/ / Language: Русский / Genre:poetry

Cantos

Эзра Паунд

Эзра Уэстон Лумис Паунд Ezra Weston Loomis Pound 30 октября 1885 — 1 ноября 1972

Эзра ПАУНД

CANTOS

Перевод Владимира Кучерявкина     

I

Потом спустились к кораблю.
Перенесли на волны судно, в божественное море,
И мачту с парусом восстановили над черным кораблем,
Баранов блеющих втащили… и тела свои,
Тяжелые от плача; в корму нам ветер задышал,
Вперед понес, раздувая полотно,
Вытканное Киркою, кудрявою богиней,
И сидя в корабле – играл кормилом ветр,
Наполнив парус наш – мы плыли до заката,
Уснуло солнце, пошли по океану тени –
Тогда достигли мы пределов вод бездонных,
Где киммериян земли, большие города,
Закрыты плотной мглой и недоступны
Сиянью солнечных лучей,
На небе ли оно или ушло, ночным светилам небо уступая.
Там вечно темный лик ночной в глаза печальным людям смотрит.
Теченью океана вопреки, достигли мы земли,
О коей мне рассказывала Кирка.
Готовили они обряд здесь, Перимед и Еврилох,
Я ж, вынув меч из ножен, яму
Шириною в локоть откопал.
Свершили возлиянья мы в честь каждого из неживых
Медовым пивом, и вином, и, наконец, водой, замешанной с мукою.
Потом молился долго я тошнотворным ликам мертвых,
Как на Итаку попаду, зарезать обещал
Тельцов отборных в жертву им, в костер добра немало бросить,
Тиресию ж – барана черного, вожатая над стадом.
Кровь темная текла по Fossae,
И души из Эреба, бледные, как трупы,
Невест, и юношей, и стариков, детьми и внуками богатых –
Покрыты пятнами недавних слез – и нежных дев,
Мужей, чьи головы пробиты острой бронзой,
Войны добыча, с кровью на руках –
О много было их! – вокруг толпились. С воплем.
И бледный сам, я приказал тащить животных.
Лил масло и взывал к богам,
К Плутону грозному и Прозерпине славной,
И, вынув тонкий меч,
У ямы сел, чтоб отгонять нетерпеливых, но бессильных мертвых,
Пока Тиресий говорит.
Но первым Ельпенор был, наш товарищ Ельпенор,
Непохороненный, брошенный в поле широком,
Труп возле дома Кирки,
Он не оплакан нами был, не погребен – спешили мы,
О бедный дух. И вскрикнул я поспешно:
«О Ельпенор, как ты попал на эти мрачные брега?
Ужель пешком пришел, нас, мореходов, обгоняя?»
                            В ответ он простонал:
«Злой рок тому причина и вино. Над очагом я спал у Кирки,
Неосторожно стал по лестнице спускаться
И, сделав шаг неверный, о подпору
Затылок размозжил. Душа искать Аверн отлетела.
Молю тебя, о царь, непогребенного и неоплаканного вспомни,
Оружье собери мое, у моря холм насыпь и надпись сделай;
«Злосчастный муж, но с именем в грядущем» –
И в холм весло воткни, которым греб я с вами».
Я Антиклею отогнал. За ней – Тиресий Фивский.
Он, с жезлом золотым, узнал меня и первым начал:
» А, снова ты? Недобрая звезда
В мир скорбный мертвых привела тебя, в обитель теней.
Ну, отойди от Fossae, дай напиться крови,
Чтобы пророчить».
                            Я отступил назад,
И он сказал, от крови сильный: «Одиссей,
Нептуна злобе вопреки, по морю темному вернется,
Всех растеряв товарищей». И снова Антиклея.
Спи тихо, Див. – Я помянул Андрея Дива,
In offichina Vecheli, 1538, как будто, из Гомера что-то.
Он плыл, и миновал сирен, и дальше, прочь,
Обратно к Кирке.
                            Venerandum .
Как там сказал Критянин: ты, в короне золотой, о Афродита,
Cypri munimenta sortita est, ты – радость; золото и orichalchi
Нагрудные повязки, опояска; ты, темновекая,
И с жезлом Аргициды золотым. Итак:

