него по самые уши (должно быть, его снова продуло). Собран задал пару вопросов.

— Позволь мне сначала закончить письмо. — Леон развернулся к старшему брату. — Это срочно. Потом я в твоем распоряжении, — отвечал он, глядя на своего кота, который в это время стоя полудремал у камина, где горели бумаги. Избалованное животное отказывалось ложиться на голые доски, пока ковер сушился.

— Там пара писем от Алины, — сказал Леон.

В огне горело более чем пара писем.

Выйдя из кабинета и почти закрыв дверь, Собран услышал, как Леон произнес:

— Прости, Собран.

Обедать сели раньше обычного. К столу спустились Аньес и Батист. Служанка сообщила, что у Селесты разболелась голова и хозяйка решила принять ванну. В дверь к мсье Леону стучали, но он не ответил.

Собран велел подавать на стол. Взял ложку (сначала схватил всей пятерней, будто крестьянин, затем — как положено по этикету, и все чтобы подразнить Аньес), однако к еде не притронулся. Он смотрел, как круги жира на поверхности бульона сливаются, образовывая желтоватые линзы. От усталости у Собрана кружилась голова, и он, отложив ложку, надавил себе на темечко, словно пытаясь закупорить череп пробкой.

— Что это было? — спросил Собран.

— Отец? — позвал Батист.

Но Собран его не услышал — он не слышал вообще ничего. На него опустилась тишина, как после орудийного залпа Сняв с воротника салфетку, Софан встал из-за стола и поднялся к себе в комнату. Дверь к Селесте была чуть приоткрыта — Собран отворил ее пошире и услышал плеск воды в цинковой ванне. Золотистые локоны разметались по простыне, накинутой на край ванны. Она томно вздохнула, пожала плечами, но мужа не заметила, не обернулась. Тогда Собран пошел в комнату Леона — дверь туда тоже оказалась приоткрыта. Собран распахнул ее.

Леон повесился на веревке, к которой крепилась люстра. Сама люстра, отвязанная, лежала на Шалу возле опрокинутого стула. Падая, стул задел и расколол подсвечник из матового стекла — свеча из-под него выпала, откатилась к письменному столу и лежала сломанная, будто на нее наступили.

Собран вошел в комнату, закрыл за собой дверь и тяжело прислонился к ней.

С ноги Леона свалился ботинок. Совсем новая, едва потертая подошва смотрела вверх, на Собрана. Чулок сполз с голой ноги Леона — с обмякшей, безвольно висящей, будто у статуи какого-нибудь святого, возносящегося к небу. Носок и пятка чулка окрасились от полинявшей стельки новой обуви. Веревки на сломанной шее видно не было — она терялась в складках шейного платка, который Леон так и не снял. Взгляд самоубийцы был направлен вниз, туда же, куда словно бы стремился язык, от которого к полу протянулась тугая прозрачная нить слюны.

На комоде лежало одно-единственное письмо. Собран взял его сначала одной рукой и тут же поспешил ухватить листок второй — обе тряслись столь сильно, что казалось, будто они борются с прощальным посланием, где Леон писал:

Брат!

Я старался оправдать оказанную мне милость, пусть и милосердие твое, лишенное дружбы, явилось обычнейшей жалостью, мною не заслуженной. Я злоупотребил твоим гостеприимством, я трус, который желает исповедаться, но боится сказать тебе все в лицо. Бог знает, что за человек я был десять лет назад, когда послал ко мне ангела. Зачем мне велели спасать свою жизнь, не запретив более грешить?

Я следую нечестивою дорогою похоти. Я виноват. Это я убил сестру Алины Женевьеву. Она доставила мне удовольствие, получая которое я себя ненавижу. Следующей была Мари Пеле — моя полюбовница, раскрывшая преступление.

Так зачем Бог…

Леон зачеркнул слово «сохранил», написав вместо него «спас».

…мне жизнь, зная, что, даже раскаявшись и сожалея о содеянном, я предам Его? Чего ради Он спас меня столь чудесным образом? Явление ангела стало вехой, отметкой в грошовой книге моей жизни. Когда-то мне доставляло радость произносить: Да пребудет воля Твоя, да только позже благое в Божьем промысле для меня пропало. Зачем Он создал меня таким? Я же любил бедную, невинную Алину, но я и стал…

Под конец почерк Леона стал убористым и бережливым, однако места все равно не хватило, и Скомкав письмо, Собран сунул его в карман, вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице. Одолев первый пролет, он тяжело сел на площадке — ноги не держали. Через несколько минут в коридоре показался Батист. Заметив отца, он взлетел по лестнице, опустился рядом и спросил:

— Отец, ты не заболел?

Собран притянул сына к себе и прошептал:

— Твой дядя повесился. Пойди приведи Антуана и Софи.

Подняв отца на ноги, Батист позвал Аньес. Вместе дети отвели Собрана к столу и усадили в кресло во главе стола.

— Иди уже, — махнул отец рукой сыну.

Батист выбежал из комнаты, но в коридоре задержался — решил проверить все сам и поднялся на второй этаж.

— Отец, у тебя такие холодные руки, — сказала Аньес.

— Сейчас пройдет, — ответил Собран.

Дочь разминала ему ладони и пальцы, пристально глядя в лицо. Спустился Батист. Проходя мимо двери в столовую, он обернулся — кровь совершенно отлила у него от лица.

— Иди, — повторил Собран.

Батист ушел.

Собран сидел на стуле у изножья кровати, пока женщины омывали тело Леона. Аньес, которая никогда в этом деле не участвовала, держала кувшин и полотенца. Комнату освещали свечи, а за задернутыми шторами догорал розовый закат.

Селеста отжала полотенце над тазом.

Служанка приподняла Леону голову, а Софи стала снимать шейный платок. Ткань трещала, с трудом отходя от тела: слишком глубокий след оставила веревка на шее. Софи вздохнула, дыхание ее затрепетало, будто пламя свечи, потревоженное ветром. Затем она расстегнула на теле младшего брата рубашку, и вместе со служанкой они обнажили торс Леона. Настала очередь Селесты.

Со своего места Собран заметил на шее у Леона не только следы от веревки, но и синяки, походившие на грязный ворот. Точно такие же Собран видел на шее брата в то далекое утро, когда Леон одевался у очага на кухне в старом доме. В утро, когда нашли убитой Женевьеву Лизе. И вовсе не немытость брата поразила тогда Собрана, как он теперь понимал, а понимание, что Леона кто-то душил. Тогда старший брат синякам значения не придал.

Женщины по очереди омыли тело Леона под мышками, затем сняли с него штаны и перевернули на живот, чтобы отмыть ягодицы и промежность от испражнений.

Аньес плакала. Слезы скатывались по лицу и падали с подбородка в таз, смешиваясь с чистой водой.

Священник в Алузе отказался хоронить Леона на кладбище при церкви, полагаясь на Собрана больше, чем на кого бы то ни было, и надеясь, что он не окажется ханжой, не станет нарушать законов святой церкви. Это попросту неверно, когда спасенные станут ждать второго пришествия бок о бок с непрощенными.

Исключений быть не должно.

Софи, плача, просила священника смилостивиться. Селеста же отступила от святого отца, подняв подол юбки, как если бы обходила лужу грязи или кучки навоза, затем, сложив руки, посмотрела сквозь священника, сквозь выбеленную стену ризницы и дальше — как будто бы даже через маленькое поле памятников. Святой отец поразился этому взгляду, не ведая, что таким образом Селеста уходила от споров.

— Святой отец, Леон четыре года провел с монахами, всю жизнь ходил в церковь — именно в эту церковь, больше тридцати лет, — сказал Антуан.

Священник кивнул, понимая. К тому же семья Жодо подарила новую статую святой Варвары, стоявшую сейчас у алтаря. И тем не менее…

— Это невозможно, — отказал святой отец. — Мне жаль, но больше доводов я не стану слушать.

— Старый отец Леси нашел бы способ обойти правила, — Собран повел руками, словно захватывая что-то в кольцо, а потом разомкнул круг, будто выпустив кого-то на волю.

— Не в этом случае. У нас много места для некрещеных младенцев внутри стен церкви, вам следует довольствоваться этим… — Через окно святой отец указал на участок земли за сломанной каменной стеной позади церкви, — Гроб вашего брата можно зарыть под покойницкой, и я буду молиться за душу Леона. В честь вашей семьи, мсье Жодо, мы будем звонить в колокола, но… ваш брат должен быть похоронен за пределами кладбища при церкви.

Если это последнее слово святого отца, сказал Собран, то после похорон Леона он ни живым, ни мертвым не пересечет более порога церкви. Сказав так, Собран надел шляпу и вышел из ризницы. С покрытой головой он прошагал через все святилище к дверям, а там — наружу, на солнце.

— Если не похороните Леона на кладбище, сюда больше не придет не только Собран, — заявил Антуан и, взяв Софи с Селестой под руки, развернулся и последовал за шурином.

Леона похоронили в сухой могиле среди ежевики, подле трех других деревянных надгробий за церковной стеной.

Три дня спустя объявились Собран, Батист, Мартин и Антуан и стали ломать стену. Сыновья Антуана подвезли на телеге камни. До полудня мужчины перестраивали церковную стену, начиная от задних ее углов. К Собрану присоединились друзья из деревни. Все работали в одних рубашках и сильно потели.

Софи, Селеста и ее старшие дочери принесли обед: хлеб, сыр, лук, колбасу и молодое «Жодо-Кальман». Пока мужчины отдыхали, из церкви вышел священник — в третий раз он попытался отговорить смутьянов. Страшно ругался… Антуан предложил святому отцу выпить.

В час дня работа возобновилась, и к закату новая стена была готова. Теперь граница между могилами отпетых и неотпетых проходила только там, где на кладбище повышался уровень земли, подобно тому, как повышается уровень воды в ванне, когда в нее погружается тело, — там тела мертвых веками, поколение за поколением вытесняли почву. Холмик, под которым покоилось тело Леона, окружала насыпь, оставшаяся, когда мужчины выпалывали ежевику.

При гаснущем свете они сняли плотные рукавицы, сложили инструменты в телегу Антуана, умылись в поилке для лошадей у покойницкой и, надев куртки и шляпы и пожав друг другу руки, разошлись по домам.

Собран, заметив на дороге Поля де Вальде, выпрямился, оторвался от дела — он показывал работнику, как правильно подрезать лозу, — и помахал рукой Полю. Тот подъехал к винограднику, спешился. Один из работников тут же поставил наземь корзину для сбора урожая и подхватил поводья лошади. Обнажив голову, молодой граф приветствовал своего винодела с некоторым трепетом во взгляде.

— Отчего ваша мать не желает меня видеть? — спросил Собран, опуская приветствие.

Поль водрузил на место головной убор и, взяв Собрана под руку, отвел его в сторону.

— Вы мудрее меня, — сказал Поль.

— Не надо меня умасливать.

Поль зарделся.

— Мне хотелось бы говорить. — Он оглянулся на ближайших работников, склоненных над корзинами, полными красных ягод. — Кстати, слышал, вас и вашу супругу можно поздравить…

Собран молчал.

— Вновь, — добавил Поль, к чему его побудило отсутствие реакции со стороны винодела.

Лицо Собрана оставалось прежним, непроницаемым.

Тогда Поль решил надавить на то, что считал своим преимуществом. Понизив голос, он произнес:

— Мама больна, потому что потеряла ребенка. Это произошло на раннем сроке и, как мне сказали, настолько легко, насколько легко подобные вещи случаются.

— Это имеет отношение к слухам?

— Каким слухам, мсье Жодо?

— Слухам о том, что шесть недель назад она рано поутру бросилась в реку, желая утопиться.

Настала очередь Поля впадать в молчание. Он-то надеялся, что Собран воспримет весть о выкидыше как нечто личное.

— Выкидыш у вашей матери случился до или после того, как она бросилась в воду?

— После, — пробормотал Поль. — Маму спас кучер. Барон Леттелье узнал обо всем раньше меня. Новость дошла сначала до всех слуг, последней — до моей няни и только от нее — до меня. — Поль заступил Собрану дорогу, посмотрел ему в лицо. — Я не знаю, отчего мама решилась на подобное. И почему не выразила соболезнований по поводу кончины вашего брата. Узнав о том, что мсье Леон убил себя, она рассмеялась. Рассмеялась и сказала: «Бог предполагает, человек располагает».

Сам Поль явно побаивался повторять за матерью такое богохульство, но виду не подал.

Собран закрыл лицо ладонями и стал нещадно тереть его.

— Я знал, что вы поймете суть маминых слов, — обиженно и завистливо произнес Поль.

— Тем более она должна принять меня.

— Этим утром она отбыла на минеральные воды в Сен-Флорентин. Здесь слишком жарко. Барон отослал ее туда, он христианин и не приемлет вида страданий. Батист говорит, что мадам Жодо сейчас тоже на минеральных водах с вашей сестрой. Я бы побеспокоился за мадам — ей уже за сорок.

— Осторожнее, Поль.

Но Поль продолжал — он жалил, словно оса, потому что был зол на старших и на их секреты.

— Когда я сообщил маме, что у вас ожидается пополнение в семействе, преподнеся это как благую новость после дурной — о смерти вашего брата, — она сказала, будто вы, должно быть, Ной, выполняющий святую миссию: заново населяете свои территории.

— Будет уже, прекратите. Здесь не место для передачи оскорблений от вашей матери или замечаний по поводу возраста моей жены.

Поль закрыл рот, плотно сжав губы, так что побелело вокруг губ. Потом он сказал:

— Я пересказываю оскорбления лишь затем, чтобы вы все же объяснили, в чем суть дела.

Собран положил было руку графу на плечо, но юноша стряхнул ее.

— Вы подвергаете ее жизнь опасности!

— Мсье… — обратился к Полю Собран, дабы вернуть того на землю. — Мы с вашей матерью не любовники и не ссорились, если вы об этом.

Поль думал, будто мать потеряла ребенка, которого зачала не от барона, а от Собрана, и потому завидует очередной беременности мадам Жодо. И вот Собран отрицает свою причастность к беременности матери. Как бы то ни было, в одном Поль остался уверен. Он сказал:

— Причина ее несчастий — в вас.

Собран покачал головой.

— Прошло еще так мало времени с тех пор, как она избежала смерти. Учтите тот ущерб, что доставила ее женственности операция, учтите выкидыш — одно накладывается на другое…

— Нет, она несчастна из-за вас, Жодо. Все в округе считаются с вашими чувствами, забавами и мнением. Из-за вас Антон Ватье построил винный погреб, продав коров и забросив сливовый сад, который держал еще его дед, отведя доброе поле под виноградники. Из-за вас святую Варвару в церкви чтут вперед святого Винсена, покровителя вина. Она — покровительница канониров, и это дань памяти вашему другу Кальману, я прав? Из-за вас Лизе и Лодели не ходят в церковь уже месяц, даже женщины. Не говорите, будто не знаете о силе вашего влияния.

— Думаю, я знаю, из-за чего хворает ваша мать, — и это еще одна причина, по которой я должен ее видеть.

— Слишком поздно. И да — вы знаете, а значит, лжете мне. Ущерб ее женственности, говорите?! — выплюнул Поль, — Вы бы еще меня по голове похлопали. Думаете, я поверю, будто моя мать желала умереть из-за попорченной фигуры?

Поль начинал привлекать внимание. Работники уже поглядывали на них из-за лозы, будто лисы из кустов. Собран даже чувствовал жадность, которую излучали их взгляды.

— Поль… — начал он.

— Мой двоюродный дед был вашим покровителем. А что осталось мне? Домашняя прислуга, старухи, девчонки, хромой старик, присматривающий за садами, и один-два конюха. Благодаря вам у меня приличное состояние, но у меня есть — что? — немецкий, латынь, модные шляпы, мать, которая не желает объяснять причин своего отчаяния, и…

Собран заметил, что Поль пришел к какому-то решению.

— …еще Аньес, которая собирается уйти в монастырь, потому что ее дядя покончил с собой, а мать сошла с ума.

— Что ж, — шутливым тоном произнес Собран, — Аньес первой вернется в лоно церкви, чтобы искать там призвание. — Он махнул графу рукой. — Ступайте, садитесь на лошадь и скачите к Аньес. Ухаживайте за ней, делайте все, что угодно. Только перестаньте кричать на меня. — Уже поворачиваясь к графу спиной, он добавил: — Надеюсь, ваша мать поправится.

