/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Алая роза

Водоворот жизни

Эрин Пайзи

Замужество наивной и чувствительной Рейчел Кавендиш с красавцем-журналистом Чарльзом Хантером показалось девушке воплощением ее мечты. Но однажды утром муж признался ей в супружеской неверности. Впервые в жизни ей приходится принимать самостоятельные решения. Попадая в светские круги Лондона и путешествуя по всей Европе, она встречается с новыми людьми, находит истинную дружбу, страсть и обещание новой, вечной любви.

1983 ruen Е.С.Елисеева771a74a9-2a83-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_contemporary Erin Pizzey The Watershed en Roland FB Editor v2.0 09 February 2009 OCR Larisa_F 71b73fac-480e-102c-a679-e8b0b7836b8f 1.0 Водоворот жизни Русич Смоленск 1994 5-88590-142-4

Эрин Пайзи

Водоворот жизни

Говорят, что из каждых десяти мужчин семеро неверны своим женам. Поэтому книга посвящена тем семи из десяти женщин, которые уже пережили боль измены. Мне также хотелось бы посвятить эту книгу своей сестре Кейт Грайэрсон, которая, пока мы писали, оказывала нам финансовую поддержку, господину Гаттериджу и банку Мидленд, которые верили в нас и позволили превышение кредита, а также Питеру Лейвери, который вызволил наш краткий конспект романа из долгого ящика кабинета, где два долгих года он пылился в ожидании своей участи.

ПРОЛОГ

Рейчел родилась и выросла в мире, управляемом женщинами. Это было безоблачное, беззаботное и давшее всему начало детство. Она никогда не задумывалась над тем, что у нее не было матери, до тех пор пока не услышала, как убиравшая в комнатах женщина сказала кухарке: «…бедная маленькая сиротка, ей придется провести всю оставшуюся жизнь в постели». Она была вынуждена смириться с проклятой кроватью, потому что, как объяснил ей семейный доктор – один из немногих в ее жизни мужчин, – что она подхватила ревматическую лихорадку, и у нее была высокая температура, что повлияло на ее сердце, следовательно, ей придется оставаться в постели еще много долгих месяцев. Таким образом, она не очень сильно поразилась перспективе провести остаток жизни в своей аккуратной и уютной спаленке; новостью для нее было слово – «сиротка». Конечно, в начальной школе для девочек, которую она посещала, у нее сложилось понятие, что у всех остальных были мамы и папы, но поскольку она была синим чулком и считала большинство девочек абсолютными глупышками, то усвоила для себя непреложную истину: раз у других были мамы, то ей как-то достались две тети. Втроем они уединенно жили в большом неуклюжем доме Эдвардианской эпохи, расположенном в долине Девона. Когда Рейчел услышала о своей матери, ей исполнилось восемь лет. Она была худым долговязым ребенком с орехового цвета глазами и густыми жесткими черными волосами, заплетенными в две косы, кончики которых она жевала. Теперь, в свои тридцать шесть, она вряд ли изменилась. Она по-прежнему была худой, с крупными руками и ступнями, с теми же густыми черными волосами. Медсестры заплели их в косы, и она сидела на высокой белой кровати, с аккуратно сложенными простынями, ожесточенно покусывая кончик своей косы в ожидании времени для посетителей, когда сможет увидеть своих детей. Она находилась в больнице почти уже две недели в палате 6-б, с иронией прозванной «палатой надежды» – палатой для всех неприкаянных в результате женских срывов, депрессий, неврастений, разводов, абортов, потерь аппетита. Кровати были заполнены женщинами, которые использовали больницу как пристанище. Рейчел, в отличие от всех остальных, кто жаловался и строил планы, как выбраться отсюда, понимала, что для нее это было наиболее безопасное место. И в самом деле, как обещал ее муж, это было место, где она проведет остаток дней – больница для душевнобольных. Однако оставшиеся в ней крупицы здравого рассудка подсказывали ей выбор: или навсегда остаться в заточении этих больничных стен, или пережить метаморфозу рождения нового существа. Метаморфоза потребовала бы «отпустить с миром» все минувшее, а затем начать созидание, результат которого не мог бы быть предугадан. Если ей не удастся, все сложится так, как у большинства женщин бальзаковского возраста, слоняющихся по улицам с хозяйственными сумками, набитыми всяким хламом; женщинами, которые не в состоянии собрать воедино куски собственной жизни, каждый из которых – символ утраченного прошлого. У ее мужа были дети. Он организовал погребение жены на основе того, что ее нашли в бреду и без сознания. «Возможно, покончившей с собой» – как утверждалось в некрологе. У нее даже не было сил для сопротивления. Обе ее тетушки были мертвы. Других родственников она не имела. У ее мужа была овдовевшая и деспотичная мать, которая была только счастлива оказаться полезной своему единственному и обожаемому сыночку и присмотреть за его детьми в их роскошном доме в Ричмонде. Что пришлось предложить Рейчел взамен? Не так много на этом изломе ее судьбы, но если она рискнет и отпустит, то сможет выйти с другой стороны. Кто знал?

Ее психиатр объяснил ей, что погружение в сон на три недели дало бы возможность обрести жизненные силы ее измученному телу и истощенной нервной системе. В течение стольких лет, пока она была замужем, ее можно было сравнить с хомячком, однообразно вертевшемся в клетке супружества. Другие женщины воспринимали замужество как важную цель в жизни, а она, непокорная и мятежная, всегда тайно хотела выбраться на волю. Однако в ее поле зрения не было причины, чтобы положить конец беспредельному однообразию жизни с ее преуспевающим и безупречным мужем, пока не наступил день, когда он счел достаточно безопасным признаться и рассказать о своих интригах с другими женщинами. Некоторые из них были серьезными, длившимися год или два, другие – случайными, с горничными или стюардессами во время его путешествий. После его признания боль предательства вызвала мгновенные слезы. Она почувствовала, как дрогнула нижняя губа и подбородок невольно дернулся вниз: к своему полному замешательству, она плакала, как маленький ребенок. Рот ее раскрылся, и по щекам хлынули слезы. Она почувствовала слезы в носу и жалобно, по-детски, захныкала: «Ма-ма, мама». Приличия ради, он смутился. Это случилось в среду утром, когда они еще были в кровати. Но его неодолимое и подсознательное желание уничтожить ее так же, как он систематически уничтожал всех встречавшихся на пути женщин, было сильнее, чем осознанное стремление пожалеть ее. Кроме того, его последняя любовница предъявила ему жесткий ультиматум: «Или ты сам все ей расскажешь, или это сделаю я». И он испугался, что Рейчел, услышав о его измене от другой женщины, чего доброго, обратится в суд. Таким образом, после ночи любовных утех, начисто лишив ее возможности самозащиты, как подсказал его инстинкт убийцы, он имеет величайший шанс на успех. Рейчел обдумывала этот момент, когда прозвучал звонок, и к ее кровати ринулись посетители. Она увидела его с детьми среди устремившихся к ней.

Его расплывчатый силуэт угрожающе близко навис над ней, намереваясь поцеловать в лоб. «Иуда, – подумала она, – извечный предатель». В этот момент она приняла свое решение. Она согласится на сонную терапию. Три недели забвения. Это был ее собственный, принадлежавший только ей, водораздел, и с этого момента ее жизненный путь будет протекать по другому руслу. Этим вечером она начала принимать курс лекарств и, как Алиса в стране чудес, провалилась в глубокую черную нору, где могла почувствовать себя увлекаемой сквозь время в ранние воспоминания о большой, теплой и мягкой груди тетушки Эмили.

КНИГА ПЕРВАЯ

ПРОШЛОЕ

Глава 1

Тетя Эмили была маленькой и толстой. Ее глаза были удивительного, чрезвычайно ярко-коричневого оттенка. Как от большинства полных людей, от нее пахло влажными испарениями, напоминающими запах кукурузных полей после дождя. Скорее всего аромат исходил от ее пудры, хранившейся в большой, синей, викторианского стекла банке с огромной пуховкой, которой она обильно пудрилась по утрам после ванны. Самые ранние воспоминания Рейчел воскрешали утренние впечатления четырехлетней девочки, бегущей по коридору, обитому полированными сосновыми панелями, к спальне своей тетушки. Ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы дотянуться, обеими ручонками повернуть массивную медную дверную ручку и войти внутрь. Там изо дня в день все многие годы, что она жила в этом доме, можно было увидеть одну и ту же картину. Между кроватью тетушки Эмили и свободной кроватью стоял Григорианский столик из красного дерева. Приготовленный кухаркой Ириной завтрак приносила сюда другая тетушка Рейчел, тетя Беа, сокращенное от Беатрис.

Тетя Беа имела для нее второстепенное значение в сравнении с тетушкой Эмили, поскольку тетя Беа не обладала той подушечной теплотой и интимностью, что была у тети Эмили. Сухопарые формы тети Беа не таили в себе загадки. Плечи ее были широкими, а руки мускулистыми. Не было очаровательных расщелин и тенистых лощин в пространстве меж ее грудей и коленей, в том, которое больше всего восхищало в облике тетушки Эмили, так как скромность не позволяла ей появляться абсолютно обнаженной. Обеих тетушек можно было увидеть только в ночных сорочках или в долгополых жилетках и прочных дамских панталонах. Однако тетушка Эмили была беспечно небрежной: у нее постоянно недоставало пуговиц, и ребенка тайно тянуло к призывно обнаженной плоти. Ее проворные пальчики устремлялись к нежному холмику, по ее маленькому тельцу прокатывалась волна острого чувства, на смену которому приходило умиротворенное блаженство, когда она тихонько лежала возле своей тетушки.

Прикоснуться к тете Беа было всегда не так-то просто. Правда, та целовала девочку перед сном, говоря при этом: «Спокойной ночи, дитя», – но она настороженно относилась к Рейчел, иногда была даже слегка резковатой, когда обнаруживала ее вновь прижавшейся к телу тетушки Эмили.

– Неужели тебе больше нечем заняться? – сухо вопрошала она.

Тем не менее, завтрак для них был временем тройственного союза. К столу подавался практичный бело-голубой чайный сервиз. Всю жизнь Рейчел, унаследовавшая именно этот фарфор, должна была по утрам пить чай из чайника, который напоминал о тех днях минувшего детства.

Тетя Беа садилась на свободную кровать. К тому времени она уже была одета и успевала прогулять своих собак. Она души не чаяла в этих боксерах, двух породистых суках, – главном предмете ее обожания и привязанности после тетушки Эмили, к которой она относилась как к избалованному, но любимому ребенку. Тетушка Эмили разливала чай, при этом наклоняясь вперед так, что в тот волшебный момент, когда горячая желтая жидкость дугой изливалась из носика чайника в холодный фарфор приготовленных чашек, оттененных выпуклостью ее рвущихся на волю из-под ночной сорочки женских прелестей. Разрумянившись от усердия, она высовывала между зубами розовый кончик языка, а Рейчел, наблюдавшая все это, глубоко вдыхала аромат поджаренного хлеба и варенья и ощущала животную теплоту этого утреннего эпизода.

За завтраком Рейчел сидела на детском стульчике с колесиками, придвинутом к такому же маленькому столику, ей не позволялось разговаривать в этот момент, так как тетя Беа собиралась обсуждать с тетушкой Эмили распорядок дневных дел. Это было единственное время за целый день, когда между двумя женщинами могли случаться разногласия. Рейчел, страстно любившая тетушку Эмили, тотчас же настораживалась при малейшем нетерпеливом подергивании ноздрей тети Беа, чего тетушка Эмили могла не заметить вовсе. Зато, когда та сталкивалась с неприятной финансовой информацией или с обязательством, которого не желала выполнять, ее лицо становилось пунцовым, она вскидывала руки и заявляла, что мир – совершенно неподходящее место для жизни. На самом же деле, тетушка Эмили не переставала клясться, что оставит этот мир, и это приводило малышку в ужас. Она и мысли не допускала о том, что может потерять тетушку Эмили, хотя полностью была уверена: случись это, тетя Беа полюбит ее и будет по-своему заботиться о ней. Так или иначе, обычно день планировался с учетом заранее назначенных встреч для тети Беа в качестве Мирового Судьи – титул, которым она очень гордилась, – или больничных комиссий тети Эмили, разных вечеринок с игрой в бридж, встречами нужных людей и странными коктейлями с хересом.

Эти женщины были из поколения, которое стало в минувшей войне свидетелем смерти большинства их братьев и ухажеров. Затем у них на глазах их замужние сестры и женатые братья, в свою очередь, теряли своих сыновей на другой войне. Конечно, для тети Беа никогда не возникал вопрос о замужестве. Она ни разу и не заикалась об этом, очень мало задумывалась над тем, что из себя представлял мир мужчин, знала множество историй о мужчинах, сошедших с пути истинного и нарушивших закон, вследствие чего они попадали на скамью подсудимых, рассказывала о проявленной ими жестокости по отношению к женам и детям. Она смаковала выносимый им приговор и обрывала Эмили, которая робко возражала против, возможно, излишней суровости, словами: «Не будь такой слезливой, Эмили! Он должен извлечь свой урок!» Эмили тотчас же слабо улыбалась и полностью соглашалась с тем, что Беа оказывалась абсолютно права.

О деньгах по утрам говорили исключительно в редких случаях, когда тетушка Эмили проявляла особую экстравагантность и покупала чересчур дорогие наряды, или же, скорее всего, присматривала что-нибудь для Рейчел.

– Ты портишь ребенка, – произносила тетя Беа со вздохом.

– Знаю, это так, дорогая, но она – все, что мы имеем. И это «все, что мы имеем», восседало на своем стульчике, упиваясь своей исключительностью.

В деньгах эти две женщины не нуждались. У каждой из них имелся солидный капитал, переданный на пожизненное доверительное управление, причем значительная его часть была надежно вложена, чтобы они смогли спокойно пережить даже наиболее ярые социалистические правительства. Раз в году в дом издалека приезжал пожилой джентльмен, стучал в дверь, тщательно вытирал ноги о сплетенный из кокосовой пальмы коврик и входил в кабинет, где обе женщины дожидались его. Затем он важно пояснял операции по акциям и дивидендам, тетушка Эмили разливала чай из рокингэмского чайника, а Рейчел вежливо передавала им бутерброды и бисквит.

Закончив свои обязанности, Рейчел могла сидеть поодаль и наблюдать за тем, как тетя Беа дотошно расспрашивала пожилого джентльмена об их финансовом положении, так как она ежедневно просматривала «Таймс» и была крайне обеспокоена ситуацией в стране. Тетушка Эмили, не слушая ни единого слова, только кивала, когда чувствовала, что это необходимо, а в том случае, если тетя Беа спрашивала ее о чем-либо, она тут же принималась проверять, есть ли в их чашках чай. Так повторялось из года в год, но событие было примечательно еще и тем, что у них в доме чай пил мужчина. Все домочадцы, от кухарки до горничной, включая даже собак, были существами только женского пола, поэтому несколько часов, проведенных в компании столь чуждого их окружению создания, давали Рейчел много пищи для размышления.

– У меня когда-нибудь был отец? – спрашивала она тетушку Эмили.

Она бы никогда не решилась задать столь откровенный вопрос тете Беа. Бывали случаи, когда она забывалась и спрашивала тетю Беа о чем-нибудь из своей жизни, на что та реагировала словно вздыбленная лошадь. Глаза у нее начинали выкатываться из орбит, как будто она не могла поверить своим ушам, при этом обрамлявшие ее лицо тугие серебристые завитки начинали зловеще трястись.

– Хорошие девочки не задают вопросов, – отвечала она.

По окончании всех дел ежедневно наступал черед для тети Беа играть в гольф. Она замечательно играла в гольф, у нее был восьмой гандикап. В ее кабинете перед камином красовались выигранные награды, предметы большой гордости тети Беа, которая ревностно проверяла горничную, убиравшую эту комнату, как та начистила каждый кубок, причем не уставала вновь и вновь повторять, что каждую награду тете приходилось буквально зубами вырывать у соперника под одобрительный рев наблюдателей и неистовство тетушки Эмили, не сводившей глаз с кончика ее биты.

Закончив завтрак, тетя Беа вставала и стряхивала на пол все оставшиеся крошки, затем резко наклонялась, чтобы поднять тяжелый поднос. Ей приходилось очень сильно наклоняться, так что Рейчел хорошо были видны толстые фильдеперсовые чулки, скрывавшиеся под эластичными кромками ее темно-синих панталон. Вид всех этих вещей был таким безупречно-аккуратным и унылым, как дождливое воскресное утро после церкви. Совсем не так было у тетушки Эмили. Ее чулки обычно весьма непрочно держались на ногах, поскольку она пользовалась эластичными подвязками и отказывалась носить корсеты.

Затем тетя Беа уходила, наказывая Рейчел «не оставаться слишком долго». Когда дверь за ней закрывалась, они с тетушкой Эмили хихикали, словно малые дети. Рейчел бросалась к ней на кровать, и они шалили и возились, как два игривых щенка. По мере того, как Рейчел взрослела, их игра становилась все более ожесточенной до тех пор, пока тетушка Эмили не сдавалась. Тогда они лежали рядышком, пыхтя и отдуваясь, а тетушка Эмили едва переводила дух.

Тетушке Эмили теперь пора было принимать ванну. Она поднималась с кровати и шла в соседнюю со спальней ванную комнату, где блестящие медные краны сияли над массивной, с украшениями в виде шаров и звериных лап, Викторианской ванной. Выкрикивая для Рейчел свои комментарии сквозь шум и шипение кранов, она регулировала температуру воды и расстилала громадное белое полотенце на специальной решетке. Рейчел, подвинувшись на то место кровати, где пышные формы тетушки оставили свои теплые углубления, через дверь наблюдала весь ритуал.

Как только в ванне было достаточное количество воды, тетя Эмили брала с мраморной полки большую хрустальную бутылку со стеклянной пробкой. В ней хранилось масло, которое тетя Эмили заказывала в Лондоне. Как она пояснила Рейчел, масло привозили из Индии. Запах его непременно был сладковато-мускусным и таинственным. Как только масло добавлялось в горячую воду, ароматный пар проникал в комнату и доносился до Рейчел. Широко распахнутыми глазами она наблюдала, как тетя снимала халат, открывая при этом свои пухлые руки. Прежде чем закрыть за собой дверь, отделявшую ее от ребенка, она поднимала руки, чтобы собрать волосы в пучок на макушке. Над ванной наискосок висело большое зеркало. Рама была позолоченной, и резьба на ней изображала радостных ангелочков, обнаженных нимф и сатиров, вечно скачущих друг за другом в веселом хороводе. Тетушка Эмили, грациозно подняв свои полные белые руки и открыв глубокие подмышечные впадины, улыбалась в зеркале, глядя на Рейчел. Они обе улыбались словно заговорщицы. Затем дверь закрывалась, и Рейчел, зажмурив глаза, представляла, как ее тетушка снимает халат, стягивает через голову тонкое кружевное белье. Следуя за движением рук, на какое-то мгновение вздымались ее мягкие нежные округлости, а затем тело возвращается вновь к тем так хорошо знакомым очертаниям и складкам, как только она позволяет ночной сорочке свободно упасть на пол возле ванны. Рейчел различает звук воды, когда тело погружается в ванну. Она представляет, как любимые и верные соски, которые никогда не будут ее достоянием, разбухают от жары – явление, которое она открыла для себя, лежа рядом с тетушкой в зимнем холоде, который превратил нежные податливые бугорки в крепкие упругие пуговки.

Становясь год от года взрослее, она распаляла свое воображение разными фантазиями. Например путешествовала с намыленной губкой в укромные уголки и запретные зоны тетушкиного тела. Погруженная в картины своих мысленных образов, убаюканная мускусным ароматом, проникавшим в комнату из-под двери, девочка с трудом воспринимала звук, возвещавший завершение ритуала, когда тетя выходила из воды. Рисуя воображаемую картину того, как тетушка Эмили вытирается, ее бледная кожа розовеет от прикосновения полотенца, как она становится уязвимой и беззащитной, когда наклоняется, чтобы вытереть себе ноги. Ребенок считает секунды до того момента, когда тетя наденет банный халат и откроет дверь: «девять, десять, одиннадцать, двенадцать»; дверь широко распахивается, и тетушка Эмили деловито выйдет в комнату. Лицо уже станет озабоченным предстоящими дневными хлопотами.

– Беги, Рейчел, – скажет она, – тебе пора одеваться.

Шарик лопнул, мгновение пролетело, и Рейчел вновь возвращается в свою комнату, твердо уверенная в том, что вечер подарит ей новую встречу с тетушкой Эмили, которая будет нежно и ласково купать ее. А сейчас ей нужно приготовиться для дел наступившего дня, которых так много в доме и окружающих его садах, что укрылись в добрых двух милях от любой близлежащей проезжей дороги и в семи милях от Апоттери, в графстве Девоншир.

Глава 2

В то время, пока Рейчел взрослела в своем обособленном женском мире, примерно в пятидесяти милях от него, в предместье Бридпорта за свою маленькую жизнь боролся Чарльз. В Бридпорте имелась прекрасная дорога, однако там было отвратительное сообщение с близлежащими населенными пунктами: Лайм Реджис, Чармаут или Аплайм. Город имел весьма неудобную планировку: был разбросан, словно нижние юбки неряшливой женщины.

Крохотный одноэтажный домишко, служивший Чарльзу пристанищем в ранней юности, прилепился среди таких же, подобных ему, строений и грозил вот-вот развалиться. Домики были очень похожи и стояли вдоль края совершенно заброшенного поля, которое стало излюбленным местом для игр местной детворы и еще служило отличной площадкой для выгула собак. Мать Чарльза была весьма претенциозной дамой.

Когда она наконец перестала сотрясать стены маленькой больницы своими пронзительными криками и исподтишка взглянула на голенькое тельце новорожденного мальчика, которого ей показывала измученная акушерка, то первое, что ей бросилось в глаза, был синий и распухший пенис Чарльза. Она тотчас же прикрыла глаза, чтобы не видеть этого отвратительного зрелища, а когда открыла их вновь, то поняла, что ее новорожденный сын является гордым обладателем пары разноцветных яичек.

– Они что, всегда такие? – ужасаясь спросила она у медсестры.

Та добродушно рассмеялась.

– Не беспокойтесь, это все пройдет… мальчики часто рождаются на свет с распухшими гениталиями. Уверяю вас, эта штучка будет у него в полном порядке. Кому-то из женщин здорово повезет.

Это было уже слишком для матери Чарльза, ведь она вряд ли когда-нибудь осмеливалась смотреть на своего мужа без одежды, поэтому ей трудно было оценить естественный вид мужских прелестей.

– Девочки гораздо изящней, – пробормотала она себе под нос, уже погружаясь в сон.

Малыша отнесли в детское отделение, где он всю ночь напролет кричал и царапал себе лицо. Его мать ничего этого не слышала. Ей снилась ее покойная матушка, которая наверняка бы одобрила, что дочь произвела на свет мальчика, внука-первенца. Он унаследовал также и семейную тайну, состоявшую в том, что они были евреями, которых здесь нещадно презирали. Вот почему в семье, где типичными именами были Моррис, Сидни и Макс, мать Чарльза сменила свое собственное имя Руфь на Юлию, а сына окрестила Чарльз Руперт Александр Хантер. Фамилия Хантер принадлежала ее белокурому и голубоглазому мужу, чей род корнями глубоко уходил в землю Дорсета. Супруг никогда по-настоящему и не мог узнать, почему она выбрала его, и она никогда не расскажет ему об этом.

Если семейную тайну никому нельзя раскрывать, она, по крайней мере, может быть передана по наследству. Все рожденные в их семье девочки должны выходить замуж за белокурых голубоглазых мужчин.

Юлия родилась в большой семье, которая ютилась в обшарпанном доме в лондонском районе Хаммерсмит. Ее родители были выходцами из Польши, имущества у них было мало, но они были одержимы устроить жизнь для своих детей. Мать Юлии так никогда и не сумела по-настоящему привыкнуть на новом месте. Ее английский был настолько убогим и ломаным, что она с большим трудом нашла несколько дружески расположенных людей среди холодных и неприветливых соседей, наградивших ее семейство обидным словечком «иностранцы». Отец Юлии с того самого момента, как его нога ступила на английскую землю, решил для себя, что прошлого отныне не существует. Вот почему они поселились подальше от еврейского района. Их фамилия Марковиц была изменена на Грей, и они навсегда забыли дорогу в синагогу.

Он с легкостью воспринял перемену облика и стиля жизни. Это был темпераментный, заводившийся с пол-оборота мужчина, горевший желанием сколотить себе состояние. Однако это было суровым испытанием для его жены. Ей запрещалось разговаривать с детьми на иврите и зажигать свечи по субботам. Поэтому она все больше и больше отдалялась и замыкалась в себе. Каждые восемнадцать месяцев у нее рождался очередной ребенок до тех пор, пока не появилась на свет Юлия, седьмой ребенок в семье, после чего ее матка, словно в знак протеста, сильно ослабела, и ей сделали гистеректомию.

Вынужденная проводить все время дома при полном отсутствии друзей, она полностью подчинялась воле своего супруга, как того требовала религия, однако никто не мог напрочь лишить ее культурного права на матриархат. Одним словом, она была в доме тираном и грозой для своих детей. Ее муж вскоре встал на ноги и вложил небольшие сбережения в свое дело, открыв крошечную аптеку на Хаммерсмит Грав. Он был очень общительным человеком и любил своих клиентов. Скоро он завоевал доверие местных жителей, которые стали приходить к нему со своими недугами, а он помогал им поправить и укрепить здоровье.

– Здоровье – это все, что у вас есть. Если вы лишитесь здоровья, то вы лишитесь всего, – любил приговаривать он. Именно после таких слов он замертво упал в своем магазинчике.

– Сердечный приступ, – констатировал доктор, – слишком долго давал советы другим. – И доктор окинул суровым взглядом небольшую толпу собравшихся. В наступившей тишине можно было услышать, как пролетит муха. У многих защемило в груди от ощущения вины после этого замечания доктора. Аптека в тот вечер была переполнена посетителями.

Местный люд опечалился, так как привык доверять маленькому смышленому старичку с улыбчивым лицом. Они выразили свои соболезнования его жене. Она оставалась безучастной ко всему происходящему и упорно молчала, кивая головой в знак благодарности его постоянным клиентам, однако не приглашала их в дом, когда они заходили к ней.

Если говорить о Юлии, то в детстве она была совершенно лишена каких-либо проявлений чувств.

Мать после смерти отца напрочь исключила внешний мир из семейного бытия. Дети посещали местную школу, но у них была настолько незначительная разница в возрасте, что им было интересно вместе, кроме того, им не нужно было лишний раз повторять, что друзей приводить в дом нельзя. У Юлии были еще два брата, и старший из них, Макс, принял на себя обязанности отца семейства. Мать усадила его во главе стола, и его желание стало для нее законом. Вскоре он стал таким задирой, что остальные возненавидели и начали побаиваться его. Мать, полностью отрешенная от всего внешнего мира, все чаще и чаще обращалась к Максу за поддержкой и видела в нем предмет своего душевного спокойствия.

– Мой Макс, – говаривала она, – наступит день, когда он заявит о себе.

Ревностно оберегая своих чад, она по утрам провожала их в школу, после того как они безропотно поглощали обильный завтрак, затем до их возвращения хлопотала по дому. Лишенная возможности говорить на иврите, она изливала все свои воспоминания о доме в стряпне. Навязчивые преследования ее мужа настолько выхолостили ее разум в отношении их еврейского происхождения, что она была абсолютно уверена, если их застанут за соблюдением какого-то религиозного ритуала, то кто-нибудь когда-нибудь явится и силой выставит их из дома, и тогда они вновь станут изгоями.

Она баловала себя душистой сытной кашей, которая готовилась постоянно в дальнем уголке печи. Юлия и в самом деле запомнила запах этой каши на всю жизнь. Для нее детство было осязаемо нехваткой денег, ветхими коврами, детьми, сидевшими вокруг старого дубового стола и внимавшими внушениям матери о том, что ради того, чтобы чего-то добиться в жизни, нужно отказывать себе во всем. Для девочек она прочила фантастические свадьбы с благородными отпрысками известных английских семейств, а для мальчиков – будущие карьеры преуспевающих дельцов.

– На худой конец, дантиста или доктора, – произносила она в конце скучного и монотонного пространного наставления. Было всегда такое впечатление, будто бы она изо дня в день репетировала, как катехизис, чтобы он из слов превратился в реальность, похожую на кинофильм.

Единственной страстью в ее жизни было кино, и она передалась детям. Каждую неделю они отправлялись в местный кинотеатр и усаживались, занимая чуть ли не целый ряд: Макс садился рядом с матерью, а дальше все дети по возрасту до самой младшей, Юлии, которая оказывалась самой последней. Если на экране затягивался поцелуй, то мать обязана была воспринимать сцену как личное оскорбление, возмущалась и демонстративно покидала зал, увлекая за собой всех детей. Поскольку фильмы становились все более откровенными, им все реже и реже удавалось посмотреть картину целиком, и они едва могли ухватить и запомнить кое-какие отрывки. Чтобы хоть как-то найти выход из подобной ситуации, они наскребали скудные гроши из своих карманных денег и отправляли Юлию за половину цены посмотреть фильм целиком. Затем она возвращалась домой и рассказывала весь фильм до конца.

Такая практика обучила Юлию трем жизненно важным вещам. Во-первых, научила хитрить, во-вторых, – тому, что секс – это отвратительно и в-третьих, она поняла, что жизнь никогда не бывает столь же красива, как в кино. Для того, чтобы избежать всевидящего материнского ока, Юлия говорила ей, что посещает дневные игры по средам. А преподавателю говорила, что мать освобождает ее от игр, чтобы заниматься шитьем, а преподавателю по шитью объясняла, что ходит на игры, поэтому освобождена от шитья. Таким образом она днем имела возможность отправляться в кино.

Именно во время одной из захватывающих драм с убийством Юлия почувствовала, как кто-то взял ее за руку. В этот момент она была настолько поглощена переживаниями за героиню фильма, которой грозила смерть, что совершенно не обращала внимания на руку, завладевшую ее ладонью, пока не ощутила, что ее маленькая ручка крепко сжимает похожий по форме на сосиску предмет, находившийся между ног у сидевшего рядом с ней человека. Она осмотрелась по сторонам. Это был мужчина. Она в ужасе зажмурила глаза. Он тяжело дышал и бормотал что-то себе под нос. Стискивая ее руку своей, крепко прижимал к своим гениталиям, заставляя совершать движения вверх-вниз. Ей казалось, что его стоны и бормотание раздаются по всему залу, но еще один молниеносный взгляд вокруг убедил ее в том, что все сидевшие в ряду люди приклеены к экрану. Она не имела ни малейшего представления о том, что произойдет дальше. Просидят ли они так же и до конца фильма? Она украдкой бросила взгляд в его лицо. Мужчина сидел, закинув голову слегка назад. Полы его плаща прикрывали ее руку и его возбуждение. Рот был чуть искривлен, губы – плотно сжаты, лишь в самой середине оставалось крошечное отверстие, откуда вырывался булькающий слабый звук. Она заметила, что у него были громадные уши. Движения его руки становились сильнее, и она почувствовала, что ее ладонь увлажнилась.

Вдруг без всякого предупреждения он отбросил ее руку, схватил за шею и резко наклонил голову девочки к своим коленям, а затем изо всей силы пустил струю прямо ей в лицо. Так же быстро он отпустил ее и откинулся на стуле. Она была страшно смущена. Глаза были залеплены липкой жидкостью, которая стекала по подбородку. Она пыталась промокнуть ее рукавом. Ее тошнило от мысли, что он облил ее мочой. Но вместе с тем до нее дошло, что можно уйти.

Когда она поднялась, чтобы выйти, то услышала, как он ласково зашептал:

– Спасибо тебе, малышка…спасибо… ты – славная девочка.

Она выбежала в проход между креслами, слезы заливали ее лицо. У самой двери ее стошнило прямо на пожилую женщину, сидевшую в последнем ряду. Старушка пришла в ярость, цепко ухватив Юлию за руку, она в два прыжка очутилась перед билетершей, и они втроем отправились в уборную отмываться. Юлия была настолько обезумевшей от случившегося, что билетерша пожалела ее, помогла умыться и очистить одежду. Поскольку Юлия заплакала, то билетерша предложила проводить ее до дома, отчего девочке стало еще хуже, как только она представила себе реакцию матери на столь бессовестный обман.

Юлия вдруг поняла, что ее осквернили. До нее дошло, что случившееся с ней – это как раз то, о чем дети шептались на площадке во время игры. Произошедшее с ней в кинотеатре событие сделало ее фригидной на всю оставшуюся жизнь. Она не могла переносить, когда у ее лица слишком близко возникало мужское лицо. Этим объяснялись ее внезапные приступы истерики каждый раз, как только она садилась в кресло зубного врача.

Вполне возможно опыт Юлии оказался из ряда вон выходящим и шокирующим, однако следует помнить, что им не следует пренебрегать в качестве столь необычного крещения молоденьких одиноких девушек, оказывающихся столь легкой добычей мужчин-хищников. Действительно, именно в том году местные садовники обязаны были убрать множество прекрасных кустов, которые украшали тропинки возле ее дома, из-за страха перед каким-нибудь совратителем малолетних, который охотился за игрушечными домиками, устраиваемыми детьми в гуще ветвей.

Юлия ни с кем не могла поделиться своей тайной не только из-за боязни навлечь на себя гнев матери за обман, но и из-за того, что в их доме никогда не упоминалось о сексе или предметах секса. Когда каждая девочка в семье достигала времени начала менструального цикла, мама давала им пакет гигиенических подкладок и светло-розовый эластичный пояс с крючочками. Вместе с этим они получали весьма неприятного вида предметы одежды, которые назывались бюстгальтерами. Вся процедура сопровождалась наставлением, типа: «Теперь, когда у тебя появилась кровь, ты можешь заиметь детей. Никогда не оставайся наедине с мальчиками, никогда не садись на сидение в чужом туалете. Если у тебя без мужа родится ребенок, ты убьешь свою мать. Всегда носи бюстгальтер, иначе твоя грудь растянется до колен. Никогда не прикасайся к «этому месту», иначе у тебя между ногами будет пышная растительность, и все будут знать, чем ты занималась… кроме того, ты можешь ослепнуть».

Последний совет касался обоих мальчиков. Если говорить о Юлии, то все, чего она хотела от жизни, так это выйти замуж за белокурого голубоглазого молодого человека, который увезет ее подальше от скучных серых улиц убогого и унылого Хаммерсмита, подарит возможность заботиться об уютном домике и осчастливит двумя хорошенькими светловолосыми дочками, которые не унаследуют ее нос. Вот почему Чарльз, ее первенец, нанес ей столь сокрушительный удар.

Сразу же после рождения он был похож на маленькую обезьянку. У него была густая грива черных волос, огромные уши, большой нос, ступни великана с цепкими пальчиками. Когда Юлии принесли его кормить в первый раз, то он набросился на обнаженный сосок матери с таким рвением, что она отпрянула и прикрыла грудь руками.

– Давай, дорогуша, – подбадривала торопившаяся медсестра, – у тебя такой хорошенький маленький обжора. Давай попробуем еще раз.

Юлия поклялась стать образцовой женой и матерью, поэтому сделала еще одну попытку. Все получилось. Ротик малыша, причмокивая, принялся сосать, отчего у Юлии заныл низ живота. Она пожаловалась медсестре, которая объяснила, что это поможет сократить до нормальной величины и размеров ее матку. Юлия решила, что ради этого стоило пострадать и вытерпеть боль треснувших и распухших сосков, неудобство от постоянно подтекавшего молока. Она пришла в ужас от вида огромных багряно-серых отметин, покрывавших бедра и грудь. И таким стало ее тело, о котором она столько заботилась, чтобы придать ему сходство с фарфоровой статуэткой. Прошла неделя. Она удивилась тому, что начала привыкать к своему новому облику кормящей мамы. Она сидела в кровати, окруженная присланными от родственников цветами и вазами с фруктами, в жакете на лебяжьем пуху, держа на руках Чарльза и улыбаясь проходившим мимо медсестрам.

– Хорошенькая молодая мамаша, – говорили они друг другу, – не то что некоторые.

Последняя часть реплики относилась к женщине, чья кровать находилась рядом с Юлией. Она отказывалась кормить грудью девочку и курила, как только исчезала из-под зоркого глаза сиделки. Юлии никогда прежде не приходилось проводить семь дней в непосредственной близости с женщиной, которая так ярко и наглядно представляла все то, что поистине было ужасным и чуждым самой женской природе. Женщина была груба и вульгарна, ругалась и шумно выпускала во сне газы. Это последнее обстоятельство выводило из себя расстроенную Юлию больше всего. В ее семье, если кто-то испытывал нужду выпустить газы, ему полагалось выйти из комнаты или подавить в себе это желание. Однако позволить шумному громоподобному извержению портить ночной воздух было выше ее сил. В конце концов она нашла очень деликатный способ решения этой проблемы.

– Кажется прошлой ночью у вас немного был расстроен желудок? – мягко поинтересовалась она.

Женщина, которую звали Мона, нахмурилась, затем ее лицо расплылось в широкой ухмылке.

– Ты имеешь в виду, пердела? Я всегда так делаю. А ты разве нет? – спросила она у Юлии очень серьезно.

Юлия покачала головой. К тому времени они установили своеобразное взаимопонимание в промежутках между ежедневной суетой по уборке, кормлению и заботе о своих малышах в больнице. Тайно Юлия завидовала Моне из-за ее маленькой белокурой голубоглазой малышки, тогда как Мона, ожидая рождения мальчика, поскольку у нее это был третий ребенок, восхищалась Чарльзом.

– Он такой восхитительный, правда. Он будет большим. Посмотри, какие у него ножки и петушок.

Бедняжка Юлия застывала на месте, наблюдая как Мона склонялась над ее сыном. Мона пощекотала его животик, затем скользнула пальцами к миниатюрному мужскому достоинству Чарльза и нежно потянула. У Юлии кольнуло в груди, особенно после того, как Чарльз радостно засучил ножками.

Вскоре Юлия решила, что не вправе рисковать и позволять Моне превращать Чарльза в сексуального маньяка еще с пеленок, в столь нежном возрасте – семи дней от роду, поэтому она держала его туго завернутым.

Уильям, муж Юлии, сыграл в рождении ребенка столь незначительную роль, что его присутствие по вечерам в течение часа больше походило на визит чужака к своему другу. Уильям был внешне привлекательным. В нем было почти шесть полных футов роста, глаза ярко-василькового цвета придавали ему весьма приятный вид. Он и в самом деле был первым, кого увидела Юлия, когда поезд остановился на станции Бридпорт. Семейство Юлии отправилось в отпуск. Они избрали Бридпорт, потому что он не был в моде, а значит мог оказаться дешевым. Юлии исполнилось девятнадцать. Братья и сестры привезли с собой шумную компанию домочадцев. Не замужем оставались только Юлия и ее сестра Мэри. Однако с того самого момента, когда Юлия увидела Уильяма, она поняла, что дни ее ожидания сочтены… Когда Уильям увидел Юлию в окне вагона, его сердце затрепетало от радости. Внешне они казались очень непохожими друг на друга, семьи их были столь разными, но его тотчас же привлекла ее хрупкость. В Бридпорте он рос с крупными, ширококостными сельскими девицами, дочерями местных фермеров. Они доили коров, группами собирались на танцы и громко смеялись. У них были толстые задницы, огрубевшие от работы руки, шершавые наощупь. Говорили они только про поросят и дойку коров. Он всегда испытывал безотчетный страх перед ними. Его неискушенность в отношении девочек исходила из того, что он сторонился грязных разговоров в школе и, кроме того, совсем был лишен опыта совместной жизни с женщинами. Мать умерла во время родов. Его рождение оказалось случайным, и он был поздним ребенком. Заботу о нем взяли на себя отец и два старших брата, которым сначала помогала тетя, но когда мальчик достиг школьного возраста, она перестала навещать их, и в доме воцарилось мужское братство.

В шестнадцать лет Уильям пошел работать у господина Фурси, местного аптекаря. Там ему суждено было остаться на всю жизнь. К тому времени, как он впервые увидел Юлию на станции Бридпорт, ему исполнился двадцать один год, и господин Фурси уже принял решение о том, что передаст дело Уильяму. Ему светило перспективное будущее, а для господина Фурси он оказался просто божьим посланником. Господин Фурси, старый закоренелый холостяк, жил только для своей лавки. Ему нравился медлительный, спокойный и ласковый мальчик, когда они работали часто по ночам бок о бок, смешивая порошки и микстуры. За годы в его лавке не появилось ни одного нового ящика для хранения лекарств. Ничего не изменилось: все осталось так, как оставил его отец. Стеклянные и мраморные полки, сочетавшиеся с блестящими шкафчиками из красного дерева, отделанные орехом, глубокие ящики, тусклые медные газовые лампы, гроздьями свисавшие с потолка. Уильям должен оставить все точно так же. Для него это было самым романтическим местом в целом свете. Ему суждено стать убежищем от строптивой и недовольной жены. Но с того самого момента, как он увидел Юлию, началось его рабство, и любовь Уильяма, пылкая и верная, несмотря ни на что, продолжалась всю жизнь.

Глава 3

Юлия и Ульям поженились через год после их первой встречи. Мать Юлии одобряла выбор дочери, поскольку Уильям, в конечном счете, продолжал профессию ее мужа. И даже при отсутствии других полезных качеств, он уже обладал светлыми волосами и голубыми глазами. Отец Уильяма, казалось, рад сплавить с рук хотя бы одного сына. Двум другим, по всей видимости, судьбой предназначено навсегда остаться холостяками. Если бы только старик обратил внимание на суровость хорошенького маленького ротика Юлии и ее хмурый взгляд, когда девушка приходила в их дом и разглядывала мужчин за столом, осуждая их поставленные на скатерть локти, распущенные ремни, беспечную манеру громко отхлебывать чай из дымящейся чашки, то он наверняка бы встревожился. Уильям чувствовал ее отвращение, однако твердо решил для себя быть внимательным и обходительным с этим столичным созданием.

Перед самой свадьбой у Юлии состоялся весьма неловкий разговор с матерью, который та свела к своим традиционным наставлениям.

– Они все хотят секса. Если ты даешь им его достаточно, то они не будут смотреть на сторону. Если они заглядываются на других женщин, то в этом ищи свою вину. Никогда не показывай, что это тебе может быть противно. Такой совет мать Юлии получила от своей матери, а Юлия, в свою очередь, должна будет передать его дочери. Пока Юлии удавалось справляться с любовными притязаниями Уильяма без особых хлопот. Они редко виделись, и все ухаживания осуществлялись, в основном, по почте. Она жила в Хаммерсмите с матерью, и жених приезжал с визитом всего только четыре раза. Он чувствовал себя совершенно не в своей тарелке на улицах Лондона. Покрой одежды Уильяма был отвратительным, а лучшие выходные ботинки годились только для длительных загородных прогулок. Однако, даже несмотря на свое расстройство из-за провинциального вида жениха, она успокаивалась тем, что они снимут маленький домик с верандой, двумя спальнями и кухней. Там была еще и вполне современная ванная комната. Ей больше не придется принимать ванну на кухне. Юлии не терпелось превратиться в хозяйку нового домовладения и избавиться от бесконечных придирок желчной, больной матери.

Свадебное торжество прошло скромно, так как Уильям вырос без матери. Пригласили всех родственников Юлии, отца и двух братьев Уильяма. Состоялась гражданская церемония заключения брака, поскольку семейство Юлии никогда не посещало окрестных церквей. Отец и братья жениха чувствовали себя очень неуютно в костюмах и толстых шерстяных рубашках. Гостям из Бридпорта семейство Юлии, представители которого уже начали пробивать себе дорогу в высокие слои общества, показалось изысканным и непринужденным. Уильям заметил их крепкую сплоченность. Складывалось такое впечатление, что они знали дела друг друга до мелочей: вплоть до последнего гроша или свежей сплетни в округе.

