/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Песня бриза

Предатели Мира

Екатерина Пекур

Год спустя после событий "Детей Мира" Санда уверена во многих вещах. Например, что она в безопасности. Что она никогда не вернётся в Горы. Что КСН нет дела до таких изгоев, как она. Что человек, которого она любила, мёртв. Но всё это, конечно, неправда. Более того — Карун ведёт собственную жестокую войну, в одиночку против Системы и… самого себя. И так, быть может, им удастся измениться самим, чтобы изменить Мир. Если они уцелеют — шагнувшие против законов Мира и Комитета и традиций Горной Страны…

ПЕКУР ЕКАТЕРИНА

Предатели Мира

Но в ереси своей я познаю любовь…

Канцлер Ги (Майя Котовская)

Да, мы бандиты и бродяги, как злословит молва,

Мы попадаем в передряги, помня эти слова:

Смотри вперед и не сдавайся ты на милость судьбе:

Предай их всех, останься верен себе.

Канцлер Ги (Майя Котовская)

Я за тобой, как по краю хожу,

Не боясь оступиться, и небо прошу:

Небо-небо, утоли мою боль,

Забери всё, что хочешь,

Верни мне мою любовь…

(К. Меладзе)

******

Тем, кто верит в невозможное…

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Приближение машины я заметила издалека. Сидя в линялом шезлонге, я лениво наблюдала, как растёт чудовищный шлейф красноватой пыли — от маленького облачка до размеров небольшой песчаной бури. Подошедший Тайк сказал: "Внедорожник?" Прищурившись, я уверено кивнула: "Кайсар 250". Мы ещё помолчали. Тайку стало скучно, и он ушёл, не попрощавшись. Может, предупредить шефа, что едет новенький.

Я не шевелилась. Мне хотелось подровнять загар до того, как солнечные лучи станут нестерпимыми.

Время подошло к десяти, когда внедорожный мобиль доехал, наконец, до гравия на окраине. Из невероятно запыленной кабины, отплевываясь, вылез высокий молодой аллонга. Красная пыль покрывала его с русой (давно не мытой) головы до ног в спортивной обуви. Пыль начала оседать, и наступила тишина.

Конечно, он немедленно увидел меня и дружелюбно помахал рукой. Надо же, попутно удивилась я, он даже знает, как здесь принято обращаться? Да новенький ли он вообще? Я встала из шезлонга, чтобы поприветствовать гостя, сделала пару шагов навстречу, и тут из моей глотки вырвался изумлённый вопль. Под слоем бмхатской пыли я безошибочно узнала старого-престарого друга. Старее просто не бывает! И он меня — тоже.

Остолбенев, передо мной стоял Мар да Луна.

— Санда? — завопил он, — Ты здесь?! Ты жива?

Наверное, это здешний воздух так на него подействовал, потому что сразу же после вопля он немедленно повис на моей шее. В Большом Мире за это он бы уже имел четыре пощечины и бойкот общественности. Ну дак здесь же был не Большой Мир — а в Вольной Общине Тер-Карел можно было обниматься хоть с Тенью. Если Тень был не против.

Я была не против.

— Ты где Киная потерял?

— Да не терял я его, — Мар кивнул за плечо. Действительно, верный хупара боязливо выбирался из второго ряда сидений мобиля, — Кинай, да ты только глянь, кого мы тут нашли! Санда жива и здорова и процветает в Тер-Кареле! Вот так новость!

Мар был потрясён, вдохновлён, счастлив до безумия. Я знала его достаточно хорошо, чтобы утверждать это наверняка. Его губы тряслись, на глазах чуть не слёзы блеснули. Всё же приятно, когда тебе так рады. Хотя, впрочем, я не имела понятия, что ему известно о моей судьбе. Но это была такая тема, о которой я и сама не рисковала распространяться.

— Идём в дом, — неожиданно для себя самой мрачно проговорила я.

— Я тут воды привез. И продуктов кой-каких, — стеснительно пробормотал да Луна, заискивающе, снизу вверх, глядя мне в глаза — может, заметив перемену моих настроений.

— Заноси, гостем будешь, — торжественно повторила я.

Вдвоем с Кинаем они сноровисто перетаскали пыльные как смерть тюки в мою «прихожую», пиво немедленно перекочевало в холодильник, а взамен на столе появилась ледяная кактусовая наливка.

— Блаженство… — Мар растянулся в кресле, — Боги, какое же это счастье. Я действительно тут, Кинай, ты только вообрази! Я в Тер-Кареле, снова!

— Угу… — кивнул хупара. Наверное, за несколько дней пути Мар достал его до печёнок этими ностальгическими бреднями.

— Ты насовсем или так? — вопрос этот был не вполне в традициях городка, но ведь мы с Маром столько соли вдвоём съели! — так что я сочла возможным его задать. Лёгкая тревога не оставляла меня.

— Не знаю пока, — счастливо щурясь, пробормотал Мар, — Приехал и всё тут. Я ведь ушёл из клиники. Отец умер, так что теперь уж мне всё равно. Правда, дела он запустил изрядно. Я еле придумал, как тылы Семейные прикрыть. Умаялся. Теперь хочу вдохнуть воздух свободы!

— Понятно. Значит, насовсем, — подытожила я. Это меняло дело. С Маром как с тер-карельцем я могла поговорить куда откровеннее… теоретически. Если бы захотела. Лениво плеснув наливки в три стакана, я пригласила ребят выпить за встречу. Кинай чувствовал себя не в своей тарелке. Сидеть за одним столом с не-своим аллонга, да ещё и пить вместе! Ничего, привыкнет. Это Тер-Карел. Никто не поймёт, если он начнёт звать Мара «господин».

Мы выпили.

Потом пришли Тайк с Горранном. Я представила им Мара и Киная, а потом Горранн утробно хрюкнул, и они с Маром начали обниматься как старые друзья. Чего-то подобного я и ожидала. Прошло не так много времени с тех пор, как Мар, ещё совсем щенком, покинул эти места — Горранн и другие старожилы могли помнить его.

Мару предложили на выбор три пустых сарая, а пока ребята обустроятся, я гостеприимно распахнула двери своей спальни. Ну не жалко мне дивана для старых друзей. Широкая у меня душа.

Был вечер, когда прохлада снова позволила выйти на улицу. До танцев в честь приезда новеньких было ещё далеко, хотя над розовыми от закатного солнца крышами то и дело проплывали звуки Кайровой флейты. Парень тренировался.

Кинай — для душевного равновесия, не иначе — затеял уборку в моем свинарнике. Махнув на парня рукой, мы с Маром уселись во дворе — я в шезлонге, он на крыльце.

— Ты давно тут? — издалека начал мой товарищ.

— Год.

— Нравится? — засмеялся Мар — хотя и несколько напряженно, как на мой вкус.

— Ну ты ведь не это хотел у меня спросить? — спокойно уточнила я.

Мар поперхнулся.

— Нельзя же так, Санда! — он поднял руки, словно прося пощады. Его глаза с восторгом изучали меня. Он был действительно рад меня видеть. Засмеялся, — Ну представь моё состояние — ведь я считал, что ты умерла. А ещё всякие слухи ходили. Даже такие, будто видели тебя улетающей по воздуху вдоль улицы Пин — только вообрази! Да ещё и с этим КСНщиком твоим история непонятная вышла… если не врут злые языки… — Мар недоверчиво покосился на меня. А я спокойно, до тошнотиков обыденно валялась в шезлонге, и воздух вокруг меня явно не горел от приписанных мне кошмарных событий.

— Слухи — они слухи и есть. А что, меня искали? — уточнила я, немедленно уловив "моего КСНщика". Моя смутная тревога вдруг стала нестерпимой. Что бы не побудило Мара начать этот разговор, ведь он не остановится. Хотя может быть и так, что ему просто любопытно. Впрочем, конечно же, любопытно. Мар, как всякий патолог, любил совать нос во всякие дерьмовые глубины. Но и мне (неожиданно поняла я) не хватало новостей из Большого Мира. Я многое пропустила — и как бы это не обошлось мне дорого.

Мар пожал плечами.

— Всё как-то замяли. Я не знаю в точности. Вряд ли в КСН оставили идею тебя расспросить, но было не заметно, чтоб они прилагали бешенные усилия… Искали тебя год назад, в конце Раздумий где-то. Ну, примерно через неделю, как ты на работу не пришла. А потом в клинике больше никто не появлялся, — неуверенно окончил он, — По-моему, все думают, что ты погибла…

— Ну и Белую Землю им на стол, — равнодушно заключила я (на самом деле не ощущая такого спокойствия, как было написано на моём лице), — Не испытываю желания с ними общаться до конца текущей эры. А что там ещё было слышно? Что за непонятная история?

Мар неловко пожал плечами. Он явно ощутил неудобство от темы, которую сам же и начал.

— Да как-то непонятно вышло, — наконец сказал он после паузы, — Это офицер, который у нас расследование вёл… его вроде как тоже искали. Честно! Я это своими ушами слышал, только решил… ну, как бы тебе это объяснить..? что мне нужно немедленно сделать вид, что мои уши были в другом месте, понимаешь? — Я изобразила понимание и кивнула, — Ты пропала, а этот тип мне на глаза перестал попадаться — а то ведь шнырял у нас сколько времени! А потом раз на корпоративной пьянке один коллега, упившись до ручки, поведал мне престранную байку… — совсем уж неуверенно проговорил Мар. Он поглядел на меня, потом, наверное, вспомнил, что я и от "сказки про Хупарскую Смуту" год назад в обморок не упала, и продолжил, — Так вот, байка… Будто бы через время после твоей пропажи нашли на твоей улице Пин аллонга без документов. Высокий, атлетического сложения, без видимых повреждений. Почудилось, что жив. Или мёртв. В общем, хапнули и доставили в районную. Но пока коллега мозги ломал, куда его — в реанимацию или в холодильник? — налетел КСН, парня забрали, и будто бы он был их сотрудником. Трясли всех. Чем дело закончилось, так и неизвестно. А фамилия у недотрупа была сильно похожая на того типа, что вёл расследование в "Масийя Рунтай" — что-то вроде да Лигарда или Тень его знает как.

Моё сердце замерло на мгновение. И снова пошло. Вот так. А ещё я решила, что обдумаю все эти условные наклонения позже. На свежую голову.

— Наутро, когда мой собеседник проспался, он страшно переживал, что болтнул лишнего. Уж я старался как мог — уверял коллегу, что и сам был пьян в дупло и ни Тени не помню из всего нашего хмельного лепета. А с него, дескать, подписку о неразглашении брали. Меня эта история сильно заинтересовала — нет ли какой связи? Потому что этот тип со знакомой фамилией, твоя пропажа и улица Пин — когда я свёл все это воедино, стало ещё любопытней.

Я качнула стаканом и кубики льда затарахтели по дну. Флейта Кайра да Лара плыла над Тер-Карелом, словно облачко.

— Его звали Карун да Лигарра, — сказала я.

— Ты даже помнишь его имя? — засмеялся Мар, — Между вами всё-таки что-то было? Или он тебя из каких-то государственных соображений пас?

— Боги с тобой, Мар, — ответила я с улыбкой. — Ну ты только вообрази, что у меня могло быть общего с этим типом из КСН? Смешнее этого только полетать над улицей Пин.

Мар понимающе хохотнул, а потом замолчал. Я лениво подставила лицо вечернему солнышку.

— Да ну, забудем. На самом деле мне не очень-то приятно об этом вспоминать.

— Я понимаю. Расскажешь, если захочешь. Нет — надоедать не буду. Ну да ладно, поговорим потом. Кажется, танцы начинаются?

Я кивнула. Мы начали собираться, Мар позвал Киная. Я ждала их у начала улицы.

— Ты никогда не хотела вернуться в Большой Мир? — неожиданно спросил да Луна за моей спиной.

Я обернулась.

— Мне здесь всё нравится. Я счастлива, а это стоит очень дорого.

Мы шли по улице Тер-Карела, воспоминания хлынули на меня, а я ничего не делала, чтобы их остановить. Мар явился так нежданно, словно луч света из той жизни, о которой я уже начала забывать. И процесс воскрешения забытого был крайне тяжелым. Так словно бы меня резали тупой пилой прямо по живому.

Я приехала сюда именно затем, что мне не хотелось играть ни на чьём поле этого Мира. Это и так уже стоило мне Семьи, моего народа, дома, работы, всех точек опоры и любимого человека. Преступно, невозможно любимого — но по сути это ничего не меняло. Его не было в живых. Всё, что напоминало про события годовалой давности, доставляло мне боль. Даже мой Дар.

Я шла рядом с Маром и думала — а если бы он знал? Что я могу взять его за руку и провести в иной мир. Но я этого никогда не сделаю. Ради моего собственного душевного спокойствия. И мира во всём Мире.

Флейта заполнила улицу, присоединились барабаны, гитара — и танцы взяли старт. Над Тер-Карелом опустилась синяя прекрасная ночь. Я танцевала.

После приезда Мара прошло не менее недели, пока гуляния улеглись. Тут бывало так мало событий, а тут целый такой полноценный, свежий, непреложный повод! Точнее даже два с половиной повода — если считать Киная и Маровский внедорожник. От своего гостеприимства я нимало не страдала, так как парни дома почти не ночевали — их буквально рвали на части, их расспрашивали, они рассказывали, с ними сидели допоздна, и, конечно, в их честь ежевечерне устраивались Большие танцы. Я с удовольствием принимала участие в танцульках, тем более, что Кайр играл всё лучше, и теперь составлял отличную компанию Седому, Груше и Полпальца — троице пожилых мулатов, достопримечательности общины.

…Вместе они смотрелись забавно и колоритно — длинный и сухой, цвета молочного шоколада, Седой, вертлявый добряк Груша и толстый покладистый Полпальца, славный тем, что он мог ударом ладони погнуть стальную балку (вообще-то у них были нормальные имена, но их давно никто ими не звал) — вместе с двадцатилетним белым мальчиком, упоённо ласкающим флейту. И музыка у них получалась необыкновенная. Простая, но невероятно задушевная. В ней были и шёрох хупарских балахонов, и грустные чёрные глаза, и жар пустыни, и тоска больших городов, и даже высота небес… хотя, может быть, что последнее уже придумала я сама себе — а сверху по этой музыке скользила ясная, прозрачная, как огни высоток, нота музыки, написанной аллонга… Я могла слушать Кайра и неразлучную троицу вечность. Их музыка не была какой-то фантастической (и уж, конечно, куда более простой, чем та, что я когда-то услышала) — но почему-то она пробирала меня до костей…

И всё это время, дней десять, я никак не могла собраться с мыслями. Я точно знала, что это нужно, но мозг мой вёл себя, как однажды обожженная рука — он то и дело отдёргивался от воспоминаний о прошлом. Хотя я вполне отдавала себе отчёт в том, чем мне это грозит. Тем не менее прошла неделя, пока смутная тревога не разрослась в моей душе (или что там вместо души мне, как четверть-бризу, полагалось происками Тени) до размеров Бмхатской пылевой бури. Я попросила у соседей мобиль, прикрыла дверь домика и поехала в Холмы Биранн.

Год или более того назад, если бы мне сказали типичную тер-кареловскую поговорку "соображалка как у бриза", я бы, наверное, от икоты умерла. Но к тому моменту, как я ступила на эти земли, я уже смогла с ходу понять, что именно имели ввиду старожилы общины — соображалка у объекта есть, и, может, даже недурственная соображалка, но явно не в ту сторону, что у всех. То есть ни для кого не обидная поговорка. Ну а что летунов тут звали по имени, так это никого в прочем Мире не касалось.

Вот и про меня так говорили. Чем мне нравилось это место — даже заработав такую вот «жуткую» репутацию, я никак не выделялась из общей массы здешних чудаков.

Более того, я приобрела тут массу полезных навыков. Стрелять, метать ножи и водить мобиль. Бояться же чего-то или кого-то я отучилась задолго до прихода в Тер-Карел. Мне требовалось только узнать, как выживать там, где это было очень сложно сделать.

Оглядываясь назад, на последних крохах былой привычки к рефлексии, мне приходилось признать, что от той живой и наивной девушки, которая ежеутренне отправлялась на работу в клинику, почти ничего не осталось. Собственно, то, что от меня осталось после всего пережитого год назад, как раз и было мною. Сандой, которая позволила себе не больше прятать зубы. К сожалению, опыт не делает нас чище и добрее. Я не слишком-то понимала, как и где мне жить дальше, но Тер-Карел показался мне единственным местом, куда мог заявиться (и не вызвать лишних вопросов) изгой вроде меня. И, хотя я не слишком хорошо представляла своё будущее, я уж всяко не могла себе позволить когда-либо оказаться в ситуации, когда я не смогу развести себе костёр или не смогу управиться с оружием. И от этого — при отсутствии других, более серьёзных, причин — погибнуть! Мне теперь не на кого было положиться, кроме как на себя — потому что никто, кроме меня, не знал всей правды обо мне. И за то, впрочем, хвала Создателю.

Горранн долго сопротивлялся моим просьбам. В конце концов он понял, что я не желаю никому зла, а просто скучаю. Отчасти это я сама создала у него такое впечатление, так как помыслы мои были, конечно, не столь чистыми (хотя желание выжить — если вдруг что! — и грязным-то назвать вряд ли можно). Горранн согласился меня учить. Не могу сказать, что мне это далось легко. Но я нарочно не пользовалась Даром. Раз уж я решила жить в этих местах, мне не хотелось привыкать к тому, что мне вряд ли серьёзно пригодится. За несколько месяцев упорных тренировок я не то чтоб стала хорошим бойцом, но, по крайней мере, я уже понимала, с какой стороны заряжать оружие. И попадала в цель практически туда, куда хотела.

Однако полгода спустя я таки решила поддерживать форму. Иногда, под предлогом побыть одной, я брала у Тайка машину и на пару дней уезжала в пустыню, на Холмы Биранн, и там вспоминала то, что обрела за десятки тысяч пуней от этих мест… С высоты облаков пустыня была прекрасна, а пыль сюда не поднималась. И здесь было холодно.

Я экспериментировала с силой тяги и направлениями. Регулировать последнее у меня выходило из рук вон худо, и потому я почти не могла маневрировать, к тому же, единственным местом, куда я уверенно могла приложить более или менее калиброванную тягу, почему-то были только мои ступни. Силу подъёма, после огромного ряда попыток, я научилась делать, во-первых, ничтожно малой, во-вторых — средней и, в третьих — большой. Иначе говоря, я добилась хотя бы грубой регуляции силы подъёма. Немалое достижение, если учесть, что я работала безо всякого наставника.

Но — даже неудачи можно обратить в достижения, если подумать (и если нет иного выхода)! Итак, помозговав, я совместила один непреодилимый пока дефект (тягу только от ступней) и имевшиеся у меня навыки — в нечто ценное. Мне удалось разработать для себя "воздушную походку" — такой полёт, когда ты вроде бы касаешься земли, а на самом деле оставляешь небольшую, в четвёрть пальца, прослойку воздуха между землёй и ступнями. Изобретение до того мне нравилось, что я часто баловалась им, когда меня никто не видел. И даже раз — когда видел. Сознаю, это было глупой и опасной затеей (тем более, что срабатывало далеко не всегда гладко), но мне показалось верным узнать, насколько хороша новая техника. Оказалось — хороша. Зрители не поняли, что я не шла по земле. Полезная вещь, решила я, когда надо тихо ступать или не оставлять следов. Но впредь я побаивалась так рисковать.

Спустя некоторое время мне стало интересно, как долго я могу летать? Вспоминая слова профессора Лак`ора, я решила тренироваться на длительность. Спустя время я могла удерживаться вечер и всю ночь, но потом, обессилев, засыпала в кабине тайкового мобиля. Выходило что-то вроде десяти часов, но это был мой предел, и превзойти мне его не удавалось. Если бы, не приведи Боги, мне пришлось до этого предела дойти, то я должна была быть уверена, что потом у меня будет возможность безопасного отдыха. Однажды я упала, не дотянув до машины десяток шагов, носом в песок — и потеряла сознание; придя в себя аж днём, я с неудовольствием нашла песок таким раскалённым, как это бывает только в Бмхати, а свою спину — с немалыми ожогами. После этого я зареклась экспериментировать — а ведь мне ещё следовало придумать уважительную причину, по которой матёрый тер-карелец мог так глупо сгореть на солнце! Я даже не знала, какое следствие хуже!

(На самом деле, я не знала, насколько элементарные или сложные вещи я изобретаю. Могло быть и так, что освоенные мною техники были "детского уровня" для нормального бриза, но, за неимением знаний, всё приходилось создавать заново).

Я снова ехала в Холмы Биранн. Солнце клонилось к закату, когда я наконец увидала впереди давно знакомые низкие скалы, поросшие чахлыми кустарниками. В Холмах был оазис. Собственно, глядеть тут было особенно не на что — выступ породы, вдоль которого пробилась на поверхность струйка воды — она и давала жизнь одиноким худолистам и колючкам. Иногда тут можно было видеть птиц. Ещё реже — людей.

Люди не жили в пустыне Бмхати. Немногие поселения на её краю не забирались далее полсотни пуней вглубь красных песков, а дальше всех стоял Тер-Карел, Место Мира, полунелегальная община отбросов, чудаков и отщепенцев всего Мира. Однако — даже со всего Мира — было их очень немного: здешнее население редко превышало цифру в двести человек. Иногда к Тер-Карелу прибивались так называемые «серые» аллонга, «добела» размешанные полукровки, не имеющие Семьи и родового имени. В своей прошлой жизни я лишь слышала про таких людей (как про что-то дикое и мифическое), но здесь, во всех припустынных городах, их жило, по прикидкам Горранна, не менее двух тысяч. Как правило, они вели свои дела, добившись протектората местных Семей, и лишь немногие решали вообще уйти от Мира, присоединившись к общине Тер-Карел.

Община вела мелкую торговлю с припустынными городишками. Формально этих отношений не существовало, но тут была слишком глубокая дыра, чтобы кто-то всерьёз беспокоился об идеологии поступления кактусовой наливки на столы местных Семей. Как и во всяком захолустье (а тем более — захолустье, отягощенном суровыми природными условиями), тут куда больше ценили личные связи и репутацию у соседей, чем петиции блюстителей Порядка, призывы Комитета Спасения Нации и прочие столичные глупости.

В пустыне за последними селениями не было других дорог, кроме единственной грунтовки, ведущей до Тер-Карела. Во всех прочих смыслах тут существовали лишь направления. Направление на Холмы Биранн, например, или на Оазис Кулло, или на Камни Ринойило… на все те немногие ориентиры, которыми красная Бмхати, коварная любовница и жестокая мать, изредка радовала путников. Я приезжала на Холмы Биранн, чтобы подумать.

Осадив мобиль, я вылезла на хрусткий красный песок. Пыль медленно оседала, не отвлекаясь на неё, я вытащила из салона брезент и устроила навес, а потом пошла за водой. Часовая дорога до места моего уединения была тяжёлой — надо было выехать вечером, ещё в жару, прибыть к закату и провести здесь почти всю ночь, а потом вернуться до восхода. А всё потому, что находиться тут, в сердце пустыни, даже возле воды — днём было полным самоубийством. Езда в полслеполуденном зное и то переносилась легче. Ночью ехать тоже не годилось — было легко заблудиться, да и температура тут падала достаточно сильно — раздолбанные общинские мобили не давали от неё укрытия. То есть меня-то холод не тревожил, но я была вынуждена вести себя, как обычный человек с обычными способностями. В общем, Бмхати давала лишь крайне узкую температурную "полосу жизни" для тех, кто рискнул тут обосноваться… Буквально, к этому людей вынуждали отчаянные обстоятельства.

Вот хоть бы Кайр. Он пришёл в Тер-Карел ранней весной, через полгода после меня. История его для здешних жителей была типичная. Однажды он зачастил в Хупанноро, а когда его Семья выяснила, почему — все стали на уши. Он учился музыке — хупарской музыке! — у какого-то безногого муниципального шоколадного, отца никем не считанных детей по прозвищу Папаша Нуки (даже я когда-то о нём слышала от Куйли, своей бывшей подчинённой — Папаша, судя по всему, был персонажем легендарным). И Кайр со временем настолько вошёл в доверие замкнутой внутренней шоколадной общины, что ему и впрямь показали эту музыку — настоящую. Счастью парня не было предела, и знаете чем он занялся?! Я обалдела. Он начал изучать математическую закономерность гармоничных для человека звуковых колебаний — идея, которую я не раз слышала от своего отца! Во всём есть математика, твердил мне отец — а в Адди это и впрямь стало жизнью..! Математика там помогала чувствовать, а чувства помогали считать — чем не Мировая гармония..? Вот и Кайр, по его словам, мечтал о перевороте в Мировосприятии сограждан. Заодно он начал изобретать кое-что, в Мире неведомое — способ записи музыки в виде символов (ещё одна вещь, которую бризы придумали, а аллонга — нет)! Однако тылы Кайра подвели. У него начались проблемы там и тут, а пока Семья пыталась силой вернуть ущербного в лоно Порядка, им заинтересовались в первом отделе. Исключение из унивеситета было не самым большим злом из рухнувших на него. В конце концов, он покинул дом и на остатки личных денег поехал на юг. С собой он увёз лишь огромную сумку с записями…

Были и другие такие истории — буквально каждая здешняя судьба пестрела сломанными карьерами, распавшимися браками, арестами и ещё чем похуже. Мулатам было даже проще. Их и так нигде не считали достойными приличного общества — большинство жили жизнью обычных хупара, но кое-кто из них (кто был поспособнее и, значит, понесчастнее) в конце концов оказывался тут. В принципе, за пределами Тер-Карела от мулатов дистанциировались даже хупара — ведь «свежие» полукровки ещё несли в себе Белую Землю! — но образования и положения они не имели, итак никто не знал, как себя с ними вести, чтобы это оставалось в рамках Порядка… В любом случае получить образование и приличную работу (как способные хупара) мулаты не могли. Само их существование нарушало Порядок. Но в сердце пустыни до всех этих людей (белых, шоколадных и "двухцветных") никому не было дела.

Кайр учился играть сам — и всё ещё строчил формулы. Он не оставлял надежды, что когда-нибудь человечество оценит его труды. Бедного парня никто не разубеждал. А я не занималась почти ничем. То есть я выполняла всю положеную мне работу члена общины — все мы несли, так сказать, долг перед друг другом в попытках выжить среди песков. Нужно было следить за солнечными панелями, чинить технику (а особенно генераторы и насосы), обрабатывать растения и лениво гнать наш специалитет — кактусовую огненную воду «тер-карелку»… Но при этом у меня были и ещё некие задачи. Я их поставила сама перед собой.

В тысячах пуней от Гор, в сотнях пуней от Города Мудрости я пыталась найти правду о минувших столетиях.

…Запасясь водой при свете гаснущего солнца, я развела костерок и села, прислонившись спиной к камням. На огне, в консервной банке, лениво шкворчала порция копчёных колбасок, аппетитный дух плыл над пыльным оазисом. Но думала я не об еде. Аппетит у меня вообще пропал.

"…через время после твоей пропажи нашли на улице Пин аллонга без документов. Высокий, атлетического сложения, без видимых повреждений. Почудилось, что жив. Или мёртв. В общем, хапнули и доставили в районную. Но пока коллега мозги ломал, куда его — в реанимацию или в холодильник? — налетел КСН, парня забрали, и будто бы он был их сотрудником. Трясли всех. Чем дело закончилось, так и неизвестно…"

Карун. Перед моими глазами как живая встала кошмарная сцена на улице Пин. Сцена, от которой я так долго, упорно и яростно отворачивалась. Делала вид, что её никогда не было.

Не было — как и человека, которого я оставила за своей спиной. Человека, даже сны о котором я не позволяла себе видеть все эти месяцы.

Он не мог был жив. Никак. Это невозможно. В моём горле неожиданно пересохло, запершило, в животе поселился кто-то липкий и противный. А ещё, и это было самое страшное — заныло где-то в носу, за глазами, словно в лицо мне швырнули тряпку с нашатырём… Нестерпимая боль, лишающая сил, пронзающая от макушки до низа живота. Карун.

Нет. Скрипнув зубами, я заставила себя сделать то, ради чего я сюда приехала. Ради спокойного, отстранённого размышления. Итак. Если он не умер сразу, а прожил ещё хоть немного, успел ли он рассказать..?! и тогда что будет со мной..? с далёким отсюда городом бризов Адди-да-Карделлом?

Колбаски начали гореть, и я рассеянно сняла их с огня. Будь спокойна, Санда. Дыши и думай.

Если со мной и могло что-то случиться, этого не случилось. Год прошёл. Это немало. А, зная прыть КСН-вских ищеек — это чудовищно много. Почти гарантия, что я-таки ускользнула от их цепких пальчиков. Но могло быть итак, что я — слишком малозначительная добыча по сравнению с перспективой завоевать и уничтожить Горную Страну. Или что я — часть хитроумного многоходового плана… Примерно зная численность населения Гор (небольшая), пути связи (экзотические), тем более — некоторые конкретные пути… можно на многое решиться. Даже в то время, пока мы шли по долине, Карун мог заметить важные вещи, на которые я бы не обратила внимания, хоть тресни. Хотя, на мой неопытный взгляд, ничего стратегического там не было — но я отдавала себе отчёт в собственном непрофессионализме. Правда, информации о готовящихся в Большом Мире военных действиях не поступало. Но кто сказал, что об этом будут кричать? Засланцы же повсюду, правда..?

Тень.

В случае, где хоть как-то замешан Комитет Спасения Нации, любая мелочь может стать причиной глобальной жизненной катастрофы. Я достаточно долго наблюдала за типичным представителем этой организации (может, и не совсем типичным, но из тех, на ком она держится!) — для раскрутки дела размером с Барьерный Хребет Каруну хватило одного неправильного взгляда собеседника, а уж терпению офицеров могли завидовать камни. Мне нельзя расслабляться. На самом деле, я кое-как осознала все эти вещи ещё во время разговора с Маром, но мне хотелось быть уверенной, что я не упустила ни одной детали. Информации критически не хватало. Мне требовались хоть какие-то действия — и разведывательные, и защитные.

"Почудилось, что жив". Ведь могло и почудится, прошипел мне на ухо гаденький голос моего малодушия, но я плюнула ему в глаза. Конечно, младший врач скорой мог ошибиться, все мы живые люди, и от ошибок никто не застрахован — однако в целом такая ситуация казалась мне притянутой за уши. Профессионализм и чутьё этих людей "на прогноз" были притчей во языцех. Да и "коллега из районной" что-то заподозрил — только очень слабое, сомнительное, нечёткое. А дальше следы терялись. Но, глядя правде в глаза, я должна была признать — весьма реально, что Карун остался жив. Моё сознание скользнуло по этой мысли с ледяным спокойствием, да Лигарра бы мною гордился… Как это возможно — я не понимала, но именно он приучил меня учитывать невероятные гипотезы! Даже если позднее он всё-таки умер — мне следовало иметь ввиду, что на Ринногийе, 8, где располагалось бюро третьего линейного Города Мудрости, могут быть осведомлёны о событиях годовалой давности. Но уж лучше жить с неприятными мыслями, чем лежать на досках в подвале этой самой Ринногийи, 8. Это если ещё на досках, а не на сетке — именно так полагалось растягивать жертву по правилам дознания пятого уровня…

Показаний из Комитета не вытянешь… а уж тем более из третьего отдела, у которого загадочным образом ухлопали (или не ухлопали, снова задумалась я) — такого сотрудника. Спецоперу с немалым стажем, и это уже в тридцать пять лет, настоящий гений своего дела, которому доверили проект всегосударственной, буквально Мировой, важности — пропал, а затем…

А затем случилось много странных происшествий, которые изменили не только моё мнение о некоторых гениях своего дела, но и самую мою жизнь. Я бы не хотела, чтобы КСН узнал об этих событиях. Как и о глубинах души неких гениев.

Уж пусть он почиет в мире (на самом деле лучший из людей, каких я встречала!), сохранив по-прежнему нерушимую репутацию в глазах родной «конторы». Он всё это заслужил. И мою память, и почётную запись в каких-нибудь бриллиантовых списках павших героев Комитета.

Но если всё не так — то Мир, выходит, стоял на грани войны..? Я провела ночь в раздумьях, но так и не пришла к какому-то серьёзному решению.

****

Карун. Интерлюдия.

35-й день Месяца Выводов, девять месяцев назад.

Двое мужчин в серых ларго втащили под руки третьего, с руками за спиной, и упустили его на жёсткий ковёр. В кабинете было тесно — его половину занимал массивный стол, и за этим столом сидел бесцветный и злой человек лет сорока пяти. Он кивнул. Щёлкнули размыкаемые наручники, и брошенный попытался опереться ладонями об пол, чтобы не хотя бы не упасть лицом в пыль давно не чищеного покрытия.

— Вставайте, да Лигарра. Вас не допрашивали так сильно, чтобы вы не могли стоять. Вставайте, это приказ.

Какое-то время ничего не происходило.

…"Все-таки «пустышка». Неужели". Отрывочные, слабые мысли, как капли воды с потолка. Боль в спине почти запредельная. "Вставать. Да".

Человек медленно разогнул себя, опираясь ладонями, с карачек. Стоять он мог только отклонившись назад, и только усилием воли он мог делать это ровно. Из рассеченных ударом левой брови и скулы сочилась сукровица, и по щеке пробегал нервный тик, но лицо оставалось каменным — отстраненная маска человека, который принимает любую судьбу. Так было надо. Ничего другого не ожидалось.

С минуту сидевший смотрел в бумаги. Подняв голову, он заговорил, цепко ловя каждую тень на лице стоявшего.

— Вы условно свободны, — заявил он, — Поскольку ваша ситуация является внутренним делом Комитета, вы не будете содержаться под стражей и возвращаетесь к службе. Вы понижены в звании на четыре ранга и переводитесь во второй отдел. Документы, карточку и оружие получите по новому месту работы. Машина отвезёт вас домой, приведёте себя в порядок. К работе приступить завтра.

Зрачки стоявшего на мгновение расширились.

— Принято, — тем не менее проговорил он, хотя и едва не падая.

— Телефон вашего контролёра, — бегло улыбнулся сидевший, протягивая лист бумаги, но не вставая, — Встречи с ним по графику. Отказ по любому поводу приравнивается к признанияю вины. Надеюсь, вам не нужно об этом напоминать.

На лице стоявшего не отразилось почти ничего, когда ему пришлось, нарушив шаткое равновесие, сделать шаг вперед, чтобы взять листок с телефоном. Один из команды дознания указал подбородком на дверь. Они вышли, поддерживая освобожденного под локти.

…"Пустышка". Слабая, жалкая мысль — победа. Прорвался.

Но всё не закончилось. Не победа. Его пресуют. Всё ещё только начинается.

Своих ломать тяжело. Тем более — таких своих. Своих не взять силой — их специально готовили не поддаваться на это. Свои понимают, как. Команда дознания несколько раз меняла темп, чтобы сбить его с толку. Но все равно по малейшим сменам тактики он понимал, по какой схеме его ведут. При общем раскладе это было или "большое путешествие", или «пустышка» — одно-двухнедельный медленный, ленивый заход, сильно похожий на старт терпеливой, даже многомесячной, ломки. Никто не выдерживает «большого». Никто и никогда. Это невозможно. Его итог — полный развал личности и часто несовместимые с жизнью повреждения.

Но понять было нельзя. Только одно могло влиять — они вообще не поверили в его легенду или просто едва подозревают что-то неладное. Тогда «пустышка» — это для профилактики. Так сказать, для установки у него «правильного», пораженческого хода мысли. Если не поверили — ему конец, и тому, другому, человеку — тоже. Влиять на события он уже не мог.

Система терпелива. Она возьмёт своё не силой, но мучительным давлением. Психологической и физической мясорубкой. Абсолютно бессрочной — до тех пор, пока объект не развалится на части. Его тоже рано или поздно сломают. Но не сейчас. В запасе ещё несколько месяцев.

И есть завтрашний день.

Его втолкнули в давно остывшую, голую квартиру и закрыли дверь. Покачнувшись, он упал и очень долго не мог даже шевельнуться. Почти в обмороке дополз до кровати и снова упал — ничком в ледяную подушку, грязный, окровавленный человек, заросший недельной щетиной.

Он всё-таки победил… или ничья — но это больше, чем даётся за жизнь одному человеку.

Но думать он будет… потом.

Выспаться бы. Сутки или двое, отлежаться и не вставать. Показаться врачу. Зуб шатается. Но главное — это спина. И есть завтра. Кривясь от боли, он перевернулся и завёл будильник. А потом уснул, скомкав подушку. Его тут же просекут за эту позу. Но сегодня — плевать. Как бы простительно. Потом он что-то придумает.

Заполночь он проснулся, со стоном поднял себя из постели. В ванной умылся, побрился, порывшись в аптечке, заклеил пластырем лицо. Из зеркала на него смотрела всклокоченная безумная физиономия. С запавшими глазами и обширным кровоподтёком на скуле. На висках, как оплеухи — седина. "Вот и поседел. Но ерунда". Он смотрел на себя, но думал вовсе не о том, что на этом лице прибавилось морщин и чёрных теней — а о том, есть ли за зеркалом камера.

И… Боги, с такой рожей нельзя на люди. Никакого защитного слоя. Слепому видно, что он на грани срыва. А он действительно там. Он был не в состоянии вспоминать минувшие события. Это было… слишком страшно.

Он какое-то время сидел на краю ванной и медленно дышал.

Второй. Почему второй? Просто в рамках травли или что-то сложнее? Мало данных. Странно, что в бюро того же подчинения. Никуда не заслан. В Городе. Ну да. Они ждут. Вдруг что-то появится. Или кто-то. Например, сбежавшая внештатница.

Эта мысль, пробившаяся на поверхность вместе с холодными раздумьями, заставила пульсировать рану на лице, свернула мышцы живота узлом. Прежде чем загнать эту мысль назад, он позволил себе… просто напомнить… ради чего.

И ещё холодное, отстранённое любопытство: если бы он знал..? какой бы приказ он подписал тогда..? в том, что именно этот человек неделю назад завизировал "арест по подозрению в сокрытии данных и предательстве" — в этом он даже не сомневался. Кто же ещё. Но его подвела увереность, что всё в Мире идет по плану. То есть что люди отлично управляются страхом, и ничего другого на свете не бывает.

Но об этом, подумал он сонно, тоже нельзя думать. А теперь спать. И что-то бы сделать с этим тиком вокруг раны — он выдаёт его при малейшем волнении.

Утро ворвалось в сознание неимоверной ломотой в теле. Скрипнув зубами, он встал на ноги. На столе обнаружился брелок от «340-го» и права. Как вообще можно вести мобиль, если из-за спины он не в состоянии сидеть? Но так надо. Иначе он не успеет к девяти, и ему навесят за опоздание. Где он в это время был. Без алиби.

Он спустился на стоянку. Интересно, что стало с его старым верным "385-м"..?

Очень скоро стало ясно, что с хромотой ничего сделать нельзя. Пройдёт не один месяц, пока это заживёт. Беседу с новым руководителем он помнил плохо. Эмоции вдруг начали лезть наружу, опасные, кислые как изжога, и все силы ушли именно на поддержание спокойствия. Что ещё хуже, когда его отпустили принимать дела, он повернулся и… потерял сознание. Под рубашкой намокло. Лучше б его убили.

— Простите, — прошептал он, с трудом открывая глаза. Присев на корточки, окладистый, подвижный человек смотрел на него с едва уловимой иронией, любопытством, и даже, возможно, с сочувствием.

— Карун, быть может, вам нужен врач?

— Я в порядке, спасибо, — хрипло произнес он, касанием ладони останавливая провисающее, дрожащее левое веко. Глубоко вздохнув, встал.

— Вы свободны.

Кивок. Коридор. Неважно, как они не него смотрят. Они знают. Спецоперу третьего во втором. Следователем третьего ранга. С разбитой рожей и волочащий ногу. Плевать. Это лучше, чем оказаться мёртвым подонком. Или просто — подонком. Тень.

Он закрыл за собой дверь кабинета и осел на стуле. Стандартное помещение. Ничего лишнего, ничего нового. Могло быть и хуже. Пока они играют по его правилам… В его партию. Просто бьют при этом очень сильно. Но так и должно быть. Остаётся «мелочь» — не потерять от этих ударов остатки разума и воли. Но это реально примерно как восемьдесят три из ста. Реально, что его сломают. И примерно девяносто из ста — что вся его затея впустую. Но не сотня из ста. Он собирался драться за свои десять процентов.

В пакете на столе, как и предполагалось, обнаружились новые документы, личная карточка, две папки со вводной, пачка сигарет и стандартный десятизарядный «треккед».

Две дешёвые покупки, на которые придётся купиться. Табельный пистолет Комитета и сигареты.

Отложив пистолет вправо, он разобрал бумаги. Курить хотелось достаточно сильно, и бросать прямо сейчас было глупо. Чего это он прячется, да? Ладно. Как и со сном в обнимку с подушкой — пока дрожь простится. А потом можно бросить. Через пару месяцев. НИчего им видеть, как быстро — или медленно — он слетает с катушек. Откинувшись на жёстком стуле (боль была постоянной, не сильнее и не слабее, так что он приказал себе забыть о ней), он взял зубами из пачки сигарету и медленно чиркнул спичкой. Может, пока и не бросать. Такая привычная поза для раздумий. Но придётся. По тому, как человек прикуривает, про него можно книгу написать.

Ему вернули оружие. Закономерно полагали, что, если он решит уйти, то отсутствие чего-то огнестрельного его не остановит? Он умел убить любым предметом. Но опасный шаг. А вдруг он и впрямь решит это сделать сейчас. И что они будут делать? Ха-ха. Его даже обуяло короткое весёлое желание так и сделать.

Но это будет… равносильно сдаче в плен. Причём мёртвым, то есть без права на ответный шаг. А всё это затеяно не с той целью. А именно с целью выжить — и спасти положение, на вид абсолютно пропащее. Умереть он мог… и так. До этого. Или даже после — когда в госпиталь пришёл следователь с вопросом, почему его рапорт так и остался недописан, и что он делал на улице Пин. Он уже тогда мог умереть. Или получить всё. Нет, он ещё не был готов про это думать. Позже.

Они уверены, что он не покончит с собой. Почему? Надеются, что у него есть повод жить, да? Или повод заняться какой-нибудь антиобщественной деятельностью..? Не для этого ли его сунули во второй? От третьего подальше… Или просто верят записям в личном деле — что он душой и телом собственность КСН, коэффициент интеллекта 593, отличник Высшей Школы, великолепный стрелок, все существующие допуски для его прежнего ранга, ни одного нарушения за всю биографию — а вот теперь как с цепи сорвался? Или кем-то опасно использован? Или подставлен?.. Или его-то как раз сейчас и подставляют?

Всё может быть ещё проще. Он пошёл вгору именно по второму отделу. И так его легче контролировать. Да и травить — тоже. Могли иметь место и некие благие намерения. Хотя он бы скорее поверил, что ему пожмёт руку глава Малого Совета. Но только не он. Хотя, если что, придётся сыграть и на этом. Потому что есть ещё одно неприятное обстоятельство…

Три выпущенные обоймы. Теперь до Тени много зависело от того, кто же в этой партии держит резервные фишки. Что ж, если он останется жив и способен хоть что-то соображать — может быть, он это узнает.

Ленивым движеним он взял пистолет в руки и хлопнул по заряднику. Патроны на месте. Он несколько раз вскинул привычную тяжесть «треккеда» — правой, левой, двумя, с поворота. Руки как будто не дрожали.

Ещё есть шансы — мало, но есть. Ещё есть время. Выстоять на чём угодно — на обиде, ярости, тупом протесте против автора приказа, сыграть на полусекундной понимающей искре в глазах нового шефа, стравить с третьим его самого… что угодно. Ему нужно выжить. Ждать. Они правы. Ему это очень надо.

Его выпустили из-под «тёплого» крыла отдела внутрених расследований. Живым и почти не поломанным. Но он приманка. На неведомую тварь, самим охотникам неизвестную. Тварь, которая либо сломала, либо что-то плохое сделала с отличным и ценным сотрудником. Так что он всё забыл — или делает вид, что забыл. Что хуже. Для сотрудника. Ходячие консервы. Вот что он такое. Либо на него кого-то поймают, либо он сам заговорит. Жизнь предполагалась тяжёлая.

Но чьи нервы окажутся прочнее, тот и дождется, правда?

Ещё повезло, что это был не третий, подумал он, погружаясь в работу. Но пара месяцев в четвертом довели бы туда. И уж точно без соблюдения… И уж точно под его тщательным патронатом. Даже, возможно, с публичной казнью, хотя какой уже был бы смысл.

Только бы она додумалась вернуться туда. Но он знал, что она не вернётся.

*****

ГЛАВА ВТОРАЯ

Единственными серьёзными и удивительными вестями, которые доходили из Большого Мира, были новости о летающих машинах риннолётах. Почему они так звались, никто толком не знал. По окраинам Бмхати циркулировали истории о некоем безумном старике, построившем первый образец — с этими рассказчиками спорили другие, утверждавшие, что секрет полёта выдали пленные Отродья. Однако по сути народ (даже в либеральных припустынных городишках) помалкивал, воздерживаясь от комментариев и опасаясь вездесущих спецслужб. Многие тайком чертили отводящие беду знаки. В Тер-Кареле нашлись мечтатели, которые бахвалились, что, дескать, пусть приедет сюда какая-нибудь рекрутинговая комиссия, они сразу запишутся в команды этих злокозненных аппаратов — а иначе, мол, где ещё в Мире найти храбрецов с незашоренным Мировозрением? Но комиссии не спешили в Тер-Карел (чему люди разумные были, конечно, весьма рады), и в целом у меня было весьма чёткое представление, откуда КСН наберёт атеистически настроенных храбрецов. Из собственных рядов — но уж никак не среди маргиналов и нарушителей Порядка. Так что я тоже никак не комментировала все эти домыслы — возможно, львиную их долю растространяла сама же контрразведка вкупе с первым отделом.