Поль надел шляпу, потом сдернул ее и швырнул оземь. Зашагал обратно к лошади, ругаясь, к немалой забаве работников Собрана. Вырвал уздцы из рук человека, сторожившего кобылу, и, запрыгнув в седло, поскакал прочь.

Аврора сидела на каменной скамье в хорошо освещенной нише, которую окружал тисовый забор с резьбой под каменную кладку. Журчал фонтан, брызги которого взлетали над ухоженными персиковыми деревьями.

Баронесса читала книгу — вновь Гюго, — но сейчас отложила ее на колени страницами вниз. Достала из кармана краюшку хлеба, разломала и веером бросила крошки на гравий и на скамью напротив. Аврора смотрела на эту скамью превосходного мрамора и мысленно представляла, что она не пуста, а занята… Поместив же на место пустоты фигуру, баронесса решила одно уравнение, которое больше нравилось ей нерешенным: если на свете есть ангелы, то есть и Бог. И так, размышляя о своем атеизме, она схватилась за воздух, за пустое место там, где раньше была грудь.

Послышались шаги — шли двое, молча. Аврора признала в них Софи Лодель и Селесту Жодо, хоть лица женщин скрывали поля шляпок. Обе заметили баронессу, свернули к ней. Софи даже приветственно подняла ручку — столь же вежливо и тактично, сколь и в предыдущий день, когда они втроем встретились у ванн. Аврора пригласила дам присесть рядом, и те приняли приглашение. Садясь, Софи и Селеста наклонили зонтики так, чтобы солнечные лучи по-прежнему не падали им на лица. Лучи же, проходя сквозь украшенные бисером края зонтика Софи, создавали причудливые узоры на корсаже ее плиссированного платья. Селеста, будучи в положении, надела платье более легкое. И свободное.

После обеда, поведала Софи, они с Селестой ходили на реку, но еще не купались. Рассчитывали завтра совершить экскурсию на соляные ручьи.

Селеста сказала, что ей тут несколько холодно, и попросила Софи принести шаль. Разговорчивости у золовки заметно поубавилось. Пропала и оживленность. Софи нисколько не смутилась, не испугалась, она просто заглянула в глаза Авроре, и у самой у нее взгляд потяжелел. Извинившись, сестра Собрана отправилась исполнять просьбу Селесты.

Мадам Жодо закрыла зонтик и, воткнув его кончиком в гравий, сложила руки на ручке. Шляпка на ней походила на колпак маяка, глаза — на факелы за полусферами линз. Селеста спросила:

— Кто ваш портной?

Аврора назвала имя человека из Отуна, на провинциальный вкус которого барон постоянно жаловался.

— Передайте ему мое восхищение, — высказалась Селеста, оглядывая грудь Авроры.

— Да, — ответила баронесса, — ущерба незаметно. Мой портной большой мастер. И умеет молчать. — В самом деле, — кивнула Селеста.

— Прошу, примите мои поздравления, мадам Жодо.

Улыбнувшись, Селеста погладила живот.

— Счастливое бремя, — сказала она. — Хотя вынашивать ребенка в жару тяжело.

— Когда выходит срок?

— В феврале. Малыш не увидит солнца до самого крещения.

— Как же вы это проделаете? То есть крестите ребенка? Поль говорит, что мсье Жодо и местный священник повздорили.

— Мы собираемся в Шалон-на-Соне. Будет Алиев еще одна крестная дочка.

У Авроры волосы зашевелились на голове. Ей вдруг сделалось холодно — в одежде да под солнцем.

— Ох нет, все верно, Алина мертва, — поправилась Селеста тоном немногим живее, чем вода, готовая обратиться в лед. Женщина с минуту подумала и высказала мысль: — Может быть, вы окажете нам честь?

— Разумеется, мадам. Однако вы, должно быть, знаете, что между мной и церковью была не то чтобы ссора, а некое холодное взаимное отторжение. И потому я ни разу не становилась крестной.

— Мы никогда не забудем вашей щедрости, вы спонсировали обучение Сабины.

Аврора признала факт, кивнув.

— И поскольку вы не религиозны, уверена, вы как-то иначе посмотрите на то, что ребенок у меня в утробе — не от мужа.

Аврора сидела, сложив руки на коленях, будто связанная птица. Книга вдруг начала сползать, но баронесса успела ее подхватить.

— Простите? — переспросила Аврора.

— Что ж, все улажено. — Коснувшись живота, Селеста улыбнулась. — Счастливый малыш.

Аврора шевелила губами, сил извлечь хоть звук не хватало.

Селеста поднялась.

— А вот и Софи, несет мне шаль, — Она раскрыла зонтик и положила его ручкой на плечо, — Я знаю, баронесса, мой муж делится с вами всем.

И поэтому, надеюсь, вы не возражаете, что этим маленьким секретом с вами поделилась я сама?

Подошедшая Софи укутала плечи невестки шалью. Селеста подала золовке руку.

— Идем дальше, дорогая?

Глядя в бледное лицо Авроры, Софи извинилась:

— Простите, баронесса, мне очень жаль.

Селеста, сияющая и величественная, притворилась, будто не слышала этого, и потянула золовку за собой.

Никто ни с кем не разговаривал. Собран сказал себе, что Аврора справится сама. Аврора же составляла письма — но только в уме. У Собрана и Антуана к ней были вопросы, однако ее самой рядом не было. Из Сен-Флорентина она отправилась в имение барона, оттуда — в Париж, где намеревалась перезимовать. Поль присоединился к ней, покинув Аньес так и не целованной. Селеста расцвела и вместе с младшими дочерьми отправилась к Сабине в Шалон-на-Соне. Собран перевез третью книгу и одежду в свою комнату над бродильней в Вюйи, оставив на целую неделю за себя старших сыновей. Он не дожидался возвращения Авроры, не искал домашнего уюта, не думал о рождении здорового ребенка или о примирении с церковью. Он только ждал лета, когда придет тот единственный, кому можно будет показать прощальное письмо Леона.

Одной декабрьской ночью Собран умудрился заснуть, хоть за окном бушевал ветер и снег, сухой как соль, скребся в ставни. Чуть позднее винодел пробудился. Ветер стал сильнее, а одна из ставен отошла и теперь стучала: ударялась сначала о каменную стену, а потом… нет, не о каменный подоконник, обо что-то мягкое.

В ставни постучали.

Собран выбрался из постели, подошел к окну. Точно, одна ставня оказалась открыта, а за ней и за стеклом Собран увидел своего ангела. Тот руками и ногами держался за каменную раму и подоконник. Черные волосы разметались, будто лоскуты разорванного знамени. Винодел распахнул окно — тогда же отворилась вторая ставня, ударила Заса, и тот упал в снег, но мгновенно поднялся. В один прыжок он снова был на подоконнике. На снегу остался размытый силуэт, ничем не похожий на снежных ангелов, каких рисуют дети.

Зас ворвался в комнату мимо Собрана, а тот быстренько закрыл сначала одну створку окна, затем вторую, у которой треснули две секции стекла.

Зас тем временем растянулся на полу у камина, дул на тлеющие угли. Теперь, при закрытых окнах, только эти огоньки давали свет в комнате. Собран зажег свечу.

— Не буду вставать, — сказал ангел. — Тут потолок слишком низок для моих крыльев. Я пришел сегодня, потому что не хочу приходить тогда, когда за нами можно подглядывать. — Он начал подкидывать в огонь топлива, делая это аккуратно и с любопытством, будто кормил животное, аппетиты и вкусы которого намеревался выяснить, — Надо перенести ночь встречи. Скажем, на следующий день. Даже так мы собьем соглядатаев с толку и сможем видеться в то время, когда ты обычно отсылаешь близких на отдых.

Как же много он сумел вместить в пару предложений. Собран рассмеялся.

Зас оглянулся на него через крыло, роняя капли воды с волос, — те падали и с шипением испарялись на горячей плите у камина.

— Афара призналась, что отправила тебе письмо, — сказал ангел. — Мне интересно, получил ли ты его. Боюсь даже подумать, что она могла тебе написать.

Зас сел на полу, закрывшись крыльями, так что Собран теперь видел лишь его голову да босые ступни.

— Весь этот год Афара выхаживала покалеченного русского скорняка Кумилева. Я-то думал, он стал ее хобби или частичной платой за место в раю. А оказалось, Афара приютила русского, потому что он знает французский. Хотела написать тебе. Как же вы изворотливы, люди! Ваша слабость заставляет вас развивать хитрость. Подумай: люди, не ангелы, открыли, что планеты обращаются вокруг Солнца.

Собран покачал головой. Он не верил ушам.

— Только в телескоп можно увидеть, как планеты обращаются вокруг Солнца. Но разве изобрели бы телескоп, когда б не изобрели очков? Лишенные преимуществ, нуждающиеся, изворотливые — вот вы какие.

Словно бы желая продемонстрировать разницу между людьми и ангелами, Зас поворошил поленья в камине голой рукой. Затем вытащил одно из них и счистил с него сажу о крылья.

— Письма пока не получал, — сказал Собран и добавил: — Я хочу обнять тебя, Зас. Позволишь ли?

— Я не люблю, когда ко мне прикасаются. И ты бы тоже не любил, когда за тобой следили бы одновременно Бог и дьявол. Для следующего своего оптического образа я сделаю либо перископ, либо калейдоскоп.

Собран с достоинством ответил:

— Что ж, ладно, не хочешь встать, тогда и я не сяду на пол. Хотелось бы доложить тебе, что после ночи, проведенной на земле посреди лета, я неделю ходил сгорбленный. Хоть не такой уж я древний, но боли меня совсем одолели, учитывая все произошедшее.

Собран вытащил из ящика стола предсмертное письмо Леона и передал его ангелу.

— Мне точно следует читать это? — спросил Зас, держа письмо за уголок.

Казалось, он был тронут, однако лист бумаги не выдал ни малейшей дрожи рук.

— Нет. Но разве ты боишься?

— Мне никогда не приходилось показывать отваги, Собран. — Зас принялся за чтение. Перевернул бумагу, дочитал, взглянул на винодела, — А продолжение есть?

— Нет.

— Думаю, все же есть.

— Леон годами жил под крышей моего дома, но даже тебя я знаю лучше, чем его.

— Однако твое гостеприимство в этом послании явно оспаривается.

— Леон не заслуживал места в нашем доме. Я вроде бы говорил ему об этом.

— Нам всем пришлось заслужить тебя, Собран.

Собран присел на край кровати, задев ногой ночной горшок. Крышка загремела, и винодел попытался вспомнить, мочился ли он перед сном. Устыдившись в который раз собственного тела, он взглянул на свои острые колени под ночной рубашкой, на грубые узловатые руки.

— Я не давал Леону повода убивать себя. Он сам. Он был убийцей. Я не понимаю этого. Я даже думать об этом не могу.

— Убийства — это новость для меня, — признался Зас. — А потому потрясен я не так сильно. Ты ни разу не удосужился рассказать об этих злодеяниях. — Глаза ангела сделались непроницаемыми, задумчивыми, — Если только ты не думал, будто убийца — я.

Он протянул письмо назад Собрану, но тот и пальцем не пошевелил, чтобы забрать его. Сказал только:

— Сожги.

Зас бросил лист бумаги в очаг.

— Не похоже, чтобы Леон признавался в убийстве Алины. Но ее смерть взбудоражила в его памяти прошлые преступления, и они не давали ему жизни даже после раскаяния.

— Леон сказал, что согрешил, уже раскаявшись.

Письмо превратилось в хлопья сажи, и Собран больше не видел нужды говорить о брате в настоящем времени. Даже когда речь шла о письме.

— Он говорит о предательстве, не об убийстве. — Зас посмотрел на тлеющий лист, как если бы мог все еще прочесть, что на нем было написано. Однако он помнил содержание записки до последнего слова и в памяти своей не сомневался. — Возможно, смерть Алины стала для него тяжелым совпадением?

— Ни за что бы не подумал, будто ты веришь в совпадения.

— Верю, но со мной они не случаются.

— Ты важная птица. Против тебя плетут заговоры, за тобой следят, подвергают опасности… Хотя бы тот бедняга, что обмочился в винограднике, — Собран отвернулся от Заса, уронив плечи. — Знаешь, моя жизнь — это спуск по холму после летнего солнцестояния.

— Да? — мягко произнес Зас. Он подошел к Собрану, который сидел, понуро опустив голову, — Ты говоришь о конкретном, последнем солнцестоянии? Или о солнцестоянии вообще? Собран, ты говоришь так, будто в моих силах сделать тебя счастливым. Но это ошибка, и не важно, что ты себе представляешь. — Зас вздохнул, — Однако сейчас, думаю, я должен сказать себе: будущее мое — катастрофа.

Взгляд Собрана задержался на животе ангела гладком, блестящем животе, на котором красовался украшенный драгоценными камнями пояс. Винодел не удивился, как тогда, двенадцать лет назад, однако поразился тому, что тело Заса ничуть не изменилось за прошедшие годы, сохранившись подобно ценному дорогому воспоминанию.

Положив руки Собрану на плечи, ангел надавил, нависнув над мужчиной, так что их лица попали в свет, излучаемый единственной свечой. Зас сделал это неожиданно, но плавно. Весил он немного, а потому не уронил человека, использовал мускулы. Не колеблясь, решился — и уже ничто не остановило бы его. Если Собран говорит, что катится вниз по склону, то ангел устроит так, что склон превратится в отвесную скалу, где цепляться вовсе не за что. И спасение человек обретет лишь в руках ангела.

Зас рванул на Собране ворот ночной сорочки, так что пуговицы разлетелись по полу.

— Сколько тебе лет? — спросил ангел. — Сорок пять, верно? Разве это старость? — Изящные мозолистые пальцы заскользили по торсу винодела: по соскам, груди, по животу, потом — разорвав сорочку — по бедрам, по внутренней их стороне, возле мошонки.

Тогда Собран сам прикоснулся к ангелу в том же месте, но не заметил и намека на движение.

— Зачем мне это? — спросил ангел, прочтя мысли Собрана по его прикосновению. — Думаешь, мне нужна твердость, чтобы оплодотворить земную женщину? Нет, я ведь сказочная копия мужчины. А моя красота — лишь броня и услада для очей Бога.

Взявшись за жемчужную головку стержня на ремне ангела, Собран потянул, и ремень спал с пояса ангела, как разрубленная надвое змея. Обняв Заса за бедра, винодел притянул его к себе, развернулся вместе с ним, и оба легли на кровать — лицом к лицу.

Глядя ангелу в глаза, Собран произнес:

— Я знаю, что ты девствен и не владеешь телом, как паралитик. Знаю, что я стар и уже не так красив, как был когда-то. Но я знаю: ты любишь меня, как я люблю тебя, — И он поцеловал ангела.

Зас говорил что-то, а Собран пытался слушать, то погружаясь, то выныривая из дремы. Вот так с ним всегда.

Никого, кроме них двоих, никто не следит — ни человек, ни божество. Нет прошлого, запахов бренди, табака, нет обморожения. Собран плакал. Ангел, слава богу, оказался инкубом. Вкус и запах тела Заса будто отбросили его в сгущающуюся массу воспоминаний о раннем обретении мужества.

Зас говорил:

— Я не люблю тебя только потому, что ты любишь меня. Не люблю, Собран. Собран, прошу, проснись и сделай то, что ты делал. Снова. Прошу.

И неутомимый, и вдохновляющий.

Горло у Собрана раздулось, в ушах зазвенело. Он слышал собственный голос — дикий от изнеможения, ревущий, лишенный всякой человечности. В Засе нет грязи, говорил он, хотя ему нравилось наблюдать, как вытекает его семя из ангела. Следов на теле не оставалось, лишь излияния: плотные жемчужины Собрана и чистые, белые, как яичный белок, — от Заса. Никаких синяков, покраснений. Волосы у ангела возле одного уха слиплись от семени, хлопья которого засохли и рядом на щеке.

Зас обласкал каждый дюйм Собранова тела, и Собран отвечал тем же.

— Я все еще хочу… — шептал он, засыпая.