– Тетушка Джесси не смогла приехать… с дядей Роном снова та же история, – заговорили сестры между собой. Волна понимающих кивков, вращений глазами и натянутых улыбок показала, что они все восприняли сообщение. Тете Джесси не удалось удержать дядю Рона от очередного запоя. В этой семье, как и в большинстве других, над всем властвовали женщины. Они выросли на старых добрых пословицах, типа: «Любовь порядочной женщины может изменить любого мужчину», превратившихся в основы женской философии их семейства. Если твой супруг не стал лучше, не сумел превратиться в бледный призрак своего прежнего «Я», всегда внимательного и чуткого на семейных сборищах, готового согласно кивнуть в подтверждение слов своей дражайшей супруги, тогда это твое поражение. Если супруг не справился и не сумел удовлетворить ненасытное стремление семейства иметь новые машины, современную кухонную утварь, путешествовать в каникулы, тогда это его поражение. Кроме прочего, в глазах кровных родственников почитание семьи было превыше всего остального.

Дядя Рон считался в семье белой вороной, и за последние годы его сумасбродное поведение проливало живительный бальзам на сердце Уильяма, которого подавляла и душила обстановка грандиозных клановых сборищ. Хотя он бы никогда не осмелился оскорбить Юлию и словом своего недовольства подобными событиями, втайне он мечтал, как бы хорошо было провести несколько минут с дядей Роном в глубине сада за домом в Хаммерсмите. Дядя Рон, будучи всегда немножко навеселе, горько жаловался и высказывал свои обиды на «Семью».

– Старый дракон, – так он называл мать Юлии, – она держит своих мальчиков за яйца, и все женщины этой семейки… они все будут, рано или поздно, похожи на нее.

Уильям слегка ужаснулся, услышав такое предсказание, тем не менее даже он понимал, что Макс и младший из братьев, Майкл, и пикнуть не смели в присутствии своей матери и сестер.

– Знаешь, – сказал Рон Уильяму в один из приездов перед свадьбой, – твоя Юлия покруче и похлеще всех остальных.

Уильям запротестовал, но в глубине души понимал, что Рон был прав. Он уже видел, как она улаживала дела в семье. Когда их частые споры переходили в баталии с бранью, визгом и криком, то последнее слово всегда оставалось за Юлией, маленькой паинькой с горящим взором и агрессивным видом, когда она вставала в позу, подпирая кулачками бока. Странно, но в такие моменты она возбуждала Уильяма, который привык к спокойной жизни среди простых мужланов, вдали от женщин. Не лишенный романтизма, он по-своему верил, что, когда они окажутся вместе наедине, страсть Юлии обернется другой гранью, которой они насладятся вдвоем в самые интимные моменты, поэтому Юлии никогда вновь не будет нужды визжать и кричать. А пока ей приходилось так поступать, чтобы постоять за себя в шумных семейных перебранках, успокаивал себя Уильям, но ведь наступит тот день, когда она безгранично будет принадлежать только ему. Уильям страстно желал, чтобы этот день наступил как можно скорее.

Уильям женился на Юлии 14 октября 1942 года, брак был зарегистрирован в 10.00 в загсе Хаммерсмита. На Юлии было белое шелковое платье, белые туфли и кремовая соломенная шляпка, опущенная чуть влево, в руках – букет белых цветов. Юлия очень нервничала. Рядом стоял Уильям и нервничал еще больше. Его старший брат держал наготове кольцо, а Уильям думал о предстоящих событиях этого знаменательного дня.

– После церемонии мы вернемся в дом, к столу, а потом сядем в машину. – Отец Уильяма дал ему на время медового месяца свой «Остин Севен». – И только тогда мы отправимся в Брайтон…

Мысли разлетелись во все стороны.

– Берете ли вы, Уильям Джон Энтони Хантер, эту женщину…

– Да, – громогласно ответил Уильям с таким пылом, что все собравшиеся вздрогнули.

Юлия улыбнулась. Она упивалась властью, которую обрела над этим красавцем-великаном. Она бросила на него взгляд кошки, загнавшей мышь в угол.

– Да, – улыбнувшись ответила она на формальный вопрос регистратора брака. Уильям поцеловал ее с сердечной теплотой и искренней радостью, которые, как он полагал, останутся с ними на всю жизнь.

Юлия ответила ему с формальной небрежностью. В голове беспрестанно свербила мысль о предстоящей брачной ночи. До сих пор она каким-то образом избегала думать об этом, однако теперь церемония закончилась, и испытание наступит уже через считанные часы. Освободившись от объятий Уильяма, Юлия повернулась к гостям. Не время сейчас думать об этом. Семья – прежде всего.

Празднично накрытый стол уже ждал их в Картью Виллас. Мать Юлии напекла всякой всячины заранее. Сестры тоже не ударили в грязь лицом и приготовили свои фирменные блюда, где каждая старалась оказаться непременно лучше других. Макс открыл вино и пиво, и первый тост дружно подняли за здоровье жениха и невесты.

В глубине души Юлии очень хотелось бы взять херес, поданный на круглых подносах, в особенности из-за того, что среди приглашенных гостей сидели ее школьные учителя. Как-то раз Юлию вместе с другими студентами-выпускниками пригласили в учительскую, куда обычно молодым людям заходить не полагалось, и ей надолго врезался в память огонь в каминной решетке, отражавшийся в серебряных кубках, которыми наградили победителей музыкального конкурса. Ей также запомнились изящные Григорианские столики и богатый ковер – все это было так непохоже на убогую обстановку ее собственного дома. Когда официантка в чепце предложила ей бокал хереса, то Юлия про себя решила, что когда-нибудь и у нее будет точно такая же комната. Даже в том случае, если у нее никогда не появится служанка, то уж наверняка она обзаведется серебряным подносом с бутылкой полусухого хереса, что будет символом ее достигнутых в жизни честолюбивых желаний.

Пока она обходила всех гостей за столом, чтобы любезно поговорить с каждым, ей становилось неловко, когда она замечала блеск в большинстве пар любопытных глаз. Сестры никогда не обсуждали свою личную жизнь друг с другом, однако можно было сделать соответствующие выводы из мимоходом брошенных слов или замечаний.

Обычно беременность или кормление грудью давало им передышку от притязаний мужей. Если кто-нибудь из сестер объявлял о том, что ждет ребенка, то остальные облегченно вздыхали, радуясь за нее.

Юлия намеревалась заиметь ребенка, причем, как можно скорее, но даже когда она подошла к старшей сестре Мелиссе за несколько дней до свадьбы и полушутя спросила ее о сексе, та едко заметила:

– Ну, если хочешь заиметь ребенка, тебе придется поступать так же, как и всем остальным: улыбаться и терпеть это.

Юлии совсем стало не по себе. Она чувствовала себя одинокой и уязвленной, когда на прощанье поцеловалась со всеми перед отъездом. Несколько миль они с Уильямом проехали в полном молчании, предстоящее испытание повергло их души в панику. Юлия выбрала гостиницу в Брайтоне по совету Макса, который знал толк в подобных вещах. Макс уже достиг такой ступени жизненной лестницы, когда мог проводить каникулы в разных местах, и Юлия с предубеждением считала, то может позволить себе гораздо большее и лучшее, нежели ее братец.

В Брайтон они прибыли около пяти часов. Их предупредили, что вечерний чай подадут в шесть. Шел дождь. Юлия предложила прокатиться вдоль побережья. Там было пустынно. Тревожно-свинцовое море тяжело накатывало волны на берег, словно напоминая о надвигавшейся муке. Поспешно отведя глаза от удручающей картины, Юлия объявила, что пора отправиться на поиски гостиницы. Не успели они войти туда, как им пришлось вытерпеть поздравления и шутки о новобрачных от веселой и общительной владелицы дома, но Юлия уловила в ее взгляде тень сочувствия и жалости, когда та, глядя на Юлию, произнесла:

– Мы отвели для вас самую лучшую комнату. С видом на море… Надеюсь, она вам понравится.

Вряд ли Юлии могло понравиться что-либо из предстоящего. Она было приготовилась сказать ему, что у нее месячные, но затем, спохватившись, напомнила себе, что не может бесконечно пользоваться этой отговоркой.

«Нет, – решилась она про себя, – как только я забеременею, это может вредно отразиться на ребенке, а забеременеть мне нужно, чем скорее, тем лучше».

Ей повезло, поскольку Уильям, как и большинство мужчин тогда, в его годы, никогда не утруждали себя чтением книг о рождении и воспитании младенцев, поэтому мифы и легенды, сочинявшиеся в семье женщинами волей-неволей оказывали воздействие на мужчин. Большинство матриархальных мифов посвящалось времени и ситуации, когда секс абсолютно исключался. Юлия неукоснительно соблюдала эти постулаты всю жизнь, но теперь они приближались к супружеской спальне, рядом с которой находилась ванная комната.

Комната и в самом деле оказалась довольно приятной, как и предупреждали, с видом на море, однако Юлия тотчас же наглухо занавесила шторы, поскольку все вместе наводило на нее невыносимую тоску. Казалось, словно море намеревалось начисто высосать покрытый галькой пляж, а требовательный рокот морских волн действовал ей на нервы. Уильям вроде бы почувствовал себя гораздо уверенней. Он был рад тому, что наконец-то наступил столь долгожданный момент, когда он может побыть наедине со своей обожаемой женушкой. Пробуя шутить, он нетерпеливо помогал ей распаковываться. От одной мысли, что мужчина возьмет в руки предметы ее туалета, белье, Юлия пришла в ужас. Это было невыносимо.

– Я распакую все позже, – сказала она и устремилась в ванную комнату умыть лицо и руки.

Чай подали в столовой гостиницы. Юлия предложила Уильяму попросить у хозяйки подать бутылку шампанского. Уильям был бесконечно счастлив позволить заказать столь дорогую роскошь, даже несмотря на то, что не имел ни малейшего представления, справится ли его желудок с вином. Юлия никогда прежде не пробовала шампанского, но это все были ее неотступные амбиции подняться, подобно фениксу, из пепла ее обреченного на бедность детства и занять подобающее место и положение в среднем классе.

Когда они сели напротив друг друга в маленькой столовой, Юлия взглянула на Уильяма. Теперь уже совсем скоро они будут совершать невообразимое действие, о котором даже немыслимо упомянуть вслух, но в результате чего появится ребенок, который станет ее паспортом в новый мир. Логически она допускала, что сама по себе не сможет достичь чего-то большего, нежели хорошее общественное положение в Бридпорте. Однако была абсолютно уверена, что сын, направляемый ее рукой, захватит ведущие позиции в обществе, а дочь выйдет замуж за мэра.

Какие бы испытания ни выпали на ее долю, если они ведут к достижению этих амбиций, она вынесет их с достоинством и изяществом.

– Чему ты улыбаешься, дорогая? Ты счастлива? – спросил Уильям, нежно беря ее за руку. Он просто светился любовью. Разве сможет он когда-нибудь причинить ей зло. Юлия очнулась от задумчивости и, пожав его руку, ответила:

– Конечно, да, дорогой! – и вновь улыбнулась.

Вернулся хозяин гостиницы с бутылкой шампанского. Ему редко приходилось открывать дорогие бутылки (его посетители обычно обходились пивом или сидром), поэтому он совсем не умел обращаться с пробкой. Шампанское выстрелило и фонтаном хлынуло на стол. Юлия глаз не могла отвести от этого зрелища: длинное зеленое горлышко бутылки с пенистой струей, брызнувшей ей на колени, само по себе превратилось в тот предмет, который ее силой заставили потрогать в кинотеатре в самый мерзкий день ее детства. Охваченная воспоминаниями о прошлом, представляя неотвратимо надвигавшееся будущее, Юлия чуть было не поддалась панике. Уильям смеялся и промокал стол салфеткой. Увидев расстроенное лицо невесты, жених поспешил успокоить и приободрить ее:

– Тут еще много осталось, Юлия. – Он полагал, что причина ее расстройства скрывалась в зря потраченных немалых деньгах.

Юлия покачала головой.

– Теперь все в порядке, – поспешила ответить она. – Просто я немножко испугалась.

Уильям наполнил ее бокал, затем – свой, чокнулся и произнес тост:

– За наше совместное будущее – сказал он и порозовел от прилива искренних чувств.

– За наше будущее, – ответила Юлия и поднесла бокал к губам.

Уильям получил громадное удовольствие от своего первого бокала шампанского. Его привели в восторг пузырьки, и он радовался, как ребенок. Юлия же не могла сделать и глотка. Всю жизнь впоследствии она больше никогда не притрагивалась к шампанскому. Уильям крайне обеспокоился, почему она не пьет из своего бокала. Юлия ответила, что ей не понравился его вкус. Разве она скажет истинную причину, почему. Это означало, что всю бутылку допьет Уильям. Будучи совершенно не приученным к алкоголю, он слегка опьянел, что, в свою очередь, было ему на руку, потому что нервы у него сдавали.

Теперь он расслабился и принялся уписывать свой ужин. Это была сытная английская еда: жареный цыпленок, овощи, вареный и печеный картофель с цветной капустой. На десерт – бисквит, пропитанный вином и залитый жирными сбитыми сливками. Юлия поклевала чуть-чуть от каждого блюда. У нее совсем не было аппетита. Чем больше Уильям говорил о планах на будущее, мечтая о лавке и домике, тем больше она чувствовала, что оказалась в западне. Возможно, в спешке избавиться от опеки своей мамаши и убогого окружения, она ошиблась в выборе мужчины. Конечно же, в его планы совсем не входило продвижение вверх по социальной лестнице. Все его помыслы замыкались на домике. Тогда как она мечтала об особняке и членстве в гольф-клубе Бридпорта, он распинался о том, как прекрасно ловить макрель и разводить огород. В данный момент Юлия исключила Уильяма из числа своих партнеров в достижении амбициозных целей. Еще до свадьбы она надеялась, что он сможет оказаться ее союзником. Ему придется оставаться опорой, в то время как она будет создавать условия для детей, чтобы осуществить свои честолюбивые замыслы.

– Пойдем наверх, – предложил Уильям, которому не терпелось заключить ее в свои объятия.

– Иди, – ответила она. В душе должно было воцариться спокойствие. – Я еще должна позвонить маме и сказать, что мы благополучно добрались.

– Конечно, – согласился Уильям. Поскольку у него матери никогда не было, он обречен был всю жизнь считаться с мнением Юлии о том, как заведено в «настоящих» семьях.

Он поднялся наверх и деловито принялся распаковывать свою новую одежду. Особый восторг вызывала пижама. Достав ее, он решил сразу же ее надеть, а уж потом распаковать лежавшие в чемодане вещи. Ему не хотелось смущать Юлию или самому оказаться в неловком положении. Он был абсолютно уверен, что пройдет совсем немного времени, и они с Юлией перестанут стесняться друг друга. Как же он заблуждался! Ни разу в жизни ему не пришлось увидеть жену обнаженной. Он приписывал это ее внутренней скромности, которую, как и остальные ее пороки, превращал в добродетели. Он прошелся по комнате, выбрасывая свои старые ботинки и ставя под кровать новые шлепанцы. Когда вошла Юлия, он сидел на кровати, слегка подпрыгивая, чтобы проверить пружины.

– Все в порядке, любовь моя? – спросил он.

– Да, – ответила она. – Все уже убрано, и гости разъехались по домам. Пойду приму ванну, – отрешенно добавила она, вынимая из чемодана чистую одежду. – Я недолго.

Она и в самом деле вскоре вернулась, прекрасно понимая, что перед смертью не надышишься, и ей нужно смириться с неизбежным. Она вновь оказалась в спальне, натянув на лицо самую обворожительную улыбку, на которую была способна в данный момент. Уильям смотрел на свою новоиспеченную женушку с нескрываемым восхищением. Распущенные волосы сделали ее лицо еще нежнее. Одета она была в розовую ночную сорочку, расшитую ромашками, поверх – накинут пеньюар такого же цвета. Сейчас она выглядела моложе, чем прежде. Уильяма охватила необъятная волна нежности. Он выпрямился в полный рост, раскрыл объятия и заключил в них все ее маленькое тело. Он почувствовал, как оно напряглось и приготовилось к сопротивлению.

– Не бойся, любовь моя, – сказал он. – Я не причиню тебе зла. В приливе чувств, которых он никогда раньше не испытывал, Уильям стремился разрешить внутренний конфликт между своей нежной любящей натурой и неодолимым острым желанием сексуального удовлетворения.

Юлия оказалась счастливее остальных своих современниц. Уильям по характеру был нежным и чувствительным, поэтому испытание для нее прошло менее болезненно, чем у других женщин. Никто раньше и словом не обмолвился о том, насколько это болезненно. Боль подступила внезапно, словно удар. Это было настолько неожиданно, что ей пришлось сосредоточиться и сцепить зубы, чтобы подавить рвавшийся наружу крик. Уильям в этот момент забыл обо всем на свете. Как только он сумел проникнуть в нее, ему чудилось, словно он скользит по Длинному темному тоннелю на мягкой жидкой подушке, которая вдруг взрывается. Он выброшен во вселенную. Скатившись с нее, Уильям обнял и крепко прижал к себе Юлию.

– Это было так чудесно, – сказал он, пребывая в неописуемом восторге. Ему и в голову никогда не могло прийти, что заниматься любовью так восхитительно. Откинув волосы с ее лица, он увидел, как Юлия плачет.

– Тебе больно? – с тревогой спросил он. – Совсем чуть-чуть, – ответила она. – Все в порядке. Пройдет.

Переполненный любовью и непривычным шампанским, Уильям очень скоро заснул. Как только Юлия почувствовала, что его дыхание стало глубже, она выскользнула из кровати и прошла в ванную комнату. Там наполнила ванну холодной водой и осторожно погрузилась в нее. Раздвинув ноги, она заметила кровь, хотя так надеялась, что он не поранил ее. Чувствуя себя разбитой, она с обидой и негодованием ощущала в своем теле его сперму. Положив подбородок на коленки, долго сидела в этой позе. Она больше не девственница, и обратной дороги нет.

– В горе ив радости, пока смерть не разлучит нас, – прошептала Юлия.

Глава 4

– Мы не должны терять связь друг с другом, – серьезно обратилась к Юлии Мона в последний день их пребывания в больнице, когда они уже готовы были отправиться домой со своими новорожденными младенцами. Первым порывом Юлии было поджать губы и отказаться, однако за прошедшие дни она успела привязаться к Моне. Мать Юлии никогда бы не восприняла эту смешливую бродяжку как женщину, но Мона видела Юлию насквозь вместе со всеми ее претензиями, и Юлия чувствовала себя в ее компании прекрасно. В теле Моны было нечто дикое и звериное, что странно волновало Юлию. Женщина имела оливкового цвета кожу и блестящие черные глаза. Когда Мона смеялась, Юлия поражалась розовому цвету ее десен и ровным белым крепким зубам. Живя рядом с ней в уединенной тишине палаты, Юлия испытывала блаженный комфорт от присутствия Моны. Это одновременно забавляло и умиротворяло.

Однажды, после того как Мону навещал Сид (как подозревала Юлия, являлся возможным отцом малышки, но, конечно же, не состоял с Моной в законных отношениях), Юлия набралась смелости спросить у нее:

– Тебе и в самом деле нравится лапанье и поцелуи?

Мона лежала на спине в кровати. За окном стоял жаркий день. Мона взглянула на Юлию и рассмеялась. Она подняла сильные руки над головой и потянулась. От нее пахнуло мускусом. Волосы в подмышечных впадинах были густыми и курчавыми.

– Мне всегда нравился секс и мужское общество, – ответила Мона. – Сид ко мне хорошо относится, и вместе нам очень здорово, но я никогда не буду принадлежать одному мужчине. Они мне надоедают.

Юлия не знала, куда деть глаза. Комната, словно наэлектризованная, наполнилась волнами возбуждения женщины, готовой заняться любовью. Мона добавила:

– Не могу дождаться, когда попаду домой. Приготовить приличную еду, выпить немножко сидра и завалиться с Сидом в кровать. – Она лукаво взглянула на Юлию. Та вспыхнула.

– Тебе не нравится проводить время в постели со своим супругом, угадала?

Юлия опустила глаза.

– Ну, по крайней мере, ему придется подождать недель шесть, – ответила Юлия. – Жаль, что я не смогла привыкнуть и получать от этого удовольствие, хотя, если быть предельно откровенной, мне кажется все это отвратительным и отталкивающим. Я ненавижу его за то, что он со мной делает, и себя ненавижу за то, что мне это не нравится.

В жизни Юлии это был самый честный момент.

Видно это откровение привело Мону в легкое замешательство. Она провела с Юлией десять дней. Вначале ее злило высокомерное отношение к ее персоне. Вскоре она стала сознавать, что Юлия на самом деле была очень беззащитной и уязвимой девчонкой. В сущности, она была не готова к материнству. Мона содрогалась от того, как Юлия обращалась с малышом. А ее манера общения с мужем, пытавшимся выразить свои самые добрые чувства, заставляла Мону удивляться, как она вообще умудрилась зачать ребенка. Все это в конце концов вызвало у нее сочувствие к Юлии.

Вид ее родственников вызвал еще большую жалость. Сестры прибыли в сопровождении Макса. Он просто светился добродушием и вновь обретенным благосостоянием. Его туфли слишком сияли, воротнички были чересчур тугими, а руки унизаны множеством массивных золотых колец. Блеск золота тотчас же привлек внимание Моны, цыганки по рождению. Макс, сексуально отвергнутый женой, тотчас же увлекся Моной. Несмотря на все свои недостатки, Макс был симпатичным и привлекательным мужчиной.

Сестры Юлии чинно уселись на стулья возле кровати и начали тщательный осмотр своего нового племянника. Макс выбрал для себя противоположную сторону кровати и принялся внимательно изучать Мону, которая во всю длину растянулась на своей кровати. Ее груди налились молоком, а глаза эротично светились. Макс ощутил прилив страсти, волной прокатившейся от пяток к коленкам и грозившей охватить его целиком. Он быстренько опустил глаза, скрестил ноги и прокашлялся.

– Чудесный мальчик, – произнес он, голос прерывался от чувств, переполнявших его. Юлия изумилась. Восторгаться младенцем – так непохоже на Макса. Она взглянула на сестер.

– Очень похож на отца. – Таков был общий вынесенный приговор.

– Но не расстраивайся, – сказала Мэри. – Малыши обычно меняются.

Юлия посмотрела на Чарльза. Было столь очевидно, что английским джентльменом ему не быть. Слава Богу, ее мать уже умерла. По крайней мере, он не нахватается этих ужасных еврейских выражений. И не будет перенимать ее чудные привычки и манеры.

Тем временем сестры начали сплетничать. Дядя Рон вызвал их раздражение, отказавшись сделать взнос на похороны их матери. Семейство негодовало. Они планировали установить белый мраморный памятник на могиле своих родителей, которые теперь лежали рядышком на кладбище в Хаммерсмите. Как только этот памятник будет установлен в надлежащем ему месте, то все они тайно надеялись, что наступит конец их мытарствам. Дети, которые были рождены в Англии, ни на минуту не сомневались, что они теперь англичане. Отныне в их семье никогда не будет пахнуть кашей и куриным супом.

– Но ведь дядя Рон никогда ее не любил, – напомнила Юлия.

Сестры в замешательстве переглянулись.

– Как у тебя язык поворачивается такое говорить? – спросила Мэри.

– Потому что, – настойчиво продолжала Юлия, – Рон всегда оставался чужаком и сторонним наблюдателем. Он не верит в семейную жизнь, – добавила она, стараясь произвести на сестер как можно большее впечатление. – Говорят, он встречается с другими женщинами.

Макс был поражен. Он считал, что только он один знал о грехах Рона. Они привыкли тайком обмениваться информацией во время семейных сборищ, пока женщины занимались мытьем посуды, а мужчины собирались поговорить в гостиной.

Юлия не знала, можно ли было верить этому последнему заявлению, однако теперь, держа на руках младенца, у нее было время сопоставить и обдумать все факты. Смерть матери не произвела на нее ни малейшего впечатления. Это случилось в последние месяцы беременности, когда она уже была не в состоянии отправиться на похороны. Несмотря на то, что она всплакнула, получив известие о том, что мать, как и отец, умерла внезапно, Юлия понимала необходимость борьбы за то, чтобы оказаться на ее месте. В особенности когда это касалось Макса. Надежды на то, что Уильям окажется ее социальной поддержкой, утрачена, поэтому ей нужен был Макс, который бы стоял рядом и советовал, что следует сделать, чтобы вскарабкаться вверх по социальной лестнице.

Когда все посетители прощались, выходя из палаты, она пожала Максу руку и спросила:

– Макс, ты ведь поможешь, если мне понадобится твоя поддержка, правда? Теперь, когда нет мамы, мне ведь нужно с кем-то советоваться.

Юлия самодовольно откинулась на подушку: все благополучно шло по задуманному плану.

– Вонючий педераст – твой братец, – сказала Мона, когда все ушли.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – ответила Юлия.

– Понятно, что не знаешь, – рассмеялась Мона. – Ни одна из твоих сестер об этом тоже не имеет ни малейшего понятия!

– Нас так воспитали, – возразила Юлия.

В этот момент проснулся Чарльз и громко заявил о себе.

– Наверное намочил пеленку, – предположила Мона. – Так и есть. Я переверну его. Тебе не стоит этого делать перед кормлением.

Юлии в самом деле становилось дурно до тошноты, когда младенцу приходилось менять пеленку. «Одному Богу известно, как бы я обходилась без Моны», – думала она. Больница вдруг показалась ей надежным и безопасным местом, а мысль о своем маленьком домике пугала неизвестностью. Как она будет управляться с новорожденным младенцем и мужем, который ничегошеньки не понимает кроме своей работы и огорода?

Уильям явился через несколько часов, чтобы забрать ее домой. Ради столь важного события он взял машину господина Фурси. Мона к тому времени уже ушла, и Юлия осталась одна в тишине комнаты наедине с Чарльзом. Ее охватила паника. В семье она была самой младшей, поэтому совсем не знала, как нужно обращаться с детьми. Она даже и младенца никогда на руках не держала. Правда, у ее сестер уже имелись дети, но Юлия никогда ими не интересовалась по-настоящему. Она считала себя «интеллектуалкой» в семье. У нее всегда вызывали отвращение кутерьма, беспорядок, грязь и слизь, которые, казалось, всегда сопровождали любого младенца. Теперь это коснулось и ее: предстояло посвятить годы жизни воспитанию Чарльза, вложить в ребенка все, до последней черточки своего характера. Чем больше она успокаивала себя мечтами и амбициями, тем больше расстраивалась и горевала о собственной участи.

Никто и никогда ей не говорил, что во время родов женщины могут порваться, хотя она даже не почувствовала этого, настолько сильно была душевно потрясена всей процедурой родов, однако с гневом и стыдом припоминала, как грубая акушерка зашивала ее, уверяя при этом, что это совсем не больно. Каждый стежок был похож на сквозной удар раскаленного докрасна ножа, а всего их было восемь. Каждый раз она завывала от боли и стонала. В глубине души она проклинала Уильяма, который смиренно дожидался в комнате для посетителей. Лежа на спине, привязанная ремнями к столу, с разведенными в стороны ногами, она чувствовала себя как здоровенная грязная непотребная баба. Всякий раз, когда воспоминания об этом событии накатывали на нее, слезы ручьями лились по лицу. Она никогда не простит Уильяма за это. Почему-то, даже несмотря на то, что и речи не могло быть о присутствии Уильяма там, она не могла смириться с тем, что его не было, чтобы успокоить и защитить ее в тот момент, когда она больше всего нуждалась в его поддержке. Зародившееся в душе Юлии недовольство своим супругом с каждым разом росло и накапливалось.

Она осторожно опустилась на кровать, поскольку садится из-за швов пока все еще было больно. Чарльза Юлия держала на руках. Теперь, как ей казалось, у них с младенцем установилась более тесная связь. Однако это еще не было похоже на настоящую материнскую связь: многое в младенце вызывало ее отвращение. Но сейчас в ее сердце торжествовало чувство собственности, безграничной власти над этим беспомощным крошечным существом, которое отчаянно в ней нуждалось, чтобы выжить. Кроме того, у нее в жизни появился союзник: Чарльз сполна вернет заботу и годы, потраченные на него матерью. Карьера отразит прилежание и участие Юлии в его учебе. Женитьба станет зеркалом вкуса Юлии в выборе невестки. Его дети будут постигать науку жизненной мудрости, сидя на коленях у Юлии, которая по крупицам собирала и лелеяла для них жемчужины мудрости бытия в этом мире.

Ее задумчивость прервал Уильям, несмело постучавший в дверь.

– Входи, – сказала она, и в ее голосе прозвучала нетерпеливая нотка.

Уильям открыл дверь. Юлия смотрела на него. На его честном лице тенью лежала тревожная мысль о том, как привести жену с младенцем в их маленький домик. Как и Юлия, он чувствовал себя в безопасности, пока она находилась в больнице, но теперь пробил и его час принять бремя забот, в которых Уильям не чувствовал себя хозяином положения, поэтому не знал, с какого края приступить к этой проблеме. Юлия прекрасно понимала ход его мыслей. Она всегда точно знала, о чем думает ее муж. Она ощутила хорошо знакомое ноющее состояние внутри себя, отчего стало муторно и засосало под ложечкой. Оттого, что Уильям примет на себя инициативу, можно было не ждать ничего хорошего. Из этого никогда-никогда ничего хорошего не получалось. Ей приходилось взваливать весь груз ответственности за двоих на свои плечи. Успокоившись, с очаровательной улыбкой она показала на приготовленные чемоданы с вещами.

Взяв на руки Чарльза, она решительно направилась к выходу из больницы, по пути прощаясь с нянечками и медсестрами. Акушерка выразила ей особое расположение, пожелав всего хорошего и обратившись к Уильяму со словами:

– У вас замечательный мальчик, господин Хантер. Он делает вам честь. Вы можете гордиться им.

«Какая чудесная молодая чета», – думала старшая акушерка, провожая их взглядом.

Вряд ли она была столь оптимистична в своих выводах, если бы ей пришлось наблюдать сцену в их доме в десять часов вечера. Юлия пыталась покормить Чарльза. Но она была такой уставшей и расстроенной своим возвращением домой, что молока не хватило. Чарльз разволновался и принялся орать во все горло. Уильям беспомощно уставился на них обоих. Если в этом и состояло отцовство, то насколько же далеко было его представление о хорошеньком милом малыше, дрыгающем ножками на коленях своей счастливой мамочки. Юлия на время кормления ребенка выставила мужа из спальни, но ему слышно было, как он кричал и как выходила из себя Юлия.

Он постучал в дверь, и она разрешила ему войти. Лицо ее раскраснелось от гнева. Чарльз предал ее. Он выставил ее перед мужем далеко не в лучшем свете, представляя ее отнюдь не идеалом материнского совершенства. А Юлия обязана быть образцом совершенства во всем. Любая хорошая мать кормит младенца грудью, а Юлия во что бы то ни стало должна являть собой идеал жены и матери. Следовательно, она будет кормить грудью.

Дни и ночи проходили для Юлии в туманной дымке усталости. Она не была настоящей кормилицей. Грудное вскармливание требует спокойного и всепрощающего характера. Вначале она находила утомительным и скучным долгое сидение в одной позе. Однако постепенно мать и дитя втянулись в монотонность рутины, и она открыла в процессе сосания Чарльза любопытную эротичность. Как большинство матерей, родивших своих первенцев, Юлия добрую половину ночи проводила, бесконечно вскакивая с постели, чтобы подойти к детской кроватке и убедиться, дышит ли малыш. Она придвигала кроватку все ближе и ближе к своей, затем, после одной из самых беспокойных ночей, попросила Уильяма спать в комнате для гостей.

– Твой храп беспокоит малыша. Кроме того, я не слышу, дышит ли он.

Эти слова задели Уильяма, тем не менее, он воспринял свое выдворение с завидным достоинством. Разве он мог себе представить, что ему будет отказано в супружеском ложе еще целых два года. Отправив Уильяма за дверь, чувствуя себя в полной безопасности, Юлия упивалась наступившей личной свободой наедине со своим маленьким сынишкой.

Уильям проснется утром, приготовит свой завтрак, затем принесет ей чашку чая. Он мельком взглянет на Чарльза, который обычно спал в это время, затем поцелует жену в лоб и уйдет на работу. Как только за ним хлопнет дверь, Юлия откинется на подушки, расслабится и будет дожидаться пробуждения Чарльза. По утрам груди болели от прилива молока. Она считала минуты до утреннего кормления. Стрелки медленно подползали к восьми часам, и она водила пальцами по синеватым венам, распухшим и выделявшимся по обеим сторонам груди. Пробуждаясь, ребенок начинал беспокойно ворочаться, и с каждым его движением грудные соски у Юлии невыносимо напрягались и набухали, тогда она брала на руки сонного малыша и прикладывала его к груди. Младенец, почуяв запах теплого сладкого молока, внезапно широко распахивал глазенки, его десны начинали конвульсивно работать, как только он приникал к груди. Обнаружив сосок, он подсовывал под него свой язычок, чтобы удобнее было сосать. Первые глотки материнского молока всегда были очень торопливыми, и она подбадривала его, слегка покрикивая и хныча.

Боль и напряжение отступали, на смену им приходило новое сексуальное ощущение, вызванное его маленьким ротиком, тянувшим сосок. Этого чувства она никогда прежде не испытывала. Конечно, ничего общего с тем, что она ощущала с Уильямом, когда тот пытался иногда неловко забирать ее сосок губами. Когда такое случалось, она считала его идиотом, и оба смущались. То, что она испытывала с Чарльзом, было окружено гораздо более романтическим ореолом, нежели она могла себе представить, и что она связывала с кормлением грудью. Это было слишком сильное животное чувство. Ее тело вдруг бросало в жар, и внутри она ощущала непонятную истому. Часы кормления она теперь стала ждать с нетерпением. Ни в одном руководстве по уходу за ребенком ничего не говорилось об этом ощущении. Все инструкции и пояснения были слишком сухими и примитивными. Ей не с кем было поделиться своими наблюдениями. «Если бы, – размышляла она, – я вдруг столкнулась с Моной, то я бы наверняка спросила ее, нормально ли это чувство».

После окончания кормления, наступало время подъема и одевания малыша. Делая все не спеша, и мама и малыш получали громадное наслаждение. Сначала Юлия принимала ванну и одевалась сама, затем наступал черед для Чарльза. Она уже привыкала к его гениталиям. Теперь они были не такими распухшими, но она по-прежнему никак не могла приучить себя мыть под его крайней плотью. Она решила сделать ему обрезание.

– Будет гораздо чище, – заметила она про себя.

Единственным камнем преткновения в плавном и счастливом течении их бытия было приучение малыша к горшочку. В ее руководстве, сокращенном варианте книги Траби Кинга, говорилось, что мамаши должны позаботиться о том, чтобы их детки начали приучаться к горшочку, начиная с шести недель. Если им не удастся этого достичь, то ребенок обречен на нежелательные последствия в дальнейшем: испортится характер, могут возникнуть ужасные физические осложнения. Юлия имела нетерпеливый характер, и, если Чарльз не мог сходить в горшок, ее неудовольствие было очевидным. Более того, если он не ходил в горшок, а позже портил пеленку, она воспринимала это как личное оскорбление. Последующая замена пеленки сопровождалась недовольным ворчанием и всяческим выражением недовольства, уговорами и даже угрозами. По прошествии многих лет она хвасталась всем, кто интересовался, что Чарльз уже к двенадцати неделям был приучен к горшочку.

Остаток дня проходил по раз и навсегда заведенному распорядку. Домик был маленьким, но Юлия могла все утро заниматься изнурительной уборкой. В ее родном доме бездельем считалось просидеть десять минут ничего не делая. Все женщины в семье, за исключением Мэри, слыли безупречными хозяйками. Юлия считала, что вылизанный и сияющий вид комнаты отражает настроение и характер хозяйки. Уильям, с его манерой делать все как попало, никогда не отвечал высоким запросам Юлии. Каждое утро, приходя на кухню, она обнаруживала рассыпанные крошки или не могла отыскать чайную ложку. Ничто не ускользало от ее придирчивого взора. Мужу частенько приходилось выслушивать лекцию на тему о том, как лучше всего мыть посуду. Постепенно он стал все меньше и меньше заниматься делами по дому, пока в конце концов она не превратила весь дом в свою вотчину.

По вечерам, после ужина, она разрешала ему вытирать посуду. Это давало ей повод думать, какая они счастливая пара, когда делают все по общему согласию вместе. Она хвасталась хорошим отношением мужа перед своими сестрами. Теперь замуж вышла и Мэри, которая с завистью говорила:

– Жаль, что мой Джозеф не такой. Не успеет встать из-за стола, как мчится из дома как угорелый.

Когда Юлия до блеска надраивала свой дом и составляла меню на день, она размышляла над тем, как ей в жизни повезло.

После дневного кормления наступало время прогулки с Чарльзом. Коляска была фирмы «Серебряный крест». То, что годилось для королевской семьи, годилось и для Юлии. Она надевала перчатки, пальто с ондатровым воротником и катила огромную коляску в направлении магазинов. До сих пор ей удавалось как-то избегать соседей. Она считала их слишком обыкновенными. Мать заразила всех своих детей мыслью о том, что они были отрезаны от большинства людей в обществе вокруг них, поэтому иметь друзей для Юлии было чем-то из ряда вон выходящим. Иногда она натыкалась на Мону. Юлия до себя и мысли не допускала о своем одиночестве.

Не хотела думать о том, что специально выбирает дорогу в город, возможно ради того, чтобы встретиться с Моной.

Обычно Мона толкала впереди себя видавшую виды старую коляску, нагруженную всякой всячиной, среди которой лежала малышка. Следом, держась за ее юбку, волочились еще две девчушки. Мона ласково махала рукой и обычно задавала какой-нибудь непристойный вопрос. Иногда она интересовалась Максом. Но частенько, под настроение, Мона останавливалась немножко поболтать с Юлией и обменяться новостями о малышах.

Мона пыталась уговорить Юлию отправиться с ней в прачечную, где в большом помещении было полным-полно паровых машин. Туда все женщины приходили каждую неделю, приносили собранное грязное белье для стирки в огромных белых мешках с прикрепленной к ним бирочкой. Все мешки сваливали в шипящие и кипящие машины. Через определенный промежуток времени мешки извлекались, затем их владельцы сортировали содержимое и загружали теперь уже чистое белье в катки, где белье проглаживалось. Дети всех возрастов сновали взад и вперед между машинами. От горячего пара женские лица разрумянивались, волосы становились мокрыми от пота. Вся сцена была похожа на кошмар, но в жизни многих женщин она являлась ключевым моментом.

Однажды Юлия поддалась на уговоры и пошла в прачечную, где ее ужасно напугал вид такого множества женщин с красными распухшими руками. Все это было слишком отвратительно для нее: мужские подштанники, растянутые на доске для глажения и лежавшие в беспечной близости с розовым корсетом, откровенно сексуальные женские разговоры, типа: «Лилька, тебе ноги задирали на этой неделе?» – спрашивала старая беззубая карга.

Юлия, не выдержав дольше, выбежала вон. Она недовольно заметила Моне, что крайне негигиенично стирать свое белье в одной воде с грязным бельем других людей, на что Мона рассмеялась:

– Зараза к заразе не пристает! Даже если и так, то что будет от нескольких микробов? В любом случае, тебе полезно познакомиться с тем, как живут остальные простые люди. Ведь невозможно жить так, как ты, отгородившись от всего мира.

– Но у меня есть Уильям, и он приходит домой обедать, а потом возвращается в шесть вечера. У меня полно домашних дел, поэтому есть чем заняться. Чарльз требует много внимания, тем более, что он начал ползать.

Уильям не ставил перед собой задачу каждый день обедать дома, просто понимал, что молодой жене очень одиноко. До свадьбы у него в привычку вошло обедать в соседней пивной, где встречался с друзьями и мог сыграть пару партий в ножички. Тем не менее, Юлия предпочитала и настаивала, чтобы он обедал дома, поэтому, не смея перечить ее воле, он приходил на обед домой, постепенно теряя своих прежних приятелей. Точно так же обстояло дело и вечером. Юлия считала все общественные заведения слишком примитивными. На самом деле она была не против позволять ему проводить время вне дома, просто ясно давала понять, что в ее семье никто не являлся завсегдатаем подобных мест. Если он все-таки задерживался где-нибудь и не приходил домой вовремя, уже заметил, что тогда Юлия встречала его приход полным молчанием, продолжавшимся весь вечер, пока она сидела в своем кресле у камина с легкой грустной улыбкой на лице, отчего Уильям чувствовал себя виновником.

Чарльз подрастал в тесном маленьком домишке и был очень привязан исключительно к матери. Она кормила его грудью до двух лет. Как только он перешел на твердую пищу, дневные кормления прекратились, но она по-прежнему не отказывала себе в удовольствии заниматься любимым делом ночью. После кормления грудью Чарльз нежился возле нее, вдоволь напившись молока, а потом засыпал глубоким беспробудным сном. А Юлия, пресытившись и чувствуя приятную истому, засыпала рядом, и ей снилось светлое будущее, в которое она войдет рука об руку с Чарльзом. Однако малыш взрослел и становился все более требовательным, поэтому она приняла решение, что пора отказаться от кормления грудью вообще. Это становилось сделать труднее, поскольку ребенок забирался к ней на колени, тянулся за пазуху к груди и просил: «Ням-ням», Ее отказ приводил его в негодование, и он принимался громко плакать.

Уильям тоже становился слишком своенравным, продолжая спать в одиночестве в соседней комнате. Ему очень трудно было оценить ситуацию и разобраться в том, что происходит в его семье после женитьбы. Ему не с кем даже посоветоваться. Отец и братья продолжали прежний отшельнический образ жизни, куда женщинам вход был заказан. Насколько Уильям мог разобраться сам, ему казалось, что жена – образцовая мать для его сына. Он тоже пытался быть примерным отцом, однако мальчик, возможно, боялся его, начинал плакать и убегал к матери, завидев отца, хотя тот только пытался с ним поиграть. Чутье подсказало Юлии, что супруг начинает расстраиваться и не доволен положением дел в семье, поэтому она решила, что пора перевести Чарльза в отдельную комнату, а Уильяму вернуться на супружеское ложе.

Для Чарльза было страшным ударом вдруг ни с того ни с сего оказаться выдворенным из маминой спальни. Юлия, если что-то решала, то делала это четко и бесповоротно. Этой ночью, как обычно, они испытали знакомое упоительное ощущение от грудного кормления, а на следующий вечер Чарльз вместе со своей кроваткой очутился в другой комнате, причем без всякого кормления грудью. Несколько ночей он блажил во все горло перед тем, как уснуть, испытывая нервы родителей, но Юлия оставалась непреклонной, объяснив Уильяму, что ребенок должен привыкать засыпать сам. Муж только с радостью согласился, поскольку теперь мог беспрепятственно вернуться спать в свою кровать. Причем, не только благополучно вернуться, но и начать заниматься любовью с Юлией. Со стороны жены возражений не последовало не потому, что она вдруг стала чрезвычайно сексуальной, а только из-за принятого ею решения, что настало время заиметь дочку.

Как и раньше, Юлия стойко терпела сексуальные подвиги Уильяма. Разрешая ему забираться на себя верхом, она достаточно широко раздвигала ноги, чтобы ему было удобно, а потом ждала, когда все это закончится. Если в моменты интимной близости он пытался с ней разговаривать, она в ответ бормотала ласковые слова, чтобы поощрить его действия, при этом сама стискивала зубы и внушала: «все, что угодно, лишь бы это побыстрее закончилось». Когда Уильям доходил до наивысшей точки возбуждения, она, лежа под ним, вспоминала того незнакомца из кинотеатра. В такие моменты она презирала Уильяма. Охваченный чувством, Уильям становился его жертвой и полностью утрачивал над собой контроль: временами громко вскрикивал и стонал, а иногда даже, к ее крайнему замешательству, кричал в полный голос.

– Шш-ш… – шипела она, закрывая его рот рукой. – Соседи!

Несколько дней после таких случаев Уильям был исключительно внимателен к ней. Он пытался сделать что-то приятное для нее: приносил цветы, напевал в доме. Вскоре она научилась нормировать секс и перевела его на сексуальный рацион, которого было достаточно, чтобы держать его в счастливом состоянии и не допускать крамольных мыслей в его голове. Сама же она воспринимала секс как вид неприятной тяжелой работы в семье и делала это с той же тщательностью, с какой относилась к мытью посуды, стирке или глажению.