К началу лета по телевизору показали сюжет о том, что Тенью измысленные машины поставлены на вооружение, для них создавалась отдельная служба, подконтрольная КСН и Совету Мудрейших (ага, конечно, иронично хмыкнула я, припоминая некую беседу на неком складе). Через небольшое время в Дхати из Дорхи вернулся один из местных — он рассказал, что видел эти проклятые штуковины в небесах собственными глазами. При этом, по его словам, самые слабонервные из свидетелей падали в обморок, в городе участились депрессии, а народ потянулся в родные Имения. Но постепенно словечко «риннолёт» перестали сопровождать соединёнными пальцами — может быть, потому, что делать это пришлось бы полсотни раз на неделю. Народонаселение опасливо затихло, переложив моральные и этические проблемы механического полёта на крепкие плечи нерушимого Комитета.

Я тоже помалкивала.

К моему приезду в посёлке были все признаки, что гуляния по поводу приезда Мара, наконец, пошли на спад. Отчасти — из-за истощения запасов провизии и выпивки (не предназначенных для продажи). Народ разошёлся по домам, и я блаженно пересекла главную улицу Тер-Карела в необычной для вечера тишине. Хотя тут всяк имел право на личную жизнь, но община она и есть община — двери не запираются, все как одна Семья. Среди ночи могут заглянуть соседи, порыться у тебя в холодильнике и, поймав твой сонный взгляд, сказать что-то вроде: "Ага..?" Это значит — одолжу, спи дальше, мы же свои люди, разберёмся. Справедливости ради, мне ведь тоже приходилось так поступать — хотя поначалу это казалось диким. Но иногда я страдала от невозможности полного уединения. Для этого я и ездила в оазис…

Дом встретил меня необычной тишиной. Я села на диван и закинула пыльные ботинки на стул. Из окна виднелись два домишки напротив — точнее, под звание домишка подходил лишь одни из них, дощатый сруб, кое-где обшитый шифером, листами пластика и даже крылом грузового мобиля. Там жила парочка влюблённых — аллонга и мулатка. Жили они вместе уже лет десять, душа в душу, нарожали кучу детей-квартеронцев, вели крепкое хозяйство и относились друг к другу с перемежением страсти и неистовых ссор, неизменно собиравших кучу зрителей. Рядом, почти на окраине, красовался давно мёртвый автобус, стоявший на осях без покрышек. Его окна были кое-где застеклены, кое-где забиты чем попало, сбоку красовалась дыра, а крышу украшала самодельная антенна. В автобусе жил Полпальца — технарь, музыкант и поэт, который учил меня готовить и пытался научить петь. Таковы были все дома в посёлке — кроме разве что самых старых, матёрых. Но и те когда-то начинались так же. Были они сараями, машинами и навесами, и только постепенно обросли более-менее надёжными стенами, крышей под старым шифером (его продавали поселяне-окраинцы) и прочими атрибутами цивилизации…

— Руа..?

Я обернулась. На нижней ступеньке чердачной лестницы стоял верный друг моего друга. Перебрав за эти дни кучу обращений и не раз подавившись моим именем без обязательного «госпожа», Кинай наконец выбрал из массы вариантов именно это слово — «руа». Это было типично хупарское «внутреннее» словечко и несло оно кучу уважительных оттенков, а переводилось как «сестра» или что-то вроде того. Не физическая сестра, дочь одного из отцов в многочленной хупарской семье, а именно сестра как член некоего братства. Заслужить такое наименование от хупара, для белого! — в моей прежней жизни это была бы огромная честь — примерно как признание, что я, как хупара выражались, "причислена к Лучшим". Но такие вещи они всегда хранили в тайне от аллонга, да и не считала я себя спасителем шоколадных, героем дня. Кинай, судя по всему, просто решил, что это наиболее тактичный способ наименования моего (глубоко уважаемого им) бренного тела — чтоб не нарушить негласные правила Тер-Карела и остаться в мире с собственной совестью. Ведь он, в конце концов, пришёл сюда не из-за проблем с властями и не из-за расофильсих воззрений, а лишь потому, что не захотел бросить Мара… А Порядок Кинай всегда ценил и соблюдал.

— Кинай? Так вы с Маром дома? Чего же молчите? Спускайтесь! Сейчас еды наготовим…

— Гос… — привычно в последнее время запнулся Кинай, — То есть… Мар… уехал.

— Как? Куда? — удивилась я.

— Да, в этот… Дхати… увязался за теми, кто наливку на торг повёз… сказал, провеяться… — пожал плечами верный хупара.

— А ты чего не поехал?

— А он сказал — чего тебе по песку носиться, сиди отдыхай…

И Кинай, конечно, подчинился. По привычке. Да уж. Мар умел, и даже вопреки своим расофильским принципам, иной раз так зыркнуть на хупара, или так вежливо попросить, что те бегали как испуганные мыши — мне никогда не удавалось достичь такого эффекта! Даже в ярости! Наверное, потому что я не чистокровная аллонга, хи-хи? или дома у нас и впрямь был рассадник ересей, не научили меня так себя вести… ещё больше хи-хи? Но и многие другие аллонга, мои знакомые, отнюдь не достигали маровских высот убеждения шоколадных… что не раз уже наводило меня на мысли об успешной селекции себе подобных в богатых Семьях Дорхи. Или, может быть, туда просто редко засылали агентов из-за Гор? — улыбнулась я. Вот никакие крохи бризовской крови и не разбавили породу далуновских предков!

Хотя вряд ли. В самом серьёзном (если не считать Гор) промышленном районе Мира агенты Горной Страны должны были кишеть, как комары на болоте! Вяло обмениваясь трупами с Комитетом — хотя от этой мысли меня замутило…

Я пожала плечами и таки взялась за готовку. Но лёгкое удивление вдруг с новой силой нахлынуло на меня.

С чего бы это Мар вздумал «провеяться» в затхлый, преунылейший городишко из трёх улиц, да ещё в самую жару? Через суховейную красную пыль? Парни, понятное дело, поехали, потому что договор, сроки, да и закупиться бы не мешало — но свежеприбывшему знай себе валяйся на диване да ешь от пуза!

И то сказать — странно для человека, так рвавшегося в Тер-Карел, тут же убегать оттуда на прогулку куда глаза глядят — явно же, что увязался за первыми встречными! Однако, чем дольше я над этим думала, тем логичнее мне всё казалось. Мару надо обустраиваться — может, он в Дхати поехал про стройматериалы узнать! Или не докончил задорной беседы с кем-то из "торговых посланцев" — вот и поехали неразлучные дружки сквозь пыль, весело хохоча… ясное дело, хорошей беседе пустыня не помеха.

Но могло быть и так, что Тер-Карел, прекрасное место из юношеских воспоминаний Мара, уже успел его разочаровать… Всех нас держала тут необходимость. А Мара теперь, насколько я поняла — лишь желание наследника большой Семьи возложить хвост на дела. Исключительно из тех соображений, что быть членом Семьи ему не нравилось. Ему нравилось болтаться и ни о чём серьёзно не заботиться. Если это и отдавало эгоизмом, не моё было дело осуждать других. А во всех прочих отношениях Мар был мне симпатичен. Уж всяко Семья да Луна имеет более чем одного сына, и далеко не одну Ветвь — найдётся, кому спасать Дорху и командовать шахтами, решила я.

Что меня обеспокоило в этих раздумьях, так это лишь то, как мне быть, если Мар решит вернуться в Большой Мир… Что знают двое, знает и свинья, говаривали наши семейные хупара. И он, живя в Мире, будет знать, что Санда да Кун, без вести пропавшая, в полузаглохшем розыске, жива… Но я ничего не могла с этим поделать — оставалось надеяться, что Мару всё-таки слишком лень взваливать на себя Семейные заводы, небольшой научный Интитут и десятки тысяч работников — основные, насколько я знала, активы клана да Луна.

Но, подумав ещё немного, я решила, что мыслительный процесс уже завёл меня в Тень знает какие дебри. Бризовская соображалка, мда. Не в ту сторону, что у всех.

На слудующее утро я была разбужена радостным воплем да Луны, ввалившегося в дом с кучей пакетов.

— Егей, лежебоки! — завопил Мар, — папочка привёз подарки!

Я хмуро высунулась из-под пледа, но быстро подобрела. От Мара веяло бодрым позитивом. Кинай скатился по лестнице, и мы распаковали покупки — сладости, пиво моего любимого сорта, набор столовых приборов, колбасу, мясо, почти непользованную телевизионную антенну и необходимую плату к телевизору, сгоревшую месяц назад. Мне лично приподнесли платье в цветочек, новенькое, с распускной юбкой и короткими рукавами, с летней шалью впридачу. "Специально для танцев", — сказал Мар. Платье было благосклонно принято и, хотя она оказалось мне великовато, я немедленно двинулась к соседке и попросила ушить интимный подарочек. То есть это в Большом Мире он был бы интимным — ну, жених ещё мог такое подарить, а чтоб вернее и приличнее — муж; но в Тер-Кареле, как я уже говорила, всё было поставлено с ног на голову. И я сочла, что платье вполне сойдёт за жест бесполой дружбы. Однако, вертя иглой, моя соседка, толстая жизнерадостная хупара, изо всех сил подмигивала, намекая, что, мол, неспроста твой дружок так на тебя глядит восторженно, да ещё вот такие подарки делает… Вот начнёт на танцы приглашать, а там гляди — и обзаведешься семьей… пора уж. Парень-то хороший, весёлый, да и лицом удался — а что ещё надо умной (по "усреднённым человеческим" меркам — возможно, мысленно комментировала я), привлекательной (допустим) и хозяйственной (эээ… не без оговорок) девушке? Но вслух я лишь бормотала и кивала. Зачем обижать славную тётку?

"Пора уж" мне было по мнению всех тер-карелок (кроме разве что мулатки из дома напротив — та, как мне казалось, что-то понимала в причинах целомудрия Санды да Кун). Тем более всех огорчал факт, что такая ладная и боевая девица, окраса посёлка, пример молодёжи, ни с кем и ни в какую не желает продлевать отношения дальше совместной выпивки, общего пожирания еды, игры в фишки или одного танца за вечер. То есть в целом ведёт себя почти как мужик (за исключением танцев). Мне поочерёдно сватали всё, что двигалось (а что не двигалось, расшатывали и тоже сватали), и доходило даже до курьёзов, но я делала вид, что вообще не понимаю, о чём речь. В общем, вела себя, как, простите, голый аллонга в хупарском гетто. Презрительно рассекала добровольных спасительниц моей девичьей чести (или, скорее, наоборот), делая вид, что я просто-таки не касаюсь земли, а моя гордость и самомнение всяко выше их брачных намёков.

Платье было ушито и примеряно. Не снимая его, я вернулась через улицу домой, неся брюки и рубашку через локоть и ёжась от жгучего солнца, немедленно впившегося в мои голые плечи. Платье было до Тени хорошо. Я действительно выглядела в нём куда привлекательней, чем в любой из своих одёжек за последние годы (включая годы труда на медицинской ниве). Меня вдруг охватило какое-то странное, грустное чувство, но я себе в нём так и не призналась…

Пожалуй, если коротко, оно называлось — рядом нет ни одного человека, для кого я действительно хотела бы… но я ничего не могла с этим поделать и приказала себе не болтаться мозгами, как яичница по сковороде. Мне всяко следовало жить реальным и настоящим, а не выдуманным и прошлым.

Войдя в дом, я застала Мара за самоотверженной починкой телека.

— Жить будет, — уверенно заключил бывший старший врач, ковыряя отвёрткой в недрах древнего прибора. Угукнув, я вслух огласила желание приготовить еды — чем и занялась. Намыв овощей, я заметила новый гвоздь, вбитый в стену — на нём висели обе мои (одинаково многострадальные) разделочные доски.

— Я там тебе ещё шкафчик подтянул, — просопел Мар из-под крышки.

Дверца шкафа и впрямь стояла на месте — она критически провисла полгода назад, то и дело стукая меня уголком по голове. В своё время я изучила конструкцию завесов, уяснила причину трагического положения дверцы, однако до ремонта руки мои так и не дошли. В отличие от рук Мара, который тут же подметил и исправил непорядок. Может, конечно, он просто полез за едой и ударился — но какая разница, если дело сделано?

Возможно, не такая уж и плохая идея — обзавестись своим мужиком.

Мысль сухо скользнула по моему сознанию и повисла. Я в гневе отринула её, а потом (пока жир на сковородке начинал шипеть) всё-таки рассмотрела. Ну а что..? Мар ведь и впрямь хороший человек, старый друг, бывший коллега. В конце концов, я же взрослая женщина, тридцать один год, это уже не шуточки — и они всё бегут, мои годы… Жить-то как-то надо — чего я периодически цепляюсь за прошлое, которое всё равно уже не поправишь? Да и толку в нём было..? А тут жизнь. Неплохая, своя, свободная. Хотя не без трудностей. Вот дом к сезону ветров починить некому — опять по соседям с протянутой рукой идти. Да и просто временами словом перекинуться… А что до всего прочего, чему положено бывать между разнополыми людьми, так ведь да Луна мне когда-то очень даже нравился — хотя дальше смущённых раздумий я тогда не пошла. Ну не Боги весть какой, зато хозяйственный. Существенное достоинство в моём положении! В остальном — характер у Мара нормальный, руки откуда надо растут. Ленивый иногда, но так и я ж не сахар, к тому же, знаем мы уже друг друга столько лет, что вряд ли я увижу от него что-то неожиданное…

Не то чтоб подвела черту под раздумьями и что-то решила — скажем так, я просто подвела черту. Будет делать намёки — посмотрю. Пусть ухаживает. Возможно.

С этой мыслью я швырнула искрошенные продукты на сковородку.

Вечером Мар и впрямь пригласил меня танцевать и не отпускал до самого вечера, хотя на меня, в новом-то платье, не пялилилась разве что Горраннова жена. Она была слепая. Засыпая, я решительно убедила себя, что жизнь всё-таки налаживается, однако уснула я почему-то в обнимку с подушкой.

Утро Мар начал с того, что дотошно выяснил у меня, как я отношусь к варке кофе для мужа по утрам — а то вон, дескать, соседи напротив опять поссорились именно из-за этого, ну как мне это нравится? Немного смутившись и успешно (как мне показалось) скрыв этот факт, я высказалась в том духе, что для хорошего человека мне совершенно не жаль будет приготовить завтрак — если, конечно, он его переварит, уточнила я. В ответ Мар заверил меня, что любой здравомыслящий человек питался бы моей готовкой ради счастья видеть меня рядом с собой. Задумавшись, я посмотрела ему вслед — как мне показалось, совершенно бесстрастно — однако мимолётный взгляд в зеркало поверг меня в ужас. От смущения я была красна как варёный рак.

Тридцать один? Да больше пятнадцати мне бы собственный отец не дал.

Вечером 12-го числа Месяца Света в Тер-Карел приехал чужак. Вспылив грунтовку до небес, к моему домишку на отшибе подъехал грузовик. Я заинтересовано наблюдала за этим зрелищем из окна — грузовик был мне отлично знакСм. Он принадлежал мелкому торговцу из ХингАи, с которым община вела дела, однако я ещё не видела, чтобы пронырливый окраинец, пронзительно белокожий аллонга из местной Семьи (на самом деле он был «серый», принятый в род), из-за своей белокожести вечно затянутый в кучу шуршащих одёжек, пересекал Бмхати в сторону Тер-Карела. Я двинулась было в сторону дверей — поприветствовать гостя и партнёра, как вдруг меня словно ударили по лицу — из кабины, отплевываясь и Бого-хульствуя на чём Мир стоит, вылез абсолютно незнакомый мне мужчина. Среднего роста худощавый аллонга, заурядно одетый — он явно знал, куда едет — в пыльную как смерть Бмхати. На голове прибывшего ветер шевелил неаккуратно стриженную копну светло-русых с проседью волос. У него было плоское, скучное, заветренное лицо. Оглядевшись и никого не узрев, чужак принялся как ни в чём не бывало отряхивать пыль с коленей. Прошла минута, другая, но в жарком воздухе Тер-Карела так и не шевельнулась ни одна форточка. Незнакомец потоптался и неуверенно прокричал: "Эй..!"

Наконец, из стоявшей дальше по улице халупы с огромной антенной на крыше, высунул голову Тайк. Наш боевой мулат был весь в смазке и вытирал лапы ветошью. Весьма изумлённый и тишиной, и необычным гостем, Тайк поспешил навстречу. А я отчего-то перевела дыхание. Стоя в «прихожей», за дощатым щитом, я молча наблюдала, как они обмениваются формальными приветствиями, а горячий ветер доносил до меня отдельные слова — "солнечные панели", «запчасти», "надо спросить"… На обращённом ко мне лице гостя мелькали жадность, неуверенность и брезгливость. Ну да. Тер-Карел. Мулаты. Понятное дело, всякая гадость, а он тут. И денег хочется. Но я вдруг решила, что Тайк разберётся и без моего участия. Чужак спровоцировал у меня неожиданную паранойю… Я видела, как Тайк оглянулся на мой дом, видимо, недоумевая, отчего же я не выхожу. К тому же, Тайк явно злился и комплексовал из-за выражения на лице незнакомца. Но потом он, очевидно, выкинул это из головы — решил, что я сплю или в гостях. Махнув рукой, он повёл незнакомца в глубину посёлка.

Но я смотрела им вслед и всё-таки не могла отделаться от какого-то противного ощущения опасности — противного тем более потому, что никаких видимых причин для неё не было. Внезапная мания преследования отступила так же скоро, как и пришла. Но выходить теперь было бы глупо. Тень. Что это со мной? Гость как ни в чём ни бывало шагал следом за Тайком, не выдавая ни волнения, ни удивления, ни уж, тем более, какого-нибудь преступного вороватого зырканья по сторонам (каковое могло бы навести меня на объективно подкреплённые злые мысли). Разве что продолжала сквозить в его походке гордость от классового превосходства. Ну да сейчас Горранн и Суррис ему рога обломают…

Я постояла у двери ещё немного и нахмурилась. Вот именно. Почему это чужак не был удивлён Тер-Карелом, местечком столь необычным, что оно нередко отнимало дар речи у новичков? Да тут лишь оглянись — никакого сходства с Миром! Я в очередной раз тоже оглянулась, бросив взгляд на несколько улочек, образованых рядами самодельных домов, умерших от старости мобилей, заборчиками вокруг небольших огородов, под нестерпимым блеском древних солнечных панелей.

Конечно, я просто мастер накручивать себя. В последнее время моя интуиция явно давала сбои. Например, вынуждая придумывать какие-то глупости про Мара в то время, как парень, судя по всему, решил на мне жениться. Всему должно быть какое-то благополучное, мирное объяснение. Оно всегда есть. Три четвёртых аллонговской крови в моих жилах существовали в мире, напрочь лишённом хупарских страшилок.

Подумав, я двинулась в гости к мулатке напротив. Мне срочно требовалось с кем-то поговорить и привести свои мысли в порядок.

Лавинья была женщиной немногословной и горячей. Она как раз штопала носки кому-то из своих мужиков, когда я вошла с новостью о приехавшем.

— Чужак? Не Бледная Немочь?

Бледной Немочью у нас (по хупарскому обычаю всем давать прозвища) прозывали настоящего хозяина грузовичка, того самого торговца.

— То-то я гляжу, с какой Тени его принесло..? так, значит, и не его вовсе? А кого?

— Не знаю. Тип какой-то. Одет просто. По разговору — вроде продавать что-то хотел. Тайк его к Горранну повёл, уж разберутся, — предположила я.

Лавинья мрачно фыркнула, закусывая нитку.

— Ножницы подай. Ага, как же. Горранн разберётся. Напьются пива и все друзьями станут, а нам опять всучат какое-нибудь старьё. Мужики они все такие. А как опасность серьёзная — девять из десяти только и подумают, как зад свой уберечь, да чужим задом зад свой прикрыть, — впрочем, в голосе Лавиньи не было агрессии или озлобления — скорее уж, ирония.

— Ну уж и все, — улыбнулась я.

— Молодая ты ещё. Я знаю. Хотя мой вон — тоже не Боги весть какой… но ведь не струсил когда-то… Пошёл со мной на край Мира, и любит до сих пор, — в голосе сороколетней женщины мелькнуло неприкрытое тепло, — Хоть и ссоримся порой, но так ведь жизнь — не один сахар..? А он, стервец, всегда знает, что делать, чтоб я гнев на милость сменила. Женщина, она ведь отчего бранится? — философствовала Лавинья, — Когда хочет узнать, достоин ли её мужик или нет. Спасует — не достоин. Силу, любовь и выдержку не проявит. Кто женского гнева боится, перед врагом точно не устоит. А как рядом с таким детей растить? Женщин не защитит, мальчишек к порядку не приучит. Бросать такого надо — и вся недолга!

Прямолинейная хупарская мудрость Лавиньи была бы неприменима для аллонга, живущего в Мире. Я в Мире не жила и знала, что вряд ли в него вернусь. При любом раскладе.

— А так узнать нельзя? без драки с претендентом? Достоин или нет? — полюбопытствовала я у "гласа народа".

— А без драки с женщиной, деточка, только храбрый её может получить. Кто не побоится шаг сделать. Шаг — да такой, чтоб она уж и не сомневалась в нём никогда. А иначе быть беде.

— Какой же? — продолжала лениво выпытывать я, хотя ход лавиньиных мыслей уже стал мне понятен.

— Вестимо какой. Бывает, вроде совет да любовь — а через время и разбежались. А это, Санда, потому, что женщина иной раз сама себя убедит, что любима. Нам много ли надо..? мы всё думаем, что между строк читаем. Да только мужики сроду между строк не писали. А мы намёков понаходим — и вперёд… сдаваться без драки. Да только недостойному противнику сдаваться — себя не уважать.

Я невольно улыбнулась — до того пугающе своевременной была затронутая соседкой тема… Не хочу ли я приписать Мару какие-то несуществующие мотивы? Может, он вовсе и не думал за мной ухаживать? Но рассматривать Мара как «противника», да ещё и вдруг «недостойного», мне пока претило. У меня есть двое товарищей — и не более того.

— А потом глянет получше — пустышка рядом, а не человек, — философично вела дальше Лавинья, — Не тот, кто достоин. Вот и начинает женщина злиться, как стерва последняя. А такую злость нелюбящий мужик, да если он ещё и духом хилый, никогда не выдержит! Уйдёт к Тени собачьей. Так что уж лучше надёжного ищи. С ненадёжным жить — самой и то приятнее остаться.

— Ну не всегда же так. А если деваться некуда? — уточнила я, всё-таки подумав про товарища в нетоварищеском ключе.

Фиолетово-черные, как переспевшие сливы, глаза мулатки неожиданно прожгли меня так, что я вздрогнула. Лавинья глядела без злости, но так пристально (и, пожалуй, даже удивлённо — мол, что это за дурость я сморозила), что мне захотелось поёжиться.

— Всегда. И с тобой. И с Маром твоим.

— Что? — изумилась я. У меня возникло жутковатое ощущение, что Лавинья читает мои мысли.

— Не гляди на Мара да Луна. Он что-то от тебя хочет. И ты от него — тоже. Ты же это знаешь, правда? Но он не твой. Не для того, что ты думаешь. А твой — не с тобой.

Проницательность этой женщины и суть её слов повергли меня в шок — хотя я и раньше не раз советовалась с ней в разных щекотливых вопросах, всегда поражаясь её наблюдательности и умению делать выводы.

— Твой — не с тобой, — повторила Лавинья, смягчаясь, — Это только дуры тебя сватать могут. А любой умной видно — ты разве что с тоски другому на шею кинешься. Вот почему и говорю тебе это — затосковала ты, Санда. Окончательно. То ли я не вижу, как ты по сторонам зыркаешь — голодному волку сухарь за овцу. Что-то серьёзное у тебя позади. Но дело твоё, хочешь — делай ошибку. Только ты этого паренька сожжёшь. Слабый он для тебя. А тебе защитник нужен тебе под стать.

— Разве Мар слабый? — спросила я, с трудом обретя дар речи.

— Щенок он ещё, — хмуро фыркнула Лавинья, — Сбежал от папы с мамой и хочет в игры играть. Приехал на новеньком мобиле, с личным хупара — хоть и братается с ним, а командовать на забывает, деньгами сорит — чисто Мудрейший на выезде. Но жизнь она такая штука… посложнее. Люди сюда не так приходят. Ты вон как примчалась, будто тебя ветром надуло. Чёрная была, пустая, будто смерть в лицо увидела. Всё хихикала — только лицо тебя выдавало. Ничего у тебя не осталось. Как и у прочих тут. А слабый ли Мар для тебя? Ты сама знаешь, с кем сравниваешь.

Я открыла рот… и закрыла. Меня охватили слишком сложные для передачи чувства — невыносимая боль и тоска были густо перемешаны с тупой неудовлетворённостью от жизни и горьким пониманием, что изменить статус кво мне ни за что не удастся — даже самое позитивное мышление не вернёт мне утраченного. Разве что я получу прямой доступ к Создателю, и он перенесёт меня в какой-нибудь более гармоничный и счастливый Мир. Мир, в котором я буду жить со своей Семьёй, в каком-нибудь прекрасном месте, и тот, с кем я могла бы сравнивать, никогда не уйдёт навстречу смерти… Нет. Я обрезала эти мысли мясницким ножом. Они и так в последние дни начали слишком часто посещать мою голову… И другие места тоже.

И всё-таки именно в этом миг я (пускай на уровне совершенно бессознательном) призналась сама себе, что моя жизнь в её нынешнем виде меня совершенно не устраивает…

— Ладно, — пробормотала я, — Мы вроде как про гостя начали…

Лавинья вздохнула.

— Мой сейчас у Горранна — вернётся, расспросим. А ты-то сама почему не вышла, не расспросила? От Тайка, сама знаешь, какой толк, — хихикнула она. — Он разве что разводным ключом по куполу может заехать. А дипломатия всякая — это не про Тайка. Вот ты аллонга, ты бы смогла выяснить.

— Не знаю, — смутилась я, — Чего-то испугалась, не знаю прям, что со мной такое в последнее время..? Гостя забоялась, и про людей Тень его знает что думаю…

Соседка перестала хихикать и смерила меня оценивающим взглядом. На дне её глаз, я могла поклясться, вдруг залегла тревога.

— Соображалка у тебя, Санда, как сама знаешь у кого. Слушала б ты её почаще… Раз уж дал тебе Тень волосы рыжие — так и шепчет тебе, может, что-то верное. Знаешь, Он хоть и Тень, но всё ж таки Бог не дурак. Не то что Братцы.

Я вернулась домой в абсолютно смятённых чувствах. Меткая ересь Лавиньи очень напоминала философический юмор бризов, но даже не это было причиной моего взбудораженного настроения. Ну вот, ещё и соседку накрутила, теперь пойдут слухи гулять. Тень. Мне потребовалось минут десять для убеждения себя в том, что Лавинья просто косит всех одной гребёнкой. В её своеобразном цинизме я тоже не раз имела возможность убедиться.

Я тщательно прислушивалась к звукам с площади, но музыка так и не раздалась. Вот и хорошо, подумала я, а то пришлось бы изобретать повод не идти на танцульки — что крайне сложно в месте, где из развлечений один телевизор с зернистой картинкой на два дома да самопальная музыка по вечерам. Жизнь тут не баловала разнообразием, но она хотя бы была. А мне по-прежнему не хотелось видеться со всякими чужаками…

Я одичала тут, без вариантов.

Мар на ночь так и не пришёл, но заполночь дверь тихо отворилась, и через порог скользнула толстенькая фигурка Киная. Поскрипывая на досках, он прошагал к лестнице и вдруг замер. Я лежала с закрытыми глазами и ждала, но он так и не двигался с места.

— Кинай..? — тихо спросила я.

— Руа…

— Что случилось? Иди сюда, я не сплю…

Вздохнув (как мне показалось, с облегчением), верный хупара тихо сделал шаг и так же бесшумно сел на стул.

— Руа, скажите, а почему вы не хотите отсюда уехать?

— Почему ты спрашиваешь об этом, Кинай? — удивилась я.

Помявшись, хупара вздохнул. В темноте я не различила ничего, кроме неясных контуров его головы и плеч на фоне окна.

— Так вы… вроде как… скучаете тут… — смятённо пробормотал он после паузы — видимо, не придумав ничего лучшего…

Некоторое время мы оба молчали.

— Кинай, я буду жить в Тер-Кареле до смерти. В каком бы виде она меня не нашла.

Силуэт Киная почему-то вздрогнул.

— А почему, руа?

— Тер-Карел — последнее место в Мире, где я могу жить, Кинай. И даже, наверное, вне Мира, — добавила я, — Это всё, что ты хотел мне рассказать?

— Да, — застенчиво сказал Кинай после паузы. Хотела бы я знать, отчего он был так взволнован…

— А где Мар?

— У Мастера Горранна. Они там в фишки режутся с этим торговцем, — с некоторым, как мне показалось, облегчением, произнёс Кинай.

— Он торговец?

— Да, — с некоторым замешательством сказал Кинай, снова притихая, — Он хочет нам панели солнечные сплавить…

— А почему ты ушёл..?

— Мне… надоело там сидеть, — Кинай долго не издавал ни звука, его молчание висело в воздухе, как ведро киселя по дороге из посуды на пол, а у меня ещё больше укрепилось и без того стойкое ощущение, что хупара никак не решается что-то мне поведать — что-то, ради чего он и сбежал с посиделок у Горранна… — Но я… пойду, да, руа..?

— Иди, Кинай.

Он поспешно встал на ноги и сделал несколько шагов к лестнице, когда я внезапно тихо-тихо произнесла:

— Кинай, тебе плохо удаётся играть в шоколадного дурачка. Мы оба про это знаем. Но если то, что ты хотел мне рассказать — это серьёзно, то я всегда буду рада тебя выслушать.

Осёкшись, хупара замер, так, словно бы я подсекла его под колени.

— Да, госпожа Санда. Я… простите…

Коэффициент интеллекта образованного хупара Киная составлял 358 пунктов. А у меня — 400. При среднеаллонговском 600 и среднехупарском 250. Конечно, как говаривал мой умнейший отец, "способности к математике и способность искать мудрость — вещи разные"… Но я всяко не могла считать, что Кинай радикально глупее меня. Итак у этих его застенчивых подходов "а ля Хупанорро" была серьёзная причина. Страх и неимоверная тревога, которые он тщётно пытался замаскировать поведением "под уличного уборщика"…

Более того, Кинай был так взвинчен и дезориентирован, что напрочь забыл про своё благоприобретенное «руа». Я услышала его торопливые, словно бы стыдливые шаги наверху, а потом всё затихло. Но я отлично знала, что мы оба не спим в одинаковой степени…

Что случилось с парнем? Вряд ли он получил по морде от одной из наших девчонок… Что-то произошло во время партии в фишки с торговцем? Или… где? А если так, с чего Кинай взял, что мне это будет интересно? Почему не поговорил с Маром?

У меня опять не было ни единого факта. Как и во всём, что я пыталась выудить из Тер-Карела…

Я заявилась в общине почти год назад, если быть точным — восемь месяцев и две недели, как раз в начале Месяца Выводов. До окраин пустыни меня довёл воздушный океан — всё равно у меня не было ни денег, ни личного имущества, ни возможности появиться в приличном обществе. Поблизости от Бмхати, за городком под названием Парейра-Хиха, я «легализовалась» — вышла на шоссе с поднятым кверху указательным пальцем, искренне надеясь, что мои данные не шутили — и что так взаправду можно остановить фургон. Десяток фургонов меня проигнорировали, следующий остановился, и сухой как щепка водитель-хупара (потом я узнала, что большинство водителей таковы — худы и сухи) согласился подбросить меня до окраин пустыни в обмен на светскую беседу о погоде. Поднаторев в автостопе, я тормознула ещё одну машину до Хинши, а там до Тер-Карела, как выяснилось, было уж рукой подать.

Посёлок меня и разочаровал, и очаровал. Меня никто ни о чём не спрашивал, и я понемногу обжилась в этих местах. Хотя наедине Горранн всё-таки просил новичков сказать пару слов о причинах размолвки с Большим Миром — шаг разумный, как я позднее узнала. За год в общине пытались укрыться пара человек с уголовными проблемами, и нам даже приходилось давать им отпор. Такие эпизоды были одной из причин хорошей боевой подготовки жителей. Оставшись наедине с главой посёлка, я в лоб назвала наиболее правдоподобную причину своего приезда. Я собирала «легенды» и не слишком-то верила в КНИГУ. Икнув от неожиданности, Горранн оглядел меня с головы до пят (всё означенное после долгих дней пути нуждалось в поганом венике, но вряд ли скрывало агента КСН) и сказал, чтобы я устраивалась.

На контакт глава посёлка пошёл только много месяцев спустя, окончательно присмотревшись ко мне и узрев, что явного хвоста из комитетских шпиков за мной не тянется. Я расспрашивала его о прошлом — о Хупарской Смуте и даже о годах куда более древних — конечно, о них я знала кое-что такое, что я успела вычитать в книгах Лак'ора Даоридды Серой Скалы, но знаний этих было до обидного мало. Чем дальше я шла, тем больше у меня возникало вопросов, а самыми сумбурными были предания о первых годах после Смуты, когда ещё были живы свидетели Воссоздания, хупара и члены Первых Семей. Меня сильно волновало, каким образом они объяснили тысячам детей, почему они выросли без родителей, почему весь Мир лежит в руинах, и как они потом разрулили ситуацию с наследственностью..? сделали ли бризы достаточное количество новых людей, чтобы поддержать популяцию в добром здравии? Я опасалась выдать свою осведомлённость в вопросах генетики, но Горранн сам затронул эту тему, признав, что, по ряду данных, Десять Первых ещё долго, не менее пятидесяти лет, поддерживали связи с Горной Страной, а те контролировали здоровье свеженьких аллонга и давали советы по скрещиванию (уж простите такую евгеническую тональность, но куда было уйти от правды? Это ж не шутки — воссоздать население целого Мира).

Полсотни лет? Вот-те раз.

Было это сколь загадочно, столь и логично — не придерёшься. Бризам обязательно бы пришлось шастать по Миру ещё десятилетия, причем если не открыто, то уж всяко совершенно невозбранно, с полным содействием и по просьбе единственной уцелевшей в Мире власти — глав Десятки.

При том у циничного и практически устроенного зрителя (например, меня) закономерно возникал вопрос — а кто и сколько с этого сотрудничества поимел..? бризами была проделана чудовищная работа — им пришлось запустить тончайшее человеческое клонирование в без малого промышленных масштабах! При том учесть распределение по полу, численность будущих Семей, обеспечить их выращивание, контроль и своевременное исправление ошибок… в общем, проделать титаническую работу, которой, наверное, было занято всё взрослое население Гор! Что Десятка посулила им взамен? Что бризы попросили за помощь? Были ли заключены договоры или что-то в этом роде?

Конечно, голый человеколюбивый альтруизм сторон мог иметь место — только едва ли им всё ограничилось… Как минимум, бризы бы захотели обезопасить себя на будущее — но вот как — об этом я могла только гадать.

Итак, бризы, если верить тер-карельским преданиям, активно посещали Мир до примерно пятидесятого года после Смуты. Но из имевшихся у меня данных вытекала и другая, не менее тревожная, загадка — именно тогда, задолго (!) до прекращения контактов с Горной Страной и нового витка религиозной войны (по крайней мере, если базироваться на датах из учебника истории), был создан Комитет Спасения Нации.

Вот и вопрос на засыпку: кто, в таком случае, его создал, и от кого и какую нацию собирались спасать?

Вопрос тем более чуднСй, что его уже столетий семь, как я понимала, никто себе не задавал. Но очевидный ответ напрашивался такой — именно Десятка стояла во главе первого Комитета (который тогда мог насчитывать не более полусотни человек, и потому под название «комитет» вполне подходил). И не собирались ли эти хитрые человеки тайком — для того, чтобы надуть союзников да заполучить всю что ни на есть власть на белом свете? Спасти, так сказать, население Мира от влияния бризов. Хотя, как они могли в те годы кого-то надувать, если одного только подозрения в обмане союзников хватило для того, чтобы бризы разорвали договоры — и тогда Десятка вполне могла лишиться этого самого населения (которое те выращивали)?!

А вот что и кому помешало? — этот вопрос оставался открытым…

Как и вопрос, почему информация о нестерильности браков между рыжими и всеми остальными была тщательно зарыта в саду обоими враждующими сторонами.

По крайней мере, для слушателей из равнинной части Мира.

Наутро Мар мирно спал на чердаке, а на месте грузовичка пришлого торговца ветерок шевелил сухой травой. Облегчённо вздохнув, я принялась за кофе. Миновало ещё несколько дней, но Кинай больше не начинал никаких странных разговоров, а Мар вёл себя, как примерный домохозяин. И я постепенно успокоилась.

Активность Мара меня поражала — он так и норовил меня куда-то вытянуть, подбить на вылазки в пустыню, беспрерывно что-нибудь чинил, болтал без умолку и, вдобавок, начал упрашивать меня съездить с ним в Дхати — глянуть на новые наряды. Меня это забавляло — я и впрямь заскучала от однообразных будней Тер-Карела (хотя, когда Мар «посягнул» на моё законное одиночество в пустыне, во мне неожиданно взыграло чувство противления). Более того — я заявила, что одного платья мне более чем хватит, а будет куда полезнее, если Мар потратит жмущие его деньги на шифер для своей новой халупы. Конечно, я шутила, но идея покупать-таки стройматериалы Мара почему-то не вдохновила. Он сказал, что уж лучше мне крышу проверит. Справедливости ради, проверил. Но в Дхати мы так и не поехали. Ни на этой неделе, ни на следующей, ни на неделе после того. Но я решила не лезть не в своё дело.

В общем, за тем и миновало три недели. Вечно веселящийся Мар не прекращал настойчивых попыток вытянуть меня из Тер-Карела хоть к Тени на хвост. Мне даже подумалось, что не мешало бы и согласиться, хотя настырность приятеля меня отчасти начала раздражать…

Единственное, что (точнее — кто) меня тревожил — Кинай. С того самого вечера, как он задавал мне странные вопросы, в нём все сильнее сквозила плохо скрытая нервозность, так что даже Мар начал коситься на него исподлобья. Кинай всё больше походил на человека, которому жить осталось всего-ничего — если только он не примет каких-то немедленных мер для спасения своей пухлой тушки и честной души. Я не раз видела, как глаза некогда весёлого хупара с дрожью обозревают окрестности Тер-Карела, и что даже аппетит (обыкновенно превосходный) его покинул, зато чело его было постоянно омрачено мучительными раздумьями. Раз я заметила, как оба моих товарища сидели на пригорке в отдалении и о чём-то спорили. Победил, само собой, Мар. Изобразив пару успокаивающих жестов, он произнёс короткую прочувствованую речь, и Кинай как-будто затих. Но я отлично видела, что тревога Киная никуда не пропала. В конце концов эта тревога передалась и мне — я спросила у Мара, что с Кинаем. "Не рассказал. Кажется, он в кого-то влюбился. Как обычно", — вздохнул мой товарищ. Что да, то да. Добряк Кинай был влюбчив, как весенний кот — хотя, в отличие от котов, ему редко хватало наглости сделать достаточное количество намёков очередной подружке. А уж до дела, как мне казалось, у него вообще не доходило… Не то чтоб это объяснение мне удовлетворило, но оно было хотя бы правдоподобным. И так миновало ещё несколько дней, пока не наступил тот самый, о котором я потом так не любила вспоминать…

С самого утра 4 дня Раздумий у меня было скверное настроение. Мои товарищи его отнюдь не разделяли. Подогнав мобиль к самой двери, Мар поднял меня из постели радостным воплем.

— Эгей! Я машину уже зарядил! Поехали хоть куда-то, Санда, ну пожалуйста! Ты просто разрываешь мне сердце! Пожалуйстааа! — Мар легко перешёл от восторженных криков на заунывное нытьё.

— Сейчас? — проговорила я, зевая. Мар надулся, как голубь, и я вдруг абсолютно чётко поняла, что он скажет в следующую минуту, и куда пойдёт наш разговор, и какой унылой поездкой он завершится.

Неожиданно от этой мысли мне стало так скучно и горько, что у меня перехватило дыхание. В моей жизни уже никогда ничего хорошего не произойдёт, подумала я. Я всё потеряла, и вынуждена жить на этих гнусных руинах. Я женюсь на нём, рожу ему парочку сопливых пыльных детей, и так и буду торчать среди песков до скончания своего века, сидя под телевизором и всё более опускаясь, окончательно теряя себя, свой Дар и веру в чудеса… От горя и обиды у меня перехватило дыхание.

Во мне возникло стойкое, немодулируемое, неуправляемое желание изменить мир так, как мне того хочется.

Казалось, силой этого желания можно было пропахать колею через Горы и перевернуть само мироздание. И на какую-то секунду я поверила в то, что всё возможно. Я всеми фибрами души припала к открывшемуся мне видению — миру, где я буду счастлива. Счастлива без компромиссов и оговорок, счастлива именно в том, что для меня действительно ценно — я найду себе место и дом, и снова обрету себя, и рядом со мной будет по-настоящему любимый человек. Живой, упрямый и сильный, лукаво скалящий зубы… и… нет. У меня кружилась голова.

Одна неловкость — я вдруг поняла, что в этом мире для Мара да Луны и его выступлений подходили разве что задние ряды. Комната для гостей. Вот так.

Я едва совладала с силой охвативших меня необычных эмоций.

— Мар, извини, но я обещала Лавинье присмотреть за детишками, — хрипло произнесла я, — Ты же знаешь. А потом ещё я хотела перекинуться парой слов с Горранном.

Неожиданно за весёлостью Мара проступила злость, нервозность — он до Тени хорошо её скрывал, но скрыть до конца так и не смог. Я удивлённо поглядела на него.

— Санда, ну что тебе стоит хоть раз сделать то, что я прошу? — Он говорил с еле уловимой издёвкой, и мне показалось, что слова царапали его горло. Он переступил с ноги на ногу и снова уставился на меня, с каким-то непонятным злым возбужденим. Его мало что не трясло. Мне показалось, он хотел немедленно всё-таки уехать, даже сам, однако что-то его сдержало, — Санда, ну будь хорошей. Поехали, пока солнце не встало…

Но я уже знала, что я никуда с ним не поеду. Мне надоело уступать судьбе.

— Куда? — сухо поинтересовалась я.

— Да хоть куда-то. Я так хочу. Санда, я же тебя уже три недели прошу — ты назло не хочешь сделать шаг навстречу, да? Ну как ты после этого хочешь с людьми уживаться? — укорил он меня.

Охватившие меня переживания стихали, и мне даже стало бы совестно — но я, возможно из упрямства, не шевельнулась. Я не беду. Бегать. Ни за кем. Как собачка. Я и за более серьёзными людьми не бегала. Вообще странно. Я никогда не замечала за да Луной такой истеричности. Люди его специальности не бывают неврастениками. Что же поменялось, хотела бы я знать..? он сам или обстоятельства?

— Мар, если хочешь, поедем вечером. Я сделаю, что обещала Лавинье, а перед закатом можно прогуляться, если заскучаем, — примирительно ответила я. Это же всё-таки Тер-Карел, Место Мира. Во что мы превратимся, если станем собачиться? Да и что, если у разболтанных нервов Мара и впрямь есть какие-нибудь серьёзные причины? Ведь он что-то упоминал про домашние проблемы. В общем, я уже была готова поддаться обычному женскому порыву простить и пожалеть… друг всё-таки. А я тут на принцип иду.

Но Мар вспыхнул, лицо его перекосилось. Он не мог совладать с собой. Спустя пару мгновений он осёкся, с трудом восстановил дыхание, но лицо его стало бледным, а губы сжались в тонкую нить. Развернувшись, он крупными шагами ушёл вдоль улицы, оставив распахнутый мобиль посреди улицы. Может быть, хотел вызвать у меня чувство вины, но я решила, что уж этого он от меня не дождётся, пусть хоть до Перерождения ожидает…

В общем, мы как бы поссорились, а потом я обернулась и увидела лицо Киная. Хупара переводил тревожный взгляд с меня на Мара и обратно, открыл и закрыл рот, словно не решаясь что-то мне сказать, побелел, посерел, пошёл пятнами, а потом в полном раздрае перебрал плечами и кинулся догонять да Луну. Я ощутила короткое острое смущение, удивление, однако делать было нечего — не прощения же просить?

Я хмуро позавтракала, и двинулась к Лавинье. И ничего ей не рассказала — у меня не было желания нарываться на очередную лекцию по семейной жизни. Мар мне вообще никто. Друг, живущий со мной под одной крышей. В отсутствие всех остальных, кого я хотела бы видеть рядом — хотя бы отца и матери. Приходилось всё-таки признать это — но изменить ситуацию было выше моих (и даже Божеских) сил…

Мара я не видела весь день. Пробежавший мимо Тайк сказал, что мои парни пьют с Грушей и Седым. И пьют, по его словам, горько и отчаянно, "как перед смертью". Так он выразился, вопросительно косясь на меня. В его глазах была мужская солидарность, но я тайково осуждение проигнорировала.