Собран рассказывал об убийствах, о том, как старый граф велел ему, Леону и Жюлю Лизе осмотреть тело Мари Пеле, потому что именно они втроем нашли первый труп, Женевьеву Лизе. Граф спрашивал, не видят ли они тех же следов, какие, может быть, заметили в первый раз.

Сейчас Собран понимал, что их всех тогда подозревали в убийстве. Врач задержался в комнате, склонившись над телом Мари, держа зажженную свечу возле руки мертвой девушки, словно бы собираясь поджечь ее.

— Граф стоял у меня за спиной и спрашивал, не заметил ли я чего. Но разум мой тогда был до краев переполнен воспоминаниями о войне, о других мертвецах. Я просто не мог вспомнить, как выглядел труп Женевьевы. Обеих девушек задушили, а потом забили. Кроме отметин на шее у Леона, я следов удушения больше не видел. В утро, когда мы нашли Женевьеву, и надо было догадаться, что связь между ними есть. Да, мне до сих пор не до конца понятна эта связь.

— А я думаю, тебе все ясно, Собран.

— И что же?

— Схвати меня за горло.

— Давай же.

Собран подчинился, положив кончики пальцев на позвоночник, а большими пальцами накрыл кадык.

— Каково? Ты когда-нибудь кому-нибудь позволишь сделать подобное с собой?

— Ты полностью мне доверяешься?

— Теперь давай я.

— Нет.

— Да. Верь мне.

Поменялись местами. Теплые пальцы, едва заметное нажатие.

Собран вздохнул. Зас передвинул ногу и спросил:

— Да?

— Я не желал знать этого.

— Отпустить тебя? Мне даже понравилось. Но помни, Собран: все, свершаемое мной, похоже, отзывается в тебе. Возможно, только это и отозвалось в Леоне. Те бедные девушки раскрыли, что нравилось ему больше всего, и он их за это возненавидел. «Это я убил сестру Алины Женевьеву. Она доставила мне удовольствие, за которое я себя ненавижу», — процитировал Зас письмо Леона. — Вот оно, и не надо стыдиться.

— У верен, что, если убрать саму идею о греховности чувственного наслаждения, расцветет множество новых школ мысли. Кстати, о наслаждении — тебе нравится, когда мои руки берут тебя за горло. То же любил Леон. И в то же время ненавидел и стыдился этого. О вас с Селестой: когда ты заговорил о ней, мне показалось, что ты желаешь ее, потому как она, во-первых, красива, а во-вторых, презирает тебя. Или же, представь, ты захотел меня впервые либо когда я бросил тебя наземь, стоило тебе просить меня навестить твою дочь, либо когда ты увидел рану, нанесенную мне Михаилом.

— Архангелом Михаилом?

— Вот ты опять спрашиваешь о незначительном. Я стою на пороге открытия, готов найти способ бороться с жестокостью и страстью, ибо они могут быть опасно близки, а ты… тебя лишь интересует имя моего обидчика.

— Я голоден.

— Пойди найди себе поесть.

— Не уходи, Зас.

— Не уйду.

— А ты сам голоден?

— Шутишь?

— Когда я в первый раз навестил Аврору после ее болезни, я понял, что она ко мне испытывает. Мы обнялись, и оба ощутили большую нежность, какая бывает между супругами.

— И ты думаешь, будто тогда в винограднике пряталась Аврора. Она была той беременной женщиной, не Селеста?

— У нее в некотором роде сейчас кризис. Аврора атеист. Не похоже на нее, наверное, подумаешь ты. Что ей теперь думать о своих убеждениях? Атеизм — это действительно убеждение, не просто леность или небрежение. Аврора думала, будто знает меня. Что значит «гммм», Зас? Мои руки чувствуют, как глубоко у тебя в груди зародилось сомнение.

— Что будешь делать, если она и дальше не пожелает тебя видеть?

— Скоро нам доведется поговорить. Поль ухаживает за Аньес, а такое без родительского внимания остаться не должно. Хотя я буду против этой связи — не желаю осквернять графскую кровь непорядками нашей семьи.

— Так ты скажешь Аньес «нет», как когда-то сказал тебе «нет» твой отец? К тому же непорядок в семье Жодо — это ее же удача. Или ты больше не веришь в свою удачу?

— Ты не моя удача, падший ангел, и не мой ближайший друг. Ты моя любовь. Настоящая любовь.

— Ты уснул.

— Кажется, ты мне это уже говорил. Я засыпаю, проваливаюсь в сон, стоит моему разуму перестать властвовать над телом, как властвует король на троне. Уже сколько лет я просыпаюсь и думаю об одном — о тебе, когда ты вот так молча глядишь на меня. Я представляю целую жизнь, которая начнется в момент, когда я умру, а ты все так же будешь сидеть подле меня.

— Думаешь, я буду сидеть у твоего смертного одра?

— Да.

— А если не буду, станешь жить вечно?

Зас поведал Собрану, что падшие ангелы начитанны. Ад полнится копиями всего, что когда-либо было написано. В раю же копий не терпят, кроме ангелов — единственное, что Бог позволил Себе воспроизвести.

— Он терпит лишь копии, созданные Им Самим. В адской цитадели нас живет постоянное число, но крепость постоянно растет, дабы вместить книги, которые постепенно заполняют комнату за комнатой. Но ангелы, хоть и начитанны, абсолютно не воспринимают опыт — они просто созданы такими: вечными, не изменяющимися, безмятежными.

— Только не ты.

— Это, наверное, из-за моего сада. И я слишком много общаюсь со смертными.

Богатеи выложили бы целые состояния даже за одну унцию слюны ангела. Она — любовное зелье, сладкое, чистое, будто свежий снег, и освежающее после дней солнцепека. Испытанная закваска для потных простыней.

— Я понял, что оказался в опасности, едва предложив прийти к Тебе во второй раз. Понял, когда Бог ниспослал вихрь, который унес меня, вырвав несколько перьев.

— Но ты все равно приходил каждый год.

— Бог — мой создатель, не хозяин. Не думаю, будто Он говорит мне: «Не смей делать этого!» Скорее: «Ты об этом пожалеешь».

— Значит, ты можешь быть свободен с небольшими оговорками. Если бы Бог сделал мне предложение, думаю, я бы его принял. То есть, думаю, Он уже мне его сделал, просто я этого не понял.

Собран очнулся на каменном полу у камина. Винодел никак не мог открыть глаза: ему казалось, что он муха, которая попала в лужицу меда и пытается взлететь. Затем он почувствовал прикосновение теплой воды и грубой ткани. Зас омыл и уложил его на кровать, застеленную свежим бельем. Сам лег поверх одеяла и погладил лицо Собрана.

— Мне надо лететь и полить цветы в саду. Эта буря — единственная причина, по которой мы так долго смогли оставаться наедине.

Собран высвободил руки из-под одеяла и ухватил ангела за уши.

— Возвращайся скорее, — попросил он.

— Вернусь. А ты спи. Неделю, не меньше. Ешь мясо во время каждой трапезы. Напиши письмо Авроре.

Отняв от ушей руки Собрана, Зас выпрямился, скрестив крылья за спиной. Еще раз посетовал на низкие потолки и ушел.

Рю-дю-Бак,

Париж,

20 января 1835 г.

Собран!

Я не знаю, как начать или в каком тоне писать Вам это письмо. Да, Поль говорил мне об Аньес. Единственное, что меня удерживает от благословения, — их молодость. Они не должны жениться в столь нежном возрасте. Оба терпеливы и открыты к советам, поэтому смогут вынести долгую помолвку. Их жизни проходят не слишком активно, но и не слишком скучно, и все же, думаю, детям лучше поднабраться опыта в жизни. Поль решил предпринять поездку в Альпы и Пьедмон со своим гувернером. Я же хочу просить Аньес составить мне компанию во время паломничества в Сантьяго-де-Компостела. Разумеется, я отпишу мадам Жодо, дабы она отпустила Аньес со мной.

Ваши возражения о мезальянсе я принимаю лишь как напоминание о том, какая родословная у самого Поля. Вы спрашиваете, захотят ли Вюйи союза с семейством, «известным сомнительной рассудочностью и запятнавшим себя самоубийством». Тем не менее Вы в курсе, что я склонна считать так: самоубийство не есть грех, но поступок, на который нас толкают события и непереносимые обстоятельства, постигающие порой людей. Насчет мадам Жодо: в ее неустойчивости кроется рассудочности куда больше, чем Вы готовы увидеть. Думаю — смею думать и смею высказывать свои мысли, — Вам удобно сомневаться в здравости рассудка Вашей супруги, так чтобы она — та, с которой Вы должны быть наиболее близки, — могла бы оставаться за прозрачной стеной Вашего разочарования или недоверия, а после забыта, как, впрочем, и случилось.

Итак, Вы видите: я не приемлю Ваших сомнений. И — да, Ваши сомнения заставляют меня напомнить Вам о болезни, от которой умер отец Поля, а также о моих страхах относительно здоровья сына. Вот, все признано. Что касается разницы в положениях, то благодаря Вашим прозорливости, амбициям и удаче Аньес получила воспитание настоящей светской дамы, и, надеюсь, вхождение в высшее общество не представит для нее никаких проблем, с которыми бы не справился ее характер.

Анри, узнав о намерениях Поля, удивился, однако мой муж, в конце концов, барон, тогда как сын граф. Кроме того, даже если Аньес не страдает от отсутствия общества, она пострадает в любом случае. Как можно защитить ее от страданий? Вам следует подумать о своей сохранности и узреть, как Вы не правы, позволяя себе говорить о жизни родной дочери в тоне набожного фатализма. Как вообще может быть фаталистом кто-то в Вашем положении?

Это письмо я пишу Вам лишь в качестве ответа. Поля я уже благословила проситъ руки Аньес. Сказала ему не ждать, не думать, будто лучшая партия представится вдруг завтра сама по себе. У Поля нет Вашей священной привилегии раздумывать, что есть правильно, что нет, что есть порок, а что — добродетель, и после держать язык за зубами, пока волос на голове не побелеет.

Еще одно дело, по которому я Вам пишу: я сообщила письмом управляющему поместьем, что Вы всяко можете занять арсенал над каретным сараем. Думаю, Вы захотите запечатать большие двери в торце, через которые поднималось на лебедке оружие для хранения. Под дверьми есть яма с песком, в которой Поль играл еще ребенком и где чисти — ли кольчуги в былые времена. Пусть внизу и песок, я все же боюсь подумать, как Вы или кто-то из Ваших гостей вдруг упадет в ту яму. На крыше местами надо заменить черепицу, однако сами балки дай пол — из дуба, очень крепки. Места вдоволь — будет куда свезти все Ваши книги. И Вам более не придется возвращаться на ночь в Кло-Жодо. Мне всегда казалось, что в комнате над бродильней потолки длямоего винодела чересчур малы, однако, полагаю, столь скромному человеку там было удобно.

Аврора де Вальде, баронесса Леттелье.

Дамаск,

15 ноября 1834 г.

Меня зовут Афара Алъ-Кирниг. Думаю, Вы знаете, кто я, ибо, когда на небе уже мерцают звезды, а глаза людей сокрыты веками, наступает час нашего родства.

Рука, что выводит на этом листе бумаги сии прямые знаки, принадлежит старому скорняку из России и солдату в придачу (напоминает он мне). Он, как и Вы, ветеран сражения под Бородино. Исаак Кумилев приехал в мой город по делам, но заболел и без денег оказался покинут слугами. Я шита его в христианском приюте — место ужасное, где на двадцать умирающих пациентов приходится по одной лишь жилистой монахине. Я заботилась о Кумилеве полгода, и за это время мы оба поняли: хворь такова, что оставит его здесь. Я немного выучила русский и французский, однако этого не хватает самой составить Вам письмо. Кумилев виделся с нашим взаимным другом, поэтому не думайте, будто написание сего послания проходит в ссорах и обвинениях в безумии.

Ангел Зас прилетал ко мне довольно часто за прошедшие пятьдесят лет. Впервые он явился в мой первый — смутный — год вдовства. В замужестве я счастлива не была, меня выдали за невнимательного и болезненного мужнину — я стала его восьмой невестой, а вскоре и овдовела. После того меня вернули в отчий дом присматривать за отцом в его последнем недуге. (Диктуя эти строки, я осознаю, что за всю жизнь и получаса не провела в обществе молодого человека.)

Как единственный ребенок, я унаследовала от отца часть его состояния, не связанную с торговлей: дом, сад миндальных деревьев и небольшой виноградник.

Ангелу понравился мой сад на крыше, и он поведал мне о своем, даже не пытаясь утаить его местонахождение. Когда же после десяти приятных встреч я заметила Засу, будто он слишком учтив и привлекателен для демона, ангел рассказал, в чем суть дела: демоны исконно жили в преисподней, куда позднее явились падшие ангелы и заставши демонов работать — обрабатывать грешников на бескрайних полях страданий. Рассказал словно бы с тем, чтобы исправить мою детскую ошибку, но без стыда, смущения и не пытаясь оправдаться.

Таков был наш разговор.

С момента встречи Зас показался мне очаровательным, я восхищалась его познаниями. Хотя порой моя вера окутывала меня страхом и я боялась за свою ленивую и колеблющуюся душу. Сердце при каждой встрече с ангелом шептало: «Он — чистый дух».

За многие годы я это переосмыслила. Наш друг скорее не чистый дух, но обладает чистою душою. Он понял: я не стану нести в мир сказанного им, потому как боюсь утратить надежное место в мире. Страшусь самодовольства, не желая упиваться тем, что ведаю и чего не ведают другие (особенно мои набожные братья, от которых я, проходя по внешнему коридору мечети, обязана отворачивать взор). Мне приятно смотреть на милое лицо Заса и внимать его странным истинам, не пытаясь влиять ни на ангела, ни на мир, передавая сказанное.

Многие годы я не осуждала того множества вещей, о которых говорил Зас. И чем более молчаливой и неизменной оставалась в своих мирных садах, тем более сложными, беспристрастными и содержательными становились речи Заса. Тем менее я верила его словам. Слишком спокойно доносил он до меня правду.

В какой-то момент он заговорил о молодом французе, с которым повстречался, и как собирается вернуться посмотреть, «женился ли тот мальчик». Я же советовала Засу завести побольше друзей и обещать прилетать к Вам каждый год. Казалось, Вы станете его первым полностью мирским другом: Вы женаты и любите коммерцию.

Потом Зас переменился: стал неспокоен, задумчив, нежен. Начал говорить о Вас, передавать Ваши слова и рассказывать о поступках, прося истолковать их мудро. Его беда — в хладнокровии, а после с ужасом… (Исаак говорит: здесь следует написать «благоговейным ужасом», потому как именно это я и хочу сказать. Сдаюсь, как сдается человек, признавая чудесную природу рока, произнося: «Господь велик».) Итак, с благоговейным ужасом я поняла: каким-то образом я отвечаю за жизнь этого незрелого бессмертного.

Теперь же, трудный француз, Вы, наверное, надеетесь прочесть, что же говорит о Вас наш друг. Но для меня куда важнее то, что я, воспитанная в мусульманской вере, окажусь после смерти в католическом чистилище среди прочих еретиков, стонущих и кричащих на тысяче языков мира. Я уже совсем стара, а Вы — мужчина средних лет, скорбящий по ушедшей славе, считая, будто не нашли ей применения. Так вот, я не нашла применения себе, осталась нетронутой, как плод, чья мякоть ссохлась. Теперь хочу отдать долг этому миру, который люблю, пусть и познала всю брезгливость и расточительность его Создателя.

Надеюсь, наш друг донес до Вас эти мысли. Если так, то я вновь предлагаю то, что мы оба слышали. Однако если Ваш разговор с ним шел о любви и ранах и был наполнен бессвязным восхищением красотами обычной жизни, которыми вы двое не смогли не поделиться, тогда уделите внимание сему свидетельству.

Зас боится Вашего страха. Но со мной он говорит о Боге и чувства при этом выражает все — от восхищения до отвращения.

У ангелов, говорит Зас (положив голову мне на колени), холодные сердца и твердые головы. Осанна — вот весь их репертуар. Лучшего Бог не смог создать. Но Он хочет сотворить нечто лучшее. Может быть, даже мир. Наверное, затем и появились Небеса, куда Бог сносит все с земли и где сохраняет то, что мы называем душами. Так говорит Зас. Бог опирается на наши мысли, чаяния, Он уже создал царствие, судя по тому, как люди представляют себе счастье, соорудил рай, судя по нашим представлениям о рае.