II

Черт побери, Роберт Браунинг,
Существует лишь один «Сорделло».
Но Сорделло и мой Сорделло?
Lo Sordels si fo di Mantovana.
А Со-сю вспенивал море,
Нерпа играет в кольцах белопенных у влажноприбойной скалы,
Атласная кожа, Лера дочь,
                            а глаза Пикассо,
В черном капоре меха, гибкая дочь Океана,
И волны на берег идут чередой,
«Элеонора, elenaus и eleptolis!»
                            И Гомер, старик, слепой, бедняга, слепой, словно крот,
Ухо, чуткое ухо к рокоту моря, ропоту старцев:
«Пусть убирается прочь, к кораблям,
Где ахеян поганые лица, иначе беда,
За бедою беда, в потомках проклятье.
Ну да, ступает она, как богиня,
И лицом богиня,
                            а голос – ну прямо дочь Схенея,
Рок наш ступает ее походкой,
И пускай убирается прочь, к кораблям,
                            туда, где ахеян поганые клики».
А вдоль кромки берега, Тиро,
                            гибкие руки бога морского
Сплетают на ней воды крепкие мышцы
Под шатром стекловидным волны пепельносеребристой,
Лазурнослепящие воды, тесный и хладнокипящий покров.
Безмолвнопесчаный простор солнцерыжий,
Чайка поднимает крыло,
                            чистится, топорща перья,
Купаться слетелись бекасы,
                            крылья расправляют в суставах,
Влажные крылья в солнечной дымке,
А возле Хиоса,
                            по левую руку от морского пути на Наксос
Заросшая скала кораблевидная,
                            морской травы колыханье по краю.
Отмели словно залиты красным вином,
                            жестянка сверкает в ослепительном солнце.

Корабль бросил якорь у Хиоса,
                            матросы на берег сошли за водой, к роднику,
А возле скалистой заводи – мальчик, пьяный, как молодое вино.
«Наксос? Ладно, возьмем тебя на Наксос,
Поехали, парень». – «Но не в ту сторону!» –
«Все в порядке, сюда будет твой Наксос».
И тут сказал я:
                            «Это честный корабль».
Но бывший каторжник италиец
                            ударом сбил меня в носовые штаги,
(Его разыскивали за убийство в Тускии).
                            И все против меня, до одного, все двадцать,
Помешались на грошах, что выручат, продав его в рабство.
                            И вот отчалили от Хиоса
И пошли совсем другим курсом…
                            Но мальчик вдруг опомнился с криком
И тоскливо за борт глядел,
                            на восток, туда, где Наксос.
Чудо потом, воистину, чудо:
                            Корабль будто в землю врос в морской круговерти,
Побеги плюща на веслах, царь Пенфей,
                            не от семени гроздья, но пены морской,
Побеги плюща на шпигате.
О да, я стоял там, я, Акет,
                            а бог стоял рядом.
Вода разбивалась под килем,
Брызги волны под кормой,
                            кильватер, бурлящий от носа,
И где был планшир, ствол поднимала лоза,
Гроздья ее, где был такелаж,
                            на уключинах виноградные листья,
Буйные побеги на веслах,
И откуда ни возьмись, задышало что-то,
                            горячее дыхание по моим лодыжкам,
Звери, как тени в стекле,
                            мохнатый хвост ниоткуда,
Мурлыканье рыси, зверя запах, как вереск,
                            где раньше был запах смолы,
Сопение, мягкая поступь зверя,
                            блестящий глаз в воздухе черном.
Небо провисло, сухое, без признаков бури,
Сопение, мягкая поступь зверя,
                            шерсти щетка по коже моих коленей,
Шорох воздушных надкрылий,
                            сухие формы в эфире.
И корабль, словно на верфи,
                            повисший, как бык на железных стропах,
Ребра застряли в стапеле,
                            гроздья над кофель-планкой,
                            раздувшаяся шкура.
Жилами пошел неживой воздух,
                            кошачья поступь пантеры,
Леопарды возле шпигата, нюхающие лозы побеги,
Пантера перед прыжком у переднего люка,
И темно-синее море вокруг,
                            розовато-зеленые тени,
И Лиэй: «Отныне, Акет, тебе мои алтари,
Не страшась ни рабства,
                            не страшась ни кошек лесных,
Под защитой моих леопардов,
                            лозы плодами рысей питая,
Олибан – фимиам мой,
                            виноградник взращивай мне на славу».