После Лавиньи я часа два сидела в «управлении», помогая Мастеру Горранну с рассчётами. Пожилой кватеронец математику любил ещё менее моего, а шаткая экономика общины всё-таки требовала контроля. Да и то сказать — люди, с которыми Горранн вёл торговлю, были хоть и «серые», но всё-таки аллонга, и наши трёхчасовые рассчёты с машинкой могли проделать за несколько минут в уме. В общем, того и гляди, надуют, а до тебя лишь к вечеру дойдёт… Практически нет на свете не-аллонга, который бы решился на равных тягаться с этими людьми, для этого нужна либо непомерная наглость, либо глупость — отчасти поэтому придуманное аллонга расофильское движение не имело успеха в шоколадной среде. А хупара отнюдь не глупы — как об этом думают некоторые белые, они лишь развиты в ином, помимо математики, направлении. Более того, в силу природной философичности и неамбициозности они куда мудрее аллонга, итак никто из них не горит желанием состязаться в «равенстве» на заведомо проигрышных условиях. Добиться такого «равенства» можно либо надрывом хупарских сил, либо унизительным подыгрыванием со стороны белых — а какое в таком случае равенство может получиться? Сплошной компот из разочарований и озлобления.

И наверное, подумалось мне вдруг, настолько непохожие расы можно было уравнять только при помощи рыжих. Как это у них там, за Барьерным, получалось? Я так и не успела понять. Хотя смогла заметить, что и в Горах люди были заняты лишь тем, для чего их создала природа. Вот же Тень. Никуда не попрёшь. В этом и заключена высшая социальная мудрость. Когда Боги-Братья придумывали этот Мир, они (при всём недостатке соображалки — как об этом пишут в книгах Адди-да-Карделла) тоже были отнюдь не дураки. Их Мир гармоничен сам по себе. Но в этом, может быть и беда — даже удали Создатель всякое упоминание о КНИГЕ О ДЕЛАХ ДОСТОЙНЫХ из истории Мира, большинство аллонга не поймут, зачем в этой красивой и самодостаточной структуре какие-то рыжие летающие люди. Кто они? Мозги? Слуги-помощники? А цель? Функция? Природа обеспечения?..

А кто мы, в самом деле? Рождённые Создателем на истребление и вечную войну… Похожие и неуловимо отличные от иных людей. Что мы должны были принести в Мир? Что мы можем нести в него во что бы то ни стало?

Пока мы считали деньги, мне заодно наконец удалось развести лидера посёлка на интересовавшую меня тему. В прошлый раз мы её не закончили… Ближе к вечеру да Луна снова появился на горизонте. Мы с Горранном вынуждено прервали беседу. Мой горячий сожитель сел возле меня и живо улыбнулся. От Мара пахло випивкой.

— Санда, ты не передумала? Я был неправ, перегнул… Прости меня! Но поехали на твои Холмы!

— Сейчас? Ты с ума сошел! Да на песке ещё можно воду кипятить!

— Сейчас. Ты же обещала. Уже вечер. Поехали, ну же…

Что за ребячество, в конце концов. Он вообще в состоянии вести себя как мужчина, а не как сопляк с прищепкой на одном месте? — с новой волной раздражения подумала я. Но вопрос был, конечно, риторический. Если ему почему-то не терпится вытащить меня из посёлка, надо придумать для этого какую-то более вескую (хотя бы более романтическую!) причину. Нас свалит солнечным ударом. А уж ехать в ночную поездку с подвыпившим кавалером — удовольствие вовсе сомнительное!

— Нет, — сказала я, — Мар, мы там изжаримся.

Снова ничего не добившись, да Луна заломил руки — и ушёл. Я посидела в задумчивости, а потом извинилась.

— Горранн, я пойду. Давай мы ещё вернёмся к этому вопросу, ладно? Спасибо за рассказ.

Домой я не пошла. Я слонялась по Тер-Карелу дотемна и даже дольше. Танцев не было, мы договорились устроить их завтра, и Кайр убежал к Полпальца репетировать новую пьесу. Лавинья сидела с детьми у Горранна. Дилан и СЩрран, как мне кажется, обретались там же. Тер-Карел постепенно затих. Погасли огни на главной улице, уютно теплилась жизнь в домишках и брошенных мобилях, обшитых Тень знает чем, кое-где светились огоньки, играла музыка, доносился хрип телевизоров… я брела по посёлку, и меня вдруг охватила какая-то неописуемая светлая грусть. Я дома, подумала я. Что бы там ни было — это мой дом — безалаберный и родной, необыкновенный дом Санды да Кун… и эти люди вокруг меня — всё-таки такие хорошие, добрые и необыкновенные… Я любила их. Бородатого Горранна, его беспомощную жену, Лавинью с её галдящим выводком и молчаливым мужем, парней-музыкантов, потустороннего чудика Дилана, прожженного расофила и пацифиста… Даже Мара, с которым я повздорила. Жизнь и впрямь не один сахар, но только так и познаёшь счастье… В этот миг, стоя посреди засыпающего Тер-Карела, я, наверное, была счастлива. И была готова жить тут до конца времён…

А потом, в следующий момент, я услышала истошный визг покрышек по песку и рёв двигателей, и тишина лопнула, как хрустальная ваза под ударом молотка.

Меня будто окатили кипятком. Подпрыгнув, я замерла в сумерках, полусогнувшись. А ещё через миг раздался истошный вопль, откуда-то с северного конца, где был мой дом.

— НЕЕЕЕТ!

В одно мгновение тихая спокойная ночь превратилась в безумие. Как круги от брошенного в воду камня, по всему посёлку загорались огни, раздавались голоса, вопли… Весь Тер-Карел вскочил на ноги и метался без единой искры понимания, что происходит.

— Лания!

— Даррил!..

Люди выкрикали имена друг друга, все бежали, и никто не знал, куда и зачем, а потом со стороны пустыни раздались автоматные очереди. Словно цунами загрохотало, потом взревело, снова раздался крик…

Что происходит?!??!! Я бросилась к дому. Всё это, от первого рева двигателей до стрельбы, заняло полминуты, но время, казалось, перестало иметь значение…

Свет повсюду погас, и всё вдруг погрузилось в кромешную, хоть глаз выколи, тьму…

— Генераторы!!! Назад! Все назад! В пустыню!

Вопль Горранна прорезал темноту, как нож масло. Что происходит?! Может, Горранн это понял — я ещё нет. Но неважно. Люди метались во тьме, как безумные. С «нашего», северного, конца посёлка неожиданно взметнулось пламя, и ещё одно, и ещё… Стало светлее.

— Они повсюду!

— Сурран, держи Кару! — рык в темноте, — Не отходи от неё, прошу! Охраняй детей! Женщин и детей к управлению! Выведи их…

Глухо рыча, я поползла влоль стены. Там мой дом. Хрена я им женщина. Парням и без меня есть кого защищать. А мне нужен пистолет.

Сердце моё заходилось. Вокруг нашего конца посёлка всё кипело, казалось, туда запустили полчище бешенных крыс, во тьме и сполохах пожара раздавались крики, стояли какие-то внедорожные мобили, бегали неизвестные люди. Горел дом Лавиньи и автобус Полпальца, бросая яркие сполохи на мои окна — горели на совесть, словно их облили какой-то гадостью… У меня пересохло во рту.

На бортах мобилей стояли аккуратные серебряные стрелы в зелёных кружках.

Комитет. Карающий меч внутренних дел.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На мгновение я всё-таки потеряла ориентацию. Прижавшись спиной к забору Тайкового огородика, я отрывисто вдыхала гарь и стучала зубами, а потом всё-таки заставила взять себя в руки и шевельнуться.

Пистолет. Ты хотела пистолет. То, что ты увидела, что-то меняет в твоих планах? Какой смысл демонстрировать свой страх, если нам надо выжить… Спокойный твердый голос на дне памяти словно окатил меня водой. Ну же, Санда Киранна да Кун, дочь Самала и Хиранны, внучка Оллы Красный Сад и Жаин Даллин, сделай хоть что-нибудь! Не жди их, как таракан ботинка. Ты же не таракан, чтобы пугаться символа на борту. Спасай то, что можешь.

Я встала и на негнущихся ногах поползла вдоль забора. Меня охватила тупая холодная ярость.

Тень. Тень! Тень!!! Где Мар с Кинаем?! Где Полпальца и Кайр..?!

Но мгновение спустя я узнала ответ на один из вопросов. В химическом свете фар на центр площадки выволокли толстого человека. Это же Полпальца. Однако прежде чем я хоть шевельнулась, один из карателей приставил к затылку музыканта оружие, отвернулся и нажал на курок…

"Треккеды" раненых не оставляют. Ими очищают Мир от того, что сочли заразой. Они просто сносят полголовы… И больше никто не будет играть по вечерам и… Мои челюсти свело судорогой, глаза застилало. Меня трясло от ярости, бессилия и гнева, но что мне оставалось? Бежать отсюда? Наверное, это был выход — хотя бежать мне хотелось как раз вперёд — и рвать этих скотов, уродов, палачей голыми руками.

Я увидела, как в фургон закидывают тщедушную фигурку Кайра да Лары, а ещё волокут кого-то из женщин… Ослепла от ярости не я одна. Парни, державшие ранее оборону в «управлении», всё-таки кинулись к импровизированному лагерю Комитета, но их встретил автоматный огонь. Лениво вздохнув, один из офицеров махнул рукой, его подчинённые залезли на свои открытые внедорожники и развернули оружие. Взревев, мобили понеслись по Тер-Карелу. Мой дом запылал почти немедленно — наверное, кто-то бросил в окно зажигательную бомбу. Зазвенело бьющееся стекло, в доме что-то бахнуло, наверное, телевизор, жар опалял мои волосы и глаза. Дым драл глотку.

Переговоров не будет. Угроз не будет. Арестов, наверное, тоже — разве что парочку для отчётности… Они никого конкретно не искали, имён не спрашивали и в бумажки не глядели.

Выходило, они не затем пришли. Они явились убивать. Просто снести это место с лица Мира.

Хотела бы я знать, зачем.

Стравив эмоции сквозь зубы, я кашляя, ужом, через Тайков огород, просочилась на внутренюю сторону улицы. Пока мой дом не прогорел, это защита. Боги, это всё со мной происходит? Со мной. Я усилием выкинула из головы всё — мысли о своём пылающем жилище, эмоции, гнев, ярость. Надо выжить. А для этого мне нужны оружие и вода. Ты хотела найти пистолет? Так найди его… Ты же не любишь, когда твои планы срываются.

Позади, шагах в двадцати, ещё стояло с десяток комитетских мобилей, улица была озарена пожарами — но я надеялась, что жар заслонит меня от карателей… ползком протянувшись по красной пыли, я вынула оружие из обмякшей руки Суррана.

Хотя бы так. Назад.

Маровский «Кайсар» стоял за домами, в сторонке, всё ещё накрытый от жары ламинированным брезентом. Я автоматически отметила расположение мобиля, снова кидаясь через линию домов. Мне нужны хоть какие-то припасы, а ещё не мешало бы выяснить, что с моими.

Мобили карателей носились по посёлку. Стрельба раздавалась повсюду… Тем не менее пленных они всё-таки брали — я почти с облегчением увидела, как один из этих скотов швыряет в мобиль младшего сына Лавиньи… Но это было ужасно. Где она сама?! На миг мне стало дурно — в посёлке было не менее двух десятков детей — что с ними?! Но мысли мои мелькали так же быстро, как и события вокруг.

Споткнувшись о тело, я далеко не сразу поняла, кто это. Пули прошили человека насквозь, через грудь и живот, тёмное лицо заливала кровь… И я узнала его.

От ярости и ощущения иррациональности происходящего у меня всё-таки перебило дыхание, и ноги у меня подкосились.

— Ты живой! Кинай, держись! Я сейчас помогу тебе..!!!

Ночь грохотала над нашими головами. С бульканьем вдохнув, тяжело раненный хупара разлепил глаза и — неожиданно — резко и сильно схватил меня за руку.

— Госпожа Санда! Боги вас привели… я не мог… так… — истерично прохрипел он.

— Молчи, тебе нельзя говорить.

— Важно…

— Кинай, молчи.

— Госпожа Санда… — прошептал Кинай, мотая головой. Я явственно видела, что он «уплывает» — раны были слишком тяжелы, а я всё ещё колебалась, стоит или нет мне так «светиться», чтобы Исцелить его, — Я побоялся сказать вам… простите меня…

— Кинай, о чём ты, Тень тебя дери?!

— Его заставили… Этот просил… Не виноват… он… там…

— Кто?! — заорала я. Но мой собеседник был мёртв, и его голова безвольно сползла на черный от крови песок. Всё это было слишком скоро для массы событий вокруг меня. Ещё и предсмертный бред тяжелораненого человека в моём сознании не помещался, а минуты бежали. Я уронила тело на песок и метнулась за угол. Мимо пробежали какие-то типы в форме, поминутно слышалась стрельба.

Я заметила Мара. Но позвать его не успела — он увидел тело Киная. Да Луна упал на колени и взвыл, он кричал проклятия охрипшим, бессильным голосом и плакал, бил кулаком по песку, не обращая внимания на продолжающуюся облаву, и совершенно не видел несущийся по улице мобиль карателей.

— Маааар!!!

Но Мар даже не оглянулся на меня. Он закричал и кинулся наперерез военному внедорожнику. С голыми руками. Не знаю, на что он рассчитывал, но стрелок отреагировал на его прыжок именно как на серьёзную атаку — автоматная очередь перерубила Мара пополам. Вокруг творилось Тень знает что… Времени на крик не было. И на испуг тоже. Я метнулась вперед с поднятыми руками, рыча сквозь сжатые зубы, и подхватила осевшего Мара с гравия. Неожиданно с другой стороны из темноты вырос Тайк. Вдвоём мы утащили да Луну за первый ряд домов, в неверной темноте и зареве пожаров я торопливо стянула брезент, и мы затолкали истекающего кровью Мара в кабину его собственного «Кайсара».

— Тайк, надо уходить отсюда. Нам нужна вода и какие-то припасы, пару аккумуляторов, а ещё одеяла бы не помешали.

Он кивнул и бросился к ближайшему дому. Линия оцепления теперь сжималась на улицах Тер-Карела, так что мы, ускользнувшие, имели шанс выйти в пустыню… Но сможем ли? Я залезла в кабину — времени не было вообще ни на что, и я даже не надеялась, что Тайку и впрямь удастся принести всё необходимое — но что мне оставалось делать? В пустыне не выжить без воды.

Рука моя лежала на стартере, и, едва Тайк с огромным мешком из простыни и с пластиковой бадьёй в руках прыгнул на заднее, я вдавила стартер до пола. Взревев, мобиль понёсся прочь от погрузившейся в хаос общины.

Ну не могли мы так долго и безнаказанно скрываться за домами! Вслед нам застрочили автоматы — несколько пуль вгрызлись в заднее стекло, но так и не разбили его. Хоть бы не бомба! Молясь всем Богам мира, я неслась в ночь, в кромешную темноту, с погашенными фарами, оставляя позади шлейф взбитой красной пыли — мне оставалось только надеяться, что никто не станет всерьёз преследовать самоубийцу, уходящую ночью в самые глубины Бмхати, на восток.

Мар, уткнувшись носом в торпедо, даже не стонал, я иногда зыркала на него и в мерцании приборов видела, как на его одежде расползается огромная лужа крови. Всё хреново. Но я подолжала гнать — не будет никакого смысла останавливать кровотечение у одного, если мы все погибнем, правда?

Постепенно всё стихло, слышался только рёв мотора и вой ветра за стеклом. Я включила подфарники и понеслась дальше по ухабам — приходилось всё-таки освещать дорогу, чтобы не отправиться к Братьям-Богам и не сделать за Комитет его работу. Я ехала час или полтора — не помню. Наконец я заглушила мотор. Тайк молчал. Выскочив из кабины, я оббежала мобиль вокруг и распахнула дверь пассажира. Мар выпал мне на руки — уже почти неживой.

Я отволокла его от раскаленного борта мобиля. Мне следовало действовать очень быстро, потому что долго оставаться на одном месте было опасно.

Пуля в животе. Всё в крови. Дыхание слабо срывалось с его побелевших губ. Голова безвольно болталась. Мар был тяжёлый, и он умирал. Я привалила Мара к плечу и левой рукой скрутила только мне видимый светящийся (но ничего не освещавший) шар. Сжав зубы, я вбила его в живот Мара, словно поршень.

Наверное, это было до Тени больно. Мар орал. Бился в судорогах. Кровь выхлестнула из раны, а потом её как выключили, рана затягивалась прямо на глазах. Кровотечение останавливалось, ткани сростались, но это происходило слишком быстро. Мара трясло и корчило. Он кричал, наверное, на всю пустыню. Но дыхание, жёсткое и надрывное, уже принадлежало живому человеку. Наконец Мар обмяк на моих руках, весь покрытый холодным потом.

Я с трудом разжала пальцы и подняла глаза. В свете фар Тайк стоял рядом, потрясенно глядя на меня, на Мара, снова на меня.

— Что ты… с ним сделала? — хрипло прошептал Тайк — в состоянии, близком к шоку, он смотрел, как я вытираю кровь со свежего рубца на животе да Луны. На мулате были местами пропаленные «вечерние» штаны, щегольская по пустынным меркам рубашка в клетку и давно немодная ветровая куртка — перед нападением он явно шёл на свидание… даже руки от смазки отмыл.

— Я его вылечила.

— Это невозможно… — замотал головой Тайк.

Я снова привалила обморочного Мара к плечу и подняла на Тайка пистолет.

— Или ты без комментариев едёшь со мной — или ты сейчас без комментариев уматываешься. Но всё это ты делаешь быстро. Если что, воду делим поровну на троих. Рассусоливать нет времени.

Тайк ошалел. Он несколько раз открыл и закрыл рот, всякий раз вспоминая, видимо, предложение отставить комментарии, потом он несколько раз оглянулся на пустыню, снова посмотрел на меня — старую соседку и приятельницу — и, наконец, с его губ сорвалось еле слышное:

— Я с тобой… наверное…

Что ж, человек выбрал. Я с трудом поставила полубесчувственного Мара на ноги и забросила его на пассажирское. Полупришибленный мулат стоял тушканчиком.

— Тайк. Мы едем. Скорее в кабину.

Я рванула с места.

Мы ехали всю ночь и часть дня, пока зной не стал уж слишком изнуряющим. Мар лежал на переднем сидении, кажется, спал — мокрый и продрогший — то, что я с ним сделала, отняло у него все силы, а я ведь не потратила ни малой толики энергии, чтобы добавить ему здоровья. Силы мне и самой могли пригодиться. Раз уж на моей шее висят два оболтуса. Я сверилась с картой и потратила ещё полчаса на добирание до Оазиса Фе — Горранн рассказывал о нём. Как и предполагалось, это было место типа Холмов Биранн, но значительно меньше — несколько скал, чахлые кусты, полузасохший источник. Здесь никто никогда не жил и не бродил — уже того было достаточно, что это место было нанесено на карту. Я понимала, что здесь нас могут найти — если они представляют, кого искать, и если у них есть цель. Но тут была тень, и воздух был немного свежее.

Итак я остановилась, тишина пустыни немедленно завладела округой. Было невыносимо жарко, солнце нестерпимо горело на хромированных деталях мобиля. По моему лицу стекали капли пота, а пыль медленно оседала на нашей коже.

— Тайк. Выходим. Привал. Помоги мне вынести Мара.

В мой затылок уперлось неожиданно холодное дуло.

— Кто ты? — тихо спросил Тайк. В его голосе была скорее задумчивость, чем агрессия, но я понимала, что это испуг. Глухонемой испуг, не оставлявший парня все эти часы.

— Ты так долго ждал, чтобы об этом спросить?

Тайк засопел.

— Ты… что ты сделала с Маром? — выпалил он.

— Дала шанс прожить ещё лет пятдесят.

— Но это… невозможно! — повторил он. — Я мулат, но я не дурак. То, что я увидел — это нельзя объяснить… никакими словами. Кроме как — он запнулся и уже еле слышно произнес то, о чем думал, — способностью нарушить… законы мира…

Я вздохнула. Ну, он сам всё понял, умница.

— Извини, Тайк, но он умирал. У меня не было времени на то, чтоб поберечь твою психику. К тому же, он мой друг. И ты, кажется, тоже считал меня другом…

К чести Тайка — он не начал визжать "я с такими не дружу". Парень не дурак — это точно. И — напомнила я себе — желай он и впрямь меня убить — он бы это давно сделал.

— Кто ты? — Тайк сильнее придавил дуло к моей коже. Вот же хрень.

— Я не человек — ты это хотел узнать? — с издёвкой поинтересовалась я. — Но ты можешь думать, что хочешь.

Дуло дрогнуло. Пистолет уже нагрелся и теперь неприятно скользил по моему взмокшему затылку. В кабине остро пахло мужским пСтом и горячим металлом.

— Санда, пойми меня… Я вроде как не собираюсь мочить всех, кто не подходит под звание человека… Я и сам под него не слишком-то подхожу. Но это… это…

— Продолжай. Это слишком странно, необычно?

Тайк чуть ослабил давление.

— Санда, на самом деле какой мне толк убивать тебя… ты с нами жила и вроде как ничего… Но если это то, о чём я подумал, то ты… вроде как… нечистая… и вроде как… Мара спасать не стоило, потому как он теперь тоже не человек… — он совсем затих, — Извини, если я что-то не то подумал… — пробормотал он наконец.

Я хмыкнула.

— Ну-ну.

Тайк ещё больше смутился.

— Скажешь это Мару, когда он придёт в себя — что спасать его не стоило, — на самом деле это была не очень хорошая отмазка для верующего человека… но ведь он действительно мог впилить мне и Мару по пуле в затылок ещё много часов назад?

— Я в Богов верю, — сказал Тайк, — И в КНИГУ. Хотя сама посуди, чего мне кулаками размахивать? Таким как я, тоже нигде в Мире места нет… Только страшновато мне с тобой дело иметь. Если ты и впрямь… то… что я подумал…

— Решай уж.

— Но если ты… — он запнулся, — Почему ты не у своих? — вдруг, словно набравшись храбрости это сказать, протараторил он, — Что ты делала тут, в Бмхати?

— Тайк, не сочти за оскорбление… Но подумай, пожалуйста, нужной частью своих мозгов. Мне тридцать один год, и я родилась в Семье. И прожила в Мире всю жизнь. Так по какую сторону Барьерного Хребта для меня «свои»?

— Ну… — если пассаж про "нужную часть мозгов" его и задел, он это никак не продемонстрировал.

Дуло ещё немножко дрогнуло.

Я вздохнула.

— Тайк, не валяй дурака. Давай вынесем Мара из кабины и поговорим в любой другой позиции. Его надо согреть и накормить, иначе он умрет от слабости. Он реально может умереть, Тайк. А ещё я устала сидеть в кабине и вообще устала.

— А ты меня не заколдуешь взглядом?

Боги, чему учат этих детей..?

— Я не способна к гипнозу, — терпеливо проговорила я. Тайк подумал и опустил пистолет, — И, кстати, те, кого ты имеешь ввиду — тоже. Это сказки.

Горячее дуло опять на миг скользнуло по моей шее, но потом Тайк сказал:

— Выходи.

Засунув оружие за пояс брюк, он помог мне вытащить да Луну. Вот же спаситель нации, Тень его возьми — если бы я хотела, я могла отнять его пистолет, и он бы слова не успел сказать. Но убивать Тайка мне не хотелось. Я могла это и без пистолета. Я это даже без Дара могла. Только мне вообще никого не хотелось лишать жизни. Никогда. Ну да ладно…

Мы расположились в тени и привели себя в порядок.

Тайк сходил за водой, а я тем временем укутала Мара и разобрала припасы. Что бы там не происходило между нами, правила жизни и взаимопомощи в условиях пустыни тер-карельцы соблюдали вернее, чем дышали. Мы напились, Тайк разжёг костер и согрел воды для чая. На жаре воздух над пламенем дрожал, но Мара всё ещё знобило, и он стучал зубами. Переборчик вышел у меня. Ну да ладно. Он хотя бы жив.

Приподняв голову Мару, я поила его из кружки, потом мы накрыли мобиль брезентом, а из его края устроили навес от солнца. Усталость сморила меня неожиданно и резко, и мы с Тайком заснули без капли сил.

Я проснулась ближе к вечеру, мои товарищи вовсю храпели рядом на песке, а солнце уже садилось. Повеяло прохладой, я ещё выпила воды и опять провалилась во тьму — правда, куда менее тревожную…

Мне приснился жуткий сон. Жуткий, странный и невозможный. Я стояла у дверей Зала собраний Адди-да-Корделла, огромного помещения с рядами сидений под самый потолок, но они пустовали, а передо мной, на том конце дорожки, стоял Малый Совет. Они рассматривали карту Мира. Я медленно подошла к возвышению.

— Кто тебя впустил сюда, детка? — удивленно спросил у меня Барро Жихара.

— Я пришла сказать, что завтра война, — произнесли мои губы. Война? Какая ещё война?! Но события развивались помимо моего спящего мозга.

— Какая ещё война? — удивленно повторил мои раздумья Лакиро Живой Ствол, — Наши люди всё контролируют. Нет и не будет никакой войны.

Я рассмеялась.

— Что они контролируют? То, где они находятся. А разве это весь Мир?! А что вы знаете про…

— Кто ты такая? — возмущенно перебил меня Ларнико Лиловый Свет, — По какому праву ты споришь с Советом? Назови своё имя, полностью!

Мои губы искривила злая усмешка.

— Я Санда Киранна да Кун дас Лигарра. Я спорю по праву знающего. Если вы не в силах остановить войну, дайте мне право руководить ею. Или отпустите меня действовать самой.

— Ты..! — закричал Ларнико, — Ты смеешь командовать в таком положении..?!

Я шарахнулась…

…и проснулась с беззвучным криком. Остекляневшими глазами смотря в небеса, я часто, прерывисто дышала, а затем, почти ничего не видя перед собой, я вскочила и кинулась бегом от места ночлега. Припав к холодной скале у края Оазиса, я сидела перед тёмной пустыней и рыдала. Я не могла дышать. Я не могла даже открыть глаза. Всё это вдруг навалилось на меня… всё, о чём я не могла думать, от чего отмахивалась, все кошмары этой ночи и оставленные за спиной трупы друзей, сгоревший Тер-Карел и — самое страшное — эта острая, как игла, боль от несбыточного и невозможного.

От какой Тени подобные сны? Почему я это произнесла?! Как могла я во сне назваться его Именем, словно мы единое целое?! Дас Лигарра… Но он никогда не будет… И не мог им быть… Он мёртв.

Я убила его ради мира. Но мне наплевать на войну. Я не хочу войны. Я бы даже вернулась в да-Карделл, но он мёртв. И у меня больше нет дома. Ничего нет. Скалы Матиссы и шум Быстрицы под горой. Только память, только отчаяние двух людей, потерявших веру, и смысл, и цель, и всё… И проклятая улица Пин. Ничего не осталось. Карун. Любимый мой. Навечно чужой и уже навечно далёкий. На самом деле за весь этот год уже ничто не имело смысла. Я приложила к щеке свою ладонь — убившую его, державшую его сердце и не отсохшую за эти месяцы…

Из меня вышли все слезы, всё, полностью…

— Санда? Санда, ты что? Зачем ты убежала? Что случилось? Ты плачешь?

Да Луна держал меня за плечи и платком вытирал лицо. Вот же Санда, конспиратор хренов. Я не слышала, как он подошёл. Можно было из пушек стрелять — я вообще ничего не слышала.

— Мар? Ничего… сон… нехороший.

— Ты плачешь, — не унимался Мар, — Почему ты так плачешь?

Мои губы скривились. Кажется, я попыталась улыбнуться.

— Ничего. Не надо спрашивать. Спроси что-то другое.

Вздрогнув, он отстранился, словно начав вспоминать, какой Тени мы сидим в этом Оазисе Фе — и события вчерашнего дня. Оглянулся. Ощупал живот, заморгал.

— Санда… — потрясенным шепотом сказал он, — что случилось? В Тер-Кареле..? почему я..? — он моргнул.

— Ты жив и здоров — будь счастлив, — пробурчала я. Отойдя немного от первого шока, я начала задумываться, с какой же, и впрямь, радости я во сне беседовала с Советом?! Да ещё на такую тему? КНИГА учила, что сны — порождение Тени, но иногда они говорят правду. Обтекаемая позиция. А что про это думают в Адди, я не имела понятия.

— Мар, мне будет тяжело рассказать тебе правду, так что прими всё как есть, — обессиленно прошептала я.

— Санда! Скажи мне, что случилось?! — заорал Мар.

Неожиданно меня снова обуяла ярость. Быть может, в ответ на его вопли. Он не давал мне возможности придти в себя и всё обдумать, и я понимала, что если Мар сейчас затеет что-то вроде тайкового спектакля, то финал будет таким же, как если бы я напрямую вывалила на него все тайны — мне придется оставить их тут и продолжить путь самой. А ведь мы вроде так и не помирились… Хотя какая уже была разница..? мне казалось, что после пережитого никакие человеческие эмоции не будут в силах нас рассорить… если мы выживем.

— Тебя прострелили. Ранение кишечника, правого лёгкого, селезёнки. Кровопотеря четвёртой степени. А потом тебя вылечили неизвестным науке способом. Способ неизвестен науке Низин. В Горах его практикуют те, кто умеет. Я умею. Доволен?!

Мар икнул, а потом сделал вещь, сильно поднявшую моё мнение о нём. Он протянул руку и бережно потрогал меня за плечо.

— Ты же рыжая… — с радостным потрясением заметил он — как будто этот факт не находился перед его глазами на протяжении двенадцати лет нашего знакомства, — ты рыжая, Санда, ты же рыжая..!

— Ну не такая уж и рыжая, — отозвалась я, — Я медовая.

Его слова. Нет, не сейчас. Не сейчас, когда мои мозги и так готовы вытечь! Мне остро необходимо сохранять ясную голову.

Мар издал несколько странных звуков, как будто хотел задать мне кучу вопросов, но никак не мог выбрать, какой. В конце концов он просто замолк, и мы какое-то время сидели, прислонившись к скале.

— Санда. Это правда?

— Да.

— А ты там была? — спросил он наконец.

— Ну, — флегматично созналась я.

— И как там всё? — с дрожью в голосе спросил Мар.

— Как в Тер-Кареле, только побольше, — неожиданно для себя сказала я. Более того, я вдруг поняла, что это… так есть! Странное дело, но я погрузилась в странное, отчасти даже циничное, спокойствие, словно мои мозги вовсе предпочли отключится от воспоминаний минувшей ночи, от нынешней своей ситуации, — Всем плевать на расовые различия, и это… очень уютно.

Мар некоторое время ничего не говорил. Я ощущала в нём какое-то напряжение, но причин для этого могло быть слишком много. В свете утренних сумерек Мар был… озадаченным.

— Надо же… я думаю, меняет ли этот факт..? То есть… ну ладно. Неважно, на самом деле. Ты… ты по-прежнему мой друг… и ты… ты правда вывезла меня из-под этого обстрела? — смущённо пробормотал он. Мар был совершенно дезориентирован.

Я пожала плечами. На самом деле способности бриза (в сравнении с шайти) таковы, что в реальной жизни тебе то и дело приходиться делать какие-то на вид героические поступки — для своих близких или просто так. Это поступки сами по себе ничего сверхъестественного не несут, но на фоне мировосприятия шайти начинаешь ощущать себя героем. Спасителем человеков. Кому-то это могло стать поперек горла. Зависть и все такое… не так-то просто принять факт, что человечество делится на сверхлюдей и просто людей. А если сверхлюдей при этом достаточно легко убить, так как анатомически они мало отличаются от просто людей… Вот вам и зачин для войны — войны длиной в историю Мира.

И всё-таки Мару потребовалось какое-то время, чтобы всё осознать. А потом его явно что-то начало мучать. Что-то такое, что по лицу я поняла суть его вопроса ещё до того, как он открыл рот — немножно стыдное для аллонга, но ужасно притягательное для бунтаря да Луны.

— Санда..? А ты правда можешь..?

— Я даже с тобой могу.

Мар от неожиданности икнул, потом подумал и просиял.

— А можно..?!

— Пойдём, — проворчала я, — Пока Тайк спит.

Я взяла его за руку, и мы зашагали в пустыню…

— Подпрыгни.

— Зачем?

— Мне так будет легче, — улыбнулась я, — Некоторые вещи я делаю через задницу, ты же знаешь.

Мы вернулись на базу через полчаса.

Мар был притихшим и ошеломлённым. Вначале, когда на высоте прыжка его потянуло в небо и пропала опора под ногами, у него отнялся дар речи, а через миг он глянул под ноги и завопил. Хотя я ожидала чего-то подобного, я снова ощутила что-то вроде грусти. Только некоторое время спустя, убедившись, что ему ничто не грозит, Мар начал воспринимать ту неземную красоту, какая открывалась с высоты двух пуней над землей. Вставало солнце — ещё невидимое, оно озаряло небо зелёным и укладывало розовые мазки на пустыню.

— А это что? — неожиданно спросил Мар, судорожно вися на моём плече и указывая куда-то вдаль.

Я обернулась.

Далеко на горизонте поднимался махонький фонтанчик пыли.

Я выругалась и ринулась вниз. Мар вскрикнул, но не обгадился. Храбрец, без шуток хребрец. Я начинала понимать, как мало аллонга на самом деле смогут пережить такое вот приключение без смены подгузника. И даже на риннолёте подняться без этого важного предмета. В общем-то, это не есть негативная черта расы или трусость. Это просто факт.

— Это далеко? Мне трудно оценить расстояние… в таких условиях.

— Тень их знает. Мне тоже. Пуней тридцать, пятдесят. Тайк, соня, подъём! Немедленно!

Очумевший мулат подскочил. Увидев меня и Мара мирно и скоро собирающими вещи, он поморгал и занялся тем же.

— Что стряслось-то? — озадачено проговорил он, закидывая сумки в багажник.

— Сюда кто-то едет, — скороговоркой провочал Мар. Тайк нахмурился, оглянулся на меня, на Мара, на скалы за спиной и ускорил свои движения.

Мы собрались и двинулись в путь. Мар сел за руль — всё-таки это был его мобиль — и погнал с места. Хотя выезжать в пустыню на весь день было безумием, но что нам оставалось?

— Как они нас отследили?

— На карте есть это место, — я пожала плечами, — А где ещё остановиться в этом районе? Логично. Кроме того, хоть это и маловероятно, это люди могут и не быть связаны с нападением на Тер-Карел.

Парни помрачнели. Мар выглядел подавленно, один раз, резко обернувшись, я заметила слёзы на его глазах. Он так жестоко гнал мобиль, словно это могло как-то повлиять на минувшие события. Я хорошо помнила, что именно побудило его кинуться наперерез мобилю карателей… Это был очень грустный повод. Я скучала по Кинаю. Мне было больно от мысли, что это навсегда. Помимо самого по себе факта уничтожения общины. Кто уцелел? Если бы знать…

Вздохнув, я уставилась на торпедо. Беспокойные мысли снова вернулись ко мне. А ещё я вдруг впомнила предсмертный лепет одного хупара.

Нахмурившись, я глядела перед собой и пожала плечами. Это были осознанные слова или бред? Узнать это я уже не могла. "Он не виноват. Этот просил. Его заставили. Он." Кто? С какой такой радости Кинай потратил последние силы на эту в высшей степени загадочную фразу? Людей, находившихся в нашем с Кинаем общем знакомстве, было не так много — и уж среди них — только в отношении Мара да Луны моё мнение могло интересовать Киная настолько, что он ни за что не позволил бы себе умереть, не изменив это самое мнение в лучшую сторону. Дело было крайне непонятным. Если поверить, что несчастный хупара не бредил — я должна была считать кого-то невиновным, так как он действовал под принуждением. Итак, против меня направлены некие действия? И где же они? Или же дело не во мне?

Я уже открыла рот, чтобы спросить у Мара, о чьей репутации мог так сильно переживать Кинай. Секунды, пока я решала, не станут ли напоминания о Кинае слишком жестокими для него, заткнули мне пасть. А ведь Кинай и впрямь был фанатично предан только своему белому товарищу. Мне стало не по себе.

А что, если Кинай не сказал фразу целиком? — и тогда я могу гадать до бесконечности, что именно он унёс с собой на ту сторону. Ведь в речи Киная были паузы, а вокруг только что воздух не горел… Он что-то пытался мне рассказать. Но я вполне могла двигаться не туда из-за пропущенных кусочков. Эта мысль обдала мои кишки тонким холодком.

Нет, он не мог иметь ввиду Мара. Конечно, подумав о ближнем худо, я могла вообразить, что это именно да Луна, Боги мне помогите, навёл Комитет на Тер-Карел — точнее, на меня — потому что Кинай переживал именно из-за опасности, якобы грозившей мне лично. Конечно, из всего посёлка вряд ли кто-то мог интересовать этих типов больше бриза или, допустим, что они не в курсе, беглой внештатницы-подследственной. Но напади КСН из-за меня — меня бы вырыли из-под песочка живой или мёртвой. А не косили людей, как солому, легко позволяя разбегаться в ночь. Оцепили бы получше и сожгли. Что б я не знала их методов. К тому же, пришла бы контрразведка (которой так или иначе моё дело было близко), а вовсе не спаренный отряд «идеологов» и внутренних дел. Этих, кажется, куда больше интересовал снос Тер-Карела как антисоциального явления.

Нет, Мар к появлению Комитета, скорее всего, непричастен.

Но в чём же неведомый объект терзаний Киная мог быть виновен?! Что он уже успел натворить?!

Я мотнула головой. Ну не дура ли я — раскладывать по кирпичикам предсмертные хрипы? А если не дура? Тогда мои размышления заходили в тупик.

И я снова уставилась вдаль.

*****

Карун. Интерлюдия. Семь месяцев назад.

Терпения Лайзы хватило на два месяца. Неизвестно, что именно ей приказал старший, но приказы его были интуитивно понятны — драть с «подарочка» в три шкуры. Впрочем, Лайза была бы не Лайза, если бы не сунула нос куда не следует…

Действующая бригад-аналитик была забавным типажом. Насколько он понимал, ровно половину своей сорокапятилетней жизни да Федхи дас Ригорро провела в самом хвосте комитетсткой иерархии, вторую же половину она занимала вышеуказанную должность. Ввиду отсуствия высшего специального образования ей не светило ничего выше четвёртого ранга, а на повышение квалификации её то ли не пустили, то ли забыли пустить. Тем не менее, Лайза сидела в кресле бригана с уверенностью и естественностью взрослого дерева из центра леса. Любое такое дерево могли снести, но умный хозяин хранил бы его любой ценой. Насчёт ума шефа конкретных наблюдений у него не было, но да Федхи и сама себя в обиду не давала (именно так, в одно Имя, она требовала себя звать).

За это время он с трудом, но всё-таки заключил с искалеченным телом что-то вроде перемирия. Научился вставать со стула, ложиться, кое-как сидеть за рулём — движения по-прежнему причиняли боль, но теперь он знал, как её избежать или ослабить. Так что он просто выкидывал это из головы. Он же понимал, что льгот за раны всё равно не будет, и никто не ожидал, что он подаст вид, что ему худо. Всё, что произошло с ним в четвёртом отделе, как бы "не считалось". Хотя все об этом прекрасно знали и не чуждались намёков. Но по большей части доставали делом, а не словом. И с каждым днём всё сильнее и опаснее. Если бы у него не было цели, он бы, наверное, уже сошёл с ума от угроз, нестихающей боли, напряжения и унижений.

Лайза, как и следовало ожидать, новичка не жалела. Сдирание вышеуказанных трёх шкур началось в первый же день работы — единолично ему злорадно слили «глухарь», над которым, как он потом узнал, бригада потела уже две недели. Вся — от стажёров до группы дознания. Но профессионал — и в гробу профессионал… Не особенно переживая о том, что у него теперь нет права на самостоятельный допрос с применением (по правде говоря, в муторной усталости он об этом забыл, а привычка ковалась годами), он «перешагнул» через трёх свидетелей и к вечеру положил Лайзе на стол итоговый рапорт (правда, в нём был десяток грамматических ошибок). Тем не менее начальница хорошо скрыла изумление и отказала в просьбе уйти домой пораньше. Его стервозно продержали на работе дотемна — шли вторые сутки после освобождения, он сжал зубы и кое-как вынес это — но вечером, сев в кресло мобиля, он потерял сознание.

К выходным у него всё-таки задрожали руки. Он пролежал сутки ничком в подушку, но восстановиться не удалось. Звонок контролёра потребовал явиться через пятнадцать минут. Он успел. Он знал цену опоздания. Потом так повторялось не раз и не два — они наверняка специально подгадывали моменты, когда он едва стоял на ногах. Итак он приказал себе взять себя в руки и перестать выказывать любые признаки слабости. Это всегда обходилось дороже. С каждой неделей сил оставалось всё меньше, а это — минус реакция, минус чутьё, минус скорость мышления. Почти смертельно. Но для этого всё и делается, а ему надо устоять.

Дни шли за днями, и раны начали всё-таки заживать, а да Федхи, к её большой чести, комплексами неполноценности (как и прочими тараканами) не страдала. Скорость «слома», одну вербовку и умение найти достойный общий язык даже с недоброжелательно настроенным коллективом она оценила с практичностью, никак не замутнённой личными чувствами или завистью. Да и то сказать — в любой серьёзной организации найдутся дыры, которые некем прикрыть. И если этот кто-то показался на горизонте, его не будут совсем уж сживать с лица Мира.

Да Федхи ценила профессионализм — и получила его в полной мере. К тому же, нагрузив его ещё раз десять, она заподозрила, что дело нечисто, и что не приказали ли ей забивать гвозди арифмометром? Относительно молодые (до сорока лет) сотрудники, по глупости попавшие "под колёса" четвёртого отдела, обычно не обладают настолько мощной подготовкой и многогранным опытом. Дело пахло бурным прошлым или даже Высшей Школой за плечами. Для такого ценного прибора у бригана были задачи понасущнее, чем сведение счётов между отделами. Ну и пусть контрразведка. Зато на него можно сложить половину работы бригады. Он не сопротивлялся. Лучше быть полезным ходячим трупом, чем бесполезным.

Итак да Федхи заодно всё-таки пустила ему чуток свежего воздуха, в какой-то мере тайком от старшего бригадного аналитика и шефа, но это было больше, чем он тогда мог рассчитывать. Однако нос её пришёл в движение…

Спустя два месяца после перевода во второй ему впервые позволили обследоваться в госпитале — но именно и только на предмет перенесённой загадочной комы. Видимо, четвёртый отдел извёлся от бесплодных ожиданий. Но ожидания их стали ещё бесплоднее — никаких следов от беспамятства не осталось, сердце работало как часы, жизненные показатели, рефлексы, психопрофиль остались точно такими же, как и были до всей этой истории. Не говоря уж об заново снятых отпечатках и генетической карте. В общем, никаких следов подмены сотрудника чужеродной тушкой. Вообще никаких проблем — кроме тех, о которых не разрешалось упоминать. Напоследок младший врач, не раз видевший, как он встаёт со стула, тайком от вездесущих «крыс» посоветовал ему анальгезирующие таблетки, довольно сильные, и кое-какие упражнения. Но химия всё-таки привела его в чувство. Вернулась готовность укусить любого встречного за сонную артерию. Он хотя бы смог нормально соображать, а не тратить все силы на неподвижное лицо.

Как нельзя вовремя. Дела были не слишком хороши, держать далорровских выскочек на расстоянии оказывалось всё тяжелее. Он терпеливо ждал, когда же Лайза не вынесет тяжкого груза незнания. Терпение начальницы лопнуло в обеденный перерыв, 23-го дня Спокойствия, как раз после бригадной летучки…

— Да Лигарра. А ну-ка задержись.

Кабинет бригана опустел. Лайза облокотилась о стол, и поза её располагала скорее к мирной беседе за чаем, чем к разносу. Он спокойно остался сидеть на пластиковом стуле в углу. Спина, Тень бы её побрал, ныла, словно в позвоночник забили гвоздь, так что на его лбу начала выступать испарина, но мелкие движения выказали бы слабость и неуверенность.

— Я вас слушаю, госпожа да Федхи, — сухо отозвался он.

Вместо вопроса Лайза неторопливо достала собственную личную карточку, осмотрела её так, будто впервые видела, а затем повернула к нему лицом, прижав ноготь к третьей графе. У самой Лайзы там стояла цифра «6».

— Да Лигарра. На твоей карточке пустая графа «допуск». Я никогда раньше такого не видела. Что там раньше стояло?

— Я не могу ответить на этот вопрос.

— Почему? — за спокойствием да Федхи вдруг почудилась тревога. Но её осторожного любопытства это не угасило.

— Я ценю то, что у меня осталось, — флегматично отозвался он, — И жертвовать этим ради вашего любопытства не намерен.

Лайза скривилась. Она явно беспокоилась от незнания, кто оказался под её началом — беспокоилась настолько, что вот так прямо, внаглую, щупала почву за спиной старшего. Не исключено, два месяца назад Лайзе дали понять, что на её шею вешают «условничка», о котором даже начальство не имеет полных данных. Выходило, что во второй отдел он перешёл с пустым досье. Можно было догадаться и раньше.

Возможно, Лайза подозревала, что косвенную вину за любую проблему с ним возложат именно на неё. Это, собственно, было недалеко от истины, а Лайза обладала немалым интеллектом.

Губы начальницы искривила осторожная усмешка.

— А если я настою?

— Я повторю то же самое.

Лицо да Федхи осветила равнодушная холодная улыбка.

— Не меньше «тройки» допуска было, я права? С таким скоростным подъёмом, небось, больно падать?

— А вы хотите опыт перенять?

Лайза заметно поперхнулась.

— Не удивлена, что тебя так обрубили, — холодно заметила она.

Никогда не зли женщин, говаривал да Хирро, тебе в кошмаре не привидится то, на что они способны, коль решат отомстить. Да уже плевать. У него уже не хватало сил строить из себя дисциплинированную шавку. Да и нужны ли Лайзе шавки? Сомнительно. Не та разновидность женщин.

Уронив карточку на стол, да Федхи продолжила размышлять вслух.