Да, многие знания, не дающие счастья, я навлекла на себя сама. К примеру, полагая себя очень умной, спросила Заса: откуда у него пупок, когда он не созрел в утробе женщины, с которой был бы связан пуповиной и которая не родила его в болезни и муках, не воспитала? Ангел отвечал вопросом: «А к чему мужчине соски, когда ему не вскармливать младенцев?» Тогда же я спросила, не совладала с озорством: уж не созданы ли мужчины по образу и подобию женщин? Зас отвечал, что все теплокровные создания по природе изначально самки, но это не ересь. Ересь прозвучала, когда ангел сказал: все ангелы создавались по образу и подобию мужчин.

Делился ли Зас с Вами ересью, из-за которой последовал за другом (Сатаной, как он зовет его) прочь из рая? Быть ли мне запретным раем за то, что услышала это? (Правда, принесенная мне Засом, — а я уверена, что это правда, — не приуменьшит моей любви к Всевышнему. В самом деле Он стал мне только больше интересен, и я люблю Его за моего друга, как люблю царя Мутамида за его поэзию.)

Чему мы можем научить нашего друга, о француз? Полагаю, тому, как возвратиться в рай.

Он говорит: с большой высоты в ясный день воздух внизу похож на выпуклую линзу, он плотен и тяжел. Кажется, будто по нему на землю легче сойти пешком, а не упасть. Раскрыв крылья, Зас просто лежит на этом воздухе, глядя, как сверху проходит солнце. Дыхание образует на груди ледяную корку. Я верю, мы научим его, как возвратиться в рай. Ибо я не верю, что Зас пал. Он только спустился вниз, подобно пеликану, когда тот ныряет в море за рыбой. Я верю, на Небе нашего друга готовы принять и его там не хватает. Так говорит мне Бог голосом моего сердца.

Но, француз, как может Зас подняться в рай, когда Ваша дружба так держит его на земле? Прошу, не держите его более. Он уже не был на Небе четыре тысячи лет за то, что осмелился принять искренность Сатаны, отринув скрытность Бога. Молю, признайте свое влияние на него и отпустите.

1835

FLORASION[35]

Ночь выдалась жаркая. Кровать стояла далеко от камина, который Собран затеплил только ради света — вместе со свечами у двери на лестницу. Дверь он запер на засов. В другом конце арсенала под двускатной крышей еще одни — большие, двойные — двери открывались к пропасти в двадцать футов глубиной, верхушкам деревьев и ночному небу. В комнате пахло пчелиным воском, которым полировали пол, затирая отметины, оставленные шпорами, обувными гвоздями и доспехами.

Собран только что вспомнил письмо от Афары (как нечто запретное) — оно вновь всплыло в памяти после долгих и непонятных спазмов самозабвения, иссушивших винодела, очистивших его, как песок очищает старую кольчугу. Сначала Собран заметил, что на дворе ночь, увидел ветви вишневых деревьев в открытые двери. Затем вспомнил: надо распробовать подарок от Заса, «Кабальери», игристое вино, которое готовят из белого винограда по шампанской методе. Принесенное из Финляндии, оно напоминало ликер.

Когда напиток ударил в голову, Собран и вспомнил о письме. Упомянул его при Засе, не подумав.

— Можно мне прочесть? — спросил Зас.

— Нет. То, что в нем, — только между мной и Афарой.

— Между вами я.

Собран солгал, будто письма больше нет. Он губил себя, истощал дюйм за дюймом. У него остался последний защитный рефлекс — откровенная ложь.

— Ты сжег его?

Собран открыл глаза. Голос Заса прозвучал как-то странно, будто, спалив письмо, Собран лишь вручил его ангелу.

— И если сжег, то, кроме Афары и меня, никто не узнает о его содержании. Ну, еще тот русский, писавший послание, инвалид Кумилев, — Собрану нравилось сознаваться, что письмо от Афары он получил, а значит, узнал о ее жизни.

— Если ты его уничтожил, оно отправится на Небо.

— Так рай полнится грязными письмами и похотливыми книжонками? Такими, которые люди обычно сжигают?

— На Небо отправляется все, что было уничтожено. В ад — все, что когда-либо было переписано. Рай полнится душами утраченных рукописей. Они похожи на сброшенную змеиную кожу: прозрачные, той же формы, что и змея, с оттиском чешуек. Но разрушить их — прекрасные, как листы золота, — невозможно. Есть среди них грязные письма, да, любовные записки, накладные, счета, сожженные поэмы…

Зас процитировал:

Имя, правление, статуи, клятвы —

Все проверяется временем.

Язык мой — камень, что единый со ртом.

А веки очей не увлажняют никак.

— Это одно из стихотворений Сафо, погибших при пожаре в Александрийской библиотеке. Перевод — мой.

— Из этого я заключаю, что в раю ты бывал не один раз со времен гибели Помпеи. И читать после того, как навестил Николетту, не перестал?

— Какой ты шустрый!

— Часто ты бываешь на Небе? Ищешь там пропавшую почту?

— Я возвращался четыре раза после ухода. В первый раз — когда читал все сожженное. Люцифер подумал, что нашему Отцу был угоден тот Пожар в Александрии. Мы не искали потерянных идей. Человеческих. Вы думаете за нас. Снова я вернулся, желая задать Богу вопрос — Он не ответил. Еще я приходил искать своего друга-человека — не могу сказать, будто нашел его. Потом приходил в рай по твоей просьбе, ища Николетту. И не спрашивай, Собран, о чем я хотел узнать у Бога или что сталось с моим другом.

— Думаю, не один из твоих «святых» и просто «отшельников» отправился в чистилище.

Зас покачал головой.

— Значит, — сказал Собран, глядя на ангела, — сжигая письмо Леона, ты отправил его на Небо?

— Да.

Собран рассмеялся. Никак ему не избавиться ни от памяти, ни от свидетельства.

— И ты отправишься в рай, чтобы отыскать письмо Афары? Поддашься любопытству?

— Нет. Спрошу ее, о чем она писала. Или заставлю говорить тебя.

— Прошу, не надо, — выдохнул Собран, когда Зас обернул его крыльями, а тепло ангельского тела охватило Собрана и обожгло подобно солнечным лучам, проходящим через линзу и сходящимся в одной точке. — Думаешь, я выдам тебе написанное только потому, что ты снова можешь возбудить меня? Ну что за ребенок!

Зас отпустил винодела, и тот тяжело упал на пол.

— Мне вдруг пришло в голову, — сказал ангел, — отправиться на Небо и поискать вторую страницу из письма Леона.

— Второй страницы не было, — похолодел Собран; член его остыл и сморщился.

— А я думаю, была.

— Нет. Леон слышал, как я поднимаюсь по лестнице, и…

— Почему ты не позвал на помощь и не обрезал веревку?

— Не знаю. Леон висел не шелохнувшись. Он уже умер.

— Где ты нашел письмо?

— На комоде.

— Где Леон писал его?

— Сидя за столом.

— На столе остался песок? У твоего брата было время, заслышав твои шаги, присыпать вторую страницу и спрятать ее в комод? Сколько ящиков в том предмете мебели?

— Он высокий, с зеркалом в полный рост человека.

— Итак, Леон не писал письма на комоде. Мне перечислить все детали? Твой брат повесился еще до того, как ты стал подниматься на второй этаж. Почему ты решил подняться?

— Хотел позвать Леона к обеду, — Собран покрылся гусиной кожей. Увидев это, Зас вздохнул с чувством, вместившим в себя нечто среднее между жалостью и радостью. — Нет, я слышал… — добавил Собран. — Нет, я понял: надо что-то услышать, потому как весь дом чего-то ждал, прислушивался. Я поднялся на второй этаж. Там заглянул в комнату к Селесте. В голове мелькнула мысль: с ней что-то не так. Дальше открыл дверь в комнату Леона.

— Вторая страница — у Селесты.

— Нет, — сказал Собран и зашевелился, желая прогнать страх, налетевший, словно рой жалящих насекомых.

Зас схватил Собрана и начал целовать, будто хотел насладиться вкусом его страха. Винодел познал порочность этого аппетита, когда его накрыло волной удовольствия. Но до того успел ощутить искусную игру чувственных губ ангела и жар тела, которым сейчас полностью владел.

Позже Собран отдал Засу письмо от Афары. Отдал, напомнив, что в письме — лишь ее мнение. Зас прочитал его, хмурясь.

И пока ангел читал, Собран провалился в сон. Его разбудила тяжесть в мочевом пузыре. Встав и помочившись на улицу через открытые двойные двери, Собран вдохнул предрассветный воздух и только тогда понял: в комнате тихо. В очаге остались угли да пепел. Ангел ушел.

На закате дня, когда в шато Вюйи давили виноград, Собран вернулся в арсенал, чтобы переодеться, а после вернуться к гулянке — к сыновьям, младшим дочерям, людям шато, к еде, музыке, танцам и ногам, омытым свежим виноградным соком.

Собран только вошел в полутемную комнату, снимая рубашку через голову, как наступил в лужицу ледяной воды. Ноги он только что помыл после того, как давил виноград, а лужа под ними была действительно холодна, в ней еще не до конца растаяли льдинки.

Освободившись от рубашки, Собран взглянул сначала на лужу, затем на Заса — с головы до пят покрытого льдом, так что волосы напоминали замороженный водопад. Ангел лежал на спине и как-то странно дышал. Правую руку он прижимал к левому боку, как раз над стигматами.

Собран подошел к Засу.

— Что случилось? — спросил он, прикоснувшись к рукам ангела. Заглянул Засу в лицо и увидел в глазах проблеск облегчения. Слишком ангел напоминал раненого, которого принесли с поля боя.

Собран отнял руки Заса от его тела — из-под них пошла кровь, сначала черная, как нефть, затем — ярко-алая в отраженном от крон деревьев свету. Собран вновь увидел цвета — те пришли к нему с кровью ангела!

Пытаясь остановить кровотечение, Собран прикоснулся к ране и ощутил, как она глубока. Кожу в этом месте сорвало — вместе с подписями Бога и Люцифера. Дыра в боку Заса была такова, будто ее пробил рогом бык.

Собран поднялся и на неверных ногах отошел к кровати. Взяв простыню, вернулся и стал перевязывать ангелу грудь. Затем поднял его. Одно крыло задело лампу — та опрокинулась и разбилась. Масло потекло по полу, смешиваясь с кровью и талым льдом.

Собран уложил ангела на кровать. Кровь скатывалась в шарики на перьях, словно вода на спине лебедя. Зажимая рану, Собран посмотрел Засу в глаза — в эти синие глаза, в которых что-то угасало. Собран уже и забыл, какого они цвета. Забыл, что цвета вообще есть. Потом глаза закрылись, лицо Заса разгладилось, и борьба за жизнь прекратилась.

Собран отнял руки от раны.

Было тихо. Собран словно опомнился, отвернулся от ангела — посмотрел на искрящиеся кроны деревьев, на толпу, теснящуюся под окном комнаты, где случилось несчастье. В оглушительной тишине Собран ощутил серный запах льда и воды, а еще — крови, но она пахла не бойней, а свежевыпавшим снегом. Наступил миг, когда комнату поглотила пустота. Казалось, даже время исчезло. Собран приподнял голову ангела, заглянул в лицо… лег рядом, обняв, пытаясь согреть, и — уже впадая в оцепенение — прижался губами к губам Заса.

Батиста он отослал, солгав сухим голосом, будто принимает у себя гостя. Батист, потрясенный, ушел не сразу, да только Собрану было плевать.

На следующий день Собран отодрал прикипевшую к телу ангела простыню, выдернул из-под него прочее белье, оставив лежать на голом матрасе. Нижние кончики крыльев покрывала толстая корка крови, зато верхние сочленения остались девственно-чистыми. Простыней винодел вытер с пола воду и вязкую смесь крови с маслом. Бросил тряпки в очаг и запалил. Сначала от них повалил густой дым, потом они вспыхнули.

Ведрами Собран натаскал воды, наполнил ванну, куда перенес тело Заса. Уложил его голову себе на плечо и долго мыл волосы. Затем — лицо и тело, слегка касаясь раны. Последним делом Собран отмыл крылья, пока от крови не остались только бледно-розовые следы.

Последней чистой простыней Собран вытер Заса насухо. Ванну подтащил к двойным дверям и наклонил, чтобы слить красную воду в песок. Затем простынями занавесил дверной проем и перенес туда ангела, уложив его голову себе на колени. Расправил волосы, чтобы те скорее высохли на солнце.

Спустя восемнадцать часов тело ангела все еще хранило тепло. От него все так же исходило сияние; пропала только игра света и тени, из-за которой всегда казалось, будто Зас постоянно пребывает в движении.

В полдень Собран снял с веревки высохшие простыни и застелил постель. Уложил на нее ангела и оделся. Было воскресенье, и Собран не мог явиться домой к обеду в кругу семьи. Часы показывали четверть второго.

Зас как будто уснул. Он до смешного походил нa юношу, легшего спать с двумя собаками — такие формы образовали крылья под одеялом. Высвободив одно из крыльев и уложив его вдоль кровати, Собран провел пальцем по все еще теплым губам Заса. Точно так бабушка — когда еще была жива, — проводя рукой по собственным губам, говорила: «Отсюда секрет никуда не уйдет».

Сидя во главе стола, Собран оглядел неполную семью: присутствовали Антуан и Софи с двумя сыновьями из четырех (один пришел с женой и ребенком). Батист, единственный, кто смотрел на Собрана с особым вниманием, сидел напротив отца. Не хватало Сабины с ее семейством (они обычно приезжали на праздник урожая) и Селесты, отбывшей к старшей дочери в Шалон-на-Соне с младшенькой Вероникой, на которую Собран так и не удосужился посмотреть. Аньес еще не вернулась из паломничества с Авророй. Остальные дети: Мартин, Антуан, Алина, Бернар и Катрин — на обеде присутствовали.

Встретившись взглядом с Батистом, Собран не ощутил неудобства, он пребывал выше этого. Винодел напоминал себе учтивого гостя на собственных похоронах, ибо, передавая блюдо по чьей-либо просьбе или кладя соль в свое, он ощущал всю тяжесть бремени выбора. Собран выбирал. Ему казалось, будто утеряно равновесие — такой момент, когда человек уже понимает, что бороться поздно и надо лишь смириться с падением. А оно воспоследует — что бы Собран ни выбрал.

Собран то и дело поглядывал на стену. Если б можно было отказаться от жизни, тогда виноделу не пришлось бы использовать воображение и представлять, каким его найдет семья, что они подумают, что ощутят.

Отведав одного блюда, Собран отложил вилку и объявил:

— Мне нужно удалиться по одному делу.

— Куда же, отец?

— До Отуна, не дальше. Недели на две.

Батист спросил, навестит ли он по дороге Селесту. От неожиданности Собран поначалу не знал, что сказать, потом напомнил себе: Батист еще под впечатлением, думает, будто отец завел любовницу.

— Возможно, — ответил Собран, успокоившись.

В суп положили много шалфея, который придал блюду цвет бархатцев. Помидоры, эти большие шары, были ярко-красного цвета. Замечательный цвет… даже пепельный оттенок кожи Антуана и Софи смотрелся великолепно. Волосы Мартина казались золотистыми, как у матери; у Батиста — желтовато-бурыми, отцовскими. Обретшая цвета семья виделась просто чудесной, а стол — праздником, к которому сам глава семьи полностью не принадлежал.

Собран встал из-за стола, вышел, а после вернулся с бутылкой вина. Вытерев с нее пыль о рукав пиджака, он стал снимать печать.

— Что это? — спросил Антуан, осушив собственный бокал в предвкушении.

— «Жодо» тысяча восемьсот шестого из винограда с южного склона.

Собран налил вина Софи, Антуану, их сыновьям, невестке, себе, Батисту и Мартину. Остальные дети, сказал Собран, еще молоды, чтобы им наслаждаться. Те, как и следовало ожидать, обиженно забубнили, но вскоре вернулись к трапезе.

Собран отпил вина. Напиток напомнил ему о многом.