На детских фотографиях Чарльз изображен двухлетним малышом в кружевных кофточках. Черные волосы кольцами падают на плечи. Даже Уильям замечал в его облике что-то девичье в сравнении с другими карапузами его возраста. Юлия обычно фыркала на подобные замечания и начинала выискивать недостатки воспитания в соседских семьях, где родители позволяли своим детям играть на улице, летом бегать босиком и немытыми. Уильям вспоминал о своем детстве, когда он гонял как ветер вольный, без родительского присмотра, и благодарил судьбу за столь рассудительную жену, которая старалась упрочить семью.

Когда Чарльзу исполнилось три года, Юлия почувствовала, что вновь беременна, о чем не преминула сообщить своему супругу с ликованием и восторгом, предвкушая близкую свободу от некоторых, столь отвратительных, обязанностей в семье. Уильям обрадовался и опечалился одновременно, поскольку вновь наступает конец его интимной близости с женой. Отныне, когда он попросит ее об этом, она изредка соглашалась, и то, если не забывала о его просьбе. Вскоре Уильям научился не докучать ей своими просьбами слишком часто, а переключил все свое внимание на занятия в огороде, где выращивал изумительные овощи. Он превратился в очень спокойного и замкнутого человека, обращенного в свой внутренний мир. Он по-прежнему безумно любил свою жену, зная при этом, что его страсть ее обижает, поэтому довольствовался тем, что лежал рядышком с ней, подчинившись целиком и полностью ее властному и нервному характеру.

С того самого момента, как Юлия поняла, что беременна, ее отношение к Чарльзу изменилось. Она отвела его к парикмахеру и коротко постригла, затем в местной лавке купила ему шорты на лето и брючки для прохладной погоды, чтобы заменить ему кружевные распашонки, в которых он ходил до сих пор. Дома Юлия занялась шитьем одежды для новорожденного.

Вторую беременность она переносила плохо. Она и до этого не отличалась приятным характером, а теперь и вовсе не переносила проделки трехлетнего озорника. Она стала очень строгой в отношении к нему, и, когда совсем отяжелела, начала бить мальчика, если он не слушался. Это очень смущало Чарльза, который до сих пор был для матери самым главным существом в жизни. Теперь у нее оставалось для него совсем мало времени. Большую часть дня она проводила лежа в постели, а когда вставала с нее, то была поглощена домашними делами.

От Уильяма никакого толку в обращении с Чарльзом не было, поскольку Юлия всегда держала их врозь. Поэтому сейчас, когда мальчику так необходим отец, между ними совершенно не было взаимопонимания. Иногда Юлия осыпала сына поцелуями, совсем как прежде, но после этого отталкивала его или одного отправляла гулять в саду за домом, пока сама наводила чистоту в доме.

Элизабет появилась на свет в положенный срок и в той же больнице, что и Чарльз. Тетя Мэри, у которой своих детей не было, оставила дома мужа одного и поспешила на десять дней к Юлии, чтобы присмотреть за Чарльзом, пока сестра в больнице. Мальчику очень нравилось, когда у них гостила тетя Мэри. Она не была такой строгой как мать, и позволяла ему множество запретных вещей, например: есть из консервных банок, таскать конфеты в перерывах между едой. Тетя Мэри разрешила забираться на мебель и даже отпускала на улицу поиграть с соседскими ребятишками. Из всех тетушек – Мэри была самой любимой. Она не была строптивой и заносчивой, поэтому частенько смущала своих сестер длинными воспоминаниями о скучном детстве в Хаммерсмите. Тетя Мэри поселилась в одной комнате с Чарльзом. Каждое утро она звала его в свою кровать, они садились рядышком, и тетя Мэри рассказывала Чарльзу о своем житье-бытье, о муже или еще о чем-нибудь. Ее супруг Джозеф владел небольшим магазинчиком, где все продавалось прямо на улице. Одной из любимых игр у них был магазин дяди Джозефа. Тетушка Мэри очень скучала без своего мужа.

Чарльз любил забираться в кровать к тете Мэри, потому что она, в отличие от матери, пахнувшей только карболовым мылом, удивительно благоухала. Иногда от нее исходил запах свежескошенной травы. Несколько раз от нее пахло дымом как от камина в гостиной. Кроме того, она пользовалась пудрой, источавшей тонкий аромат фиалок. Он любил прижиматься головой к ее мягкой груди. Тетя Мэри поистине любила Чарльза. Она прижимала его к себе, осыпала поцелуями лицо, а затем тормошила и щекотала, пока он не запросит пощады.

Он понимал, что тело тети не такое, как у его матери. Даже когда он был крошечным, то чувствовал натянутость и неискренность материнской ласки. Он чувствовал явно собственнические стремления, исходившие от ее отношения к нему. Когда он был помладше, от этого ощущения у него болел живот, и его часто приходилось отводить к доктору и обращаться по поводу болей в желудке. Доктор никак не мог понять, в чем же здесь дело. Ведь он всегда привык считать госпожу Хантер отличной матерью, которую совершенно не в чем было упрекнуть, хотя она и казалась ему чересчур покровительной.

Кроме того, тетя Мэри ничего не имела против его «петушка», когда он играл с ним, сидя в ванне, и не хлопала его по рукам за это и не говорила, что он может вдруг отвалиться. Ведь это было до сих пор настоящей пыткой, отчего он порой плохо спал по ночам и видел страшные сны. Мать часто ругала его за то, что он трогает свое тело. Чем больше она ворчала, тем больше он нервничал, пока наконец она не выходила из себя и не ударяла его со словами:

– Как-нибудь ты проснешься утром, а «петушка» нет. Не будь же таким упрямым.

Боясь исполнения этой угрозы, Чарльз каждый вечер засыпал, крепко прижимая «петушок» ладошками к своему телу. У него не было никаких шансов. Ему часто снился жуткий сон: кто-то входил в комнату с ножницами. Потом всю свою жизнь он засыпал точно так же.

Он интересовался у тети Мэри, отпадают ли «петушки».

– Бог его знает, – ответила она, – если это и так, то совсем у немногих детишек.

Для Уильяма эти десять дней тоже остались незабываемыми и полными разнообразных впечатлений. Он был бесконечно благодарен Мэри за то, что она нашла время и желание позаботиться о них с сыном. Он и не предполагал, что сестры могут быть настолько разными. Юлия до этого обычно жаловалась на неряшливость Мэри, но ей ничего не оставалось, как обратиться к ней за помощью, поскольку все остальные сестры были заняты своими огромными семьями. Уильям сначала сильно смутился от того, что ему придется пользоваться одной ванной комнатой с другой женщиной, но вскоре пришел в восторг от легкости характера Мэри, в особенности от того, что она совершенно не тиранила его на кухне. Он не чувствовал себя виноватым за отсутствие пепельницы, которая всегда куда-то исчезала, как только он доставал сигарету. Теперь он спокойно мог пить чай с подноса, сидя у камина, а не за столом, накрытым по всем правилам этикета, где, не дай Бог, сконфузишься и сделаешь что-то не так.

На четвертый день ее пребывания он занимался в саду после работы, потом сидел на кухне в жилетке. Мэри и бровью не повела, чтобы сделать ему какое-нибудь замечание, Чарльз играл во дворе, забыв про свое бесконечное хныканье. Уильям даже взял его с собой на огород и показал, как растут овощи. Чарльз пришел в полный восторг от того, что ему разрешили побегать вдоль рядов зеленых зарослей бобов и моркови, причем вслед ему не слышались причитания матери, что упадешь и испачкаешься. Дорсет отличался своей плодородной жирной почвой. По дороге домой отец с сыном смеялись, и когда Уильям извинился за то, что Чарльз пришел домой грязным, она рассмеялась и сказала:

– Ну и что ж из того. Мальчишки всегда пачкаются. Ведь ты же хочешь, чтобы он стал мужчиной, а не девчонкой.

Повисло неловкое молчание. Уильям вспомнил, как он боролся с Юлией, чтобы та не надевала на сына всякие девичьи платьица и кружевные кофточки. Сколько они по вечерам спорили из-за того, чтобы остричь Чарльзу волосы.

– Ты права, Мэри, – заметил он уже поздно вечером. – Я думал о Юлии. Ей не нравилось, чтобы мальчик вырос грубым или был плохо одет. Я беспокоюсь за него, когда придется пойти в школу. Но она так расстраивается, если я заговариваю с ней об этом. – Уильям замолчал, ему трудно было выразить свои мысли: он не чувствовал полной уверенности, а не воспримется ли этот разговор как критика в адрес Юлии.

Мэри рассмеялась над понятым выражением.

– Наша матушка не очень жаловала мальчиков. Она всегда говорила, что ей больше нравятся девочки. Когда отец умер, она обратилась к Максу, хотя прежде воспитала мальчиков так, словно это были девочки. Они должны были уметь шить, готовить, убирать в доме. Они играли в те же игры, что и девочки, и мать никогда не разрешала им общаться со сверстниками. Юлия поступала точно так же. Не стоило принимать близко к сердцу, что она расстраивалась. Юлия всегда любила командовать, и ей удавалось это с завидной грацией. Слишком уж она умна. Попробуй только слово ей поперек сказать. Тут же вспылит.

Уильям вяло попытался возразить, однако в глубине души чувствовал правоту Мэри. В последнее время мальчик был сам собой, как все нормальные мальчики его возраста. Уильям почувствовал нахлынувшее вдруг чувство отцовской любви к своему маленькому сынишке, поэтому дал себе слово обязательно купить футбольный мяч и показать Чарльзу, как играть.

Когда он пришел домой после обеда с футбольным мячом, Чарльз был вне себя от восторга. Теперь он оказался гордым владельцем собственного мячика, хотя до этого прежде с завистью наблюдал из окна, как другие мальчишки гоняли мяч, а его сверстники с азартом им помогали. Уильям взял его с собой, и на траве, где валялись сигаретные пачки, обрывки старых газет и собачьи экскременты, отец с сыном играли в футбол.

Жаль только, что Чарльз проговорился об этом вечером в больнице. Юлия тут же рассердилась на Уильяма:

– Как ты мог позволить ребенку играть в такой грязи? Он мог подхватить там все, что угодно. В самом деле, Уильям. О чем ты только думал? Где была твоя голова?

Уильям не удержался от возражения:

– Другие же дети всегда там играют.

Лицо Юлии застыло, взгляд стал суровым. Она интуитивно понимала, что сейчас теряет контроль над своим супругом. Все годы придирок и ущемления мужа в правах пошли насмарку из-за вольной и неряшливой сестрицы, которая снова потакала всем его дурным привычкам.

– Наверное ты опять сидишь в жилетке дома? – произнесла она вслух.

Уильям виновато опустил голову.

– Никуда не годится, Уильям. Мы никогда не продвинемся ни на шаг вперед, если не будем над собой работать.

– Знаю, Юлия… Не буду больше. Пожалуйста, приходи скорее домой. Я так без тебя скучаю.

Для Уильяма столь свободная обстановка в семье в присутствии Мэри могла действительно оказаться чреватой опасностями. Он испугался чувства свободы и понимал, что может потерять над собой контроль. Все встанет на свои места, когда Юлия вернется. Она будет наставлять его на путь истинный, учить, как правильно поступать, чтобы ни он, ни их сын не допускали промахов в своем поведении.

Чарльз, игравший уголком одеяла в ногах кровати, изо всех сил потряс им, говоря матери при этом:

– Я – привидение, я охочусь за тобой! Ууу-уу!

– Кто научил тебя таким глупостям? – строго спросила Юлия.

– Тетя Мэри. Мы играли в привидения по утрам. Ноздри Юлии угрожающе затрепетали. Мысли о том, что ее сын находится с кем-то в кровати, кроме нее, казалась ей анафемой. Это было первое предательство.

– Ты забираешься в кровать к тете Мэри? – спросила она ледяным тоном.

– Мы играем в привидения каждое утро, – пролепетал ничего не подозревающий ребенок.

– Выйди и подожди за дверью. Я хочу кое-что сказать папе.

Чарльзу было слышно, как они о чем-то спорили за дверью. Он сидел в выкрашенном коричневатой краской коридоре и ждал. Впервые он слышал, что его отец возразил матери. Чарльз надеялся, что мать останется в больнице навсегда. Он мог бы в этом случае навещать ее каждый день, но жить бы он предпочел с тетушкой Мэри и с отцом. Отец вышел из палаты красным и расстроенным.

Вдвоем они зашли в палату для новорожденных, чтобы взглянуть на Элизабет, которая махала им своими кулачонками за стеклянной перегородкой. Лицо Уильяма просветлело и, склонившись к Чарльзу, он сказал:

– Это наша малышка. Скоро она будет дома с нами, и ты сможешь ее подержать.

Чарльз пытался изобразить на лице подобающее моменту выражение. На самом же деле ему больше хотелось иметь трехколесный велосипед, а не сестренку.

На следующий день Юлия вышла из больницы и вернулась домой с малышкой. Мэри полностью оказалась свободной, и Уильяму было велено взять машину господина Фурси и отвезти ее домой в Пурли, к Джозефу. Мэри не стала дожидаться, когда Юлия вернется домой. Как только Уильям, смущаясь, рассказал ей о разговоре с Юлией накануне вечером, Мэри философски улыбнулась и заметила:

– В этом – вся Юлия. Никого не допустит в свои владения. Ну, вот и настал конец твоей свободы.

Затем она вдруг серьезно взял Уильяма за руку, предупредила:

– Смотри в оба за Юлией. Чарльз, ведь – твой сын. Сделает она из него умника и мямлю. Помнишь Майкла?

Уильям и в самом деле вспомнил про Майкла с его надменной ухмылкой и смешными приятелями.

– Если я тебе понадоблюсь, не стесняйся, – сказала Мэри. – Присылай парня к нам погостить. Мы с Джозефом постоим за себя. Семья не очень уж жаждет нас видеть, ведь все они стали такими важными.

Уильям кивнул. Они вдвоем сидели перед камином. Уильям, несмотря на все наказы Юлии, был в одной только рубашке, поскольку только что поужинал, причем, ужин тоже состоял из запретных блюд: рыбы с чипсами. Уильям съел две маринованные луковицы, но знал, что Мэри не будет думать о нем хуже, даже в том случае, если он выпустит газы во сне. Отблески огня освещали голые, свободные от неудобной тесноты чулок, ноги Мэри. Ноги были белыми и пухлыми, с полными, покрытыми красновато-багровыми паутинками сосудов, икрами. У Юлии ноги были безупречной формы, но он никогда не видел их без чулок. Поэтому, глядя на ноги сидевшей напротив него Мэри, думал, что ему было все равно, если бы ноги Юлии были такими же, как у Мэри, если бы Юлия только его любила.

Как часто в течение супружеской жизни он будет ощущать приступы одиночества. В такие моменты ему казалось, будто всю свою жизнь он проводит в стеклянном ящике. В пределах этого замкнутого стеклом пространства он сохранял иллюзию того, что они с женой любят друг друга. Только изредка, как, например, в присутствии дружески расположенной Мэри, его иллюзия растворялась, и он чувствовал себя одиноким и беззащитным.

Он быстро справился со своими эмоциями, торопливо поднялся с кресла и пожелал спокойной ночи. Только ночью, одиноко лежа в своей кровати, Уильям успокоился. Конечно же, Юлия любила его. Просто ей хотелось для всех них чего-то еще большего. Но Мэри права в отношении мальчика. Отныне Уильям попытается проводить с ним больше времени.

Глава 5

– Эмили, плакать – нехорошо, – сурово сказала тетя Беа. – Рейчел должна поступить в школу-интернат, где сможет подружиться с другими девочками ее возраста. Здесь она слишком изолирована.

– Но ведь кроме нее у нас ничего нет, – всхлипывала Эмили, и ее плечи при этом вздрагивали.

Рейчел, которая уже выросла из своего маленького стульчика на колесиках и теперь заняла положенное ей место за маленьким чайным столиком, тревожно поглядывала на своих тетушек. Об этом интернате твердили уже несколько недель. Но Рейчел обладала удивительной способностью отгораживаться от реальной жизни, погружаясь в свой собственный внутренний мир. Она научилась этому за долгие часы, проведенные в постели, к которой была прикована ревматизмом. Для нее изоляция оказалась частично вынужденной на целых два года, что мобилизовали ее внутренние ресурсы, закалившие ее на всю оставшуюся жизнь. Кроме того, Рейчел целиком и полностью жила в женском мире восприятий и ощущений тетушки Эмили, поэтому оставалась абсолютно невосприимчивой ко всему остальному внешнему окружению.

– Перестань рыдать, Эмили. Ты только расстраиваешь ребенка, – сказала тетя Беа, которая ненавидела проявления каких бы то ни было чувств. – Рейчел, дорогая, мы решили, что тебе лучше поступить в интернат при монастыре Святой Анны. Мы уже договорились там о встрече с монахинями на следующей неделе.

– Но мы ведь ничего еще не решили, – возразила тетя Эмили, но тетя Беа оставалась непреклонной. Рейчел никак не могла решить, которая из тетушек права: сердце ее разрывалось на части. С одной стороны, ей нравилось жить в домашнем уюте, в окружении забот двух тетушек, кухарки и собак, но, с другой стороны, она начинала чувствовать острую необходимость иметь друзей. Проводя долгие часы в кровати после ухода репетитора, она читала все подряд, что только попадалось ей в руки.

Тетушка Эмили отправлялась каждую неделю на своей маленькой машине в местную библиотеку. Она, к счастью, не склонна была воспитывать Рейчел в духе тети Беа, чьи вкусы ограничивались Джейн Остен и Томасом Харди. Нет, тетя Эмили советовалась с помощницей библиотекаря, которая только что закончила школу, и вместе они подбирали книги: приключенческие рассказы Энид Блайтон, и роман «Францисканцы», им нравилась книга «Что натворила Кэти», захватывали воображение – «Хейди», «Ласточки и Амазонки». По пути из библиотеки домой тетя Эмили заходила выпить чашечку кофе в магазинчик Анны, рядом с газетным киоском, где забирала для тети Беа экземпляр «Таймс», а для Рейчел – «Беано», «Денди», «Веселые картинки». Комиксы были их общим секретом, который бы тетя Беа никогда не одобрила. Рейчел очень нравилось лежать в постели и мысленно представлять, как тетя Эмили проезжает по городу. Прикованная болезнью к кровати, она видела весь внешний мир в мельчайших деталях: вот массивные сосновые перила, отделяющие книги от посетителей библиотеки. Она отчетливо помнила, как, будучи ребенком, замирала от восторга, проходя с разрешения двух библиотекарш в очках мимо огромного стола за этот барьер. Она вспоминала густой запах самих книг и приятный момент выбора очередной книги, когда глаза просто разбегались от их множества.

Рейчел представляла себе, как тетушка Эмили слегка пыхтела, когда ей приходилось наклоняться или тянуться, чтобы достать с полки очередную книжку.

Затем, набрав полную охапку книг, проходя по гулкому и натертому до блеска полу, она возвращалась снова к столу. Здесь библиотекарша справлялась о здоровье Рейчел, к которой в библиотеке относились с большим сочувствием и симпатией. Самая молоденькая библиотекарша однажды даже изъявила желание прийти и почитать Рейчел вслух. Такой поступок очень смутил Рейчел, которая просто ненавидела, когда кто-нибудь ей читал.

Каждая книга являлась для Рейчел тайной. Она прикасалась к ней, трепетно брала в руки, долго держала, ощущая ее вес, вдыхая аромат, который мог ей поведать, где и как долго путешествовала эта книга. Затем она открывала ее настолько бережно и нежно, словно напечатанные слова при одном неловком движении могли исчезнуть со страниц. Затем, просмотрев титульные листы и познакомившись с книгой, она читала, кому посвящалась книга, когда ее нужно вернуть в библиотеку, и погружалась в первую главу, забыв обо всем на свете и не замечая ничего вокруг, пока не переворачивала последнюю страницу, дочитав все до конца. Вернувшись снова в реальный мир, лежа на своей кровати, она чувствовала необыкновенную усталость и ликование. Во время чтения за столь короткий промежуток времени Рейчел выигрывала битвы, переживала немыслимые приключения, боролась со злом и радовалась победе добра. Она стала удивительно быстро читать.

Появление помощницы библиотекаря в ее спальне Рейчел восприняла как святотатство. Тем более, что библиотекарша, очевидно, выбрала свою профессию из-за стремления навести порядок во всем, но отнюдь не из-за любви к книгам. Читала она плаксивым писклявым голосом. Рейчел почему-то сочла, что выбор пал на книгу «Алиса в стране чудес» именно из-за розового влажного носика и выступавших, как у кролика, зубов библиотекарши. Впрочем, Рейчел ничего против этого не имела.

– Я опаздываю! Я опаздываю! – читала она, в нервном волнении перелистывая страницы.

Рейчел решила, что единственным выходом для нее будет легкий приступ, грозящий перейти в обострение болезни. Библиотекарша наверняка вздохнула с облегчением, поскольку не ожидала такой зрелой рассудительности от девятилетнего ребенка. Рейчел отличалась какой-то любопытной двойственностью: внешне она казалась наивным ребенком, в тоже время ее внутренний мир выдавал взрослого человека, который постоянно на виду. Это качество всегда привлекало к ней многих людей. Оно также означало, что Рейчел могла по желанию впадать в детство, и эта способность в неудачном замужестве оказывалась ее спасительным утешением.

Именно эта библиотекарша совершенно невольно камня на камне не оставила от идеи об интернате. На лестнице она встретила тетю Беа, которая поинтересовалась, как прошло чтение.

– Ей следует быть вместе с другими детьми ее возраста. Рейчел уже большая, ей пора играть. Ничего хорошего нет в том, что ребенок проводит дни напролет в полном одиночестве. Бедняжка! Ее так жаль!

Тетя Беа потеряла нить рассуждений и задумалась. В самом деле, она многие месяцы переживала за Рейчел. Она понимала, что девочка перестает быть только ребенком. В свои девять лет она была высокой и худенькой. Волосы стали густыми и блестящими. Действительно, за два года, пока она была прикована к постели, иногда казалось, что живыми в ней остались только волосы и огромные, тревожно сияющие, глаза. Тетя Беа заботилась о Рейчел не меньше, чем тетушка Эмили, но только по-своему. Подход тети Эмили отличался экстровертностью и сентиментальностью, а тетя Беа была практичной особой. Она отдавала себе отчет в том, какие сплетни ходят о них по городку, что в один прекрасный день они достигнут Рейчел. Ей хотелось, чтобы этот день наступил как можно позже в жизни Рейчел – вот почему так необходимо было отправить ее подальше отсюда. Тетя Беа понимала, как остро Рейчел нуждалась в опыте познания внешнего мира. Они с тетушкой Эмили обрели вдвоем свое счастье здесь, в этом доме, затерявшемся посреди вереска и ракит в долине реки Девон. Она знала, что после смерти оставит деньги Рейчел, но никогда даже и не помышляла о замужестве, ей и в голову не могло прийти, что это естественный способ существования для женщины. Ей хотелось дать Рейчел образование, чтобы она могла сама зарабатывать себе на жизнь. Всеми своими раздумьями тетя Беа делилась с Эмили, которая становилась с каждым словом все печальней и подавленней.

В конечном итоге, это сводилось к разговору с Рейчел и последующим рыданием Эмили.

Когда тетя Беа вышла из комнаты, Рейчел бросилась в объятия тетушки:

– Не плачь, Эмили. Это же не навечно.

Тетя Эмили так крепко прижала девочку к себе, что едва не задушила ее. Освободившись от объятий, Рейчел взглянула на свою тетушку. Выражение ее лица показалось девочке странным и уязвимым. Рейчел никогда раньше не видела ее столь мрачной и отрешенной. Тетя Эмили прекрасно понимала, что, когда Рейчел уедет из дома и отправится в монастырь, она потеряет свои исключительные отношения с ребенком. В течение всех девяти лет, с того самого момента, как девочку в возрасте нескольких дней принесли в дом, она стала смыслом жизни Эмили.

Эмили была самой заурядной женщиной. Ее любовь к Рейчел вобрала в себя одновременно и материнскую, и чувственную. С младенчества между их телами никогда не существовали никакие барьеры, и Рейчел выросла, наслаждаясь жизнью вокруг тети, весьма эротичным и тактильным способом, так как ее тетушка довольно часто проявляла свою чувственную привязанность. Эмили давала себе отчет в том, что наступит конец их утренним и вечерним ритуалам, как только Рейчел столкнется с иным миром, где подобное поведение окажется неприемлемым. Кроме того, в отличие от тети Беа, Эмили всегда предвидела замужество и обзаведение Рейчел детьми. Мысль о кавалере была навеяна, главным образом, несколькими прочитанными романами Этель Делл. Ей представлялся этакий высокий, темноволосый красавец, обязательно отвешивающий низкие поклоны в пояс. Тетушка Эмили была бы и сама не прочь выйти замуж, однако у нее, как и у многих женщин того времени, первая мировая война скосила возможных кавалеров. Тетушка Эмили всегда была безгранично признательна тете Беа, которая встретилась у нее на пути, когда отец был викарием в Чармауте, и забрала ее с собой в уютный милый домик среди вересковой долины.

* * *

Отец тети Эмили, как большинство викариев, редко бывал дома. В семье росли три девочки. Эмили была самой младшей. Семья викария жила в белом квадратном Георгианском доме, расположенном в середине Хай-стрит. Жене викария приходилось много работать. Действительно, и мать и отец усердно трудились во блага Господа и прихожан, поэтому на девочек у них почти не оставалось времени. Разразившаяся первая мировая война сделала их жизни еще тяжелее, поскольку многих мужчин забрали только для того, чтобы они задохнулись в грязи Ла Манша. Те, кто уцелел и вернулся домой, все равно были обречены на смерть от выворачивающего легкие наизнанку кашля после отравляющих газов.

Родители Эмили занялись заботой о семьях, в которых погибли мужчины. Во время одного из таких благотворительных визитов мать Эмили сидела у постели больного, заразилась скарлатиной и принесла болезнь в дом. Она выздоровела, а две сестры Эмили умерли от скарлатины. Теперь Эмили была совершенно одинокой. В детстве друзей у нее тоже не было. Ее отец был самым младшим сыном в обнищавшей, принадлежавшей к среднему классу, семье, и ему, как и всем младшим сыновьям, надлежало посвятить себя церкви.

Поскольку церковь платила своим викариям жалкие гроши, то и речи не могло быть о частных школах для детей. Вместе с деревенскими детьми они посещали местную школу. Эмили было трудно, когда она ходила в школу с сестрами, что же говорить, когда они умерли, и ей пришлось полагаться только на саму себя. В классе у нее возник непреодолимый барьер в отношениях с другими детьми, многие из которых получали пожертвование из рук ее родителей. Они дразнили ее, толкали на спортивной площадке. Ей хотелось плакать от обиды, и слезы всегда готовы были брызнуть у нее из глаз, но она никогда не жаловалась родителям. После смерти двух девочек они выглядели такими потерянными и несчастными, что она просто чувствовала себя обязанной не быть для них обузой. Она по-прежнему ходила в школу, затем возвращалась домой, съедала то, что было приготовлено на подносе в кухне. После этого слушала радио, сидя у камина до тех пор, пока мать и отец не вернутся с вечерней службы.

Они были слишком бедны, чтобы нанять повара, но имели приходящую работницу, которая присматривала за Эмили. Она была уроженкой Дорсета. От нее пахло потом и чистящим порошком «Кардинал». Увидев Эмили, она всегда крепко ее обнимала и расспрашивала о прошедшем дне. Рассказывать особенно было не о чем. Летом Эмили играла с куклами и посудкой в огромном саду, а зимой переносила свой игрушечный мир на кухню. Здесь, в теплом укромном уголке, она воссоздавала свою большую семью. В те времена все куклы были только женского пола, поэтому Эмили приходилось сочинять правдоподобные истории для мужской половины и отправлять их на достойную славную смерть. Остальные домочадцы частенько вспоминали о погибших и даже изредка горевали об утрате, но, тем не менее, это был мир, не нарушаемый вторжением мужчин.

Покой в мире Эмили, хотя и одинокой, тоже ничем особым не нарушался. Дни складывались в месяцы, а месяцы – в годы. Наконец Эмили освободилась от школы, и ее родителям пришлось столкнуться с фактом, что их дочь не отличается незаурядными дарованиями, значит ей придется оставаться дома и ждать, пока кто-нибудь возьмет ее в жены. Изредка и не очень настойчиво мать пыталась познакомить Эмили с подходящим молодым холостяком из прихода. Правда, сама Эмили оказывалась не очень подходящей: пухлой и робкой. Природа обделила ее талантом: она не могла преодолеть отсутствие физической привлекательности и очарования, и, казалось, вовсе не стремилась завоевать себе поклонника.

Постепенно она вживалась в роль хозяйки дома. Ее мать с радостью восприняла это. Отец старел и нуждался в помощи, ему становилось труднее управляться с растущим приходом. Роль приводила Эмили в безграничный восторг. Все так становилось похоже на игру в куклы, только уже в настоящем доме. Она целыми днями чистила и убирала дом до блеска. То видела свое отражение на крышке обеденного стола из орехового дерева, то принималась чистить фамильное серебро, любовно прикасаясь к тяжелым ножам и вилкам со сложными вензелями, то начинала готовиться к проведению чайной церемонии с церковными служителями или городскими чиновниками. Несколько дней она могла потратить на приготовление воздушного лимонного бисквита. Ее бутербродики с огурцом были просто объедением, а малиновое варенье из собранных на неделе в саду ягод получалось таким густым и душистым, что пальчики оближешь.

За чаем, слегка разгоряченная, она любила включать маленькую спиртовку под блестящим серебряным чайником. Затем она передавала гостям поднос с оладьями. Это нехитрое приспособление включало в себя специальную посудину с горячей водой. Таким образом она сохраняла оладьи теплыми и мягкими – они пропитывались джемом, густыми взбитыми сливками, затем плюхались на чайные тарелочки и аппетитно растекались по подбородкам гостей.

Эмили быстро становилась старой девой. Может быть, иногда, сидя у окна на третьем этаже и глядя вниз, в освещенный луной сад, она тосковала по крепким объятиям пары сильных рук. Кто знает? Возможно она и в самом деле поддавалась панике. Однако невзначай, перестав грустить и взглянув на женщину на улице, поднимавшую и прижимавшую к себе ребенка, Эмили смиренно принимала выпавшую на ее долю участь. Так было до того, как к ним однажды заглянула на чай тетя Беа.

Глава 6

Беа разъезжала по району вместе со своим овдовевшим отцом, историком, имевшим приличные средства для того, чтобы позволить себе тот или иной каприз. В тот день он был в Чармауте с целью провести исследование для новой книги, посвященной изучению церквей Дорсета. Дочь сопровождала его в поездках всегда, поскольку он ни за что бы не рискнул отправиться в путь без Беа.

Она была единственным ребенком. Мать умерла через несколько дней после рождения девочки, и Лионел, ее отец, взял на себя заботу о воспитании малышки. Его семья выражала всяческое неудовольствие сложившейся ситуацией, в особенности, когда Лионел, который всегда хотел иметь мальчика, чтобы разделять с ним страстное увлечение крикетом, настаивал на разрешении Беа вести себя резко и бесцеремонно – манеры, которые его шокированная мать называла «сорванецкими».

Лионел жил в маленькой деревушке неподалеку от Эксминстера. Дом, унаследованный им от дяди, был старой крестьянской усадьбой времен Елизаветы. Угодья были сданы в аренду, но он держал конюшню для лошадей и участок земли на реке Ярт для рыбалки с удочкой. Беа росла в окружении идиллии. Ее первые воспоминания связаны с полями возле реки, где она могла играть или проводить дни напролет с отцом, молча созерцая свою миниатюрную удочку в ожидании форели.

Лионел был высоченным великаном. С молодости отличался вспыльчивым характером, но ко времени женитьбы научился держать себя в руках. Только плотно сжатые губы и подергивание мышцы под левым глазом выдавали нарастающее раздражение. Беа вскоре усвоила, когда продолжать, а когда лучше прекратить и подчиниться воле отца.

Ее мать расцвела милой, изнеженной тепличной розой. Ее семейство было родом из Девона. Лионел встретился с ней во время одной из своих частых деловых поездок в Лондон. Семья Лионела сколотила свое состояние за границей. Ходили слухи, будто – рабами и торговлей оружием. Как бы там ни было на самом деле, но у них, несомненно, было достаточно денег, чтобы каждый из членов семейства мог позволить себе жить припеваючи, легко и безбедно, не утруждая себя ежедневным тяжелым трудом. Только изредка они обязаны были являться на собрание правления на площади Святого Джеймса, чтобы послушать непонятный отчет о финансовом состоянии семьи. Заседание проводилось, главным образом, по утрам, и по его завершении семейство отправлялось в «Савой» на ланч. У Лионела был постоянно снят номер в «Савое». Он любил роскошь и миловал Д'Ойла Карта за его богатое воображение и энергию. Ни один отель Лондона в то время не мог соперничать своим великолепием и дороговизной с отелем «Савой». Душ был новым веянием из Америки. Лионел обожал стоять под двенадцатидюймовой розой, подставляя свое тело водопаду тугих струй.

Именно в отеле Лионела представили Дженнифер Сэнт Айл, которая была младшей дочерью из семьи адвоката. Когда пара объявила о своей помолвке, оба семейства обрадовались. Мать Лионела всегда опасалась за своего любимца, которому, казалось, ничего больше в жизни не понадобится, кроме удочки и крикетной биты. Нельзя сказать, что он был лишен интеллекта, просто резко проявлял свою самонадеянность, продукт, выращенный на почве верхнего слоя среднего класса, типичным представителем которого он являлся. Все в его жизни было четко распланировано: детство, подготовительный класс в семь лет, затем интернат, где встречи с родителями разрешались только в праздники и на каникулах, причем, если те не были заняты в Биаритце или не отдыхали на водах в Баден-Бадене.

Детство его проходило в атмосфере, отнюдь не располагавшей к формированию и проявлению у маленького мальчика каких бы то ни было эмоциональных привязанностей. В самом деле, любой разговор превращался для Лионела в жестокую пытку, поэтому в юности дал клятву обзавестись трубкой, как только достигнет надлежащего возраста, чтобы скрываться от собеседников в густом облаке дыма. Кроме того, в процессе чистки, постукивания и посасывания трубки он получает дополнительный шанс продумать ответы на бесконечно утомительные вопросы, которыми его забрасывали с благими намерениями ничего не подозревавшие люди. Он быстро усвоил в школе, что умение отличиться на спортивной площадке позволяло не только завоевать уважение среди сверстников, но и заполучить признание школьных асов, то есть, если он обладал «мускулами», то никого не нужно было убеждать, что у него и «мозги» тоже имелись. Это Лионела прекрасно устраивало. Ему гораздо больше нравилось коротать долгие летние вечера, упражняясь и оттачивая свои крикетные удары, нежели потеть в духоте библиотеки, битком забитой сотнями изнывающих непоседливых мальчишек, одолевавших премудрости латинских склонений.

Мать Лионела даже и не пыталась установить хотя бы видимость взаимопонимания со своим красивым, но не очень разговорчивым сыном. Ей казалось это весьма затруднительным. Она привыкла повелевать, и даже когда отдавала ему распоряжения, замечала в его глазах некое легкое подобие забавы и немного дерзкий тон в голосе при ответе. Разве она могла знать, какое плохое мнение Лионел составил себе о женщинах, начиная с няни, которая под белоснежной накрахмаленной формой скрывала сладострастную душу.

Няня здорово выпивала, и в один незабвенный денек так напилась, что Лионелу пришлось вытаскивать ее из камина в детской. Она, как обычно, будучи в сильном подпитии, наклонилась, чтобы пошевелить кочергой огонь, потеряла равновесие и угодила прямо в камин. Маленький Лионел, поднатужившись и оттолкнувшись изо всех сил, с помощью самой ворчащей няньки вытянул ее из камина живой и невредимой. Она ничего себе сильно не повредила, только слегка опалила волосы на лбу, из-за чего ей пришлось несколько недель носить свою головную вуальку низко опущенной на лицо, пока волосы снова не отросли. Лионел и словом никому не обмолвился об этом неприятном инциденте, потому что никогда не был ябедой и, кроме этого, няня и ее маленький подопечный хранили общую интимную тайну.

С того самого момента, как няня вошла в детскую, а Лионелу в ту пору было всего несколько дней от роду, она убаюкивала его тем, что качая в колыбели слегка потягивала ему крайнюю плоть. Когда он немного повзрослел, их время перед сном стало еще приятнее: она ложилась рядом с ним в кровать и ласкала губами его растущий пенис. Лионел с младых ногтей познал прелести сексуального наслаждения. Ему доставляло огромное удовольствие внимательно наблюдать за тем, как няня одевалась и раздевалась, в особенности, когда она, явившись чуть-чуть навеселе, срывала свою одежду и требовала, чтобы он восторгался ее телом. А тело ее в самом деле было полногрудым и восхитительным. Лионела пленил цвет волос на теле: они были такими же огненно-рыжими, как и на голове. Чем старше становился Лионел, тем он становился смелее.

Он стал просить няню раздвигать ноги так, чтобы ему было удобнее заглядывать в загадочный гротик, покрытый густыми зарослями волос. Если няня была в хорошем настроении и потакала его прихотям, то она послушно раздвигала ноги, и он мог любоваться, а иногда набираться смелости и засовывать пальцы между алыми лепестками дальше, в глубину влажного туннеля. Им не понадобилось много времени, чтобы научиться доставлять друг другу ни с чем не сравнимое удовольствие, а для мальчика, лишенного родительской ласки, это стало источником великого эмоционального комфорта и радости. Ее запах, который был отличительной особенностью большинства рыжеволосых женщин, впоследствии заставлял его отыскивать женщин такого же типа во множестве публичных домов, завсегдатаем которых он стал позже.

Его женитьба на Дженнифер вряд ли могла что-то изменить в его отношении к женщинам. Как и для многих мужчин его времени, для него совершенно приемлемым было иметь проституток в публичных домах, а дома – жену, к которой он относился с глубочайшим почтением и, так называемой, «романтической» любовью. Лионел действительно любил Дженнифер и воспринимал ее весьма сложно: что-то – от ребенка, что-то – от святой, а что-то – дар обладания свыше. Все, чем владела она, принадлежало и ему: ее приданое, тело и, кроме того, девственность. К счастью для Дженнифер, Лионел оказался отличным любовником. Многому научившись от проституток, он прекрасно знал, как быть нежным и добрым. Он хранил ей верность до тех пор, пока она не забеременела. Как только ее живот стал расти, Лионел вернулся к своим любимым забавам в борделе, где у него была почти постоянная связь с проституткой по имени Регина, которая выглядела точь-в-точь как его прежняя няня. Иногда Лионел лежал, положив голову на бедра Регины, и вдыхал похожий, но не такой отчетливый, как прежде, запах своего детства, и на него накатывалась волна безотчетной грусти. Он замирал и ждал, пока это чувство пройдет. Регине подобные моменты были хорошо знакомы в поведении многих мужчин, поэтому она лежала без движения и ласкала голову Лионела до тех пор, пока, он не поднимет лицо и не посмотрит на нее.

Когда Дженнифер умерла вскоре после рождения дочери, Лионел чуть не обезумел от горя. Он невольно чувствовал себя в ответе за смерть столь хрупкого и беззащитного существа. Обе семьи собрались на похороны Дженнифер, которая обрела вечный приют среди клумб белоснежных лилий. Перед тем, как закрыли гроб, Лионел смотрел на ее прекрасное лицо, застывшее в обрамлении светлых волос, на маленькие, сложенные на груди, руки, с обручальным кольцом на пальце, тускло мерцавшем золотом в пламени свечей. Тогда он поклялся ей, что никогда не женится вновь, потому что ничто, даже смерть, не в силах разлучить их.

В течение всех безумных дней перед смертью жены, умирая от горя, Лионел отказывался видеть ребенка. Через несколько минут после рождения ему показывали безобразный, кричащий, багрового цвета комочек, который больше был похож на детеныша свиноматки, нежели на человеческое существо. Он произнес несколько подобающих случаю фраз акушерке и вышел. Будущее новорожденной стало предметом обсуждения обоих семейств, пришедших к выводу, что девочку заберет сестра Дженнифер, у которой уже было двое своих детей, как вдруг в комнату вошла нанятая присматривать за ребенком няня и робко сказала Лионелу:

– Извините, сэр, плохие новости: моя крошка больна, и я должна пойти присмотреть за ней. Простите меня за то, что оставляю вас в столь трудную минуту. – Младенца она держала на руках. Взглянув на нее, тихо, ни к кому не обращаясь, добавила:

– Бедняжка, нет у тебя мамочки, малышка. Лионел невольно взглянул на ребенка. Младенец повернул головку и пытался сосредоточить взгляд на склонившемся к нему громадном великане. Отец пристально всмотрелся в лицо, и, к неожиданной радости, вдруг вместо лилового, сморщенного, оравшего предмета, который он видел прежде, поймал себя на мысли, что видит перед собой точную уменьшенную копию самого себя. Он взял крошечный, перевязанный лентой, сверток у няни и неловко прижал ребенка к себе. Малышка внимательно смотрела на него, а затем уцепилась своими крошечными пальчиками за его огромную руку.

Няня нетерпеливо переминалась на месте, а собравшиеся члены семьи проявляли своенравную настойчивость. В конце концов Лионел поднял голову и, окинув взором присутствующих, произнес:

– Она останется со мной.

Последовал гул протеста. Сестра Дженнифер, Элизабет, в душе очень обрадовалась, но внешне выразила общее мнение всей семьи, сказав:

– Взрослому мужчине воспитывать дочь одному совершенно никуда не годится, если он не намерен жениться еще раз.

– Я никогда не женюсь вторично. Я дал обет Дженнифер. Однако теперь у меня на руках наша дочь… – На мгновение голос его прервался, затем он продолжил: – Я назову ее Беатрис.

Этим он положил конец продолжению дискуссии. Вызвали кухарку и предложили ей взять на себя заботу о ребенке, пока не подыщут подходящую няню. А нынешняя няня поспешила присматривать за кем-то из своих домочадцев. Приехавшие члены семейства расселись по своим машинам и отправились восвояси. Простой люд в округе принялся сплетничать, обсуждая поступок Лионела. Все женщины единодушно осудили его, в особенности, после того, как услышали, что Лионел под тем или иным предлогом через несколько недель выставлял всех приходивших наниматься на работу нянюшек, а малышка, по сути, росла и воспитывалась на кухне, где, как говорили, стояла ее колыбель.

Вряд ли они могли знать о том, что Лионел просто люто ненавидел, когда кто-нибудь прикасался к его Беатрис, поэтому в любой няньке видел исходившую угрозу покушения на его собственность. А кухарка едва ли могла составить ему в этом конкуренцию, поскольку сама вырастила девять детей и сейчас имела целую ватагу внучат. Поэтому ей не было абсолютно никакого смысла завладевать его сокровищем – она и в самом деле обращалась с малышкой, как с обыкновенным котенком, лежавшим в корзинке возле плиты.

Из своей колыбели Беатрис внимательно разглядывала огромные медные кастрюли и сковородки, свисавшие со стропил. Ее первые цветовые ощущения исходили от огня в очаге, отражавшемся во множестве кухонных предметов и в потрескавшихся оконных стеклах, когда поднимавшаяся от реки Ярт дымка осторожно и нежно проникала снаружи в дом. Как только девочка обучилась ползать, ее стали привязывать за талию на длинную веревку, достаточную, чтобы дотягиваться до новых предметов, но не дававшую ей возможности доставать до камина.

В те Викторианские дни кухня изобиловала множеством предметов, которые могли развлечь маленького ребенка. Она чесала зубки о деревянную шумовку, неуверенно вставала на ножки, крепко ухватившись за край большого деревенского стула.

Каждый день после ланча приходил Лионел и забирал ее гулять. Ему никогда и в голову не приходило, что для этого можно пользоваться коляской. Когда девочка была совсем еще крошкой, он держал колыбельку в руках, а когда Беатрис повзрослела, сажал ее на плечи. Вот таким образом они гуляли, отмеривая целые мили вверх и вниз по холмам Девона. Вид у этой пары был довольно странным: исполин-мужчина с крошечной ношей.

Завидев их, люди останавливались и смотрели им вслед, потому что он так откровенно разговаривал со своей дочуркой. Он делился с ней буквально всем. После ужина, когда все со стола убиралось, он просил принести ему бутылку виски и отправлял кухарку за дочерью. Затем он устраивался поудобнее в своем кабинете, и, развязав одеяльце, клал ее к себе на колени. Так они общались примерно с час.