— Ты привык командовать и забываешь подчиняться, работаешь как одиночка, чтишь правила и никого не боишься. Отличный спец. Кем ты был раньше, а? В третьем отделе? С таким запросами к жизни? Я служила до четвёртого ранга пятнадцать лет, да Лигарра! Если третий ранг для тебя сочли хорошим наказанием, откуда же тебя разжаловали..? Это могло быть то, о чём я думаю, правда? И не рановато ли ты подскочил до ДОЛЖНОСТИ? Может, ТАМ тобой попользовались и выкинули?

— Госпожа да Федхи, — терпеливо и вежливо проговорил он, не меняя позы на стуле, — Прошу прощения, но сейчас я скажу вам нечто, противоречащее субординации и правилам хорошего тона. — Бровь бригана вопросительно шевельнулась, а он внезапно поднял на неё абсолютно ледяные глаза, и во всю мощь выпущенной на волю ярости процедил: — Лайза, оставь меня в покое!!!

Но, закрывая за собой дверь, он явственно ощущал на спине её улыбку.

С этого момента у него появилось что-то вроде друга. Она не раз била его в спину — но они оба понимали, что это своего рода маскировка, и что вообще-то она могла сделать ему куда больше проблем. Но они друг друга поняли.

Два месяца. Работать на износ, безо всякой страховки — было делом скорее привычным, чем неожиданным. Пока он держался. Передышку выкроить уже никогда не удавалось. Но жизнь вроде бы даже наладилась. Он справится. Так было надо… нужнее жизни — потому что жизнь его теперь ничего не стоила. Только молчание и выдержка имели ценность. Для жизни другого человека. Остальное он спустил в мусоропровод. Всё. Кроме дыхания и памяти.

*****

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

— Ты помнишь наш разговор год назад?

— Какой именно?

— В парке клиники.

Я молча глядела в лобовое стекло, а Мар рулил на восток, прямо через Красный Лог, покрышки «Кайсара» споро рвали слёжанный песок и каменистые осыпи. Утомившись от жары, Тайк дрых на заднем — иногда оттуда раздавался здоровый молодецкий храп. Может быть, жуткую проблему "кто такая Санда" парень возложил на Мара — как ни странно, у Тайка (при всей его ненависти к Миру) сохранялась подсознательная вера в мудрость аллонга.

После Оазиса Фе мы были в пути уже три дня. Пустыня не жалела наглецов, пустившихся в дорогу через Ядро и Красный Лог — даже старожилы Бмхати ездили на тот край пустыни через припустынные, окружные, дороги. Я думала, что нам ещё сильно повезло, что мы живы и не умерли от перегрева и сухости, да ещё что никакая буря нас не застала (сезон вот-вот ожидался, и первые суховеи уже могли случаться в Ядре пустыни). Но пыль была повсюду — она сочилась через щели в салон мобиля, цементировала мои волосы, драла глаза и горло. Вода подходила к концу, раскалённый воздух дрожал, от духоты и жары у нас кружились головы. Глаза обжигали нестерпимо горящие на солнце сухие красные камни и бесконечные, выматывающие дюны. Ветер перекладывал пески из кучи в кучу… А проблемы наши ничуть не убывали.

Год назад. Я встряхнула тяжёлой от жары головой, погружаясь в те дни. Именно тогда, в парке больницы "Масийя Рунтай", Мар поведал мне первую из "сказок Тер-Карела" и посоветовал укрыться от рук Десяти Первых Семей где угодно, но лучше за спиной Комитета.

— Припоминаю, — сказала я.

— Я хотел спросить, узнала ли ты что-то насчёт того вопроса… Ну, я имею ввиду — имеют ли сами знаешь кто влияние на сама знаешь кого…

— А ты как думаешь? — мрачно уточнила я.

— Уверен, что имеют, — отозвался Мар после паузы. В двигателе что-то тарахтело. — И мне жутко интересно, насколько сильное это влияние и кто из них главнее.

— И на кого сейчас лучше ставить? — поинтересовалась я. Мне было больно смотреть за окно, на нестерпимое солнце, и я горько жалела, что от рождения лишена бризовского третьего века — оно хоть чуть-чуть поляризовало свет и отлично защищало от пыли и грязи.

Мар нахмурился.

— Точнее — смогли ли год назад сами знаешь кто тебя от них защитить, — наконец выговорил он.

— Смог ли Комитет прикрыть меня от Десяти Первых? — напрямую уточнила я, — А тебе что, защита от Десятки нужна? Странный выбор наибольшей опасности! — иронично отозвалась я, — И это когда сам КСН нас уже почти сцапал — тут впору наоборот, у глав Десятки убежища просить, тебе не кажется?

Мар медленно обернулся.

— Тень тебя на язык, — негромко сказал он, — Мне лишь интересно, кто из них всё-таки сильнее.

— Этот вопрос мне посоветовали не обсуждать, — пробормотала я.

Какое-то время мы молчали.

— Санда, он тогда тебя завербовал, не так ли? — наконец сухо спросил Мар, — Ну, он… Твой следователь. Тот долговязый унылый хлыщ с «лункером» за запястье.

Ноющая боль в горле. С «лункером»? Смешно, но я и не заметила. Я в глаза людям смотрю, а не на часы. Ну ещё на руки, конечно. Вот у Мара руки были тонкие, с округлыми ноготками, немного грязные сейчас…

— С чего ты это взял?

— Иногда такое чувство, что ты знаешь про КСН чуть больше, чем могла бы знать. Да и не верю я, чтоб КСН так просто выпустил из виду кого-то, кто был у них на карандаше, да ещё и… ну, ты понимаешь, что я имею ввиду… Твою… эээ… расовую принадлежность… Тень, как же странно всё это осознавать, а?! Но… я подумал, а если они знают, кто ты такая? Что, если на самом деле они не убивают их, а ставят себе на службу? И что, если ты была в Тер-Кареле с какой-то целью? По-моему, это логично — завербовать кого-то вроде тебя.

— Ну же, не трусь, скажи это вслух. Коротенькое словечко из четырёх букв, — поддела я.

Мой товарищ покосился на меня. Казалось, он снова и снова себе это напоминает. Вот это самое словечко. И пытается расставить новые фигуры на доске Мира. Что ж, год назад я сама этим страдала…

— Я не могу, — через время признался Мар, — не про тебя. Это по-прежнему как-то странно. Ты — и вдруг… настолько рыжая..? Я ведь даже не спрашиваю, зачем ты тут, в Мире, и всё такое. Не моё это дело — да и что ты сможешь мне сказать..? Правду не скажешь, а во лжи не нуждаюсь. Ты знаешь, я нормально отношусь ко всем расам, и мне было бы интересно узнать что-то толковое на тему летунов, но я, наверное, ещё не готов был столкнуться с этим вживую… — пробормотал он в смятении.

— Ты уже столкнулся, — я указала подбородком на залитый его же, Мара, кровью салон. Да Луна глядел на пески исподлобья и хмуро.

— Я помню, Санда. И… ты даже не представляешь… как я тебе благодарен… так что я просто… Честно… я… я немного… я не знаю… — вконец смешался он, сделав порывистое движение ладонью ко лбу (такое, каким вручают Долг Жизни) и на полпути неловко вернув руку на рулевое колесо. Я проследила за его мятущейся рукой и с ноткой иронии сказала:

— Забудь. Я уже сталкивалась с этическими сложностями, когда аллонга не могут взять в толк, как применить институт Долга Жизни к бризу.

Мар обдумал мои слова и глубокомысленно изрёк:

— Я прав. Ты у них на службе. Вот же Тень.

— Ты можешь думать всё, что захочешь и так и не узнать, что из этого правда, — флегматично отозвалась я, — имей ввиду, что я могу сознательно водить тебя за нос.

— Санда, — сказал он после паузы, — скажи мне, а бризы чем-нибудь клянутся?

— Я не знаю, — растерянно призналась я. Мара это изумило. Однако он нашёл в себе силы продолжить:

— Тогда поклянись мне тем, что для тебя дорого. В том, что всё случившееся в Тер-Кареле — не твоя работа.

— МАР?! Ты с ума сошел..? Да в чём же тут логика..?! Тень! — я чуть зубами не заскрипела. Вот-те раз! Теперь он думает, что это я навела Комитет на Тер-Карел?! — Само собой, это не я! Я клянусь тебе в этом здоровьем матери и… Заповедной долиной… — неожиданно добавила я. Чуть сбавив скорость, Мар удивлённо посмотрел на меня.

— Что это?

— Это место, куда мне уже никогда не попасть.

— Хорошо, — решил он наконец, — Почему-то верю.

Какое-то время мы ехали молча. Мар выглядел растерянным — по его лицу пробегали гримаски тревоги, он кусал губы и моргал расширенными глазами. Казалось, он мучается каким-то сложным моральным выбором, да ещё и его революционерское самолюбие вносит лепту. Хотела бы я знать, что за терзания в его душе. Я даже лениво подумала, каковы шансы, что Мар сдаст меня Комитету… и понимает ли он, что такой шаг даст ему право на жизнь, но жизнь эта будет очень и очень невесёлой для такого свободолюбивого и ленивого типа как он. Что сама жизнь будет ему в тягость. Но Мар помалкивал, и я тоже. Тайк перестал храпеть и сел на заднем. Было невыносимо жарко, мне оставалось удивляться, как движок «Кайсара» выносит такую температуру.

— К вечеру мы покинем Красный Лог. Куда потом?

— Выбор невелик. Воды почти нет, да и аккумуляторы садятся. У тебя есть деньги?

— Нет.

— У меня тоже. Боюсь, мобиль придётся бросить.

Я кивнула. Выжить-то мы выжили. Но бежать куда-то от Комитета… меня посетили мысли о том, как плохи наши дела.

— У меня есть родичи в Хупанорро, в Городе, — тихо признался Тайк, — Они могли бы скрыть нас и переправить куда-то в глубинку.

— До Города ещё дней пять ехать — смысл потом возвращаться на периферию?! А нам бы хоть до края Лога добраться!

— Здесь, в Ругорре, есть пара тёмных человечков, которые могли бы помочь в обмен на услуги или информацию.

— Преступники? — оживился Мар.

— Небольшая подпольная торговля алмазами и газом из Большого Щита. Их крышуют какие-то люди из Рунии, так Горранн говорил. А это посредники. Частники из Ругорры продают им небольшие партии товара. Добывают семейные хупара, передают ручные «серые» аллонга, всё чистенько и взаимовыгодно.

— Мутно, — отозвался Мар, — Но выбор невелик, не так ли…

— А кто эти покровители из Рунии? — помрачнела я, — Мар, это может быть Семья да Руана! Кто же ещё.

— Санда, ты сама говорила, что нам прямая дорога просить убежища у Десяти Первых Семей.

— Я не имела ввиду, что хочу этого. Тень вас подери, парни, это ничем не лучше КСН!

— Из твоих уст — звучит угрожающе, — невесело улыбнулся Мар.

А чтоб ты знал, насколько это угрожающе для меня лично..! Но я, конечно, промолчала.

На горизонте показались холмы. Мар перешёл на экономный режим, но пуня за два до негласной границы пустыни двигатель «Кайсара» замолк навсегда. Незадолго до этого я настояла на том, чтобы замаскировать мобиль. Если по нашему следу действительно шли, незачем оставлять такие ориентиры. Парни согласились. Мар следил за уровнем энергии, и, когда её оставалось уже чуть, въехал в одну из расщелин, коими изобиловал Лог. Мы кое-как почистили салон, я протерла все поверхности. Потом Мар выставил нас с Тайком за борт и, пролетев через овраг, врезался в его сложенную из красного песчанника стену. Всё задрожало, бахнула подушка безопасности, и Мар едва успел выскочить из салона до тех пор, пока его мобиль не погребло под слоем потёкшего вниз песка. Зад «Кайсара» торчал из-под свеженькой дюны, и нам пришлось ещё поработать руками и ногами. Хвала Богам, в овраге было не так жарко, как снаружи… Да. Трудное это дело — бегать от КСН.

Мрачно оглядев команду, я указала Мару на его залитую кровью одежду. Мар снова надулся и помрачнел… Поломав головы, мы одели на Мара рубашку Тайка (его самого оставили в пыльнике), а штаны пришлось оставить как есть.

Сухой ветерок медленно шевелил пыль на наших следах.

До заката мы обгорели, песок скрипел на зубах. Уже глубокой ночью, едва стоя на ногах, вошли в окраинный припустынный городишко Ругорра.

Если бы я могла собрать все факты воедино..! Впрочем, кто знает, чем бы это тогда закончилось. Боюсь, что тем же, только гораздо хуже — иногда лучше действовать, не зная сути. Но сути я не понимала и неслась в смутное будущее со скоростью раскалённого пустынного ветра…

Жизнь в припустнынных городках, как я уже говорила, не баловала разнообразием. Немногие Семьи, чьи родовые владения происками Тени расположились в этих Богами покинутых местах, блюли патриархальный уклад, но ничего не имели против маленьких вольностей в обращении с Порядком, КНИГОЙ и прочими основами. Житие местных вращалось, по большей части, вокруг телевизора и местных новостей. В остальном же они ничего не имели против удалённости от Мира — изменись эта ситуация, они бы, пожалуй, заболели от волнения.

Однако с первых же шагов по улицам Ругорры я чуть не кожей ощутила неуловимую разницу между ней и соседями Тер-Карела. Здесь было много грязи. Вообще не знаю, с чего я это взяла — Ругорра была относительно хорошо подметена, но она точно была другой, и свою изоляцию эти места блюли по совершенно другим причинам. У меня даже возникло ощущение, что тут не слишком-то хотели бы огласки местной жизни. Так, пожалуй, спящий хапуга отличается от дремлющего лентяя. Ругорра была именно спящим хапугой. Осторожным и недобрым. Но что нам оставалось? Даже тут, на краю песков, без помощи не прожить, а других поселений в округе не предвиделось на много пуней.

Тайк почесал в затылке и уверенно двинулся по центральной улице городка. Мы с Маром молча шли следом. Мар то и дело поправлял чужую тайкову рубашку и что-то дергал по карманам брюк. Редкие фонари освещали каменные заборы садиков и особняки местных аллонга. Где-то вдалеке загудел двигатель чего-то тяжелого, вроде фургона, потом невидимый мобиль уехал и снова наступила тишина. Вскоре наша небольшая процессия подошла к дверям помпезного трёхэтажного дома. В доме не слышалось ни шороха.

Тайк постучал — явно испытывая неловкость за столь поздний визит. Я стояла, качаясь с пятки на носок, и глядела на украшенный лепниной розово-бело-зелёный фасад. Ничего более нелепого я в жизни не видела, но чуть ли не половина домов в Ругорре выглядела именно так. Ладно, может, им это кажется приятным или красивым… каждый, в конце концов, сходит с ума в своём вкусе. Мар помалкивал.

Тайк снова и снова стучал, всё более смущаясь. Прошла четверть часа, пока в доме, наконец, ощутился лёгкий шум, качнулась старомодная занавеска, и чей-то голос спросил из-за двери, какого Тени мы припёрлись. Тайк, припав к косяку, принялся бредить про какого-то Лунка, упомянул Горранна и ещё что-то сдавленно пропыхтел в замочную скважину (я не разобрала, что). Наступила тишина. Наверное, подумала я, посланный к двери пошёл с докладом наверх. Вряд ли хозяин дома будет бегать в такой час.

Замок неожиданно мягко открылся, и в щели показалась крысиная мордочка прыщавого молодого хупара.

— Заходите, — грубо буркнул он. Мар воровато оглянулся на тихую улицу, встретил глаза Тайка и решительно шагнул внутрь. Ну вот мы и в ловушке. С преступниками я ещё не имела дел. Косо улыбнувшись в темноту, я вошла следом. Вот теперь уж точно нежности в сторону.

В холле было полутемно. Зубы и белки глаз нашего провожатого выделялись из сумрака кусочками слоновой кости.

— Оружие.

Мар и Тайк помялись, зыркнули на меня. Наконец Тайк сдал оружие — старый длинноствольный «бирно». При этом он злобно зыркнул на хупара. Я не раз слышала от Тайка о его ненависти к семейным шоколадным — он называл их "дрессированными собачками" и «холуями». Я тоже вынула из-за пояса пистолет Суррана и молча протянула его слуге.

— Больше ничего?

Я сухо пожала плечами. Хупара смерил нас с Маром осторожным, а Тайка — презрительным взглядом. Неприязнь хупара к мулатам бывала взаимной. Ну да ладно.

Мы прошли по тёмной лестнице. Неожиданно яркий свет гостинной ослепил нас троих. Перед нами открылось просторное помещение, оно было бы уютным, кабы не нагромождения аляповатых старых шкафов, ваз, ковров и прочих атрибутов провинциального благополучия. Я ожидала увидеть какого-угодно хозяина всего этого безвкусия, но он всё равно меня удивил… Он выпадал из интерьера, как кот из собачьей своры.

Прямо передо мной в кресле, вполоборота, сидел высокий худощавый аллонга в недешёвом среднем ларго и изысканной рубашке. В столице такие продаются только в очень хороших магазинах. Вместе с такими себе часами блеклого вида. Которые на нём тоже виднелись. Незнакомец был в годах, не оборачиваясь, он чуть шевельнул рукой, и в воздухе повис ручеёк высококачественного табачного дыма.

— Какое же у тебя дело от Горранна, друг Лунка?

Неожиданно во мне зазвенели колокольчики. Я не могла объяснить себе причины тревоги, но она была ясной и чёткой. Всё это: интонации, поза и одежда незнакомца — было слишком подозрительным для этих мест.

Надо больше данных. Я бесцеременно подтолкнула Тайка на ковёр, и тот начал что-то мямлить про старые связи, поставки и дружескую помощь. Не только незнакомцу — даже мне было предельно ясно, что Тайк всего лишь мельком слышал какие-то разговоры (по большей части для его ушей даже не предназначенные), но о сути дел между общиной Тер-Карел и Ругоррой он не имеет зелёного понятия. В холодных глазах незнакомца разгоралась еле уловимая презрительная искра, но он внимательно слушал, и его губы начинали изображать что-то вроде сочувственной улыбки. Во мне всё крепло и крепло ощущение, что мы только что случайно оказались в ловушке, притом попали мы в неё сами, однако заодно я начала понимать, почему снесли Тер-Карел… Ааа, мама родная, куда мы пришли! Конечно же, этот человек — не хозяин дома. Вопрос — кто он? И куда делся хозяин. Варианта было только два, но они кардинально отличались. Из обоих, так сказать, концов туннеля навстречу шел поезд.

Этот тип в кресле мог быть эмиссаром какой-то могущественной Семьи, покрывающей нелегальный бизнес (верней всего — да Руана). Можно ли с ним договориться? А хрен его знает. Но он сыграет с ними просто ради стортивного интереса. Либо — увы, Тень, мамочка! — тип в дорогой рубашке — подсадная утка, получающая зарплату в КСН. И очень немалую зарплату, то есть ранг высокий — они всегда одевались за свои, это у них что-то вроде вывески, а личными карточками (где ранг указан) махать там не принято. И сидит он тут для отлова членов этого самого теневого бизнеса, а все прежние жильцы дома уже не с нами. Потому что, если война действительно не за Горами, даже самые малые потоки ископаемых могут быть критичны…

Неужели мы попали в жернова разборок между Десяткой и вторым отделом? Вот же не везёт мне с этими полюсами Мира… Тайк, лопух. Сжав зубы, я покачала головой.

— Хватит, — веско сказала я, обрывая Тайка. Незнакомец перевёл на меня глаза. В них не угасала ироничная искра.

— Я вас не знаю, — сообщил он.

— Вот и хорошо. Давайте сделаем вид, что нас обоих это не интересует, — сухо улыбнулась я.

Незнакомец выдержал ёмкую, жутковатую паузу.

— Объяснитесь, — предложил он, и я пришла, наконец, к решению, кто он такой. Но ответить в том или ином ключе я не успела.

Я не была самой умной среди собравшихся в этой комнате людей — без вариантов. Так что всё обдуманное мной было не единственным озарением у присутствующих. Я не была и самым хорошим стрелком. Кое-кто из стоявших тут занимался у Горранна куда дольше и успешнее меня.

Мар вырвал из-за пояса штанов, сзади, крохотный пистолет и нажал на курок. Звук выстрела показался мне оглушительным хлопком в ухо. Но ещё до того, как Мар завершил своё движение, в руках незнакомца оказался здоровенный ствол… Всё завертелось, я больно приложилась об пол, на меня сверху упал Тайк, и стало тихо. Было слышно, как тихо скрипит люстра, качаясь от сквозняка на потолке. Второго выстрела не последовало. Даже с глушителем.

— Мать вашу… — зло и грустно сказал чей-то голос. Кто-то закашлялся, и кашель оборвался неприятным булькающим звуком.

— Ой, — сказал Тайк, — Санда!!!

— Пасть закрой… — просипела я, выползая из-под мулата.

— Слезьте с меня, вы оба! — взорвался да Луна.

— Я тебе жизнь спасла, скотина неблагодарная, — дружески буркнула я Мару.

Мы со стоном поднялись. Мар, отступив на полшага, держал маленький дамский «рудди» в протянутой руке, словно боялся вступить в круг света от лампы. Незнакомец полулежал в кресле, часто, отрывисто дыша и комкая рубашку из тонкого желтоватого анъярского хлопка. Почти не вглядываясь, я определила — печёнка, сосуды. Жить ему недолго. В правой руке незнакомца был крепко зажат десятизарядный «треккед».

Мне захотелось зажмуриться, чтоб не видеть этого легендарного жуткого ствола — номерного ошейника на каждой комитетской гончей, клейма на их физиономиях… Тень подери их всех. И за что нам такие проблемы?! Именно эту «десятку» он вскинул, когда я, завопив, бросила Мара на пол — бросила, едва успев осознать, что была права, и что мы крепко влипли. Но выстрелить Мар успел. Горранн однажды утверждал, что да Луна легко попадал в жестянку из-под пива с тридцати шагов, а «рудди» вовсе не так безобиден — четыре среднекалиберных патрона.

— Мать твою, Мар.

Незнакомец приподнял оружие.

— Я-то уже решил, что мы получаем зарплату из одного ящика, — по-прежнему иронично сказал он, — По крайней мере, с вами, — на его бескровном лице проступил крупный пот, дыхание стало совсем поверхностным, и тяжёлый ствол медленно опускался к полу. Впрочем, это уже не имело значения…

— Может быть и так, — сумрачно отозвалась я. Глаза раненого на миг расширились — и он уронил пистолет. Обморок.

— Добей его.

Я повернулась к Мару. Да Луна протягивал мне «рудди», выглядел он при этом воинственно и испуганно, как человек, впервые нарушивший закон.

— Добей его, и я буду знать, что ты не служишь КСН, — решительно повторил Мар.

— Если б ты хоть что-то знал о Комитете, ты бы знал, что это ничего не докажет, — сухо процедила я. В какой-то степени я была благодарна Мару за припрятанный пистолет, но ещё я была очень зла. Он совершил очень и очень опрометчивый поступок.

Да Луна осознал мои слова и переступил с ноги на ногу. Его дыхание стало отрывистым, и он дрожал.

— Тогда мы все втроём повязаны. Мы все убили офицера Комитета.

— Мар. В том-то всё и дело. Едва ли он в этом доме сам. Стрельбу и глухой бы услышал — на твоём «рудди» нет глушителя, а на десятизарядном «треккеде» — есть всегда. А по следам этого типа придут другие — и ты знаешь, чем это закончится? Мать твою, Мар, я могла бы водить его за нос и договориться! Я ведь что-то знаю про "контору"!!! А теперь тут будет весь второй отдел. Нападение на сотрудника — преступление четвёртой степени. В ходе следствия разрешено почти всё. Больше полномочий только у контрразведки в поиске Абсолютно Установленного Отродья!!!

Мар стал бледнее, его и без того тощая физиономия заострилась, глаза вылезли из орбит, а взмокшие русые волосы казались вставшими дыбом — но я Мара вполне понимала.

— Сваливаем отсюда, — решительно, как начальник, сказал Мар. Было видно, что он сильно взволнован и испуган, но всё-таки старается держать себя в руках. Мои слова побудили его к принятию на себя руководящей роли, — мы попросим убежища у Десятки. Не так уж они страшны. Моя Семья имела с ними дело — и все живы. У нас нет другого выхода.

Это была правда, и я помрачнела. Хотя я бы связалась с Комитетом с куда большим желанием. В конце концов, если они не знают о моём происхождении, мне просто намылят шею и снова возьмут под крыло, а ещё я могла бы слить им кое-какие сведения о да Райхха, мне же не жалко… Может быть, моё отношение к КСН было слегка идеализировано по вине человека, с которым я когда-то делила одно одеяло, но одно было бесспорно: КСН — хоть какая-то надежда на соблюдение этики. Десятка же для меня — верная смерть. Однако после выходки Мара я была почти обречена… Что ж, бизнес есть бизнес. Будем торговаться. Если подумать, мне и Десятке найдётся, что продать. Если они не застрелят меня с порога, как предположительного бриза и соучастницу убийства Фергажа да Райхха, Руниды да Райхха и ещё трёх десятков человек. В таком случае, хорошо, что Карун мёртв. Я могла бы стать чудовищной приманкой для его ловли. Теперь же я решала только за себя. И должна сдаться на милость той стороны, которая покажется мне меньшим злом.

Как же я ненавидела такие ситуации.

— Хорошо, — сказала я, — Мар, ты лучший технарь, чем я. Осмотри комнату и наш полутруп и убедись, что тут не было записывающей аппаратуры. Она должна быть. Я же пока найду эту шоколадную крысу и гляну, кто ещё есть в доме.

В глазах Мара отразились какие-то сомнения, но он помедлил пару мгновений и кивнул. Напавший на меня отстранённый цинизм он тоже никак не прокомментировал.

Я быстро вышла, опередив напоминание о том, что офицер всё ещё жив и что не мешало бы это дело поправить. Мар был прав, комитетчика нельзя было оставлять в живых. Хотя бы даже потому, что он слышал моё имя. Но мне не хотелось убивать его своми руками — отчасти из чистоплюйских соображений, отчасти из стратегических. Мне всё ещё претило такое действие, как убийство. И не хотелось бы мне иметь в биографии такое пятно, как труп с «треккедом», перед разговором с Десяткой…

Да. Я стала очень циничной.

Я спустилась по тёмной лестнице. В доме царила неожиданная тишина. Но я никак не верила, чтобы хупара был глухой.

— Эй, ты!

— Не двигайтесь… — зло и напуганно пришипел голос над моим ухом.

Признаться, за год в поселке я отвыкла от обращения на «вы». И уж тем более в ситуации, когда речь шла о убийстве. Но это был вполне себе традицонно настроенный хупара. Даже будучи уверен, что я враг, он не переходил границ Порядка.

— Ну, ну… — презрительно отозвалась я, не делая попыток к бегству или агрессии.

Мой опоннент смешался.

— Где остальные? Потребуется их помощь, — по-деловому спросила я.

Хупара смешался ещё больше.

— Я слышал выстрел.

— Само собой. Кое-кто из моих спутников хотел бы уйти от правосудия, — хохотнула я, — Где остальные? — холодно повторила я, оборачиваясь к нему лицом.

— Я… простите… не знаю… ваших полномочий.

— Когда узнаешь, пожалеешь, что спросил.

Наступила короткая тишина.

— Я всё-таки, наверное, должен… — неуверенно сказал хупара.

— Третий, — сухо уточнила я.

Хупара вздрогнул.

— А почему..?

— Может, тебе ещё коды к тревоге высшего доступа сказать? Или имя начальника отдела? — сказала я, поразмыслив.

Мой собеседник втянул голову в плечи. На его юной худой мордочке отразился страх, на лбу проступили капли пота. Он перешёл границы позволенного.

— Не наказывайте меня, госпожа. Я дурак… В доме больше никого нет. Господин да Жиарро был сам, — решился шоколадный, — Его подчинённые приходили утром. Когда придут снова, я не знаю.

— Твои обязанности?

— Я бывший семейный господина да Рионно. Теперь пытаюсь заслужить жизнь. И я её заслужу. У меня теперь новая Семья.

Не пожалей о ней, мальчик…

Я властно кивнула в сторону гостинной. Хупара покорно побрёл впереди меня. Я смотрела в его затылок и думала, сможем ли мы извлечь пользу из этого паренька. Переманить на свою сторону, например. Мы поднялись по лестнице, хупара неуверенно оглянулся на меня.

— Заходи.

В лицо нам грянул выстрел. Сухой хлопок глушителя на «треккеде»…

Я осела на пол, тяжело дыша и не сводя глаз с трупа у своих ног.

— Ты думаешь, это было смешно?! — взорвалась я.

— Его нельзя было оставлять в живых..! Не говори, что это тоже мог быть человек, с которым мы могли бы говорить! — голос Мара сорвался на визг.

Он был почти невменяем. Одно дело — убить в аффекте, совсем другое — сознательно. Но Мар казался мне совершенно потерявшим голову. Разве что он на самом деле легче идёт на такие поступки, когда речь идёт о хупара.

— Но я… Тень на тебя! Ты мог попасть в меня! Эта хрень пробивает тело насквозь!

Я тоже едва могла говорить.

— Ты что-то узнала? — наиграно весело спросил да Луна, играя стволом. Я покачала головой. Он начинал меня пугать. Некоторые люди в такой ситуации могут без шуток поехать крышей. А ненормальный человек с «треккедом» — сомнительный попутчик…

— Не понимаю тебя. Не узнаю. Ты ведёшь себя так, словно тебе в спину сам Тень дышит!

— Скажешь, что это не так?! — взвился Мар, — Я взял на себя всю грязь, но что нам остаётся?!

— Сматываемся отсюда, — пролепетал Тайк, тревожно глядя на нас. Да уж. Я думала о своём, Мар строил из себя крутого (или с рельсов поехал), а вот Тайк был напуган по-настоящему. Глянув на него, мы с Маром как-то сразу позабыли свои разногласия. Имею ввиду — даже Мару полегчало. Глаза Тайка метались по углам, он часто дышал и вздрагивал от шорохов. Мы оба поневоле вернулись к реальности…

— Ты прав. Надо уматывать. Только я… поищу одежду себе на смену и денег, — сказал Мар, поворачиваясь к двери.

— Стой!

Да Луну как током ударили, и он вопросительно взглянул на меня.

— Руки. Отпечатки! Следи за этим, мать твою! Не то наведёшь на нас чего похуже.

Снова побледнев, Мар обернул кисть рукавом (благо, рубашка Тайка была ему велика) и вышел. За моей спиной тихо застонал раненый. Я выругалась и приложила руку к его груди…

По крайней мере, это облегчило его страдания.

Второй человек, которого я убила. Спаси меня, Создатель, если сможешь…

Я спустилась в тёмную прихожую и, обернув руки платками, обыскала ящики. Наши с Тайком пистолеты нашлись в обувном комоде. На всякий случай я протёрла все ручки, за которые мы могли браться. Я сунула оба пистолета за пояс, потом явился Мар, в чистой одежде, с грязными штанами под мышкой и «треккедом» в руке, и сунул мне в руку микроплёнку.

— На нём была аппаратура. Ты права. А он что, сам умер..? — тревожно уточнил Мар.

Я сухо кивнула. Тайк метался по углам, топтался на месте и никак не находил, где стать и что делать. У парня была тихая истерика. Мы позвали его, и втроём спустились в гараж.

Кто-то из парней (скорее всего, Мар) щёлкнул выключателем. В свете яркой дневной лампы посреди обширного помещения стояло два легковых мобиля. У раскрытой дверцы располагался незнакомый полный мужчина в коричневом ларго и ярко-желтой рубашке (в здешних местах явно любили чудовищные сочетания цветов)…

Я вздрогнула, Тайк замер, как мышь, а Мар вскинул свой «рудди», но незнакомец лишь поднял руку с небольшим прибором и нажал на кнопку. "Тогда мы все втроём повязаны. Мы все убили офицера Комитета…"

Диктофон.

— Опусти ствол, — сказала я Мару, — Он хочет поговорить.

Незнакомец улыбнулся.

— Рад, что вы столь проницательны.

— Кто вы такой? — мрачно прорычал да Луна.

Незнакомец плотоядно ухмыльнулся. Хотя и пытался придать, видимо, своей улыбке вид доброжелательный и лучистый. Меня уже порядком утомили эти неведомые вершители судеб…

— Кто-то, знающий, где слушать.

— Вы сообщник покойного господина да Рионно? — подсекла его я.

Физиономия незнакомца стала злобной, а потом весёлой.

— Вы не та, за кого себя выдаёте… Так что поберегите свои познания для другого раза. Меня они не впечатляют.

Я пожала плечами.

— А за кого, по-вашему, я себя выдаю? — любезно осведомилась я.

— За комитетскую ищейку, — оскалился незнакомец, — Но вы такая же тер-карелка, как и эти два недоразумения…

— Вы можете думать, что вам будет угодно, — подчёркнуто любезно проговорила я, — А теперь мы уже можем приступить к деловым переговорам?

Незнакомец оглядел меня с такими опаской и жадным интересом, с какими биолог мог изучать ядовитых змей…

— Давайте для разнообразия побеседуем по-мужски, — неожиданно вызвался Мар, — Наедине.

Физиономия незнакомца стала ещё хитрее, и он экономно кивнул головой за плечо.

— Мар… — испуганно пробормотала я, — тебе не стоит..!

— А кто я буду, если не внесу своего вклада в это дело? — сухо и зло отрезал Мар. Похоже, он уже пришёл в себя. Хотя меня и тревожили такие резкие и нелогичные перепады его поведения. Мар казался машиной с поломанным выключателем, и я никак не могла уяснить закономерность его истерик и холодного спокойствия.

Мы с Тайком молча проследили за парочкой переговорщиков, скрывающихся за дверью кладовой. Напряжение вдруг снова сжало моё горло, у меня аж в животе заныло.

Секунды, минуты текли одна за другой, мы с Тайком не произносили ни звука, тихо поскрипывала на потолке лампа дневного света, да ещё где-то в углу звенел комар. Я ежесекундно ждала выстрела из кладовой, напряжение стояло во мне, как болотная жижа в ботинке — неподвижное, чёрное и вязкое… оно не поддавалось уговорам и голосу здравого смысла, и только крепчало и густело с каждым мгновением.

Рывком распахнув дверь, Мар вышел из кладовки и бодро указал на один из мобилей. Тип в канареечной рубашке появился за ним.

— Едем. Немедленно. Всё улажено, — по-деловому сообщил Мар. Пару секунд спустя незнакомец улыбнулся.

Через полчаса мы выехали из гаража на дорогом, как Белая Земля, мобиле семисот десятой модели. За нашими спинами остался дом, фаршированный темнотой и двуми трупами…

— Это скоты напали на нас позапрошлой ночью. И всех в расход. Я сбежал. Господин будет разъярён. Теперь-то заварилось что-то серьёзное.

Мы ехали на север уже пять часов.

— Война с Комитетом? — невинно уточнил Мар.

Наш новый спутник (он представился как Шаонк Йорни, что выдало в нём «серого», то есть безродного, аллонга) зло оскалился.

— Помалкивай, щенок. И не таких наглых, как ты, мочил.

Тайку всё это не нравилось. Я видела, что ему постоянно хочется обернуться и поглядеть на меня. Я чуть не по его спине читала немую мольбу — сделай же что-нибудь эдакое, ты же… это… ты же можешь что-то волшебное! Но я не шевелилась и молча слушала. Мне не хватало информации. Мар тоже оскалился и снова уставился на пустынную трассу.

После беседы с Маром Шаонк, угрожая отобранным оружием, усадил да Луну за руль, а Тайка на первое пассажирское. Меня, видимо, он не счёл такой опасной и загнал в уголок заднего сидения. Сам он сидел в противоположном углу, угрюмо сверля глазами всю компанию.

Шаонку было за пятдесят, при ближайшем рассмотрении на его щегольском наряде обнаруживались пятна пота и грязи. Предложение мирных переговоров он принял, как мне показалось, с облегчением. Но о том, что происходо в кладовке, они оба (и Шаонк, и Мар) помалкивали. Не распространялся Шаонк и о своей роли в разорённом нелегальном бизнесе. Я была склонна считать, что он был чем-то вроде связного. Я заметила, что он не рисковал оставлять в доме отпечатки — то есть в принципе их там раньше не было, в доме да Рионно он был лишь гостем. Безопасным такой спутник отнюдь не был. К тому же, он был плохо воспитанный, агрессивный хам — я даже поймала себя на мысли, что предпочла бы обществу Шаонка хоть десять бесед с убитым да Жиарро. Да-да. С умным, элегантным и опасным, как лезвие ножа, комитетским выплодком, чей пистолет ныне торчал из-за пояса «серого».

— Куда мы едем? — наконец решилась подать голос я.

— В Рунию, — спокойно ответил Мар, — Там нас будет ждать мобиль и защита. Нам пообещали защиту.

Я спокойно дышала через нос. Думай, Санда да Кун. Что ты с этого выиграешь.

— Точнее сказать — я предположил, что вы, если повезёт, сможете её получить, — хитро уточнил Шаонк.

— Вы пообещали! — настоял Мар. Его голос стал тревожным.

— Малыш, я не решаю такие вопросы. Но я сказал, что найду того, кто решает. И тот, может быть, решит. Если сочтёт, что ты чего-то реально стоишь, парень, а не просто мелешь, чем попало.

Любопытно, что же Мар пообещал за наше спасение? Часть личных активов?

Тайк возмущенно рванулся, но его немедленно осадили касанием дула к затылку.

— Берите пример с дамы, ребята. Она вон сидит тихо и не трепыхается. И ведёт себя очень благоразумно. На то она, впрочем, и дама, — плотоядно ухмыльнулся Шаонк.

Я сжала колени. От того, как он пялился на меня, у меня возникло гадкое ощущение тухлого сала в горле.

— Очень благоразумная дама, — повторил Шаонк, — Спокойная и разумная. Хоть и рыжая какая-то, но всё остальное ничего. Симпатичная, — он отпустил ещё пару замечаний относительно моей внешности — с его точки зрения лестных, — Она же всё сделает для того, чтобы я нашёл общий язык с господином, к которому мы едем? Я же должен быть добрым, а? Да и господину понадобится поднять… гм… настроение.

— Тебе что, только дырки в заборе дают, что ты на меня кидаешься? — откровенно сцедила я сквозь зубы, — Или тебе кое-что отрежут за твои подвиги в Ругорре?

— Санда! — закричал Мар, — Будь повежливее, он же не в твой затылок целится! Он же не станет делать ничего такого!

— А это не твоё дело, малыш, — сообщил Шаонк, — Она тебе дорогА? Дорога? То-то же. Она тебе очень дорога, дороже жизни, сам сказал. Так она не пострадает, так и знай. Ничего страшного для взрослой девочки. Жизнь в вашей ситуации гораздо бОльшего стоит. Комитет у вас на хвосте, да ещё и этот труп забавный… Так что это не такая уж большая плата. Тормози-ка!

Муть перед глазами. Дыши спокойно, Санда.

— Уедешь — пожалеешь. Нападёшь на меня — защиты не жди. Наши тебя не примут. Тебе больше никуда дороги нет, парень, только со мной. И держи в узде этого шоколадного ублюдка.

— Санда…

— Тормози!

Мар затормозил. Схватив меня за локоть, Шаонк рывком выволок меня из мобиля.

— Осторожно с ней! — закричал Мар, а Тайк глухо зарычал. Мар схватил его за плечо.

— Вперёд, дорогая, — толкнул меня Шаонк. В ночь, далеко от мобиля.

У меня было сухо во рту — суше, чем в Ядре Бмхати, ядовитее, чем в дыму дорхийских цехов… Засеянное поле, трава по пояс, ночь, ядовитое дыхание жирного Шаонка — и он касается моего плеча, и рука его скользит вниз…

Я повернулась и выстрелила в упор. Дамы не носят длинноствольных «бирно» под рубашками. Я не дама. Я бриз и женщина того человека. И никто, кроме него, не посмеет прикоснуться ко мне. Никогда. Меня обуяла холодная ярость.

Я нагнулась, выпотрошила карманы «серого», отобрала оружие, проклятый диктофон, деньги и коротким ударом приклада изуродовала ошеломлённое мёртвое лицо.

Мар в ужасе топтался на обочине, увидев меня с «треккедом» в правой руке и с «бирно» в левой, он задрожал. На его лицо отобразилось слишком много чувств, и он без сил заорал и бросился мне навстречу, споткнулся в траве, упал, с трудом поднялся, нелепо отряхивая колени…

— Едем, — сухо сказала я, указав дулом на мобиль.

И мы поехали. Но я ещё долго ощущала грязное касание на своей замызганной рубашке. Я сидела на заднем, сжимая в руках здоровенный десятизарядник, тяжёлый, с длинным гранёным стволом и приваренным номером на прикладе, и мне казалось, что я держу Каруна за руку, и что это он снова пришёл ко мне на помощь, но он уже никогда не придёт… никогда… я сидела, а потом заплакала.

Мар остановил мобиль, открыл дверцу и бесцеремонно обнял меня. Я плакала в его плечо, и мы оба молчали.

*****

Карун. Интерлюдия. Сейчас.

Им не слишком-то понравилось, что он приспособился даже тут. Притёрся к команде. Завёл странное подобие дружбы с непосредственной начальницей. Впрочем, ему ли было не уметь работать с людьми?

Ухо с Лайзой приходилось держать востро. Конечно, они знали. Она наверняка ещё и рапорты писала. Но пару раз её вмешательство буквально спасло ему жизнь — например, когда зимой его начало рвать кровью, а нарушить жесточайший график контроля было всё равно невозможно. Про госпиталь даже не думать. Потом сказали — кровотечение, вроде как язва. На какое-то долгое время ему казалось, что он сдохнет. Но бдительная Лайза повела себя неожиданно по-человечески. Сняла с него всю работу, а затем выяснила у медслужбы, что делать. И лупила его по щекам, когда он вырубился прямо у неё в кабинете: "Если ты не прав, так сдавайся и сдыхай на радость «крысам»! А иначе — не смей!" Он оклемался и вернулся к работе. Больше они оба об этом не вспоминали. Но он не забыл.

От отдела внутренних расследований требовалось держать его в таком состоянии, чтобы он никак не мог вести себя адекватно. Он допускал, что его могут опять куда-то перевести, но до этого так и не дошло. Зато давление контролёра приобрело куда более жёсткие формы. Пропала даже картонная вежливость. Пошли вызовы ночью, с выезда, вечерами после тяжелейших смен. Иногда он добирался до приёмного бюро «крыс» почти в полуобмороке. Пил лекарства горстями. Его сознательно доводили до цейтнота. Натравливали коллег по отделу. Не раз и не два подставляли. Грамотно, жестоко и без явных следов. Как правило, выкрутиться не удавалось. Контролер вёл себя, как «наждачка», хамский следователь, и давил очень умело. Но надо было держаться и играть по их правилам. Только и всего.

Почти всё можно проигнорировать. Но раз за разом это точит даже самых упрямых. Он это понимал. А ещё постоянная боль — на заднем плане, но не стихающая почти ни на миг. От таблеток давно болел желудок, но жаловаться на это не полагалось. Его ломают — ну а что же он хотел. Просто прожить ещё день. И ещё. И ещё. Ждать. Контролировать лицо, походку и речь без минуты отдыха и перерыва, во сне и наяву. Держать в целости внешнюю «оболочку», потому что под ней, после месяцев травли и унижений не осталось почти ничего — только дрожащий от отчаяния одинокий человек. Но этого нельзя показать. В Комитете, в его положении — это означало смерть. У него была цель — он должен её достичь. Выжить и дождаться. Потому что КСН не упускает объекты из виду. А где-то по Миру бегает очень лакомый для Комитета объект. И однажды вернётся.

За этим деланым холодным спокойствием он мог скрыть почти всё. Но характеристика в его личном деле была очень точной. "Карун, вы же на самом деле очень темпераментный человек. Цените личные контакты… И эта ваша репутация… — сальная ухмылка через стол, — А у вас за этот год не было ни одной женщины — вы даже ради атестанток из-за стола не встаёте. Что случилось? Ладно, я понимаю, спина, — новая ухмылка, — Но ваша свежеиспечённая замкнутость вызывает больше подозрений, чем если бы вы буянили". "Я не буду буянить только ради того, чтобы отвести от себя дурацкие подозрения, — вспыхнул он, — И буду делать свою работу где бы то ни было — а вести себя так, как вы мне советуете, по меньшей мере непрофессионально", — проворчал он, сбавляя обороты. Если на контролёра и произвела впечатление его сентенция в духе начальной школы Комитета, то он хорошо скрыл смущение.

"А не чувствуете ли вы обиды? Вернуться бы в третий, а? Ведь вы даже часы эти ваши фирменные, этот ваш забавный символ отдела, не сняли… — он сверился с его личным делом, будто впервые его видел, — «лункер» ограниченной классической серии, порядковый номер 89740. Контрразведка, а? — панибратски подмигнул контролёр, — Вы часто об этом думаете, правда?" Он не сдержался. "А что вы хотите от меня услышать? — процедил он сквозь зубы, — Да, спасибо? Я не могу доказать, что никого не предавал, но я подчиняюсь приказам, и буду им подчиняться." Следователь осклабился. По его физиономии проплыло такое счастье, что он даже не сумел это скрыть.

Пусть думают, что он на крючке. Пусть они расслабятся хоть на миг. Он выиграет эту партию… Так нужно.

Да Федхи была уставшей с утра. Злой. Бригада молча внимала установкам.

— И ещё одна важная новость. Четыре дня назад в Бмхати была произведена зачистка нелегального поселения, так называемого Тер-Карела. Исполнители — местные подразделения отдела. Контроль — идеологи. Арестовано двадцать человек. По некоторым данным — ещё не менее десяти сбежало. Итак, установка первая — настороженность. В городах вводится контроль второй степени. Вопросы?