— Виноград для этого вина давили в тот год, когда мне было шестнадцать, — сказал Собран сестре.

Та ответила:

— После мы отжимали южный и северный виноград раздельно только два года. Это лучшее вино отца.

— Которое я распробовал очень рано. Тогда оно пробыло в бутылке всего год. Я украл из погребка две бутылки и напился, потому что вашу мать… — обращаясь к детям, сказал Собран, — не слишком-то впечатлило мое предложение.

— Так это не было предложением, потому она и не впечатлялась, — возразила Софи. — Но выход ты нашел.

— Тогда все было несерьезно, молодо-зелено… я о вине.

— А теперь серьезнее некуда, оно созрело, как любовь, — сказал Антуан, — Так что не смейте мне выговаривать, когда я оближу бокал.

— За что пьем? — спросил Батист.

— За твоего отца, — Собран кивнул Софи, предложившей тост. — За Мартина Жодо, упокой Господь его душу.

— Мне будет сложновато пить за это, — пожаловался юный Мартин, но тут же умолк, стоило дядюшке Антуану пригрозить отнять у него бокал.

Пятью днями позже вернулась Аврора. Сначала она заехала в Кло-Жодо — возвратить Аньес ее семье. Собрана дома не оказалось. Жаль, Аврора истосковалась по нему. До того их общению задавали тон гнев и горечь. Но вот теперь, когда характер Авроры смягчился, друг оказался недоступен.

Через день после возвращения Аврора решила взглянуть, как Собран обустроил под себя арсенал.

Утром, ближе к обеду, она вышла из нового западного крыла шато (новым оно оставалось вот уже добрую сотню лет) и отправилась мимо старинной башни и старого «нового» крыла (остававшегося новым две сотни лет, пока не построили то, которое называлось новым теперь) к муравейнику зданий, отведенных под хозяйство (бродильня и погреба находились в западной части): голубятне, псарне, молочной ферме, конюшням, комнатам конюхов, каретному сараю и комнатам над ним, де прежде размещалась кавалерия Вюйи, которую старый граф передал вместе с пайком императору Наполеону.

На ходу Аврора оглядывалась — не заметили ли ее. Сами собой вспомнились рассуждения матери настоятельницы монастыря, в котором баронесса воспитывалась: о чрезмерном любопытстве как «черте, присущей дочерям Евы». Мысленно Аврора отвечала матушке, что лучше уж проявить это качество, нежели совсем позабыть старого друга и не дать ему прощения.

На солнце гравий разогрелся, будто яйца под наседкой.

Проходя по периметру огорода, Аврора заметила, что овощи все увяли, почти расплавились, словно их поливали кипятком. Надо бы разобраться с этим, но позже.

Открыв ворота и пройдя во двор, Аврора заметила в тени поилки для коней кошку. Животное лежало, растянувшись, как будто умерло. Но тут зверек поднял голову и, взглянув на Аврору, снова лениво улегся на землю. Прильнув ртом к ее соску, спал котенок — недель двух от роду, глазки уже открыты, хвост напоминает пушистый клинышек. Кошку еще до самоубийства завел Леон, а Собран оставил при себе.

Аврора присела погладить ее, затем пошла дальше. Подход к каретному сараю устилал ковер из листьев — не желтых, не коричневых, но пожухло-зеленых. Кроны деревьев редели; листва и овощи смотрелись очень похоже. Глядя на сорняки, на мох, покрывающий теневые стороны стен, Аврора подумала: все приходит в упадок.

Баронесса поспешила в каретный сарай. Там в полумраке отыскала каменную лестницу, но не успела поставить ногу на первую ступеньку, как заметила трех котят: двух черепаховой окраски (как у матери) и одного черненького. Шерсть на загривках всклокочена — это мать спешила унести детей от опасности. Все трое были мертвы.

Аврора взбежала на второй этаж. Дверь в арсенал оказалась заперта. Женщина принялась колотить и звать: «Собран!» Никто не ответил. Аврора перестала стучаться.

Что-то отравило деревья, овощи и котят.

Приложив ухо к двери, Аврора ничего не услышала, но только вначале. Потом засов отодвинули, и стоило надавить — дверь отворилась.

Собран стоял в нескольких футах от двери: босой, в одежде, небритый.

Аврора схватила друга за руки и хорошенько осмотрела: кожа пожелтела, под глазами круги, а дыхание кислое, напоминает по запаху дикий лук — как бывает, если морить себя голодом. В проникающем через открытые двойные двери свете на старом деревянном полу Аврора заметила какой-то мусор. Приняла его сначала за листья, потом увидела, что это мертвые насекомые: цикады и пчелы, мухи и моль. Их трупики, шурша, сбивались в кучки, подгоняемые ветром, который влетал сквозь окно.

На кровати лежал ангел. Аврора поняла сразу: это он источник смерти и увядания.

Она подошла ближе к кровати, чтобы как следует рассмотреть ангела.

Он был прекрасен, как дневной свет. И красота его будто служила источником, образцом красоты большей части людей на земле. От ангела веяло силой — неумолимой, как тот же дневной свет, лишающий блеска шелка.

Аврора спросила:

— Как долго он здесь?

Отвечал Собран очень долго, говоря так, словно никогда не думал снова начать пользоваться голосом:

— Он истек кровью.

— Когда?

— Неделю назад.

Аврора посмотрела на друга.

— Я не уверена, что он мертв, Собран.

— Я видел, как он умирал. Просто тело его не гниет, — Голос винодела был одновременно восторженным и полным ужаса.

Аврора подошла к кровати на шаг ближе.

— Все умирает, — сказала она, — наверное, потому что он не умер. — Набравшись мужества, она дотронулась кончиком пальца до гладкого плеча ангела. — Все еще теплый.

— Я держал его в объятиях.

Аврора даже не пыталась скрыть ужас и других своих чувств.

— Так больше нельзя, дорогой мой, не надо. Вы убьете себя, оставаясь тут.

Собран шагнул было к кровати, но Аврора кинулась ему наперерез и схватила за плечи.

— Собран, умоляю, скажите… или не говорите ничего, мне все равно. Только уйдемте отсюда. Он не мертв, он убивает. Там внизу, на лестнице, лежат мертвые котята, трое, — кошка Леона не успела спасти их. Этот ангел убивает все вокруг себя. И вас тоже! — Она обхватила ладонями его щеки, грубые, вялые, и развернула лицом к себе.

Взгляд винодела остался прикованным к ангелу.

Аврора хотела уже повиснуть у Собрана на шее, расплакаться, но увидела его взгляд, полный безумия или решительности, а может, вместивший в себя и то и другое. Тогда она отпустила друга.

Собран лег на кровать и обнял ангела.

Аврора осталась стоять над ними и изливать душу: говорила о своей болезни, о страхе, заставившем ее заигрывать со смертью. Она рассказала, как бросилась в реку, ища этой смерти, ни на мгновение не испытав отчаяния, ибо отчаяние постигло ее, когда она увидела это. Но Собран должен думать о любящей семье и помнить, что сотворило с его родными самоубийство Леона, а ведь он не был и вполовину так любим и дорог всем, как Собран.

Аврора запустила дрожащие пальцы в блестящие седые локоны друга, затем провела ладонью по его загорелой руке. И хоть баронесса не собиралась уважить просьбы Собрана присутствовать у его смертного одра, сейчас она не могла позволить себе поднять его с постели, раскрыв тайну, в которую посвятила ее Селеста. Это было бы простое злорадство. Однако даже оно, казалось, не тронуло бы Собрана — тот ни разу не взглянул на Аврору. Будто не слышал совсем.

Она замолчала и стала просто смотреть на друга и существо, которое ради сохранения собственной ядовитой красоты отнимало жизнь у других.

Авроре в голову пришла мысль.

Баронесса отправилась искать пастуха. Вышла из ландо и направилась в овчарню, откуда вернулась с двумя овцами. Велела слугам вооружиться поводками с ошейниками и весело попросила нянь и детей помыть овечек. Она позволила слугам думать, будто играет в пастушку, как забавлялась некогда Мария-Антуанетта с фрейлинами.

Слуги поначалу смутились, однако приказ выполнили. За ужином старый дворецкий напомнил прочим: граф Арман в молодости и сам был не прочь поиграть.

— Изображал фермы и тому подобное. Всяко лучше, чем когда он с отцом баронессы играли с порохом — такого, надеюсь, мы больше не увидим.

— А может, баронесса завела пантеру? — предположил один из слуг и тут же умолк под тяжелым взглядом старшего.

Аврора по одной завела овец в арсенал и там привязала к ножкам кровати Собрана.

Когда она, час спустя, привела козлов, Собран сел на кровати.

— «От первородных стад моих и от тука их»[36],— запыхавшись и шутя, объяснила Аврора, процитировав отрывок из Книги «Бытие».

Собран посмотрел на нее пустым взглядом и снова лег.

Аврора натаскала еды и воды для скотины. Животные к этому времени уже начали задыхаться.

Аврора ушла передохнуть.

Утром, поговорив за завтраком со служанкой, Аврора сама вышла посмотреть, что за странный сероглазый точильщик ножей явился к их дому на рассвете, ведя осла, нагруженного товаром и точильными принадлежностями. Повар и швея задали точильщику труда, поскольку тот уже стер ноги до крови, а шерсть осла блестела от обильного пота. Мастер объяснил, что проделал путь в три дня, не беря работы в пути, потому как знал: в Вюйи можно хорошо потрудиться и плату получить достойную после жатвы. Стоило же Авроре сказать, что еще слишком рано точить, смазывать маслом и убирать на хранение жатвенные ножи, как мужчина посмотрел на нее непонимающим взглядом, в котором баронесса угадала все до одной пройденные до Вюйи мили.

Аврора щедро заплатила точильщику, велев обождать до конца жатвы, а сама отправилась в каретный сарай.

Животные в арсенале не поднимались с колен. Они не обессилели от голода, но высохли.

Собран сидел на кровати и смотрел на баронессу. Выглядел он ничуть не хуже, чем в предыдущий ее визит. Аврора решила привести еще овец. Овчар спросил, куда она дела животных, потому что слышал, будто хозяйка собирает и козлов тоже.

— Тебе нравится твое место? — спросила Аврора.

Овчар покраснел. Аврора прежде не принимала его вопросы как оскорбление. Слуга сделал, как было велено: послал мальчика, чтобы тот отвел овец во внутренний двор при каретном сарае. После Аврора отослала помощника, огляделась — посмотрела на каждое не закрытое ставнями окно. Она была совершенно одна на разогретом солнцем, тихом дворе: все отправились на сбор урожая винограда за рекой.

Одну за другой Аврора ввела или, скорее, втащила овец в сарай, а там — на второй этаж.

На закате Аврора села на ступени лестницы под арсеналом, время от времени отхлебывая из бутылки портвейна. Лестница была сплошь покрыта овечьим навозом. Баронесса очистила себе пятачок, но ступени все равно воняли.

На запах слетались мухи и тут же дохли — вот они жужжат, замирают в воздухе и падают с глухим стуком на пол. Приведенные сегодня овцы были еще живы, старые — уже мертвы. Они лежали, высунув языки; умерли без страха и паники, просто впали в ступор и не боролись. Поверх вони от их дерьма наслаивался запах снега, перебивавший и смрад от предсмертного дыхания животных. Снегом пахло даже сильнее, чем в горах; эта плотная свежесть дурманила, будто воздух в мире, где все — изо льда.

Собран по-прежнему не изменился, и Аврора начала полагать, что ангел — теплый, бездыханный труп — делает для друга исключение, высасывая жизнь не из него, но из прочих живых существ.

Когда бронзовый оттенок неба сменился голубым, на псарне залаяли собаки. Им вторили домашние псы, а тем — овчарки. Внезапно все смолкли, будто каждой дали по затрещине дубиной. Подул ветер. Зашелестел хитин мертвых насекомых, потянуло навозом и снегом — два запаха перехлестнулись и потекли вниз, точно волна, прорвавшая дамбу, подталкиваемые другим ароматом — гвоздики или коричного яблока, чего-то домашнего, но за этой же сладостью чувствовалась мощь наступающего ледника. Вместе с ним пришло какое-то чувство — Авроре словно зашептал кто-то на оба уха. Бутылка выпала из ее руки и покатилась целая вниз по ступеням. Женщина поднялась на ноги и пошла наверх, а в ушах стоял звон, какой исходит от катящегося металлического обруча.

Заглянув в дверь, Аврора увидела крылья и решила, будто ангел ожил и поднялся, собираясь улететь. Крылья были сложены, цветом — черные с проблеском красного, бронзовые с проблеском голубого, переливчато-белые; шесть крыльев и тело меж ними — массивное, наполовину скрытое черной броней, украшенной негранеными камнями зеленого оттенка. Кожа безупречно белая, на голове — заплетенные в косу черные волосы.

Глаза начало жечь, и Аврора упала на колени, прижавшись лицом к полу.

Собрана отняли от Заса — чьи-то руки разжали ему пальцы, повернули на спину, подняли и отбросили. Затем вновь поставили на ноги и оттеснили пахнущие сандаловым деревом крылья. Собран поднял голову и встретил взгляд — беспристрастный, тяжелый, страшный. Винодел будто попался на пути метеора. Он шагнул в сторону, оступился и упал рядом с Авророй.

Пока странный ангел говорил, звон в ушах смолк.

— Кто-то здесь использовал знание, которого Бог ему не дал. — Говорил он как истинный парижанин, словно заранее знал, кому Бог «не дал знания». Ангел посмотрел на Аврору и произнес: — Мне потребуется несколько ножей, недавно заточенных, — для фруктов, с тонкими лезвиями, крупные ножи для разделки птицы и нож мясника. Еще мне потребны лен, бинты и шелковая нить. — Когда Аврора не сдвинулась с места, ангел спросил: — Хочешь задать вопрос?

Аврора поднялась и отправилась выполнять поручение.

Архангел — Собран понял, кто это, — сорвал с Заса простыню. Ткань отлетела в сторону, накрыв собой мертвых овец. Люцифер перевернул Заса на бок. Собран улучил момент и заглянул архангелу в лицо — тот внимательно изучал рану.

Винодел зажмурился, а когда вновь открыл глаза, Зас лежал лицом вниз; крылья его были разведены в стороны, как бы образуя навес над кроватью.

Люцифер отошел к двойным дверям стряхнуть соль с волос и зашептал на языке, которым однажды пользовался Зас, чтобы успокоить Жози. Зазвучали мягкие, сложные слова. Люцифер произносил их тихо, но с большим жаром. Когда он закончил, листья на деревьях все одновременно опали.

Архангел закрыл двери, запер их на засов и вернулся к кровати. Половицы дрожали под его шагами. Загорались свечи и лампы по мере того, как он приближался к Засу. Сам собой запылал очаг.

Собрану казалось, будто каждый миг он переживает дважды, словно падение снежинки на лицо сперва оно сухое, потом, когда снежинка начинает таять, ощущается второе прикосновение холода.

Люцифер подошел к человеку, склонился над ним, глядя прямо в лицо. Высокий, почти восемь футов росту, он, однако, не был худ и не обладал огромными бедрами, как прочие переростки. Архангел выглядел совершенным. Пышные крылья благоухали. Под нитями жемчуга всех оттенков — от белого до иссиня-черного — на теле скрывались длинные шрамы. Люцифер обхватил голову Собрана руками и заставил посмотреть себе в глаза.

— Я отрежу ему крылья, и ты сможешь оставить его себе. Пусть он постоянно носит рубашку, но при тебе останется.

Говорил архангел на грубом диалекте, языке Собранова деда, лодочника.

Отпустив винодела, дьявол выпрямился.

Винодел хоть и сохранял способность мыслить, но молиться уже не мог.

В этот миг вошла Аврора. Принесла швейный набор и ножи, завернутые в ткань, словно младенец — в пеленки. Оба свертка женщина передала архангелу, и тот поставил их в изножье кровати. Затем снял через голову нити жемчуга, поискал, куда их повесить, и наконец набросил их на голову последней овце, что еще сохраняла сознание.

Люцифер приступил работе: приподнял одно крыло Заса, повертел его так и этак, изучая, как оно крепится к мышцам на спине ангела; прощупал это место и взялся за нож. Откинул с плеча косу и прижал к спине верхние крылья, чтобы не создавали тени.