– Блейз проиграл на скачках, – говорил он. – Форель идет вверх по реке. Старика Джека пора перевести из сада, потому что его замучил артрит, а я обещал Джеку домик до конца жизни и пенсион. – Она в знак согласия махала ручками и ножками и, пуская пузыри, радостно улыбалась.

Слуги считали это глупым занятием, но те, у кого есть деньги, могут позволить себе странные причуды.

Так проходил час или больше, в зависимости от количества новостей, которыми Лионел мог поделиться с дочерью, потом он снова заворачивал малышку и относил в маленькую комнату, расположенную рядом с кухаркиной. Он совершенно спокойно мог заменить девочке пеленку, если в этом возникала необходимость. Этот факт тоже вызывал в доме скандал. На самом деле Лионел проводил с малышкой столько времени не только потому, что так сильно любил ее, но и просто потому, что абсолютно не с кем было поговорить в доме, и он чувствовал себя довольно одиноко. Конечно же, у него по-прежнему оставалась Регина. После удара, связанного со смертью Дженнифер, понадобилось много месяцев, прежде чем он почувствовал желание близости с женщиной. Постепенно к нему вернулись все нормальные человеческие инстинкты, и неодолимое сексуальное влечение стало источником его нетерпеливого раздражения. Он вновь вернулся к Регине, которая была ласковой и радушной, как прежде. После любовных утех он лежал в ее объятиях и горько плакал, возможно, это случилось с ним впервые: никогда раньше он ни единому человеческому существу не показывал своих слез. Он оплакивал себя, покойную жену и свою маленькую дочь. Регина молча держала его в объятиях. Именно тогда он решился сделать ее своей возлюбленной. Но никому и никогда не суждено было узнать о его второй семье.

Глава 7

К этому моменту Регине исполнилось двадцать три. Проституткой она стала еще с тринадцати лет. Как и у многих молодых девушек из рабочей среды, ее выбор был весьма ограничен. Она родилась в большой семье из Ханитона. Отец отличался жестокостью характера, пил до беспамятства и нещадно бил жену и детей, когда ему удавалось схватить кого-нибудь из них. Как только каждая из девочек достигала половой зрелости, он считал своим долгом «оседлать и накинуть уздечку» на ребенка. Этот ритуал обуздания уже пережили две старшие сестренки Регины, и она надолго запомнила крики и мольбы, доносившиеся из-за двери. Она твердо решила уйти из дома, пока не наступил ее черед. Мать помогла ей собрать узелок и шепнула: – Ступай, пока спит.

Регина отправилась искать свое счастье в большой город Эксетер. Ей никогда прежде не доводилось побывать там, но она была смышленой девочкой, которая нутром чувствовала, что в городе ее ждет лучшая участь, нежели жалкое существование, влачимое ее матерью здесь. Когда стало очевидно, что отец намеревается и ее изнасиловать, она приготовилась навсегда покинуть свой дом.

Четверг в Эксетере был базарным днем, поэтому недостатка в транспортных средствах в эту сторону из Ханитона не было. Денег она скопила совсем немного, но их оказалось вполне достаточно, чтобы провести ночь в дешевых номерах в надежде, что на следующий день ей удастся найти хоть какую-нибудь работу. Однако все складывалось не так-то просто. Работу найти было трудно, даже в таком крупном и богатом городе, как Эксетер. Ее стертые ноги, не привыкшие к городским мостовым, болели, и она села передохнуть, когда к ней подсела болтливая девушка, чуть постарше ее самой.

То, что эта девушка оказалась проституткой, нисколько не удивило Регину. Даже в ее родной деревне существовали женщины с дурной репутацией, с которыми остальные матроны даже не говорили. Действительно, Регина отметила для себя, насколько моложе и лучше они выглядели, в сравнении с добродетельными замужними женщинами, изможденными рождением детей и тяжелой домашней работой. После того как Каролина представилась, она пояснила, что не является любительницей, работающей на улице, а имеет отношение к более солидному заведению, куда Регина решила обязательно заглянуть. Вдвоем они направились к дому, стоявшему в центре элегантной площади, и Каролина представила ее мадам.

У мадам был наметанный глаз в отношении девочек. Именно благодаря этому таланту она стала такой богатой и преуспевающей. Она очень доступно и просто объяснила, что, если Регина решит для себя заняться этой профессией («… Учти, – подчеркнула она, – эта профессия является одной из самых старинных и почетных…»).

– Я хочу, чтобы ты относилась ко мне, как к своей матери, – сказала мадам.

И Регина едва сдержала улыбку, вспомнив сморщенную, беззубую фигуру своей матери и сопоставив ее с дородной, величественной, богато одетой женщиной, сидевшей напротив нее.

– Прежде всего, – продолжила мадам, – я должна посмотреть на тебя без одежды. Ты собираешься продавать свое тело.

Достаточно странным показалось то, что Регина не почувствовала ни капли смущения. Женщина рассматривала ее очень тщательно, словно выбирала породистую лошадь. Поэтому Регина сняла свое черное платье и нижнюю юбку, затем нервно сорвала свой свободный корсаж и толстые шерстяные панталоны.

– Медленно поворачивайся, – сказала мадам. Регине повезло, так как она имела ярко-рыжие волосы и белый цвет лица, поэтому казалась прекрасным дополнением девочек публичного дома.

Фигура у нее, как и у любой деревенской девушки, была сильной, но бедра не отличались особой широтой, зато грудь, несколько больше обычной, выглядела высокой и упругой. Соски имели необыкновенный клубничный оттенок. Насколько мадам могла оценить ее с первого взгляда, девушка казалась чистой и без вшей. Несомненно, понадобится какое-то время, чтобы обучить ее приятным манерам, как нужно вести себя в обществе и за столом. Тем не менее, она выглядела довольно смышленой, и ей самой хотелось в жизни чего-то достичь.

– Подходишь, – наконец сказала мадам.

У Регины невольно вырвался вздох облегчения. От смущения, пока она стояла обнаженной, ей помогло избавиться то, что она пристально изучала изумительную обстановку гостиной комнаты. Больше всего она была потрясена огромной центральной люстрой на сто свечей. Она ничего богаче и прекраснее в жизни не видела. Вся комната была отделана темно-малиновыми с красным обоями. Китайской ручной работы ковер был темно-синего цвета, мягкий и толстый. Вся мебель была витиеватой, с украшениями из золоченой бронзы, а стулья – обиты парчой. Регине комната показалась раем. Ничего здесь совершенно не походило на стиль публичного дома. Ночью она спала в чистой мягкой кровати и, закрывая глаза, пообещала себе, что, раз уж судьбе угодно сделать из нее проститутку, то, ей Богу, она станет лучшей в этом доме.

Много времени для этого ей не потребовалось. Она была способной ученицей. Большинство девушек относились к ней по-дружески и горели желанием помочь. Мадам нарадоваться не могла своей новой подопечной и пообещала, что очень скоро ей разрешат встретить первого клиента. Обычно на обучение девушки для обслуживания клиентуры этого публичного дома уходило три месяца. Дела в нем шли хорошо, к столу подавали дорогие изысканные вина, поэтому его услугами пользовались весьма влиятельные и богатые мужчины города и окрестностей. Обычным завсегдатаем был местный судья, частенько заглядывал и начальник полиции, большой любитель кларета и женщин, поэтому у мадам не было никогда особых проблем с соблюдением закона. В целом, складывалось впечатление утопающей в роскоши и довольстве благополучной семьи, кроме девичьих задушевных бесед.

Мадам не допускала в своем доме никаких извращенных развлечений. По-своему, она очень хорошо относилась к девочкам, и те, в свою очередь, платили ей тем же. Если она замечала синяки на ком-то из девочек, то вежливо обращалась к мужчине, уличенному в столь недостойном поведении, с просьбой тотчас же уйти и никогда больше снова не приходить. Кроме того, особую щепетильность мадам проявляла в вопросах, касавшихся соблюдения гигиены половой жизни. В то время, когда контрацептивами пользовались крайне редко, она заставляла девочек спринцеваться уксусом после сношения, свято веря в то, что это наиболее надежное профилактическое средство во всех отношениях. Каждая девушка тщательно соблюдала эту меру предосторожности, поскольку подхватить какую-нибудь инфекцию означало перерыв в работе, а если ты умудришься заразиться сифилисом, значит придется распрощаться с работой в публичном доме навсегда, так как это заболевание неизлечимо. Так или иначе, но случаи заболевания встречались крайне редко, благодаря стараниям доктора, который осматривал девушек каждую неделю, и постоянной клиентуре, которая относилась к борделю как к своему второму дому.

Первый сексуальный опыт Регины был не настолько ужасным, как она себе это представляла, особенно в сравнении со своим пьяным отцом, от которого разило алкоголем. Итак, когда мадам накануне предупредила о том, что на следующий день Регине предстояло принять своего первого клиента в 12-й комнате (она была закреплена за ней постоянно), девушка разволновалась. Ей очень нравилось слушать рассказы других девушек, но всегда лучше самой все испытать, чем просто слушать. Каролина, оставшаяся ее лучшей подругой, надавала ей массу полезных советов. Поскольку Регина была пока девственницей, то ей полагалась дополнительная сумма за это, и, если мадам останется довольна отзывом своего клиента, Регина получит, кроме обычной платы, еще и золотую монету. Мысль о таком богатстве вскружила ей голову. Она решила отослать все деньги матери, а затем отправилась осматривать комнату.

У мадам работали двенадцать девушек, и комнат, соответственно, тоже было двенадцать. Каждая комната была пышно обставлена и имела небольшое, примыкавшее к ней, помещение с каминной решеткой и большим кувшином всегда подогретой воды для мытья. Поскольку Регина была девственницей, первое время ей обязательно будет больно, поэтому мадам предусмотрела небольшое ведерко со льдом, чтобы снять опухоль. В этом заключалась не только забота, но и здравый смысл деловой женщины, потому что ей нравилось, когда девушки работали хотя бы по три часа за ночь. Каждый клиент платил за час, а так как никто не скупился, то девочки должны были хорошо работать за эти деньги.

Каролина, проработавшая здесь уже два года, сказала, что в этом нет ничего особенного: пройдет время, и она тоже будет относится ко всему совершенно спокойно. Каролине часто становилось скучно с клиентом, и тогда она начинала про себя считать овец или решать примеры. Иногда, но довольно редко, ей было даже приятно с кем-то из клиентов. В целом работа казалась однообразной и будничной, поэтому Каролина мечтала о возлюбленном, который явится в один прекрасный день и заберет ее отсюда, чтобы сделать своей женой. Регина недоверчиво посмотрела на Каролину.

– Но разве мы кому-нибудь годимся в жены? – сказала она. – Мы же шлюхи, а на шлюхах никто не женится.

Но Каролина в ответ ей только улыбнулась и уткнулась в чтение дешевого бульварного романа про любовь, который она открывала время от времени.

Сам момент половой близости совсем не показался Регине настолько ужасным и отвратительным, как его описывали другие девушки. Мужчина, так дорого заплативший за ее девственность, оказался отнюдь не в ее вкусе. Он был не очень крупным, поэтому акт не причинил ей той боли, которую она ожидала. Регина не чувствовала особого отвращения к мычанью и стонам наслаждения, которые мужчина испытывал, входя в нее. Гораздо больше она обеспокоилась, будет ли видно достаточное количество крови, чтобы успокоить клиента в том, что он не зря отдал такие большие деньги. Волнение ее улеглось, когда на простыне под собой она увидела алое пятно, и мужчина торопливо промокнул его своим носовым платком.

– Зачем вы это сделали? – спросила Регина.

– Существует поверье, что первая кровь непорочной девственницы защищает мужчину от импотенции и прибавляет здоровья, – последовал ответ, и мужчина, одевшись, поспешил уйти.

Регина искупалась в горячей воде, осторожно приложила лед к гениталиям. «Могло бы оказаться гораздо хуже», – подумала она и вышла доложить мадам, которая была очень довольна и в самом деле дала Регине золотую монету.

В тот вечер, после ухода мужчин, девушки собрались в гостиной. Все двенадцать жили в чердачных помещениях старого дома, где раньше размещалась прислуга. Комнаты были удобными, уютными, хорошо обставленными и обогревались небольшими камельками на угле, каждый день растапливаемыми горничными. Гостиная оставалась единственным просторным помещением на чердаке, где девушки могли собраться все вместе поболтать и посплетничать о своих клиентах, мадам и, кроме того, о приятелях. Мадам была очень строгой, и ни одна из девушек не имела возможности встречаться со своими клиентами вне дома, а если она все-таки отваживалась на подобный поступок, то ее ждало мгновенное увольнение.

Тем не менее, несмотря на запреты, многие девушки имели своих ухажеров и встречались с ними в выходные дни. Главным образом, среди их кавалеров были обыкновенные городские парни, которые не ведали, что ухаживали за проститутками. Действительно, девушки, как правило, выходили замуж из так называемого «Большого Дома», умудряясь оставлять в полном неведении своего жениха и его семью о том, чем они занимались до свадьбы.

Итак, девушки проводили свои обычные вечерние посиделки, обсуждая любовные похождения или завсегдатаев публичного дома.

В общем девушки относились к своим клиентам как к маленьким мальчикам, нуждавшимся в некой смеси материнской заботы и сексуального разнообразия, неведомого для их респектабельных жен. Существовало столько разных способов одурачить перевозбудившегося мужчину, просто пользуясь влажными пальцами, прикрытыми каскадом длинных волос. Часто обсуждались разные техники, как довести до оргазма очень нерасторопных и медлительных клиентов. Проявляли обычное единодушие в том, что больше всего неприятностей причиняли мужчины с большими пенисами, бесконечно гордившиеся своим инструментом и стремившиеся использовать его в качестве тарана, вызывая тем самым боль и неприятные ощущения. Те, кто достигал оргазма очень медленно и долго, считались скучными занудами. У всех девушек имелись свои любимчики, которые всегда хранили им верность, предпочитая заниматься любовью только с ними. Случалось, что мужчина требовал замены, тогда нынешняя и предыдущая избранницы садились рядышком, довольно дружелюбно обмениваясь замечаниями в адрес клиента.

Во всех отношениях дом был целиком женской вотчиной. Единственным жителем мужского пола являлся Том, который следил за дверью и принимал шляпы у посетителей. Он обладал огромной фигурой, черной кожей и дьявольской внешностью. Говорили, он был сыном раба, который каким-то образом попал в Бристоль. Его подобрала мадам, когда ему едва исполнилось двадцать лет, и с тех пор он верой и правдой служит у нее. Он знал обо всем, что происходило внизу, о чем в последнее время сплетничали, и докладывал мадам информацию от и до. Люди иногда интересовались, что же их так связывает, уж не состоят ли они в тайных близких отношениях, однако это предположение оставалось ошибочным. Том смотрел на Мадам взором телохранителя, а она чувствовала себя легко и свободно рядом с его сильным телом. Сама мадам влюблялась всего один единственный раз, но ее избранник умер незадолго до свадьбы. Будучи сильной и властной женщиной, мадам прекрасно понимала, что вряд ли ей удастся найти кого-нибудь, кто смог бы на пепелище разжечь пламя той первой страстной любви, поэтому предпочла остаться одна в женском доме.

Когда Лионел в первый раз затеял разговор с Региной о том, что они могли бы вместе жить, она обрадовалась, как ребенок.

– Неужели это возможно? – спросила она, бросившись в его объятия, – только ты и я в целом доме?

Лионел чувствовал глубокую признательность за такую искреннюю порывистость, проявленную маленьким, жаждущим жизни существом, крепко сжимавшим его сейчас в объятиях; был бесконечно благодарен женщине, так непосредственно отвечавшей на самые простые его желания.

– Ты понимаешь, что никогда и никому не сможешь рассказать, кто я такой и в каких мы с тобой отношениях, что это навсегда будет оставаться тайной?

– Я обещаю! Обещаю! – воскликнула Регина. Прошло еще несколько лет, прежде чем Регина испытала настоящее чувство любви и привязанности к Лионелу, хотя она была увлечена им, находила весьма интересным человеком, который и к ней не оставался равнодушным. Когда Лионел сделал Регине предложение, ее все еще неотступно преследовала мысль о том, что вполне возможно может потерять свое место в «Большом Доме» или из-за плохого здоровья, или подцепив сифилис. Мрачный образ жизни в Хонитоне часто являлся ей в кошмарных снах. Лионел предложил ей возможность шагнуть вверх, обрести большую безопасность, тем более, что он сулил ей полную обеспеченность до конца дней. История и в самом деле продолжала оставаться их тайной вплоть до дня его смерти, когда его завещание прочли в присутствии тети Беа и Эмили. В этот момент тетя Беа была совершенно выбита из своей колеи, что случилось с ней впервые в жизни. Она закричала и зарыдала, как женщина, которую предали. Таковой она и была на самом деле.

Сейчас у Лионела появилось масса дел. Он встретился с мадам и объяснил ей свои желания. Ему пришлось выложить кругленькую сумму за то, чтобы она отпустила Регину из «Большого Дома», после чего мадам дала свое благословение, и девушка ушла с миром. В Девоне они отыскали небольшой домик в нескольких милях от заброшенной деревушки с названием Аплайм, что была в паре часов езды от Эксминстера, но все-таки далеко, чтобы избежать лишних сплетен. К домику вела узенькая тропка, а от любопытных глаз его отделяла стена деревьев. Регину тотчас же очаровал весь пейзаж. Лионел завел собаку, охранявшую дом в его отсутствие, и маленькую пони для хозяйственных нужд. Он позволил Регине обустроить все по-своему и не скупился на покупки: ему нравилось ее непосредственная радость, с какой она принялась за дело, создавая свое жилище по образцу и подобию «Большого Дома». Ей удалось вскоре выбраться на запряженном пони в Лайм Регис, где она отыскала небольшие люстры, красные обои с крупными цветами и подделку под мебель с бронзовыми украшениями.

– Не всякий мужчина может себе позволить иметь собственный дом с блудницами, – шутил Лионел, когда увидел, как все обустроено в доме.

– Тебе никогда не придется пожалеть об этом, – воскликнула она, целуя обе его руки, и, действительно, именно так оно и случилось.

* * *

А его Беатрис тем временем расцветала и хорошела. Она росла как сорная трава, которая заполонила берега реки, протекавшей мимо дома. Чем старше она становилась, тем больше дичала. Днем она скакала верхом вместе с отцом, а по вечерам удила рыбу. Когда и это ей наскучивало, шла купаться в глубоких темных прудах. Как-то раз жарким летним днем она нырнула в особенно глубокий, поросший камышами пруд, и когда поднялась на поверхность, то сквозь зеленоватую, застилавшую глаза, пелену воды увидела огромную рыбину, серебристой дугой взметнувшуюся над поверхностью, чтобы только оказаться рядом с ней, а затем исчезнуть в неведомой глубине.

В тот вечер она была переполнена впечатлениями увиденного днем. И за ужином без умолку рассказывала отцу, что решила стать лесником. Кухарка, которая случайно обслуживала их за столом в этот день, поскольку у дворецкого был выходной, громко и неодобрительно фыркнула. Лионел сначала нашел эту мысль весьма забавной, но, чуть поразмыслив, вдруг сделал неожиданный вывод, что его Беатрис не только не имела особых притязаний, но совершенно не умела вести себя просто по-женски. В то время ей исполнилось одиннадцать лет, и она была тощей, как палка, предпочитала носить брюки, которые выпросила у сына садовника. Она была живой и умненькой, частично оттого, что у отца имелась обширная библиотека, где она проводила вечера, запоем читая все подряд. Кроме того, будучи его бессменным спутником, она многое переняла у него. Однако теперь он вдруг понял, что пришла пора позаботиться о каком-то положительном влиянии цивилизации на нее.

Он посоветовался с некоторыми членами семейства, и Элизабет, жена его брата, сказала, что Академия для девочек именно то, что нужно для Беатрис.

– Девочка растет дикаркой, – прибавила она, скривив губы.

Лионел души не чаял как раз в такой дочери, поэтому все ее повадки целиком и полностью можно считать заслугой отцовского воспитания. Он научил ее ездить верхом в мужском седле, а не в женском; научил так метко играть в крикет, как никто в округе больше не умел. Она умела выслеживать и стрелять по фазанам так же хорошо, как любой пацан ее возраста. Она могла делать все, кроме как чинно сидеть и вести светскую беседу. А о ее приемах в драках с местными ребятами ходили легенды.

Лионел посоветовался с Региной, которая, ни разу не встретившись с ребенком, но прекрасно зная отца, сочла, что девочка очень ему под стать и не высидит десяти минут в Академии для барышень, поэтому, возможно, лучшим решением проблемы была бы опытная гувернантка. Лионел имел прочные любовные отношения с Региной, поэтому перестал проявлять ярые собственнические инстинкты в отношении к своей дочери, тем более что ситуация сейчас складывалась совершенно иная.

Волей случая Лионел отыскал для Беатрис наставницу, которая определила ребенка как сложную задачу. Элен внешне не проявляла ни чрезмерной агрессивности, ни особой сердечности. Последнее качество, пожалуй, было ее недостатком, поскольку Беатрис крайне нуждалась в чьей-то любви, кроме страстной привязанности к отцу. Но Элен с большим тактом помогла Беатрис преодолеть все премудрости хороших манер, научив ее искусству непринужденной беседы. Элен, как многие женщины той эпохи, происходила из бедного порядочного семейства. Обделенной внешней привлекательностью и приданым девушке ничего другого не оставалось, как стать учительницей или гувернанткой. Элен согласилась без лишних уговоров и переехала в дом Лионела. Тот обрадовался, что гувернантка оставалась там по вечерам, потому что у Лионела уже было заведено оставлять Беатрис одну на попечение кухарки, пока сам он отправлялся на свидание с Региной. Возвращался он всегда на рассвете. За все время, пока Беатрис была с ним, он ни разу не провел с Региной ночь целиком. Любовница никогда не жаловалась. Их договор всегда оставался в силе: всю жизнь дочь была превыше всего на свете.

Тогда же совершенно случайно Регина забеременела, когда ей уже было тридцать четыре. Она умоляла Лионела разрешить оставить ребенка: ей так нужно было иметь кого-то, кто принадлежал бы только ей. До сих пор она честно исполняла свое обещание о сохранении их отношений в глубочайшей тайне и жила в полной изоляции от внешнего мира. Лионел знал, что аборты трудны и опасны, а Регина была слишком ему дорога, чтобы позволить себе рисковать и ставить ее жизнь на карту.

Несмотря на то, что он не испытывал особой радости от появления на свет незаконнорожденного создания, Лионел все-таки согласился и позволил Регине сохранить ребенка, и у него просто камень с души свалился, когда новорожденное дитя оказалось девочкой. Если бы на свет появился мальчик, ему бы пришлось всерьез задуматься над юридическим оформлением их отношений с Региной. Поскольку он не мог допустить, чтобы его сын мог остаться в жизни незаконнорожденным. С девочками дело обстоит совершенно иначе: все они, в конце концов, выходят замуж.

Регина нарекла девочку Каролиной в честь своей подруги из «Большого Дома». Малышка всегда называла навещавшего их мужчину дядей Лионелом. К тому времени, как она стала достаточно взрослой, чтобы понять истину тайного союза ее матери и дяди, местное общество уже изгнало Каролину из своих рядов и жестоко осудило мать девочки за отшельнический образ жизни. Судьба Каролине выпала трудная и жестокая.

Глава 8

Когда Беатрис и Эмили увидели друг друга, обеим было уже под сорок, и они давно уже вышли из того возраста, когда женщины мечтают о женихах. Для Эмили ее положение старой девы служило источником грусти, потому что она обладала добрым и увлекающимся характером. Для Беа, как она теперь себя называла, это было вовсе не потерей, из-за которой надо страдать. Она никогда ничего привлекательного в мужчинах не находила, поскольку еще ни разу не встречала такого, который стоил хотя бы мизинца ее отца. Каждый второй казался сопливым юнцом и занудой в сравнении с ее кумиром.

Однако отношения дочери с отцом не всегда оставались ясными и безоблачными. Оба отличались незаурядным умом и завидным упрямством. Они могли спорить до бесконечности и поднимать дым коромыслом из-за пустяка, на что слуги только качали головой и разводили руками, прекрасно понимая, что через несколько часов причина спора будет напрочь забыта. Беа всегда сопровождала отца в его исторических изыскательских экспедициях.

Визит в Чармаут остался бы незначительным эпизодом в их жизни, если бы не чаепитие в доме викария.

Беатрис тотчас же уловила бьющую через край страстность натуры Эмили. В этой взрослой женщине она почувствовала и мать, и дитя одновременно. Вся нежность и сердечность, которой так долго не хватало Беатрис в жизни, хлынула на нее с противоположной стороны столика чистым и свежим потоком, как только Эмили подала чай. Эмили, в свою очередь, почувствовала в гостье целеустремленную женщину. Она была из тех, кто пробивает себе дорогу в жизни никого и ничего не боясь. Уверенная и решительная, Беатрис совсем не была похожа на окружавших Эмили людей духовного сословия. Эмили посмотрела на сидевшую за столом напротив нее широкоплечую женщину с плоской мальчишечьей грудью и длинными мускулистыми руками. «Она так похожа на мужчину», – подумалось Эмили. Но затем внимание привлек чувственный рот и бездонные омуты выразительных глаз. «Нет, вовсе не похожа», – решила Эмили, вспомнив испорченных, вносивших в ее жизнь смуту, патриархальных мужчин, когда силой ее заставляли обслуживать их, поскольку в доме она была незамужней дочерью.

Беатрис и Лионел провели в Чармауте несколько дней, остановившись в местной гостинице. Лионел просто влюбился в бескрайние белые берега, где ему очень понравилось колесить вдоль морского побережья на автомобиле. К машинам он склонен был относиться так же, как к лошадям, и держал при доме полный парк всевозможных новеньких автомобилей, пополняя свою коллекцию с той же быстротой, о какой изобретались новые модели. Беа стала первой в округе женщиной, севшей за руль, и именно она предложила Эмили приятно провести время и покататься на «Ягуаре СС-100», отчего та пришла в дикий восторг. Лионел с головой ушел в работу, ему нужно было подробно расспросить церковного пономаря, который много помнил из истории прихода. Обрадовавшись тому, что они на целый день уедут из дому, так как Беа имела привычку проявлять свой крутой характер, двое мужчин, оба уже в преклонном возрасте, погружались в воспоминания о первой мировой войне.

Стоял чудесный летний денек. По синему небу плыли большие белые облака, кустарники яркой сочной изгородью обрамляли поля колосившейся пшеницы. Это была замечательная пора перед наступлением уборочной страды, когда вся земля цветет пышной зрелой красотой. Скоро крестьяне выйдут на поля убирать урожай, а зайцы врассыпную бросятся спасаться от их острых косилок. А пока все вокруг дышало миром и спокойным сытым довольством. Беа с ветерком везла Эмили по затейливым изгибам дороги в Винтерборн Аббас, где она договорилась посмотреть гнедую лошадь.

Обе нервничали, как только сели в машину. У Эмили конечно же был веский повод для легкого волнения, так как Беа выписывала лихие виражи на поворотах, однако на ланч к скотоводу они прибыли вовремя. За столом Беа говорила без умолку. Разговор касался того, как правильно породистому жеребцу покрывать племенную кобылу. Беа оказалась дотошным знатоком наилучшего метода: как правильно придерживать кобылу, чтобы жеребец не причинил ей вреда. Из женщин за столом были только они вдвоем, а сидевшие, кроме них, еще четверо мужчин обращались к Беа, как к себе равной. Эмили от смущения гоняла по тарелке кусок своего мясного пирога, тогда как Беа с горящим взором, без всякого стеснения размахивала сильными руками, описывая форму головы или направление волос за лошадиным копытом. Расстроенная Эмили не могла не отдать должного компетентности своей новой подруги, которая произвела на нее столь сильное впечатление. После ланча Беа была приглашена посмотреть, как новый жеребец покроет очень дорогую кобылу. Повернувшись к Эмили, скотовод сказал:

– Мне кажется, это зрелище не для вас. Если хотите, можете взглянуть, как пасутся жеребята. Здесь недалеко: всего минут десять ходьбы. Беа отправилась с мужчинами, а Эмили послушно и задумчиво поплелась в другую сторону. Но пастбище с жеребятами оказалось совсем недалеко, поэтому ей были слышны настойчивые окрики мужчин и раздавшееся ржание жеребца.

На обратном пути домой Беа была необыкновенно счастлива. Она решила купить гнедую лошадь, потому что у этой кобылы был мощный круп и прекрасная голова. Через какое-то время у нее родится красивый жеребенок. Среди мужчин Беа чувствовала себя как рыба в воде, совсем не так, как Эмили, которая столько времени провела, обслуживая их, ничего не получая взамен, кроме ожидания еще более изощренных услуг с ее стороны. Беа получила с воспитанием все права и естественное чувство мужского превосходства в этом мире. Эмили казалась ей слишком уязвимой, и порой она слегка посмеивалась над ее робким подходом к жизни.

Эмили сидела в машине, глядя на проплывавшие мимо за окном пейзажи, и думала о своем. Это был один из самых счастливых дней ее жизни. Вот она сидит возле этой могущественной женщины, которая сделала ее жизнь безопасной, и Эмили впервые почувствовала себя личностью, а не каким-то второстепенным придатком рода человеческого. Когда Беа высадила ее возле дома викария, Эмили взглянула на спутницу и, покраснев, робко произнесла:

– Спасибо, Беа, мне, в самом деле, очень понравилось.

Беа резковато ответила:

– Мне – тоже. Надо еще как-нибудь выбраться.

Из-за полученного мужского воспитания Беа казалось очень затруднительным проявлять свои чувства, но она была до глубины души тронута искренней непосредственностью, проявленной этой робкой женщиной в ее присутствии.

Они подружились и несколько последующих лет проводили в обществе друг друга довольно часто. Эмили не могла совершить ничего, вполне естественного для Беа, но ее устраивала возможность сидеть сонными летними вечерами возле подруги и наблюдать за тем, как ленивая форель подолгу не решалась клевать на муху. Однако деятельная натура не позволяла Беа с этим мириться: она так ловко вылавливала зазевавшуюся форель, что неоднократно подтверждала славу самого лучшего рыболова в округе. Обе были счастливы от проведенных вместе дней. Женщины с упоением читали, хотя обладали разными вкусами в выборе книг. Эмили, например, больше склонялась к чтению романов.

Эмили научилась ездить верхом, пусть с опаской, однако теперь она могла составлять Беа компанию на прогулках, хотя все еще наотрез отказывалась охотиться верхом с собаками. Ей нравилось пышное зрелище, когда лошади, с одетыми в розовые плащи всадниками, при полном снаряжении, отправлялись на охоту, однако, как только из зарослей раздавались крики выжлятников, ее симпатии переходили на сторону лисицы. Как-то раз Эмили все-таки осмелилась выйти на такую охоту пешком. Она стояла возле загородки из пяти бревен, когда старший егерь с гиканьем и свистом промчался на своем громадном мерине по направлению к изгороди, а за ним проскакали остальные лошади. Словно мощный раскат грома обрушился на землю вместе с силой разгоряченных быстрой ездой лошадей. Огромной волной они перекатились в соседнее поле вместе с мчавшимися с громким лаем впереди них охотничьими псами.

Очень скоро лиса выбралась из укрытия – она не выдержала накала борьбы – и в считанные доли секунды была окружена. Эмили успела только заметить, как лиса обернулась, показав свои зубы в предсмертном оскале. Затем собаки разодрали ее на части. Вмешались егеря и начали бить собак, чтобы спасти шкуру, лапы и морду лисицы в качестве трофеев для новичков, принимавших участие в охоте. Эмили, ни жива ни мертва, стояла за изгородью, после чего зареклась принимать участие вновь. Она пыталась как-то убедить Беа в проявлении жестокости к животному, на что та только пожимала плечами и говорила:

– Наоборот, так гораздо добрее. Лисица умирает мгновенно. Стрелять больше риска: они так быстро бегают, что выстрелом можно только покалечить.

Эмили никак не могла смириться с жестоким и практичным отношением Беа к животным. Эмили воспринимала животных с одинаковой любовью, как будто это были такие же человеческие существа, поэтому могла испортить любое животное, которое попадало ей под руку. Беа, напротив, предпочтение отдавала животным, а не человеческим существам. И животным отводилось в ее жизни значительное место, только никак уж не на руках или в ее кровати. В этом и состоял камень преткновения для них обеих на всю жизнь. Обычно выигрывала Эмили, так как вступала с ними в тайный сговор, и вместе они подрывали авторитет Беа.

С момента их встречи минуло два года, когда грянула вторая мировая война, которая так драматично изменила им жизнь.

Когда вся страна осознала неизбежность войны, народ Англии начал активно действовать, и военная лихорадка коснулась каждого. Даже Лионел в свои восемьдесят лет предложил себя на охрану дома. Регина, продолжавшая свой затворнический образ жизни, вступила в местную женскую организацию и вязала для солдат. Ее покой эпизодически нарушался проблемами с трудным характером дочери, которая частенько возникала в доме матери, оставаясь на какое-то время там, требуя у матери денег и обвиняя ее в том, что не смогла создать для нее нормальной семьи. Дочь даже не пыталась найти себе работу или выйти замуж.

Регина горько сожалела о том, что завела ребенка. Теперь она понимала, что совершила крайне эгоистический поступок. Каролина нужна была ей, чтобы скрасить одиночество. Выбрав Лионела, Регина лишила свою дочь нормальной жизни. К сожалению, как часто бывает в подобных случаях, мать и дочь обладали совершенно разными по темпераменту характерами. Регина узнавала в дочери многое от своего отца, что не давало ей возможности по-настоящему полюбить девочку. Регина страдала от мучившего ее ощущения вины, но она отдала всю свою жизнь без остатка Лионелу, и хотя злые языки много чего болтали об их отношениях, пару связывала искренняя сердечная любовь.

Лионел не проявлял ни малейшего интереса к Каролине, кроме того, что давал Регине деньги, когда нужно было выручить девицу то из одной передряги, то из другой. Они немного воспряли духом, когда услышали о ее решении работать на земле.

– Ей полезно будет повозиться с картошкой. Может это выбьет у нее дурь из башки, – сказал Лионел как-то вечером, уютно устроившись перед маленьким камином. – Мне хотелось поговорить с тобой, Регина. Кажется, что пора… Мне больше восьмидесяти, а война идет уже четыре года, поэтому я привел все свои дела в порядок. Понятно, кому-то это покажется довольно странным, но последнее время мне во сне являлась Дженнифер, и у меня такое чувство, что я долго не протяну.

Регина взглянула в лицо своего возлюбленного, и ее глаза наполнились слезами. Он оставался таким же крепким и бодрым, как двадцать лет тому назад. Время от времени они горячо и нежно занимались любовью, совсем как в былые времена молодости. Лионел шутливо называл эти их отношения эликсиром своего долголетия. Но Регина замечала внезапную скуку на его лице.

Она встала, подошла к нему и взяла его лицо в свои ладони. Они нежно поцеловались. Каждый по-своему понимал, что это было прощанием. Возможно, у них еще было впереди несколько недель, месяцев или даже лет, но сказать друг другу: «Прощай» просто необходимо, поскольку ей никогда не будет дозволено приблизиться к его смертному одру. В эту ночь она была рядом с ним и чувствовала боль утраты человека, который спас ее и столько времени охранял в этом мире. В течение всех последующих недель она внимательно наблюдала за ним, однако он выглядел довольно бодрым.

Когда несколько месяцев спустя конец наступил, он оказался внезапным. Однажды утром Лионел верхом объезжал свое имение, и лошадь сбросила его из седла. Обычно он одевал шляпу для верховой езды, а в тот день, как на грех, ее не было, поскольку он намеревался просто прогуляться, чтобы взглянуть, как там в поле чувствуют себя молодые фазаны. Старая лошадь, полуслепая на один глаз, испугалась внезапно выскочившего из-под копыт кролика и оступилась. Лионел, убаюканный мерной неторопливой поступью старой лошадки, глубоко задумался, вспомнив дни молодости, когда охотился именно в этой роще, и вылетел из седла. Он свалился в густые заросли шиповника, где оказался огромный камень. Смерть наступила почти мгновенно, однако он успел увидеть перед собой улыбающуюся и простирающую к нему руки Дженнифер. Его нашли с ослепительной улыбкой на лице, несмотря на глубокую рану на голове.

Старая лошадь пришла домой, не дождавшись своего хозяина, который неподвижно остался лежать, несмотря на то, что лошадь пыталась теребить и толкать его ноги, торчавшие из кустов. Как только лошадь вернулась в конюшню, старший конюх почуял неладное. Он позвал нескольких приятелей, и они пошли следом за лошадью по тропе, пока не наткнулись на Лионела. Они соорудили носилки и отнесли хозяина в дом.

Беа и Эмили дома не оказалось, так как они посещали курсы по оказанию первой помощи. Женщины вызвались работать в скорой помощи. Как только Беа позвонил немедленно вызванный к отцу доктор и сообщил о несчастье, она не могла двинуться с места. Последние несколько лет она часто рисовала в воображении этот момент, но, как только он наступил, неожиданная боль застала ее врасплох. Она так долго стояла в грязном коридоре, что Эмили вышла за ней.

– Что случилось, Беа? На тебе лица нет. Что стряслось? – обняла она свою подругу. – Ты вся дрожишь. Что, плохие новости?

– Отец… Лионел. Умер, – прошептала Эмили эти ужасные слова в надежде, что если они будут держать эту новость в тайне, она обязательно окажется неправдой.

Затем она взяла себя в руки и расправила плечи.

– Эмили, ты идешь со мной? – спросила она. Они ехали в поместье молча. К чему слова, они знали друг друга теперь так хорошо, что их тихое общение было как раз кстати. Когда машина подъехала к парадному, слуги в молчании ждали их на лестнице. Беа, проходя сквозь небольшую группу собравшихся людей, слышала их приглушенные слова соболезнования. Лионел всегда пользовался уважением слуг. Он был честен и справедлив, им всем будет его очень не хватать. Эмили последовала за Беа до спальни Лионела. Доктор ждал их в зале.

– Я уже ничего не мог сделать, моя дорогая. Он сильно ударился головой – должно быть, смерть наступила мгновенно, – произнес он, беря Беа за руку. – Я знал тебя еще маленькой девочкой, смерть отца – тяжкий удар. Приезжай ко мне, если тебе станет уж совсем невыносимо. Я дам снотворное. Таблетки помогут немного забыться. – Улыбнувшись Эмили, доктор медленно направился в коридор.

«Слава Богу, у нее есть подруга», – подумал доктор.

Беа глубоко вздохнула и открыла дверь спальни. Он лежал, будто во сне, если бы не повязка, которую наложил доктор. Большие сильные руки были сложены на груди, как для молитвы, и даже в глубокой скорби Беа заметила, что смерть застала его в тот момент, словно он увидел чудесное видение.

Она придвинула к изголовью стул и долго разговаривала с отцом. Вся любовь и привязанность к нему изливались сейчас с ее губ. Она высказывала все, идущие от самого сердца, тайные страстные желания о том, как ей все время не хватало его добрых любящих рук, которых она лишилась в отрочестве, когда их грубовато-приятельские отношения казались ему не совсем уместными. Она рассказала ему о пережитом горе в тот день, когда ей исполнилось двенадцать лет, и он столкнул ее со своих колен, сказав, что она уже стала слишком взрослой для этого, и ей неприлично взбираться на колени отца. Она напомнила ему обо всех общих счастливых моментах. Ее горе было горем дочери и любовницы, потерявшей дорогого человека.

Через какое-то время Эмили, терпеливо ожидавшая за дверью, вошла в комнату, которая уже погрузилась во мрак. Эмили принесла два подсвечника и поставила их на стол возле Беа. Та взглянула на свою подругу, освещенную лунным светом, который мягко заливал этот уголок комнаты, и грустно улыбнулась:

– Хорошо, что у меня есть ты.

– Отныне и навсегда, – ответила Эмили. Впервые с момента их встречи Эмили наклонилась и нежно поцеловала Беа в лоб. Две женщины зажгли свечи, а затем, после того, как Беа поцеловала холодную, как лед, щеку отца, они вышли из комнаты.

Вся следующая неделя прошла для Беа, как в тумане. Эмили хлопотала по дому, помогая устраивать похороны. Беа настаивала, чтобы все организовать скромно, без лишней сутолоки, однако в округе было много людей, искренне любивших Лионела, кроме того, было полно родственников, которые съехались отовсюду, в том числе, и из Лондона.

Когда умирает местный высокий сановник, церковные колокола передают эту значительную весть из города в город. Регина услыхала колокольный звон с маленькой церквушки Аплайм – этот особенный, неторопливый скорбный звон, который оповещал о смерти кого-то из высокопоставленных лиц прихода. Она перестала помешивать суп и на мгновение замерла, молясь за упокой новопреставленной души. Вдруг ее осенила страшная мысль, что колокола могут звонить по Лионелу.

– О Господи, помоги, как мне это узнать, – прошептала она.

Регина никогда не доверяла телефону, поэтому села в свой маленький «Остен», который заменил ей пони и бричку, и в смятении направилась к дому викария. Про себя она думала, викарий наверняка знает, однако, не успела еще дойти до двери, как чутье подсказало ей, что Лионела больше нет. Она постучала в дверь, и викарий увидел маленькую, пухлую седовласую женщину, которая с тревогой смотрела на него.

– Кто-нибудь умер? – спросила она, с трудом удерживая дрожавшие руки.

– Да, дорогая моя. Лионел Кавендиш умер, упав с лошади. Вы его знали?

– Да, немного, – ответила она. – Спасибо. – Она отвернулась, и слезы ручьем хлынули по ее щекам. Весь обратный путь в машине она в голос рыдала.

Вернувшись в свой маленький домик, Регина вошла в крошечную гостиную, села у камина, глядя на языки пламени, и почувствовала, что его больше нет, что он никогда больше не подъедет к этому домику в своем новомодном автомобиле. Она больше не услышит скрип открываемой им калитки и не будет замирать у входа, ожидая, когда же он откроет калитку и войдет, а она бросится к нему и ощутит волну теплого мужского резковатого запаха, когда он заключит ее в свои исполинские объятия.

Ночь она провела, сидя в их огромном любимом Викторианском кресле. Этому креслу они доверяли свои тайны, опасения и порой занимались на нем любовью при свете камина. Она садилась к нему на колени и любила наблюдать за выражением его освещенного бликами огня лица в наивысший момент их страсти. Выражение всегда было примитивным и радостным, а его нежность в эти моменты – такой трогательной, что любовь была для нее самым драгоценным сокровищем. Память воскресила все золотые моменты их жизни вдвоем, и Регина просидела, улыбаясь сквозь светлые потоки слез, до рассвета. Затем прошла в спальню и на несколько часов забылась во сне.

Похороны получились напыщенными и формальными. Прежде чем забили крышку гроба, Беа вошла в комнату взглянуть на него в последний раз. Смерть придала его коже серовато-землистый оттенок, но он все еще хорошо выглядел. Вдруг она заметила внезапную вспышку от пламени свечи на его печатке, которую он всегда носил на мизинце. Это она приняла как знамение и приказ от него никогда не расставаться с колечком. Она приподняла руку покойного и сняла с пальца кольцо. Затем в последний раз поцеловала отца и надела его кольцо на свой безымянный палец.

Вошли гробовщики, и Беа присоединилась к Эмили, чтобы занять свои места в похоронной процессии. Эмили настоятельно упросила Беа сесть в главную траурную машину. Остальные члены семейства, рассевшись по другим автомобилям, всю дорогу бранились и ссорились. Процессия медленно направилась к Эксминстерской церкви, которая стояла в центре небольшого провинциального городка. В церкви было полным-полно народу, и вся панихида просто ошеломила женщин. Когда гроб внесли внутрь и поставили на подмости, Беа поразилась его огромным размерам. Каким же, поистине, великаном был ее отец. Она никак не могла смириться с торжественностью и неповторимостью этого момента, ей не верилось, что отец больше никогда не рассмеется своим густым раскатистым смехом, казалось, что он вот-вот поднимется из этого деревянного ящика.