Тишина в ответ. Всё ясно, чего уж там. Ещё немножко работы всем на голову из-за невнимательности Южного линейного второго отдела. Ловить их упущения. Если те не спекутся на жаре.

— Все свободны. Офицеры, останьтесь.

Лёгкий шерох в рядах бригады, сквозь названных в коридор просочилась молодёжь и спецгруппы. Оставшиеся пятеро человек замерли на стульях в кабинете да Федхи.

Некоторое время Лайза молчала. Аудитория хранила гробовую тишину — никто не шевелился, не шаркал ногами под стулом и уж тем более не задавал вопросов.

— Вчера ночью в городе Ригорра (на востоке Бмхати, окраина так называемого Красного Лога) был убит наш сотрудник.

В кабинете еле уловимое общее движение — ничьё, невесомое и тут же затихшее.

— Офицер четвёртого ранга Лонго да Жиарро. Погибший выполнял задание в рамках операции Южного второго линейного по прекращению нелегальной шахтной добычи из Большого Щита. Выявил и устранил три канала, был оставлен для перехвата курьеров. Найден мёртвым вместе с семейным хупара одного из преступников; хупара незадолго до этого был завербован. Офицер убит из среднекалиберного пистолета самозащиты, хупара — из табельного. Всё оружие пропало. Записи последнего разговора в доме не найдены. Поиски следов в пустыне затруднены погодой. Начались песчаные бури. Наша установка — готовность высшего уровня. Имена, номер оружия погибшего, результаты экспертиз получите на выходе.

В молчании они покинули кабинет бригана. Вопросы были у всех. Но все сочли правильным их не задавать. Лайза дала ровно столько информации, сколько было возможно — и все это понимали. Сунув тощую папку со вводной под мышку, он похромал к себе.

Тер-Карел. Какая-то Богами потерянная Ругорра. Два трупа. Большой Щит. Странная последовательность. Чем-то, возможно, связанная. Но Большой Щит — вотчина кое-кого известного, так что Тер-Карел тут, по-видимому, не при чём. Но что-то осталось недосказанным, задержалось на уровнях старшего бригаданалитика, шефа, Регионального Координатора — эта информация, как он знал по опыту, могла кардинально изменить восприятие ситуации. То, что доносят до низов — минимум, необходимый для взятия следа, но не целостная картина. Он это понимал — а потому не спешил с выводами. И Лайза это тоже понимала.

Что ж, ещё немного работы на голову… Ещё и ловить дурака (или дуру), который оставил при себе номерной табельный пистолет Комитета. Но дурака очень умного (или скорее, хорошо информированного) — он уже опережал ищеек на полшага.

Он зашёл в библиотеку с снял с полки том "Полного описания Бмхати". Любопытно узнать, не могло ли быть связи между тер-карельцами и нелегалами на Большом Щите. Конечно, между строк официальной книжонки.

*****

ГЛАВА ПЯТАЯ

— На самом деле… я не ожидал, что ты на это способна…

— Наверное, я уже слишком цинична и зла, чтобы порхать по веткам.

Сутки спустя мы бросили мобиль дельца из Ругорры на бесплатной коммунальной стоянке возле Зунры. Я надеялась, что там он простоит немало дней, пока кто-то заметит, что хозяин никак не появляется. На том, чтобы не ехать в Рунию, настояла я. Мар, раздавленный своим полупредательством и полный сомнений, удасться ли нам договориться с начальниками покойного Шаонка, не возражал. И теперь мы сидели на автобусной остановке ещё на десяток пуней севернее… Денег (отобранных у "серого") было немного, и ими следовало распорядиться с умом. Где-то поблизости рыскал Комитет, а у нас не было даже документов. Их везде проверяют. И проверяют весь транспорт. Тень.

— А ты порхала?

— Недолго… — тихо сказала я, — И недолго, наверное, осталось.

— Перестань, — вздрогнул Мар.

Я вымученно улыбнулась. Я была уже слишком измотана, чтобы спорить. Даже реши я сейчас выкинуть какую-то из бризовских штучек, мне пришлось бы потрудиться. Мало сил. Наверное, Мар был прав, не стоило хоронить себя заранее, но я постоянно думала, как нам выкрутиться, и не находила ответа. Меня держало на плаву разве что упрямство и — ещё немного — слепой веры. Той самой, что охватила меня утром перед нападением на Тер-Карел — уверености, что если очень сильно захотеть, возможно всё… Но я была, быть может, слишком близка к тому, чтобы разувериться в своих силах…

— Санда, — тихонько попросил Тайк, — А расскажи про там.

— Почему ты просишь об этом?

— Мне кажется… — смутился он, — это должно быть что-то такое чистое и красивое, что я начну верить в то, что всё у нас тоже будет хорошо.

— А ты уже не думаешь, что я нечистая? — ехидно (хоть и дружелюбно) уточнила я.

Тайк смущенно пожал плечами, сейчас, как никогда, он напоминал мне чистокровного хупара.

— Ты сильная. И ты видишь людей насквозь. Бабушка рассказывала мне, что такие, как ты, когда-то жили в Мире… и Мир был… благословен. Но я не верил. Дурак. Я телевизору верил. А потом меня выкинули… отовсюду…

Я рывком обернулась.

— У хупара есть легенды про бризов?! — потрясённо переспросила я.

Мар тоже внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

— Да, — сказал Тайк после паузы, — есть, только их почти никто не рассказывает. Никто из семейных, а только в гетто, и только «глубокие». Их забывают понемножку.

"Глубокими" хупара звали тех коммунальных, которые — по старости лет или по болезни — уже никогда не покидали пределов хупарских районов; они десятилетиями, до самой смерти, сидели на порогах своих жилищ, окруженные почётом молодёжи и бесчисленных родственников. Бабушка Тайка вполне могла быть одной из сестёр-матерей его матери или отца, но так уж заведено в хупарских семьях. В конце концов, все они оказываются братьями и сёстрами. В каком-то смысле.

— Я хочу поехать в Город, Тайк. К любой из твоих бабушек.

— Это безумие, — устало сказал Мар, — Нам нужно найти цель и идти туда. Я же предлагал…

— Я знаю. Но с Десяткой нам теперь тоже не связаться. Любое направление одинаково безумно. А тут лучше не задерживаться. К тому же, вряд ли они решат, что кто-то вроде нас сунется в Город.

Мар обхватил руками голову.

— Впрочем, почему бы и нет? — сказал он наконец, — В Городе Мудрости мы легко затеряемся. Легче, чем в любом из этих вонючих привинциальных селений, которых и на карте-то не найти… Тут все наперечёт, знают друг друга, а Город… он Город и есть…

Мы неловко ударили по рукам. Чудесная компания, да? Блудный аллонга, мулат и я. У Мара шелушился обгоревший нос, и все мы до Тени скверно пахли.

…И если бы я только знала, в какой опасности я нахожусь..!

Но не знала. Я посидела в задумчивости ещё с минуту и сказала:

— Парни. Надо придумать что-то получше, чем езда в общественном транспорте. Сейчас КСН потрошит документы на каждом шагу. А если они знали автопарк покойного господина из Ругорры, то "семисот десятый" мобиль сейчас всюду ищут.

— Что же ещё? Голосовать? — воздел руки Мар.

— Сесть в закрытый частный фургон без спросу, — хмуро отозвался Тайк, — туда тоже будут заглядывать, но шансов, что нас не засекут, всё-таки больше.

Мар удивлённо глянул на мулата.

— Я именно так уехал на юг когда-то, — признался Тайк под мрачным взглядом да Луны. Пожав плечами, я кивнула.

— Стрёмно, но нам уже точно не выбирать.

Я подумала над словами Шаонка. "Она тебе дорогА? Дорога? То-то же. Она тебе очень дорога, дороже жизни, сам сказал…" Тень. Боги. Всё-таки хорошо, когда у тебя есть такие друзья. Какие бы склоки не возникали порой.

На языке криминалистики моё решение вернуться в Город Мудрости имело вполне конкретное название — виктимное поведение. То есть когда жертва сама нарывается. Хранит деньги на виду. Хамит невменяемому человеку. Шляется по опасным местам в непотребном виде с мешком бриллиантов на шее. Или, находясь в розыске и имея в запасе рыжего дедушку, возвращается в средоточие правопорядка, в место дислокации четырёх мощнейших бюро КСН и самой зубатой на свете милиции.

Я сама нарывалась. Но у меня, похоже, не было иного выхода.

Фургон пересёк городскую черту — я ощутила это по частым остановкам на пеших переходах, по шуму, доносившемуся сквозь брезент.

…Мы ехали уже трое суток. И это было хреново. Приняв «судьбоносное» решение двигаться в сторону Города, мы ещё день потеряли, слоняясь по округе и ежечасно рискуя нарваться на кого-то из тех, кто интересовался делами Тер-Карела, Ругорры, покойного господина да Жиарро или покойного (но не слишком господина) Шаонка. Мулат и парочка слишком загорелых аллонга в несвежей одежде могли привлечь внимание, и нам приходилось соблюдать все мыслимые предосторожности. Ещё полночи мы провели, выбирая фургон себе по вкусу — среди тех, кто проезжал через «наш» унылый муниципальный перекрёсток. Наконец мы остановили выбор на огромном пятнадцатишаговом грузовике с серебристым брезентом, судя по всему, он ехал аж с Побережья. Удалось выяснить и цель пути — Мар подошёл к водителю, унылому мелкому хупара, возле станционного магазинчика и завёл светскую беседу. Изобразил по своим понятиям, местного жителя. Водитель повёлся. Нам оказалось по пути. Пока водитель пил чай и грыз колбасу в забегаловке для шоколадных, мы под покровом темноты пробрались в кузов и затаились среди огромных фанерных ящиков, пахнувших обувным кремом, кожей и ещё чем-то, мне неведомым.

С собой мы захватили воду в бутылках, кое-какую еду. Её мы купили на той же автобусной остановке в киоске. Фургон ехал, ящики тихо шевелились на поворотах, словно фанерные квадратные медведи в спячке, скрипел каркас фургона, мы сидели в темноте и хрустели печеньем… Через два дня меня уже тошнило от вкуса крекеров, запитых газировкой, ещё через день — мутило от запаха обувного крема и машинного масла. Поначалу почти незаметный и даже приятный, он скоро пропитал, как мне казалось, всё вокруг, включая меня саму. Я дышала обувным кремом, пила его, ела, сидела на нём…

Мар начал беситься, и парни даже повздорили по поводу того, кто именно выбрал фургон именно с таким грузом. Мар мог получить по лицу, и мне пришлось напоминать им, что груз-то нас не интересовал, а вот размеры фургона и его строение имели куда более важное значение. И что мы нарочно искали большой, очень большой грузовик — потому что мелкооптовые поставщики куда более трепетно относятся к своему товару, а нам было выгодно, чтобы в кузов никто не заглядывал на протяжении всего пути.

Я сидела на полу, вслепую разбирая и собирая оружие — пока ребята не взмолились о пощаде. Мар глядел в щёлку на дорогу — иногда он задавал два-три вопроса и снова замолкал. Меня не оставляло ощущение, что он то ли не согласен с решением ехать в Город, то ли мучается какими-то внутренними проблемами. Но на третий день пути от усталости все наши тревоги притупились. Единственное, что нас волновало, так это график остановок нашего невольного перевозчика — нам тоже требовалось иногда выходить в кусты. Трое суток среди крема для обуви — это, как мне казалось, было одно из самых тяжких испытаний в моей жизни! И вот дорога подошла к концу.

Пробравшись в выходу, мы напряженно ждали. Грузовик миновал Мируйю, Санирро, а потом за хвостом фургона потянулись безжизненные промышленные районы. Дольше испытывать судьбу было опасно — водитель явно подъезжал к складу…

— Сейчас, — сказал Мар.

Мы выпрыгнули из вяло тащившегося грузовика на правом повороте и споро шмыгнули в сторону. Отсюда до Хупанорро уж было рукой подать. Я ещё ни разу в жизни не переступала невидимых границ хупарского гетто…

*****

Карун. Интерлюдия. Сейчас.

— У нас есть более крупные фото тел из Ругорры? И какие-нибудь отпечатки?

Секунду да Федхи непонимающе глядела на него. Вспомнила.

— А. Ты об этом. У тебя есть мысли?

— Да. Скорее всего, я повторю отчёт судмедэкспертизы, но идеи есть.

Лайза подобралась. Похоже, пока расследование идёт вхолостую, сверху напрягли всех, и любые идеи ждут с нетерпением. Уже несколько дней Комитет жил на взводе. Окрестности Бмхати чесали вдоль, поперёк и снизу доверху, и даже в Городе ввели усиленное патрулирование. Негласно центральный, линейный отдел Города Мудрости должен был генерировать идеи, а он их явно пока не генерировал.

— Излагай.

Он подвинул ногой «разносный» стульчик, сел и разложил перед начальницей веер снимков.

— Смотри. Мне кажется, что оба выстрела произведены одним и тем же человеком. Стрелять он умеет, но никогда не держал в руках «треккед». Хупара убит крайне неаккуратно, тут видно, как руку стрелка повело вверх. Думаю, по характеру выстрела, это мужчина ростом не менее трёх шагов, небольшой физической силы или находившийся в состоянии сильного возбуждения. За время между выстрелами он переместился. Но вот тут ещё интереснее — он с кем-то дрался.

Лайза чуть не носом припала к фотографии.

— Думаешь?

— Его толкнули на пол. Смотри — стул перевёрнут, валяются вещи. Это означает, что в комнате было не менее трёх человек. Наш сотрудник, стрелок и тот, кто его толкнул. Этот третий — мог быть покойный хупара, а мог и не быть. Их впустили. То есть они имели какое-то отношение к расследованию, которое наш агент вёл в этом городишке. Возникла какая-то опасная ситуация — думаю, гости что-то заподозрили. Кто-то из них набрался наглости выстрелить в нашего. К тому же, это произошло через три дня после сноса Тер-Карела.

— А это тут при чём?

— А всё всегда причём. События не бывают изолированными. Ничто нельзя упускать из виду. Откуда ты знаешь, на какую Тень Южный линейный снёс эту дурацкую общину именно сейчас, под занавес опарации на Большом Щите? И что именно при этом имел ввиду Сантори?

Да Федхи издала какой-то хриплый нервный звук. Нахмурилась. Ей явно не улыбалось думать в том направлении, куда он ей указывал. Думать об источнике приказов и делать взаимовыводы — рискованное занятие для рядовых сотрудников. А Лайза всего лишь бригадный аналитик с «шестёркой» в третьей графе — так что она давно и виртуозно умела чуять пределы допустимого… Это — лежало далеко за таковыми пределами, хотя мысль и напрашивалась…

— Там есть и кое-что свежее, — отмахнулась она, — Но я не должна спускать это ниже четвёртого ранга.

— Тогда не стоит.

Лайза колебалась. Испытующе оглядев его, она решительно достала из стола папку. На самом деле неважно, что нынче стоит в его карточке. Пустая формальность — а полевые работники формальности не слишком-то блюдут. Фактически она отлично сознавала, что сидящий перед ней человек обладает допуском, знаниями и подготовкой на уровне никак не меньше высшего офицерского состава.

— Погляди на это.

Он поглядел. Два десятка фотографий.

— Труп. В траве. Гильза от старой «середняшки» типа «бирно» или «банийя». Убит в упор, — скучно прокомментировал он, — Стоп, а это что?

— Отпечаток личного номера с зарядника. На щеке. След от удара прикладом, по-видимому. Видны лишь две цифры, но они совпадают с номером оружия покойного да Жиарро, — победоносно прошипела да Федхи.

— Кто этот тип?! Где нашли?

— Кто — я не знаю, — покачала головой Лайза, — А найден вчера днём семейными хупара… ээ… фамилия Семьи там где-то написана… В Гонийе, это на сто пуней северней Ругорры.

Он продолжал разглядывать снимки.

— Рука другая.

— Что?

— В него стрелял не тот же человек, который стрелял в доме в Ругорре.

— Ты уверен?

— Печень отдам. И даже свой дырявый желудок впридачу.

Да Федхи косо улыбнулась.

— Эдак от тебя совсем ничего не останется, да Лигарра. Продолжай.

— Мне кажется, в него стрелял подросток или женщина. Тоже с хорошо поставленной рукой, но «середняшка» была для стрелка тяжеловата. Там есть что-то ещё?

— Следы на земле, — жизнерадостно улыбнулась Лайза, — Ноги трупа и ноги женщины! Тень. Ты прав! На обочине следы протекторов фирмы «Жиннгро». По некоторым данным — это мог быть мобиль из автопарка дельца из Ругорры. Эта пара сбежала из города, а затем они подрались между собой. Женщина оказалась сильнее.

— Конкретно этот труп не мог при жизни быть тем, кто стрелял в нашего человека и в того шоколадного.

— Не умножай сущности без меры.

— Этот тип — третий, — безапалляционно повторил он, — Он другого роста и комплекции. А ещё руки. Смотри.

— Что с ними?

— У этого типа набиты очень специфические мозоли. Тут плохо видно, но кто-то догадался сделать крупный план на кисть. Эта лапа удержала бы «треккед» как женскую задницу.

— Стрелок со стажем? — задумчиво потянула да Федхи, — Значит, был ещё один человек..?! Ты Тень, да Лигарра.

— Я мозги в четвёртом не оставил, — весело оскалился он.

Лайза крякнула, но промолчала. Когда им приходилось работать вместе, она нередко держала язык за зубами. На практике хватало пары минут, чтобы расставить начальницу и подчинённого по фактическим рангам и объёмам знаний. Она позволяла ему наглеть, а он ей — приписывать его успехи себе. Но он так в какой-то мере отдыхал. Рядом с Лайзой, когда их никто не видел, он мог хотя бы не прятать зубы и не думать о безотрывно глядящих на него камерах и микрофонах.

— У тебя во время учёбы хоть одна неудовлетворительная оценка была, скажи мне честно?

Он улыбнулся. Эту игру они вели уже без малого год. Она пыталась выпытать его прошлое, а он всячески уходил от ответов. По сложившейся негласной традиции она не применяла форму приказа, а он был безукоризненно вежлив. Наруш они эти правила, пропал бы всякий интерес.

— Разрешаю продавать это втридорога, только держи меня в курсе. Хотя, конечно, там сверху много таких умных.

Лайза кивнула, влюблённо разглядывая снимки.

— Там, в доме, был один отпечаток. В гараже на выключателе. Посторонний, не «родной».

— Чей? — замер он.

— Вот этого человека. Уже досье подняли. По-моему, подходит под твою характеристику. Среднего роста, субтильного телосложения, судя по лицу — неврастеник.

…Он только понадеялся, что Лайза слишком внимательно смотрит на фотографии и не заметила выражения его глаз. Он мог поклясться, что они на миг остеклянели. Мар да Луна.

Молодой раздолбай из "Масийи Рунтай".

Профессионалы не забывают досье тех, кто хоть раз попадался им на глаза. Он никого не забывал.

Мар да Луна. Тридцать… уже тридцать два года. Старший сын главной Ветви да Луна. С 5-го Черной Земли до 12-го Большой Воды член общины Тер-Карел. Обинён в расофильстве и ереси. Помилован ввиду раскаяния, по протекции Семьи. Образование — Белая школа «Раньята», с отличием. Занятие — старший врач-лаборант частной клиники такой-то… В порочных контактах не замечен. Гурман, любит комфорт, с трудом переносит угрозы и напряжение. Привязан к матери. Личное имущество — счёт номер такой-то, квартира по адресу такому-то и образованный хупара Кинай, освобождённый. Его близкие друзья…

Тень.

Он не смел произнести это имя даже мысленно. В памяти на миг вспыхнули рыжеватые патлы и ясные весёлые глаза, тёплое прикосновение кожи…

Назад.

Он не смел вспоминать. До сих пор, хотя уже девять месяцев прошло с тех пор, как он вышел из кабинета Главного в наручниках за спиной. Головокружение и миг дезориентации. Тень. Взять себя в руки. И только.

Взять. Себя. В руки.

Да Луна. Навести справки о нём? Нет. Если его пальцы засветились, то парня уже ищут, как Белую Землю. И ищут уже не гончие второго отдела — эмиссары Сантори. А совать голову под поезд — глупо. К тому же — эта давняя, но тревожная связь… Её нельзя вскрывать, к ней нельзя приближаться. Нельзя — если он хоть что-то понимает в механизме принятия решений в Комитете. И так уже списки контактов этого да Луны лежат на столе Регионального Координатора, а Старик вряд ли забыл, как звали младшую дочурку господина Самала да Кун, формально погибшую. "Всё и всегда связано. События не бывают изолированными. Ты же сам это сказал. Тебя же не раз этому учили люди вроде Старика". Но…

Тер-Карел..?

Холод в животе.

Нет, забудь. Нельзя даже думать.

Вообще, так не бывает.

*****

Мы потратили уйму времени на поиски тайковой родни. И ещё уйму сил на попытки не слишком попадаться на глаза обитателям района. Мои предположения, не сойти ли нам с Маром за каких-нибудь "серых аллонга" (Мар на это дёрнулся, но промолчал), Тайк отмёл с ходу. По его словам, у нас, дескать, на рожах написано было высокородное, чистокровное происхождение, а в Хупанорро таких за десять пуней чуют. Говоря это, он всё-таки неуверенно покосился на меня, но я никак от "чистокровных белых" не отмежевалась, и на том дело утихло. Единственное, что я сделала — напялила косынку, которую Тайк выпросил у какой-то маленькой девочки на улице. Странное всё-таки место этот Хупанорро… А что скажет под вечер мать этой девочки? Но Тайк, девочка и случайные похожие вели себя так, будто это в порядке вещей — отдать что угодно любому встречному. Пожилой продавец газировки даже предложил нашему мулату (в добавок к косынке) затейливо сложенную шапочку, которую он сей же час соорудил из вытащенной из кармана газеты. Сроду не видела, чтоб люди так друг о друге заботились и так легкомысленно относились к своим вещам. Это как-то даже… неестественно. Но вполне понятно для хупара. У них нет ничего по-настоящему своего, кроме души…

Тайк нервничал. Да Луна шагал подчёркнуто бодро, но в его движениях то и дело сквозила нервозность. Я не придавала этому значения — причин для этого было слишком много, и все были безобидны и относительно понятны. Бегство, усталость, неприятный случай на дороге, необычная обстановка тут…

Да, обстановка была необычна. Мы вошли в хупарский район в разгар трудового дня, и всё-таки на его улицах была прорва народу — все как один в ярких, многоцветных, балахонах, с пышными ярко-красными узлами на головах, в массе нательных украшений, которым я и названия-то не могла найти, потому что названия для них существовали только во «внутреннем» диалекте хупара — многочисленные обручи с шариками на шее, кольца и металлические «щетки» и «кисточки» в ушах, кольца на руках, кольца даже в носу!!! То и дело откуда-то доносились ритмичные удары — будто в мастерских (где работали невидимые с улицы люди) молоты, сверла и другие инструменты выпевали грозную и озорную основу для музыки. Поначалу меня сшибло с ног этим обилием красок и звуков… и только потом в этом, как мне вначале показалось, вечном и неприличном празднике я начала различать, что одежда на прохожих — совсем не новая, а выражение на лицах — вполне скучное, как раз для обычного дня. Обычный хупарский день — когда их не видят белые, разумеется.

И это я, человек, подготовленный Тер-Карелом и Адди-да-Карделлом почти ко всему! А как бы пришлось бедным аллонга, которые, кроме родного Имения, Университета и научного Института ни Тени не видели! Спору нет, это немало. Но в Хупанорро им бы поневоле пришлось засунуть руки в карманы. Дабы пальцами тыкать не хотелось, а это уж совсем для воспитанного аллонга не годится.

Вдоль главных улиц тянулись пяти-десятиэтажные здания, сплошь жилые, с небольшими магазинчиками в подвалах, а чуть дальше начиналось сполпотворение низкоэтажных построек, домиков, халуп, мастерских, крохотных харчевен и прочего, чему я, опять-таки, не могла найти названия. Из многих окон пахло вкуснейшей едой. Так, как может пахнуть только от готовки хупарских женщин, и от этого наши желудки взбунтовались…

Но найти здесь что-то или кого-то..? В прошлом я не раз слышала о проблемах благоустройства хупарских гетто — теперь мне стало ясно, что приводило исполнителей Мудрейших в такой ужас. Проблема была, как я думаю, в самой структуре хупарской семьи. В идеале им нужны огромные квартиры с постоянно меняющейся планировкой и возможностью бесконтрольного расширения. Я даже видела такой проект, только не могла понять, для чего такие сложности. Ясное дело, для чего — рукодельники хупара легко строили тысячи будочек вокруг существующих жилплощадей, притом совершеннно не беспокоясь о том, что самые верхние из этих будочек опирались на всякие хлипкие доски и подпорки, и, конечно, безо всяких рассчётов! Климат Города позволял строить всё это из самых подручных материалов. Итог сильно нервировал тех-аллонга-которые-принимают-решения — я слышала, постороннему тут невозможно было найти ни дом, ни человека, и даже были специальные отряды милиции, которые разбирались в здешнем ландшафте! А уж сколько народу травмировали и даже убивали обвалы, никто, по-моему, и не считал. И всё-таки запреты на самострой не давали успеха вот уже много столетий.

Вот это и мешало Тайку найти родню. За двадцать лет, пока он жил в Тер-Кареле, всё разительно переменилось. Снесли не только дом, где он жил когда-то, но и улицу — а вместо них громоздились новые халупы, притом было заметно, что под ними ещё недавно были весьма продуманные многоквартирные коттеджи. Ещё один проект спасения Хупанорро пропал втуне, ехидно подумала я, волочась за мулатом. Хотя настроение моё подупало…

За расспросами (требовалось непременно соблюсти все положенные ритуалы вплоть до скорости касания носом) и осторожными перемещениями от одного микрорайона к другому наступил вечер. Мар начал хромать и на мой вопрос неохотно пожаловался, что натёр ногу. Я была великодушна и предложила сесть где-то в уголке и помочь, чем могу. Но Мар отчего-то смутился, заметался и ушёл в глухой отказ. Даже отбежал в сторонку. Я спросила, что же его так возмутило, а он не смог толком объяснить. Значит, дырки в животе закрывать — дело Богоугодное, а волдыри с мозолями — грех? Хотя, как по мне, никакой разницы. Но спорить я не стала — известное дело, насильно мил не будешь, а дуракам везде у нас дорога. Мар так и остался припадать на левую, аки подбитая уточка.

Тайк был настроён оптимистично, но лишь около полуночи мы вышли к шумному домищу о трёх этажах, во всех окнах которого горел свет, а где-то во дворе мерно и тихо стучали барабаны. Дом был сам по себе зажат меж пышных и шумных построек других хупарских семей. От неожиданности я запнулась, а Мар кашлянул. Нехилая семейка у бабушки Тайка. Да тут, наверное, полсотни человек жило, если не больше. Знать бы ещё, по адресу ли мы притащились в этот грустный и тёмный час? Еле волоча ноги, Тайк двинулся на разведку (тот дом или не тот?), но спустя полчаса мы уже поднимались по скрипучей и гулкой лестнице на чердак этого муравейника.

Под нами всё гудело, и скрип ступенек под нашими ногами мешался с взрывами хохота, детским плачем, глухим ритмом «домашних» барабанов, шагами и прочими звуками присутствия многих десятков людей. На лестнице пахло едой, свежим хлебом, простым табачным дымом, детскими неожиданностями. По правде говоря, я всерьёз опасалась, как бы это клановое сооружение не рухнуло от наших шагов (как от последней капли). Но, кто бы не строил это жилище, двоих лишних аллонга оно вынесло… Лестница закончилась тесной площадкой с резными перилами, тёмными от времени и касания многих рук.

— Сюда… — пробормотал Тайк, вежливо пропуская нас вперёд. Странно, до сих пор он вёл себя, как тер-карелец, а не как коммунальный, — Это бабушка Бош. Это господа, о которых я говорил, бабушка, — и он смирённо замер в уголке — стоя, хотя там было целых три незанятых стула!

От неожиданности я растерялась. С кем он говорит? Да ещё с таким трепетом, будто Братьев-Богов узрел, и все былые грехи ему тут разом и явились? В комнатке было полутемно, всю её занимали расшитые яркие покрывала, полностью скрывавшие за собой мебель, тёмные окна, дощатые стены, и среди этого безумия я не сразу заметила необъятную древнюю шоколадную женщину, затянутую в многоцветный халат с целой тысячей, наверное, оттопыренных карманов — и из каждого из них что-то торчало: нитки, лоскуты, исписанные карандашом бумажки, дешёвые «карманные» книжки, платки и даже… пластмассовая хлопушка для мух! На голове бабушки Бош высилось лихо свёрнутое сооружение из не менее чем трёх квадратных шагов цветастой ткани. Сама же хозяйка сидела на стуле, прямо в центре комнаты, да с таким достойным и строгим видом, что заносчивый Мудрейший Соннарш должен был удавиться от зависти и снова пойти первогодком в гуарро философии. Должно быть, старушка заняла такую позицию, пока мы ковыляли по ступенькам. Или, может, это её обычная поза.

— Садитесь, господа, — с невыразимым достоинством промолвила она, вставая навстречу нам, и тот же час велела, — Сделай чаю, внук Тайк. И ужин принеси.

Бедный мулат удалился с самым несчастным видом. Воображаю, как он будет объяснять на кухне, кто он такой…

— Садитесь, молодые господа, — произнесла бабушка Бош, едва за Тайком закрылась старая дощатая дверь, и сварливо извинилась, — Мой непутёвый внук мог бы и сам додуматься, что вам нужно поесть как следует, а то ведь аллонга сами могут и с голоду помереть, если кое-кто забудет про свои обязанности!

Мар открыл рот — и закрыл. Кажется, мы с ним подумали про одно и то же.

— Вот ведь, как оно выходит, если нарушаешь Порядок! — назидательно провозгласила старушенция, — Ну да в доме старой Бош всегда помнят о нём, что бы там не надумывали белые детишки! И горе тому лентяю, кто вздумает об этом забыть! — грозно нахмурилась она, изображая, видимо, что ждёт её многочисленных отпрысков в случае ослушания.

Вот так. И попали мы в лапы к заботливой нянюшке-переростку, от которой бы даже глава Совета Мудрейших уполз лишь с тщательно вытертым носом и до ушей подтянутыми штанами. От бабушки Бош веяло абсолютно непрошибаемой уверенностью в правильности её мира, так что мы оба, кажется, слегка оробели.

— Уважаемая Бош, нам необходима помощь, и притом весьма деликатного свойства… — начал Мар.

— Знаю я ваши свойства, знаю, — белозубо улыбнулась толстая старуха, извлекая из одного из своих карманов двойную металлическую фигурку. Я видела такие в глубоком детстве — их тайком от Мудрейших делали хупара, и они изображали Братьев-Богов — хотя, подозреваю, о свойстве шоколадных всё персонифицировать и овеществлять и в Совете Мудрейших, и в отделе идеологии отлично знали… — Боги всё сделали таким логичным, — она потёрла фигурку старыми пальцами-сосисками с бежевыми ногтями, — и что молодёжь вечно пытается нарушить правила? Но уж что-то придумаю я для вас… — она со вздохом спрятала фигурку и достала носовой платок размером с Бмхати (такой же красный), — Хотя, если подумать как следует — сварливо продолжила она, вытирая нос, — а в моём возрасте люди это делают чаще, чем когда они зелены! — выходит, что такое местечко, как это ваш Карел, ну никак не выкинуть на свалку, уж вы мне поверьте, дорогие мои!

Она неспешно встала со своего стула и проковыляла к окну, занавешенному одним из этих невообразимых покрывал из кусочков старых одёжек. Отчего-то мельком выглянула в щель и снова вернулась в центр комнаты.

— Беда с Карелом, а?

Мы с Маром переглянулись.

— А многие об этом знают?

— Мир слухами полон. А хупара везде живут. И про Карел слышно, и про то, почему так. Снесли его опять. Нюхачи хреновы.

— Гм… — сказала я.

Старуха тепло улыбнулась.

— Я стара, молодая госпожа. Слишком стара, чтобы боятся или врать. Я выростила десятерых детей, тридцать внуков. А ещё троих белых детишек нянчила! — гордо сказала Бош. Вот откуда её уверенные манеры в общениии с белой молодёжью. — Нет разницы, дорогие мои. То-то же! Нет разницы между детьми. Уж я-то знаю. Особенно коли дети чем-то не такие, как положено, а в жизни всякое бывает. Жизнь… она… не слишком-то прямая, — задумчиво проговорила старуха, и я удивлённо глянула на неё — такая ересь никак не вязалась с образом охранительницы Порядка, — Но не сносить же им головы по этой причине, верно? Вот они и уходили в этот ваш Карел, это точно… А теперь опять некуда… Да где же этот Тайк, лентяй он эдакий?

— А у родни не возникнут сомнения, отчего это Тайк вернулся домой? — спросил Мар, — Может, ему стоило прятаться?

— Как же, спрятался бы он… — покачала головой Бош, — вы ж, поди, много часов нас искали. Так теперь почитай весь Хупанорро знает, что Тайк-мулат, сын семейной Догаши из Жухины, вернулся.

Я ощутила, как Мар напрягся и тихо зарычал себе под нос. Боится утечки информации. Рычал Мар скорее в мой адрес — ведь идея ехать в Город была моей! Но я не боялась предательства со стороны хупара. Всякие «серые» были куда опаснее, а тут, в столице, их не сыскать с фонарём. Хотя, безусловно, есть вербованые Комитетом хупара, но они вряд ли сольют родича. Вот белого могут. Особенно такого странного белого, как Санда — и я остро ощутила, что мои рыжеватые волосы прикрыты от Мира лишь куцей тряпицей в горошек…

Тайк — сын семейной хупара? Это многое объясняло… хотя и задавало кучу новых вопросов. Например, выходило, что Бош никак не могла быть кровной роднёй для нашего приятеля! У семейной шоколадной не могло быть родичей в Хупанорро. А с некровной роднёй у хупара целая система — и разные её ступени имеют разную ценность для субъекта имярек. Некоторые достойны лишь кивка на улице — за другие они глотку перегрызут, как за своих. И вот это было куда тревожнее.

Из-за двери донесся скрип и топот нескольких пар ног, через минуту в дверь вошли трое мужчин, ведомые нашим мулатом. Все они были нагружены подносами с едой, кувшинчиками, полотенцами и посудой, и всё это они начали споро и умело раскладывать на столе Бош, предварительно (трепетно!) убрав с него бабкино рукоделье. Хоть Мир гори, хупара устроят вам быт по высшему классу… Это просто невероятно, до чего складно и красиво у них получается даже картошку с мясом на тарелку выложить! Я бы хоть лопнула, а ничего эстетичнее картофельно-мясной биомассы приготовить не смогла бы. Зато (подумала я для обретения равновесия) я всё-таки могу возвести в квадрат хотя бы основные числа и не падаю в обморок от ядерной физики! Но от близости картошки мой желудок взвыл до неприличия громко, Бош присияла (как будто в том была её личная заслуга) и самолично приставила стул к столу.

— Отдыхайте, молодая госпожа.

Это был прекрасный вечер.

*****

Сказки старой Бош.

Когда Боги слепили первого хупара, он, конечно, тут же пошёл гулять по свету. Уж очень всё было интересно, а он был страшно любопытным. С тех пор все хупара такие. А звали его Бун, только откуда он узнал своё имя, никто не ведает. Шёл он, значит, шёл, пока не пришёл к краю Мира. Видит — идти больше некуда, и решил — а загляну-как я за край Мира! И заглянул. А там было темно-претемно, и светились такие маленькие лампочки, как бывает ночью в том месте, куда неприлично глядеть. И вам, малышам, нельзя тыкать туда пальцами. Сел Бун в задумчивости. Куда идти? Как быть? Уж очень ему эти лампочки в темноте понравились, и он хотел собрать их, как цветы, и носить всегда с собой. И так он сидел, и думал, пока не пришёл белый человек аллонга. "Что ты делаешь?" — немедленно спросил он, видя, что хупара очень грустный и потерял путь в жизни. Буну было неловко, и всё же он признался, что он хотел бы поймать одну из тех лампочек, что за краем Мира, но туда нет пути. С тех пор все хупара не боятся говорить правду о своих мыслях, какими бы смешными они ни были для аллонга. Аллонга страшно разволновался. "Ты же мог упасть с края Мира, — закричал он, — а там ничего нет! Это очень опасно, ну что же ты так! Идём со мной, и ты никогда не будешь в опасности, и у тебя всегда будет дорога". Бун обрадовался, что кто-то помог ему, и с тех пор все хупара живут возле аллонга и всюду следуют за ними.

Был один человек, который не любил своих родных. То его родители слишком громко смотрят телевизор, то его сёстры разбросали свои платья… Этому человеку постоянно казалось, что ему мешают. И людей он тоже не любил. Хотя он делал для них всё, что должен был, но всегда думал при этом: "Чтоб вы исчезли!" или "Если бы мне вас не видеть!"

И вот раз Создатель услышал его и очень рассердился: "Даже когда я создал первых своих детей, я создал их вдвоём, чтобы они научились жить в обществе! Эти люди, которым ты желал исчезнуть, созданы моей волей, и они всю жизнь заботятся о тебе, думают о тебе! Вот же узнаешь ты, что такое быть ненужным другим!"

Поутру проснулся это человек — а его никто не замечает. Он бегал по дому, кричал, дергал родных за руки — а они его не видят, не слышат, не чувствуют! Выбежал он на улицу — и там то же самое!

Так он по сей день и бродит по Миру.

Страшная сказка.

Во времена, когда Мир был молодым, жил один аллонга. Он был очень и очень мудрым и все дни проводил, размышляя о устройства Мира и считая цифры. Был у него хупара по имени Дор, и он был очень шустрым малым, однако же он был воспитан как полагается. Но господин Дора был так занят мыслями, что частенько забывал про Дора, так что тот сидел голодный и одинокий. Вот раз ему это надоело. Дор пошёл в комнату своего аллонга и закричал под дверью: "Господин, господин, мы лишились благословения!" Удивлённый господин вышел из кабинета, и вид у него был ещё тот, потому что он не позволял Дору ужаживать за ним — лицо худое, одежда грязная, волосы всклокочены.

"Тут были сами Боги, — пояснил Дор, — и они сказали мне, что хотели бы съесть меня за то, что вы не завтракаете уже неделю, и так я нарушаю Порядок".

"Что за чушь ты несёшь, — возмутился аллонга, — И отрываешь меня от важных дел! Ну как это Боги могут прийти ко мне?"

"Не знаю, — пожал пречами Дор, — Но они приходили. А потом они глянули на меня и решили, что лучше уж они съедят вас, потому что я совсем худой. Насилу я их уговорил. Вот так и выходит, что мы могли бы коснуться к Богам, а теперь они нас покинули", — и он горько заплакал.

"Какой же ты смешной и какой же ты выдумщик!" — засмеялся аллонга.

Конечно же, Дор всё это выдумал, но аллонга так понравилась его выдумка, что он устыдился своего поведения, немедленно женился и теперь уделял Миру ровно столько же времени, сколько он думал о важных делах.

Когда Боги хотят передать людям весть или направить их на верную дорогу, они посылают к ним Волшебного Человека Жашша, Посланника. В давние дни они слепили его из последних крох Белой Земли и Шоколадной Грязи и дали ему жизнь, но не дали свободы. Вся суть Посланника — быть под рукой Богов и выполнять их поручения. Говорят, это Жашш передал аллонга и хупара все знания и Пути, а ещё он принёс им КНИГУ. Жашша не почитают, но слушают, ибо сам он ничто, но всё — Боги-Братья, которые руководят им.

И, конечно, Сказка про Глаза…

Жил один мальчик, и была у него бабушка. Когда бабушка умирала, она строго приказала ему две вещи: всегда помнить о ней и ни за что не ходить на крышу. Только мальчик, конечно же, об этом позабыл. Он играл днями напролёт и не вспоминал ни о бабушке, ни о крыше. Раз он играл и увидел лестницу, которая вела к люку в потолке. Стало ему жутко интересно, он приложил к потолку ухо и услышал прекрасное пение, которые звало его войти. Он открыл люк и вылез на крышу. А там были огромные глаза, прямо до неба, и они тут же съели мальчика и стали ещё больше. И когда его ели, мальчик узнал, что это были бабушкины глаза, и что она сильно злая на него, потому что он все её просьбы нарушил.

— А почему это бабушки после смерти едят внуков?!

— А потому, что если люди не помнят умерших, то они теряют память и делаются злыми существами.

— А что, это глаза с улицы было не видно?

— Нет, их только мальчик видел.

— И как же глаза могли кого-то съесть?

— А ведь это волшебные глаза!

*****

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Над сказками, которые сочиняли хупара, можно было размышлять годами. Можно было науку делать на их причинах, символике и морали — если бы кому-то пришла в голову такая смешная идея. На самом деле, хупара были куда большими нарушителями законов Мира, чем любой бриз мог себе даже в кошмаре вообразить! Все чудеса, которые делали рыжие, были отклассифицированы, измерены, изучены и применены во благо (или во вред) человеку. А вот то, что творилось в шоколадных башках, не умещалось никуда. Это было вне логики, разума и всего привычного — но при том имело вполне читаемую мораль и внутреннюю логичность. Начнёшь жить такими историями — и не заметишь, как крыша уехала, а Мир сменился чередой картинок, в которых глаза мёртвой бабушки едят внуков — и это никого (!) не удивляет.

Сказку про Глаза я помнила ещё с детства. Я потом неделю приставала к няньке, куда Глаза съели внука? Если у них есть рот и живот, то какие же они Глаза? Старая Биррко долго ругалась, что, мол, рассказывать аллонга хорошие сказки — дело совершенно глупое, и мне стоило больших усилий задобрить её. Биррко ворчала, что белые детишки всегда слышат только про эти глупые Глаза, и напрочь пропускают мимо ушей про то, что надо помнить старших, не лазить по крышам и не соблазняться всякими подозрительными вещами. (По моему нынешнему понятию, эти белые детишки всего лишь подсознательно тянутся к тому, чего в их жизни категорически не хватает — к иррациональному и сказочному. А порядка и правил они и так кушают под завязку. На каком-то первобытном, новорожденном уровне все люди всех рас действительно одинаковы.)

Все хупара сочиняли сказки, абсолютно все. Вздумай кто-то записать основные сюжеты — жизни бы не хватило. Позже мне пришло в голову, что хупара просто не воспринимают информацию в том виде, в каком она ходит по Миру — в виде чисел и сухих фактов. Пока она не завёрнута в яркий фантик, ни один хупара её в рот не возьмёт! Так они сами приспособились учиться и учить своих детей в мире математиков.

Вслед за развлекательной беседой и ужином нас отправили мыться и отдыхать.

Парни разбрелись — Мар лёг спать в выделенной ему комнате, Тайк ушёл брататься с роднёй. Я не хотела спать и тихонько поднялась к Бош. Под дверью горел свет.

— Входите, молодая госпожа.

— Как вы знали?

— Лестница, молодая госпожа. Мой старый друг. Она поёт, вы слышали? Поёт подо всеми иначе. Под сыновьями басом, и стонет, а под дочерьми — высоким голосом, да ещё петуха пускает.

Бабка сидела на оббитом пёстрой тканью старом диване, возле неё лежало забытое рукоделье, и она глядела вдаль.

— А молодая госпожа весит совсем мало — лесница сказала только «скрип-скрип-скрип», а потом ещё «писк». Легко, будто кот прошёл, — засмеялась она.

Я вздохнула. Именно из-за этого грохота я чуть ослабила своё давление на ступеньки — на случай, если старуха спала, мне казалось невежливым её потревожить.

— Как говорила моя нянька, "видно, мало каши ела", — улыбнулась я.

— Добрая женщина была ваша нянька, молодая госпожа.

— А как вы знаете, уважаемая Бош?

— А вы добрая женщина, молодая госпожа. А я так знаю — всё, что есть в людях доброго — от тех, кто был с ними с первых лет. Мало кто из людей может хорошему научиться в зрелые годы, лишь за другими людьми глядя.

Я села рядом.

— Уважаемая Бош, Тайк говорил, что вы знаете много сказок.

— Это правда, — с достоинством согласилась Бош, — Хотя, конечно, не так много, как старый Нуки, и не такие красивые, как у старой Домми, да и рассказываю я их не так складно, как рассказывала старая Верна из Жинги, когда была жива.

— Расскажите мне какие-нибудь.

— Молодая госпожа так любит сказки, что слушает их, даже когда выросла?! — притворно изумилась Бош, хотя было очевидно, что старуха польщена до неприличия, — А какие сказки любит госпожа? — уже по-деловому уточнила она.

— Странные, — сказала я, — сказки, которые нельзя рассказывать кому попало. Которые не рассказывают белым, потому что они их боятся.

На лице старой хупара отразилось слишком много очевидных чувств.

— Эх, госпожа… — сказала она наконец, — зачем вы такое говорите? Это каких же сказок боятся белые? Про Глаза, или про Зелёные Пятна, или про Живых Мёртвых? Какие сказки вам рассказать? — в голосе Бош ощутилось заискивание.

— Про летающих людей.

— Эх, госпожа, — повторила Бош.

На её тёмном лице отразилась тоска, а ещё страх.

— Зачем вам такие сказки? Они глупые, — заискивающим голосом сказала старуха, вмиг делаясь сутулой, мелкой и безобидной, — Их понавыдумывали глупые старые хупара, которых никто не хотел слушать, вот они и говорили всякую чушь, чтоб к ним хоть кто-то обернулся.

Артистка ты, толстая Бош. Ещё и какая.