— Нет! — вскричал Собран. Он не смог подняться на ноги, а потому подполз к архангелу на обезьяний манер, схватил руку, державшую нож (самый красивый нож для фруктов, который смогла найти Аврора, — с коротким изогнутым лезвием).

— Непокорные заслуживают мою милость, — произнес Люцифер, — Но сейчас неподходящий момент.

Собран зажмурился и отвернулся, не выпуская руки архангела.

— Уверен, ты не станешь любить его меньше, — проговорил Люцифер небрежно, — если я от него кусочек отрежу, — Потом добавил голосом, который проникал в самую душу: — Помоги мне, Жодо. Подержи его за крыло.

Собран не ответил, и тогда дьявол отшвырнул его — резко, грубо. Аврора увидела истинные чувства архангела: зависть и горе, ничуть не отличные от зависти и горя человеческих, только острее и четко направленные.

Ножом Люцифер сделал надрез вокруг того места, где крыло крепилось к спине Заса. Он не стал отрезать шмат кожи полностью, чтобы после закрыть им рану.

Собран с Авророй уселись на пол рядом, не прикасаясь друг к другу. Собран плакал, обхватив голову руками; Аврора следила за операцией: крови почти не было, менялись ножи, прежними оставались только руки хирурга — красивые, лишь слегка окрашенные кровью ангела. Вот архангел выпрямился, поднял отрезанное крыло, с внутреннего конца которого свисал шматок мяса. Сатана уткнулся лицом в перья и простоял некоторое время, будто сильный мужчина, к которому прильнула хрупкая женщина — так на нее походило крыло. Его Люцифер отшвырнул в сторону овец.

Лицо архангела приняло жесткое выражение, и он собрал трупы животных — по несколько в каждую руку. Держа их за задние ноги (одна овечка еще слабо брыкалась), он отошел к двойным дверям, отпер их и вышвырнул козлов с овцами на улицу. Вытерев руки о собственные щеки, снова зашептал — непонятно, безумным голосом.

Люцифер вернулся к работе. Аврора заметила, как радужки закрыли собою белки его глаз. Закончив работать с маленьким ножом, архангел хотел было его отложить, но, передумав, вогнал в округлые мышцы плеча, словно там инструмент держать было сподручнее. Кровь — алая, слегка светящаяся — заструилась вниз по руке.

Освободив Заса от второго крыла, архангел стал приводить в порядок надрезы, так чтобы потом можно было зашить их лишь самым необходимым количеством нити. Из швейного набора достал иглу и желтую шелковую нить, которую надгрыз — совсем как швея — и вдел в игольное ушко. Затем стал сшивать мышцы, прилаживая их края к сухожилиям.

— Больше света! — велел он спустя некоторое время. — В такой темноте не могу работать даже я.

Аврора спустилась в сарай. Ноги подкашивались от слабости. Платье липло к телу, пропитанное потом, как тот платок, которым хирург накрывал Авроре лицо на время операции. Снаружи лил дождь — плитняк во внутреннем дворике сделался совсем темным, земля увлажнилась. Свечи нашлись тут же, поэтому наружу выходить не пришлось.

Люцифер всадил к тому времени себе в плечо уже третью затупившуюся иглу. Архангел позволил Авроре зажечь свечи и заглянул ей в лицо, словно желая узнать ее мысли. Как будто ему нужно смотреть в глаза человеку, чтобы прочесть их… Его собственные глаза — черные, широко посаженные — выражали терпеливость быка и холод реки.

Накладывая швы, Люцифер заметил, какую форму принимают шрамы, и рассмеялся — коротко и горько. Начинаясь в шести дюймах от плеча Заса, линия шва на левой половине спины двигалась вниз параллельно позвоночнику, затем делала изгиб в сторону локтя. Получалась заглавная буква «J». Шрам справа являл собой ее зеркальное отражение.

Наложив последний шов, обрезав нить и вынув ножи с иглами из плеча, Люцифер перевернул Заса и лег рядом с ним, обняв за голову. Его шесть крыл образовали нечто вроде кокона.

Шли часы, и Аврора уснула.

С рассветом Люцифер поднялся с кровати, отошел к двойным дверям и, распахнув одну створку, вернулся посмотреть на Заса. Приблизил к лицу ангела свое — окровавленное — и поцеловал… однако не в губы, словно в последний момент вспомнил о некоем запрете, а в щеку. Потом отошел к выходу, подумал взлететь, но, глянув вниз, просто спрыгнул на землю.

Аврора подошла к краю проема посмотреть, что он там делает. Архангел спустился забрать с шеи мертвой овцы нити жемчуга. Выходит, даже дьявол бывает забывчив. Люцифер посмотрел на Аврору — пестрый, как тропическая бабочка из коллекции ее мужа, — выбрал одну из нитей жемчуга и бросил баронессе. Та поймала дар. Люцифер улыбнулся — грустно, обаятельно, непристойно — и взлетел. Ветер, который подняли его крылья, сбил Аврору с ног.

1836

СЕР[37]

— Сегодня он свое обещание нарушил, — сказал Собран.

Пришел рассвет, воздух снова становился чист и прозрачен. Жар не превращал его в мутное марево. На востоке будто пылал открытый горн, на западе синело небо.

Аврора прикорнула у Собрана под рукой, держа ее обеими своими: мизинец в одном кулаке, большой палец — в другом.

— Он не вернется. Раз он нарушил обещание, значит, обещания больше нет.

Аврора попросила Собрана вспомнить, как они испугались, что Зас больше не сможет двигаться.

— Ему хватило бы терпения просидеть вечность, забившись в тот угол.

Они оба помнили все до последней мелочи.

Очнувшись, Зас сказал, что «выпал из времени». А впав в него снова, он попытался взлететь — ринулся к окну, подобно птице, наконец обретшей свободу… Потом сдержал себя, поняв, что же произошло, как некоторые понимают, что стали богаты и от этого их жизнь ломается. Зас забился в угол, пряча спину, на которой больше не было крыльев. Он спешил спрятать шрамы, как какой-нибудь срам.

Три дня спустя трупы коз и овец раздулись и стали вонять. Зас по-прежнему не двигался — не разговаривал, не подпускал Собрана к себе. Аврора, надев шаль, пришла к ангелу и просила помочь закопать мертвых животных.

— Не хочу звать Антуана или Батиста, — сказала она. — Не хочу звать и слуг. В конце концов, смерти этих созданий — на тебе. И ты это знаешь, так? Я сама не просто в щекотливом положении: мои слуги, если увидят трупы животных, могут решить, будто я и Собран выжили из ума или занимаемся чем-то ужасным. Может, они уже видели все, — говорила Аврора, — Помоги мне сейчас, а потом иди куда хочешь и делай что хочешь.

Ангел взглянул на нее.

— Я никуда и ничего не хочу.

— Тебе больно?

— Да, и это странно. Боль нова для меня.

Аврора не знала, чего ожидать от ангела, а потому не спешила ничему удивляться. Она просто продолжила просить помощи:

— Собран не сможет помочь мне. Он болен, как и я.

Аврора сняла с головы платок, под которым ее волосы оказались забраны в «конский хвост». Для баронессы ангел выглядел целым и невредимым: руки, ноги, голова — все на месте. Крылья же они с Собраном связали и спрятали под кроватью, еще когда Зас был без сознания.

— Я выпал из времени, — сказал ангел. — Расскажите, что было.

Аврора надела на него мужскую ночную сорочку и башмаки, чтобы он мог копать. С наступлением ночи повела вниз — смотрела, как ангел учится ходить. А учился он быстро, как жеребенок, словно бескрылость — это такая стадия жизни ангела, к которой он со временем привыкает.

У подножия лестницы Зас все еще был неповоротлив, потом просто неловок, но к моменту, когда они взяли лопаты и стали копать яму, Зас уже двигался очень проворно, по-прежнему оставаясь ангелом — от и до. Ему стоило всех усилий воли не оглядываться через плечи, чтобы посмотреть, отчего так трет спину ткань. Под конец Аврора просто перестала копать и, присев на краю ямы и глядя, как работает ангел, рассказала, что же случилось. Или что случилось, по ее мнению.

Зас не потел, не испытывал усталости, даже не пользовался весом тела, не наступал на штык лопаты, дабы погрузить его в землю. Он не смотрел на Аврору, лишь раз перебив ее:

— Это мнение, — предупреждая женщину, когда та попыталась трактовать действие Люцифера еще прежде, чем описала само действие. Зас не нуждался в трактовке — только в свидетельстве.

Аврора поначалу думала, что ангел в отчаянии. Потом — будто он холоден и расчетлив.

Когда тела животных были сброшены в яму, Зас спросил:

— Где крылья? Их, наверное, тоже стоит похоронить?

В темноте мешковатая сорочка делала ангела похожим на привидение, и Аврора не видела его лица.

Она поправила Заса:

— Твои крылья.

— Так где мои крылья?

Аврора посмотрела на груду трупов — на раздувшиеся животы, покрытые пятнами, облезшие, будто вылинявший бархат, — взглянула на окоченевшие ноги и сказала:

— Нельзя хоронить их тут.

В ответ Зас молча посмотрел на Аврору. Затем нетерпеливо пошевелил ногами и плечами — жест, не имевший смысла теперь, когда ангел лишился крыльев.

— Мои крылья — это останки или мусор?

— Я не считала мусором свою грудь.

— Вы ее сохранили?

Аврора заплакала. Спрятав лицо в ладони, стала раскачиваться на краю зловонной ямы.

Ангел подошел к баронессе и извинился.

Аврора ответила:

— Поговори хотя бы с Собраном. Я должна помочь ему.

— Он захочет прикоснуться ко мне. Но я этого не хочу.

— Он желает тебя утешить.

Ничего не ответив, Зас принялся засыпать яму землей. Аврора утерла слезы с лица.

Потом она отвела ангела к колонке и качала воду, пока он мылся. Глядя на голую спину Заса, женщина спросила:

— Швы надо будет снять. Позволишь мне сделать это?

Они поднялись наверх, где Зас сел на пол спиной к свечам, обняв колени. Аврора встала позади него на колени. Надрезав, а затем и вытянув нити, она удивилась:

— Швы одинаковы по длине и отстоят друг от друга на равное расстояние.

— Абсолютная симметрия оскорбляет Бога. Поэтому Люцифер все делает совершенным, насколько может.

— Он оскорбил Бога тем, что сотворил с тобой.

— Бог дозволил ему. Или они тайком сговорились. Мне теперь все равно. И Бога, и дьявола я оставляю за спиной.

Руки Авроры тряслись. Оставался последний шов — надрезая его, Аврора задела кожу, но не оцарапала. Или попросту не смогла оцарапать.

— Я закончила, — сказала баронесса.

Зас вздохнул и выпрямил ноги. Аврора даже подумала, будто он сейчас откинется, ляжет к ней на колени, но ангел встал и, отойдя к стене, сел, прислонившись к ней спиной.

— Тебе понадобится одежда, — сказала Аврора, — и обувь.

— А помнишь его первые туфли? — спросила Аврора.

Собран помнил только, что Зас пугался открытого пространства. Дневной свет ангел терпел, но выходить на него не желал.

Прикрывая глаза ладонью, Зас выглянул на улицу, но, кажется, увиденным не удовлетворился и остался в арсенале. Снова прижался спиной к стене. Когда Собран пришел с двумя мерными лентами, ангел даже не посмотрел на него — сидел, уставившись себе на ноги, словно говоря: вот граница, ближе ко мне не подходи.

— Я не смотрю в будущее, — говорил ангел Авроре и Собрану, заслонившись ладонью от окна.

Оказалось, боится ангел не открытого пространства, а расстояний. Все казалось ему слишком далеким. Преодолевая дистанции, Зас не устал бы, но зачем-зачем пересекать комнату, спускаться по лестнице, выходить на улицу под сень деревьев? Ангел воспринимал ходьбу как что-то чуждое, тщетное. Он был выше всего этого.

— Я знаю, ты чувствуешь себя уязвимым и увечным, — говорил Собран, пытаясь вернуть ангела обратно к жизни. — Но нельзя же вечность сидеть тут, прислонившись к стене.

— Я могу найти и другую стену! — гневно ответил Зас, чему Собран очень обрадовался.

— Вот тебе туфли, — сказала он, подвигая ангелу ботинки одной ногой. — Они сшиты по кальке, но очень хорошие. Лучшие. Аврора приготовила для тебя сорочку, брюки, пиджак и галстук. Выходи, посмотришь на виноградники — рабочие как раз сжигают обрезки лозы.

— Выходи ночью и посмотри на реку, — добавила Аврора. — Искупаешься — в воде ты будешь совсем невесом.

— А у нее воображение будет побогаче, чем у тебя, — попенял Зас Собрану.

— Вот твои туфли, Зас. Твои первые туфли.

Ангелу претило чувствовать себя раскрытым: поначалу он сидел, обхватив себя руками, потом стал выходить на воздух, завернувшись в покрывало. Осень сменилась зимой, но Зас не испытывал нужды в теплой одежде.

Воскресенье Собран проводил дома. Понедельники, вторники и среды — тоже; после отбывал трудиться в Вюйи. В первый раз он даже принял Заса за статую — так ангел сам уподобился памятнику, безразличному к еде, питью, не испражняющемуся и не замечающему хода времени.

Аврора навещала ангела ежедневно.

В какой-то день ей показалось, будто одежда прикипела к телу Заса. Затем в одну субботнюю ночь баронесса пришла навестить его в арсенале, но ангела там не было — только снег влетал в раскрытые двойные двери. Подобрав с пола шерстяной плед, Аврора завернулась в него (от соприкосновения с телом ангела шерсть посвежела) и стала ждать у дверей, когда Зас вернется.

Наконец он показался внизу — в сорочке, брюках и туфлях, идущий по снегу. Аврора поспешила укрыться в тени, но ангел успел заметить ее, темнота не спасла. Некоторое время женщина и ангел смотрели друг на друга. Черные волосы облепили лицо Заса, будто дым вперемешку с белым паром дыхания — теплого дыхания, какое бывает у любого млекопитающего.

Присев, Зас оттолкнулся от земли и запрыгнул на стену сарая. Уцепился за порог двойных дверей, подтянулся и вошел.

Аврора подала ему плед. Одежда на ангеле промокла насквозь, но он не спешил ее снять, только обхватил себя руками — и то не ради тепла, а видимо вспоминая, как некогда обхватывали тело крылья.

— А Собран-то думает, ты никуда не выходишь, — сказала Аврора.

— Мне все равно, что он думает.

Аврора опустилась рядом с ним на колени. Ангел напоминал дикое животное: то, как он огрызается, прыгает и осторожничает, будто принюхивается.

— Ты ощущаешь себя нечистым и потому не позволяешь Собрану касаться себя. Я знаю, что вы с ним были любовниками, хотя Собран мне ни разу об этом не говорил. Ты не заметил? Он больше сюда не приходит.

Зас не ответил, и Аврора сменила тему.

— Когда я оправилась после операции, когда меня уже можно было касаться… — она дотронулась до изуродованной груди, незамаскированной искусным корсажем, потому как Аврора пришла в арсенал в ночной сорочке и старом пальто Поля, — мой муж, барон, хотел спасти наши отношения, всячески давал мне понять, что я для него все так же прекрасна. Но я того не желала — это словно бы оскорбляло мою утрату.

— Думаете, я считаю себя ущербным?

Аврора имела в виду совсем другое, однако не стала ничего объяснять ангелу. Ей и не требовалось понимание Заса. Хватило того, что он сейчас с ней говорит. Неверное же истолкование ее слов означало только одно: это древнее мудрое существо сидит в коконе, который и мешает все понимать правильно.

— Не желаю, чтобы он меня касался, — ответил Зас. — Та связь была ошибкой. Лучше б мне остаться целомудренным. И не являться в рай опороченным.

— Возможно, — кивнула Аврора, — Бог и не спас тебя, но крылья тебе отрезал Люцифер. Не думаю, будто это как-то связано с правилами о непорочности. Я уже передавала тебе, что Люцифер сказал Собрану: «Ты сможешь оставить его себе. Пусть он постоянно носит рубашку, но при тебе останется».

Руки Заса выбрались из-под пледа и закрыли уши.

— Да, — ответил ангел.

— Кто ранил тебя?