Вот зыби спина распрямилась в оковах руля,
Черная морда дельфина,
                            где был Ликабант,
Чешуя на гребцах вместо кожи.
                            И пал я тогда на колени.
Что я видел, то видел.
                            Лишь мальчика привели, я сразу сказал:
«Сдается мне, это бог,
                            правда, какой, не знаю».
Но они зашвырнули меня в носовые штаги.
Что я видел, то видел:
                            рыбьей мордой стало лицо Медонта,
Руки сморщились плавниками. И ты, Пенфей,
Ведь слушал же когда-то Тиресия , слушал Кадма,
                            больше не будет тебе в жизни удачи.
Чешуя вместо кожи в паху,
                            рыси мурчание посреди моря…
Потом, когда-нибудь позже,
                            в винно-красной траве,
Если свесишься со скалы уступа,
                            бледное коралла лицо под легким флером волны,
Словно бледная роза под неспокойной водой,
                            Илевтиерия, прекрасная Дафна морей,
Руки пловцов, которые сделались ветвями,
Кто скажет, в каком году,
                            спасаясь от стаи каких тритонов,
Чистый челом, то появляясь, то почти исчезая,
                            доныне застыл, как слоновая кость.

И Со-сю вспенивал море, Со-сю тоже,
                            лунным лучом, как мутовкой…
Струи упругие,
                            Посейдона мышцы,
Чернолазурная, полупрозрачная
                            над Тиро волна, как стекло,
Укрытие тесное, вечная зыбь,
                            сноп серебристоструйный.
А дальше спокойна вода,
                            на желтых, как кожа, спокойна песках.
Птица моря, расправляя крылья в суставах,
                            в заводях плещется между скал, на песчаных пляжах,
Где на отмелях стаями носятся волны,
Стеклянная вспышка волны против солнца в разрывах потока,
                            бледный Геспер,
Гребень седой,
                            и волна, словно мягкая плоть винограда.

Маслины серые вблизи,
                            и дальше дымно-серые скалы,
Крылья скопы, розовые, словно мясо лосося,
                            серая тень на воде,
Башни гусь одноглазый, огромный,
                            высунул шею из оливковой рощи,

И мы услышали фавнов, бранящих Протея,
                            в запахе сена, в тени масличных деревьев,
А вперебивку – хоры лягушек,
                            в сумерках,
И…

III

Я сидел на ступенях Доганы,
Ибо цена за гондолу в тот год подскочила,
и «тех девчонок» уже не было больше – одно лишь лицо,
Да Бучченторо в двадцати ярдах, с воплями «stretti».
Светом залитые балки, ах, тот год, в Моросини,
И павлины в доме у Коры, да возможно, все так и было.
Боги плывут в воздушной лазури,
Светлые боги этрусков, когда еще не было слез,
И луч, первый луч, когда вообще не знали про слезы.
Паниски, а возле дуба – дриада,
Мелиада под яблоней,
По всей роще – листья полны голосов,
Заросли шепота, и облака опустились над озером ниже,
А на них восседают боги.
И на воде тела купальщиков белые, словно миндаль,
В небо глядя их соски, покрытые серебристой глазурью влаги,
Как заметил однажды Поджио.
Бирюза, и в ней зеленые жилы,
Или нет, это ступени тускло ведут к подножию кедров.

Мой Сид подъехал к Бургосу,
Прямо к воротам, обитым гвоздями, между парой башен,
Тупым концом копья он ударил, вышла девчонка,
Una nina de nueve anos,
На галерейку, что над воротами, между парой башен,
И указ прочитала, voce tinnula:
«И чтоб никто не говорил с Руй Диасом,
                            не делился едой или помогал иначе,
Не то вырежут таковому сердце, на конец копья насадят,
И вырвут оба глаза, и все имение отнимут».
«И здесь, Мyo Cid, есть печати,
Вот большая печать, а вот и сам пергамент».
И выехал он из Бивара, Myo Cid,
Ни сокола на жердях не оставил,
Ни рубахи по шкафам, что устроены в стенах,
И отдал он сундук свой Рахилю и Иуде,
Короб большой с песком он оценщикам оставил,
Чтоб ссудили они денег ему для дружины,
Когда отправился в путь он, к Валенсии прямо.

Иньес да Кастро убита, а стенка
Местами осыпалась, там еще подмазана, видно,
Запустенье унылое, краска шелушится на камне,
Падает штукатурка, Мантенья расписывал стенку,
Словно шелковые лохмотья, «Nec Spe Nec Metu».