В церкви было так много народу, что мало кто обратил внимание на маленькую унылую фигурку, забившуюся в самый дальний угол. Когда гроб на длинных веревках осторожно опускали в могилу, вырытую на кладбище возле церкви, никто не видел ту же маленькую фигурку, поодаль стоявшую, спрятавшись за памятник на другой могиле. Как только гроб засыпали землей и священник произнес несколько подобающих случаю скорбных слов, Эмили тихонько увела Беа прочь, и они направились к стоящим машинам, ожидавшим, чтобы увезти друзей и родственников покойного на традиционный поминальный обед.

Элизабет к тому времени была уже инвалидом и передвигалась на коляске. Двое ее детей, чуть постарше, чем Беа, уверенно встали на ноги: сын стал биржевым брокером, а Амелия удачно вышла замуж.

– Она теперь почтенная дама, – сказала Элизабет, обращаясь к Беа. Слегка усмехнувшись своим мыслям, она провела по волосам Беа.

– Боже мой, Беатрис, что бы случилось с тобой, если бы Лионел решился и отдал тебя мне, когда ты была еще младенцем? Теперь бы ты была уже замужем и имела бы кучу детей.

Беа в ответ улыбнулась тетушке.

– Что Бог ни делает – все к лучшему, тетя Элизабет. Отцу без меня было бы страшно одиноко, а в отношении брака, так я никогда не хотела бы себе такой участи. Я еще не встречала ни одной достойной друг друга четы. По характеру я не склонна подчиняться чьей-нибудь воле, тем более, власти, которой мужчина наделен в семье в качестве супруга. В настоящее время мы, женщины, обладаем огромной свободой, так как в военное время мы нужны обществу. Но как только вернутся мужчины, у женщин отберут все возможности работать и они снова будут вынуждены сидеть дома.

– Беатрис, ты же не веришь по-настоящему в эту очередную ерунду феминизма, – сказала Элизабет.

Другие гости нетерпеливо ожидали Беа, чтобы выразить свои соболезнования, поэтому она только улыбнулась и оставила Элизабет, чтобы поговорить об отце с другими людьми, которые знали его столько лет.

Многие из собравшихся осторожно интересовались тем, что Беа собирается теперь делать одна в этом громадном доме. Она еще совсем не задумывалась над этим вопросом. В тот вечер, глядя из окна его спальни, все еще хранившей множество вещей Лионела, Беа задумалась над тем, что пора бы ей позаботиться о своем будущем. Она открыла левую створку большого шкафа в Эдвардианском стиле и провела пальцами по висевшим в ряд отцовским костюмам. Большинство из них были из шерсти для повседневной носки, только несколько – для деловых поездок в Лондон. На полках в средней секции лежали рубашки и белье. У отца была страсть собирать носки. Беа улыбнулась, вспомнив, как каждое Рождество он непременно включал пару носков в список своих подарков. Его серебряные щетки для волос лежали на туалетном столике, а рядом стояла коробочка с коллекцией запонок. Она взяла щетку для волос и ощутила знакомый запах. Пройдет время, и Беа начнет даже клясться в том, что видела его мельком, когда он повернул за угол коридора или прошел в комнату. Но никогда она не видела всей его фигуры: то это была спина, то – затылок.

Однако больше всего она скучала без его ночного храпа. Лионел всегда сильно храпел по ночам, и этот шум обычно оставался для Беа гарантией того, что отец находится дома. Теперь по дому бесшумно передвигались только две женщины, переставляя с места на место разные вещи и наводя порядок в доме, где было столько людей, пришедших выразить свои соболезнования.

Беа решила отложить свои раздумья о планах на будущее до тех пор, пока не прочтут завещание отца, и эта процедура была запланирована на следующую неделю в среду.

День в среду выдался ясным и солнечным. В доме приготовили библиотеку, поэтому Беа и все извещенные о получении наследства члены семьи сидели в первом ряду на стульях. Позади них устроились слуги. Господин Роджерс, поверенный семьи, приехал вовремя. Подали кофе с печеньем в гостиную. Атмосфера среди собравшихся была не очень напряженной, поскольку Лионел ясно давал понять, что почти все перейдет но наследству дочери. Он также известил всех старых слуг, которые, возможно, боялись его смерти, что они обязательно получат в свое пожизненное пользование маленькие домики и в качестве пенсиона – достаточное количество денег, вложенных на их имя. Итак, вся семья и слуги собрались. Бумаги о наследстве, когда их прочитали, не содержали никаких особых сюрпризов. Разным племянникам и племянницам достались сто с лишним фунтов, а слуги облегченно вздохнули, услышав официальное юридическое подтверждение своего обеспеченного будущего.

До последней приписки к духовному завещанию Беа слушала вполуха. Однако, господин Роджерс сделал паузу на несколько мгновений, затем прокашлялся. Этого оказалось достаточно, чтобы привлечь общее внимание. У него был явно смущенный вид, когда он прочел следующее:

«Моей возлюбленной госпоже Регине я оставляю коттедж в Девоне, возле Аплайма, по адресу: Линден Грав, 1; затем – все его содержимое и сумму в пять тысяч фунтов в год до конца ее дней».

В комнате раздались возгласы удивления. Но именно Беа удивила всех тем, что не смогла справиться со своими эмоциями. В истерике она подскочила к поверенному:

– Этого не может быть. Неправда! Он не был способен на такое! Не мог так со мной поступить!

Господин Роджерс посмотрел на нее, сказав:

– Извините, что вам пришлось узнать это сейчас, однако, вы бы все равно узнали, когда стали проверять счета в конце года и обнаружили нехватку суммы в пять тысяч фунтов. Да, это истинная правда. Ваш отец состоял в длительной связи с одной женщиной. Я встречался с ней, чтобы сообщить содержание завещания. Пожалуйста, не будьте к ней слишком суровы. У нее и без того много проблем. Ее дочь беременна и находится в затруднительном состоянии. Кроме того, должен заметить, она очень страдает, переживая кончину вашего отца. Они действительно страстно любили друг друга.

* * *

Несколько дней Беа не могла прийти в себя после удара, нанесенного ей духовным завещанием отца. Она лежала в кровати, пытаясь воскресить обрывки поверхностных воспоминаний, которые то всплывали, то вновь исчезали в ее голове. Она всегда считала, что ночи, когда отца не было дома, он до рассвета проводил у своих закадычных приятелей за выпивкой и игрой в карты. Предательство никак не укладывалось в ее сердце, сознание не хотело мириться с тем, что отец всю жизнь умышленно вводил дочь в заблуждение и любил другую женщину, тогда как она посвятила свою жизнь целиком и полностью только ему – все это было более, чем просто невыносимо. Иногда ей казалось, что лучше бы провалиться сквозь землю, чем жить после такого вероломного предательства. Временами на нее накатывалась слепая ярость против отца и той женщины. Неужели он еще и отец непутевой дочери этой женщины? Значит, у нее есть сестра, которую она даже не знает? Беа горько заплакала: ей было жаль своего детского одиночества, когда у нее ничего не было, кроме отцовской любви и веры в бесконечность их счастья вдвоем. Она всегда считала себя его компаньоном и, не задумываясь, отдала бы свою жизнь ради его спасения от холостяцкого одиночества (так она считала, по крайней мере).

Эмили все время находилась рядом с Беа. Она успокаивала ее в приступах гнева. Она разделяла боль женщины, утратившей отца и любимого, которого отняла не только смерть, но и другая женщина.

Прошло еще много недель, прежде чем Беа пришла в себя и поправилась, а Эмили убедилась наверняка, что Беа не сойдет с ума.

– Я должна найти эту женщину и посмотреть ей в глаза, – обратилась Беа к Эмили. – Ты пойдешь со мной?

– Ты считаешь, что мне стоит быть там? Конечно, я пойду, если тебе будет легче от моего присутствия, но зачем тебе?

– Я хочу знать, кого любил отец, пусть даже так же, как меня. Мне нужно узнать, был ли у них ребенок, есть ли у меня сводная сестра? Мне просто нужно привести все свои мысли в порядок.

– Ну что ж, адрес у нас есть. Давай пошлем к ней кого-нибудь из слуг с запиской, где попросим ее принять нас завтра вечером, – предложила Эмили. – Возможно, это будет наилучшим выходом из всей этой кошмарной истории.

– Знаешь, я подумываю о том, что, пожалуй, придется продать имение, Эмили. Как только я узнала обо всем, у меня появилось такое чувство, что даже это место само по себе фальшивое.

У Эмили всегда хватало здравого смысла не вступать с Беа в спор и дать подруге выговориться, излить душу.

– Я провела слишком большой кусок своей жизни в этом доме, ожидая его возвращения. Здесь все дышит одиночеством. Мне хочется бежать отсюда подальше и начать новую жизнь. Видишь ли, я даже не знаю по-настоящему, кто есть Беа: до сих пор я привыкла считать ее продолжением человека по имени Лионел, моего отца. – Ее глаза наполнились слезами.

Эмили обняла ее и сказала:

– Поступай так, как считаешь нужным, Беа. Только дай времени расставить все на свои места, не горячись, пусть пройдет еще несколько недель, возможно ты точнее определишь свои желания. Беа, мне кажется, что я провела с тобой достаточно времени и должна теперь вернуться домой, к семье. Родители уже старые, и я им нужна.

Беа взглянула на нее и резко сказала:

– Эмили, неужели тебе никогда не приходило в голову, что ты им нужна лишь в качестве старшей кухарки и мойщицы посуды, а умри ты завтра – они наймут прислугу.

Эмили изумилась, но через некоторое время произнесла:

– Понятно, что последние несколько недель были для тебя ужасными, но для меня это стало откровением. Моей обязанностью было только присматривать за тобой, а всю остальную работу по дому выполняли слуги. Я встретилась со столькими интересными людьми, с тех пор, как мы стали подругами, я даже научилась водить машину. Я должна быть бесконечно благодарна тебе, Беа.

– Я даже не представляю, как смогу без тебя обходиться, – ответила Беа.

Взявшись за руки, подруги отправились вниз обедать. Посланный с запиской нарочный вернулся как раз после обеда. Он принес от Регины приглашение на чай. Той ночью Беа очень плохо спала и пришла к Эмили в спальню. Вместе они проговорили до рассвета.

Все утро в среду женщины хлопотали по дому. Ровно в три пятнадцать они сели в машину и поехали в Аплайм. Точно в четыре часа их автомобиль остановился у дверей коттеджа. Беа постучала, и Регина, дрожа от дурных предчувствий, открыла дверь.

– Как мило, что вы приехали, – сказала она и повела их в маленькую гостиную.

Беа была крайне изумлена. Она ожидала увидеть какую-то экзотическую особу, излучавшую сексуальное обаяние. Но перед ней оказалась маленькая пухлая женщина, которой было далеко за шестьдесят. Ее некогда рыжие, с оттенком каштана, волосы теперь были седыми. Она говорила, слегка картавя слова, что было типично для произношения в Девоне.

– Садитесь, пожалуйста, я принесу чай.

Беа и Эмили присели к камину. Маленький столик цвета опавшей листвы накрыт был к традиционному девонскому чаю со сливками. На столе стояли золотисто-румяные оладьи и хрустальная вазочка со взбитыми сливками. Рядом – банка с домашним малиновым вареньем, а ниже, на приставном чайном столике, стоял замечательный лимонный бисквит. Регина вошла, держа в руках большой коричневый чайник.

– Ваш отец любил этот старый чайник, – сказала она, обращаясь к Беа. – Он никогда не позволял мне его выбросить, он достался мне вместе с этим домиком.

Регина разговаривала так непосредственно, что Беа успокоилась. Наверное, эта женщина откуда-нибудь из окрестной деревушки. Боль ее немного улеглась, когда она увидела, что Регина настроена совсем не враждебно по отношению к ним. Когда хозяйка разлила чай, разговор за столом никак не клеился, тогда Регина завела серьезную беседу:

– Мне очень неловко, что ваш отец никогда не рассказывал обо мне. У меня такое ощущение, словно я знала вас всю жизнь. Мне действительно хотелось познакомиться и все рассказать вам, когда вы повзрослели, но ваш отец был упрямым человеком и не мог изменять раз и навсегда принятых решений.

– Но почему же он сам мне ничего не сказал? – вмешалась Беа.

– Честно сказать, не знаю, – ответила Регина.

– Я часто удивлялась, почему он держал нас друг от друга на расстоянии. Он прекрасно знал, что я никогда не покину его: вся моя жизнь была посвящена только ему. Тем не менее, если говорить о вас, то вы в любой момент могли бы уйти и устроить свою жизнь самостоятельно. Должно быть, вам известно, дорогая, насколько мужчины эгоистичны.

Беа кивнула.

– Это было крайне эгоистично, но дело сделано, и никуда от него не денешься. Ваша дочь от него?

– Да, – ответила Регина. – Вот когда я осознала по-настоящему, что тоже оказалась эгоисткой. Я родила ее, чтобы застраховаться от одиночества, но обе мы заплатили за это сполна: ей сейчас тридцать четыре, она ждет ребенка, но ей он совершенно не нужен. Мне тоже уже за шестьдесят, и я слишком стара, чтобы нянчиться с младенцем, поэтому думаю, что ребенка придется отдать приемным родителям.

– Где сейчас ваша дочь?

– Каролина пошла в батрачки к фермеру. Взгляните, вот ее фото.

Беа встала и подошла посмотреть поближе портрет, стоявший на письменном столе возле окна. Она взяла рамку и внимательно всмотрелась в лицо на портрете.

– У нее нет совершенно никакого сходства с отцом, верно? – обратилась она к Регине.

– Да, пожалуй, она пошла в мою родню.

– А он… то есть отец, он любил ее?

– Нет. – Регина отрицательно покачала головой. – В этом и состояла одна из ее проблем. Он вообще обращал на нее мало внимания.

– А ей известно обо мне?

– Нет, – снова покачала головой Регина. – Ей здесь пришлось несладко из-за того, что к ней относились как к безотцовщине. В школе ее дразнили незаконнорожденной. Никто никогда не знал о моих отношениях с вашим отцом. Те немногие, которые догадывались, сплетен не распускали.

– Что же вы теперь собираетесь делать? – спросила Беа.

В глазах старой женщины мелькнуло явное одиночество.

– Я присмотрю за Каролиной, пока она не родит ребенка, а затем позабочусь о приличном будущем для него. Ни один младенец не должен расплачиваться за эгоизм и предательство своих родителей. Что будет потом? Поживем – увидим. – В ее глазах стояла такая тоска и боль, что обеим женщинам стало не по себе от этой картины.

– Нам пора, – сказала Беа. – Благодарю вас за откровенность. Не стесняйтесь обращаться ко мне, если вам станет трудно, и мы сможем чем-то помочь. То есть… – она слегка замешкалась. – Я имела в виду деньги или еще что-нибудь. По духовному завещанию на формальности уйдет какое-то время. Только дайте мне знать.

– Спасибо, – ответила Регина. – Я так рада, что познакомилась с вами. Вы оказались точь-в-точь такой, как я себе представляла.

Они уже направлялись к двери, когда Регина взяла Беа за руки и добавила:

– Знаете, вы в его жизни были превыше всего.

– Вот в этом-то и беда, – ответила Беа. – И только сейчас я поняла это. Спасибо вам за все.

Когда они уже были на улице, Беа глубоко вздохнула и осмотрелась. Стояла ранняя осень. Здесь, в саду, ее отец провел большую часть своей жизни. Весь сад был пронизан солнечным светом. На часах было уже половина шестого вечера, и тени на лужайках становились длиннее. Воздух напоен ароматом роз и ночных фиалок. Маленький аккуратный садик казался оазисом мира и спокойствия. Время словно остановилось и потеряло власть над этим уединенным домиком.

– Я рада, что мы с ней встретились, – сказала она Эмилии.

Подруга взяла ее под руку и повела к машине.

– Ну вот и хорошо, от сердца немного отлегло, как увидела ее в обычной жизни.

– Знаешь, просто поразительно: совсем на нее не сержусь, как хотела до этого. Кажется, я ожидала увидеть кого-то, кто был в своих поступках неискренним, а она на самом деле оказалась больше похожей на кухарку или нянечку – такие, вряд ли, могут иметь вредный и злой характер.

Услышав вздох Эмили, Беа спросила:

– О чем ты?

– Я просто так, беспокоюсь о малыше. Так ужасно, когда ребенок еще не успел появиться на свет, но уже никому не нужен. Ты, по крайней мере, была желанной для отца, Каролина – для Регины. Должно быть, страшно расти и сознавать свою ненужность. – Она запнулась, испугавшись, что сказала лишнее, и искоса посмотрела на Беа.

– Я до сих пор как-то не задумывалась о ребенке, – ответила Беа.

– Слишком увлеклась его другой жизнью. Но мне и в самом деле стоит подумать и принять для себя решение, несу ли я какую-то ответственность за этого ребенка.

Они ехали обратно в свое поместье и, как только свернули на пыльную дорогу, что вела к дому, Беа взглянула на реку, которая текла параллельно дороге. Она увидела себя ребенком, беззаботно резвящимся в камышовых зарослях. Вслух она произнесла:

– Как бы там ни было, но, думаю, не могу здесь оставаться. Не хочу портить светлые воспоминания, связанные с этим счастливым местом.

– Я прекрасно все понимаю, – ответила она и пожала руку Беа. – Утро вечера мудренее.

К утру Беа решила, что ребенка возьмет она. Кроме того, одной ей просто не справиться с младенцем, и это она тоже взвесила. Верное мудрое решение пришло ей на ум рано утром, когда она, не сомкнув глаз, лежала в кровати.

– Конечно, – сказала она себе, закрыла глаза и уснула. Впервые после смерти отца сон был крепким и спокойным.

За завтраком она завела разговор о младенце. Они с Эмили сидели в сумрачной столовой за огромным столом из красного дерева. Беа разлила чай, посмотрела на Эмили и сказала:

– Эмили, я всю ночь напролет думала о ребенке. Я приняла решение взять его.

– Я знала, что будет именно так. Я не представляла, что ты можешь поступить иначе, позволив кому-то чужому забрать твоего племянника или племянницу. Как ты предлагаешь все это устроить?

– Ну, – ответила Беа, – здесь уж без тебя никак не обойтись. Я же не смогу одна нянчить младенца. У меня никогда не было опыта общения с маленькими детьми. А тебе всегда они нравились… Почему бы мне не продать это поместье, а вместо него не подыскать для нас домик, где бы мы вместе занялись воспитанием ребенка?

Лицо Эмили засветилось радостью и смущением.

– Знаешь, Беа, я ожидала, что ты попросишь меня остаться с тобой на несколько недель. Причина – не в ребенке. Мне кажется, что мы всегда были вместе. Словно сама природа создала нас с тобой друг для друга. Я бесконечно счастлива взяться за воспитание ребенка и с превеликим удовольствием останусь жить у тебя.

Обе женщины обменялись полными любви и привязанности взглядами. Беа, которой всегда с трудом удавалось выразить свои чувства, сказала:

– По крайней мере, из всей этой грязной истории должно же получиться хоть что-то хорошее. – Она нежно потрепала Эмили по щеке.

Следующие несколько дней были беспокойными. У родителей Эмили камень свалился с плеч, когда они услышали о соглашении, так как теперь оказывались абсолютно свободными от обязательств материально поддерживать дочь, однако жизнь заставляла их теперь поискать служанку. Вести вместе дом женщинам было не так-то привычно и просто, поскольку благодаря двум мировым войнам старых дев развелось порядочно. Беа думала над тем, как получше продать имение, и решила оставить только кухарку и горничную. Вдвоем с Эмили она провела много часов в поисках подходящего жилища, пока наконец обе не наткнулись на уютный домик, стоявший посреди вересковой долины, которому и суждено было стать их пристанищем.

Регина очень обрадовалась, когда Беа предложила ей забрать новорожденного младенца. Она пообещала никогда не говорить Каролине, куда дела ребенка. Если ребенок позже, когда вырастет, захочет узнать о своей матери, тогда Беа расскажет ей всю правду, но до тех пор ей не хотелось, чтобы Каролина вмешивалась в жизнь ребенка.

– Боюсь, что обязана поступить так же и в отношении вас, – сказала Беа Регине.

– На этот счет можете не беспокоиться, – ответила Регина, находившаяся все еще в глубокой скорби. – Каролина должна родить на следующей неделе и собирается принести ребенка сюда, как только ее выпишут из больницы, а после этого улизнуть с другим мужчиной, которого она уже успела подхватить. Я тотчас же дам вам знать.

– Благодарю вас, – ответила Беа, и отправилась вместе с Эмили приобретать все необходимое для новорожденного.

Каждая из них была почему-то совершенно уверена, что родится обязательно девочка. К счастью, снежным февральским днем пришло известие о том, что Каролина четвертого февраля родила здоровую девочку весом шесть фунтов восемь унций. Регина просила Беа приехать к ней в пять часов вечера 19 февраля, чтобы забрать крошку. Беа и Эмили были в восторге. Они долго выбирали имя. Эмили вязала, как сумасшедшая, а Беа готовила комнату, пытаясь предусмотреть все, до последних мелочей. Суетилась кухарка, а горничная улыбалась и бормотала что-то себе под нос. Дом очень скоро наполнится криками младенца, а веревка во дворе – раздуваемыми ветром парусами белых пеленок.

Из всех домочадцев больше всего тревожилась Беа, так как кому, как не ей, придется взвалить на свои плечи заботу о финансовой поддержке ребенка, поскольку Эмили унаследует от родителей ничтожную сумму, однако, эмоционально Беа никогда не приходилось общаться с младенцами. Втайне от Беа Эмили попросила местный собачий питомник подыскать для них двухмесячную сучку боксера. «Назвался груздем – полезай в кузов» – успокоила она себя несколько дней спустя, когда отправилась забирать щенка из питомника.

В тот вечер под смешки кухарки и горничной Эмили прятала ящик со щенком под обеденный стол. Сначала щенок спал и вел себя тихо, но к тому времени, как они закончили есть суп, щенок проснулся и заскулил. Беа обвела взглядом комнату, но поскуливание становилось все громче. Она с тревогой приподняла скатерть.

– Эмили, Господи, да что же это такое?

– Возьми и посмотри, – ответила Эмили, хихикая от удовольствия. Ей была видна кухарка, стоявшая за дверью.

Беа вытащила из-под стола коробку и осторожно вынула толстого крошечного щеночка. У него был огромный живот, четыре маленькие ножки и черная сморщенная мордашка. Беа ничего не знала о младенцах, но знала толк в собаках. Она прижала щенка к лицу и нежно заговорила с ним. Щенок лизнул ее в щеку, и Беа рассмеялась от знакомого терпкого собачьего духа.

– Эмили, зачем? – сказала она. – Как мы ее назовем?

– Видишь ли, когда я собиралась взять щенка, то думала о той громадной ответственности, которую мы берем на себя вместе с младенцем. Тогда же мне на ум пришла пословица: «Назвался груздем – полезай в кузов»… А что, если мы назовем щенка Пенни?

Беа рассмеялась.

– Замечательно.

Итак, отныне собаку звали Пенни. Как и все щенки, несколько дней песик носился по дому и грыз все подряд, что только ему попадалось. Его появление в доме немного разрядило напряженную атмосферу ожидания, но девятнадцатое число неотвратимо приближалось, пока, наконец, этот день не наступил.

Он был зловеще холодным. Лежал глубокий снежный покров, поэтому ехать в деревушку на машине было небезопасно. Беа обзавелась для охоты открытым экипажем с двумя продольными скамьями, на котором и решили ехать за девочкой, взяв с собой побольше толстых одеял, чтобы малышка не замерзла. Когда они добрались до ворот коттеджа, в окне гостиной уже горел свет. Они постучались и вошли внутрь, услышав возглас Регины. Увидев ее, обе слегка отпрянули от неожиданности, настолько ужасно она постарела и похудела. Регина сидела возле камина в громадном резном Викторианском кресле, держа крошечный сверток, обвязанный грязной шалью.

– Каролина принесла ее несколько часов тому назад, – глаза Регины покраснели и распухли. – У нее глаза Лионела. И она так на него похожа.

Беа словно остолбенела посреди комнаты. Эмили пришлось ее даже резко подтолкнуть.

– Думай, что это Пенни. Ты же знаешь, что нет никакой разницы.

Беа неуклюже приняла ребенка из рук Регины. Она откинула уголок шали, чтобы взглянуть на личико девочки. Малышка посмотрела на нее с таким же любопытством. У нее и в самом деле были огромные темные глаза Лионела, его крутой подбородок. Беа не знала, плакать ей или смеяться. Потерять одно любимое лицо, а затем вновь обрести те же, милые сердцу, черты! Буря эмоций всколыхнулась в душе особы, которая вовсе не была ревностной сторонницей религиозных догм о загробном мире и вечной жизни. Она посмотрела на Эмили.

– Смотри-ка, – она раскрыла младенцу ножки, – у нее такие же, как у Лионела, огромные ступни.

Она снова завернула девочку и вручила Эмили. Регина подала голос со своего места:

– Пожалуйста, Беатрис, могу я попросить еще об одном последнем одолжении?

– Разумеется, – повернулась к ней Беа.

– Назовите ее Рейчел, пожалуйста. Так звали мою мать. Мне бы хотелось представить ее светлое будущее.

Беа и Эмили переглянулись, затем Беа сказала:

– Как ты думаешь, Эмили? Мне это имя очень нравится.

– Конечно, пожалуйста, давайте назовем девочку Рейчел.

Регина улыбнулась и стала извиняться за то, что не предложила им что-нибудь выпить: она так устала. Беа сказала, что они беспокоятся: нужно поскорее добраться домой из-за снегопада. Обе гостьи откланялись, а Регина бросила прощальный взгляд на уснувшее к тому времени дитя.

По пути домой Эмили, крепко прижимая спящую малышку к себе, заметила:

– Знаешь, Беа, у меня душа болит за Регину.

– Да, вид у нее ужасный. Похоже, на белом свете не осталось никого, кто бы о ней позаботился. Я утром позвоню викарию и попрошу его присмотреть за ней.

Однако утром уже было поздно.

Регина уже давно задумала последовать за Лионелом. Только не торопилась приводить свой план в исполнение, так как чувствовала себя обязанной позаботиться о будущем ребенка. Теперь, когда было не о чем больше беспокоиться, она взяла бутылочку с пилюлями, давно припасенную для этого случая. Не торопясь, приготовила себе чашку чая и пошла в их спальню. Затем она приняла ванну, надела кружевной Викторианский пеньюар, подаренный Лионелом на Рождество. Лекарство было сильнодействующим, поэтому большой дозы не потребовалось. Регина взяла фотографию молодого Лионела в серебряной рамке и прижала ее к груди. Так и застал ее викарий на следующее утро. Регина выглядела бесконечно счастливой и умиротворенной. Она находилась там, где хотела оказаться ее душа.

Глава 9

Чарльз возненавидел местную начальную школу. Это была грязная маленькая школа при церкви, находившейся в самом центре городка с названием Бридпорт. Большинство учившихся в ней мальчишек и девчонок были из этого же городка, поэтому чуть ли не с рождения все вместе играли на улицах. У них были союзы и группировки, куда Чарльз никак не вписывался, потому что его мать считала местных жителей плебеями и относилась к ним свысока. Кроме того, Чарльз имел небольшой для своего возраста рост и темную кожу, что делало его предметом нескрываемого любопытства среди голубоглазых детей, потомков иоменов. Первый проведенный в школе день завершился для Чарльза ревом. Одежда его была изорвана, а лицо – исцарапано. Мать встретила его у школьных ворот с Элизабет, лежавшей в коляске «Серебряный крест».

– Что с тобой? – сердито спросила она. – Посмотри, что стало с твоей одеждой – изорвана в клочья. Перестань хныкать. Ты уже большой, только маленькие дети плачут.

Чарльз, испугавшись, перестал плакать и запрятал подальше в укромный уголок своего сердца неодолимое желание броситься в ее объятия, ибо какой в этом был смысл: тело Юлии теперь стало костлявым и неподатливым.

– Джимми О'Двайер сказал, что я черномазый, а они не хотят, чтобы черномазые ходили в их школу, поэтому они побили меня. Он и еще трое мальчиков.

После такого известия глаза Юлии потемнели от гнева.

– Черномазый? Сейчас разберемся. – Она поправила свою шляпу. – Стой здесь и присмотри за коляской.

Гордо прошествовав сквозь толпу собравшихся возле школьных ворот ребятишек, она направилась на поиски директора. Господин Экклес был робким боязливым человечком. Когда Юлия увидела перед собой это забитое существо, ее тактика тут же изменилась.

– Господин Экклес, я хотела бы обсудить с вами вопрос, касающийся моего сына. Его зовут Чарльз. Чарльз Хантер.

Господин Экклес занервничал еще больше.

– Я не думаю… – застенчиво начал он.

– Нет. Нет. Вполне возможно, вы не не знаете его. Он только сегодня начал ходить в школу. Тем не менее, я очень расстроена, господин Экклес, хотя могу быть абсолютно уверена, что такой чувствительный и любящий детей человек, как вы, поймет переживания бедного мальчика, которого обозвали… – здесь она сделала паузу и еще ниже опустила шляпку, словно для большего эффекта, – кое-кто из мальчиков назвал его черномазым.

Услышав эти слова, господин Экклес сделал большие глаза.

– Какой ужас. Мне так неловко. Чего вы хотите от меня?

Юлия подумала и сказала, что, по ее разумению, подобный случай мог бы стать предметом обсуждения на школьном собрании, где следовало бы расставить все точки над «и», разъяснив детям, что Чарльз пошел в родственников по линии матери, а они все родом из Уэллса, где, как хорошо известно, в горах живет народность, которая отличается своим невысоким ростом, смуглым цветом кожи и ангельским голосом.

– Кстати, у Чарльза прекрасный голос, – добавила она.

В душе господин Экклес вовсе не думал, будто лекция о родословной Чарльза может повлиять на отношения на игровой площадке. Ему было ясно, что ребенок рос «маменькиным сынком», и теперь должен платить за свою изнеженность и мягкость. Однако Юлии он улыбнулся.

– Я прослежу за этим сам, а их учителя попрошу быть к нему повнимательнее.

Юлия вернулась к Чарльзу с коляской и осталась вполне довольна собой. Она пригласит господина Экклеса на чай, чтобы тот, когда придет время, посодействовал Чарльзу в сдаче выпускного экзамена после начальной школы с гарантией поступления в среднюю школу.

Юлии к тому времени еще не было тридцати, Уильям только что разменял свой третий десяток. Господин Фурси сделал его своим равноправным партнером и все меньше и меньше времени проводил в лавке. Это очень устраивало Уильяма, потому что, как бы сильно ни любил свою семью, он чувствовал себя сторонним наблюдателем в безукоризненно чистом домике с двумя тихими благовоспитанными детишками. Ему действительно совсем не приходилось их видеть, кроме нескольких часов во время субботнего ужина, когда Юлия, разделав тушку цыпленка, накладывала первую порцию в его тарелку, а он тем временем послушно сидел во главе стола. После еды Уильям помогал ей убирать со стола и мыть посуду, а затем шел на свой участок. Там он работал по нескольку часов до наступления темноты и приходил домой поздно вечером, особенно летом.

Юлия ничего не имела против.

– В этом году просто замечательная капуста, – говорил Уильям. – Только взгляни, какая репа. – И что бы он не принес на кухню, все показывал Юлии с такой гордостью, что ей ничего не оставалось, как восхищаться этими овощами, чтобы не разочаровать мужа.

«Насколько непритязательный человек: как мало ему надо для счастья», – думала Юлия. Изредка они ходили в кино, оставляя детей под присмотром пожилой соседки. Юлии нравились американские фильмы с красивыми танцами и любовными драмами, а Уильям предпочитал вестерны. Если фильм оказывался скучным, тогда проявлялась дурная привычка Уильяма: он откидывал голову на спинку сидения и громко храпел.

В последний раз, когда они ходили вместе в кино, вдруг во время особо страстной сцены фильма раздался необыкновенно раскатистый и заливистый храп.

– Проснись! – зашипела Юлия, пихая его локтями в бок, – проснись, идиот!

Уильям, крепко заснув, почувствовал резкую боль от ее острого локтя и подпрыгнул.

– Что? Что? В чем дело? – к тому времени зрители зашипели на них обоих. Юлия в слезах ринулась к выходу, Уильям последовал за ней.

– Я больше никогда не пойду с тобой в кино, – рыдала она. – Я не позволю тебе делать из меня идиотку!

Уильям покраснел и совершенно растерялся. «Как может тот, кто ненавидит любое проявление романтических чувств дома, сидеть и пялиться во все глаза на это на экране. От этого, кажется, можно свихнуться», – думал он про себя. Однако вслух не произнес ни слова, поскольку считал, что ему повезло с такой женой, как Юлия. Она безупречно вела хозяйство, и у них было двое прекрасных детей. Только вот время от времени его мучила невыносимая боль в пояснице. Иногда вид полногрудой девушки, пришедшей к нему в лавку, дико возбуждал его и он оказывался на грани вероломства. Дома, несмотря на то что они с Юлией спали в одной кровати, она крайне редко позволяла ему заниматься любовью. Даже в тех случаях, а их можно было сосчитать на пальцах, когда Юлия разрешала супружескую близость, он знал о ее неприязни к этому акту и чувствовал себя скотиной за подобное осквернение ее тела.

Много лет спустя он вынужден был признаться Чарльзу во время одной из не частых бесед на весьма щекотливую тему:

– Видишь ли, секс – это не совсем то, что нам подают в красивой упаковке.

В ответ Чарльз только снисходительно улыбнулся. К тому времени ему было известно о сексе все.

– Думаю, ты прав, отец! – Они возвращались домой пешком в полном молчании, и Уильям ощущал горькое чувство невостребованной необходимости поговорить со своим сыном, а Чарльз тем временем представлял теплый и влажный гротик Бренды Мейсон.

Хулиганство на игровой площадке в начальной школе не прекращалось. К счастью, Чарльз нашел себе друга, который даже не показался мальчику чужаком.

– Ты тоже из Уэллса? – спросил его Чарльз, набравшись храбрости.

– Нет, я – еврей.

– Как это? – удивился Чарльз.

– Это такая религия. Она отличается от протестантской и католической… просто отличается, и все.

Чарльз посмотрел на него.

– Как тебя зовут?

– Эммануэль. Но многие называют меня просто Муня.

– Меня зовут Чарльз Хантер, – и очень церемонно (как учила мама) пожал Эммануэлю руку. Вскоре дети стали неразлучными друзьями.

Юлия обрадовалась, услышав о новом друге Чарльза, но радость слегка померкла, когда она узнала его имя – Эммануэль Коухен.

– Чем занимается его отец? – спросила она у Чарльза, выискивая зацепку, чтобы отнести его к разряду «плебеев», неподходящих для дружбы с Чарльзом.

– Кажется, он говорил, что отец владеет в Бридпорте мужской галантереей «Бентли».

– Ну, ладно, пусть так, – ответила Юлия. – Пригласи его на чай, а там – посмотрим.

Чарльз обрадовался приглашению на чай, так как оно означало реальную возможность обрести собственного друга. Тогда у него имелась только сестренка, младше его на два года, но уже сейчас это была мама в миниатюре. Тем не менее, у него оставалось на себя мало времени. Мать проверяла, чтобы он, придя из школы, умыл лицо и руки, затем выпил чашку чая с пирожным. Сразу после этого ему следовало подняться в свою комнату и заниматься. Даже перед тем, как Чарльзу еще только предстояло пойти в начальную школу, Юлия уже обучала его чтению и письму. В раннем возрасте, когда было поменьше работы по дому, она задавала ему примеры и предлагала темы для небольших рассказов. Она нисколько не сомневалась, что ее сын – гений, что наступит тот счастливый день, когда этот факт признает весь мир.

В отношении Элизабет она так не волновалась. Гораздо важнее научить ее вести хозяйство и готовить, а потом удачно выдать замуж. Дочь помогала матери во всем. Она была жизнерадостным и благоразумным ребенком. Очень быстро раскусив требовательный и вспыльчивый характер матери, она старалась как можно меньше выводить ее из себя. Элизабет пыталась наладить взаимоотношения с отцом, однако он годился только в детстве, пока она была совсем крошкой и каталась на его большом колене. Как только девочка научилась самостоятельно ходить, между ними начала расти полоса отчуждения. Его прохладное отношение обижало ее, и она начинала расспрашивать мать.

– Видишь ли, папочка родился в очень грубой семье и не может по-настоящему понимать таких людей, как мы. Он нашел свое счастье в саду. Но я знаю, это очень спокойный (здесь, вне всяких сомнений, она и ребенок безошибочно понимали «скучный зануда») и хороший человек. Очень порядочный. Любит семью, не пьет и не гуляет с другими женщинами. Не то, что некоторые из тех, кого я знаю.

Произнося эти слова, она поджимала губы и готова была расплакаться, все время вспоминая дядю Макса. К тому времени в доме появился телефон, и по проводам почти каждый день приходили сообщения о проделках дяди Макса.

Наконец наступил долгожданный день, когда Муня со своей мамой должны были прийти на чай. Госпожа Коухен оказалась особой очень взвинченной, как натянутая струна. Она мнила себя интеллектуалкой. Больше всего на Юлию произвели впечатление ее рассуждения о литературе графства Дорсет. Женщины прекрасно поладили и нашли общий язык. Руфь Коухен пообещала в следующий раз дать Юлии несколько книг, и обе они не могли нарадоваться за своих сыновей. Мальчики чинно сидели рядом во время всей церемонии чаепития.

– Сначала налить молока или чай? – непринужденно спросила Юлия.

– Сначала – чай, – ответила Руфь.

Юлия покраснела от гнева, однако ее восхищение Руфью не знало границ. Наконец-то она могла у кого-то поучиться. После чая мальчики поднялись поиграть в комнату Чарльза. Муня присел на одну из двух одинаковых кроватей, огляделся и сказал:

– У тебя тут чисто. Чарльз рассмеялся.

– В нашем доме нет ни пылинки. Будь уверен, моя мать только и делает, что каждый день выискивает пыль под кроватями. Твоя тоже такая?

– Нет. Зато она помешена на литературе и искусстве. Все время что-то чинит или рисует. Отцу надоела до смерти.

Чарльз слегка изумился, что Муня не боится критиковать своих родителей и предстать в его глазах непочтительным к ним. Однако, словно бальзам на рану, в его душе промелькнуло приятное чувство искренности и взаимопонимания, как бывает только у настоящих друзей. С этого момента они стали совсем неразлучны.

Оба мальчика должны были поступать в местную среднюю классическую школу, поэтому, как только им исполнилось девять лет, учебные нагрузки сильно возросли. Одна только мысль об отборочных испытаниях после курса начальной школы тяжелым грузом довлела над всей семьей. Муня был гораздо способнее Чарльза, поэтому особого давления не испытывал. А у Чарльза плохо обстояли дела с латынью и математикой, из-за чего Юлия приходила в полное отчаяние, так как сын оказывался в классе только пятым, вместо того, чтобы быть первым, ну, в крайнем случае, – вторым. Она обратилась к господину Экклесу, который предложил нанять репетитора. Таким образом в доме в скором времени появился высокий и сухопарый, отталкивающего вида, человек по имени господин Фитч.

У него были седые набриолиненные волосы, которые прилипали к розовому черепу, а из его длинного красноватого носа постоянно текло. Он имел просто отвратительную привычку беспрестанно сморкаться и вытирать нос тыльной стороной ладони, безобразным жестом выставляя напоказ свои глубокие волосатые ноздри. Чарльз, будучи крайне привередливым и брезгливым, находил репетитора просто омерзительным. Когда тот при первой встрече протянул ему руку, Чарльзу стало противно от влажного мягкого затяжного рукопожатия, и он невежливо поскорее отдернул свою ладонь.

Юлия, несмотря ни на что, радовалась. Господин Фитч был самым настоящим преподавателем из привилегированной частной школы.

– Разве может он оказаться плохим? – позже говорила она смущенному Уильяму. Муж не возражал против возникших дополнительных расходов, так как дела у них теперь шли неплохо.

Действительно, когда Чарльзу исполнилось девять лет, Уильям решил купить машину. Он был дико рад этому, так как наконец-то отец и сын нашли общий интерес. Это был маленький черный «Моррис-Майнор», ставший Уильяму забавной игрушкой на всю жизнь. Теперь у него не только имелся самый большой огород – предмет зависти всего Бридпорта, но и автомобиль, на который он изливал всю свою нерастраченную любовь и нежность. Уильям часами мог натирать и полировать его до блеска. Затем вечером вывозил Юлию на прогулку. Юлии очень нравились подобные выезды. Хотя поговорить им особенно было не о чем, кроме детей и семейных дел, она наслаждалась ездой по городу, раскланиваясь из машины с друзьями и знакомыми. Хантеры постепенно поднимались вверх по социальной лестнице. У Юлии теперь была близкая подруга Руфь, которая приглашала ее по утрам на встречи за чашечкой кофе в узком кругу, и Юлия постепенно стала втягиваться в чтение книг, которые давала Руфь. Многие из этих книг Юлия про себя считала невероятно скучными, с медленным развитием сюжета, но их было необходимо читать, чтобы поддерживать отношения с другими дамами, у которых не было иных дел, кроме как сплетничать, читать книги и обсуждать новые фильмы.

Занятия с репетитором, начавшиеся через неделю после его первого знакомства с мальчиком, был источником постоянной тревоги для Чарльза. Господин Фитч занимался с учеником в передней гостиной, где в эти незабвенные зимние вечера Юлия собственноручно разводила огонь в камине. Как только в половине пятого репетитор приходил в дом, Юлия подавала чай и домашний торт или пирожные. Порхая вокруг, как назойливый воробей, она не знала, чем угодить этому великому человеку, который преподавал в известной частной школе и мог говорить по-латыни.

– Все в порядке? – спрашивала она. – Мальчик старается?

– Прекрасно, госпожа Хантер. Только дайте мне время. Вместе мы с ним все одолеем. – И он одаривал ее лукавой заговорщической улыбкой, похожей на волчий оскал.

Как только господин Фитч устраивался с Чарльзом в гостиной, Юлия плотно прикрывала дверь и удалялась с Элизабет на кухню. Чарльз ненавидел всю эту процедуру. Как бы он ни горел желанием поступить в классическую школу, неприязнь к этому человеку была настолько сильной, что мешала ему сосредоточиться. Тем не менее, Чарльз знал, что экзамен ему нужно было сдать во что бы то ни стало. Они с Муней часто обсуждали предстоящее испытание. Оба смертельно ненавидели Бридпорт. Юнцы возомнили о себе слишком много, под стать своим честолюбивым мамашам. Муня мечтал разбогатеть.

– Возможно, на рынке ценных бумаг, – сказал он. – У меня есть дядя, который смог бы помочь, но прежде я должен поступить в университет, потому что у меня нет нужных связей, чтобы сразу организовать семейную фирму.

– Тебе везет, у тебя хотя бы кто-то есть, – ответил Чарльз.

Мальчики рассуждали больше как умудренные жизнью старики, а не десятилетние дети, каковыми они являлись на самом деле. Но их матери не давали им времени на забавы. Если они провалятся на испытаниях и не попадут в классическую школу, то им ничего не остается, как поступать в среднюю современную школу, которая теоретически предназначена для подготовки неакадемических детей, чье будущее связано с заводскими цехами. По сути дела, эти школы были свалкой отходов. Свободных мест в классическую школу было немного, а желающих детей было несколько сотен. Мысль о современной школе была сущим кошмаром для Чарльза. И он неотступно преследовал мальчика каждую ночь в течение трех лет перед испытанием.

Но Чарльз совершенно не учитывал того, что господин Фитч был превосходным учителем, несмотря на свою омерзительную внешность. Не успевал господин Фитч с полчаса посидеть у камина, как от него начинало смердеть: по всей гостиной расползалось зловоние давно не мытого тела господина Фитча. Он беспрестанно курил, и пепел засыпал его пуловер, тогда как комната заполнялась едким дымом. Как бы там ни было, несмотря на значительные недостатки, господин Фитч умел вдалбливать в голову Чарльза премудрости математики и латыни. Мышление у Чарльза было отличным, но брал он, в основном, хорошей памятью, а не сообразительностью, то есть, получив какую-нибудь мысль, он, как из рога изобилия, сыпал всевозможную информацию. Господин Фитч установил, что наиболее полезным для Чарльза режимом будут занятия по два раза в неделю. Это было мальчику вполне по силам, так как учился он с удовольствием. Они усердно занимались в течение целого года перед тем, как Чарльзу пройти отборочные испытания.