— Михаил. Однажды он предупреждал меня, чтобы я больше не совался в рай.

— Думаю, Люцифер говорил с Богом, когда стоял тут, где сейчас сидим мы с тобой, и Бог ответил ему тем, что с деревьев опали все листья. Так, во всяком случае, я полагаю. Собран рассказал мне об этом. Люцифер захлопнул тогда двери и отрезал тебе крылья. Как считаешь: он соблюдал волю Бога или шел ей наперекор?

Зас покачал головой.

— У тебя разве нет мыслей по этому поводу? — спросила Аврора.

— Я думал только, что они оба любят меня.

Пытаясь выведать у Заса хоть что-нибудь, она высказала свою мысль: если Бог создал мир, то все идет по Его замыслу и наказание Заса — тоже часть Его замысла.

— Бог не создавал мир, — ответил ангел.

— Я всегда пыталась примириться со своими мыслями о Боге, но в дело постоянно вмешивалось воображение. К тому же я предпочитаю вере факты, хотя вера всегда со мной. Когда я была атеисткой, то не верила, будто Бога не существует, — просто знала. Затем я стала полагать моего создателя кем-то, кто просто ставит свое клеймо на творение рук природы. Взгляд и крылья Люцифера напугали меня до смерти, но он смотрел мне в глаза несколько раз так, будто я существую для него на самом деле и в чем-то равна, понимаю смысл его действий.

Собран пересказал Авроре слова Люцифера.

— Я не говорил этого Засу, — добавил он после. — Только хотел удержать его при себе. Но теперь он не придет.

Взошло солнце, и ночь двадцать седьмого июня сменилась утром двадцать восьмого. Из дому вышли Батист и Мартин Жодо, неся на плечах ружья, стали взбираться наверх по склону. В доме служанка раздвинула занавески на окнах спальни.

— Я уже говорил, как поступил с ним?

— Вроде бы выбросил из окна.

— Хуже.

Как-то Собран пришел в арсенал после того, как целый день провел, сортируя книги. Он устал от работы и боли в стертых кончиках пальцах. Он устал от собственного гнева и сейчас злился пуще обычного. Зас сидел у раскрытых дверей, укутавшись в плед. В комнате было холодно, окно даже покрылось изморозью изнутри. Собран подошел к ангелу и сдернул с него покрывало с такой силой, что тот опрокинулся навзничь и некоторое время смотрел на винодела слегка изумленными глазами. Одежда на Засе уже перепачкалась, сам он выглядел неопрятно.

Собран закричал на Заса, затем стал пинать. Опустился на колени и принялся молотить Заса кулаками. Тот даже не думал обороняться. Голова под ударами моталась из стороны в сторону, но ни синяков, ни ссадин на лице не проступало.

Собран взял ангела под мышки, оттащил к дверям и выбросил. Зас упал в снег и тут же легко, будто паук, перевернулся, поднял лицо.

Собран запер двери на засов, бормоча что-то вроде: «Прочь! Прочь с глаз моих…»

— Больше я его не увижу, — простонал Собран, роняя голову на плечо Авроре.

Баронесса обняла друга, и в этот момент снова показались Батист и Мартин. Завидев отца, они встали, потом старший брат сказал младшему:

— Ступай дальше. Я с этим разберусь.

Батист подошел к ним. Прислонив ружье к пограничному камню, присел на корточки и сказал:

— Баронесса. Отец. Сегодня была та самая ночь, да?

Во взгляде его сквозило неверие. Аврора знала, о чем он думает: как может отец скорбеть о содеянном лишь один день в году?

— Отец рассказывал мне об одной русской женщине и австрийском пехотинце, — сказал Батист Авроре, — Однако я, признаться, удивлен, увидев здесь вас, баронесса.

— Отчего же? Если учесть все слухи, что ходили обо мне и вашем отце последние лет десять…

— Но когда вы отправились в паломничество в Сантьяго-де-Компостела, — злобно возразил Батист, — я обнаружил у отца в комнате женщину.

Услышав подобное, Собран рассмеялся. Аврора негодующе посмотрела на него, и винодел объяснил: в ту ночь он сказал сыну через закрытую дверь, что принимает у себя гостя, вот и все. Батист вообще никого там не видел.

— О… — произнесла Аврора.

— Я устал, — пожаловался Батист, — Я боюсь за тебя, отец. Твой дух все чаще дает слабину.

Собран поднялся на ноги, отряхнулся, привел одежду в порядок и помог встать баронессе.

— Все кончено, — сказал он сыну и ободряюще похлопал его по плечу.

Предложил руку Авроре, но та указала в сторожу подножия холма, сказав:

— Батист проводит меня к моей лошади. В этот раз я прибыла сюда без кучера.

Батист зарделся, и, когда баронесса протянула руку, ему ничего не оставалось, кроме как принять ее. Положив ружье у пограничного камня, юноша помогать баронессе спускаться с холма.

— Будьте осторожнее, — напутствовал Собран.

— Он хочет сказать, — объяснила Аврора, — чтобы я держала рот на замке.

— Баронесса…

— Шш… Вы хотите знать все, но уже напуганы тем, что видели и слышали: как мы с Антуаном Лоделем прятались тут и подглядывали за вашим отцом, как я бросилась потом в реку — это вы знаете. — Аврора вздохнула. — А рассказывать всего я вам не стану. У вашего отца свои секреты.

— Так у него в комнате был мужчина?

Аврора некоторое время помолчала, затем ответила:

— Нет.

— Кто же тогда? И какое она имеет отношение к мертвым овцам и козлам?

— Никакого. Смерть животных — исход научного опыта.

— Какого еще опыта?

— Эксперимента. Научного эксперимента.

— Великолепно! Вы с моим отцом проводите научные опыты, а сам он где-то прячет любовницу, которой никто никогда в глаза не видел. Раз в год он раскаивается в убийстве, совершенном двадцать пять лет назад, и вот вы решили присоединиться к нему в этом деле.

— Эксперимент проводила я, Батист. Ваш отец в это время был в Отуне. Вернувшись, он помог мне прибраться.

Бедный Батист, он теперь, должно быть, полагает каждую женщину прекрасным сосудом, вмещающим в себя выпаренное безумие. Юноша отпустил руку баронессы.

— Я здесь не останусь и не буду больше смотреть за виноградником. Не стану я смотреть и как Поль поведет Аньес под венец по пути, усеянному цветами, скрывающими бог знает какие колодцы, полные греха и помешательства. Вы все тут выжили из ума.

— Что ж, тогда вам определенно стоит искать себе жену в другом месте, — ответила Аврора с великой долей логики в голосе. Батист пошел в отца: такой же заносчивый, вспыльчивый и такой же несчастный. — Ну же, дорогой мой, проводите меня до лошади.

С минуту Батист смотрел на Аврору, скрипя зубами. Потом все же взял баронессу под руку, провел до железной калитки в каменной стене, окружающей виноградник.

— Батист, сердце вашего отца разбито.

Батист шумно выдохнул воздух носом, однако от ответа воздержался.

— И если ваш отец прав насчет того, что все кончено, то вам и не требуется знать чего-то более. Хоть вы и готовы были все эти годы делить с ним тяготы, вы для него по-прежнему остаетесь ребенком — ребенком, которого надо хранить от неприятностей.

— Так то были не вы. Простите, баронесса, но смысл в этом присутствовал.

— Смысл в этом и сейчас присутствует: я люблю вашего отца. Но не мне бороться за его сердце.

У яблони, к стволу которой была привязана лошадь, они остановились.

— Что теперь? Что дальше, когда «все кончено»? — спросил Батист и, желая избежать взгляда Авроры, сомкнул руки в замок на манер стремени для баронессы.

— Я замужняя женщина.

Батист помог Авроре забраться в седло.

— Я забываю об этом.

— Я тоже, — улыбнулась Аврора. — Дорогой мой, я позабочусь о вашем отце. А вам следует попытать удачу. Может, мне отправить вас по делам в Париж? Вместе с Полем? Не откажетесь, если навяжу вас ему в спутники?

Батист кивнул в знак признания, бледный, но не от услышанного — просто его утомил сам разговор. Целеустремленности ему было не занимать — как и отцу, а вот силы духа не хватало.

— Отец… он ведь не… не повесится?

— О, представляю, как Собран рвет и мечет, обнаружив себя в преисподней. Нет, он не станет лишать себя жизни. Думаю, самое отчаянное время для нас обоих миновало.

Лошадь принялась танцевать под Авророй.

— Это животное, баронесса, для вас не особенно тихое, — неодобрительно, но мягко заметил Батист, чтобы хоть как-то отыграться перед Авророй.

— Дитя мое, я еще не старуха. Мне столько же лет, сколько этому веку, а мой отец служил в кавалерии, — Засим она поскакала прочь.

1837

CASSE[38]

Год прошел в безучастии. Виноградники без присмотра отцвели, дали плоды, пожухли. Днем Собран чувствовал себя обессиленным, зато по ночам его изводила бессонница. Когда Поль попросил отжать сок из винограда с южного склона, винодел заперся, не ответил. Он не отвечал вообще ни на одно письмо, пришло ли оно от Батиста из Парижа или от Авроры и Аньес — из Дижона.

На годовщину той самой ночи Собран достал из тайника крылья, по-прежнему сохранившие мягкость и свежесть. Из них Собран устроил на кровати что-то вроде гроба или лодки, в которую лег, и его словно подхватила волна горя, отнесла прочь от безучастности. День за днем, неделя за неделей боли и заботы, вкус и тепло мира стали возвращаться к Собрану, тревожить глаз, ухо и сердце.

1838

BUVABLE[39]

Утром двадцать седьмого июня Поль де Вальде и Аньес Жодо обвенчались в часовне Вюйи. Церемонию устроили пышную. После невеста сняла длинную (пятнадцати футов) фату из старинного брюссельского кружева — и присоединилась к празднеству. Пришли все преуспевающие крестьянские семьи округи: Лодели, Лизе, Ватье, Пеле, Гарвеи, Типу. Были среди них и те, кто сумел подняться чуть выше, успеть немного больше остальных, как, например, супруг Сабины из Шалона-на-Соне. Приехали и крестные родители Поля благородных кровей, еще не почившие братья и сестры старого графа, парижские друзья жениха и подружки Аньес из монастырской школы. Невеста была слегка худощавой для своего платья — сказались переживания. Жених ощутимо хромал, но выглядел довольным. Мать невесты сияла от счастья.

Отец невесты держался ближе к матери жениха, и после все местные говорили об этом: баронесса и Собран Жодо — друг другу ближайшие друзья. Барон Анри Леттелье воспринял новую фигуру как нечто само собой разумеющееся, чем вызвал уважение людей: они назвали его великодушным. Но когда пришло время, этикет рассадил всех за столами по своим местам: невесту — с женихом, отца невесты — с ее матерью, мать жениха — с ее мужем.

Батист через спину Селесты наклонился к отцу и прошептал, мол, он тоже женат — опередил в этом Поля — и нет, родительское благословение он посчитал устаревшим деспотичным обычаем. Анне шестнадцать, она ученица парижской модистки. Замуж вышла с одобрения старшей сестры, и еще до начала зимы Батист представит ее родителям.

Собран же наклонился в другую сторону, к Аньес, и спросил, знала ли она, что Батист женат.

— Я?! Нет! — округлив глаза, отвечала невеста.

— А я знал, — признался позади нее Поль.

— Что там? Что такое? — засуетилась Аврора.

— Что там, что там? — передразнил ее сын. — Чего доброго, она скоро начнет лезть мне в рот со слуховым рожком. Мама, Батист выбрал не самое удачное время, чтобы сообщить отцу о своем браке.

— И мне не сказал! — по-прежнему возмущалась Аньес.

Поль прошептал ей на ухо:

— Я не одобрил его выбор, но ждал, пока он представит избранницу на твой суд.

Аньес кивнула. Оба — и жених, и невеста — посмотрели друг на друга, весьма довольные взаимным пониманием.

— Я буду с нетерпением ждать, когда ты представишь нам Анну, — сказал Собран Батисту, — И будь так добр: сообщи эту радостную весть своей матери сам.

С наступлением темноты Батист нашел отца на террасе с бокалом бренди в руке. Собран смотрел на дорожку, ведущую к дому и дальше — вдоль дороги, на складчатые холмы, один из которых принадлежал их семье.

— Не ходи туда, — попросил Батист.

— Что?

— Я пришел рассказать об Анне.

Собран пожал плечами.

— Прекрасная девушка, но ты поступил безрассудно. Полагаю, об этом ты хотел мне сказать?

— Нет. Все не так. Ей достаточно улыбнуться, как меня переполняет любовь.

— Хорошо.

Из праздничного костра выпала огромная головня, и гости закричали в страхе.

— Поль и Аньес уже ушли?

— Да, но за столом все еще произносят тосты. Барон Леттелье и дядя Антуан состязаются.

— Антуан всегда думает, будто может перепить любого.

Батист улыбнулся. Он машинально вытянул руку, когда отец, пошатываясь, встал из кресла — машинально, потому что и не думал поддерживать Собрана: этот совершенно точно пить умел, просто становился чуть более медлительным.

— И еще тост, — сказал старший винодел, подняв бокал и обращаясь к холмам вдалеке. — За наши тридцать лет.

После сбора урожая виноград с южного склона отжали отдельно — впервые с того года, как умер Мартин Жодо. Ягоды раздавили большими каменными прессами в винодельне шато Вюйи и оставили бродить на шесть дней, в течение которых двое старших сыновей Собрана приходили снимать с сока «шапку» всплывающих на поверхность шкурок и косточек. Через шесть дней вино разлили в две бочки, которые винодел и его хозяйка назвали «Ангел первый» и «Ангел второй». Имена за один сезон успели сократиться, благодаря другим заинтересованным лицам: графу Полю, барону и виночерпиям — просто до «ангелов».

1839

DELAYER[40]

В Париже Аньес родила Полю девочку, ее окрестили Ирис. Жена Батиста родила мальчика, которого нарекли Полем.

Аврора и Собран стали любовниками. Почти что случайно. Или же так: Аврора ничего такого не предвидела в ночь, когда они, как обычно, засиделись допоздна (засиживались они с Собраном, невзирая на то, где в это время пребывал Анри — в Париже ли, в шато Вюйи). Винодел и баронесса спорили по поводу недавно изданной книги «Наполеоновские идеи». У Авроры разболелись ноги, и она сняла туфли, а чтобы прервать особенно помпезную речь друга, положила ноги ему на колени. Собран резко умолк и взглянул на Аврору — та широко улыбнулась. В следующее мгновение мужчина и женщина оказались друг у друга в объятиях.

Вслед за этим пошли недели открытий, тепла, смеха, естественной близости, откровений, рассказов о тайнах, скрывавшихся до того в погребах личной жизни, бесед, во время которых оба лежали лицом к лицу на постели Собрана в арсенале и Аврора подкладывала ладонь под голову виноделу.

1840

PIQUE[41]

Прошли дни, когда их за глаза обвиняли или же напрямую просили быть осторожнее, милосерднее друг к другу. Они дружили, и он был волен приходить к ней в дом. Правда, на верхних этажах шато его никогда не видели.

Когда же Аврора отправилась к Собрану, она в ночном одеянии прошла через библиотеку, спустилась с террасы, обогнула дом через участок, засаженный кустами, фруктовый сад, огород, вышла на внутренний дворик у каретного сарая. Прислуги в доме было шестнадцать человек, и все ее видели, но решили как один: оба — и Собран, и Аврора — заслужили большего, лучшего, чем их настоящие супруги. К тому же и винодел, и хозяйка давно уже стали дедом и бабкой, так зачем утруждаться и распускать сплетни.

Да, оба имели свою темную сторону. У Авроры — книги, даже запрещенная «Коринна»; у Собрана — ночные прогулки, странная болезнь. А вместе они проводили загадочные эксперименты, после которых осталась гора трупов овец и козлов, ныне зарытых глубоко в песок у каретного сарая. Еще этот необычный заказ бондарю соорудить «ангелов», в которых определенно что-то крылось (так говорили слухи). И все же баронесса и мсье Жодо — люди добрые, служа им, всякий добивался собственного процветания, так что пусть их.