— Нет, уважаемая Бош, — спокойно ответила я, — Их не придумывали старые хупара. Они их хранили, с тех самых пор, как их предки убивали белых людей в Смуту. И даже дальше — с тех пор, как бризы жили рядом с просто людьми. Я, конечно, сознаю, что прошу о таком, о чём сами молодые хупара могут узнать, лишь заслужив доверие старших. Но, если вы захотите рассказать мне такие сказки, я буду вам благодарна.

Я обратилась в ожидание.

Было тихо. На лампочке под низким потолком постукивали насекомые. Где-то вдали, далеко внизу, загремела кастрюля — наверное, жильцы дома мыли посуду перед сном — и снова всё стихло.

— Как вас зовут, молодая госпожа? — доселе незнакомым, глухим и страшновым голосом уточнила бабка.

— Зачем вам это, уважаемая Бош?

— За страшные сказки надо брать плату. Иначе тот, кто говорит сказку, беззащитен, — медленно поговорила она, изучая меня взглядом.

Прозрачный намёк, да. Или даже ритуал. Ересь в обмен на имя любопытного.

— И как я узнаю, что та, кто рассказала, рассказала правду?

— Рассказывают только правду! — вспыхнула Бош, неожиданно лицо её потемнело, а фигура стала шире и словно нависла надо мной, так что я невольно поняла, что так пугало детей и внуков в этой старой женщине — она казалась героиней своих жутковатых ночных историй — могучей, непонятной и страшной.

И я сказала ей.

Старуха какое-то время неподвижно глядела на меня. В полутьме она казалась мрачной скалой с человеческими очертаниями.

— Я слышала о белой руа Санде, которая потеряла работу из-за своих хупара, — сказала она наконец так же глухо, но уже одобрительно.

Я удивлённо подняла брови. Могло ли быть такое, что мои истинные приключения трансформировались в сознании сотен расссказчиков таким образом? Или, что вернее, на свете была ещё какая-нибудь Санда?

— Едва ли это обо мне. Я сроду не делала ничего такого, чтоб заслужить имя "белая руа", уважаемая Бош.

Старуха поглядела на меня с хитринкой, будто ей удалось поймать меня на чём-то невероятно сложном и остроумном.

— Но вы знаете, что такое «руа», молодая госпожа Санда? Мало кто из аллонга знает это слово, вот так.

Я чуть не крякнула, и лишь с большим усилием осталась невозмутима, как предписывали правила морали аллонга.

— Я расскажу вам эту сказку, госпожа Санда, — сказала Бош с невероятным достоинством, — раз так, я вам её расскажу, это точно. Вы мне понравились. А этого достаточно даже для Мудрейшего.

*****

Тайная сказка старой Бош.

Это было давным-давно, задолго до Великой Грустной Войны, которую аллонга зовут Смутой. Может быть, за тысячу лет или за десять тысяч, никто уже не помнит. Ещё не было ни мобилей, ни высоких домов, ни больших городов. На свете появились аллонга и хупара. И они начали жить, так, как умели и могли. Хупара пахали землю и садили растения. Аллонга придумывали разные деревянные машины, затем придумали, как плавить металл и как ковать его. Ещё они придумали, как строить прочные дома с прочными крышами, и как сделать круглые вещи навроде колеса. Хупара во всём помогали им. Шоколадные люди приручили некоторых животных, а ещё придумали, как смешивать краски и как сделать барабан из коровьих шкур и деревянных обручей, и как танцевать.

Прошло время, и однажды в одну из деревень пришли странные чужие, которые всё-таки говорили на обычном человеческом языке. Они были белокожи, как аллонга, но жили большими семьями, как хупара, и у них были волосы цвета ветренного заката или цвета апельсина. Чужаки звали себя бризами и они летали — так же легко и просто, как летают птицы, рождённые в гнёздах и не сознающие, что это дар недоступен иным тварям Мира. Дети бризов летали, едва они начинали жить, женщины бризов летали, чтобы повесить выстиранное бельё на верёвку, мужчины бризов летали на охоте. И их сказания отличались от сказаний, которые знали хупара и аллонга.

Рыжие люди поначалу очень удивились, узнав, что земли к западу от Великой пустыни, возле Великого Плоскогорья, заселены двумя неведомыми им народами. Ещё больше изумило их то, что ни аллонга, ни хупара не умели делать ничего из того, что умели они. Поначалу они даже подумали, что встреченные ими люди больны, и лишь потом увидели, что такова природа других детей Богов.

Постепенно народы простых людей и чужаков стали жить поблизости, так что их уже и не считали чужаками. Все что-то получали от этого — и охота стала более удачной, и песни красивее, а сами бризы научились делать машины аллонга и узнавали их секреты. Дети летающих людей были не такие умные, как дети аллонга, но сообразительнее, чем хупара. Зато они тоже любили петь и рисовать, как хупара. Так что бризы всем нравились, и до поры никто им не завидовал. Ведь все мы в чём-то лучше, а в чём-то хуже других людей.

Ещё бризы полюбили высокие скалы Красных Холмов и старые деревья. Они могли часами пребывать на их вершинах, не спя и не бодрствуя. Они говорили, что так они славят своего Бога и общаются с ним.

Их Имена давались не так, как Имена простых людей. Это были не короткие и звонкие имена хупара — что для них имя? — лишь звук, на который оглянутся все друзья. И не Родовые Имена аллонга — что для них имя? — память о предках и об их вечной мудрости. Но имена бризов черпались из сути их души и голоса их клана — и звучали как волшебство, как часть Мира или прикосновение к их Богу.

Всем были хороши новые соседи. Спустя время многие аллонга и хупара заметили, что селения, где бывали летающие люди, получают лучший урожай, и даже много урожаев за год, хотя обычно в тех местах такого не бывало. Злаки и деревья выростали стройными и зелёными и давали особенно вкусные плоды. Стены в домах, которые благословили бризы, никогда не трескались, дети там никогда не болели, и даже если кто-то оказывался тяжело ранен, бризы могли сделать его таким же здоровым, как и прежде. Никто больше не нарушал законов, потому что Вожди бризов умели Видеть Правду и знали десять волшебных заклятий, которыми наказывали ослушников. Часто мудрецы аллонга ходили за советами к Вождям бризов (даже если те были очень юны), чтобы те открыли им истину или указали на преступника.

Ещё бризы научили аллонга чертить карты и выбирать дорогу, разбираться в облаках, ветре, воздухе и воде, чтобы предсказывать погоду. В их речи было много слов, показывающие разницу между видами ветра и воздуха. Теперь все эти слова забыты. Но с помощью этих знаний аллонга уже не боялись непогоды или неведомых далей. Ещё бризы поведали, что далеко на юге лежит Море, возле которого и по сей день живут их кланы, и что краёв Моря они так и не нашли… Многие аллонга стали путешествовать и заселять новые земли, строить новые города, а их хупара распахивали новые плодородные поля. Всем было хорошо в те дни.

Ото всех этих перемен хупара и многие аллонга думали, что наступили особенные времена. Они верили, что бризы ниспосланы от Богов, чтобы Мир делался лучше, ведь разве он не похож на живое существо? Разве он не растёт вместе с нами? Так думали многие в те времена.

Но шли годы, и появились те, кто хотел жить иначе. Иногда это были белые, которые любили, чтобы почёт и уважение доставались только им, иногда — шоколадные, которые нарушили закон и боялись встречи с Видящими Правду. Ведь люди бывают разные, и пути у них различные. Но так постепенно в Мире появилась зависть. Они говорили другим аллонга и хупара: "Смотрите, если бросить камень или яблоко — разве оно не падает на землю, сотворённую Богами-Близнецами? Почему же тогда взлетают те, чьего рода и начал мы не знаем? Не ко Злу ли ведёт дорога в синее небо, где нет опоры и пути для людей? Разве не в том закон, положенный высшими силами, чтобы всё шло своим чередом? Разве это справедливо, чтобы земля приносила плод не тому, кто трудится, а тому, кто подарил подарок рыжему человеку, и тот сплясал у него на огороде? Если умирают больные — разве в том не есть промысел Богов, которые не хотят жизни грешных, слабых и глупых — чтобы выжившие люди и их дети стали умнее, здоровее и лучше? Как же человек нарушает эти законы? Кто эти пришельцы? Откуда они взялись на нашей земле? Разве видели их наши предки, которые вышли из Белой Земли и Шоколадной грязи? Что же за неведомое колдовство сотворило тех, кто не живёт по законам Братьев-Близнецов?! Не происки ли это Зла?" Эти люди искусно сплетали правду и вымысел, старые предания и слабости других людей, так что их невозможно было отличить, а уж тем более для тех, кто не слишком искушён в мудрых речах.

Некоторые бросали в этих подстрекателей камни, другие изгоняли их со своих земель. Но, год за годом, находилось всё больше людей, которые верили таким словам. А бывали ещё те, кто завидовал, что он никогда не сможет овладеть странными дарами бризов, и в сердцах у них рождалась ненависть. Уже находились дома, где бризам бывали не рады, но весь прочий Мир жил так же, как и раньше.

И вот, две тысячи лет назад случилось беда. Земля в Хине задрожала, как человек в лихорадке, и раскололась, как яичная скорлупа. Дома в городе обрушились и ушли в бездну, многие погибли, и даже силы бризов не могли вернуть их к жизни. Наступило великое горе.

И тогда случилось невиданное. В срединные места Хины пришёл человек по имени Жашш, или Посланник, который был наполовину белым, а наполовину шоколадным, и волосы на его голове были частью русые, а частью курчавые и тёмные. Он подал Старейшине Хины огромную КНИГУ. "Прочти её, — велел он громовым голосом, — и будут прокляты все, кто преступит её повеления. Достойные дела описаны тут. Следуйте им. Ибо это грехи рода людского разверзли землю. Недостоин Перерождения тот, кто нарушил заповеди Братьев. Достоин смерти тот, кто отважится и впредь гневить Их. Но Они простят вас, если исторгнете из среды себя мерзости Тени, и омоете их кровью грехи свои!" — и, сказав это, он скрылся в одной из трещин, как в саму землю ушёл, и больше никто его не видел.

Аллонга прочли КНИГУ и узнали, что бризы — зло, превосходящее любое другое, ибо, прячась за добротой, они рассеивают семена своего Отца-Тени во всех краях Мира, и что не люди они — а щупальца Тени, насмешка Его над Миром, и Он мечтает захватить всё Сущее от начала, скрываясь под личиной доброты. Много таких слов было в этой КНИГЕ, а ещё там были законы, правила и мудрость, которые пришлись по душе многим людям. И была эта КНИГА дана из самой земли.

Бризы, жившие в Хине, смеялись над этими рассказами. Они говорили, что Жашш — раскрашенный обманщик, придуманный их завистниками. Многие даже поверили им, ведь рыжие люди умели Видеть Правду и доселе не ошибались. Но ещё более оказалось тех, кто потерял близких во время тряски земли, и они были напуганы. Ходя туда и сюда, они кричали: "За что Боги покарали мою семью? — или, — За что погибли мои дети, не сделавшие ещё ничего худого? За что я лишён всего, что имел?" И слова КНИГИ были для них как бы ответом. Они прогневили Богов, живя рядом с нечистыми. С тех пор аллонга и многие хупара верят, что Жашш был послан Богами, но правды не знает никто, ибо много лет миновало с тех пор.

А в Хине началась война. Больше никто не строил и не садил полей, но все ругались и затевали драки. Округи, где жили те, кто поверил в КНИГУ, пошли войной на другие. Начали убивать друг друга, и стало зло великое на земле. Но те, кто поверил КНИГЕ, так ещё больше уверовали в неё, потому что воистину бризы стали источником раздора, а земля, политая кровью рыжих, успокоилась и больше не тряслась.

Сами же рыжие говорили, что это их Вожди укрепили полости, на которых стояли дома Хины, и беда не повторится.

Но быстрее ветра, быстрее молнии или пожара в сухой степи неслась весть о беде в Хине и КНИГЕ, рождённой самой землёй в её гневе и милости. И там и тут вспыхивали споры, а затем ссоры и драки. Люди боятся того, чего не понимают, и делаются злыми. Те места, куда слухи идут медленно, ещё долго покоились в мире. Но за много лет и там появлялись бродячие проповедники, которые призывали очистить Мир от летающих людей. Лишь кое-где оставались селения, где аллонга, хупара и бризы жили вместе, как в былые времена. Но когда приходили те, кто нёс КНИГУ, всякий раз оказывалось, что рыжий народец не слишком-то искушён в войне. Всё, что могли они — это растить цветы, лечить, и небольно наказывать заклятиями — но жизни свои защитить они не умели. И не было спасения для тех, чьи волосы были цвета заката.

Старейшины из Хины слали гонцов во все края, чтобы разыскать Отродья Тени. Миновали десятки лет, и война докатилась до берегов Моря. Там жило мало аллонга и хупара и много рыжих людей, но все они ничего не знали о КНИГЕ, и лишь короткие тревожные слухи доходили до них с севера. Говорят, они узнали о нашествии и успели создать войско, но не удержали своей земли. Все три расы дрались на берегах Даонарры и набережных Бон, плечом к плечу, и даже старики, и подростки, и старшие дети, и женщины были там. Летающие воины поражали с небес, а те, кто стоял на земле, пускали железо и камни из земных орудий. И так научились бризы ненавидеть и убивать, а ранее не умели. Но волны верующих в КНИГУ смели рыбацкие городки в Море, и не стало бризов на земле. Лишь немногие выжившие успели бежать, и с ними ушли только самые малые из детей, которые не участвовали в бою. Не было им пути на юг, где лежало бесконечное Море, и сказали они: "Умирая, умрём с надеждой!"

Последние бризы ушли на север, где, как знали они, были Великие Горы. Ни один аллонга или хупара не смог бы взойти на них! И южные бризы великой кровью пробились через Мир, собирая по пути тех, кто ещё верил в них, и покинули Мир навеки.

Но, говорят, что, стоя на краю Великой Стены, последний Вождь бризов Даххио Ветер проклял Мир. И сказал он, что не будет мира и покоя тем, кто творит зло именем КНИГИ, пока не познают они истинную суть Создателя.

Но в точности этого никто не слыхал…

*****

Я медленно спустилась вниз по лестнице. Сон меня окончательно покинул.

Сердце моё колотилось, а события прошлого стояли перед моими глазами ярче киноэкрана и почти так же зримо, как если бы я сама была там…

В сказке Бош причудливо сплелись фантазии хупара и правда, которую я знала по книгам Лак'ора и "легендам Тер-Карела". Например, я точно знала, что бриз по имени Даххио Ветер действительно существовал — на самом деле звали его Вождь-Мастер Дахио Вольный Ветер, был он лидер клана Даххиорра и действительно являлся носителем загадочного и непонятного для меня Дара Проклятия. Только родился он, скорее всего, уже после Исхода, и потому он никак не мог произнести своё Проклятие тогда, как это описывала сказка Бош. Интересно, что разумели под "волшебными заклятиями"? Если в те времена Дар Проклятия существовал широко — не его ли имели ввиду на самом деле? А что за этим Даром лежало, я так и не успела узнать. Означал ли Дар Видеть Правду то же самое, что ныне называли Прозрением, Даром видеть истинную суть вещей? Но об этом я знала лишь немногим больше, чем о Проклятии, и сомнения меня не оставляли. Мне было до крайности любопытно, что же Дахио или другой (что вернее) из Вождей имел ввиду под "истинной сутью Создателя"? Мне казалось, что я знаю ответ, но я боялась произнести его вслух. Философия и теология не были моей сильной стороной, а сердце подсказывало мне лишь одно слово… Но другое любопытное уточнение — когда бризы встретили шайти, оба народа говорили на одном языке! С той лишь объяснимой разницей, что у рыжих была куча понятий для обозначения важных для них явлений "одним словом" — например, "северный холодный ветер" или "пришедшие с юга дождевые облака". Если принять на веру факт, что народы ранее не соприкасались — странное замечание! С другой стороны, беря на вооружение идею самих бризов — выходило, что "человеческий язык" был "всего лишь" языком, на котором говорили Боги и Создатель — логично, что и «дети», и «внуки» получили его в равной степени. Это могло быть и смешно, или серьёзно, я уж не знала, что сказать! Хупарская идея про поддельного Жашша показалось мне забавной и ностальгичной — я как-то раз слышала такое от отца, когда он весело пикировался со Старейшиной Боро (старика чуть кондратий не хватил). Возможно, отец лишь повторил то, что он слышал в школе — в школе Адди-да-Карделла, я имею ввиду.

К тому же, известный факт, что Город Мудости — древняя Хина — стоит на карстовых пустотах, и никто из умников Интитута Геологии не может пояснить, почему они (пустоты) не рушатся, несмотря на многократно возросшую за века нагрузку и несовпадение рассчётной прочности пород с фактической — именно в этих участках! У меня даже возникла мысль, что ограничение на высотность Города на самом деле обусловлена не религиозными предписаниями или невозможностью загнать строителей-хупара на верхние этажи (потому что они все, как один, верят в Глаза-на-Крыше!), а опасениями за прочность подлежащих структур Города. Я ощутила нервную дрожь.

"Почему ты рассказала мне это, уважаемая Бош? Всю сказку целиком? Ведь ты же не собиралась..?"

Улыбка толстой старухи.

"Вам она нужнее, чем мне, молодая госпожа. Мне кажется так, хотя я, конечно, не умею Видеть Правду…" — лукаво усмехнулась Бош, и в этом миг на показалась мне немыслимо старой, уставшей женщиной, и я вдруг каким-то образом поняла, что она очень скоро умрёт — согнувшаяся от тягот Мира и своей долгой жизни.

Мне требовался свежий воздух. Я вышла из дома и остановилась лицом к ночи. Перед моими глазами как живые стояли отряды бризов, дерущихся за причалы Даонарры наравне с аллонга и хупара. Было ли это? Было ли это именно так, как описала Бош, последняя из легиона шоколадных рассказчиков, что тысячу восемьсот лет передавали эту историю из уст в уста?

Жуть какая…

В сумерках улицы на скамье сидели двое. Свет из окон и одинокий фонарь напротив освещали широкую спину Тайка и худощавую девушку необыкновенной красоты. У неё были ещё никогда невиданные мною длинные черные волосы, которые не брались кудряшками, как обыкновенно бывало у хупара, а легко волновались на плечах, будто Море — и кожа цвета кофе с молоком, цвета изысканного бунгарского бархата, бежево-серая, как дорхийские кошки… На незнакомке было длинное серое платье на бретельках, необыкновенно обнажавшее плечи и гордую грудь. Я никогда не видела столь открытых нарядов и, наверное, умерла бы от смущения, предложи мне кто-то надеть такое — но девушка носила платье так естественно и просто, как могли бы носить маленькие дети, не ведающие о приличиях и морали. Девушка улыбалась Тайку радостно и легко, а он пожирал её глазами и тут же опускал их. Девушка слушала, иногда её вишнёвые губы роняли несколько слов, а Тайк смущался и прятал это за напускной грубостью и бравадой.

Смущённая, я замерла, мучительно гадая, услышали ли они звук открываемой двери? Мне показалось, что услышали. Девушка остановила Тайка жестом — бережным касанием узкой ладони — и легко ушла, улыбнувшись напоследок. И в её взгляде не было ни крохи эротичности, только прежняя детская радость, хотя за такой необычной красотой не побрезговал бы ухлестнуть даже аллонга.

А в Горах бы за ней стояли очереди поклонников всех трёх рас, мимоходом подумалось мне.

Увидев меня, Тайк смешался ещё больше.

— Кто она? — спросила я, присаживаясь рядом.

Не было смысла делать вид, что я не видела их свидание.

— Байниш Длиннокосая. Так её теперь зовут. А была Бай-уродина, мда. Тоже мулатка. — грубовато отозвался Тайк, — Говорят, её отец — кто-то из Совета Мудрейших. Но сомневаюсь, чтоб это кто-то знал наверняка.

— Вы были знакомы раньше? — спросила я, — Она как будто была рада тебе.

Тайк помолчал.

— Мы давно друг друга знаем. С детства, — неожиданно (явно вспомнив, что я ему друг и старый собутыльник) сознался, — На самом деле — у меня, наверное, во всём Городе не было другой близкой души, кроме Бай. Мы оба были такие, понимаешь, да? Чужие тут… для всех чужие, и только друг с другом… Ну как тебе это объяснить..? — смутился он.

— Не надо, — легко отозвалась я, — Я это знаю. Аллонга с коэффициентом интеллекта 400 — примерно то же самое, что мулат в Хупанорро. Но это не смертельно, правда?

Тайк озадаченно поморгал, и затем лицо его разгладилось.

— Ты права, — улыбнулся он и снова обернулся в ту сторону, куда ушла Байниш, — она стала такой… — слова опять изменили ему.

— Она красивая. И действительно очень необычная, — подсказала я, — мужчины ходят за ней чередой, наверное.

— В том-то и дело. Она рада этой встрече. Я уж и не думал, что она до сих пор не замужем! Всё так… Как будто мы снова дети, понимаешь? Тогда она была моим единственным другом, Санда. Но теперь… Мы выросли. И она стала такая… — Тайк смутился, — Это очень тяжело. Потому что мы с ней никогда не сможем… — мулат окончательно спутался, — Она это понимает. Она не порадуется, если я решу подойти к ней.

— Потому что ты вне закона?

Кивок.

— Вся родня будет против. И я буду. И это — очень больно.

Я не ответила. Слова казались лишними.

— Тайк, — сказала я, — а в каком ты родстве с Бош?

Удивлённый резкой сменой темы, мулат не сразу понял, куда я клоню. Он проморгался ещё разок, изгоняя видение бежевой девушки, и сказал:

— Она первая бахны. Ну, то есть — мать первого мужа моей матери. Хотя, по правде, мой отец должден был считаться её первым мужем, но такая у матери была причуда. Это хорошее некровное родство, второй или третьей ступени.

— Бош сказала, что твоя мать — бывшая семейная.

— Да, — сказал он после паузы, — Да ну, типичная история.

— Его за это наказали?

Мулат кивнул.

— Ещё и как. В тюрьму посадили. Потом не знаю, что с ним стало. Мать слышала, что от него Семья отказалась, и он уехал куда-то. А матери дали денег и отпустили, даже без претензий на меня — ведь такой позор для Семьи. Вообрази! Сын лёг с хупара. Редко такое бывает, и никому от этого не бывает хорошо, мда. А она приехала в Город и там жила до смерти. Женилась. Так что с аллонговской точки зрения бабушка Бош мне в общем-то никакая не бабушка, правда. Она вроде даже и не первая мать отцу-брату. Мать-сестра. Но он всегда почитал её как первую. Его первая вроде умерла.

— Тайк, это надёжно? — забеспокоилась я снова.

Тайк пожал плечами.

— Надёжно только Боги лепят, — отозвался он известной хупарской поговоркой. Её ещё называли "отмазка шоколадных лентяев", — Но ты хотела бабушку, вот тебе бабушка.

— А ты хотел просить помощи у родни! — напомнила я. А то что-то мои парни оба намерились повесить на меня свои проблемы…

Тайк смирился и сказал "да, верно".

Я поднялась с лавки и неспешно побрела по улице. Отовсюду слышались далёкие и близкие песни, горели нечастые фонари, на верёвках под окнами ветерок шевелил одноцветное в ночи бельё…

Я думала о словах Тайка. Думала без грусти или надрыва, со странной отстранённостью. В Мире никому не бывает хорошо от нарушения Порядка. Рано или поздно все, кто делает это или случайно, или по желанию, или под влиянием врождённных черт своей природы — получают неприятности. Жизни их разваливаются, и все попытки склеить из кусков что-то новое не принесут ни счастья, ни хорошего результата.

"Видишь ли, в нашем Мире всё так устроено, что каждый может занять свое место, только если он соотвествует этому месту — по ряду параметров. К сожалению, так устроен Мир. Все мы обязаны соблюдать Порядок. Раз уж Боги нарушили замысел Создателя, как в это верят в Адди-да-Карделле, то людям будет сложно это исправить."

Спокойный голос отца зазвучал у меня в голове так ясно, что мурашки по коже полезли. Как всегда ты прав, отец. Но как же лично мне быть в такой ситуации? Прыгать с моста через Хину вниз головой? Так, пожалуй, дам тягу бессознательно и не утону. Зато получу другие проблемы…

Может быть, странно, но вариант с возвратом в Горы я даже не рассматривала. Хотя "все мы обязаны соблюдать Порядок". А ведь мой Порядок заключался в том, что я была бризом! Я должна была жить так, как им заповедано! Летать, Исцелять, ходить на край Маахи (тут по моей коже снова пошли мурашки), рожать новых бризов (если смогу) и защищать Горы от уничтожения! С этой точки зрения — кто я, как не предатель, если не защищаю своих?! А ведь отец и прочие говорили, что у меня очень даже приличный Дар — люди с такой сильной кровью в Горах на вес бриллиантов.

Но я же понимала, чем это закончится. Меня прополощут, как бельё в машинке на режиме "очень грязно, допустимо всё", и поставят на службу Малому Совету. На максимально жестких и неприглядных условиях — стоит лишь вспомнить хищную физиономию Ларнико Лилового Света, и все сомнения пропадут.

Следующая мысль: зато тут меня вот-вот убьют. Не мудрее ли выбрать хороших работодателей и не заниматься подростковым нигилизмом? Постепенно завоевать уважение, свободу и положение в Горах. Вернуться к одинокому отцу (кто у него есть, кроме меня?! ну как же мне не стыдно!). Вернуться к своей расе, наконец. Не прятаться, как песчаная крыса, по самым гадким норам Мира. Ну что я получила взамен на свободу? Халупу с дырявой крышей (сожжена), знакомство с преступным миром, попытку изнасилования, обострение гастрита и Комитет на хвосте (тут я вдобавок ощутила, что торчит за моим поясом — проклятый "треккед"!)

Мда, невесёлый расклад. Но ещё большим предателем я буду, если оставлю друзей на произвол судьбы, а сама порулю в Горы. Правда, можно позвать Тайка с собой. Пожалуй, я бы даже смогла поднять его медвежью тушку на Стену, а там патрули на бойрах рано или поздно обнаружили бы нас… Пошёл бы с нами Мар..? Тень его знает.

Я думала об этом всём достаточно лениво и отстранённо. Я на самом деле не имела понятия, как мне быть и какое решение предпочтительней…

Как оказалось, дом клана бабушки Бош располагался не так уж и далеко от края Хупанорро. За четверть часа я вышла из лабиринта узких переулков и оказалась под сенью парка. Кажется, это был район Дажиотты. Место жизни всяческих чудиков типа работников телевидения. Светало, и было наверное, около пяти утра. Я села на скамейку и позволила себе на минутку окунуться в мир, который так долго считала своим. Широкие пустынные улицы, светлые дома, зелёные парки, чистота и тишина.

Как бы мне хотелось принять ванну… нормально одеться… пойти утром на работу и ни о чём не думать. Откинувшись на дощатой спинке, я воображала себе, как пью кофе из тонкой чашки с серебрянным ободком, пропитанной бессчётными заварками (когда-то у меня такая была), как натягиваю жемчужно-серое ларио, бросаю в сумку пару научных книг и спускаюсь вниз — пятнадцать пролётов каменной лестницы с крашенными в зелёное перилами. Потом я киваю консьержу и выхожу на прохладную улицу. Я иду пешком до кованных ворот клиники — в тишине утра, в звуках просыпающегося Города, мимо Ранголерры, Дорри, через поворот на Киссину, и ещё пять кварталов до Жан (там, где автобусная остановка "Магазин"), и вот уж до «Масийи» рукой подать… Мне было очень грустно, и я глядела в темноту и радовалась, что никто не видит моих слёз. Я плакала не о потерянной работе. Не слишком-то я ею дорожила. На самом деле — это была гадкая и мерзкая контора, с кучей интриг и склок. Просто вся моя жизнь рассыпалась, как сожжённая бумага. Была и нет. Ни близких, ни дома, ни перспектив.

Раз проснулся человек, а его никто не видит… Бегал он по дому, кричал, дергал родных за руки… Выбежал он на улицу — и там то же самое…

Я пропала для Мира. Страшная сказка про меня.

Я сидела так, в темноте, а потом вытащила из-за пояса «треккед» и держала его на коленях. Я вспоминала странное ощущение, возникшее у меня в машине, когда я убила Шаонка. Что я держу в руках не просто оружие, а руку Каруна. Мне было очень одиноко. Металл нагрелся от моего тела. Уже ничто не вернётся.

"Умирая, умрём с надеждой", — сказали они. И ушли на север, и выжили, хоть и дорогой ценой.

Воспоминание. И другой голос в шуме ветра.

"Дайте мне оружие. Я не умею стрелять, но это их хотя бы дезориентирует…"

"Вы всё-таки необыкновенная женщина…"

Теперь я умею стрелять. Но мне нельзя плакать. И нельзя сдаваться. И главное — нельзя про него вспоминать. Он умер. Он был хорошим человеком. А я ещё жива.

Я встала на ноги и побрела по тёмной аллее к окраине Хупанорро.

У меня даже фотографии его не осталось. Иногда я ловила себя на мысли, что его лицо расплывается в моей памяти, остаются только светлые рукава рубашки, на полпальца торчащие из-под ларго, густой ёжик русых волос с несколькими упавшими на лоб прядями, ехидные морщинки в углах глаз… Он таял и уходил, и я понимала, что как только я забуду его лицо, у меня не останется ничего. И, помимо воли и логики, я хваталась за его черты. Оказавшись в нашем Городе, я почти сходила с ума. Я вдыхала его запах в следах табачного дыма, в ароматах кофе, я замирала, видя проезжающие по улицам «385-е» мобили. Но это была… неправда. Маленькие жалкие суррогаты того, что уже не вернётся.

В темноте парка стояли три фигуры. Я вздрогнула, автоматически оторвала ноги на полпальца от земли, чтобы звук моих шагов не привлёк их внимание, и попыталась обойти неизвестных любителей встречать рассвет стороной. Но говорили они не слишком тихо (видимо, ссорились), и сумеречный свет утра обливал их со всех сторон, так что я поневоле развесила уши и глаза.

— Я всё делаю, как ты просишь! Почему же мне нельзя..?! — в хриплом голосе первого, приземистого лысоватого мужчины, сквозила паника, и он растерянно, с мольбой, переводил взгляд с одного из своих собеседников на другого.

— Они против, Тень тебя дери, откуда мне знать, почему!

Его собеседник, второй из ночных гуляк, был высок, худощав и мускулист, и он возвышался над низеньким толстячком, как фонарь с жестяным козырьком. Этот человек был хупара.

— Но я погибну. Ведь если они узнают, что я работал на вас, меня будут пытать…

Я притормозила. Ого, хорошая беседа горожан… Да и высокий хупара как-то подозрительно невежлив с аллонга — зовёт его на «ты» и говорит, как с равным, притом виноватым.

В таких местах, как Дажиотта — сосредоточиях нетипичных аллонга — да ещё и на окраине Хупанорро, похоже, бывает всякое… А между тем толстяк продолжал:

— …меня будут пытать, и я буду вынужден рассказать им…

— Я так понимаю, это шантаж? — мягко уточнил третий из спорщиков. Он был аллонга среднего роста, одетый как младший сотрудник Научного Института, коротко стриженный и с необычным орлиным тонким носом. В моей голове поселилось что-то вроде гвоздя… Он царапал моё подсознание, настойчиво подсказывая, что такого странного во внешности этого третьего человека, но я никак не могла выудить нужный зрительный образ из памяти. А спор между тем набрал обороты.

— Нет, Валлер, милый, не шантаж. Это же факты, которые ты не сможешь отрицать! Неужели они, — он сказал «они» с каким-то странным придыханием, — не понимают, что это реальная опасность! Если про меня узнают, меня выпоторшат, ну что тут неясного?

— А "узнают про тебя" они именно от тебя, и никак иначе, правда? — глумливо уточнил тот, кого назвали Валлер. Хупара брезгливо пожал плечами. Никогда не видела, чтоб хупара (даже семейный, даже клятвенник) такое себе позволял по отношению к противнику хозяина (у меня не было сомнений в том, что именно этот Валлер является его хозяином)!

Хриплый толстячок всплеснул руками. Ещё одно болезненно-ускользающее воспоминание… Тень. Не в силах сдержать любопытство и тревогу, я отринула ностальгию и залегла за кустами — точнее, зависла, но так, чтобы для случайного зрителя в сумерках не было очевидно, что я не касаюсь земли.

— Я буду вынужден сотрудничать с этими людьми, — пролепетал он, — Потому что мне не дают другого убежища, и что мне ещё остаётся, скажи мне, Валлер?

— Не зови меня так!!! — прошипел аллонга — точь в точь раскалённая сковорода, на которую воды налили.

Ещё любопытнее. Этот Валлер имярек — официально вовсе и не Валлер?

— Рунго, — сказал он наконец, как будто примирительно, — ну стань ты на наше место. Я же не принимаю решения. И он тоже, — он указал на хупара, притом с таким видом, будто хупара и впрямь мог эти решения принимать, вот шутник. Голос его, однако, был при этом абсолютно сух, а лицо неподвижно.

Нос. Что такого в форме его носа? Где я могла видеть этого человека? Но я со всей очевидностью видела Валлера в первый раз в жизни!

— Но вы же моя единственная связь с ними! — толстячок снова сказал это местоимение так, будто за ним стояло что-то очень важное, — Передай им, Дарриш, будь же человеком!

— Они тебе не доверяют, — процедил хупара, опередив этого Валлера или Дарриша, — никто не верит предателям.

— Я не предатель, Марк!

— Ещё не предатель. Но когда человек прячет зад у врага, получает деньги врага и угрожает раскрыть врагу нашу информацию (если уже не раскрыл) — то как это называется? — буйствовал хупара. Наверное, парень образованный. Уж очень богатый у него словарный запас.

— А вы бы предпочли сдаться ТЕМ ДРУГИМ? — дрогнувшим голосом уточнил толстячок.

Какое-то время все трое молчали. Утренний ветерок шевелил воротники двух ларго и одной рабочей куртки. Светало, и стало видно, что хупара одет, как чернорабочий или водитель. Странный вид для парня с образованием, к тому же семейного или клятвенника…

— Рунго, — сказал Валлер или Дарриш, — Обстоятельства твои уважительные. Причина уйти под крыло этих тварей — допустим, тоже, уважительная. Допускаю даже, что ты действительно не мог выйти на связь или дать о себе знать всё это время, и только теперь начал просить об эвакуации.

Пока он говорил, плечи человечка по имени Рунго распрямлялись от облегчения, и тут меня неожиданно стукнуло током…

Вовсе не Валлера я могла знать ранее! А именно этого нелепого, заискивающего толстяка. Рунго. Толстенький, плещущий руками и скользкий тип. Рунго?! Рунго да Ругана? Могло ли такое быть?! Бывший администратор особо секретных лабораторий Института прикладной физики "Каурра"..?!! Но так не бывает! Он неожиданности я утратила концентрацию, и сухие ветки подо мной звонко хрустнули. В тишине этот звук показался выстрелом.

Троица немедленно воровато обернулась, но в поле зрения, в уже светлеющем парке, не было никого.

— Должно быть, белка, — облегчённо вздохнул Рунго.

Валлер настороженно прислушивался, притом у меня возникло ощущение, что он пытается услышать нечто, человеку недоступное…

А если это всё-таки не тот человек, мучалась я, понимая, что после моего падения на ветки разглядеть лицо толстяка невозможно — в лучшем случае, я могу рыть носом землю и не высовываться из-за кустов.

— Твой страх всё глушит, проклятие, нельзя же быть таким трусом! — наконец пробормотал Валлер, — Ладно, может быть и белка… — но подозрения в его голосе не убавилось.

— Так вот, — безо всякой связи продолжил он, снова уставившись на да Ругану (если это был он), — я лично всё это понимаю, но пойми и ты, какие подозрения возникли у… сам знаешь кого, когда он прочёл твои писульки. Он тебе не верит. Он думает, что ты был перекуплен, притом уже давно. И что теперь ты гадаешь, кому дороже продаться: нам или твоим новым нанимателям. Сдав им нас с Марком и ещё кого-нибудь.

— С чего он..? — возмутился толстяк.

— А то ты не знаешь, как это бывает? — иронично спросил хупара по имени Марк, — Наш… сам знаешь кто… знает обо всём. Ну, почти обо всём. Обмануть его нельзя. Не таким как ты, продажным. Что-то серьёзное, ну там личное, типа шантажа родичей, он бы ещё понял. Он же нормальный человек, а не скотина какая. Но не лишний киллограмм бриллиантов. Этого он не поймёт.

— Меня мучали! — закричал Рунго, — Я всё потерял.

— В нашей игре это со многими бывает. Нормальная ситуация. Мучали. Потерял. Только совесть теряют не все.

— Это бесполезно, — сказал Валлер.

Что-то влажно хряпнуло. Этот звук был непохож ни на что, слышанное мною ранее — если уж на то пошло, то и на свёрнутую шею тоже. Но мне отчего-то стало ясно, что надо бежать. Куда? Да хоть куда-то. Куда угодно, где меня не увидят эти странные люди, и я смогу всё обдумать.

Я чуть дала тягу и оторвалась от земли, а потом скользнула за ближайший ствол и наверх. Выглядело это, наверное, странно и жутко, вот так рождаются хупарские сказки и трупы в подвале контрразведки… но мне отчего-то стало страшно попадаться им на глаза.

Когда человек по имени Валлер подошел к месту моего сидения, я глядела на него сквозь густые ветки клёна, из тени. Ветер шевелил лапчатую листву.

Валлер или Дарриш осмотрел кусты и покачал головой. А потом сделал одну очень странную вещь — поднял голову и с сомнением глянул на дерево. Словно пытаясь проникнуть взглядом сквозь переплетение веток. У него было длинное лицо с тонким горбатым носом и грустные глаза, и я наконец поняла, на кого он похож. На Майко Серую Скалу. Типично бризовский фенотип. Только он был не рыжий, а светло-русый, такого холодного оттенка, как нормальный аллонга, и одет в полном соответствии с нормами Мира. Ну так и я тоже одета как надо и не слишком рыжая.

Я сидела не шелохнувшись, воображая, как я сливаюсь с корой, пока он наконец не ушёл.

— Наверное, белки, — сказал он. Но уверенности в его голове не было ни капли.

Валлер или Дарриш был бризом. Чтоб мне подохнуть. Бризом, который механически учитывал, что шпион, хрустнувший веткой в кустах, мог быть уже на дереве — не задумываясь о том, что обычный человек с такой скоростью и так незаметно туда не попадёт! Скорее всего он сайти, полукровка. Как и я. А если эта мысль верна, то… Я похолодела. И хупара был агентом, притом, как мне показалось, уроженцем Гор. Никак иначе он не мог получить привычки орать на аллонга так, будто это совершенно обычное дело.

Я ведь даже когда-то знала шайти-хупара по имени Марк (это был напарник Дейлли Большого Ветра), но припомнить его лицо я не смогла бы, хоть кол на голове теши, да и вообще у хупара часто повторяются имена…

Любопытное место эта Дажиотта…

Быстро светало. Я спустилась в дерева и сразу же увидела труп. Он лежал посреди садовой дорожки, шагах в десяти от меня, на спине, глядя вдоль аллеи пустыми удивлёнными глазами на неестественно повёрнутой голове. Трупу очевидно и безо всяких сомнений свернули шею, хотя я не могла себе вообразить, как это можно было сделать с такой лёгкостью и безо всякой борьбы. Более того — безо всяких следов на коже… Теперь, когда я могла видеть его лицо, сомнений у меня не осталось.

Рунго да Ругана. Действительно. Тень. Даже не верилось.

Да уж. Точно. Буквально сам Тень поглядел на меня из глазниц этого человека. Из другой жизни и из очень опасных событий, близких ко мне настолько, что у меня пересохло во рту. А я уж, наивная, мечтала, что это меня больше не касается. Но история Лапарси да Ринна, тройного шпионажа и парочки психов, которые решили стать на пути КСН, Десятки и Малого Совета была так неординарна и секретна, что она никогда не перестанет, наверное, меня преследовать… Всё завязано. Через сколько-то там рукопожатий все люди Мира знакомы, а уж в Городе и подавно! Тень. И никуда не скрыться от прошлого. Не от моего прошлого. Не в этом Мире.

Я попятилась (не касаясь земли) и спешно покинула опасную аллею.

Тень. Хренова треклятая Тень.

Само по себе худо, когда ты становишься невольным свидетелем таких вещей! Но куда хуже то, кем были эти двое… Да Ругана казнён связными. Они пришли к своему агенту и убили его, так как не было никаких гарантий, что он не разболтает новым нанимателям секреты старых хозяев. Выходило так?

Кто мог быть этим новым хозяином? Из имеющихся у меня данных выходило, что да Ругана продался да Райхха или кому-то вроде них (например, через молодого да Ниготту). На момент его пропажи год назад он был агентом Малого Совета и находился по этому поводу в розыске у контрразведки (что, конечно, для здравомыслящего бриза или шайти само по себе уважительный повод бежать куда угодно и продаваться кому угодно). Но дальнейшее поведение агента наблюдателей расстроило, вот его и убрали безопасности ради. Права ли я в этих выводах?

Насколько я могла видеть, на теле да Руганы не было никаких признаков насилия, кроме шеи набекрень. Выглядело так, словно шея сама заняла такое положение. Но, подумав как следует (что у меня на почве стресса порой запаздывало), я сообразила, что если Валлер — тот, кто я думаю, то ему было вовсе необязательно прикладывать силу к чужим позвонкам. И необязательно было просить об этом плечистого хупара. В конце концов, любые следы рук на шее — хорошие улики для судмедэксперта. Но ведь этот парень Валлер мог обладать неким опасным и жутким Даром бризов, и это всё объясняло. Дар Касания Смерти. Я вовсе не зря спряталсь от агентов.

По мне бежали ручьи из ледяных иголок.

Я остановилась и поглядела на свои собственные руки. Ничего сверхъестественного на моих ладошках не наблюдалось, и всё-таки я с чёткостью тактильных галлюцинаций ощутила шерстяную ткань и человеческое тело под пальцами. А ещё упругую силу бьющегося живого человеческого сердца в ямке моей ладони… Приступ тошноты. Я ведь тоже однажды…

Мне надо было прийти в себя.

Потому что по опыту я знала — если уж что-то начинало происходить вокруг меня, то наваливалось на меня абсолютно всё и сразу. По-моему, именно это назревало. Очередная сингулярность бытия…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Я поспешно шмыгнула на территорию Хупанорро, и мысли мои были столь же бешенными, как и стук сердца.

Только что в ста шагах от Хупанорро убит тип, который находится в розыске. Конечно, его найдут и опознают по картотеке, а уж там начнут прочёсывать всю округу, и, конечно, в радиусе поиска окажется и жилище семьи Бош. Семья не сможет укрыть нас, да и не захочет, потому что на трёх этажах дома живут не менее полусотни людей, в том числе детей и женщин, а ведь хупарскому клану всегда можно предъявить какое-нибудь глупое обвинение, например, в самострое (он налицо), и выдворить всех их в любую дыру, или разлучить, или сгноить на тяжёлых коммунальных работах… Ведь все они — собственность муниципалитета Города.

Нам надо бежать, притом немедленно. Времени лишь на самые быстрые сборы — надо хотя бы уйти из ближайшего окружения трупа да Руганы.

Я шагала по улице и вдруг подумала: помимо всего прочего, вопрос о моём возврате в Горы можно снять. Я никак не докажу Малому Совету, что не предавала их. А когда на сцене государственные интересы и секретность — сами разумеете, гуманизм и понимание женских глупостей побоку. Чем буду я отличаться от Рунго да Руганы в их глазах? Стырила с казни офицера контрразведки, бежала с ним из Гор, а теперь любите и жалуйте? Убьют так же верно, как и те, другие. Или подвергнут генетической модификации и пошлют делать грязную работу в Мир. Хотя вряд ли. Ведь не поверят же.

Мои губы искривила саркастическая улыбка. По крайней мере, я определилась.

"Умирая, умрём с надеждой"…

В доме Бош уже вовсю кипела жизнь. Незнакомые мне хупара сновали по лестницам, на кухне снова пахло едой, женщина в жёлтом балахоне стирала за заборчиком и вешала на верёвку большие куски ткани и детское бельё. Тут вставали рано и ложились поздно. Веселились до утра и уже на рассвете приступали к работе.

Казалось, что о присутствии в доме двоих аллонга уже все знают. Мне вежливо кивали, благословляли, а одна девочка поклонилась мне и протянула булочку. От булочки я отказалась и, немного поплутав в лабиринте дощатых коридоров, с разбега ворвалась в комнату Мара.

Кровать выглядела нетронутой, и никаких следов да Луны не наблюдалось.

— Мар? — воскликнули за моей спиной с облегчением, и через миг в комнату следом за мной ворвался Тайк. Увидев меня, он сник и тревожно огляделся по сторонам, как будто я прятала Мара в шкафу, — Санда? Я думал, вы гуляли вместе…

— В чём дело?

Тайк пожал плечами.

— Его нет всё утро. Не могу понять, спал ли он или тоже пошёл шляться по улицам. Это небезопасно, я тебе скажу! Не для белых это место, Санда! Я-то уже думал, вы вместе, а вас, выходит, отдельно носит…

— Тайк, его надо немедленно разыскать!

— Так я, что ли, против? — обиделся мулат и только потом осёкся и изучил моё лицо, — Санда? А… что… случилось? — тихо уточнил он.

— Катастрофа, — чётко и спокойно сказала я.

Глаза Тайка вылезли из орбит.

— Тут, неподалёку, в парке за пределами района, только что убили человека.

— А нам-то что? всегда такое бывает. Это ж окраина…

Я зарычала, и в это время в комнату вошёл Мар. И был немало изумлён столпотворением в этом месте.

— Санда?

— Это не просто убийство, — тем временем неслась я на Тайка, — Это будет самое странное убийство за год, Тайк, Тень тебя дери, и убийц будут искать по всей округе! Нам нужно сматываться!