– Этого времени будет достаточно, – заявил господин Фитч. – Мои ученики еще ни разу не проваливались на экзамене. Никогда, – подчеркнул он с такой злобой в голосе, что Чарльз почувствовал: очевидно, ученик господина Фитч мог провалиться только в том случае, если тот насылал на него особое проклятие. Он понимал, господин Фитч – его последняя надежда.

По прошествии первых четырех занятий Чарльзу стало ясно, что стул господина Фитча незаметно придвигается все ближе и ближе к его стулу. Сначала он затруднялся определить, случайное или преднамеренное это действие. Господин Фитч раскачивался на стуле, размахивая руками, увлеченно объясняя очередное правило, а стул тем временем, словно сам по себе, оживал и начинал двигаться. Каких-нибудь полчаса спустя господин Фитч все еще продолжал свои пространные объяснения, а Чарльз тем временем обнаруживал, что учитель уже сидел очень близко к нему и упирался ногой о его ногу. От столь близкого физического соприкосновения мальчику становилось не по себе. Отодвигаться оказывалось бесполезно: господин Фитч продвигался следом. Со временем Чарльз смирился с неизбежностью сидеть на занятиях тесно прижавшись к учителю ногой.

Чего уж Чарльз никак не ожидал от учителя, так это того, что за несколько месяцев до экзамена тяжелая рука господина Фитча будет поглаживать его колено. Сначала он решил, что господин Фитч ошибся и перепутал свою ногу с ногой Чарльза, поэтому его рука случайно соскользнула на колено мальчика. Чарльз резко убрал свое колено. Но рука господина Фитча тут же последовала за этим движением и продолжала поглаживать и массировать колено и бедро. Чарльз густо покраснел. А господин Фитч словно и не замечал своей заблудившейся руки. Он продолжал чтение отрывка из Вергилия, полностью погрузившись в текст, сидя в лучах света, падавшего от лампы за его спиной.

Чарльз, сначала запаниковав, решил не обращать внимания на руку учителя. Урок продолжался еще двадцать минут, господин Фитч по-прежнему спокойно и размеренно декламировал стихи по-латыни, а его рука нежно и мягко скользила вверх и вниз по ноге Чарльза, на секунду замирая в верхней части бедра, а затем вновь продолжая плавное движение к колену. В тот вечер после урока он был более обычного любезен с Юлией и очень нахваливал Чарльза.

– Я никогда не подвожу своих учеников, а они никогда не подводят меня, – сказал он Чарльзу и улыбнулся: – До следующей недели, мой мальчик.

Чарльз умудрился изобразить некое подобие улыбки. Юлия проводила господина Фитча к выходу.

– Какой замечательный человек, – с восторгом сказала она. – Господин Экклес говорит, что ты продвинулся уже на второе место в классном списке по успеваемости. Замечательно! Я так горжусь тобой, Чарльз. Когда-нибудь наши мечты исполнятся и у нас будет большой дом…

– О, только не это, мамочка. Ты же знаешь, отца не оторвешь от его фруктов и овощей.

– Ну, если не для меня, то хотя бы для вас с Элизабет.

Чарльз был слишком сбит с толку, чтобы доставить ей удовольствие помечтать о будущем. Ему нужно было собраться с мыслями. Поднявшись наверх, в спальню, Чарльз сел на кровать и уставился на умывальник. Он так мало знал о сексе. Действительно, он совсем не знал никаких подробностей, за исключением тех разговоров, которые велись мальчишками в школьном туалете, однако всегда считал, что это происходит между мальчиками и девочками. Впрочем, рука господина Фитча наполняла его пах приятным теплом. С еще большим ужасом ему приходилось признавать, что через несколько минут он счел это даже весьма возбуждающим. Он уже знал, что такое мастурбация, так как недавно открыл для себя это запретное удовольствие. «Так, – подумал он, – вот к чему он клонит. Он хочет это сделать со мной».

Он направился вниз к матери, чтобы попросить ее поговорить с господином Фитчем. Однако на половине пути остановился. К тому времени он успел хорошо изучить свою мать, чтобы понять безнадежность разговора с ней. Действительно, он перенял от своей матери способность предугадывать ход мыслей других людей, поэтому сейчас ему было ясно, что мать вряд ли поверит его словам. Встав перед выбором: или ее сын провалит отборочные испытания, или еще десять уроков подвергнется сексуальным надругательствам господина Фитча, Юлия, пожалуй, выберет последнее. Своему сыну она передала одно свое аморальное качество: если что-то обижало ее, она просто проигрывала в голове весь инцидент, и придуманная ею версия воплощалась в реальность.

Чарльз сидел в темноте своей комнаты и рассуждал точно так же, как подумала бы его мать. Если господин Фитч будет уличен в сексуальных домогательствах, его выставят, а Чарльз провалит свои экзамены. Если для сдачи экзамена требуется позволить господину Фитчу его странную игру, то Чарльз готов уступить.

Следующим уроком должна быть математика во вторник. Когда господин Фитч пришел, Чарльз уже дожидался его в гостиной. Мужчина и мальчик переглянулись. Это стало молчаливым согласием на заключение сделки. Господин Фитч сел на стул возле Чарльза. Он и не попытался сесть на другом конце стола. Юлия принесла чай, поставив его перед учителем. Если ей и бросилась в глаза явная напряженность лица ее сына, то Юлия не сочла нужным это заметить.

– Я пошла навестить Руфь, – сказала она. – Элизабет вернется поздно.

Им было слышно, как хлопнула входная дверь. Господин Фитч с наслаждением, мелкими глотками пил чай. Он громко прихлебывал из чашки и ронял крошки от кекса в учебник. Закончив чаепитие, вытер рот тыльной стороной ладони, не обращая никакого внимания на лежавшую на подносе салфетку.

– Приступим, Чарльз. Дай-ка взглянуть. – Он быстро перелистал несколько страниц латыни. – Повторим немного спряжения.

Прошло почти с добрых полчаса, и Чарльз уже начал расслабляться. Кроме того, что он чувствовал прижатую ногу учителя, пока никаких действий не последовало: рука оставалась на столе. Чарльз стал подумывать, что, наверное, ничего не случится. Однако очень скоро ему пришлось в этом разочароваться. Спрягая глагол «люблю, любит, любим», он почувствовал пальцы господина Фитча на своем колене и взглянул на стол. Там действительно оставалась только одна рука, которой господин Фитч поддерживал голову. Чарльз ощутил особый гипноз ритма, когда рука принялась чувственно ласкать его колено, медленно пробираясь к ширинке. Теперь пальцы поглаживали его промежность, а затем снова возвращались на колено. Все это время господин Фитч продолжал вслух повторять парадигмы спряжения латинских глаголов, а Чарльз вторил ему. Интонация голоса то поднималась, то падала в тишине прибранной комнаты. На них взирал только угрюмый джентльмен, чей портрет висел в рамке над каминной решеткой.

Чарльз ощутил теплое напряжение эрекции, грозившей порвать его брюки. Ему стало все труднее и труднее вторить господину Фитчу. Голос не слушался: звучал неестественным фальцетом и дрожал. Однако учитель и вида не подавал, что происходит нечто из ряда вон выходящее.

В момент, когда Чарльзу показалось, что он больше не выдержит и разревется, господин Фитч убрал руку, закрыл книжку и сказал:

– Сегодня мы славно поработали. Хватит, увидимся, как обычно, в следующий четверг.

У Чарльза в яичках поднялась такая ломота, что он даже не мог встать.

– Мне нужно это закончить, – сказал он. – Ничего, если я не провожу вас?

– Ничего-ничего, – бодро ответил господин Фитч и вышел.

Услышав скрип калитки, Чарльз бросился в ванную комнату и начал неистово мастурбировать. Впервые он дошел до наивысшей точки своего подъема с такой силой и интенсивностью. Он не мог припомнить ничего в жизни, что бы доставило ему подобную радость. Теперь он сознавал, с каким нетерпением ему придется ждать четверга.

Но в четверг все оказалось несколько иначе. Урок проходил чинно и пристойно, необычное случилось только в последние двадцать минут. К тому времени Чарльз возбудился и проявлял сексуальное нетерпение. Почувствовав, как рука господина Фитча опустилась на его колено, он в предвкушении наслаждения откинулся назад. К его удивлению, как только пальцы учителя довели его до наивысшей точки, господин Фитч деловито сказал:

– Расстегни брюки.

Чарльз только этого и ждал, поэтому в мгновение ока расстегнул пуговицы. Вдруг голова господина Фитча исчезла под кружевной скатертью. Ошеломленный Чарльз осознал, что господин Фитч сосет его возбужденный член. Он чувствовал тепло человеческих губ и нежные движения языка. Ощущение было бесподобным и восхитительным. Чарльз пребывал в радужном облаке чувственного экстаза, пока не кончил. В этот момент он внезапно свалился на землю и не знал, куда деться от смущения. «Что же теперь скажет господин Фитч?» – недоумевал он.

Господин Фитч ничего не сказал. Подняв голову из-под стола, он вытер рот тыльной стороной ладони, поправил галстук (который съехал набок) и, как обычно, произнес:

– Мы очень славно сегодня поработали, Чарльз. Думаю… возможно, в следующий раз мы повторим «Галльские войны». До встречи на будущей неделе. Не беспокойся. Я могу обойтись без провожатых.

Чарльз торопливо застегнул брюки и не мог сдвинуться с места от пережитого потрясения. Это был первый случай сексуального общения Чарльза с другим человеческим существом.

Несколько дней, оставшихся до испытания, они с господином Фитчем каждый урок проводили по заведенной схеме. Чарльз получал от всего этого истинное наслаждение. Ему нравилось, что его сексуальные потребности встречали столь полное и беспрекословное удовлетворение, причем без всякого участия с его стороны. В срок, как положено, Чарльз сдал свои отборочные испытания, к великой радости Юлии.

Закончив последний урок, господин Фитч пожал Чарльзу руку и попрощался. Юлия, как обычно, пребывала в полном неведении, но Чарльз смотрел на господина Фитча совсем другими глазами. Это был взгляд превосходства и власти. «Бедный грязный старикашка, – думал он про себя, – отправился на поиски другого несмышленыша». Чарльз понимал, что стоило бы на прощание сказать одинокому господину Фитчу, чтобы он заходил на чашку чая… Но Чарльзу не нравились подобные господа. Вокруг было полно девчонок. Их так много, так много. И теперь-то он прекрасно знал, что с ними делать.

Глава 10

Чарльз, представший в классической школе в первый день после каникул, был совсем не тот, что прежде. Впервые за многие годы он все лето наслаждался свободой от учебы. Он попросил у отца гоночный велосипед в подарок за сдачу экзамена. Отец обрадовался возможности хоть в чем-то проявить свою полезность и купил сыну гоночный красавец-велосипед «Ралли». Чарльз сказал об этом Муне, и тот сразу же попросил маму тоже купить ему велосипед. Она была довольна поступлением Муни в классическую школу, поэтому без особых возражений согласилась на покупку. Мальчики гоняли на своих велосипедах целыми днями.

Юлия возмущалась безграничной свободой сына. С ним невозможно было поговорить: его постоянно не было дома. Если же он появлялся, то становился грубым и агрессивным.

– Не кажется ли тебе, что пора бы проявить учтивость и пообедать в воскресенье вместе с нами вместо того, чтобы где-то носиться весь день? – спросила она его как-то утром.

– Терпеть не могу воскресные обеды, мама. Ты только и делаешь, что без конца говоришь о семье. Элизабет с отцом рта не раскрывают, а мне становится до смерти скучно. – Чарльз посмотрел на мать сквозь опущенные ресницы.

Юлия рассердилась. Обычно он отступал, если замечал недовольство на лице матери. «Теперь, – подумал он, – нужно поступать по-другому». Он обнял ее.

– Ладно, – сказал Чарльз, чмокнув мать в щеку, – позволь мне уйти. Я еще насижусь дома, когда пойду учиться. Это только летом.

Юлия так изумилась и обрадовалась проявлениям сыновней нежности, что заволновалась и слегка покраснела.

– Ну, не знаю, Чарльз. Нужно посоветоваться с отцом. Нам бы очень хотелось тебя видеть, но, вероятно… – она взглянула на сына с новым чувством уважения. Его умные темные глаза смеялись над ней, а улыбка подкупала и усыпляла ее бдительность. Она словно говорила: «Мы оба прекрасно знаем, что думает отец. Отныне все решается только между нами двоими».

– Ладно, иди, – сказала она. – У меня и так дел по горло.

Чарльз медленно пошел в гараж. «Вот где собака зарыта. Я нашел ключик, как добиваться всего, чего я хочу, – думал он про себя. – Чем она отличается от остальных женщин?»

Юлия вернулась на кухню, погруженная в думы о произошедших в ее жизни переменах. Ее маленький сын подрос и превращался в очень привлекательного юношу. Готовя обед для Уильяма, она мурлыкала себе под нос.

Все лето напролет мальчики, как беззаботные жаворонки, носились на велосипедах по окрестностям Дорсета. Они выписывали на колесах такие головокружительные пируэты, что волосы вставали дыбом.

– Смотри! Без рук! – кричал Чарльз, ныряя с крутой тропинки. Муня с криком и визгом ехал следом за ним. Чарльзу, свободному от тисков Юлии, казалось, что весь мир вместе с ним купается в золотистой дымке.

Они с Муней брали с собой из дому еду, лежали в высокой шелковистой зеленой траве и трещали без умолку. Говорили они, в основном, про секс. Чарльз никогда не рассказывал Муне про господина Фитча. А тот, в свою очередь, не смог умолчать о кружке онанистов в мужском школьном туалете. Это было такой отличной идеей, что они решили образовать свое сообщество.

– Классно, Чарльз! – сказал Муня после первого раза. – Хоть ты и маленький, но член у тебя здоровый! Что надо!

– Ты уверен? – переспросил Чарльз, бросив взгляд на безвольно лежавший между ног пенис.

– Да-а, – подтвердил Муня. – Чарльз, ты знаешь Дэнни Джоунса?

– Ага.

– Так у него он девять дюймов длиной и может стрелять через весь туалет.

– Без всяких соревнований, – сказал Чарльз, вытягиваясь в траве. – Держу пари, что стрельну дальше всех.

– Помнишь Бренду Мейсон?

– Ты говоришь о той, с большими сиськами и копной волос?

– Ну, да. Так вот, они трахались с Дэнни.

– В самом деле? – Чарльз приподнялся на одном локте и посмотрел на Муню. – Она ведь тоже идет в классическую, да?

– Точно.

– Ну, тогда с нее и начнем, – ухмыльнулся Чарльз.

Взаимоотношения между матерью и сыном изменились в то лето. Она перестала обращаться с ним как с маленьким, которого бранят и распекают на все лады. Более того, она стала даже потакать ему, поэтому, оставаясь вдвоем, оба молчаливо признавали отчуждавшую их напряженность.

– Чем ты занимался сегодня? – спрашивала как только он входил в дверь. – Ничего такого, что бы тебе могло понравиться, – отвечал он, подмигивая ей. Юлия краснела и опускала глаза. Возвращаясь домой, под влиянием Руфи и поощряемый Муней, который обожал книги, Чарльз начинал читать. Юлия заговаривала с ним о прочитанных книгах. Оба открыли общую любовь к поэзии. Как-то вечером, два года спустя после того, как Чарльз поступил в классическую школу, они вместе сидели за кухонным столом. Юлия чистила картошку к ужину. Чарльз читал «Ромео и Джульетту». В последнее время он увлекался пьесами Шекспира. Юноша находил их полезными для разговоров с девчонками, поскольку обнаружилось, что один или два сонета, произнесенные шепотом с выражением, творили чудеса и растапливали женские сердца, не говоря уже о том, насколько они становились необходимыми в неловкий момент стягивания кофточки и выключения света.

– Что ты читаешь? – спросила Юлия.

– Кое-что из Шекспира.

У Чарльза на следующий день было назначено свидание с Брендой, и он яростно зубрил подходящие строчки.

– Прочти мне что-нибудь вслух. Так скучно чистить картошку.

Чарльз принялся декламировать:

Я ваших рук рукой коснулся грубой.
Чтоб смыть кощунство, я даю обет:
К угоднице спаломничают губы
И зацелуют святотатства след.[1]

Он поднял глаза на Юлию. Она смотрела на него, не сводя глаз.

– Давай я буду читать за Джульетту, а ты – за Ромео, – предложила она, протягивая руку за книгой.

Святой отец, пожатье рук законно.
Пожатье рук – естественный привет.
Паломники святыням бьют поклоны.
Прикладываться надобности нет.

Пока она читала, Чарльз смотрел ей в лицо. Оно будто помолодело в сумеречном свете. Она прочла эту реплику с такой страстью, что сыну показалось, будто он узнал Юлию времен далекой молодости, которая мечтала о преданном любовнике.

Она подняла глаза от страницы.

– Продолжай, – горячо попросила она. – Прочти еще немного.

Юлия перестала чистить картошку. Щеки ее порозовели. Она придвинула свой стул поближе, и они вместе склонились над книгой.

Чарльз прочитал:

Однако губы нам даны на что-то?

Юлия:

Святой отец, молитвы воссылать.

В ее голосе слышался трепет. Сидевший рядом Чарльз вдыхал ее теплый родной запах чистоты и свежести, чувствуя смущение матери от их сексуального общения – полузабытого, но бережно хранимого воспоминания о ее теплой груди и послушных сосках.

Так вот молитва: дайте им работу.
Склоните слух ко мне, святая мать.

Прочел Чарльз. Его обычно детский голосок ломался и приобретал более низкий тембр, набирая густоту и мощь.

Внезапно Юлия встряхнулась, будто очнулась от волшебного оцепенения.

– Боже мой! – воскликнула она. – Ты мужаешь. Прислушайся. Твой голос начинает ломаться.

– Нет-нет, – поспешно отвечал Чарльз. – Еще не время.

Вдруг он смутился, снова почувствовав себя в роли ребенка.

– Зачем ты читаешь Шекспира? Это по программе на следующее полугодие?

– Нет, – ответил он, злорадствуя от своей власти и желания досадить ей. – Завтра у меня свидание с Брендой, и я собираюсь на ней это опробовать.

Теперь наступила очередь Юлии взять верх. Он видел, как губы матери превратились в узенькую полосочку.

– У этой девицы скверная репутация.

– Я знаю, – сын посмотрел на мать сверху вниз. – Вот поэтому-то я и иду с ней в кино.

Он торопливо вышел из комнаты, прежде чем чувство вины, всегда сопровождавшее его в столкновениях с матерью, не легло свинцовой тяжестью ему на плечи, уничтожив остаток вечера.

Годы обучения Чарльза в классической школе были трудными и суровыми. Юлия ни о чем, кроме Оксфорда или Кембриджа, и слышать не хотела для своего сына. Амбиции самого Чарльза далеко перешагнули желания его матери. Но, как бы там ни было, поступление в эти университеты означало годы, посвященные упорной учебе, но при этом следовало учесть два противодействующих фактора. Первая главная проблема состояла в том, что Чарльз не был настолько талантлив, чтобы с блеском и легкостью вкушать плоды просвещения, которые давались ему всегда в результате ужасной борьбы. Вторым препятствием являлось то, что внутрь этих бастионов привилегий и предрассудков попадало жалкое количество выпускников классической школы. Мысль о возможном провале наводила ужас, но еще страшнее и невыносимее было представить состояние матери после провала. Юлия помогала ему всем, чем только могла. Действительно, ведь она фактически бок о бок с сыном прошла весь курс обучения в классической школе.

Уильям намного отстал от них. Отцу и сыну практически не о чем было поговорить, кроме эпизодических разговоров об автомобилях. Уильям сам ужасно стыдился своего положения, но чувствовал свою беспомощность. Он свято верил в то, что так ничтожно мало может предложить своей жене. Чарльз, с его книжками и мудреными словами, мог заставить ее лицо засветиться улыбкой, зажечь ярким блеском глаза, что ему самому удавалось сделать крайне редко. К счастью, он был не из тех людей, что часто обращались к самоанализу.

Его эмоциональная сфера настолько сильно притупилась из-за того, что он вырос без матери, что Чарльз даже не заметил, как тихая робкая Элизабет сдала свои отборочные испытания после начальной школы, причем без фанфар и дополнительных занятий.

– Замечательно, дорогая, – все, что сказала Юлия, когда получила письмо из школы.

Элизабет и не ожидала чего-то большего. Она была очарована своим эффектным и обаятельным старшим братом, который служил гордостью их семьи. Она предпочитала его общество всем остальным, и даже в том случае, если знала ответ на вопрос, часто просила его помочь с математикой только ради того, чтобы немного побыть с ним рядом и привлечь к себе его внимание.

Если Чарльзу звонили девочки, Юлия строго говорила им, что сын делает уроки. У нее получалось так свирепо, что девочки не осмеливались позвонить еще раз.

– Думаю, тебе пора поговорить с Чарльзом, – сказала она Уильяму. – Нужно предостеречь его от опасностей… Многие девочки, что звонят ему, отнюдь не блещут скромностью поведения.

Уильям встревожился.

– Наверняка он наберется всего этого в школе без нашей помощи, – ответил он. – У меня было именно так.

– Да, в тебе я не сомневаюсь, – в ее тоне звучало горькое осуждение, которого Уильям прежде не слышал.

– Хорошо, хорошо, – поспешно согласился он. Полагая, что оттягивать этот разговор не имеет смысла, Уильям предложил Чарльзу вместе сходить на футбол. Сын согласился не только из вежливости, но из-за того, что хотел поднять вопрос о карманных деньгах. Футбольные матчи он ненавидел. Он презирал отца за то, что тот кричал и свистел вместе с толпой, а в конце матча, вытянувшись в струнку и со слезами на глазах, пел «Боже, храни королеву».

– Старый, глупый дурак, – бормотал он про себя.

Домой они возвращались молча. Именно тогда Уильям сказал Чарльзу, что секс – не то, что преподносится в розовой упаковке. Сын согласился и попросил прибавить десять шиллингов в неделю на карманные расходы. Уильяму стало легко от мысли, что теперь можно радостно сообщить Юлии об исполнении отцовского долга и доложить о безропотном согласии Чарльза, который тем временем пожалел о том, что не попросил прибавку в пятнадцать шиллингов. В тот вечер они оба вернулись домой довольные собой.

Годы, которые Чарльз провел в классической средней школе, были самыми счастливыми в жизни Юлии. У сына все получалось так, как она хотела, с дочерью проблем вообще не существовало, а Уильям продолжал процветать. Когда Чарльзу исполнилось пятнадцать лет, они перебрались в особняк, расположенный в более респектабельном районе. В доме было три спальни, так что у Элизабет появилась своя комната вместо угла в столовой их прежнего домика. Претензии Юлии становились все большими, так как она расширила круг своих знакомых, куда входили, в основном, родители друзей Чарльза. Среди подруг она по-прежнему отдавала предпочтение Руфи. Обе наслаждались обществом друг друга, тогда как в то же время оставались яростными соперницами. Муня у Руфи был безупречен – просто само совершенство. И мать прочила ему карьеру управляющего транснационального банка. Юлия видела своего сына звездой первой величины на литературном небосводе Лондона. Он заимеет роскошный дом, где она будет устраивать для него блистательные приемы. Она всегда вспоминала библиотеку в ее старой школе со стаканами хереса. Уильям тем временем стал таким уважаемым представителем делового мира и так хорошо вел свои финансовые дела, что они получили открытку с собственноручной подписью управляющего банка. Она заняла почетное место на камине, а Юлия никогда не забывала упоминать о столь значительном событии их биографии всякому приходившему в дом гостю.

Все праздники или семейные торжества означали сборища родственников Юлии в одном из домов их клана. Чарльза они утомляли до смерти, особенно – дядя Макс.

– Уже пробовал девочку? – хрипло интересовался он, тяжело ударяя Чарльза по спине. – Она должна быть веселой и не ломакой. Вот то, что надо.

От одного взгляда на этого человека Чарльзу становилось не по себе, и он съеживался от страха. Чем старше становился Макс, тем больше он толстел и балагурил. Его жена выглядела грустной и несчастной, а дети – нервно дергались и проваливались на экзаменах. Как раз перед тем, как Чарльзу сдавать экзамен по программе средней школы на повышенном уровне (после шестого класса), он заметил матери:

– Ты всех наших так хорошо знаешь, когда они собираются вместе, совсем как в семье Муни. У них тоже подобные сборища. Даже есть дядя, типа нашего Макса. И те и другие любят золотые украшения. Мама, в нас течет еврейская кровь?

Юлия очень строго на него посмотрела и ответила:

– Может, где-то у далеких предков, но мы – валлийцы, жители Уэльса.

Тема осталась закрытой на долгие годы.

Глава 11

К тому времени как тетя Эмили и тетя Беа подъехали вместе с Рейчел к воротам школы, было уже шесть часов. Темнело, и контуры старого грандиозного строения в стиле королевы Виктории неясно вырисовывались перед ними в вечернем полумраке. Рейчел испытывала бурную радость с оттенком страха. Она приготовилась к интернату, прочитав все книги по предметам, которые можно было только достать. Ее любимой была книга с названием «Школьная озорница», полная ночных пирушек и веселых проказ. Все девочки состояли в интимной дружбе – отношениях, совершенно неизвестных в замкнутом мире Рейчел.

Тетя Эмили часами рассказывала, на что это будет похоже. Все эти рассказы сплетали в себе чистой воды вымысел и стечение разных обстоятельств, поскольку тетя Эмили никогда не бывала в школе-интернате. Единственным реальным впечатлением был визит в школу, когда они с Беа привозили Рейчел на собеседование.

– Спальни были чудесными, правда, дорогая? – сказала она Рейчел.

– У меня будет много подруг, да?

– Разумеется, – ответила тетушка Эмили, занимавшаяся пришиванием бирок с инициалами к новой одежде Рейчел.

Девочке нравился ворох новенькой одежды. Она проводила уйму времени перед зеркалом, примеряя галстук и разглядывая девочку с длинными, густыми и блестящими волосами, большими серьезными карими глазами и крупным ртом. На нее смотрело важное отражение. Она вдруг ощутила внезапный крен в плавном и размеренном течении своей жизни. Все изменялось безвозвратно и навсегда. Теплый уютный кокон, окружавший ее до сих пор, вдруг нарушился, и она ощутила неуютный холод беззащитности. Она побежала разыскивать тетушку Эмили и, бросившись ей в объятия, расплакалась. – Я не хочу расставаться с тобой. Тетя Эмили тут же начала всхлипывать. – Но это же ненадолго. Половина семестра – несколько недель разлуки. Я буду писать тебе каждый день.

Они с рыданиями повисли друг на друге, поднявшись на ступеньки пансиона Святой Анны. Беа решила положить конец всем сантиментам.

– Пошли, – сурово приказала она Эмили. – Рейчел, тебе пора. Сейчас подадут ужин. Не опаздывай.

Увидев, какой был жалкий и одинокий у ребенка вид, она успокоила девочку:

– Все будет хорошо, Рейчел. Поверь мне. Как только ты устроишься и заведешь подруг, тебе не захочется возвращаться домой.

– Я хочу домой сейчас, – плакала Рейчел. Тетушка Беа крепко прижала ее к себе и пообещала:

– Приеду проведать тебя через две недели. Они медленно отъехали к воротам. Всю дорогу домой женщины молчали. Рейчел так много значила в жизни обеих, что вызванный ее отсутствием пробел будет трудно восполнить до тех пор, пока девочка не вернется.

– Думаю, надо сказать ей, как она к нам попала, – заметила Эмили. – У остальных детей почти у всех есть отцы и нормальные семьи.

– Я тоже об этом думала, – сказала тетя Беа. – Увидим, спросит ли она об этом во время каникул.

По прошествии первых нескольких недель Рейчел все еще оставалась в состоянии шока. Кроме шума от ста двадцати учениц, существовал, казалось, бесконечный свод правил, которые нужно было знать и безукоризненно исполнять. Самым священным считался «обязательный реверанс преподобной настоятельнице». Преподобная настоятельница была красивой, с лицом сирены, монахиней, которая величаво проплывала по коридорам и, как говорили, отличалась своей набожностью настолько, что даже самые худшие воспитанницы склоняли перед ней головы и с трепетом преклоняли колени. «Не бегать по коридорам», «Не разговаривать на переменах»… – список казался бесконечным.

Рейчел узнала, что ей предоставлено право принимать ванну два раза в неделю и два раза в неделю менять белые панталоны, а толстые синие шаровары позволялось менять только один раз в неделю. Она ужаснулась оттого, как ей пришлось раздеваться в первый день в спальне до майки и панталон.

– Рейчел, – одернула ее случайно проходившая надзирательница, – не будь бесстыдницей.

Рейчел в недоумении посмотрела на нее. Другие девочки, которые в это время копались в своих шкафчиках и ящичках, начали хихикать.

– Извините, госпожа надзирательница, – ответила она, – я вовсе не хотела показаться бесстыдной. Просто я раздевалась.

Надзирательница, которая оказалась единственной имевшей детей женщиной в школе, смягчилась:

– Возьми свой халатик, дорогая. Как только ты снимешь блузку, прежде чем снять белье, поворачивайся ко всем спиной и накидывай на плечи халатик. Это не сложно, если немного наклониться. Таким образом мы заботимся о своей нравственности и скромности.

– Благодарю вас, госпожа надзирательница, – покорно сказала Рейчел.

Каждая спальня имела название какого-нибудь цветка. Поскольку Рейчел исполнилось только десять лет, она размещалась в спальне для младших с названием «Фиалка». Там вместе с вновь прибывшими оставались несколько воспитанниц со стажем. Ежедневно, ровно в восемь часов вечера возле выключателя возникала сестра Вера, высокая, статная и злопамятная.

– Восславим Иисуса Христа, – взывала она. Щелчок, и свет гас. У Рейчел даже плакать не было сил, пока она не услышала шепот: «Рейчел – бесстыдница», «Рейчел – бесстыдница», «Она показала свой зад». Последовали смешки.

– Потише, пожалуйста, – приказала старшая в спальне.

Комната погрузилась в тишину. Слышны были только приглушенные всхлипывания вновь прибывших воспитанниц. Рейчел плакала, положив на лицо подушку.

– Господи, пожалуйста, позволь мне вернуться домой, – горячо молилась она.

Как бы ни было ужасно в школе, но Рейчел в течение нескольких первых дней нашла подругу. Обе учились в одном классе. Учительница истории знакомила их с понятием семейного дерева.

– Возьмем, например, Генриха VIII. Он имел шесть жен. Посмотрим… что получится, если мы условно поместим их вот здесь, – она деловито рисовала на доске.

– Видите, – сказала она, закончив схему, – сейчас очень наглядно вам представлена вся картина истории человеческой жизни. – Она обвела взглядом класс. – Кто пойдет к доске и попробует нарисовать свое семейное дерево?

Выбор остановился на Рейчел. Девочку почти всегда выбирали из группы, так как она была не по годам высокого роста. Сейчас этот выбор явно выставлял ее не в лучшем свете. Она низко опустила голову.

– Рейчел, ты слышишь меня? Учительница истории отнюдь не славилась в школе своим вредным характером. Рейчел взглянула на нее и тихо ответила:

– У меня нет семейного дерева. Еще младенцем меня отдали тетушкам на воспитание.

– О, прости, дорогая, – произнесла учительница истории и тотчас же вызвала желающих. Поднялся лес рук, кроме сидевшей впереди справа от Рейчел девочки.

После урока сидевшая впереди повернулась к Рейчел.

– Меня зовут Анна Комптон, – представилась она. – Меня удочерили.

– Правда? – удивилась Рейчел. – Слава Богу, я – не единственная. Ты знаешь, кто были твои мама и папа?

– Нет. Все, что мне известно, так это то, что женщина, которую я называю мамой, взяла меня из агентства по усыновлению католиков в Найтсбридже. Она сказала, что уверена в моем хорошем происхождении, так как меня доставили из приличного дома.

Рейчел посмотрела на Анну. Внешне та больше походила на мальчика, нежели на девочку. Волосы коротко острижены. Лицо – тонкое, с крупным носом.

– А я даже не знаю, откуда я попала: из такого же места или нет. Мне всегда казалось, что со мной произошло нечто особенное… – задумчиво сказала Рейчел. – Как тебе здесь нравится?

Анна пожала плечами.

– Ну, если сравнивать с конюшней, где я помогала своей матери, то, конечно… Меня отправили сюда, так как я много времени проводила в конюшнях или верхом на лошади. Мать хочет сделать из меня девочку. – Анна скорчила гримасу отвращения к подобной идее.

– Давай будем друзьями, – предложила Рейчел.

– Ладно, – ответила Анна.

С этого момента впервые в жизни Рейчел заимела подругу.

Подруги стали неразлучны. Рейчел оказалась более способной к учебе, чем Анна, поэтому всегда помогала подруге выполнять домашние задания. Анна была физически гораздо сильнее Рейчел, поэтому защищала ее в школе от приставаний и нападений со стороны остальных воспитанниц. Рейчел, получив слишком изолированное от реального внешнего мира воспитание, совсем не обладала инстинктом самосохранения. Она была очень невинным и доверчивым созданием, тогда как Анна, выросшая среди конюхов и чистильщиков стойл, мало доверяла природе человеческого характера.

Обе девочки втянулись в суровую рутину повседневной школьной жизни, которая требовала от них встать в 7.15, снять и сложить спальные принадлежности, одеться. Затем они шли на часовую мессу, после которой вновь возвращались в спальни, убирали кровати и наводили порядок в своих шкафчиках. После завтрака воспитанницы отправлялись в спортивный зал на тренировки, откуда – на утренние занятия. Перерыв – в одиннадцать. Обед – в час. Получасовой перерыв до дневных занятий, затем – чай, затем – снова уроки в течение двух с половиной часов. Наконец – последний перерыв для отдыха, а потом – спать. Звонки извещали о каждом этапе дня. Кроме того, когда звенел звонок и сто двадцать девочек двигались в том или другом направлении, во всей школе царила тишина. «Тюрьма, должно быть, выглядит именно так», – думала Рейчел, молча идя по коридору рядом с Анной. Семестр показался ей вечностью. Рейчел дождаться не могла, когда снова увидится со своими тетушками.

Приехав на неделю каникул, Рейчел провела первый день бесцельно слоняясь по дому, безумно наслаждаясь свободой и отсутствием запретов, слушая болтовню тетушки Эмили про викария, гортензии и приличное жилье для уходившей на пенсию кухарки. На третий день она лежала в постели и, глядя в потолок, думала о том, как ей скучно. Тотчас же виновато устыдившись своих мыслей, она спрыгнула с кровати и помчалась на кухню.

– Вот и я, – сказала она кухарке. – Позволь тебе помочь.

Кухарка обрадовалась возможности воспользоваться помощью в приготовлении пирога к обеду.

– Нравится в школе, дорогая?

– И да, и нет, – ответила Рейчел. – Кажется, лучшее в школе – то, что у меня там есть подруга. Ее зовут Анна. Если бы не она, мне было бы просто ужасно. Большинство девочек недалекие и смеются. Анна не такая. Мы все время с ней играем в лошадей…

– Замечательно, дорогая, – прервала ее кухарка. – А теперь пойди позови своих тетушек к обеду.

Расставаясь перед каникулами, обе девочки пообещали друг другу, что обязательно расспросят дома о своем прошлом. Обед в среду казался благоприятным для подобного разговора.

– Тетя Беа, – обратилась Рейчел, – откуда я взялась? – Рейчел имела привычку задавать вопрос прямо в лоб, ставившую собеседника в неловкое положение. Она так никогда и не смогла избавиться от этой привычки, как бы усердно другие ни пытались научить Рейчел светским правилам лавировать в разговоре и исподволь подводить собеседника к нужной теме.

Тетя Беа ожидала этого вопроса давно. Положив нож и вилку, она сказала:

– Твою маму звали Каролина. Она не могла заботиться о тебе, а нам ты была нужна, поэтому она отдала тебя нам.

– Она любила меня, тетя Беа?

Сделав едва заметную паузу, Беа ответила:

– Разумеется, дорогая. Очень любила, – затем она снова взяла вилку и нож и продолжила трапезу.

От мысли о настоящей матери, любившей ее, девочку бросило в жар. Щеки разрумянились, глаза ярко засияли. «Как было бы замечательно иметь настоящую семью…» – подумала Рейчел, но, взглянув на милых добрых тетушек, которые безгранично любили ее, она сочла себя поистине счастливой.

Тетя Эмили улыбнулась ей и сказала:

– Должно быть, тебе тяжело находиться в школе среди других девочек, у которых есть мамы и папы.

– Нет, вовсе нет. У меня есть Анна. Она моя лучшая подруга…

И Рейчел принялась описывать их воображаемых лошадей. Обе тетушки, казалось, были безмерно счастливы. Их радовало, что Рейчел прижилась в школе, поэтому вполне понимали ее стремление вернуться в школу с огромной коробкой, набитой конфетами и печеньем.

Прежде чем Рейчел вернулась в школу, тетя Беа отвела ее в сторону и спросила:

– Рейчел, ты знаешь, что такое менструация?

– Нет, не знаю.

Тетя Беа объяснила ей без суеты и волнения. Она была простой сельской женщиной и всю жизнь выращивала собак.

– Видишь ли, когда самка готова к воспроизведению потомства, у нее наступает период течки. Ты видела, как это происходит у наших собак, так ведь?

– Да, все время на диване, – ответила Рейчел. – Но у меня будет не совсем так, правда?

– Разумеется, дорогая. Ты только попросишь у надзирательницы гигиенические подкладки, если увидишь кровь. Далее, – продолжила она, – когда у суки наступает течка, это означает, что она может забеременеть, то есть ее можно случить с кобелем, чтобы получить помёт щенков. Однако у людей все обстоит совершенно иначе. Женщина не может зачать, когда у нее кровотечение. Но в какое-то время до и после этого периода зачатие возможно.

– О, – удивилась Рейчел. – Когда же такое случится со мной?

– Где-то в будущем году, – предположила тетя Беа. – Думаю, тебе пора об этом иметь ясное представление. Я не хочу, чтобы ты нахваталась всевозможных сплетен и домыслов и прочей чепухи.

– Спасибо, тетя Беа, – сказала Рейчел и подумала, что об этом нужно обязательно поговорить с Анной.

Действительно, Рейчел исполнилось двенадцать лет, когда она заметила в трусиках небольшое пятнышко крови.

– Думаю, лучше предупредить надзирательницу, – сказала она Анне.

– О Господи, наверное, скоро начнется и у меня. Не хочу месячных. Чтоб их не было вообще!

– Тогда ты не сможешь заиметь детей, Анна, если у тебя не будет месячных, – очень серьезно сказала Рейчел.

– Я и не хочу иметь детей.

– А я хочу. Мне бы хотелось много-много детей, большой дом, и обязательно с собаками.

– Тебе будет нужен муж, чтобы заиметь все это, – осадила ее Анна.

– Я как-то не задумывалась о муже. Мне больше нравится думать о лошадях.

– Но ведь без мужа не обойтись, если ты хочешь иметь малышей, а ему придется зарабатывать кучу денег, чтобы содержать тебя, детей и собак.

– Мои тетушки как-то справляются без мужчины. И у них все хорошо.

– Полагаю, моя мать тоже обходится только своими силами, но, наверное, именно поэтому мы не такие, как все остальные, потому что другие люди имеют семьи.

Рейчел взглянула на подругу и ответила: – Мне нечего больше сказать. Я всегда чувствовала себя не от мира сего, но теперь нас – двое, и я ничего не имею против нашей странности.

Глава 12

Первые месячные у Рейчел пришли весной. Тогда же она всерьез задумалась о сексе. До сих пор они обсуждали сексуальные проблемы с Анной, причем, главным образом, в форме шуток. Монахини неумолимо и безжалостно карали своих воспитанниц, если до них доходило что-либо, имевшее хотя бы малейшее косвенное отношение к этому вопросу. За все время, пока Рейчел находилась в монастыре, произошел только единственный, из ряда вон выходящий случай, когда на территории интерната поймали воспитанницу Арабеллу, общавшуюся с мальчиком. Того факта, что она содействовала мальчику в проникновении в частные владения школы, оказалось достаточно для исключения.

– Секс, за исключением как во имя продолжения рода, – внушала преподобная настоятельница, – великий грех.

Собравшиеся девочки стыдливо опустили головы. Многие из них только об этом и думали от исповеди до исповеди, где немного избавлялись от чувства угнетавшей их вины.

– Господи, помилуй меня. Я согрешила.

– Как ты согрешила, дитя мое?

– Нечестивыми мыслями, отец.

– Три раза прочти «Во славу Девы Марии» и «Отче наш».

Так Анна рассказывала Рейчел (та не была католичкой), что ей нужно было говорить.

– Какие нечестивые мысли? – допытывалась Рейчел.

Анна отказывалась давать разъяснения.

К этому времени девочки были уже старшеклассницами. Их перевели к другим девочкам, возрастом старше их, многим из которых предстояло держать экзамен по программе повышенного уровня. В старшей группе занимались девочки от тринадцати до восемнадцати лет. Постепенно Рейчел узнала своих новых сокурсниц. В порядке вещей здесь было иметь свою «пассию». Обычно это означало, что молодые писали записки своим возлюбленным среди старших девочек и подсовывали их под подушки. Анна стала поклонницей Валерии, очень симпатичной девочки из пятого класса. Рейчел считала эту манеру отношений довольно странной. Анна просто свихнулась из-за Валерии.

Каждую среду вечером в зале устраивали танцы. Это регулярное событие означало, что все девочки переодевались, меняя форму на нарядное платье, и собирались все вместе в большом танцевальном зале, где когда-то, должно быть, проходили роскошные светские балы.

А теперь здесь распоряжалась госпожа Мэллой, которая колотила по старенькому роялю «Бродвуд» и выкрикивала:

– Медленно, раз-и-два-и, быстро, раз-и-два-и… Нет, Вирджиния! Правая нога! Где у тебя правая нога?

Каждый раз тут собиралось не менее пятидесяти пар девочек, кружившихся по залу и вполголоса бормотавших: «Быстро, быстро – медленно» – для стремительных па и «Раз, два, три, подскок» – для польки. Но как только наступала очередь вальса, над залом витало мечтательно-романтическое настроение. Рука об руку, прижавшись друг к другу грудью, девичьи пары двигались в безмолвной гармонии. Воздух пронизывала тоска по страсти нежной.

Рейчел отметила, что Анна чаще отдавала предпочтение танцевать в паре не с ней, а с Валерией.

– Почему ты больше не танцуешь со мной? – как-то спросила она Анну.

– Ну, трудно тебе объяснить.

– Что трудно? – настаивала Рейчел. – Что ж тут особенно трудно?

Рейчел не раз уже замечала до этого, как в перемены, а чаще по выходным Валерия приходила в спальню и проводила время с Анной. Приглядываясь к другим девочкам, Рейчел видела, что многие любовные союзы стали настолько тесными, что в них не оставалось места ни для каких внешних дружеских отношений. Это было совсем не так, как прежде в младшей группе: «закадычные» друзья встречались, чтобы «понарошку» поиграть среди рододендронов в состязания лошадок. Теперь здесь, в старшей группе, девочки ходили взявшись под руки и перешептывая на ухо друг другу важные секреты. Лукавые улыбки, смешки.

Рейчел в танцевальном зале была нарасхват, так как, благодаря своему высокому росту, могла в танце вести за мальчика. Иногда она чувствовала недовольство своей разочарованной партнерши из-за того, что не удавалось доставить в нужной степени нечто тайное, доступное ощущениям только избранных посвященных.

Рейчел мучилась над постижением этой загадки, пока не проснулась однажды утром очень рано. На кровати у нее спал школьный кот Черныш. Рейчел лежала на спине, а кот – у нее в ногах. Ей было приятно от громкого кошачьего мурлыкания. В голову пришла мысль, что станет еще приятней, если положить кота под одеяло, чтобы шелковистая шерсть кота касалась голых ног. Кот ничего не имел против перемены своего местоположения и через несколько минут устроился в теплой темноте.