На Пасху одна вдова шепнула другой, завидев Селесту Жодо в сопровождении младших детей и их няни: мол, это редкий случай, когда женщины Жодо и Лодель переступают порог церкви.

— И посмотрите, — указала старуха скрюченным пальцем на Веронику, — как похожа эта девочка на своего почившего дядюшку.

Тут же обе женщины посмотрели друг на друга широко раскрытыми глазами, нечаянно найдя объяснение самоубийству Леона. Вскорости в Алузе нашлось о чем еще пошептаться за спиной Собрана: «О, и берегитесь, не дай боже вам сказать об этом нашей сумасшедшей, или Софи Лодель, или графу и дорогой маленькой жене, или старшему сыну Жодо — он огонь, не человек!..»

Прослышал о том и Жюль Лизе, заключенный в сумасшедший дом. Он заплакал у себя в камере, потому как Леон Жодо любил Алину, и только Алину, единственную, чью невинную голову он не размозжил камнем, не разбил ей череп. Не разбивал… он, Жюль, не разбивал…

1841

GRUME[42]

Ирис де Вальде, маленькая графиня, подросла, и сейчас ее портрет писал знаменитый парижский художник. Девочка в пене кружев, пухленькая, сидела на коленях своей девятнадцатилетней матери.

Сын Батиста и Анны почти все время болел. Весил он прилично, но кожа его была темна и волосата. Мальчик постоянно страдал от жажды, воду в себе не держал. Умер он в возрасте восемнадцати месяцев, так и не выучив иных слов, кроме «вода» и «соль» — того, в чем нуждался больше всего.

Священник отвел Собрана от могилы.

— Мсье Жодо, — сказал он и, чуть помявшись, обратился к виноделу иначе: — Сын мой.

— Кристоф Лизе заметил, что за последние тридцать лет Жодо хоронят всего лишь пятого своего родственника, — сказал Собран. — Он ведет учет, вычисляет, как это нам так везет, — Потом, чтобы добавить в разговор ноту учтивости, перечислил имена: — Мать, отец, Николетта, Леон, маленький Поль.

— Упокой Господь их души. Теперь вы вернетесь в лоно церкви?

— То есть, — винодел навис над святым отцом и улыбнулся, — вы хотите знать, прощаю ли я вас за то, что вы запретили хоронить моего брата на кладбище при церкви?

Священник нахмурился и сердито посмотрел на Собрана — тот только что похоронил внука, но по-прежнему сохраняет силу, гордость, которые сейчас совершенно не к месту. Святой отец прикусил губу, сильно выпятив подбородок.

— Церковь — не место для меня, — сказал Собран.

— Превозносите свои грехи над милостью Божьей? Нет такого греха, который бы наш Бог не простил.

— Я не знаю, как там Бог определяет, за что прощать меня, а за что — нет, — сказал винодел, озадачив священника, — и потому не стану выбирать его, посещая церковь.

Священник перекрестился.

— Простите, отче, но раскаяние и молитва мне больше не помогают. Однако постарайтесь утешить моих сына и невестку. Об этом я могу просить? Поможете — верну моих близких в церковь. Это не сделка, я не торгуюсь с вами…

— Думаете, ваши сыновья отправятся туда, куда не станете ходить вы сами?

Собрана эти слова удивили.

— Мои сыновья, — ответил он, — сделают, как я им скажу.

В письме говорилось:

Не стану писать, где я был. Хотел бы, но сам того не ведаю. Заговорившим со мной людям я отвечал на их родных языках, не задумываясь, как он зовется. Порой приходилось что-то выдумывать, например имена. Иногда получалось с трудом, и я притворялся тобой.

Ноги у меня уплотнились, стали сильнее. Я обманывал всех и себя, будто у меня за спиной нет другой жизни. Да, заносчиво и высокомерно с моей стороны, но это лучше, чем сидеть на месте. Потом, правда, я признал прошлую жизнь.

Жаль, по земле больше не ходят прокаженные, не звенят в свои колокольчики, не стучат в колотушки, дабы люди, заслышав их, покидали скорее дорогу. Я бы мог притвориться прокаженным. Пришлось прикинуться нищенствующим монахом, и люди стали давать мне еду и деньги, в которых я совсем не нуждался. Легче было общаться с богатыми господами и дамами — с ними можно поговорить, соглашаясь на все, что следует за разговором.

На то, чего они захотят. Я привык к теплу и стал соблюдать чистоплотность.

Это мое первое письмо. Первый раз, когда я сам вывожу слова пером на бумаге. До того лишь читал и никогда не смел даже думать, что придется однажды писать. Оказалось, писание подобно чтению, и мне трудно поверить, будто я сам что-то творю на бумаге — как прочие люди.

«Прочие люди» — лживые слова, которым я выучился. Они важны. Необходимы. Без «прочих людей» жить нельзя. Эти слова я произношу, дабы отделить себя от прочих, когда говорю о себе. Когда лгу. Раньше, будучи честным, я походил на дурачка, идиота, безумного, и обычно беседа с людьми проходила вот так: иду босой по заснеженной обочине дороги, останавливается карета, и кто-то изнутри сквозь шарф произносит: «Вы, должно быть, голодны?» И я соглашался, говорил: да, голоден. От всей души говорил, потому что жаждал общения. Теперь же просто отвечаю: «Благослови вас Бог» — и сразу стискиваю зубы.

Я одолжил у него перо — он пишет стихи, полагая себя вторым лордом Байроном. Он все время в разъездах, но не занят ничем таким, от чего хотелось бы убежать. Вот он вернулся и удивился, застав меня на прежнем месте, на одной из арендованных вилл, в сумрачных комнатах, уставленных задрапированной мебелью, куда свет проникает сквозь водопад дождя за окном. Сказал, что не удивится, если найдет меня в следующий раз в углу посреди сплетенной мною же паутины. Зеркала. Я теперь в них. Он зовет меня своим эльфом, не подозревая, как близок к истине. Я же все время ношу сорочку, дабы он не увидел шрамов в виде зеркальных букв «J» и перьев.

Я выучил английское выражение, и мне оно нравится. Подходит, когда на вопрос: «Кто ты?» — можно ответить: «Я тот, кто я есть», имея ввиду: «Не твое дело». Надеюсь вскорости научиться отвечать подобным образом и на другие вопросы. Шрамы у меня на спине: «J» отражение — это ответ Яхве на вопрос Моисея: «Кто ты?», ответ Бога, который не желает говорить о себе, которого нельзя спрашивать, которому можно лишь подчиняться. Его нельзя понимать. Он слепит людей их собственным блеском и красотой этого мира.

Я пользуюсь мылом, думая лишь о мыле. Лежа в ванне, перекатываю его из руки в руку. Оно такое гладкое, бледное. Надеюсь, и меня когда-нибудь используют, израсходуют, как это мыло.

Я познал слишком много печали. Она — мое вечное состояние, как глухота. Выхожу из дому и гляжу, как волны бьются о скалы, только ничего не слышу — я не здесь и потому не могу слышать. Или же нечто лишает меня чувств, не давая улавливать звуки.

Я люблю тебя, Собран, но не приду к тебе, пока не перестану желать сжечь эту боль болью.

1842

L’EPLUCHAGE[43]

Собран не показал письмо Авроре, как и второе послание от ангела:

Меня взяли на работу садовником. Я пообещал хозяину работать весь день и отделять сорняки от культурных растений. Хозяин смеялся, однако работу дал. Когда мы прививали сливу к персику, он поразился, спрашивая: «Кого ты убил?» Ему кажется, будто, приняв меня, он словно обнаружил у себя в саду бродячего породистого щенка. Говорит, я просто обязан быть чьим-то садовником, потому что обладаю всеми знаниями и умениями. Пришлось выдумать ссору с родителями. Оказалось нетрудно. Хозяин предложил заключить договор, и теперь прочие младшие садовники горько завидуют. «Прочие садовники» звучит много лучше «прочих людей», ведь я не человек — только младший садовник.

Надолго я тут не задержусь. По пути сюда я видел, как строится длинный наклонный настил и некое устройство, предназначенное, как мне показалось, для полетов. Думаю вернуться в то место. Нужно идти самому или платить за подвоз, поскольку не могу больше играть Венеру для всевозможных Тангейзеров во фраках или кринолиновых юбках. Надо мужаться, потому что те из них, кто темен, покинули меня. Не знаю, где они, но в Германии их больше нет. Никто меня не наказывает, и я глух ко всем чувствам, кроме боли.

Гармиш,

5 марта 1842 г.

Прусский граф — ему сорок пять лет — потерял ногу в бою и сейчас ищет хирурга, который отнял бы у него вторую, чтобы он смог сесть и поднять в небо машину тяжелее воздуха. Граф не гонится за славой, просто хочет знать, возможно ли это.

Я работаю у него. Естественно, рекомендаций у меня при себе не имелось, никто за меня не ручался. Я лишь предстал перед графом в одежде лучше той рвани, в которой обычно хожу по дорогам. «Обычно»… странное слово. Обычно я проношу пресную воду сквозь соляные шахты, обычно лежу на крыше и читаю, тогда как стены дворца оттеняют свет от огней на земле. Обычно поднимаюсь в небо туда, где воздух разряжен, а горизонт изгибается.

Раздобыв новое пальто, новую обувь, я пришел к графу, представился и сказал правду: мол, сидел в таверне в Брюгге и смотрел, как один шотландец делает наброски летательного устройства. Потом предложил графу воспроизвести ту схему. У него с собой имелся альбом для чертежей, и, рисуя, я рассказал, как в прошлом году проезжал мимо строящегося настила. «Что же вы не представились тогда?» — спрашивал граф. Я отвечал, будто ездил по поручению отца в одно место и что по виду приспособление, которое строит граф, летать не сможет. «А оно и не будет летать, юноша, — говорил граф, — оно будет скользить по воздуху».

Я предложил свою помощь, согласившись брать плату едой и кровом. Граф принял меня.

Я сразу же предупредил хозяина дома, что понятия не имею о его науке, и он принялся объяснять материал, рисуя схемы на грифельной доске. Меловая пыль сыпалась с нее, будто хлопья отслоившейся краски — с картины о божественном.

Мне нравится этот человек. Прямо сейчас, заметив улыбку у меня на лице, он спросил, что это я такое пишу. Письмо другу? Он изумился, полагая, будто у его нового помощника друзей нет, а сам помощник свалился с неба.

Есть два претендента на честь совершить первый полет. Первый — мальчишка пятнадцати лет, в нем много дури, но мало ума. «Ты мажешь переломать себе кости», — говорят ему, а он в ответ смотрит так, будто и не подозревал, что у него есть кости. Мальчик просто не способен думать об этом. Второй кандидат — графский слуга, сухой, будто его морили голодом, давно уже подхвативший заразу хозяйского помешательства. Однако совершить полет должен я.

Показываю всем, что человек может быть невесом: прохожусь по мокрому песку на берегу реки, оставляя за собой лишь едва заметные следы. Говорю: надо держать равновесие, когда переносишь вес с ноги на ногу, распределяя его по всей ступне сразу. Граф сыт по горло моими объяснениями, ревет, желая взвесить меня самолично. Когда он в бешенстве, науки в нем остается ровно столько же, сколько и в быке. Хозяин берет меня на руки, и его деревянная нога уходит в песок лишь на девять дюймов. Глаза графа вылезают из орбит. Не от напряжения — от удивления. Он заявляет, что именно я, легкий словно перышко, совершу первый полет.

На три недели мы перемещаемся в продуваемый сквозняками чердак, откуда наблюдаем за полетами голубей, как они приземляются. И я говорю: «Видите, что делает хвост?» или «Заметьте, летают не крылья, а птица. Она использует все тело». Мы собирали модели, и в конце копире у нас получилось крыло — только одно, потому что нам надо скользить по воздуху, не летать. Каркас крыла пять тонких бамбуковых шестов, обтянутых шелком. Оси скреплены диагональными лесками. Устройство снабжено блочной системой, которая поднимет тело человека после запуска параллельно крылу, и он сможет править ногами, как птицы рулят хвостом.

Годами граф размышлял, какие материалы и формы уменьшают сопротивление воздуха, теперь же он думает, как использовать сопротивление во благо. (Много легче это выяснить не путем наблюдений, а прочувствовав самому; я нашептывал графу, когда мы смотрели за голубями: «Кажется, под крыльями воздуха остается больше. Забудьте о том, что птицы делают. Сморите на форму их тел». После граф на несколько недель запирается в лаборатории, которая напоминает теперь склад птичьего мяса, заваленный оперенными тушками, пахнущими метанолом. Мы рассекаем голубиные крылья. Изучаем их устройство. Я выхожу в коридор, чтобы выплакаться, и граф утешает меня, говорит, доброе сердце — это хорошо, но природа благоволит жестоким. Наконец хозяин находит искомое и сообщает: «Воздуха под крыльями остается больше, потому что над ними он течет быстрее».)

Первый запуск — через два дня. Граф кормит меня исключительно медовыми сотами, приговаривая, что я должен быть легок и что каждая унция на смету. Стоит спросить, не считает ли граф каждую унцию, он улыбается и разрешает мне, просветленному, съесть еще. «Свет, — говорю я, — он повсюду. Свет мира». (Мысль о полете будто расплавила меня, лишила плотности, превратила в воду, которая испаряется, улетучивается.)

Граф хотел отправить в полет мальчишку или того исхудалого слугу. «Ты образованный человек, — говорил хозяин, — а я даже еще не видел тебя в деле». Он предлагал заплатить мне, но я вернул золото, сказав, что оно тяжелое. Попросил придержать деньги до окончания первого полета. Я предупреждал графа: рискованно отправлять кого-то другого. «Мальчик и этот мужчина хотят получить деньги, — говорил я. — А мальчишка — еще и угодить вам. Но мне нужно оторваться от земли, потому-то вы и пошлете меня».

Граф напился персикового бренди и рассуждает вслух, рассказывает, как видел где-то на равнинах Англии человека, который, привязав себя к некой крылатой конструкции, с разбегу подпрыгнул и пролетел сразу несколько ярдов. Я же хочу поведать, каково это — падать со сложенными крыльями, обратившись лицом вниз, к дымке над морем, холмами или горной расселине, когда можно прочувствовать скорость падения, когда все сначала видится нечетко, затем проясняется, и тогда ты мгновенно останавливаешься, раскрыв крылья. Небо резко появляется над головой, а сила притяжения земли пытается достать тебя, подобно голодному пламени.

Однако ты, Собран, все знаешь. Я столько раз проделывал это у тебя над головой.

Отчаяние — как сила притяжения. Голоднее адского пламени. «Ты никуда не денешься от меня», — говорит оно.

1843

L’EMONDAGE[44]

Июнь 1843 г.

Терпеть не могу связок в истории.

Думаю о времени, которое провел в молчании или в тайных беседах. Невозможно описать весь мой путь, не рассказав обо всех шагах в отдельности, поскольку каждый зависит от предыдущего, а мои «почему» и «потому» столь же бесчисленны, сколь бесчисленны атомы в запахе, что тянется за нами невидимым шлейфом.

Прежде чем писать, где я, надо рассказать, что же случилось. Но как хочется опустить историю с полетом…

О полете. День выдался замечательный, безветренный. Мы все поднялись на рассвете, и я убедил графа запустить меня на крыле с утеса, на котором стоит принадлежащая его семье башня и откуда он раньше запускал летательные конструкции без людей. Под утесом на несколько миль простирается лес.

Помощники привязали меня к крылу. Во взгляде мальчишки читалось туповатое обожание, словно я спасал ему жизнь. Граф закрепил мои руки в перчатках лесками, проходящими через блоки. Он удивлялся, откуда у него чувство, будто с моей стороны полет — это акт веры, а вера в машину с его стороны незначительна, хотя верить он должен, иначе не отпустит меня.

«Вы верите, что крыло полетит?» — спрашивал я. «Не знаю, но верю: полетишь ты. Я околдован твоей верой в удачу и убежден: лететь должен ты, и только ты. Без тебя крыло упадет. Поражаюсь, как тебе удалось заставить меня проникнуться чем-то ненаучным».

Потом граф добавил: он, дескать, не должен позволять мне совершать этот прыжок веры. «Я не взял ваших денег, — напомнил я ему. — К тому же не служу вам. Я просто ученый, как и вы. Только легче. Вот в чем смысл».