— Ты стала свидетелем убийства?! Или это ты его..? — голос мулата упал до недоверчивого шёпота. Мар выглядел ударенным по голове.

— Санда? В чём дело? Какое ещё убийство? — Лицо да Луны (при входе сиявшее) отразило такую явную, неприкрытую досаду и огорчение, будто он был обжорой, которого отрывают от стола неотложные дела, — да поясните мне, что происходит?!

Я в двух словах пояснила. Неподалеку убит человек, который очень похож на типа, находящегося, по моим данным, в розыске наивысшего приоритета. И не спрашивайте, откуда я это знаю. В любом случае, труп аллонга есть труп аллонга, и как только первый любитель утренних пробежек найдёт его, каша завертится, и начнутся поиски свидетелей, опросы, аресты подозрительных и всё такое, что обычно бывает.

Да Луна мрачнел всё больше и больше, топтался, и руки его совершали кучу лишних движений, словно он гонял по себе тараканов.

— Скажи мне, а с чего ты взяла, что убийство странное? — спросил он, чуть успокаиваясь напряжением воли.

Я пожала плечами. Объяснять им про Касание Смерти и двоих агентов я не собиралась. Я была уверена, что Мар скорее поверит, что это сделала я сама, и что бризы действительно опасны. А ещё — что опасна лично я, и что мне нельзя доверять. И, к тому же, я «засвечу» двоих горцев, один из которых может быть полноценным бризом. Что бы я не думала про этого Валлера и его руководителей, подвала «контры» я ему не желала. Человек за работой. Да и сама-то я когда-то поступила так же. Убила ради безопасности Горной Страны.

— Там случилось что-то нетипичное. Мне сложно это объяснить, потому что я не слишком-то владею этими вещами, — намекнула я, — Но иногда их чую. Тут же мне словно горели красные лампочки. Если судебка осмотрит тело, уверена, объективно выявится какой-нибудь хитроумный способ умерщвления.

А ведь Мар, в бытность свою врачом, руководил всей диагностической службой клиники "Масийя Рунтай", в том числе и прозектурой. В клинической патологии и судебной медицине он разбирался великолепно (дураки в эту сферу не идут, точно). Да Луна помрачнел, и лицо его отразило что-то вроде желания разобраться с загадкой лично.

— Ты уверена, что нам стоит переживать из-за этого тела?

— Да чтоб мне провалиться.

Мар молча начал собирать вещи.

— Тогда надо бежать. Слушай, я нечаянно встретил одного знакомого. Не буду вдаваться в подробности, но если скормить ему какую-то полуправду, он вполне сможет помочь нам уехать на восток.

Мы с Тайком ушли за своими шмотками. Думать о возможных подводных камнях этого плана я оставила Мару — в конце концов, упомянутый знакомый был его, а из нас троих лишь у него коеффициент интеллекта был равен 600…

*****

Карун. Интерлюдия.

— Зайди ко мне.

Тональность — официальная. Он застыл перед да Федхи, глядя перед собой.

— Этот пакет необходимо доставить шефу Ринногийи, 8.

В голосе Лайзы не было ничего даже отдалённо похожего на радость или дружеские чувства. Сухой приказ старшего. Похоже, очередной раунд долгой и бесплодной «дискуссии» меж отделами, и Лайзу, конечно, ничуть не утешало, что внутренние дела его проиграли.

— Будут ли дополнительные данные, госпожа да Федхи?

Какое-то время она молчала. Губа да Федхи дрогнула, но затем бриган изучила подчинённого взглядом и соизволила пояснить.

— Свежий мертвяк из Дажиотты. Милиция словила его на хвост утром. В нашем секторе. Я послала мальчишек, но оказалось, что он проходит по картотеке третьего отдела. Мы сливаем его.

— Принято.

Он развернулся и… почти вышел.

— Лайза?

— Выбор тебя — приказ самого шефа. Будь осторожен.

Он ни на миг не замедлил шаг и оказался в коридоре.

Тень. Богами трахнутый Тень. Что происходит?

Полиэтиленовый пакет под мышкой оттягивал локоть. Немало успели нарыть охранники правопорядка за несколько часов — обычно нескладухи по отделам выявляют не скорее, чем за половину суток. Если только шефу отдела-первопроходца не выгодно что-то поиметь с находки. Невзаимосвязанные картотеки отделов Комитета были давней темой для критики и столь же давней темой для интриг. Ну да ладно. Он вышел на стоянку и бросил пакет на первое пассажирское.

Тень.

Ринногийя, 8.

Он старался держать себя в руках, пока механически вёл мобиль по улицам Города. И вот поворот, ещё поворот, острая, как удар ножа, боль в груди… Маленький парк и серое помпезное здание, огромное, без вывески, с мутными окнами. Вяз за углом, раскрытые окна кафе на первом, парковка со всякими скромными быстрыми мобилями. В воздухе пахло летом и — слабо — хорошим кофе. Здесь он провёл тринадцать лет жизни. И даже в какой-то мере любил это место…

Очень мало времени, чтобы подумать.

Мертвяк, проходящий по третьему отделу. Гм… Руки буквально чесались, хотя касаться внутренней опечатки пакета, назначенного Главному, было безумием и… неуважением. Он бы хотел этого, но вариант такой даже не рассматривал.

Мертвяк по третьему. Кто?! Он надеялся, что мужчина, и что он в глаза его не видел.

И… зайти сюда. В разгар дня. К Главному. Эту пытку они не могли придумать без скотины контролёра. Или это выдумка да Лорро?

"Ладно. Не ныть. Не жаловаться. Ты играешь в свою игру. Ты делаешь своё дело ради чего-то бСльшего. В конце концов, даже если твои надежды не оправдаются, ты пытаешься сохранить хоть что-то. Выжить, сохранить работу и всё такое, никого не подставив. Да и войны пока не случилось."

Он взял пакет и вышел из мобиля. Его левое веко начало провисать.

Дежурный (новенький, хвала Богам) скользнул глазами по карточке и кивнул. На его лице при этом отразилось нечто вроде "и куда это мы лезем, червяк второотделовский". Салага. Нельзя так явно.

Он шагал по давно, до боли, знакомым коридорам, не ощущая пола под собой, не видя других лиц, не сознавая сдержанных (но почти изумлённых) взглядов в своё лицо. Год назад его провели тут, по этому самому пути, в наручниках за спиной — живой труп человека, и все, кто смотрел на него, знали, что он труп, и что будет с ним дальше. Буквально в подробностях. В третьем слишком хорошо знали, что такое наручники за спиной, и за что их могут одеть на такого, как он. Всё пережитое начало падать на него, как скала, как сами Горы, тяжкое, муторное, невозможное с любой стороны. Доски, удар по спине, жёсткий ледяной стул… Тень. Да что с ним? "Нельзя. Ведь ты работаешь ради чего-то большего.

Ты просто потерял надежду. Всё потерял. Слишком долго ждёшь невозможного…"

Под кабинетом Главного ему пришлось сидеть около часа. Казалось, кожа слазит с него от чего-то вроде стыда, невыносимой тоски и боли. Но он сидел, не шевелясь и ничем не выражая свои эмоции, а только мысленно костеря себя за полный разлад в душе. Так не годилось. Слишком опасно… Не теперь!

А потом его уши поймали еле слышный доклад дежурного и далёкий (и оттого такой тихий, что могло и показаться) Бого-хульный возглас. "Немедленно его сюда!"

— Вы можете зайти.

Лаконичный кивок. Дежурного офицера он знал с «Лайхарры». На лице у обоих — эмоций не больше, чем у стола, за которым сидит дежурный.

Тяжёлая дверь. Десять шагов потёртого красного с зелёным ковра, старый паркет. Смотреть перед собой. Держать себя в руках. Без оговорок. Без единой помарки. Он на грани катастрофы. Он почти сломан. Стараясь не волочить ногу, он переступил порог.

— Младший офицер внутренних дел да Лигарра по приказанию руководства прибыл.

На лице шефа никаких эмоций. Да было бы странно. Он кивает.

— Положите.

Шеф никогда не звал их иначе, как по фамилии, даже щенков. Уважал. Кадры в «контре» — всё. Он поймал себя на том, что опять думает про Главного, как про шефа.

— Вы свободны, офицер.

Он развернулся и шагнул к выходу.

— Стойте.

Броня на все запоры. Пустые глаза. Головокружение. Левый глаз почти не видит. "Держать себя в руках…"

— Вы свободны, офицер, — механически повторил Главный через долгие три секунды.

— Принято.

Он почти не помнил, как оказался в мобиле.

Спасибо, Главный. Спасибо хотя бы тебе, старик.

Он ехал по улицам Города, глядя, как дрожат его руки, и с ещё большей силой сжимал руль.

На грани катастрофы. "Напиться бы вдрызг, может, попустит." Держаться, ещё чуть-чуть, а потом ещё немного… сколько ещё? "Сколько нужно, столько ты и продержишься, Тень тебя порви..!"

"Создатель, вытащи меня. Хотя бы убей как-то просто.

Дай мне надежду. Умоляю…"

*****

Толком объяснить что-то Бош мы не смогли. Не успели её домочадцы снарядить нам по мешку еды, на улице показались два тяжёлых мобиля с наклейками милиции на борту. Взвигнув, одна из пожилых дочерей Бош снарядила внука проводить нас дворами. Как мне показалось, Тайк и, особенно, Мар, глазам своим не поверили — наверное, они всё ещё думали, что мои вопли о "странном убийстве" преувеличены, как и всякие женские вопли об убийствах. Пока мальчик показывал нам дорогу, всех коммунальных попросили выстроиться на улице или указать местоположение тех, кто занят работами. Байниш Длинноволосую я увидела лишь мельком, когда она выходила во двор с корзинкой белья в руках, а Тайк больше не оборачивался…

Мы уходили. И едва держали себя в руках, чтобы не бежать, как зайцы.

— Ну, и где этот твой друг, о котором ты говорил? — спросил Тайк грубовато.

Расставшись с шоколадным мальчишкой, мы шли по какому-то узкому лазу, который, по словам провожатого, должен был вывести нас на улицу, а затем в промзону Тиголерры. Как выяснилось после долгих блужданий, мальчонка знал местность куда лучше, чем мы были способны ориентироваться на ней. По крайней мере — Мар, который возглавил нашу колонну. В любом случае, я была ему благодарна за проявленные инициативу и характер — потому что мои собственные силы были на исходе. Надо было всё-таки поспать ночью!

С другой стороны, тогда мы бы все трое проснулись от стука милиции в дверь и были бы вынуждены пояснять, кто мы такие и где наши документы.

— Ему ещё звонить придётся, — хмуро ответил Мар.

— Есть какие-то идеи?

— Нет.

Мы молчали. Загаженная улочка Хупанорро, сплошь заставленная брошенными или закрытыми сараями, кончилась. Её сменил один из вполне пристойных фасадов гетто — он даже тянул на звание проспекта. Мы уж приметили крыши Тиголерры и вознамерились повернуть туда, когда на нашем пути, на другой стороне улицы, показался патруль.

— Спокойно.

Втянув голову в плечи, и мы неспешно нырнули в подворотню. Там бегали чумазые детишки и летал мяч. На земле стояли грязные лужи.

— Нужен телефон, — Мар тревожно побренчал в кармане мелочью, видимо, одолженной у наших гостеприимных хозяев.

Я мельком кивнула. Мы попадались на слишком многие глаза, будь я Тенью ударена!

— Я видела телефон дальше по улице. Тайк? Быть может, ты выйдешь?

Мар в ужасе замахал руками. Нет, сказал он, какой ещё Тайк, только я могу с ним договориться, ведь мы уже не в Тер-Кареле, Тень, разве кто-то будет слушать чужого да ещё и мулата, Тень ещё четыре раза!

Мы хмуро согласились, хотя лицо Тайка при этом стало неподвижным.

Вырулив меж детишками, лужами и бельём, мы снова оказались в каком-то проезде размером, дай Боги, чтоб в ширину мобиля. Тут было тихо, и мы спешно зашагали в неведомое.

Телефон нашёлся лишь через пять кварталов. За это время я окончательно извелась от страха и тревоги… Мар уединился в обмалёванной кабинке, гневно стуча по аппарату. Спустя время он вышел оттуда с физиономией если и не вполне довольной, то хотя бы просветлевшей.

— Идём, — сказал он, — я ещё уточню наше местопребывание, и нас подберут. Только придётся выйти из Хупанорро и лучше подальше, иначе вопросов не оберёшься, сами понимаете.

Я уж намеревалась свернуть за угол, когда увидела патрульный мобиль, дремлющий на следующем перекрёстке.

— Назад.

Парни замерли. Я молча указала на машину, едва видную из-за листвы.

— Тень, — сказал Мар, — Санда, а ведь твоё чутьё не обмануло… Убийц этого трупа действительно ищут по высшему разряду. В Хупанорро не продохнуть от милиции.

Судя по голосу, он был изумлён этим фактом примерно настолько же, как если бы тело в прозекторской само с ним заговорило.

— Это если только милиции, — хмуро ответила я, — если тут ещё кое-кто не вмешался в дело.

Парни переглянулись и стали серыми.

— Куда? — со злостью и отчаянием пробормотал Тайк, — Как же нам отсюда выйти?!

— Хина, — сказала я, подумав, — Попробуем выйти к Хине.

Но мы проплутали по району ещё три часа, то и дело нарывясь на засады дорожной милиции (которые тоже могли удивиться парочке белых в Хупанорро) и патрули, пока в воздухе не ощутился запах рыбы и тины…

Перед нами текла широкая река Города. Справа и слева громоздились блокгаузы, склады, меж ними тянулись к небу редкие деревца. В воздухе с пронзительными криками носились чайки, ласточки-береговушки, слышался плеск воды.

Мы спешно зашагали по деревянной лесенке, ведущей к причалам, и уже оттуда двинулись по топкой, иногда пропадающей, дорожке вдоль берега на север. Пахло сыростью, по плёнке воды, подходившей иногда прямо к нашим ногам, плыли десятки тысяч ивовых листьев, а под ногами хлюпало. Я решила, что промочить ноги будет не лучшей идеей, и опять начала баловаться с малой тягой. Я делала это до тех пор, пока шедший позади Тайк не удивился, почему я не оставляю следов. Я спешно обрубила концы — и тут же немедленно опустилась в грязевую массу на два пальца. Мне показалось, Тайк что-то заподозрил, но он промолчал, и мы дальше чавкали по тине.

Тревога меня не оставляла. Пока мы блуждали по закоулкам шоколадного гетто, мы не раз натыкались на патрули — и примерно час назад в их поведении появилась новая тактика: я видела, как они рыскали по чердакам и осматривали кроны густых и высоких деревьев. Однажды мы стали невольными свидетелями того, как возмущенно бурчащих парней-хупара вынуждали залезть на крышу склада. Среди них было несколько высоких молодых людей в кепках с козырьками, но был ли среди них хупара по имени Марк, выяснить, конечно, не удалось. Да и то сказать — в Хупанорро живёт до полумиллиона человек, среди которых несколько тысяч носят такие кепки… Но увиденное не на шутку меня встревожило — это означало, что вожжи поискового процесса уже переданы в бюро третьего линейного отдела КСН Города Мудрости. И даже если милиция не в курсе биографии убитого, они всё равно проинструктированы на поиск вероятных агентов-бризов. Оставалось бежать подальше от места событий — что мы и делали.

Скоро дорожка кончилась, отсюда и дальше до окраины Хина текла в бетонных берегах. Тут была промзона. Наоборот, ниже по течению, за нашими спинами, пунях в шести, начинались благопристойные районы для благопристойных аллонга — там на берегах были набережные, пирсы для прогулок, небольшие причалы для рейсовых пригородных катеров.

Пока мы шли вдоль берега, мы несколько раз слышали наверху в шум и крики, и тогда нам приходилось надолго замирать, иногда по щиколотку в гнилой воде. Почти плюнув на конспирацию, я забралась под дощатый причал и висела в водухе, держась руками за перекладины, но парни, по-моему, ничего не поняли. Выглядело это так, будто я сидела на досках. Как же я завидовала чайкам и ласточкам, которые могут летать в нашем нелетающем Мире и не скрываться ни от Тени!

В школе нам говорили, что птицы — твари всё-таки Божьи, хоть и опасные с точки зрения ритуальной чистоты. И что убивать и изводить их нельзя ещё и ради гармонии биосферы. Мол, Боги не думали, что Тень устроит Им такую подлянку с летунами, вот и населили Мир птицами, а уж затем Тень, как водится, всё извратил… Птицы летают, говорили нам, чтобы питаться, а гнёзда свои всё-таки вьют на твёрдой поверхности, и птенцы их там появляются, так что птицы — дети земли. Можно подумать, бризы гнёзда на облаках вьют! Не строят домов и не рожают детей на кровати?! Раз уж всё, что в воздухе — зло, так почему же мы, люди, дышим воздухом, а не землёй? Какой такой Тени мы не созданы как кроты, слепыми подземными жителями с ластами-загребалками?! Хотя адепты Совета Мудрейших могли бы мне возразить, что Боги и тут не гадали, что Тень такая сволочь.

Я ощутила злость и раздражение, будто это сотни тысяч духов убиенных бризов вселились в меня, и я лишь усилием подавила в себе эту волну. Не надо. Не надо ненавидеть. С прагматичной точки зрения любая вера — безумие, сочетание логических нескладух. А тут целая Вера! Но у всего были причины. Зависть, поиск выгоды, борьба за личное благополучие, а ещё может быть странные, неведомые, необъяснимые события, которым тогда не смогли найти обоснования. Ведь далеко не всё на свете можно объяснить с научной точки зрения! Точнее — не всё, что выглядит как ненаучная точка зрения, глупость. Оно может быть правдой, если поглядеть из другой системы координат. Но никто не поглядел. В итоге, постепенно, мы получили всё это.

За две тысячи лет это стоило жизни никем не считанным миллионам летающих людей и их сторонникам. Но никто не виноват. Все мы лишь следовали своим человеческим недостаткам и слабостям, механически шли на поводу у координатной сетки КНИГИ. На поводу у старой, многослойной, безадресной ненависти. Лак'ор был прав. Единственное, что теперь в наших силах — отыскать мир. Обнулить счётчики. Начать заново.

Нет иной сущности у Создателя, кроме любви.

Уж как мог, Он останавливал наши безумства, но человечество было упрямо. Нельзя изменить мозги человека, пока он сам того не захочет. До всего надо дорасти. Наверное, Он совершил ошибку, дав своим детям так много воли. Что ж, все мы не совершенны. Даже Боги. Но таковы правила игры, заплавленные Им в саму структуру Мира. Он сделал это, потому что уважал своих детей. Дав нам волю и выбор, Создатель даровал нам свободу и возможности, равные божественным. А уж мозги и характер (и мудрость, в конце концов!) для всего этого нам приходится добывать самостоятельно. Иначе божественные возможности так и останутся возможностями. Никогда не реализуются.

В половине пуня до ближайшего бетонного причала мы выбрались из прибрежного ила и побрели в глубину Города.

— Я пойду поищу телефон, а вы сидите тут и, ради Богов, не уходите!

Я кивнула. Мар ушёл по краю тротуара, и я подумала, что выглядим мы не лучшим образом. По крайней мере, наши нижние части, покрытые подсыхающей коркой грязи. За приведённую в порядок одежду я ещё раз вознесла хвалу трудолюбивому семейству бабушки Бош. Мы хотя бы при дальнем осмотре не вызывали подозрений. Унылая аллонга в шляпке и ещё более унылый мулат возле неё. А остальное..? Ну мало ли кому какое дело, принимать ли мне в семейные мулата или нет…

Мы сидели, и ничего не происходило. Светило вечернее солнышко, косые его лучи указывали на близкий конец лета…

На том краю улицы показалась патрульная машина. Может быть, она каталась тут просто так, но я в "просто так" категорически не верила…

— Тайк!

Мулат встрепенулся, увидел то же, что и я. Его лицо, руки, спина вытянулись, словно перед избиением, и он сделал попытку к бегству.

— Тихо! — рявкнула я шёпотом, — Спокойно! Они нас ещё не видят!

— Но…

— Мы в тени, а они на солнце. Спокойно. На бегущего любой обратит внимание. Медленно встаём и ныряем в кусты.

Мы выполнили придуманный мною манёвр, оглядевшись, я указала на скрытый в зарослях спиреи общественный туалет. Солнце почти скрылось за ближайшими высотками, и в садике царила странная потусторонняя полутьма. Я поймала себя на мысли, что начинаю испытывать кирпичную, тугую усталость.

— Зайди в Черную половину, а я в Белую. Через десять минут выйдём. Если что, — я задумалась, — выходи к Жанниш-дари, это по улице прямо отсюда.

— Я знаю это место. А как же Мар? Он будет нас искать.

— Верти головой, нам надо перехватить его.

Мы расстались и покинули улицу. Я обогнула кусты и начала спускаться.

В холодном зале туалета не было ни души. Слабо пахло лавандой, в кабинке служителя по стеклу вяло постукивала муха, а сам он беззастенчиво дремал, положив толстую башку на локоть в форменной муниципальной тужурке. Хоть небо падай, но хупара спят честным искренним сном! Я зашла в женскую половину, и, оторвав несколько салфеток от рулона, заодно вычистила обувь от грязи. Мар, думала я. Его надо перехватить, пока он сам не напоролся на патруль. Меня охватывала всё более и более сильная тревога, но я не могла решить, как правильнее и стратегически мудрее поступить. В любом случае, прятаться в закрытом помещении с одним выходом было глупо. Когда я выходила, служитель проводил меня расфокусированным взглядом, от чего новая волна паранойи смела меня с ног. Права ли я, что дала ему себя увидеть?!

На улице стало ещё сумеречнее, небо окрасилось в яркие закатные тона. Заросли вокруг клозета выглядели мирно, свистели какие-то вечерние пичуги. Но я недоверчиво огляделась. Прошло десять минут или нет? Мне казалось, что миновал час! И, хотя я изо всех сил восстанавливала душевное равновесие, меня буквально душила тревога. Это она заставляла мои внутренние часы скакать галопом, рваться вперёд с выпученными глазами… Успокоиться. Всё идёт по плану. Вскоре мы найдём помощь и укрытие, а там поглядим. Как знать, быть может, и я найду выход из своих проблем. Я снова вяло и нервно подумала о будущем. По уму, мне следовало найти надёжную защиту. Но правда заключалась в том, что я просто не знала, куда бросаться — так, чтобы меня не убили на месте. Ни один из путей — Малый Совет, КСН, Десятка — не выглядел менее опасным. Смерть отовсюду. И ты просто убегаешь от неизбежного…

Я сжала зубы и медленно пошла по дорожке в обход туалета. Небольшая табличка на стене указывала, что далее расположен телефон. Может быть, там? Мелкие плитки красного и серого цвета вели меня вперёд, и я смотрела на них, а потом услышала голос.

— Соедините с ним! Умоляю, это правда… Мне назначали время… Что значит уехал? Простите, да, перешёл границы… Простите, я просто очень взволнован. Я звоню уже четверть часа… да, ещё раз простите. Я не могу сказать, по какому вопросу. Да, это я звонил ранее.

Голос показался мне странно знакомым. Это был дёрганный, искаженный фальцет, полный придыханий и сопения, как будто говоривший душил сам себя или заталкивал себе в горло трубку телефона… а через миг я узнала этот голос.

Мои ноги вросли в землю, а уши расцвели, как орхидеи. Было похоже, что говорившего соединили с новым абонентом. Интонация разительно поменялась.

— Господин Глава очень настаивал, чтобы я связался с ним. Боюсь, он весьма заитересован в моей находке. Да, я подожду. Я не могу сказать, по какому вопросу.

Бывает такое странное чувство, будто тебя макают в ледяной кипяток. Вам повезло, если вы никогда такое не переживали.

Наверное, думала я, я что-то неверно поняла. Голос Мара да Луны не мог говорить такие вещи. Он наверняка имел ввиду что-то, неверное мною истолкованное из-за недостатка информации. Вжавшись спиной в стену туалета, я ловила слова и звуки из-за угла, но ничто не изменялось — кипяток становился всё ледянее и ледянее, словно меня окунали в океан ядовитых иголок. Ночь стремительно входила в свои права, и я отстранённо подумала, что вот-вот появятся ночные патрули, а мне ещё надо поймать Тайка… Но я не ощущала себя. Я вся обратилась в слух, а ноги мои подкашивались. Вечер угасал.

— Господин Фернад ждёт моего звонка, ещё раз вам повторяю..! — обретя злость и раздражение, голос Мара стал куда более похож сам на себя, — Я слышал от него название "операция Старая Башня". Откуда мне знать, что это такое. Но это то, чем я занимаюсь. Да, я перезвоню, но имейте ввиду, что добыча вот-вот уйдёт! На нас охотятся ТЕ, другие! Поторопитесь, если вам она нужна! Кое-кто ценный, нужный господину Фернаду. Иначе нас схватят к Тени собачьей!

Трубка грохнула о скобы. В голосе Мара я различила отчаяние и ужас. Раздались шаги в мою сторону, и я немедленно заметила, что с обсаженной кустами дорожки не сойти без шума. Почти непроизвольно я дала себе возможность взмыть над кустами и замерла в тенях. Хорошо, что уже практически ночь. Ночью я могу и так. В моё лицо, руки и ноги попеременно вонзались холодные воображаемые иглы…

Дезориентация…

Мимо меня прошёл Мар. Он шагал нервно и прыгуче, испуганно оглядываясь по сторонам и по временам отпуская краткие проклятия. Я различила что-то о себе, непонятных трупах и милиции.

Я вернулась на дорожку и пошла следом. Ноги сами несли меня — узнать правду — это казалось единственным направлением, куда я вообще могла идти.

Что происходит? Кто добыча? Кто эта… она?

Мар мой друг. Мар столько лет был моим другом. Я когда-то даже хотела за него замуж. Он прекрасный человек. Он сказал, что я для него дороже жизни, ну не стал бы он говорить такое напрасно?!

И он пытался связаться с человеком по имени Фернад. С недоступным и опасным человеком по имени Глава Фернад, окруженным сотней наглых и заносчивых секретарей и охраны. Операция "Старая Башня". Башня. "Белая Башня". Разве не Фернадом зовут Старейшего Семьи да Райхха, её Главу? Но… ЭТО НЕВОЗМОЖНО!

Я же для него дороже жизни. Он же мой друг.

Я не могла даже мысленно произнести то, что из этого вытекало. Но голова моя, как ни странно, работала словно бы независимо от дрожащего и ослабевшего тела. Ледяной кипяток накатывал на меня, как морской прибой, но я шла более или менее ровно и не теряла из виду силуэт Мара.

Далеко впереди он вынырнул из парка и громко выругался над пустой скамейкой. В его голосе я различила отчаяние на грани истерики. Он в растерянности поводил руками, оглядывался — может, гадал, не схватили ли нас с Тайком за те полчаса, пока он звонил, или гадал, что будет, если это действительно так. До меня донёсся жалобный всхлип, но затем он взял себя в руки.

Я стояла в тенях и напряженно думала, всё ещё ощущая дезориентацию и ужас.

ПОЧЕМУ?!

Что происходит?!

Чего я не понимаю?! Что с Маром?

Фернад. "Старая Башня". Старая — в память о той, что была полита кровью..? Что стоила жизни сыну Главы Семьи и его лучшим людям? Зачем я им?! Чего я не понимаю? Мною некого шантажировать. Некому мстить. Тот, кто виновен в гибели Фергажа, давно убит. Я же почти бесполезна в играх Мира. Если только кто-то не слил информацию о… Но мои мозги умудрились извернуться и перестать думать на эту тему. На тему своей расовой принадлежности в контексте Десятки.

Я просто узнаю всё сама.

Мар в отчаянии побежал по парку. Я кинулась ему наперерез.

— Мар!

Он запнулся, оглянулся и немедленно заключил меня в объятия столь дружеские, что не верить в это было невозможно.

— Куда вы ушли?! Я чуть с ума не сошел! Я уж знаешь, что подумал! — искренне закричал он.

— Тут были милицейские мобили, — пожала плечами я, — Мы решили не сидеть на виду.

— Ну какая же ты умница! — расцвёл Мар. Его худощавая физиономия лучилась счастьем, — Сандочка, ну как же я рад, что ты цела! Я испугался не на шутку.

— Как твои знакомые? — спокойно уточнила я.

— Мои знакомые… о!.. придётся ещё раз набрать номер. Не берут трубку, — весьма достоверно приуныл Мар.

Я кивнула.

— Скажи мне, что происходит, Мар. Мне кажется, тебе есть что рассказать мне, если мы друзья.

Он удивлённо поглядел на меня.

— Санда? Что ты имеешь ввиду?

Я миг поколебалась, но тонкие интриги никогда не были моим коньком…

— Я имею ввиду операцию "Старая Башня" и кое-кого по имени Фернад. Ему нужна какая-то «она», и она же «добыча», и им лучше бы поторопиться, если это им интересно.

Если бы в Мара врезался грузовик, эффект вряд ли был бы меньшим. Но затем он изумлённо хлопнул глазами, задержал дыхание и спросил:

— О чём это ты?

— Послушай, — сказала я, начиная терять терпение, — ты слышал. Если у тебя проблемы, ты мог просто попросить моей помощи! Я же всегда за тебя. Тебе угрожают? Почему ты делаешь что-то за моей спиной?

Мар покачал головой.

— Ты вообще понимаешь, что ты говоришь? Мы столько соли съели вместе, пережили всё это, бежали из Тер-Карела, у меня к тебе вроде как Долг Жизни… — и ты утверждаешь, что у меня какие-то дела за твоей спиной?! Ну не бред ли это? — возмутился Мар. Он тяжело дышал и выглядел возмущённым.

Я набрала воздуха и сказала:

— Да. Я утверждаю. Но ради нашей дружбы и всего, что мы пережили, я прошу у тебя объяснений. Я не хочу ссор из-за недопонимания. — Он выглядел по-прежнему оскорблённым, и потому я добавила, — Ведь есть же вероятность, что сказанное тобой по телефону объясняется как-то просто и безобидно. Я слушаю.

Мар вздохнул.

— Одну минутку, — покачал головой он, — Мне жаль, что ты оказалась в таком положении, Санда. Хорошо, сейчас ты поймёшь. Всё очень просто. Я кое-что тебе покажу. Сейчас.

И он полез за пояс штанов или в задний карман.

Я выхватила «треккед» почти одновременно, и два ствола уставились друг на друга, как птицы в полёте, за миг до столкновения. В руке Мара был сжат его «рудди». Я помнила, что там ещё оставались три патрона, но бронебойная комитетская «десятка» явно перевешивала дамский пистолет по огневой мощи.

— Брось, — сказала я и не узнала своего голоса, — Брось. Даже если мы нажмём курки одновременно, ты меня ранишь, но я тебя убью — дворникам собрать будет нечего.

— Санда?

— Брось его, — тихо повторила я, — Мар, зачем ты это сделал?! Ведь ты же… ведь мы же…

— Извини. У меня свои обстоятельства, — сказал Мар, но пистолет всё-таки опустил. Его лицо дёргалось, руки дрожали.

— Это я понимаю. Просто скажи мне, что происходит, Тень тебя порви?! Брось оружие! — закричала я.

Я не знаю, что было написано на моём лице, но Мар коротко проследил за дулом «треккеда» и неуверенно разжал пальцы. Очень правильный поступок с его стороны. Я отшвырнула «рудди» носком туфли в траву. Пусть кто-то найдёт оружие, из которого застрелен офицер Комитета… И от этой мысли мне стало жутко.

— Санда. Я… Да, впрочем, ты не поймёшь… Это сложнее, чем ты можешь понять!

— Почему же это?

Мар открыл рот — и закрыл. Мне показалось, я поняла и так. Я же НЕ человек.

— Ты идиот… — глухо процедила я.

— Ты меня ненавидишь — это нормально в твоём положении… — начал Мар.

— Нет, Мар, — сказала я, — Мне тебя жаль. Ты даже не представляешь, куда ты влез.

И я опустила ствол. Мар недоверчиво проследил глазами за оружием и спросил с хриплым, почти игривым, вызовом:

— Что же, ты меня больше не убиваешь?

— Нет, — сказало моё горло, — Сейчас, если я пущу тебе пулю в голову, я лишь сделаю тебе услугу.

Губы Мара усказила нервная усмешка. Он тяжело дышал и выглядел совсем не уверенным. Я бы даже сказала — растерянным, полным стыда и дешёвой бравады.

— О чём ты, девочка? Ты нарочно меня пугаешь. Очень по-детски, — перебрал плечами да Луна, — Только зачем?

— Не дорос ты, чтоб звать меня девочкой. И уже не дорастёшь. Нужна же мне какая-то сатисфакция за твои поступки, — улыбнулась я. Внутри меня ворочались крысы и ежи, — Позволь, я расскажу тебе одну историю. Год назад, когда я пропала, знаешь, что со мной на самом деле произошло?

— Ну, — нетерпеливо сказал Мар, переступив с ноги на ногу и снова недоверчиво глянув на оружие в моих руках.

— Меня выкрали из дома люди Фернада. Из-за того, что я помогала КСН — и они решили, будто я важная шишка и что-то знаю. Меня накачали наркотиками и бросили в ящик размером чуть больше меня, а потом пытали несколько часов. Этим занимался псих, который ржал от каждого моего крика и каждой раны. Много-много часов — пока меня не спас один хороший человек, которого теперь уже нет в живых.

Пока я говорила, на лице Мара ничего не отражалось. Но его тело не молчало — оно совершало слишком много лишних движений. Так что у меня возникло подозрение, что кое-что из описанного он уже видел — хотя бы на чьём-то чужом примере.

— У меня не было выхода! — неожиданно закричал он, — Они взяли мою мать за горло, что я мог сделать?! Всю Семью они держат за яйца! Он сказал, что если ты найдёшь Санду… и чем скорее…

— Я знаю, — прервала его я, — Именно потому мне тебя жаль. Думаю, у тебя и впрямь не было выхода. Хотя, может быть, какой-то был. На самом деле, лучше не знать, как бы я повела себя в такой ситуации.

Глаза Мара отразили надежду. Наверное, с такой же надеждой Рунго да Ругана смотрел на Валлера и Марка этим утром. И чем это закончилось? И чем это могло закончиться, отпусти они его живым?

— Да! — уверенно воскликнул он, — Вот именно. Так что не жалей меня, я ещё, может, своё возьму.

— Уже нет, — улыбнулась я, — Это и так уже стоило тебе чести. А ещё жизни Киная и остальных друзей. Для нормального человека — терять уже больше нечего. Ты… был… нормальный. Могу тебя лишь пожалеть. И ещё больше мне тебя жаль, если ты им расскажешь правду по меня.

Пока я говорила, лицо Мара сменило целую кучу выражений (неописуемая боль, отчаяние, злость), и, наконец, стало жёстким и злым.

— Даже не сомневайся. Твоё происхождение как-то повысит мои шансы на жизнь, а?

Я улыбнулась.

— Нет, — спокойно сообщила я, — Уж лучше сдайся КСН, раз надумал. Могу и адресок подкинуть. Третьего линейного. Там палачи куда как более вменяемые. Уж я-то знаю.

Дезориентация в глазах, нервный смех.

— Ты не запугаешь меня!

— Уходи, Мар. И да хранят тебя Боги. Они тебе понадобятся, когда ты доложишь о провале.

— Ещё посмотрим, чья возьмёт! Они до тебя доберутся, — процедил он в самой животной ярости на свете.

И нетвёрдым шагом скрылся в ночи. От него пахло жёстким, звериным страхом.

Нельзя быть такой жестокой, Санда да Кун. Тем более, если это грозит тебе засветкой. Но ты уже засветилась. Пуля в голове Мара не изменила бы этого. Тебя уже ищут люди Фернада. Может, и впрямь сдаться третьему? Пообещать сотрудничество. Вам не нужен лояльный бриз? Ну хоть кусочек? Я могу шпионить за окнами. А ещё убивать касанием. Я же до Тени полезная.

Я осела на лавку и разрыдалась, вытирая щёки прикладом «треккеда».

— Где Мар?!

— Беги, Тайк.

— Что?

— Беги. Куда хочешь.

— Но…

— Мар ушёл. Ты его больше не увидишь.

— Что случилось?!

— Я уже сказала тебе всё, что могла.

Молчание в ответ. Крупные плечи мулата сгорблены.

— Кому он нас сдал?! КСН?! Скотина!!! Им?! Тебя..?!!

— Не Комитету. На меня есть и другие покупатели.

— Уходи к своим.

— Что?

— Уходи к своим, — повторил Тайк в отчаянии, сжимая кулаки, — У тебя же есть дом?! Дом в Северной Крепости Мира?

Мои губы задрожали. Как альтернатива смерти в застенках — просить на коленях прощения в Адди-да-Карделле — это не так уж невозможно. Но… меня драло на кусочки от такой перспективы. Наверное, я дура. Просить прощения за то, в чём ты нисколько не раскаиваешься?! Жить с теми, кто не глядя подписал смертный приговор лучшему на свете человеку?

А ты его исполнила..?

У меня не оставалось сил. Никаких. Болела голова, едва двигались руки и ноги. Астеническая реакция. Дистресс. Срыв компенсации…

Думать, казнить себя, решать, даже не найти пуговицу на жакете — любое действие вызывало желание разрыдаться. А мне надо бежать. И много думать. И много сделать… Но я уже не могла.

Меня предали. Как давно? Если слова Мара правдивы, то задачу искать меня ему поставили сразу после вступления в наследство — именно так он, наверное, и "прикрыл Семейные тылы". Вероятно, его покойный отец, "запустивший дела", на самом деле оказался в какой-то сложной ситуации, связанной с долгами, или шантажом, или другими способами навязать одной из главных Семей Консорциума Дорхи зависимость от кланов Десятки. Мар же не придумал ничего более умного, чем согласиться на условия шантажистов и сдымить из отчего дома. Или такие условия ему были поставлены. Кто знает, на самом деле, чем ему пригрозили? Ведь он что-то говорил об угрозах его матери. Если не врал, конечно. Я уже ничему не верила. Ни одному его слову.

Что было дальше? Может быть, он покатал по Миру, а потом в тоске душевной рванул в Тер-Карел. Или да Райхха изначально подозревали, что я могу быть тут. Или могли быть ещё другие причины. Так или иначе, но Мар и Кинай оказались в общине и увидели меня. Вскоре после этого Мар, к моему удивлению, уехал в городок Дхати.

На самом деле, сообразила я, это было одно из ближайших мест, откуда можно было позвонить в Большой Мир и доложить о счастливой находке. Не зря же он оставил Киная дома — ведь это были лишние уши, и Мар вовсе не хотел подвергать друга моральным проблемам. А потом…

Меня ударило током, а по рукам пошли легионы холодных мурашек. Именно после этого в Тер-Карел приехал незнакомый торговец, а Кинай начал вести себя так, будто смерть ходила за ним по пятам. Совпадение? Едва ли. В общине с её вечно открытыми окнами и дверями и гробовой тишиной — мог ли пухлый весельчак услышать что-то… такое? И что это могло быть? Я задумалась. Мне не хотелось погружаться в эти события, думать про мерзавца да Луну, и всё-таки я завставила мебя это сделать.

Вывод один — торговец мог предупредить Мара, что грядёт зачистка. Что в Тер-Кареле такого-то числа будет Комитет, а ему надо вывезти Санду да Кун до этого срока и любой ценой доставить её заказчикам. Интересно, за какой Тенью им надо было изымать меня так незаметно и бережно..? Ведь что стоило да Райхха организовать налёт на Тер-Карел?! Год назад они не церемонились, похищая меня из-под носа у контрразведки, так с чего же теперь..?! Или, подумала я с неясным злым удовлетворением, то, что устроил да Лигарра в "Белой Башне", всё-таки, на самом деле, послужило Фернаду да Райхха хорошим уроком? Как ни странно? Похоже, да Райхха от устроенного Каруном мочилова потеряли куда больше, чем я думала… И теперь они опасались. Неважно, кто такая Санда — жертва или сотрудник — но на её лбу штамп Комитета, а Комитет очень не любит таких посягательств. Она — наша, вот так. Если фактический глава Десятки не знал моего нынешнего статуса по отношению к КСН (или не смог его выяснить), то закономерно, что нынешнее изъятие надо было обставить максимально нежно. Сама ушла и пропала.

Более того, не один только Мар мог искать меня по Миру.

Если Кинай нечаянно услышал разговор Мара с «торговцем», он вполне мог кинуться домой и по дороге… проглотить язык в сомнениях. С одной стороны, он не смел предать любимого Мара, с другой — он знал, что Мар под давлением совершает нечто плохое по отношению ко мне. Эта дилемма сварила мозги Киная вкрутую. Кроме того, ведь он понимал, что оказаться в Тер-Кареле во время зачистки — дело конченное, итак его жестокие тревоги и плохой аппетит становились легко объяснимы… Но он так и не решился предать хозяина, и только в последние минуты перед смертью прохрипел свои "он не виноват, его заставили"…

Как быть с Шаонком и его обещаниями? О чём они с Маром говорили в кладовке особняка в Ругорре? Мог ли Мар уже тогда сообразить, что жизнь и защиту для себя можно купить у другой Семьи Десятки в обмен на "кое-кого ценного, нужного господину Фернаду". Вряд ли Мар сливал бы информацию о моей важности проходимцу навроде Шаонка Йорни, но он мог намекнуть или хитро сплести что-то вроде полуправды. Ведь я была ему "дороже жизни". Вот именно. Ко мне подступила тошнота. Дороже жизни, только Шаонк неверно истолковал его слова. Да и я тоже.

Гадко быть в таком положении! Боги! Точно в дерьме по уши — тем более, что в дерьме от собственных низких умственных способностей, от собственной слепоты!

Когда Шаонк потащил меня в поле, Мар чуть с ума не сошел от столкновения моральных и практических проблем… но я тогда ничего не поняла и не заметила.

Мой выстрел опять спутал все планы, но Мар согласился ехать в Город едва ли не над трупом Шаонка — это была новая (и относительно простая) возможность всё-таки выполнить задание. Вообще кто знает — у него мог быть лимит по времени. И всё это время — Боги свидетели — он действительно был растерян и угнетён. Ведь неудача следовала за неудачей, а он уже лишился друга (Киная) и мог потерять того человека, кем его шантажировали.

Пока я шастала по паркам, наблюдая за Валлером и компанией, он тоже покинул Хупанорро и слил информацию, что я в Городе. Но планы Мара едва не пошли прахом, когда оказалось, что нам надо немедленно бежать — вот почему он был так напуган и дезориентирован! И лишь потом он смог выполнить задачу.

Притом, мелькнуло у меня, Мар всё это время не мог определиться, не переходит ли он в моём лице дорогу Комитету. Он выдумал себе такую возможность (на самом деле, реальную), пока мы ехали по Бмхати, а я не разубедила его. Он колебался, правильно ли он поступает, не гнётся ли он под слабого, на которого есть управа. Не зря же да Луна выпытывал моё мнение о том, кто из сильнее — КСН или Десятка. Но это, может быть, на время спасло мне жизнь.

Могло ли всё это быть так?

На самом деле, ведь я не знала. Хотя все это было подозрительно логичным. Наверное, подумала я отстранённо, будь моя фамилия да Лигарра, я бы распутала эту кашу ещё в самом начале. Но я всего лишь да Кун, и то поддельная. Трудно подозревать близких в гадостях, если у тебя нет навыка к таким вещам. Если тебя ещё ни разу не обманывали столь жестоко, цинично и очевидно.

Я шла и шла, не разбирая дороги, а потом нашла какую-то скамью и упала на неё. Стояла ночь, светили фонари. Шуршала листва в кронах. Где-то пилила одинокая городская цикада. Я сидела на скамейке в странном оцепенении, и меня немножко морозило — ночи в Месяце Раздумий бывали холодными, а я почти не находила в себе сил включать обогрев. Куда мне..? Что мне делать?

Я погибла. Наверное, у меня действительно не было выхода — мне надо уходить в Горы. Пусть прокрутят в стиральной машинке, пусть накажут — но я хотя бы выживу. Может быть, выживу. Если то, что я натворила год назад, не потянет на смертную казнь. Горько. Невыносимо обидно. Ты хотела, как лучше. Ты следовала своим убеждением. Ты попыталась, Санда да Кун. Ты попыталась изменить Мир. Ты не смогла.

Я встала и побрела. Я не видела дороги и не понимала, куда я иду. Пустое одиночество, отчаяние стояли за моей спиной. Не на кого положиться. Сама. Безумно сама. Одна против Мира — и уже никто не протянет руки. Лишь один протянул — но ты его убила. Доброго, сильного человека, который всего лишь следовал своим убеждениям.

Как и Мар — своим. Да и то — насильно. Мар действительно не виноват. Тень. Все мы следуем чему-то. И от этого делаемся злом или добром. Но лишь для некоторых. Лишь с некоторых точек зрения. Всё зависит от выбора системы координат. Есть какие-то общечеловеческие координаты. А всё прочее, личное — дело случая. Невозможно быть своим для всех. Стоит быть лишь честным с самим собой. Наверное, так.

Я брела по улице, а потом меня осенило. Со страшной холодной оторопью или, быть может, предчувствием, я подумала — пистолет! От него следовало избавиться! Потому что если оружие Мара найдут, то весь Город поднимут на уши, а я тут слоняюсь с такой опасной вещью! Со внезапным паническим беспокойством я пустилась на поиски хоть какого-то укрытия. Наконец я выбрала мост через поток Хина-Бош и долго стояла у бортика, ловя себя на куче не вполне достойных мыслей… Прыгнуть или, быть может, пустить себе пулю в лоб? Меня ведь тогда даже и не опознают. Я криво ухмыльнулась одними зубами. Нет. Будь это трусость или геройство — но умирать я не собиралась. Грязноватая быстрая вода резво журчала далеко внизу. Я как можно более спокойным движением вытащила из-за пояса проклятое оружие КСН и, ещё раз тщательно протерев его, упустила в центр потока. Раздался короткий, неуверенный плеск, быстро смытый током воды.