Привлеченный слегка напоминавшим рыбный запахом самки, кот начал лизать у Рейчел клитор. Мгновенно девочку пронзило чувство острой вины, но кот продолжал лизать и урчать, а Рейчел понимала, что у нее нет иного выхода, кроме как спокойно лежать и не сопротивляться, сжимая и разжимая ноги, пока не спала волна возбуждения, заставившая ее содрогнуться всем телом. Когда все прошло, она прогнала кота прочь. Исподтишка оглядев комнату, она успокоилась: никто не заметил случившегося. Сев на кровати, Рейчел задумалась.

– Так вот в чем дело, – мысленно сказала она. – Вот где собака зарыта. – Вдруг внезапно она приобщилась к скрытому глубинному таинству, бродившему и бурлившему внутри казавшегося, на первый взгляд, спокойным потока жизни монастыря.

– Анна, – сказала она в то утро, – у тебя есть нечестивые мысли о Валерии.

Анна густо покраснела.

– Не будь идиоткой, Рейчел.

Но Рейчел теперь все понимала. Она видела, как эти девочки притворялись, будто борются. Видела, как они затаили дыхание, содрогаясь друг у друга в объятиях. Она сама постигала правила этой игры, флиртуя и поддразнивая. Но самыми долгожданными для нее стали ночи, когда она, обзаведясь фонариком, засунув пальцы между ног, читала под одеялом «Унесенные ветром» или исторические романы, полные истосковавшихся в одиночестве женщин и господствующих тиранов-мужчин. Страницы таких книг были порваны и истрепаны. Они составляли основной элемент в рационе всей школы. Некоторые девочки воображали себя переброшенными через седло рыцаря в полных доспехах, странствующего по королевству. Другие превращались в вечных соблазнительниц, как Скарлетт О'Хара. Рейчел любила все эти книги. Благо, в библиотеке их было полно. Библиотекарша брала каждый новый роман, без всякой задней мысли ставила книгу на полку. Сама она этих романов никогда не читала, а обложки у них были милые и привлекательные.

Время ползло еле-еле. Анна приехала погостить к Рейчел на каникулы. Обе девочки дома не сидели, отправляясь купаться или на дальнюю прогулку, что доставляло им море удовольствия. К тому времени они всерьез начали задумываться о своем будущем. Анна по окончании школы хотела сразу же вернуться к матери и заниматься вместе с ней собаками и лошадьми. А мать настаивала, чтобы Анна еще год проучилась в престижной школе для секретарей.

Госпожа Комптон даже уговорила Анну встретиться с тетушками Беа и Эмили, чтобы всем вместе обсудить будущее девочек. Все женщины быстро поладили.

– Если говорить откровенно, то я очень обеспокоена, – сказала Вера Комптон. – Я всю жизнь прожила одна. Нас так много осталось без родителей, а война лишила нас права выбора. Считаю, мне повезло, так как я смогла удочерить Анну, но хотелось бы, чтобы у нее обязательно был муж, который бы о ней позаботился.

Тетя Эмили тотчас же согласилась:

– Разумеется, вы, бесспорно, правы, дорогая. Судьба улыбнулась мне: я встретилась с Беа. Но, если бы не это, даже страшно подумать о том, что могло произойти со мной. Скорее всего, пришлось бы пойти в компаньонки к какой-нибудь богатой особе, как делают многие женщины моего возраста.

Тетя Беа вовсе не обрадовалась подобному повороту разговора.

– Эмили, мы вырастили Рейчел, считая ее свободным человеческим существом, которое вправе самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Но я и мысли не потерплю о том, что она сломя голову и забыв обо всем на свете бросится за каким-то мужчиной. Если она и захочет выйти замуж, то, надеюсь, выберет кого-то достойного, по крайней мере, того, кто окажется достаточно зрелым, чтобы позволить равноправные отношения. Но до тех пор, пока не обретет экономической независимости, Рейчел так и будет оставаться в униженном положении. Сейчас она собирается поступать в университет, а затем – заняться учительской практикой. Я – полностью «за».

Тетя Беа села на место. Иногда она увлекалась и произносила столь длинные тирады. В отношении прав женщины у нее были свои твердые принципы. Она неотступно им следовала и внушала их тете Эмили. Одна из таких лекций была прочитана только что, поэтому тете Эмили ничего не оставалось, как поправить очки и кротко ответить:

– Да, дорогая.

Вера Комптон взглянула на тетю Беа и произнесла:

– Не уверена, что Анна поступит в университет, но если у нее за плечами будет солидный секретарский колледж, то работа ей будет всегда обеспечена. Я не успеваю удивляться, как быстро все вокруг изменяется. Не знаю, как у вас, но вторая мировая война заставила стольких женщин активизироваться и занять места недостающих мужчин. Уверена, наше поколение женщин – не то, что наши матери, покорно вернувшиеся домой после окончания первой мировой войны. Мы стеной встанем и скажем: «Нет». Поэтому у наших дочерей есть такие возможности для карьеры, какие нам и не снились.

– Вы считаете семейную жизнь, как теперь, невозможной в будущем? А как же быть с теми женщинами, которые хотят хранить семейный очаг и воспитывать детей? – забеспокоилась тетушка Эмили.

– Должна признаться, Эмили, я голову сломала, думая о будущем Рейчел, поскольку переживаю из-за отсутствия у нее, в силу нашего воспитания, всякого опыта общения с мужчинами. Задумайся только, ведь совершенно никакого. Поступление в университет будет первым ее опытом в постижении жизни с юношами-сверстниками. Надеюсь, там она извлечет все необходимое для правильного поведения с ними.

– Ну, – согласилась Эмили, – Рейчел – добрая и искренняя девочка, поэтому, думается, не будет скрывать, если у нее возникнут какие-нибудь проблемы.

Рейчел, будучи откровенной с тетушками, вовсе не находила в себе мужества сказать, что у нее уже возникли проблемы. Она довольно часто получала приглашения на танцевальные вечеринки, проводившиеся в семьях, живших поблизости. Она терпеть не могла туда ездить, но тетушки, боясь за ее будущее, хотя и не прилагали усилий, чтобы ущемлять ее в каких-то правах, все-таки заставляли ее туда ездить.

– Только если Анна поедет со мной. Одна я не поеду, хоть режьте.

Эмили отвозила обеих девушек на вечеринки. Анна нервничала и одергивала свое платье.

– Почему девушкам нельзя бывать на вечерах в брюках? – воинственно заявляла она всякий раз.

– Говорят, в Лондоне уже начинают эту моду, – увещевала тетушка Эмили.

– Не дождешься, пока она докатится до Девона, – пожаловалась Анна. – Чувствуешь себя в этом платье, как праздничный торт. Я делаю это только ради удовольствия матери. Если я сделаю это два раза в год, то совесть у нее, по крайней мере, будет чиста от сознания выполненного родительского долга. Господи, как все жмет и тянет.

Рейчел тоже было не по себе. Она стыдилась своего высокого роста и огромных ступней. Кроме того, у обеих в лифчиках были ватные подкладки, и Рейчел страшилась, что они вылетят на пол во время танцев.

Из-за этого вечера она особенно нервничала, поскольку там будет Пол Джеймс, улыбавшийся ей на прошлой вечеринке. Его интерес волновал ее, она не могла остаться равнодушной к его эффектному облику. Все девушки в округе сходили с ума по очаровательному Полу, который не только был шестифутовым красавцем, но и сыном местного доктора. Рейчел не представляла, чем она привлекла его внимание и вызвала живой интерес.

– Перестань вести, – сказал он, пригласив ее на первый танец.

– Извини, – смутилась она, подумав про себя, что все надо делать наоборот, а не так, как в школе.

Она не могла разговаривать с ним во время танца, поскольку голова ее была занята тем, как бы не наступить ему на ногу.

– Полагаю, много танцевать тебе не приходилось, – заметил он, отводя ее к стулу, где она сидела.

Рейчел, в полном смущении, густо покраснела.

– Вы правы, действительно так.

Когда он отошел, Рейчел отправилась на поиски Анны.

Анна упорно не хотела танцевать с кем бы то ни было из мальчиков.

– Они все глупы до невозможности, – заявила она, свысока посматривая на собравшихся ребят во фраках и при галстуках-бабочках. – Пингвины – вот на кого они похожи.

– Ой, пойдем, Анна. Они вовсе не так ужасны, – сказала Рейчел, увлекая подругу за собой. Пристроившись в дальнем уголке комнаты, они принялись обмениваться своими наблюдениями и замечаниями.

– Взгляни на Шарлотту. Она опять выпадает из своего платья, – ядовито сказала Анна. – Если бы у меня был бюст такого размера, я бы его точно отрезала.

Рейчел втайне завидовала девочкам, которым не приходилось пользоваться искусственными подкладками, так как у них от природы были пышные формы. Завидовала она и свободной манере многих своих сверстниц подшучивать и дразнить мальчиков. Девушки прекрасно выглядели в длинных открытых платьях, сочетавшихся с подобранными с большим вкусом палантинами. Сшитые из тафты и тонкой кисеи платья дополнялись многослойными ажурными верхними юбками. Действительно, в танцующей толпе кружившиеся в медленном вальсе девушки становились похожими на разноцветные маки. Неуклюжие и вспотевшие в своих непривычно сидевших фраках мальчики изо всех сил старались держаться на высоте и не ударить лицом в грязь перед блистательными молодыми красавицами.

У большинства кавалеров в нагрудных карманах имелись плоские фляжки, и они начинали чувствовать себя по-настоящему непринужденно в изысканном обществе только после нескольких заходов в туалет, где принимали очередной глоток коньяка.

– Посмотри-ка на Джорджа. Его совсем развезло, – сообщила Анна, прерывая мечтательную задумчивость Рейчел.

К тому времени все приготовились танцевать шотландский народный танец рил. Рейчел нравились шотландские танцы. Они всегда начинались с «Пол Джонса», когда образовывались два круга: внутренний – девушки, а внешний – юноши. Таким образом, у каждого находился партнер. Даже Анна не устояла и встала в круг. Под мелодию «Пол Джонс» внешний круг толкался и суетился, так как каждый кавалер стремился оказаться именно напротив своей избранницы. Как только мелодия заканчивалась, независимо от того места, где стоял мальчик, он должен был танцевать с девушкой все последующие рилы.

– Мне повезло, – тихо пробормотала Рейчел. Она увидела Пола Джеймса всего в нескольких шагах от себя, в паре с маленькой пухлой девочкой, которая глазела на него с нескрываемым обожанием. Рейчел покорно заняла место рядом со своим партнером. У него были светлые, прилизанные назад волосы.

«Держу пари, бриолин. И от него пахнет завалявшимися специями», – подумала про себя Рейчел и оказалась совершенно права, убедившись в этом, когда они взялись за руки.

Однако скоро ей пришлось напрочь забыть о своем разочаровании, так как в комнате раздались знакомые звуки волынки. Мальчики принялись улюлюкать и выкрикивать. Освободившись от условностей салонных бальных танцев, юноши стали более привлекательными. В конце концов все выдохлись и встали вдоль стен танцевального зала.

– Это проклятое платье, – разозлилась Анна. – Я снова его порвала, бесконечно наступая на подол.

Рейчел взглянула на свою подругу.

– Анна, неужели тебе мальчики так никогда и не придутся по душе?

– Никогда и ни за что. Все они болваны. Настало время прощания. Свет слегка померк, и, к полному изумлению Рейчел, Пол прошел через весь зал и, подойдя к ней, сказал:

– Окажите любезность станцевать со мной последний вальс.

– Ах, да… Благодарю, – застенчиво ответила она. Никто никогда не приглашал ее на последний вальс. Обычно они с Анной в это время незаметно ускользали в раздевалку.

– Анна, ты не сильно обидишься?

– Разумеется, о чем разговор. Все равно музыка слащавая, – и Анна направилась в дамскую раздевалку одна.

– Проклятый танец, паршивые мальчишки, скука смертная, – бормотала она себе под нос, чтобы не расплакаться. Она ужасно обиделась на Рейчел из-за вероломного предательства подруги, заставившей ее в одиночестве проделать это унизительное путешествие до раздевалки. – Все из-за этого пижона Пола.

– Все нормально, дорогая? – поинтересовалась радушная хозяйка дома, госпожа Киннард, увидев, как Анна вылетела из танцевального зала.

– Мне что-то нехорошо, – ответила Анна. – Тошнит.

– О, дорогая, позвольте помочь.

– Не надо. Уже лучше, – Анна попятилась прочь.

– Надеюсь, это не из-за еды, – произнесла госпожа Киннард, и в голове промелькнули жуткие видения шестидесяти случаев пищевых отравлений.

– Нет, пища тут ни при чем, – ответила Анна. – Просто жизнь, – многозначительно добавила она и захлопнула дверь раздевалки прямо перед носом изумленной женщины.

Анна бросилась на диван, заваленный грудой пальто. «Почему я не такая, как все. Даже Рейчел нравятся мальчики». Сердце пронзила острая боль. Ей было так больно, что казалось, словно она умирает. Лежа здесь, в полумраке, она могла слышать доносившиеся обрывки мелодии вальса. «Я больше никогда, никогда не пойду на танцы», – поклялась Анна.

А Рейчел тем временем вдоволь наслаждалась танцем. Ноги сами собой послушно порхали в такт музыке, ладони оставались совершенно сухими, а не как всегда, липкими от пота и смущения. Пол нежно притянул ее к себе в танце, и Рейчел, к своему полному изумлению, заметила, как прекрасно они подходили друг другу в паре.

– Рейчел, – сказал он после того, как смолкла музыка.

– Да? – она подняла на него глаза. – Благодарю, – и Пол нежно поцеловал ее в губы.

Рейчел настолько удивилась, что не могла произнести ни слова. Ей было очень приятно. Улыбнувшись в ответ, она смущенно промямлила:

– Спасибо. Вы доставили мне истинное удовольствие… Я имею в виду танец, – сказала она и почувствовала, что слегка опьянела от счастья.

Пол засмеялся.

– Не сомневаюсь, потанцуем еще, – бросил он на прощанье и присоединился к своим друзьям.

– Ну как, девочки, повеселились? – спросила тетя Эмили.

– Чудесно, – восторженно отозвалась Рейчел. Анна сидела всю дорогу надувшись и молча. Ночевать она оставалась у Рейчел. Когда обе приготовились ко сну (раздевались по-прежнему благочестиво соблюдая усвоенный в монастыре обряд скромности и целомудрия), Анна сказала:

– Знаешь, Рейчел, я больше никогда не пойду на танцы. Мне становится там не по себе. Гораздо лучше я себя чувствую дома, среди лошадей. Маме придется узнать горькую правду и забыть о светской жизни для меня. В светские дамы я совершенно не гожусь.

– Анна, ты же знаешь, что я тоже терпеть не могу эти вечера, но танец с Полом доставил мне истинное удовольствие. Он поцеловал меня, – с сияющим взором произнесла она.

– Не хочу слышать об этом, – воскликнула Анна, нырнула в кровать, закрыла глаза и грустно подумала: «Жаль, что я не дома с мамой. Впрочем, и дома я не буду другой. Что изменится?»

Рейчел, лежа в постели, думала о поцелуе – теплом и нежном знаке любви. Поцелуи, о которых она читала в любовных романах, всегда сопровождались страстным дыханием и смятыми губами. Рейчел они всегда казались непривлекательными. Однако поцелуй Пола оказался совершенно не таким, как в книгах. Она медленно погружалась в сон, воскрешая в памяти счастливые мгновения прощального вальса и первого в жизни поцелуя.

Вскоре после этого вечера пришло извещение о том, что Рейчел сдала все экзамены успешно и теперь имела право поступать в любой университет. К огромному своему удивлению, она призналась себе в том, что невольно ее всякий раз тянуло побродить возле кафе «Жиль» в Аксминстере в надежде увидеть Пола. Кафе было популярно у домохозяек, пенсионеров и молодежи. Там можно отдохнуть после беготни по магазинам, а юноша мог позволить себе купить девушке чашечку чая с печеньем или пирожным.

Рейчел садилась у окна, которое выходило на улицу, притворяясь, что читает книгу из библиотеки. В душе она распекала себя на все лады: «Ты – круглая идиотка. Такая же глупая, как и все остальные девчонки».

Ей становилось крайне неловко от фантазий, которые сами собой лезли в голову по вечерам, когда она играла в кровати. Рейчел казалось, что она занимается любовью с Полом. У нее в голове все еще оставались смутные представления о том, как это происходит между мужчиной и женщиной. В фантазиях с Полом они, сомкнув руки в объятиях, лежали одетыми в мягкой кровати. Представляя момент, когда его губы прикасались к ее губам, Рейчел приходила в восторг. Сладостный трепет пробегал по спине, в ушах звенело, а ног она совсем не чувствовала.

Воображение Рейчел разыгралось в очередной раз, как вдруг она увидела идущего к кафе Пола. Она в панике бросилась в дамскую комнату. Одно дело фантазировать, представляя его в постели, и совсем другое – столкнуться с ним нос к носу. Неприлично было заговорить с ним, поскольку она почти абсолютно не знала его. Рейчел совершенно растерялась. Умыв лицо и руки, глубоко вздохнула.

– Не глупи, – сердито приказала она себе и ринулась в переполненное кафе.

Пол сидел с девушкой за столиком, стоявшим в нескольких шагах от места Рейчел.

– Привет! – воскликнул он, когда Рейчел проходила мимо них. – Что с тобой? Ты куда-то пропала! Не видел тебя целую вечность! Где была?

– Я подавала документы в университет и ездила на собеседование, – ответила она, про себя проклиная сидевшую с Полом девицу. «Пустышка, – думала она. – Представить невозможно, как ты выглядишь». Рейчел содрогнулась от отвращения.

– Это Мелисса, – сказал Пол.

Мелисса взглянула на Рейчел и улыбнулась. Зубы ее все перепачкались в помаде, одна накладная ресница отклеилась. Прическа торчала на голове, словно улей, а ноги были длинные и тощие, как ходули.

– Мелисса из Лондона, – добавил Пол.

– О, – встрепенулась Рейчел, вспомнив о вежливости. – Как дела?

– Аксминстер – такой тихий городок. Что вы тут делаете по вечерам? – спросила Мелисса.

– Ничего, – сухо ответила Рейчел. – Совершенно ничего. Вот поэтому все уезжают.

– Я еду в Оксфорд, – воскликнул Пол. – А потом продолжу дело отца.

– Я бы сдохла от скуки, если бы пришлось жить здесь, – заметила Мелисса.

Рейчел уже не слушала восторженную болтовню девицы о Лондоне. Все мысли ее перенеслись к учебе. Конечно, она и не надеялась поступить ни в Оксфорд, ни в Кембридж. Девушкам было гораздо сложнее, чем юношам, поступить даже в исключительно женские вузы, не говоря уже о престижных университетах. Поэтому учиться с Полом Рейчел не суждено. А он, видно, присох к этой мышке Минни.

– Мне пора, – сказала Рейчел, собирая книги. – Увидимся.

– Счастливо, – ответил Пол.

Рейчел села в автобус. Вернувшись домой, она вошла в свою комнату, бросилась на кровать и горько заплакала. Впервые она лила слезы из-за мальчика.

Через неделю пришло извещение о том, что она принята в университет Эксетера. Обе тетушки были на седьмом небе от радости. Это учебное заведение было расположено недалеко, там наверняка будет кто-то из ее подруг, учившихся вместе с ней, поскольку монастырь находился тоже поблизости от Эксетера. Рейчел позвонила Анне и сообщила счастливую новость.

– Анна, меня приняли в Эксетер.

– Замечательно! – сказала Анна. – А я иду в секретарский колледж «Сэнт Джеймс». Это в Бридпорте. Я не захотела ехать в Лондон. Уверена, мне в провинции будет лучше. Мы окажемся совсем недалеко друг от друга. Как только подумаю о стенографии и машинописи, находит такая тоска, но мать говорит, что я всегда смогу устроиться на работу в какую-нибудь организацию, связанную с животными. Уборщики клеток много не получают.

– Анна, у Пола есть новая девушка, – сказала Рейчел в надежде на сочувствие.

– Тем лучше для тебя. Я ведь предупреждала! – обрадовалась Анна. – Надеюсь, ты уже перестала горевать? Хочешь приехать в следующие выходные?

– Ах, это было бы так здорово! С удовольствием! – воскликнула Рейчел.

Той ночью, лежа в кровати, она думала: «И правда, как хорошо, что я свободна теперь от блужданий по Аксминстеру в ожидании случайной встречи с ним». Она по-своему отомстила за предательство ее первого поцелуя, в сердцах решительно вычеркнув его из списка своих поклонников и из компании героев своих сексуальных фантазий. Теперь она вновь вернулась в надежные и преданные объятия Рета Батлера и арабского шейха, владевшего волшебным шелковым шатром в пустыне».

Глава 13

Чарльз переживал один из самых тусклых и мрачных моментов своей жизни, когда столкнулся с неотвратимостью факта своего провала и в Оксфорде, и в Кембридже. До сих пор ему никогда не приходилось терпеть столь сокрушительного фиаско. Его мать, как обычно, отказывалась мириться с поражением своего исключительного сына.

– Это не имеет никакого отношения к твоим способностям, Чарльз. Ни для кого не секрет, как богачи раскупают полностью все места для поступления.

Когда Руфь позвонила ей и с гордостью сообщила, что Муне предложили место в Оксфорде, Юлии пришлось с трепетом выражать восторги.

– Мы решили, – сказала она, – что Чарльзу будет лучше учиться в местном университете. Он еще слишком молод, чтобы отрываться от дома.

Чарльзу было унизительно слушать, как мать оправдывает его провал.

– Знаешь, Чарльз, – обратилась она к нему, положив телефонную трубку, – евреи тоже всегда пробивают себе дорогу деньгами.

Решение Чарльза поехать в Эксетер было принято под влиянием матери. Она уверяла, что если не Оксфорд и Кембридж, то между остальными университетами нет абсолютно никакой разницы. Она вместе с Чарльзом ездила на собеседование. Эксетер ей понравился. Крупный и богатый город имел прекрасный старинный собор. Она представила, как под сенью его величественных стен она обедает со своим сыном. Ее тут же осенило, что пора научиться водить машину.

Обратно мать и сын возвращались поездом и всю дорогу строили грандиозные планы. Чарльз думал, какой будет его комната. Ему всегда хотелось спать на низкой кровати в комнате с темно-коричневыми стенами. Мать задумалась над его гардеробом, представляя сына в клетчатой рубашке, простых твидовых брюках и свитерах с V-образным вырезом. Сам он воображал себя в красной шелковой пижаме, а если повезет, то – в пестром девическом окружении. Он слышал, какие они шустрые в Эксетере. Вот почему он и позволил матери избрать для него это место.

Чарльзу хватило всего двадцати минут, чтобы сообразить, что он больше не будет единственным гадким утенком в лебединой стае. Там оказалось несколько неуклюжих мальчиков, которые тоже чувствовали себя совершенно не в своей тарелке: это, в основном, были фермерские сынки. Он прошелся с родителями по длинным коридорам учебного заведения, где толпились студенты, обменивающиеся приветственными возгласами друг с другом. Он услышал сотни голосов с акцентом среднего сословия, и ему стало невыносимо неловко. Чарльз понимал, что его семья говорила с отчетливым дорсетским акцентом, который важной проблемы никогда не представлял, пока он не возмужал и не услышал своего мягкого, грассирующего говора, данного ему на всю жизнь. Здесь же юноша услышал резкий английский язык, быстрый и отрывистый, как пулеметная очередь.

Его пиджак из харрисского твида казался немного громоздким и броским, словно кричал о том, что куплен в магазине готового платья у Руфи, а не сшит модным мужским портным. Почти все студенты были в джинсах и свитерах. Уильям вообще выглядел «слоном в посудной лавке». Надетый по особому случаю, лучший костюм мешком висел на его могучей фигуре. Он во все времена люто ненавидел большие города.

Только Юлия совершенно не замечала всего этого. Сама она была в своем выходном сером пальто с воротником из нутрии. Обычно его берегли в семье для похорон, но в этот особенный день пальто, казалось, подходило весьма кстати. Они долго искали комнату Чарльза. Она оказалась совершенно пустой, за исключением узкой кровати, маленького письменного столика и стула. Чарльз пришел от нее в восторг. Планы по оборудованию комнаты у него были грандиозные.

Юлия посмотрела на кровать и тут же ужаснулась от мысли, что этот важный объект ускользает от ее бдительного ока.

– Надеюсь, ты будешь прилежно учиться, Чарльз, – сказала она.

– О, конечно, буду, – ему не терпелось спровадить родителей восвояси, а самому заняться обустройством на новом месте. Наконец предки уселись в машину и, отъезжая, помахали ему на прощанье. Чарльз, улыбнувшись, повернулся лицом к зданию университета, горя желанием приступить к осуществлению своих грандиозных замыслов.

Всю дорогу домой Юлия молчала.

– Нам будет не хватать нашего мальчика, – заметил Уильям, взглянув на Юлию.

– Да, – коротко ответила она. Юлия сидела опустив голову, поэтому он не мог видеть, как из ее глаз на перчатки капали слезы.

Уильям смотрел прямо перед собой, на дорогу. Темнело. Он чувствовал, как к сердцу коварно подкрадывалась радость, которую боялся спугнуть, и не осмеливался даже себе признаться в этом. Ведь теперь у Юлии наверняка найдется гораздо больше времени для него.

Когда они вернулись домой, Юлия занялась приготовлением ужина.

– Как же вы его там оставили? – спросила Элизабет. – Ему было грустно?

Уильям посмотрел дочери в глаза.

– Чарльз никогда не притворяется. Мне показалось, все у него в полном порядке.

– Как ты думаешь, я смогу туда тоже поехать? – поинтересовалась Элизабет. – Учительница говорит, что я довольно способная.

Юлия резко повернулась к дочери.

– Ты не поедешь в университет. К чему это нужно девочке с твоими задатками?

– Но сейчас многие девушки поступают в университеты.

– Ничего хорошего из этого у них не выйдет. Пойми, Элизабет, мужчине не нужна девушка умнее его. Запомни мои слова. Все эти синие чулки никогда не найдут себе спутника жизни, который захочет жениться на них. Тогда как же им быть?

Элизабет молчала. Ей нечего было ответить.

– Я бы хотела стать доктором, – наконец сказала она.

– Ты всегда можешь выйти замуж за доктора, – воскликнула Юлия.

Она была немного резковата с Элизабет, так как и мысли никогда не допускала о том, что девочка с таким нежным характером и ласковыми голубыми глазами захочет от жизни чего-то еще, кроме хорошего замужества.

Элизабет поникла и весь ужин просидела молча, понуро опустив голову.

– Уильям, я хочу, чтобы с завтрашнего дня ты помогал мне учиться водить машину.

Муж был поражен.

– Учиться водить, Юлия? Не нужно тебе этого делать.

– Нет, нужно. Поездом добираться до Эксетера слишком неудобно, а тебе туда ездить не нравится. Поэтому мне нужно учиться водить машину самой, чтобы не упустить Чарльза.

– Он же скоро сам приедет домой. Неужели ты не можешь оставить парня в покое и дать ему возможность проявить самостоятельность? – в голосе Уильяма звучала нотка раздражения. – Не успели мы с ним расстаться всего несколько часов тому назад, ты опять строишь планы, как бы с ним увидеться. Знаешь, Юлия, тебе придется дать мальчику свободу. Ты не сможешь вечно держать его на привязи возле своей юбки.

Юлия, как обычно, сухо сжала губы.

– Мальчик нуждается в своей матери до тех пор, пока не найдется хорошая жена, чтобы присматривала за ним, как следует. – Она встала и вышла из-за стола. – Мне что-то нехорошо, Уильям. Пойду наверх. Вы с Элизабет справитесь с мытьем посуды? – Юлия медленно стала подниматься по лестнице.

Наверху она тихо вошла в опустевшую спальню Чарльза и зажгла маленькую настольную лампу, которую подарила сыну на Рождество. Юлия ощутила жгучую волну боли от разлуки с сыном. Перехватило дыхание, и она присела на кровать. Поболтав немного ногами, она легла и какое-то время лежала совсем без движения. Закрыв глаза, представляла своего сына. Слышала его смех, дразнящий голос: «Ах, мама…» Однако легче ей от этого не становилось: сына здесь не было. Открыв глаза, поднялась с кровати.

«Утром нужно сменить белье», – мысленно отметила она про себя. Вечером, когда муж храпел рядом, Юлия, повернувшись к нему спиной, тихо плакала в подушку. Она никогда раньше не думала, что расставание с сыном принесет ей столько мук и страданий.

Чарльз провел свою первую ночь в Эксетере за разговорами со своим соседом по комнате. Тот тоже был новичком.

– В какой школе ты учился? – спросил он у Чарльза, который страшился этого вопроса.

– Вряд ли ты слышал о ней. Это маленькая частная школа в Дорсете.

– О, а я из Шерборна. – Он с любопытством посмотрел на Чарльза. – Что это ты читаешь?

– Английскую литературу.

– В самом деле? А для чего это тебе?

Чарльз смутился. Он знал о своем будущем предназначении. Его ожидала слава. Витавшие в голове его матери мечты о судьбе сына, связанной с литературной нивой, оказались не столь далеки от истины. Тайно он пробовал писать мелодрамы.

– Ну, я думаю, буду писать.

На Майкла это произвело впечатление.

– А меня мать заставила приехать сюда насильно. Хочет от меня чертовски много. Она просто спит и видит меня архитектором, чтобы я мог проектировать здания и посвящать их ей. А мне самому здесь совершенно не нравится. Три года гнить в такой дыре, как Эксетер.

Чарльз крайне изумился. Во-первых, тем, что Майкл столь непочтительно отзывался о матери, а во-вторых, хотя Эксетер, конечно же, был не Оксфордом и не Кембриджем, Чарльзу все равно интересно учиться в любом университете.

Майкл пришелся Чарльзу по душе. Он быстро понял, что может многому научиться у своего нового приятеля. Для начала Чарльз решил раз и навсегда избавиться от своего дорсетского акцента.

– Пошли, – предложил Майкл. – Давай спустимся в столовую и раздобудем чего-нибудь поесть. А потом проверим пивные в округе.

Несколько часов спустя они устроились за столиком в пивной «Козел и Корона». Чарльз слегка захмелел после пары кружек горького пива. В его семье пили редко, только по праздникам.

– Майкл, чем все-таки ты хочешь заниматься по-настоящему? – спросил он.

Майкл рассмеялся.

– Поволочиться за хорошенькой киской… А если серьезно, то здесь хватает возможностей проявить свой талант. Я проведу три года, осваивая здесь гуманитарные науки, а затем отправлюсь в Лондон изучать архитектуру или поступлю на работу в Министерство иностранных дел. К тому времени я вступлю в наследство по духовному завещанию отца. Он не доверял мне, поэтому, когда внезапно протянул ноги, вся моя добыча уплыла и достанется только после того, как мне исполнится двадцать пять лет. Продувной старый хрыч! Но я, по крайней мере, отвоевал себе автомобиль. А потом, ну, я женюсь на какой-нибудь непорочной ледяной красавице, которая нарожает целый выводок нахлебников, а я буду проводить время в свое удовольствие и подальше от дома. А когда уж им по горло приспичит меня видеть, то это будет происходить в библиотеке перед обедом.

– Романтики в тебе нет ни на грош.

– А это дело никакого отношения к романтике и не имеет, – ухмыльнулся он Чарльзу. – Ты должен четко себе представлять реальную жизненную картину в этом мире… У твоих предков есть деньги?

– Нет, – ответил Чарльз с внезапным чувством гордости. – Я первый в семье поступил в университет. Мой отец работает аптекарем в Бридпорте. А мать рассуждает примерно так же, как и твоя. Она хочет, чтобы я стал богатым и знаменитым, хотя я не представляю, как можно этого добиться, имея скромный бюджет и обыкновенное происхождение.

– Тебе надо найти девицу с деньгами, а красивую биографию сочиним. Об этом не беспокойся. Давай вместе подумаем, как нам получше провести эти три года.

Они выпили за это, потом подняли еще несколько тостов, после чего еле-еле приплелись в свою комнату. В замутненном сознании промелькнул момент, когда его сильно потянуло домой, пока он стоял на коленках на холодном кафельном полу, фонтаном извергая все выпитое в тот вечер пиво. Ах, если бы он только был сейчас дома, то мать, по крайней мере, поддержала бы его голову. Жгучие слезы жалости к себе застилали ему глаза.

Майкл познакомил Чарльза с несколькими ребятами из Шерборна, которые все казались веселой компанией. Они приняли Чарльза, который через несколько месяцев превратился в истинного шерборнца. Он остро осознавал свою ущербность: ему не хватало непринужденной легкости в общении, он не умел, как другие, ездить верхом, стрелять и играть в теннис. В классической школе уделялось мало внимания спорту, футболом Чарльз никогда не увлекался, поэтому решил попытать счастья в университетской газете и познакомиться с редакцией. К великой радости Чарльза, у него обнаружился недюжинный талант к писательскому ремеслу. Отныне он изображал из себя служителя музы, поэтому стал носить яркие рубашки. Девушки говорили, что он обладает тонкой чувствительной натурой, «отличной от всех остальных». Чарльз пристрастился к чтению книг по экзистенциализму.

Он стал одеваться в местном магазине модной мужской одежды, где у него был открыт свой счет. Выбросив весь свой прежний провинциальный хлам, Чарльз с помощью Майкла подобрал подходящую коллекцию достойной его нового положения одежды. Она стоила уйму денег, но он был уверен, что Юлия поймет и оценит все правильно. Вскоре Чарльз, не теряя времени даром, стал брать от жизни все.

Вечеринки среди студентов устраивались довольно часто, и он научился танцевать всю ночь напролет. К рок-н-роллу Юлия всегда относилась как к плебейскому танцу, поэтому запрещала его в своем доме. Посещения танцев в школе тоже не поощрялись.

– На это у тебя еще будет уйма времени, – приговаривала она. Как обычно, мать оказалась абсолютно права.

Первое время, когда Чарльзу удавалось тайком провести девочку в свою комнату, у него иногда возникали проблемы, так как до этого ему приходилось заниматься сексом или на природе, или на заднем сиденье машины, если таковая имелась у его очередной подружки. Секс, в понимании Чарльза, всегда представлялся гимнастическим упражнением, для которого требовалось снять минимум одежды и проявить максимум физических сил, чтобы избежать противной жгучей крапивы или бдительных полицейских.

Теперь, когда в его постели лежала совершенно обнаженная Памелла, Чарльз чувствовал себя почти что девственником.

– Ты ведь не девочка? – с тревогой спросил он.

– Конечно, нет, смеешься, что ли? – ответила она.

– Тогда часто этим занималась?

– Прилично, – воскликнула Памелла. – Чего тянешь? Мне уже тошно. – Она лежала на спине, раздвинув ноги широко в стороны.

– Давай сначала немножко поболтаем, – в отчаянии предложил Чарльз. У него совершенно пропала чувствительность нижней части тела, начиная от талии. Его все время угнетало незримое присутствие Юлии. Он чувствовал, что матери не нравится его поведение. Чарльз попытался обнять Памеллу за плечи и притянуть к себе, надеясь, что объятия помогут ему возбудиться. Но девушка проявляла нетерпение.

– Мне надо успеть вернуться до 11.30. Что с тобой? Не стоит?

Чарльз, устыдившись, кивнул. Он не мог выдавить из себя и слова.

– Вот так, – сказала она, схватив его вялый пенис. – Тебе нужно помочь, – и она принялась неистово тереть его изо всех сил.

К великой радости Чарльза, фокус удался. Он умудрился натянуть презерватив и погрузиться в женскую плоть перед тем, как кончить. Но в самый высший момент оргазма он вдруг увидел разъяренное лицо Юлии.

– О, нет, – застонал он.

Памелла осталась довольна, приняв его стон на счет своих выдающихся способностей.

– У тебя могло бы получиться еще лучше, – похвалила она Чарльза, – только не хватает немного практики.

– Спасибо, – смиренно ответил Чарльз.

– Ну, как она держится в седле? – спросил Майкл на следующий день.

– Чудесно, – ответил Чарльз. – Просто чудесно.

– Видишь ли, суть в том, что большинство девиц, с которыми мы тут встречаемся, идут на это из-за боязни остаться ненужным синим чулком. Почти у каждой из них дома прячется хорошенькая сестричка, которая только и ждет момент, как бы перехватить мужчину и женить его на себе. Девчонки, которые приехали сюда, чтобы выскочить замуж, держат ушки на макушке.

– А Памелла тогда из каких? Она вроде бы и не синий чулок, и замуж не особо стремится, – задумчиво произнес Чарльз, который до того тяготился постыдным и унизительным опытом своих отношений с Памеллой, что боялся даже открыто смотреть ей в глаза.

Майкл усмехнулся.

– Она из породы совратительниц. Такие женщины напичканы всяческими дурацкими идеями о своей сексуальной раскрепощенности, мнят из себя свободных наравне с мужчинами. Они даже за еду платят за себя сами. Слава богу, таких не очень много.

– Им надо носить на шее отличительный ярлычок, – горько усмехнулся Чарльз. После этого случая он стал предпочитать забираться в кровать к девицам, нежели тащить их в собственную постель.

Глава 14

Юлия с благоговейным трепетом ждала сына на станции в Бридпорте. На их маленьком «Моррисе» были прикреплены таблички, обозначавшие, что за рулем находится водитель-стажер. Уильям сидел на заднем сиденье, любезно уступив переднее место сыну.

– Не очень-то приятно предстать перед своими знакомыми в родном городе, когда за рулем жена, – бормотал он себе под нос, забираясь в автомобиль. Ни Чарльз, ни Юлия его не слушали.

Чарльз взахлеб рассказывал матери о своих новых друзьях и местах, где уже побывал. Юлия исподтишка поглядывала на сына, пока вела машину до дома. «С ним творятся чудеса, – думала она. – Он так уверенно держится… стал уже джентльменом». Она была полностью довольна собой. Из-за этого стоило пострадать и пережить боль разлуки. Теперь он всецело принадлежит только ей в течение нескольких недель Рождественских каникул.

Целая буря поднялась из-за счета магазина мужской одежды. Обида Юлии стала полной неожиданностью для Чарльза.

– Как ты посмел истратить столько денег? Твой отец день и ночь работает, чтобы содержать тебя там, а ты?.. – негодовала она.

– Мама, но ты совершенно не понимаешь, что мне нужно не отстать от других. Они же не одеваются в таком месте, как лавка «Бентли». Мне что, быть белой вороной?

– Так ты хочешь сказать, что мой вкус никуда не годится? А вдруг мы…

– Оставь его, Юлия, – вмешался Уильям. – Если ему нужна одежда, пусть она у него будет такой, какой ему хочется. Если мы отправили его туда, чтобы он стал джентльменом, так почему же он должен отличаться от остальных? Ты должна была быть готова к этому.

Чарльз удивился и обрадовался. Отец так редко был с ним заодно. Но Юлия не сдавалась.

– Сколько ты заплатил за эту куртку? – потребовала она, указывая на его добротную, с начесом куртку пилота-бомбардировщика.

– Она продавалась за десять фунтов, – солгал он с привычной легкостью. Чарльз и до этого всегда инстинктивно врал Юлии. Не то что Элизабет, которая говорила только правду и натыкалась на стену молчаливого гнева матери. Чарльз умудрялся выйти из воды сухим, скупо выдавая истину по крупицам.

– Я думаю, цена умеренная, – снова попытался заступиться за сына Уильям и с жаром прибавил – Помню, такие куртки во время войны…

– Ты же в войне не участвовал, – резко оборвала Юлия.

Уильям, задетый за живое, обиженно и покорно умолк.

Чарльз, взглянув на Юлию, а затем на отца, предложил:

– Пошли, отец, в пивную. Выпьем. Уильям мгновенно встрепенулся.

– Отличная мысль, – поддержал он.

Когда они выходили, Юлия поднималась по лестнице, держа в одной руке чашку для пудинга, а в другой – мокрое полотенце.

– Пойду прилягу, – сказала она Уильяму.

– Я останусь, если ты себя плохо чувствуешь, – заволновался Уильям.

– Пошли, отец. Все в порядке. Она будет прекрасно себя чувствовать к тому времени, как мы вернемся.

Сложившийся за долгие годы жизни с Юлией стереотип поведения Уильяма надежно сработал.

– В другой раз сходим, сынок. Я не могу оставить мать в таком состоянии одну.

– Она же все время так делает, когда получается не по ее воле. Если бы ты потакал ей не все время, а только в редких случаях, она вряд ли была бы такой настырной. Мне иногда кажется, что ты не мужчина, а мышь серая.

Все годы становления и мужания мальчик остро нуждался в отцовском внимании. Все несправедливые годы притеснений он оставался жертвой совершенно непредсказуемых перемен в настроении матери. Отец тоже был с ним, но как бы на втором плане, в тени молчаливого присутствия, никогда не вставая на его защиту. Чарльз, хлопнув дверью, вышел из дома.

Уильям покачал головой. Конечно, Юлия иногда слишком перегибала палку, но во многих случаях все-таки оказывалась права. Он пошел наверх взглянуть, как себя чувствовала Юлия. Когда он увидел ее лицо, заглядывая в щелочку двери, глаза были закрыты, однако едва заметную улыбку своего превосходства Юлия скрыть не смогла.

– Все хорошо, дорогая? – спросил Уильям.

– Уже лучше, спасибо. Через минутку я спущусь вниз и приготовлю чай. Думаю, салат из крабов тебе придется по вкусу.

Уильям успокоился. Это было его любимым блюдом. Он, несомненно, прощен.

Чарльз забрел в местную пивную и подсел к нескольким бывшим одноклассникам, которые сейчас работали в родном городке. Он заметил, что там появилась новая знойная девица за стойкой бара. Первые полчаса они чувствовали себя немного скованно, поскольку прежние приятели не только увидели разительные перемены в облике Чарльза, но и услышали его «шикарный» акцент. Чарльз очень грациозно поддразнивал компанию. Он заранее предвидел их реакцию, но совершенно ничего не имел против. «По крайней мере, – как он рассуждал про себя, – я не увяз в этой вонючей трясине Бридпорта».

Вскоре он подошел к стойке бара и предложил девице проводить ее домой.

– Конечно, – согласилась она, – только я живу здесь за углом.

– Тогда мы, пожалуй, прогуляемся чуть дальше, – вкрадчиво предложил он. Когда они выходили, он, помогая девушке одевать пальто, заметил обручальное кольцо на пальце своей спутницы. – Вы замужем? – удивленно спросил он.

– Муж в отъезде, – беззаботно ответила она. Чарльз взбудоражился. У него никогда не было замужней женщины. Он положил ей руку на плечо, и она доверчиво склонила к нему голову.

– Куда мы пойдем? – поинтересовалась она. – У меня дома дети.

Внезапно его осенило, что девица была проституткой.

«Погоди, спрошу у Майкла», – подумал он, а вслух, стараясь прозвучать как можно небрежнее, спросил: – А куда ты обычно ходишь?

– Или к игрокам в покер, или за автобусную остановку. А ты новичок? – полюбопытствовала она.

– Разумеется, нет, – ответил Чарльз. Позже, когда, прижав ее к стене за автобусной остановкой, он начал шарить в кармане в поисках презерватива, она мягко остановила его:

– Не нужно этого, глупыш. Я же замужняя женщина, и у меня есть колпачок.

Она была удивлена яростью его нападения. До этого у нее были партнеры с садистскими наклонностями. Но этот мальчик слишком свиреп. Когда-нибудь он причинит женщине немало горя.

Разрядившись, Чарльз почувствовал и радость, и отвращение. Здорово в сравнении со всеми, кто были до этого, но, осмотревшись по сторонам, Чарльз увидел грязное и неряшливое ристалище их распутства.

– Я отведу тебя домой, – предложил он.

– Очень любезно с твоей стороны.

Она болтала с ним всю дорогу, пока они не остановились перед ее маленьким домиком с террасой. Когда она вставила ключ в замочную скважину, шторка в окне возле двери шелохнулась.

«О Боже, – подумал он, – а я-то надеялся, что она уж и мамы не помнит».

На следующее утро, как только Чарльз проснулся, его охватила паника: накануне быть с проституткой и не пользоваться презервативом! Вполне мог подцепить какую-нибудь заразу. Когда пошел помочиться первый раз, то был уверен, что почувствовал легкое жжение. Весь день Чарльз бегал в ванную комнату и проверял свое состояние. К вечеру он чувствовал явную боль при мочеиспускании, а кончик его пениса стал другого цвета.

Он всю ночь не мог сомкнуть глаз: какой удар! Что говорить матери? Он мог бы рассказать все отцу, но тот все равно проболтается. Можно было бы пойти к доктору, но у него никогда не было своего. К врачу его всегда водила Юлия. К рассвету он уже знал, что иного выхода нет, кроме как чистосердечно рассказать все матери.

Она пришла в дикую ярость.

– Как ты мог, Чарльз? Как омерзительно… Я позвоню доктору Эвансу прямо сейчас. А пока не садись ни на один стул в доме, подстилай сначала газету.

– Пожалуйста, мама. Договорись только о времени приема. Не ходи со мной. Я пойду один… Пожалуйста.

– Не говори глупости, Чарльз. Я, конечно же, пойду вместе с тобой. Очевидно, мне нельзя спускать с тебя глаз. Придется держать под контролем.

Он слышал, как мать договорилась с врачом о приеме, затем позвонила Уильяму в аптеку.

– Приезжай домой на машине, Уильям. Нужно отвезти Чарльза к доктору.

Как только отец подъехал, Юлия натянула на ухо фетровую шляпу и, по-лягушачьи подпрыгивая, конвоировала Чарльза до машины. Положив на заднее сиденье целую кипу газет, указала сыну:

– Сядь здесь. И запомни, будешь стоять в приемной у доктора до тех пор, пока он нас не пригласит.

Всю дорогу Юлия «ласкала» слух сына «похвалами» его ужасного поведения. Когда подошла очередь Чарльза войти в кабинет врача, мать тенью скользнула за ним.

– Доктор Эванс, знайте, мы не такие люди, – она была вне себя от унизительности их положения. Прошло много лет, прежде чем доктор Эванс соизволил ответить на ее Рождественские поздравительные открытки.

Доктор посмотрел на Чарльза и все прочел на его несчастном лице: скорее всего, оплошность в половых отношениях.

– Мы с Чарльзом прекрасно обойдемся без вас, – сказал он. – Теперь он уже взрослый. – А про себя подумал: «Бедняга, всю жизнь она копалась в его внутренностях, пока он был мальчиком, а теперь старается завладеть и его половым членом». Он встал и, слегка подтолкнув Юлию к двери, помог ей поскорее выйти из кабинета.

– Ну, как? – спросил доктор, обращаясь к Чарльзу. – В чем проблема?

– У меня… гм… болит. Эта боль возникает, когда я…

– Писаешь? – подсказал доктор. Чарльз опустил глаза и молча кивнул. – Ну что ж, приступим к делу. Чем занимался перед тем, как возникла боль?

Чарльз еще ниже опустил голову.

– У меня было половое сношение с женщиной.

– Да, – ободряюще поддержал доктор.

– Я, – немного смелее продолжил Чарльз, – гм… ну… у нее был колпачок. Поэтому я не пользовался презервативом, ну и, возможно, заразился.

– Почему же, позвольте вас спросить? Откуда такая уверенность? Это местная девушка?

– Ну, не совсем. Она работает в баре, там, где я живу. Она – проститутка.

Вдруг, словно ударом молнии, его пронзила мысль о возможных последствиях: он будет истекать гноем, возможно, умирая от сифилиса. Это было выше его сил, поэтому Чарльз расплакался.

– Ладно, ладно. Может, все еще обойдется, и ничего особенного не произошло. Давай посмотрим.

Чарльзу не терпелось убедиться. На самом же деле ему в данный момент предстояло вытерпеть ужаснейшее испытание: доктор продезинфицированными щипцами приподнял пенис Чарльза.

«Никогда, никогда больше это не повторится», – поклялся про себя Чарльз, видя, как предмет его особой гордости безжизненно повис на медицинских щипцах.

– Хм… на вид легкое покраснение, – сказал доктор. – Никаких признаков заражения больше нет. Скорее всего, ты просто перестарался. Слишком много юношеского задора и азарта. Но анализ все-таки возьмем и убедимся, что все действительно в полном порядке. Результат будет готов через несколько дней. Думаю, беспокоиться тут особенно не о чем. Но, парень, заруби себе на носу. Всегда пользуйся презервативом. Не забывай мой совет!

– Буду! Ох, как теперь буду! – пылко ответил Чарльз.

– Ну? Что он сказал? – начала допрос Юлия, как только они сели в машину.

– Мое дело, – ответил Чарльз. – Это знаем только мы с доктором Эвансом.

Юлия негодовала весь день.

– Как он смеет только думать о том, что мне не обязательно все говорить, – бормотала она себе под нос, пока занималась приготовлением обеда.

За столом все сидели молча. Слава богу, Элизабет задержалась в школе.

– Чарльз, я хочу знать, что сказал доктор, – она смотрела через стол на него в упор.

– Ты не имеешь права вмешиваться в мою личную жизнь. Это мое дело. Даже доктор выставил тебя за дверь. Тебе не понятно? Ты же не можешь подавлять мою личность, – Чарльз дерзко повысил голос.

– Я же твоя мать. Чуть не умерла, рожая тебя… Я…

– Ладно, ладно. Все тебе скажу. У меня все нормально. Я слишком усердствовал, трахаясь с ней. Вот в чем беда.

У Юлии невольно отвисла челюсть. От возмущения она даже задохнулась и не могла вымолвить ни слова.

– Не нужно так говорить с матерью. Зачем ты ее расстроил?

– Видно, мама, тебе нужно какое-то время, чтобы прийти в себя, поэтому я пока покину вас. – Он встал и вышел из комнаты.

Погода стояла замечательная. Почему бы не прокатиться на велосипеде до Чармаута и не проветриться у моря? Крутя педали, Чарльз упивался своей победой. Ему удалось достойно выкрутиться и поставить мать на место. В следующий раз он постарается не кричать. От хладнокровия толку будет больше. И он немного порепетировал на дороге.

В тот вечер, когда он читал, лежа в кровати, Юлия постучала в дверь.

– Можно войти? – спросила она с вновь обретенной покорностью. Села на край кровати. – Чарльз, – тихо сказала она, – прости меня за несдержанность. Я так рассердилась. Никак не свыкнусь с мыслью, что ты уже повзрослел, и продолжаю относиться к тебе как к маленькому, проявляя при этом собственнический инстинкт. Пожалуйста, прости меня. Я так поступаю из самых благих намерений, потому что очень тебя люблю и желаю только добра.

Чарльз приподнялся и обнял ее. Знакомое ощущение окутало обоих теплом. Его с ног до головы окатила волна смущения, в которой растворились одновременно его любовь и вина. Сын крепко прижал мать к себе.

– Знаю, мама, я сам был не прав. Извини, что закричал.

Они мирно поцеловались, пожелав друг другу спокойной ночи. Выходя, Юлия подобрала с полу грязное белье.

– Ты будешь читать или погасить свет?

– Немножко почитаю, – ответил Чарльз. Юлия отправилась в свою комнату.

– Он становится прекрасным молодым человеком, – сказала она Уильяму.

– А я думал, ты скажешь… – осекся сбитый с толку Уильям.

– Знаю, знаю. Просто накопилась боль переживаний за него, – ответила Юлия. Глаза у нее слипались.

«Чарльз с проституткой… Интересно, кто она?» – последнее, о чем подумала Юлия, погружаясь в сон.

Результат анализа пришел за день до того, как Чарльзу надо было возвращаться в университет.

– Чарльз, – зарокотал доктор Эванс в телефонной трубке, – хорошие новости для тебя. Все так, как я и думал. Результаты анализа отрицательные.

– Благодарю вас, доктор Эванс. Очень вам признателен, – обрадованно произнес Чарльз, и у него на душе стало легче. Даже несмотря на то, что доктор заверил его в отсутствии инфицирования, Чарльза последнее время совершенно не тянуло на сексуальные подвиги. Но стоило ему положить телефонную трубку, как он почувствовал знакомую тяжесть в паху.

На следующий день он прощался с семьей на вокзале. Мать долго обнимала его, что было так на нее не похоже. Объятия Чарльза выражали его легкое смущение и обиду. Отец тайком от матери сунул сыну лишнюю пятерку. Финансами в семье распоряжалась Юлия, и ей не нравилось, когда дети имели больше денег, чем она позволяла. Отец с сыном ухмыльнулись и подмигнули друг другу.

– Счастливо, парень, – сказал Уильям. Поезд медленно тронулся со станции, и Чарльз махал матери, застывшей на месте словно изваяние, пока она не скрылась из виду.

Два первых университетских года промчались очень быстро. Чарльз несколько раз приезжал домой к Майклу и быстро освоился в элегантном доме Григорианской эпохи. Ему нравилась роскошь старинных аксминстерских ковров и блеск натертых паркетных полов. Мама Майкла, Глория, казалась Чарльзу невероятно утонченной. Это была крошечная деликатная блондинка. Она заливисто смеялась и шагала в ногу с последней модой.

– Вы могли бы быть Майклу сестрой, а не матерью, – сказал ей Чарльз однажды вечером.

Он слегка расслабился после сытного ужина, поданного горничной. Они втроем отдыхали в библиотеке, попивая коньяк. Майкл лежал на диване, положив голову матери на колени. Глория хихикнула, играя локонами волос сына.

– Это Майкл не дает мне состариться, – ответила она. – Когда-нибудь он уйдет с другой девушкой, оставив меня на произвол судьбы.

Майкл нежно потрепал ее по щеке.

– Я никогда тебя не оставлю, мама. Никогда. Ну где еще я найду такую же женщину, как ты.

Они лежали у камина, наслаждаясь друг другом. Чарльз почувствовал себя здесь лишним.

– Я, пожалуй, пойду приму ванну, – сказал он. Лежа в громадной старинной Викторианской ванне, он размышлял о привольности праздной жизни. «Везет же Майклу! Когда-нибудь и я так заживу! Только вот мать у меня не такая, как у Майкла: не очень подходит для легкой жизни». Подумав об этом, он тут же устыдился и почувствовал себя виноватым. Отныне ему с каждым разом становилось все трудней и трудней получать удовольствие от поездок домой в Бридпорт, в этот отдаленный особняк. Он никогда не приглашал кого-то из друзей домой, отговариваясь тем, что у них в доме жила больная тетушка, которая не выносила гостей.

К тому времени Юлия стала ездить в Эксетер на автомобиле, чтобы повидаться с сыном. При ее появлении он съеживался от страха и неловкости. Она оставалась все такой же костлявой, немодной маленькой женщиной, какой всегда была до сих пор.

– Рада видеть тебя, Майкл, – говорила она, от чего Чарльза просто передергивало.

– Мама, – позже выговаривал ей он, – никто так не говорит, как ты.

– А что еще не говорят так, как я, – в ее тоне нависла зловещая угроза.

– Никто не говорит «туалет» или «комната для отдыха».

– Продолжай, продолжай, – сказала она.

– Ну, говорят «берлога»… – Чарльз вдруг понял, что она рассердилась. – Просто не знаю, что с тобой делать. Ты хочешь, чтобы я преуспевал, зарабатывал много денег, стал знаменитым. Однако стоит мне только сделать рывок вперед, ты тут же обижаешься на меня.

– Широко шагаешь, смотри штаны не порви! – воскликнула Юлия, гордо вышла из ресторана, села в машину и скрылась в темноте. Чарльз вернулся к себе от горя сам не свой. После этого случая Юлия больше никогда не ездила навещать сына в университете.

Глава 15

Чарльз учился уже на третьем курсе и жил в Эксетере в меблированных комнатах, когда Рейчел только приехала в город.

– Пошли глянем на новеньких промокашек, – сказал он через несколько дней после начала нового семестра Майклу, жившему с ним в комнате.

– Идет.

Разочароваться им не пришлось, поскольку толпа новеньких девушек действительно представляла великолепное зрелище. Рейчел сидела на скамейке с девочками, с которыми только-только завела знакомство.

– Как тебя зовут? – Майкл обратился к одной из них, что побойчее.

– Я – Клэр, а это – Рейчел. Клэр совершенно не робела перед мужчинами. Не теряя времени понапрасну, все вчетвером они очутились в пивной. Майкл и Клэр быстро нашли общий язык. Рейчел досталась Чарльзу. Она никогда не славилась своим красноречием, тем более сейчас, когда оказалась в пивной с двумя незнакомыми мужчинами. Разговор между ними не клеился, но, когда Майкл в присутствии Рейчел пригласил Клэр на вечеринку на следующий вечер, Чарльзу ничего не оставалось, как пригласить ее подругу.

– А эта Клэр ничего, – сказал Майкл Чарльзу на ухо, когда они ехали обратно в машине.

– О Рейчел этого не скажешь, – ответил Чарльз.

– Говорят, в тихом омуте черти водятся.

– Эта не из тех, – возразил Чарльз. – Эта годится для женитьбы.

– Желаю целомудренно провести вечерок, – подмигнул Майкл.

– Клэр, тебе и вправду нравится Майкл? – спросила вечером Рейчел у подруги. Они сидели в комнате Клэр и пили кофе. Впечатление было такое, будто здесь только что взорвалась бомба: Клэр вывалила содержимое своих многочисленных чемоданов на середину комнаты.

– Давай я помогу тебе здесь навести порядок, – предложила Рейчел.

– Наплевать, и так сойдет. Все равно опять перепутается.

– Кто же тогда убирал у тебя в комнате дома?

– Никто. Дома у меня тоже всегда так.

– О-о. Надзирательницы убили бы нас на месте, если бы нашли где-нибудь на полу брошенный носок.

– Я в интернате не была. Ходила в местную среднюю классическую школу. Способностей мне не занимать. У отца были деньги, но он все их пропил, поэтому мы еле-еле сводили концы с концами или клянчили подачки у богатых родственников. Совсем не плохо жить, если привыкнешь к диким воплям отца, как только он приходил домой в стельку пьяным. Он меня избаловал. Я у него – любимица. – Взгляд Клэр потеплел, и она посмотрела на себя в зеркало. Она и впрямь была красавицей, признала про себя Рейчел. Клэр была около пяти футов роста, блондинка. Тонко очерченное лицо со светло-ореховыми глазами.

– Что ты сейчас читаешь? – спросила Рейчел, чтобы переменить тему разговора.

– Я решила получить степень по филологии. Подумать только, если бы мне с такой же легкостью давались точные науки, то я бы пошла туда. Ведь настоящие мужчины – все там.

Рейчел слегка опешила.

– Ты разве из-за мужчин сюда приехала?

– Ну да, конечно. Я и приехала сюда ради того, чтобы отхватить богатенького мужа с блестящей карьерой… который будет исполнять все мои прихоти. Папочка получит отставку. Кстати, ты интересовалась Майклом… Поверь мне, тут пахнет большими деньгами. Я уже чую. А что Чарльз? Торговля, не буржуа… средняя классическая школа… все на лбу написано.

– Черт возьми! – изумилась Рейчел. – Ты будто в воду смотрела.

– Я не знала, что люди все еще говорят «Черт возьми!», – Клэр рассмеялась. – Пошли, выпьем еще кофе.

Клэр имела все то, чего абсолютно была лишена Рейчел. Рейчел ни к кому не относилась так доверчиво, как к своей новой подруге.

– Родители позволяют тебе так ругаться? – спросила Рейчел.

– Мне? Ругаться? Да ты бы слышала моего отца! – Она красила ногти на ногах вызывающе-ярким оттенком розового лака. – Смотри, как здорово! – воскликнула она, вытягивая ноги перед собой. – Знаешь, Рейчел, тебе следует побрить свои ноги. Ты очень волосатая. Мужчинам такие ноги не нравятся.

– Знаю. Я уже об этом думала. И под мышками – тоже.

– Что ты наденешь на вечеринку?

– О, наша портниха сшила для меня вечернее платье с лифом из тафты.

– Боже мой, кто ж в таких платьях ходит на вечеринки с выпивкой? Если ты вырядишься, то будешь выглядеть там идиоткой. Надевай юбку и вязаную кофту. Все будут в этой одежде. Мне еще нужно найти хорошего парикмахера, чтобы покрасить волосы.

– А разве они у тебя не свои?

– Конечно, нет. Мне приходится красить их каждые шесть недель. Это жуткая пытка, но «джентльмены предпочитают блондинок», как говорят. Кроме того, надо подкрасить волосы и в интимном месте, чтобы были одинаковыми, иначе догадаются, что их надувают.

– Клэр, ты просто непостижима. – А ты, Рейчел, несомненно, девочка? Так? Рейчел и до этого частенько подозревала, что многие девочки далеко не целомудренны, но никто раньше с ней об этом не откровенничал.

– Да, разумеется. Но, пожалуйста, расскажи мне, что это такое.

– Ты привыкнешь к этому. Весь секрет состоит в том, что, с кем бы ты ни занималась этим, должна делать таким образом, чтобы твой приятель был уверен в твоей невинности. Тогда они чувствуют себя героями, ухаживают и принимают бремя ответственности за тебя. И не забывай притворяться, что ты теряешь рассудок и сгораешь от дикой страсти к их бледным, лысым, маленьким штучкам.

– И это всегда обязательно? – сказала Рейчел, припоминая свои ночи, когда она сама себя доводила до оргазма, надеясь когда-нибудь отыскать мужчину, способного разделять с ней это удовольствие.

– Да, всегда. Мужчины – животные. Я позабочусь о тебе, как только сама немножко осмотрюсь и освоюсь на новом месте. Три года впереди – хватит времени, чтобы подцепить человека, способного обеспечить будущее, но в таком узком кругу, как здесь, нельзя ошибаться, иначе к тебе будут относиться как к подстилке и никто на тебе не женится. Я буду соблазнять всех парней, пока не найду среди них подходящего.

– Ладно, посмотрим. Тебе придется научить меня всем премудростям, – вздохнула Рейчел.

К этому времени они обменялись достаточным количеством сведений о себе, и Клэр не составило труда ответить на вопрос, почему Рейчел казалась такой наивной. Она искренне радовалась дружбе с порядочной и интеллигентной Рейчел.

– Тебе пойдет, если ты сделаешь что-нибудь с волосами, перестав укладывать их в косу вокруг головы. И еще. Косметика. Не знаю, как отнесутся к косметике твои тетушки.

– Не будут сильно «за» или «против». Они просто никогда о ней не задумывались. Монахини бы, конечно же, не разрешили.

– Ты носишь гольфы?

– Нет. По-настоящему нет. Но я терпеть не могу круглые подвязки. А если я надеваю нейлоновые чулки, то они рвутся, кажется, как только я их достаю из пакета.

– Ладно. Я еще сделаю из тебя женщину, что надо, – заверила Клэр.

– Благодарю, но что может сделать такая старомодная ретроградка для тебя взамен?

– Ты будешь просто моей подругой. – Взгляд Клэр вдруг внезапно стал очень серьезным. – У меня никогда до сих пор не было подруги. Большинство девчонок так нахально таскаются за парнями, что могут убить, если ты встанешь у них поперек дороги. Не думаю, что ты – из таких. Правда, было бы просто здорово, если бы мы стали настоящими подругами.

– Но мы уже подружились! – воскликнула Рейчел.

Клэр обвила руками Рейчел за плечи и крепко ее обняла.

– Замечательно!

Рейчел смутилась от избытка чувств Клэр. Освободившись от ее объятий, она густо покраснела.

– Мне пора. Очень поздно. До завтра.

– Я прослежу, как ты завтра накрасишься на вечер, – сказала Клэр на прощание.

– Здорово.

И Рейчел вышла из хаоса Клэр, направившись в свою комнату. Надо поискать какие-нибудь афишки, чтобы развлечься. Она подошла к своему шкафу. Платья висели безупречно ровно. «Отлично, но не вдохновляет. Совсем как я. Ладно. Клэр сумеет помочь изменить все это и вдохнет в меня настоящую жизнь». Засыпала она в приподнятом настроении духа.

Клэр постановила, что приготовления к вечеру им следует начать в семь часов. Майкл с Чарльзом зайдут за ними в девять. По меркам Рейчел, два часа – сущее расточительство времени.

– Приходи ко мне в комнату точно в семь, и мы приготовимся, как надо.

Рейчел несмело постучала в дверь Клэр ровно в условленное время и поразилась: Клэр открыла дверь, стоя в одних только трусиках. Увидев изумленное лицо Рейчел, она рассмеялась и сказала:

– Не обращай внимания. У нас в семье всегда ходят голышом. Привыкай. Мы ведь друзья, так?

– О, да. Это не то, что в монастыре. Клэр стояла перед ней, руки – на бедрах. – Ты кого-нибудь видела обнаженным? – Практически – нет.

– Ты не возражаешь? Это смущает тебя?

– Просто – смешно, и все. Рейчел сознавала, что совершенно не смущается. Клэр была идеально сложена: округлая грудь с розовыми точечками сосков. Рейчел завидовала ее пухлым, почти детским очертаниям тела.

– А я как жердь, если разденусь, – посетовала Рейчел.

– Не скули. Мне приходится все время сидеть на диете. Пошли. Пора начинать.

Они умудрились прокопаться все два часа, собравшись вовремя и почти без проблем. Клэр показала Рейчел, как правильно накладывать румяна на соски.

– Мужчинам нравится, – авторитетно заявила она.

Рейчел уставилась на свою обнаженную грудь. У нее были крупные темно-коричневые соски.

– Кажется, выглядит безобразно: у меня ведь совсем нет груди. Только два торчащих соска. Так я похожа на Рудольфа Красноносого – Предводителя Оленей. Кроме того, мне понадобятся годы, прежде чем я осмелюсь раздеться перед мужчиной.

– Ты сказочно выглядишь с распущенными волосами.

Клэр и в самом деле долго колдовала над лицом Рейчел, виртуозно манипулируя пудрой, румянами и подводкой для глаз. Когда она вручила Рейчел зеркало, та просто пришла в восторг.

– Есть идея! – вдруг воскликнула Клэр. Она схватила маникюрные ножницы и, прежде чем Рейчел сообразила, в чем дело, отхватила прядь волос и выстригла ей на лбу челку.

– Смотри, – сказала Клэр, любуясь своей работой. – Из тебя получилась Джульетта Греко.

Рейчел была поражена.

– Как ты догадалась. Я и в самом деле стала на нее немножко похожа.

– Пошли, а то опоздаем, – Клэр повела Рейчел вниз, где их уже ждали Майкл и Чарльз.

Чарльз взглянул на Рейчел и был приятно удивлен произошедшей в ней переменой. Теперь она не казалась такой некрасивой дурнушкой, как при первой встрече. «В самом деле, – думал он, – Рейчел даже может произвести впечатление».

Рейчел заметила, как Клэр, смеясь, всякий раз высовывала кончик розового языка между зубами, и решила, что тоже должна попробовать как-нибудь.

Это была первая пирушка в жизни Рейчел. Мальчики помахали бутылками кьянти хозяину, который стоял в дверях, выставляя вон незваных гостей. Очутившись внутри квартиры, Рейчел была поражена закопченными стенами, обклеенными плакатами картин Лотрека. По углам стояли пустые, оплывшие воском бутылки от кьянти. В некоторых стояли зажженные, слегка потрескивающие свечи. Комната освещалась, главным образом, оранжевыми шарами, торчавшими из электрических розеток. Народу было битком.

– Заглянем в следующую дверь! – сквозь шум прокричал Майкл.

Они с трудом протиснулись сквозь толпу танцующих. Все девочки, казалось, были одеты в обыкновенный черный свитер, многие – в темных очках. В следующей комнате оказалось ничем не лучше. Вовсю шпарили музыку Бадди Холли, но приткнуться потанцевать было негде. Чарльз нашел открывалку и раскупорил свою бутылку вина. Они столпились вчетвером, по очереди отпивая вино прямо из горлышка бутылки. Рейчел старалась не пить кислое вино. В воздухе стояла густая пелена табачного дыма.

– Чудесный вечер! – прокричал Майкл проходившей мимо него девушке.

Люди приходили и уходили. Майкл и Чарльз перебрасывались бессвязными репликами с большинством гостей, и Рейчел тихонько сказала на ухо Клэр:

– Если это и есть пирушка, то она у меня первая и последняя.

– Не будь занудой и не порти вечер другим, – ответила Клэр. – Пошли пригласим их танцевать.

Проигрыватель надрывался, выводя мелодию «Голубая Луна». Оранжевые огни тут же погасли.

В наступившем полумраке можно было различить только силуэты сомкнувшихся в страстных объятиях пар. Чарльз танцевал в паре с Рейчел. Он обычно придерживался правила выбирать девочек пониже себя, а Рейчел никак не вписывалась в эти строгие рамки со своими чуть ли не шестью футами роста. «Слава богу, что я не надела туфли на каблуках», – подумала она. Щека к щеке, они медленно кружились в прокуренной комнате.

– Нравится? – спросил Чарльз.

– Чудесно! – пролепетала она.

Было жарко, и все внимание Чарльза было поглощено тем, как бы справиться с так некстати возникшей эрекцией. С большинством девчонок у него проблем в этом плане не возникало. Они всегда держались так близко к его телу, что могли отлично разобраться, в чем дело. Тогда они терлись об него и шептали на ухо до тех пор, пока не становилось ясно, или она играет в команде дразнилок, в подобном случае ему приходилось отправляться в ванную комнату и разряжаться самостоятельно, перед тем как проводить ее домой, или девица заинтересована в полноценном половом акте, и они сразу же начинали договариваться о времени и месте, где смогут его осуществить. Чарльз просто обожал туалетную комнату в самом разгаре пирушки, когда кто-нибудь стучит в дверь.

На этот раз все обстояло совершенно иначе. Рейчел, кажется, понятия не имела, как целоваться, что уж говорить о том, чтобы правильно обращаться с мужской эрекцией.

«Паршивец Майкл», – подумал он про себя, взглянув на Клэр, словно удав сжимавшую шею Майкла, покусывая при этом мочку его уха.

Рейчел, никогда не приближавшаяся к мужскому телу, была совсем неискушенной в его особой функции. Ей нравилось прижиматься к Чарльзу. Несмотря на жару и духоту, от него приятно пахло, и он, казалось, так уверенно и властно держался в компании этих необыкновенных людей, что Рейчел чувствовала себя в полной безопасности под его защитой.

Однако до нее скоро дошло, что в его брюках образовался какой-то странный выступ, толкавшийся ей между ног. Рейчел пришла в ужас. Она начиталась много умных книжек и руководств, поэтому на самом деле все знала про мужскую эрекцию, трансформируя полученные теоретические сведения в свои буйные фантазии. Но в реальной жизни для Рейчел это представлялось слишком интимным. Они оба постарались избежать возникавшей проблемы.

– Пойдем подышим свежим воздухом, – предложил Чарльз после тщетной попытки овладеть собой.

– Замечательная мысль! – со вздохом облегчения ответила Рейчел. – Вон там, кажется, балконная дверь, – и потащила Чарльза за собой. Вскоре они уже окунулись в тихую ночную прохладу. – Какая же там духота!

Оба замерли в объятиях тишины.

– Много раз бывала на вечеринках? – наконец произнес Чарльз.

– Нет. Только иногда приходилось, причем по настоянию тетушек. Я терпеть не могу эти вечеринки… я не имею в виду именно эту. Извини. Звучит бестактно. Нет, я говорю о тех, куда нужно одеваться в вечерний туалет и все, что за этим следует.

– У тебя нет родителей?

– Нет. Незамужние тетушки удочерили меня. Знаю, кажусь тебе не очень изысканной, но я воспитывалась в монастыре, до того как приехать сюда, поэтому у меня была очень уединенная и тихая жизнь.

Чарльз взглянул на нее чуть с большим интересом. По-своему она обладала незаурядной привлекательностью. Густые волосы и крупный чувственный рот таили в себе обещание бесконечной теплоты и нежности. Она была слишком худа, с непомерно большими ступнями и ладонями, но от нее веяло непосредственной чистотой и искренностью, подкупало полное отсутствие притворства и фальши, что Чарльз находил просто очаровательным.

– Давай попробуем отыскать Майкла, чтобы вместе отправиться к нам пить кофе.

– Звучит заманчиво, – она была согласна на все, лишь бы уйти с этой несносной вечеринки, которая теперь уже превратилась в явную попойку. Чарльз торопливо протащил ее через комнаты, где пары уже лежали друг на друге или прислонились к стенке, корчась, словно от агонии, в пьяном угаре. Они прошли мимо ванной комнаты, где одну из девиц рвало прямо в раковину, тогда как здесь же другая парочка деловито исследовала друг друга, усевшись на унитаз.

Они нашли Майкла и Клэр, которые тоже сгорали от нетерпения оказаться в квартире ребят.

– Только на кофе, – умудрилась нервно шепнуть Рейчел на ухо Клэр.

– Конечно, идиотка. Я же говорила тебе, что только пококетничаем пока. Дальше объятий дело не пойдет.

– Объятий…

Но спорить уже было некогда. Они сели в машину. Чарльз чувствовал себя всемогущим. Сидя возле Рейчел, он сознавал, что в его полном распоряжении старомодная, хорошо воспитанная девочка. Отныне он почувствовал себя ответственным за то, чтобы она только влюбилась в него, а уж за ним дело не станет. Кроме того, размышлял он, мама несомненно одобрила бы его выбор.

Когда они поднялись в квартиру, Чарльз с Рейчел ринулись прямо на кухню готовить кофе на четверых. Квартира представляла из себя крошечную спальню с двумя кроватями, малюсенькую кухоньку и ванную комнату. Рейчел оценивающим взглядом обвела кухню. Она была аккуратно покрашена, уютная и чистенькая.

– Это все я, – прокомментировал Чарльз. – Терпеть не могу грязь и беспорядок. А Майкл – порядочная свинья.

Рейчел рассмеялась.

– Если бы вы только видели комнату Клэр! Они великолепно дополняют друг друга!

Они оба смолкли. Чарльз занялся кофейником. Он гордился тем, что готовил настоящий кофе, а не растворимый, который обычно подавали на скорую руку. Впервые он освоил этот навык в доме Майкла.

– Судя по доносящимся из соседней комнаты звукам, им там вовсе не до питья кофе сейчас, да и нашу компанию воспримут без энтузиазма.

– Думаю, ты абсолютно прав! – Рейчел почувствовала, как у нее отлегло от сердца. – Давай посидим здесь и просто поболтаем.

В воздухе витал теплый аромат кофейных зерен. Оба удивленно осознали, как много могут рассказать друг другу.

– У меня тоже не совсем так, как у всех.

К своему полному изумлению, Чарльз почувствовал, что может довериться ей во всем.

– Я не ходил в обычную среднюю школу, а учился в классической.

– А что, есть какая-нибудь существенная разница?

– Для меня – да. Очутиться здесь – все равно что ступить на территорию чужого государства. Первый год показался мучительным, но теперь все стало нормально. Во многом помог Майкл.

– Мне здесь тоже кажется все совершенно новым. У меня никогда не было семьи, а в том месте, откуда я, если у тебя нет семьи, то тебя воспринимают как чужака.

– Мы с тобой так в этом похожи. – Они широко улыбнулись друг другу. – Знаешь, не беспокойся, я не буду делать тебе откровенных намеков. – Выражение радости на лице Рейчел развеселило Чарльза. – Большинство девчонок восприняли бы это как оскорбление, если бы я так себя повел с ними, а ты практически пришла в восторг от мысли, что я не собираюсь покушаться на твою девственность.

– Ты не так понял, Чарльз. Просто у меня никогда не было совсем никакого опыта в общении с мужчинами, поэтому мне предстоит очень многому научиться. Я же вижу, как Клэр смеется надо мной. Я не хватаю все на лету, но потихоньку освою так, как надо. – И она расцвела своей непосредственной очаровательной улыбкой.

– Такие девушки, как Клэр, в этом мире вовсе не такие уж опытные, какими хотят казаться. Если уж она вцепилась зубами в Майкла, то получит гораздо больше, чем сможет прожевать.

Чарльз и не представлял себе, насколько пророческими окажутся его предсказания. За дверью, в соседней комнате, Клэр довольно скоро обнаружила, что у Майкла и в мыслях не было бороться с ее мнимой девственностью. Вместо этого он уселся в кресло, расстегнул брюки и повелительным тоном произнес:

– В этот вечерний час мне всегда нравится заниматься легким оральным сексом.

Клэр была застигнута врасплох его нахальной прямотой, но повелительный тон произвел на нее впечатление, поэтому она послушно опустилась на колени и начала нежно сосать. Майкл сидел величественно откинувшись в кресле, широко расставив ноги, свысока наблюдая, как Клэр усердно работала, доставляя ему удовольствие. Он очень быстро кончил прямо ей в рот, и она проглотила сперму с привычной легкостью.

– Для тебя это знакомое занятие, – сказал он.

– Ой, мне оно так нравится, – ответила она и преданно улыбнулась Майклу. – Это означает, что я еще девочка. А так – никаких тебе осложнений: ни с беременностью, ни со всем прочим.

Все еще ползая возле него на коленках, Клэр могла бы сойти за двенадцатилетнего ребенка. Еще она была сейчас похожа на маленького щенка, который хочет заслужить похвалу от хозяина.

– Мы должны почаще встречаться, – снисходительно сказал Майкл. – У нас явно есть много общего.

Оба улыбались, входя на кухню.

– Чем вы с Майклом занимались, пока мы были на кухне? – спросила Рейчел, как только они с Клэр оказались дома.

Клэр, опешив, остановилась, не успев закрыть дверь.

– В рот у него брала, – ответила она, злорадно улыбаясь Рейчел, которая пришла в ужас от ее ответа. – Он – на крючке. Точно могу сказать. А вы что в это время поделывали?

– Само собой разумеется, кофе пили, – ответила Рейчел. Она пошла в свою комнату, чувствуя себя совершенно разбитой. – Больше никогда на свете, – пообещала себе Рейчел.

Они стали неразлучной четверкой милых друзей. Майкл вскружил Клэр голову до безумия, и та, съездив к нему домой, решила, что он как раз и есть юноша ее мечты. Она все с большим трудом находила в себе силы направлять их отношения в нужное русло. Майкл был всегда непредсказуем. А она могла управлять только тогда, когда занималась любовью с ним. Он никогда даже не пытался доставить ей в этом удовольствие. Изредка он оказывал благосклонность почтить ее ласками своего языка, но она при этом чувствовала его вялость.

Нельзя сказать о том, что Майкл отличался сдержанностью. Как раз напротив, он был большим охотником пообниматься и потискать девочек. Иногда она даже упрекала его.

– Попридержал бы немного руки, а то некоторые девочки истолковывают твои ласки весьма превратно, думая, что ты хочешь за ними поволочиться.

– А откуда ты знаешь, что не хочу?

– Потому что, – отвечала она, высовывая кончик своего маленького розового язычка.

– Иди сейчас же сюда, – зачарованно отвечал он.

Рейчел и Чарльз привыкли к тому, что парочка их друзей вела себя словно школьники-переростки. Сами же они были четой, в которой слились две встретившиеся души. Чарльз поистине наслаждался компанией Рейчел. Он мог доверить ей все свои невзгоды. Она никогда не смеялась и очень серьезно обсуждала, как найти выход из создавшегося затруднительного положения, объясняя, почему случилось так, а не иначе. Чарльз был на седьмом небе от счастья, получив приглашение поехать в гости к Рейчел на несколько выходных дней.

– Делать там будет особенно нечего, но мы сможем подобрать кое-какой материал для наших сочинений. У тети Беа есть великолепная библиотека.

– С огромным удовольствием поеду! – воскликнул Чарльз, и они стали вдвоем строить планы на выходные.

Клэр была рада за Рейчел.

– Знаешь, он, кажется, попался. Ты собираешься с ним переспать?

– У себя дома? Боже мой, нет, конечно же. Это было бы несправедливо по отношению к тете Эмили и к тете Беа. Их и так удар хватит! Целых два дня терпеть в доме мужчину!

Глава 16

Рейчел поразилась тому, как постарела тетя Беа за несколько последних месяцев. Ей было немногим за шестьдесят, но она выглядела усталой и переутомившейся.

– Тетя Беа, вы слишком много играете в гольф, – заметила Рейчел, обнимая ее.

Тетя Эмили влюбилась в Чарльза без памяти. Она неустанно хлопотала и суетилась возле него.

– Если я съем что-нибудь еще, то лопну, – смеялся он.

Эмили все время подкладывала ему на тарелку побольше еды.

– Подумайте о голоде в Китае, – отвечала она, хихикая, как школьница.

К концу первого дня, после того как убрали со стола, обе женщины остались одни на кухне в ожидании, пока закипит чайник, чтобы залить кипяток в грелки на ночь.

– Думаю, он вполне приличный мальчик, Беа. Как ты находишь?

– Торговец, – ответила Беа. – Стремится пролезть вверх. А я-то надеялась, Рейчел найдет себе друзей получше. Ты же знаешь, какая у нее романтичная душа. Боюсь, как бы она сломя голову не бросилась за каким-нибудь прохвостом, пустив учебу по боку.

– Не думаю, что стоит сильно беспокоиться на этот счет, Беа. Ей от Лионела досталось завидное упрямство характера. Раз уж она берется за что-либо, то обязательно завершит начатое дело. Она всегда этим отличалась, даже в детстве.

– Будем надеяться, что это так.

– Дорогая, ты и впрямь выглядишь очень усталой. Пойди ложись, а я принесу бутылку с кипятком попозже.

Несколько минут спустя Рейчел застала тетушку Эмили на кухне одну.

– Он понравился тебе, тетя Эмили?

– Конечно! Мы думаем, он очень очаровательный! Такие изысканные манеры!

– Ой, я люблю его, тетя Эми… – Рейчел обняла свою маленькую пухленькую тетушку и поцеловала ее. Прижавшись, она почувствовала удивительную мягкость тетушкиного тела, и вдруг на нее нахлынули воспоминания блаженных дней ее детства, когда ее отрадой и защитой были тепло и уют ласкового мягкого тела тети.

– Нужно отнести грелку для тети Беа. Последние дни она что-то плоховато себя чувствует. Душа болит за нее.

– Правда? – Рейчел всегда считала тетю Беа несгибаемой и бессмертной. – А что говорит доктор?

– Он велел ей побольше отдыхать. Но ты же знаешь тетю Беа. Она и слышать ничего не хочет.

– Я загляну к ней пожелать «спокойной ночи», прежде чем идти спать, – сказала Рейчел.

В самом деле, когда она увидела свою тетю в сером халате сидящей на краю постели и читающей отрывок из Библии, в душу закралось смутное предчувствие, что тетя Беа действительно больна.

– Обещай, что воспримешь то, что я скажу, как должное, без обиды, – обратилась она к Рейчел.

– Пожалуйста.

– Со мной все в полном порядке. Но пока ты здесь, хотела бы воспользоваться возможностью, чтобы немножко наставить тебя на путь истинный. Присядь на минутку. Рейчел, не отдавай мужчине всю свою жизнь целиком. Храни частичку своей души свободной и независимой. Если ты выйдешь замуж, – а это событие не за горами, насколько я могу судить по твоему поведению за последнее время, – оставь в сердце место для самой себя. Если что-то не заладится, тебе понадобятся сбереженные силы свободного духа для того, чтобы выжить. Если ты отдашь мужчине все без остатка, тебе самой ничего не останется. – Перед глазами Беа возник образ Регины с портретом Лионела в мертвых объятиях. – Обещай мне: что бы ни случилось, ты закончишь начатое образование.

– Я обещаю тебе, тетя Беа.

Впервые тетя Беа привлекла Рейчел к себе и откинула с ее глаз прядь густых волос.

«Словно его глаза», – подумала Беа про себя.

– Спокойной ночи, любимая, – произнесла она вслух. – Отдыхай.

– Доброй ночи, тетя Беа.

– Знаешь, – сказала Рейчел дожидавшемуся ее на кухне Чарльзу. – Я в самом деле забеспокоилась.

– Не стоит. У нас получились такие чудесные выходные, – успокоил ее Чарльз. – Я просто завидую, какой у тебя замечательный дом и милые тетушки. Просто здорово, что ты выросла именно тут.

– Ты меня обрадовал, Чарльз. Я так боялась, что тебе будет здесь скучно.

Он посмотрел на нее влюбленными глазами.

– Мне никогда не будет скучно с тобой, Рейчел, – произнес он, а про себя подумал, что не наскучит и такой образ жизни. Поздно вечером он, закинув руки за голову, лежал в одной из свободных спален и размышлял, что, пожалуй, скорее всего, действительно любит Рейчел. По крайней мере, она порядочная и благонравная девушка, а вовсе не какая-нибудь потаскушка.

Рейчел, лежа в спальне через две комнаты от него, решила, что определенно любит Чарльза. По крайней мере, он не лапал ее.

В воскресенье вечером, едва только они вернулись в университет, Рейчел позвонила тетушка Эмили.

– Милая, у меня страшная весть для тебя, – чуть слышно, дрожащим голосом сообщила она. – Боюсь, тетя Беа умерла час назад. Вскоре после вашего отъезда.

– О-о… нет! – Рейчел остолбенела и не могла сдвинуться с места.

Чарльз отнес наверх ее чемодан и спускался по лестнице в холл. Увидев состояние Рейчел, он одним прыжком очутился возле нее.

– Что случилось? Что такое, Рейчел?

– Тетя Беа. Она умерла. Мне нужно поехать к тете Эмили сейчас же.

Чарльз был незаменим в экстренных случаях и умел принимать молниеносные решения.

– Жди здесь. Я возьму у Майкла машину. Скажи тете Эмили, что мы будем через три часа.

– Спасибо, Чарльз… спасибо… я так тебе благодарна… Тетя Эмили? Я скоро вернусь домой. Ах, тетушка Эмили… – плакали они навзрыд по обе стороны телефонной линии.

Жизнь продолжалась, но уже без тети Беа.

Уходя, доктор положил руку на плечо тети Эмили.

– Смерть милосерднее, – произнес он, стараясь успокоить убитую горем старушку. – Вряд ли бы вам было лучше видеть ее до последних дней жизни прикованной к кровати. Согласитесь со мной.

Однако все было бесполезно. Тетя Эмили не помнила себя от горя. Кухарка отвела ее к себе, усадила за стол и подала чашку чая.

– Положила побольше сахара, милочка. Помогает прийти в себя.

– Я не была с ней… я не была там… в тот момент, когда…

Тети Эмили не было дома. Она отправилась в деревню поболтать с госпожой Бриджис, которая содержала в Аплайме маленький магазинчик подарков. Ощущая во рту ароматный привкус чая «Седой Граф» и мурлыча что-то себе под нос, она ехала домой. Эмили выкрикнула приветствие, открывая входную дверь, но, к ее великому изумлению, ответа не последовало. Она пошла в библиотеку, где тетя Беа обычно любила проводить воскресные вечера, сидя за письменным столом времен королевы Анны и проверяя счета за неделю. Тетя Беа и на этот раз сидела склонившись к столу цвета опавшей листвы. Только теперь она была уже мертва. Эмили обняла свою подругу, но поднять Беа у старушки сил не хватило. Вместо этого она осторожно положила ее на пол. Прижав к себе голову Беа, она прощалась со своей подругой.

– Я всегда буду преданно любить тебя, еще сильней, чем прежде. Ах, Беа, почему не я первая? Ты гораздо нужнее в этой жизни живая. – Впервые она поцелуем прикоснулась к губам Эмили и последний раз держала в объятиях дорогое ей тело.

Затем она поднялась и направилась на кухню. Повариха была там. По лицу Эмили она поняла: случилось что-то ужасное.

– О, нет, мадам, – сказала она.

– Позвоните и пригласите доктора, пожалуйста, – попросила тетя Эмили.

– Разумеется, мадам.

Доктор предположил, что смерть могла наступить в результате обширного инфаркта.

– Придется провести вскрытие. Пошлю за представителем похоронного бюро.

– Можно это отложить до завтра?

– Несомненно. Я помогу вам перенести ее в комнату наверх.

Тетя Эмили плакала навзрыд, когда Чарльз вместе с Рейчел подъехали к дому. Стрелки часов показывали полночь, когда Рейчел стояла возле тетиной кровати. Она смотрела в лицо, черты которого смерть заострила и сделала еще строже. «Тети Беа больше с нами нет. Ее душа ушла, а тело – всего-навсего оболочка, в которой она жила», – думала Рейчел. Она протянула руку, прикоснувшись к мертвому лицу, но тут же поспешно отдернула, ощутив холод.