А потом я спокойно ушла.

Я бродила по городу ещё Тень знает сколько. Мир плыл мимо меня — поздние мобили, запоздалые прохожие, запах сигаретного дыма из ночных кафе, стены и улицы, тёмные парки Города. Я проходила мимо какой-то очередной забегаловки, когда в мои ноздри забрался одуряющий, кофейный, коричный запах, от которого на мои глаза неожиданно навернулись слёзы, и прошло полминуты, пока я поняла, отчего мне так худо. Кофе сорта Мигарои…

Я потеряла всё. Отец был прав. Я совершила ошибку. В попытке изменить ход событий я лишь убила себя. А будь Карун жив, всё вышло бы только хуже. Ещё больнее для меня. Что он мог бы сделать со мной, кроме как наручники коллегам подать? И это принесло бы мне не меньшие страдания, чем боль или страх сами по себе.

Я опустилась на скамейку, и мои мозги неожиданно сдали вахту. Я не спала двое суток. Я заснула почти против своей воли, окончательно потеряв силы и способность принимать решения, опустив голову на грудь и не видя зажигающегося дня…

Утром меня арестовали.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

…Темнота. Замкнутое помещение. Очень маленькое. Я уже всё это проходила.

Это конец. Очень непростой и неблизкий. Днём, обезумев от шока и усталости, я даже не тревожилась по этому поводу. Меня охватило тупое и слепое безразличие, и только постепенно, к вечеру, до меня стало доходить, насколько худо моё положение… Я не смогу отрешиться от страданий. Они будут со мной. Настоящие. И никакого выхода отсюда. А ещё — и это, конечно, было хуже всего — понимание, в какой же я на самом деле заднице. Я же не аллонга.

Не то, чтоб днём меня сильно мучали. Нет, ересь и всякие глупости — это, конечно, не подозрение в шпионаже на Горную Страну. Унижения, которые на меня свалились, и ледяное бездушие конвоиров, охраны, допросчика — это, в общем-то, пустяки. Но именно психологическое давление подрубало мои силы. Трудно держать себя в руках, когда впереди только темнота. Я твердила себе всякие успокаивающие глупости целую ночь, но ноющие ссадины и затёкшие руки не давали мне сосредоточится на "свете в конце туннеля". Я понимала, что света нет. И не будет.

В коридоре я увидела арестованного Тайка. Он был испуган и очень мало походил на того грубоватого, сильного и чувствительного парня, которого я знала уже много месяцев. На побледневшем лице мулата застыл ужас, и он едва переставлял ноги, хотя и понукаемый конвоирами. А потом он увидел меня, и глаза его окончательно потухли.

Больше мы не виделись ни в этой жизни, ни в следующей…

Когда меня приволокли в это пыльное и колючее здание, я даже не знала, чего я хотела бы больше: свободы или чтоб с меня просто сняли перетянутые наручники. Мне тут не понравилось — хотя что может понравиться в здании охранки? Но в таком положении начинаешь различать детали. Некоторые виды задницы отвратительнеее прочих. Но это было казённое, гадкое, убогое место. Дешёвые столы, затасканный плиточный пол, глаза тётки, в кабинет которой меня зашвырнули — пустые, безэмоциональные. "С недоделком будем говорить, — не поднимая лица от бумаг, — А её для начала вниз. К кому? Да всё равно, — в поднятых на меня глазах чудятся какие-то сомнения, и она с недовольством добавляет, — только не к Сарги, пожалуй. У меня и так проблем по горло".

Это машина. Перемалывающая машина власти. Я на самом донышке Системы, где никто никого не интересует. От них даже ненависти не дождёшься. Они просто шлифуют неровности на лице Мира. И вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Вниз по ступенькам меня вынудили спусться самой. Уж лучше бы тащили.

"Только пятнадцатый блок свободен".

"Так она сказала — не туда", — липкий смешок.

"А куда ж её? В туалете держать? Перебьётся эта рыжая…"

Конвоиры снова захихикали.

Мне было страшно. Почему они ржут? Почему пятнадцатый блок — это проблемы даже для сучки-начальницы? Я плохо соображала.

До утра следующего дня я пришла в состояние непрерывного шока.

*****

Интерлюдия. Сейчас.

— У нас аврал. Выплыло оружие, из которого, предположительно, стреляли в да Жиарро, — устало сообщила да Федхи, запирая двери на ключ, — Ригорра, — напомнила она, заметив отсутствие света в его глазах. Ещё бы — столько работы, как теперь, на него ещё сроду не наваливалось. Мозг… проскальзывал. Но он вспомнил, и Лайза удовлетворённо продолжила, — Как мы и предполагали, пистолет самозащиты. Отпечатки даже не пытались стереть. Паренёк из клана да Луна, о котором уже шла речь. Тот, что оставил «пальцы» в гараже особняка в Ругорре. Мар, вроде бы. Материалы передо мной.

— Мне поехать с проверкой? — сообразил он. Устал. Смертельно, чудовищно устал.

Она кивнула.

— Держи этот вопрос открытым. Я урегулировала со старшим, что вешаю дело на тебя, потому как… сам понимаешь, — хмыкнула бриган.

— Полномочия?

— Бери милицию за яйца, бери собак, бери что угодно. Оцепляй район. Им нужна тушка или клиент, но порка должна быть показательной и страшной. Найдёшь паренька — тебе, я думаю, зачтётся.

— А если это подстава? — сухо уточнил он, — Меня тревожат целые отпечатки. До сих пор эти люди не делали промашек. Оружие могло быть подброшено кем-то, кто хочет навести нас на этот след.

— Ты в это веришь? — скукожилась да Федхи.

— Логически это возможно. Но, конечно, мало данных.

Лайза покачала головой.

— В любом случае, этот паренёк теперь в розыске по подозрению в ереси и социально-опасных воззрениях, как член общины Тер-Карел, — злорадно сообщила она.

— Вот как? — удивился он. И едва ухватил себя за язык, который уж хотел спросить, отчего это старые связи Мара с Тер-Карелом так неожиданно выплыли наружу? Ведь он якобы не знает никакого Мара да Луну иначе, кроме как по рассказам Лайзы да Федхи.

Физиономия бригана на миг отразила лёгкое недовольство. Затем она ухмыльнулась.

— Эта история с Ригоррой и смертью да Жиарро действительно связана с Тер-Карелом. Паренёк по имени Мар жил там до зачистки. Так что, увы, да Лигарра, ты был прав… — сказала да Федхи таким тоном, что он почёл за лучшее сгладить ситуацию.

— Откуда данные?

— Свежак, — мгновенно осклабилась Лайза, — Горячий-прегорячий. Вот материалы, заберёшь. У нас в Южном Отрио попался некий бездомный мулат, официально беглый коммунальный хупара Тайк. Оказалось, из улизнувших тер-карельцев. В бегах, само собой… Занимались им стажёры. Вроде ерунда. Но утром на первичном допросе этот недоделок, перечисляя жителей общины, первым после убитого главы посёлка назвал именно такое имя — Мар да Луна.

— Ого… — отозвался он.

— Вот именно, что «ого». ЗабирАешь клиента на себя, ведёшь по Тер-Карелу. Судя по протоколу Эниша, там что-то очень крупное по «легендам» и прочей ереси. Нужны хорошие мозги, чтоб бережно взломать этого недоделка. Но заодно ты выясняешь причины столь высокого положения Мара да Луны в иерархии этого Тенью битого посёлка. Уяснил? Выполняй.

Он бесстыдно опустил уставное «принято» и медленно вышел в коридор. Ощущение, что он всё-таки захлебнётся в работе. Но — бывает. Надо…

Это курируется с самого верха. Лайза страхует себя от аварий, поручая столь щепетильные вопросы ходячему трупу, который некогда был очень недурным спецом. Со всеми вытекающими. Опасно.

*****

В следующих течение полутора суток я не раз пожалела, что я живая и что я не могу умереть по собственному желанию.

Нет, ничего смертельно. Даже ничего непоправимого. Но…

Мне было страшно, и так много неприятных ощущений сыпалось отовсюду. Стул был ледяным, пол — грязным. Пластиковый ремень, стягивавший мои руки за стулом — драл кожу. А тип, который попеременно занимался мною и ещё какими-то невидимыми для меня арестантами — жутко пах. Мне казалось — так должны пахнуть трупы. Явный тонкий запах гниющей органики, слабо перебитый одеколоном. Вряд ли начальница имела ввиду это обстоятельство. Ведь было что-то более серьёзное — но мне было страшно об этом думать. Сказать по правде, «мой» допросчик вызывал у меня жестяную оторопь. Это был коротко бритый мускулистый мужик, с крупными плечами и бедрами, в сползающих здоровенных штанах и зелёной майке. Форменную куртку он держал на стуле. Он часто пил чай и облизывал сальные губы. Вот же незадача — бывает же, чтоб настолько противен был человек, а? — так что сам по себе чудовищный и унизительный процесс обработки арестанта превращался для меня в муку почти невыносимую. Я не могла дышать в его присутствии.

И он ни о чём меня не спрашивал. Только с видимым удовольствием оскорблял и причинял боль. Не слишком сильно — по правде говоря, это была бы ерунда, но я ощущала, как тормоза меня покидают. Но для этого всё и затеяно. Чтоб твои мозги сварились вкрутую. Санда, держи себя в руках — повторяла я себе. Однажды тебя могут вытащить отсюда и дать тебе нормального следователя, который будет говорить, а не просто бить. Может быть, если не забудут обо мне…

Ледяная мысль. Тайк. Он где-то там. И Тайка могут сломать. А Тайк видел, как я… Нет. Нет, пожалуйста, нет, только не контрразведка, неееееет.

Ты же даже не представляешь, что они делают с такими, как ты. Без соблюдения прав и обычаев человеческого общества. А это подразумевает… мне даже не хватало сил помыслить о том, что это может подразумевать.

От бессилия я тихо выла в темноте. Создатель, помоги мне. Просто убей меня тихонько.

Но Создатель, похоже, обо мне забыл…

*****

Интерлюдия. Сейчас.

Правая нога закинута на левую, колено над столом — эта поза стала его любимой уже много месяцев. С одной стороны, она выказывала презрение к подследственным, демонстрировала хамство и власть. Не слишком удобное сочетание для его манеры вести дела — в стиле вежливого холодного интеллектуала. Но пришлось подстроиться. Основной же причиной сформировавшейся привычки был тот факт, что в этой позиции он мог сидеть достаточно долго, не мучаясь вечной тянущей болью в поврежденой пояснице. Хотя через несколько часов боль всё равно вынуждала встать или даже лечь. Подследственные боялись его чуть ли не больше прочих — кривая гримаска, иногда мелькавшая на его лице, возникала в совершенно неожиданных местах беседы.

Кризис, подступивший в кабинете бывшего шефа, удалось протянуть, но он хорошо понимал, что это был предпоследний звонок. Теперь он ощущал себя более или менее спокойно, но осознание того, насколько тонка стала грань до слома, было холодным и ясным. Он был слишком измотанным для полноценного анализа ситуации. Хотя его поведение выглядело безупречно, но это была точность пьяного хирурга. Отработанные до уровня спинного мозга сложные нестандартные действия. Впрочем, это как раз профессионализм.

— Продолжай.

Обманчиво мягкий голос не ввёл жертву в заблуждение. На жертву глядели абсолютно холодные глаза.

Попытки разговорить арестанта на тему да Луны он прекратил ещё вчера. (Он вызвал мулата на допрос поздно вечером, уже после организации прочёсывания Города. К тому времени сам он держался в сознании только на лошадиных дозах кофеина, а потому был очень-очень-очень зол. До ледяной звериной невменяемости). Но прекратил — с визой "глупое сведение личных счётов".

О чём и должил Лайзе с утра. Бриган не верила. Она металась по кабинету, крича и бранясь на чём Мир стоит. "Но он там хотя бы жил?!" — наконец спокойно уточнила она, остановившись посреди вытоптанного пятна на паркете. "Мар да Луна? Я так понял, что да. Но да Луна и наш мулат что-то не поделили. Он на него здорово обижен". Глаза Лайзы на время ожили: "А по какой причине? Нельзя ли приклеить этого бычка-полукровку к делу по Ригорре?" Он пожал плечами. "До причины я пока не докопался. Но парень перепуган. Попробуем. Вообще моё такое впечатление, что он бы с этим да Луной на одном поле гадить не сел". Лайза брезгливо поморщилась, насторожилась. "Чтоб ты — да не смог выяснить такого простого вопроса? Да Лигарра, это что-то очень серьёзное, если он выдержал твою беседу и не раскололся за раз!" А то он сам этого не понимал. Но — раз так — приходилось сбавить темп и перейти на более человеческие способы общения и отвлекающие шаги.

— Ты наверное, здорово натерпелся за время пути сюда, в Город? На автостопе ехал?

Мулат недоверчиво уставился на него, сбитый с толку неожиданной сменой темы. Потом издал какой-то невнятный звук и замолк. Он терпеливо ждал.

— Да…

Он молчал. Ждал.

— На фургоне. Но водитель нас не видел.

— Нас? — невинно уточнил он. В попытке уберечь незнакомого водителя мулат случайно засветил приятелей?

Мулат посерел, вздрогнул.

— Были другие убежавшие, — прошептал он, — Но их всех поймали…

— Перечисли имена.

Мулат зажмурился и начал что-то бормотать. Ему показалось, что он не называл имена, а клял себя.

— Громче.

Это легко проверить. Кто арестован, а кого не было на свете. Мулат был не один, само собой. Но с кем — важно ли это? Или — очередной дохлый след?

Никаких эмоций. Ледяное спокойствие — лишь маска для нечеловеческой усталости. "Выспаться бы… выспаться. Боги, только дайте мне поспать…"

— Мар да Луна предал тебя до или после посещения городка Ригорра?

Мулат стал чёрным. Как же он напуган. Боги. Давно не видел такого ужаса.

— Я не был с ним…

Врёт. Однозначно. Лайза права, стерва, почти ласково подумал он.

— Значит, в Ругорре ты всё-таки был?

В глазах мулата ночь. Бездонное отчаяние.

— Я ехал через Парейра-Хиха.

— Ты не ехал через Парейра-Хиха, — безжизненно отозвался он, — Там был расквартирован полевой штаб Южного линейного второго отдела. По делу зачистки Тер-Карела.

Мулат опускает голову.

— Зачем ты был в этом месте?

— Я хотел жить…

— А сейчас?

— И сейчас хочу…

…Глупо ненавидеть расофилов. Кучка безобидных дураков, на которых сами же хупара возложили хвост. К тому же, дураков, собранных в одно место. Точно известное и в пространстве чётко локализованное. Впрочем, это уже не так, и место снова опустело. Как было уже не раз. Потом они снова придут туда. Лет через пять-десять. Ему никогда не удавалось понять, за какой Тенью Тер-Карел уничтожали целых одиннадцать раз. Не то чтоб их не стоило держать в рамках. Но он считал, что внимания этой кучке заведомых аутсайдеров всегда уделялось неоправданно много. И почему Бмхати перепахали именно сейчас? Любопытно. Вот-вот грянет настоящая война. Уничтожить потенциальных раскольников? Возможно. Общинники славились достаточно — чтоб не сказать преступно — мягким отношением к потенциальному противнику. Но они находились слишком далеко от Гор и, на его вкус, слишком плохо представляли себе, с чем они мечтают иметь дело. Или даже хотят мечтать. Большинство из них кинулись бы наутёк при виде летающего человека. А уж покажи им бойру или что-то другое из обычных вещей Адди-да-Карделла..!

Он хмыкнул и поднял глаза на подследственного. Несчастный мулат, застывший в наручниках посреди кабинета, побелел — на его неравномерно-смуглой мордочке это выглядело жалко. А ведь парень отнюдь не тряпка. Сильный физически, уверенный, но весьма подверженный пропаганде.

— Хочешь жить? Хорошо. Тогда помоги мне с одним вопросом, — он дождался искреннего и глубокого внимания на лице жертвы, — Кажется, мы с тобой оба хотим набить морду одному и тому же человеку. И его зовут Мар да Луна, — он цепко наблюдал за лицом арестанта, — Расскажи мне, что он мог делать в доме по улице Ногра-Да, собственности Семьи да Рионно, в Ригорре?

Мулат застыл в раздумьях.

— Я не был с ним в таком месте, — уверенно заявил он, — Он сказал, что ему нужно куда-то пойти без меня. Может быть, он был там. Но я не знаю точно…

Он едва сдержал улыбку. Есть контакт.

— Пойми меня верно. Речь идёт об очень серьёзном преступлении, и в нём подозревается твой бывший товарищ, а ты был в городке в это же время… ты понимаешь меня? Другие следователи могут оказаться не столь добрыми и терпеливыми, как я. И куда более подозрительными, так что все подвиги твоего Мара свалят на тебя. Их надо на кого-то свалить, понимаешь? Так что подумай.

Глаза мулата расширены, как терелки. Они такого размера, что в них почти отражается труп старшего офицера внутренних дел да Жиарро… Сваленный на него. А это чуть больше, чем смертная казнь.

— Подумай, — с нечеловеческим терпением говорит он, — Не можешь ли ты рассказать мне что-то важное об этом доме? Может быть, оговорки или следы на одежде да Луны? появившееся оружие или другие незнакомые предметы?

Мулат яростно кивает. На лице облегчение, ужас, отчаяние.

— Я… буду стараться вам помочь…

— Пока стараешься, помоги мне ещё в одном вопросе. — Мулат напряжён до судорог, ждёт. — Где можно найти Мара да Луну сейчас?

Лицо светлеет.

— Мне кажется… он ушёл под «крышу» кого-то из тех… ну… Которые важные. Десять Первых. Но я не уверен. Только он всё время уточнял, насколько… — испуг в глазах. Он снова утешительно кивнул. — Насколько они могут быть сильнее вас. Ну… Комитета…

Мулат мало что не падал в обморок. Пожалуй, на первый раз хватит.

Он немедленно предложил вернуться к вопросу о «легендах».

— Но я же говорил, — всхлипнул мулат, — я их никогда не слышал… толком.

— Подумай, — равнодушно посоветовал сидевший за столом человек. На его лице снова была написана брезгливость, — Я пока не спешу.

Мулат сглотнул. Что ж, сегодня удастся вернуться домой пораньше… Почти доказано, что Мар был в Ругорре, свидетель выстрела вот-вот заговорит (даже если не свидетель — неважно), Мар ушёл искать защиты. На территории Города он мог найти её только у одной Семьи Десятки. Да Райхха.

Тень. Тень размером с Предгорье.

Но уже всё равно.

Он слишком, запредельно, безумно устал.

Он не испытывал к арестанту никаких эмоций. Он делал свою работу, причем механически, как яму копал. Глупо ненавидеть мулатов, расофилов и чудаков. Да и кто б говорил.

Он целовал бриза…

…И на долгое, страшное, неописуемое, как нырок в бездну, мгновение Мир исчез. У него застучало в голове, дыхания не хватило, и перед глазами встало что-то такое, чему там — сейчас и здесь — было не место. Лицо. Руки. Ребёнок, которому никогда не быть. Стояли, как вода в бескрайней пустыне, как утёс среди бурного моря… как последняя, недостижимая надежда среди слепого отчаяния…

…Чтобы вернуть себе дыхание, восстановить лицо, он резко дёрнулся на стуле, нарочно тревожа спину. Защемленный нерв выстрелил в ногу, как крупнокалиберная пуля. Едва сдержав крик и покрывшись испариной, он вздрогнул и как впервые увидел бледного мулата в центре кабинета.

Что он делает, Тень его порви на кусочки?! О чём он смеет думать? Хрень. Проклятие. Нервы ни к Тени, руки дрожат.

У него мало времени. Он разваливался. Мозги текли из ушей. Его вот-вот пустят под нож. Он же это знал. Но даже с этим можно протянуть ещё немного. А потом ещё чуть-чуть. "Столько, сколько нужно, Тень тебя порви!"

— Дурак шоколадный, — проговорил он, — ты что, правда не понимаешь?

По его виску ползла капля пота. Стало морозить.

Последний звонок. Последний. Вот теперь. Он и был.

Он неожиданной смены тональности арестант ошалел. Он явно не ожидал от жуткого типа за столом человеческого голоса. Злого и усталого, но человеческого.

— Ты правда не понимаешь, что вечером, если ты сейчас не поговоришь со мной по-хорошему, тебя начнут «разговаривать» по-плохому? Вместо сказочки на ночь. На пару недель. Хотя тебе, поверь мне, хватит этой ночи. Ты всё равно расскажешь. Нет такого человека, который бы не рассказал. Просто выложи мне это сам и отправляйся в тюрьму с полным комплектом частей тела. И шансом выжить.

— Да, — хрипло прошептал мулат, — Я… попробую.

Он смотрел на арестанта и не видел. Её лицо. Руки. Боги, прекратите это. Он не мог вернуться в реальность…

— Господин офицер. Я правда хочу рассказать. Но мастер Горранн не говорил со мной про эти легенды. Он их только некоторым рассказывал. Аллонга, в основном, и кое-кому из хупара, кто с высшим образованием, понимаете? А я-то кто..? — мусор. Меня бы и не считали, не живи я в общине. Говорил он только Кайру… Суррану да Ритто… Мар и так что-то знал, он же жил у нас раньше, Дилану да Ругга… ну их уже и нет никого, я видел… Вот… Санде ещё.

…кипяток по коже.

— Она спрашивала у мастера Горранна про эти легенды. И не раз спрашивала. Я слышал. А что он ей сказал, не знаю. Но они часто закрывались и говорили…

Он остановил мулата жестом и поморщился от уже стихшей боли.

Достать пачку таблеток из ящика. Встать. Пройти через кабинет к столу с графином воды.

— Подожди.

Мулат сглотнул и понимающе замолк.

"Тень бы их взяла с этим пониманием… Чтоб тебе и не узнать, что такое полная «четвёрка» с применением…"

Он замер напротив окна и опрокинул в себя стакан воды. Ощущение, что это не арестанту посреди кабинета, а ему самому не хватает мощности для переваривания всех происходящих событий…

Конечно же. Тер-Карел. Где же ещё.

В какой-то степени он всегда это знал. Совпадение? Нет. Просто все вещи связаны друг с другом. Единственный вариант. Единственное место. Знал — но не смел двинуться в том направлении. Изгою больше некуда бежать. Это любой поймёт.

Боги слышат наши молитвы. Наши безмолвные, слепые молитвы. Только не слишком-то жалуют два ревнивых демиурга своих единоутробных (по версии Адди-да-Карделла) братьев. Рыжих бризов, детей Создателя. Подгаживают. Вот и сейчас. И как заткнуть пасть человеку, которого он сам же напугал до икоты?

— В общем, — медленно проговорил он, — ты опять мне ничего толкового не сказал. А только попытался переложить вину за распространение тлетворных басен об Отродьях на своих товарищей. По большей части мёртвых, к тому же. Думаешь, твоя совесть так будет спокойнее? Вот эта женщина, которую ты упомянул как особую любительницу ваших бредней… она ведь тоже мертва, не правда ли?

Мулат съёжился под его ледяным взглядом, когда он обернулся.

— Н…еет, — прошептал он, — Она… ттт…ут…

Мулату было гомерически страшно. И невероятно стыдно. И чудовищно обидно. Его переполняли ненависть и отчаяние. Его трясло так, что он вполне мог начать каяться в смертных грехах прямо здесь. Цедя сквозь сведённые судорогой зубы ещё что-нибудь ценное — про ещё живых.

Холодное осознание. Он что-то знал про неё. Что-то такое, о чём, даже будучи напуган за свою шкуру, из последних сил не рисковал говорить. Дабы не встретить ещё бСльшую беду. Были ли они вместе на всём пути от общины?

Он молниеносно, отстранённо и холодно подумал, а не подошла бы её рука под им же самим составленный портрет второго стрелка? Но она не умеет стрелять. Не умела. Но могла выучиться. Чтоб он её не знал. Нет. Больше ни шагу в эту сторону. Ни звука для магнитофонной записи допроса.

Мулата нельзя отдавать в подвал. Он лопнет до утра. Или не лопнет, но тогда выйдет ещё хуже. Чем больше человек держится, тем сокрушительнее обвал.

Вот как у него… Спокойно, он ещё жив и цел. Ещё ничто не проиграно.

— Ладно, я сегодня добрый, — проговорил он тихо, — Хотя зря, наверное, — мстительно добавил он, — Сейчас тебя вернут в камеру, и ты будешь тщательно и спокойно припоминать. По нашему с тобой общему вопросу. Меня сейчас интересует только это, ты понял? Никаких отмазок. Никакой воды про посторонних и выдуманных тобой людей. А я пока разберусь с теми данными, что есть.

Он подошёл к столу и вдавил кнопку звонка.

Арестанта увели. Хоть бы он не начал каяться ночью.

Он сел, жалея, что всё-таки бросил курить. Боль медленно стихала. Хорошо, что она есть. Такой повод.

Потом он встал и медленно, прихрамывая, вышел в коридор. Боль в спине казалась холодным душем, напоминанием, что он всё-таки живой… Вторая дверь налево.

— Привет, — мрачно проговорил он, входя в кабинет коллеги, — У нас кто-то ещё проходит по Тер-Карелу, кроме этого черного недоделка?

Мальчик вошёл в круг его общения за те полгода, пока он ещё посещал курилку линейного отдела. Горячий максималист, весь в иделах и лозунгах. Но такого «продавить» — раз плюнуть. Он бы очень хотел узнать, когда тот наживёт себе неприятности. А если вдруг не наживёт — кто, в таком случае, его покрывает. Коллега поднял бесцветные глаза с вечным лихорадочным блеском. Он думал, что гордо снисходит к странному изгою, и упивался собственнной значимостью.

— Здравствуйте. Двое, — проговорил он важно, — Недоделок и белая. Её шеф сразу вниз спустил. В агрессию ушла. Никто её не курирует. Только отдел дознания.

— Жаль, — поморщился он.

— А что так?

— А мой недоделок забрехался, — пожал он плечами.

— Сверить хотите? — понимающе сощурился мальчик. Думает, что знает в Комитете всю подноготную, бедняга. С таким самомнением и длинным языком… не доживёт паренёк до курсов.

— Ага, — он неопределенно повел плечами и пошёл к двери. Обернулся.

— А как фамилия этой белой?

— Всё-таки проверите? — ещё более понимающе улыбнулся мальчик и полез в бумажки, — Да Кун. Санда Киранна. Да Кун. Уж не родственница ли того самого математика да Куна?

Он пожал плечами.

— Ну не математикой же я тут занимаюсь!

Они доверительно посмеялись. Он вышел.

Коридор. Чёрная дверь с постовым. Ещё одна. Ещё одна.

— Шеф у себя? Сам? К нему можно?

Он вздохнул и толкнул дверь ладонью. Всё начинается, правда?..

*****

Серый свет через рифлёные стекла полуподвала. Запах гниющей органики. Он везде. Слишком близко. Царапины на столешнице. Грязь на полу.

Мне очень больно. Везде. Тошнит. Спать. Если бы он дал мне отдохнуть. Но только утро.

Вонь его тела. Тошнит. Он слишком близко.

— Я тебе не по вкусу?

Как же у него воняет изо рта. Не ощущаю себя.

Меня толкают. И неожиданно мои руки пронзает жгучая боль. Я только через миг я понимаю, что ремень с запястий сорван, а через миг он швыряет меня на пол. Его колено на моём бедре, боль в суставе, крик почти из живота… Но голова закинута, руки крепко сжаты жирной лапой, и он бьёт меня по лицу — беспрерывно, яростно, жестоко. Не могу дышать, рвусь из-под его рук и ног, хриплю и плачу, бью ногами. Но он сильнее, а я уже ничего не понимаю от боли и слабости.

Блузка разорвана. Холод пола. Не могу сомкнуть колени, не могу отстраниться. Он сверху. Он на мне. Он воняет. Он снова бьёт. Всё переворачивается. Не могу дышать. Он повсюду. Безумие. Удушье.

Наверное, я кричала. Разум покинул меня. Я не могла находиться в Мире, где это начиналось. Темнота.

…и только где-то далёко, на краю земли, как из тумана — резкий, далёкий звонок телефона…

…но было уже всё равно…

*****

Он шагнул через порог, и шеф поднял голову.

— Господин да Лорро?

Вопросительно поднятые глаза шефа были ясными и едкими.

— Я… хотел бы с вами посоветоваться, — серьёзно сказал он.

— Я вас слушаю, Карун.

По какой-то причине шеф любил называть подчиненных по имени. И даже позволял вот так запросто, минуя непосредственных начальников и отдел пропусков, входить в его кабинет. Но горе было тому дураку, который начинал этим злоупотреблять. А ещё у них с шефом было нечто общее — у обоих излюбенной техникой допроса был "тонкий бархат", элитарная, сложная манера, где за безукоризненно приличным поведением скрывался изощренный циничный интеллект. И удар наносился, когда жертва, расслабленная и уставшая, теряла всякую осторожность. Под тонким бархатом лежала смерть. Техника для благовоспитанных интеллектуалов. С обоих сторон. Именно поэтому ему так мешало выставленное над столом колено. Иногда приходилось даже «жаловаться» жертве на радикулит. Чтоб не сбивать настрой.

— Я прошу вас сменить меру дознания для заключенной да Кун.

Поднятая бровь. Блеск в ясных глазах. Шефу любопытно. Шеф знает, что с доброй дури он не стал бы поднимать такой невероятный вопрос. Что есть серьёзный повод — и его расскажут, но не в первую очередь.

— Причин две. Та, что на поверхности — у меня есть основание полагать, что со мной она пойдёт на контакт без принуждения.

Цепкий блеск.

— Вы знакомы?

— Совершенно верно. Да Кун проходила как свидетель в одном из моих дел в прошлом. — Любопытство в глазах шефа становится явным, — Женщина эмоциональная и чувствительная. Знаю, что клюнет на знакомое лицо. Дальше… дело техники, — сухо подытожил он, — Могу гарантировать, что разговорю её.

— Она… поддастся? Потому что у отдела дознания проблемы, — проговорил шеф, складывая руки на животе.

— А куда она денется?

Наверное, шеф что-то вспомнил про их любимый "тонкий бархат". Он на миг осклабился. В способности бывшего спецоперу уничтожить арестанта, не прибегая к насилию, он ни мгновения не сомневался. Хорошая вещь репутация. Он и вправду мог.

— Вторая причина?

Как же сухо во рту. Сейчас он даст в руки этой умной и опасной твари все фишки. Чтобы сыграть на свою — и её — жизнь. Со всем Комитетом. Нет, ни о чём не думать. И… только бы не стартовал нервный тик на щеке…

— Вопрос крайне сложный, — он пожевал губами, — Год назад эта женщина числилась внештатником третьего отдела, — спокойно произнес он. Лицо шефа застыло, — У меня есть… основания… полагать, что ситуация… не изменилась. Или даже… усугубилась. Как это обычно бывает.

Шеф прожёг его долгим и всепонимающим взглядом.

— У нас накладка, — полуувердительно, с непонятным постороннему удовлетворением произнес он, сложив руки на животе.

Странные отношения с шефом линейного отдела были его тайным оружием. У них и впрямь было много общего. Он правильно рассудил, что да Лорро ухватится за шанс незаметно для отдела внутрених расследований приласкать изгоя из отдела-конкурента — для своих целей. Шеф ненавидел контрразведку. Сухо и выдержано. Она не раз и не два уводила из-под его носа лакомые куски. Шеф был смертельно опасным союзником. Но лучше такой, чем никакого.

Да то сказать, как бы не грызлись третий отдел со вторым — четвертый, «крыс», ненавидели все.

— Похоже на то, — с едва заметной полуулыбкой ответил он.

Какое-то время шеф молчал. Глумливая тень на его губах была слишком явной. Вот же хрень — он что, понял..?

— Карун. Я наводил о вас справки, знаете?

У него отличные связи. Оценил. Понимаю…

— По этим данным… вы… курировали защиту какого-то из Институтов, — шеф тревожно пожевал губами. Да. И по званию он был равен замначальника линейного отдела. А по полномочиям… начальнику. Причем третьего.

А вот про это не надо. Это лишь прибавит шефу подозрений. Такую змею пригрел, а? С вырванными зубами, а потому особо опасную.

Но на его лице ничего не дрогнуло.

— Карун, скажите мне. Сейчас вы на чьей стороне?

— Боюсь, что, кроме вашей, никакая другая мне уже не светит, — с нажимом сказал он, — Для них я… отработанный материал.

— За что вас так? — с любопытством спросил шеф, — Гм… можете не отвечать, само собой. Но неужели вы не хотели бы всё вернуть?

— Я реалист, господин да Лорро. Если я чего-то и хочу, так это тщательно разобраться и очистить своё доброе имя перед лицом Комитета. Неважно, в каком отделе. Это дело принципа.

— Девушка может знать что-то такое, что может вам помочь? — наконец удовлетворенно осклабился шеф. Кушай, кушай…

— Возможно, — медленно кивнул он, — По крайней мере, она могла бы быть свидетелем неких действий неких лиц. Очень влиятельных лиц, если вы понимаете, о чём я.

Какое-то время оба смотрели друг на друга. Очень понимающими глазами.

Десять Семей. Мало кто во втором не мечтал до них добраться — были основания думать, что награда была бы огромна. Мало кто во втором отделе мог простить, что именно третьему — почему-то, безо всяких на то оснований, передавали большинство выходов на это дело. Формально — ввиду близости комплексов "Белой Башни" к форпостам противника. А ещё мало кто не держал на них зуб — так что подставленный ими офицер автоматически переходил в ранг великомученика. Даже будучи отставным контрразведчиком.

"Ну, глотай же… Глотай, потому что иначе мне придётся идти через бюро с оружием в руках. У меня нет иного выхода". И только бы не тик на лице, БОГИ…

И шеф… проглотил.

Он лениво потянулся в селектору и набрал номер отдела дознания.

— Сарги. К вам сейчас зайдёт да Лигарра. Отдайте ему девицу из вашего блока. Вопросов не задавать. У него полномочия на любые действия.

Сбросив контакт, он кивнул.

— Выполняйте. Принесёте её сюда. Поговорим с ней вместе. Здесь будет… безопаснее — с учетом ваших обстоятельств. Потом переведём её в гостевой — а там видно будет. И… я надеюсь на ваше благоразумие, — шеф усмехнулся одними зубами, — Если это окажется интересно — позднее я разрешу вам с ней побеседовать… без лишних крысиных ушей.

— Мое благоразумие в вашем полном распоряжении, — сухо улыбнулся он. Кажется, правдоподобно.

"Только не подавись от радости."

Он медленно вышел в коридор. Нет, не спешить. Не бежать, как испуганный школьник на первое свидание. "Потерпи ещё немного, Рыжая. Каждый синяк, который ты получишь за эти минуты — это плата за жизнь." Там Сарги да Кордоре, напомнил он себе. Сарги — это не только синяки.

Любитель восьмого пункта, вот же Тень. Пункта, разрешающего насилие над женщинами-заключенными. Беда, с его точки зрения, была не в том, что Сарги был любителем оного пункта — когда-то он и сам часто пользовался им — а в том, что тот практиковал восьмой пункт в лёгких схемах допроса, первого-второго уровня, что возбранялось самым жёстким образом. "Как бы удержаться и не убить его..? Если он тронул её".

Ярость — как изжога, как прободная язва, запертая под каменной плотиной, глубоко внутри. Боль в левой щеке. Сейчас тик начнётся.

Он тормознул и свернул в буфет. Успокоиться. С момента, когда он заберет её, у него не будет времени восстанавливать душевное равновесие. А впереди беседа с шефом. На поле всё. Буквально.

Нет, не думать об этом. Вообще ни о чём.

Все силы, что ещё оставались в резерве, всё, что не удалось продавить следователям четвёртого отдела — всё пошло в ход. Он медленно выпил чашку кофе. Служитель буфета второго линейного, расторопный башкастый хупара, доносил шефу, а ещё стучал во внутренние расследования. При этом, в строгой, давящей и холодной атмосфере отдела, умудрялся изображать ровно столько покорности и радушия, чтобы не получать по мозгам от офицеров.

Да Кордоре. Это проблема.

Полгода назад он и Сарги лишь чудом не подрались. Допросчик имел неосторожность ляпнуть кое-что о его пути во второй отдел.

Тогда, не меняя позы, он спокойно произнес: "А теперь скажи это ещё раз". "Это зачем?" — осклабился оппонент. "Я покажу тебе, что значит по-настоящему нарушать устав". Лайза, старая комитетская стерва, ощутила его настроение куда раньше прочих. Смертоубийственное настроение человека, которому уже плевать на последствия, потому что хуже быть не может, а честь надо отстаивать любой ценой. Она взлетела со стула, рассекая их руками. "Сарги! Не смей его задевать! Оба — не с места!" — закричала она. Но он и не думал вставать с дивана. "Это что ж ты мне покажешь?" — насторожился Сарги, чуть не капая тестостероном на ковёр и хамски игнорируя начальство. "Я тебя убью", — с мертвенным спокойствием ответил он. Это была не угроза — это был факт. Пока взгляд Сарги метался к куче оружия, по традиции сваленного на входе в курилку, он глумливо скривился: "Ты думаешь, мне для этого… пистолет нужен?" Дело замяли — угрожая, он не шевельнулся, а вот Сарги хамил при свидетелях, порочил честь четвёртого отдела, да ещё и рвался в бой. К тому же, о половых злоупотреблениях в отделе дознания второго линейного Города Мудрости все отлично знали. Как и маниакальной правильности да Лигарры, кабинетного палача, вежливой скотины, привычного убивать словом, а не прямым насилием.

Пялясь в окно, он медленно восстановил дыхание. Это неважно. Даже Сарги, если он уже успел. Ничего такого, что могло бы убить или серьёзно покалечить. Рыжая не девочка-школьница. Она не была ею и до него. А это будет ещё один повод увести её из-под внимания шефа. Под предлогом стресса.

Это было в известной степенью ложью. Что неважно. На самом деле её придётся откачивать от потрясения пару недель. Но даже если Сарги уже отметился, сразу отомстить ему не удастся. А если всё пойдёт, как он задумал — то не удастся никогда.

Это не такая уж большая цена за выигранный бой с… Не думать про это.

"Если мы прорвёмся, я ей это скажу. Клянусь. Она стСит этого.

И что ты будешь делать, когда она ответит? Как после этого ты её вынудишь уйти самСй? Что ты будешь делать тогда?

Я буду делать то, что должен. И да помогут нам тогда все силы Мира".

Толкнув дверь ногой, он пошёл к лестнице. Широкие бетонные ступени, серые, в подозрительных пятнах, должны были сами по себе оказывать влияние на психику подследственных. Пролёт, ещё пролёт. Ни одной мысли в голове. Длинный коридор, мощенный казённым, гнусным кафелем. Третья дверь направо.

— Где она? — по-деловому спросил он, заходя в блок допросов.

САрги да КордСре, невысокий мужчина с крупными руками, мясистым лицом и влажным ёжиком белых волос, флегматично наливал чай из термоса, опираясь о край стола. В поднятых глазах сверкнула тщательно скрытая ненависть. Она не любила таких. Её бы вырвало.

— Там, — слишком равнодушно сказал он.

Взгляд в угол — тщательно отмерянные холодные полсекунды. Вспотел, да?

— Не успел, скотина? — неожиданно глумливо уточнил он, — Не встало с перепугу?

Не сдержался. Не выносил такого ярого и наглого непрофессонализма. Сарги явно слышал на курсах про постулат Даррека, однако фактически ничем, кроме грубых силовых методов, воздействовать не хотел. Он наслаждается махонькой ущербной властью, удовлетворением своих потребностей. Мало того, что после такого «дознания» клиент уже ни на что не годен, а про вербовку уже и речь не идёт — так работа страдает. Потому что неэффективно. Да Лорро, ясное дело, держит его на привязи для личных целей, однако же рыба гниет с головы, итак, может быть, Сарги ему «кукол» подгоняет или ещё что-то в том же духе. Пять лет назад в Дорхе за такие дела кое-кого отправили под трибунал. Заигрался в большого начальника. Хотя случай был не единичный — так что даже там начали чистку подсобок начальников линейных отделов. Он подозревал, что головы всё ещё летели, только уже тише, чем в Дорхе.

— И что тебе до этой девки, да Лигарра? — опасно процедил допросчик.

— Как дорастёшь до СантСри, так и будешь мне вопросы задавать, — с мёртвым блеском в глазах ответил он. Сарги поперхнулся. На его лице шевельнулись желваки. Сарги явно посетили сомнения — цеплять ли наглеца, посмевшего послать его по этому, жутковатому даже для Комитета, адресу? Ну и купайся в оных сомнениях. До икоты.

Отодвинув Сарги, он пересёк камеру.

— Что-то вроде простыни у тебя есть?

Проворчав что-то невразумительное, Сарги полез в шкафчик.

— На.

Приподняв с пола бесчувственную женщину, он завернул её в ткань — не слишком чистую, но лучше, чем ничего. Одежды на ней почти не осталось, зато синяков и кровоподтёков тянуло на неделю «дознания-три». Скотина бездарная. Он таких барышень убеждал на добровольное за полчаса, не вставая со стула.

Нестерпимая головная боль ударяет по вискам. Сдержаться. Неважно. Рыжая. Хорошо, что живая.

РЫЖАЯ.

— Воды дай, — холодно произнес он.

— Облить?

— Стакан, — сухо уточнил он.

— И с какой стати такие нежности? — уже примирительно, по-деловому, поинтересовался Сарги. Испугался. Мда. А как он сам-то себе язык не откусил, помянув то место..?

— А ты думаешь, я её в таком виде шефу покажу? — прохладно уточнил он.

До куриных мозгов допросчика, кажется, начало доходить. Что дело под контролем шефа. Промычав насчёт преград его работе, он пошёл за водой.

Вовремя…

Она пришла в себя.

Коротко вздохнув, распахнула глаза на отёкшем от побоев лице — и остолбенела. Слабый крик на губах, искра безумия, неверия, слёзы… Боги, она же думала, что он умер. Мда. Неувязка.

Он успел закрыть ей рот — всей ладонью, едва качнув головой — молчи…

Задрожав всем телом, она снова потеряла сознание. Скомкав его рукав и припав щекой к запястью.

От нежности и животного желания защитить её сводит под ложечкой. Санда. Немножко рыжая. Не аллонга. Тёплая, живая… рядом… Унести её отсюда на край Мира — чего бы это ему не стоило…

Но так и будет. Её жизнь будет стоить ему всего. И это последнее, что он сможет сделать, чтобы исправить хоть что-то. Она нашлась. Ожидание подошло к концу.

Он растолкал её, влил воды в сжатые зубы.

— Тише, да Кун, тише… всё, спокойно!

— Она идти не сможет, — дружелюбно прокомментировал вернувшийся Сарги, явно воспринимающий его поведение как очередную покупку на "доброго следователя". Красивую, но не слишком, по мнению допросчика, уместную — Сарги знает про его спину и намекает, что волСчь заключённую ему придётся на себе. Ну и Тень ему на хрен. Ставить на ноги человека, только что вытащенного из отдела дознания… он ощутил что-то вроде укола совести.

— Да уж как-то управлюсь с одной бесчувственной девицей, — он пожал плечами.

Подхватив женщину под колени и за плечи, он поднял её на руки.

— Дверь открой.

*****

Оказавшись в кольце его рук, я «поплыла»…

Карун.

Не подделка, не ошибка… настоящий живой Карун да Лигарра.

Боги, что со мной… я брежу?!

Холодно. Это плохо. Я потеряла все силы. Чёрная вода затопила моё сознание. И он, эта жирная тварь, собирался меня… наверное, я бы сейчас закричала, задним числом, в истерике — если бы не слабость… Нет, я уже не там, оборвала я себя… Но как же мне было худо… И грязно.

— Санда! Санда, очнись же!!! — еле ощутимым шёпотом зарычал мне на ухо голос, от которого меня словно выдернули на поверхность за уши. Его голос. Что происходит?! Я ощущала, что схожу с ума. Меня встряхнули изо всех сил, а потом снова, шёпотом, — САНДА!!!

С трудом разлепив глаза, я ткнулась носом в его шею и застонала. Его руки вокруг меня. Запах гадкого, казённого, кофе и бесконечной усталости. Ощущение дома. Наверное, я просто уже мертва. Карун.

— Санда, девочка, Рыжая, очнись… ты слышишь меня?! скорее!!!

Голос в такой тональности. Почти в панике. Это же не зря. Это должно быть что-то чудовищное. И…

"Рыжая"…

"…Можно, я буду звать тебя так?"

Мне нужно прийти в себя… Любой ценой. Я же в бюро КСН. Я же всё-таки ещё жива!

— Да, — прошептала я.

— Слушай внимательно. Вопросы — потом.

Он говорил, не двигая губами, пока нёс меня на руках, прямо мне в ухо — и чего мне стоило при этом держаться в сознании..? чего мне стоило… осознавать всю эту ситуацию..?!

— Ты — внештатный сотрудник третьего отдела. В Тер-Карел тебя отправили на "первую пробежку". По результатам ты получала (или не получала) звание. Задание — отслежка каналов информации по так называемым «сказкам» — в них в последнее время просочилось слишком много правдивой информации. Именно потому ты не смела рассказать, кто ты такая. Ты поняла, почему?!

Сглотнув, я кивнула.

Правдивая информация могла быть получена жителями общины или от засланцев, или через утечку данных от контрразведки — итак, вопрос был до Тени щекотливый. Это было бы внутреннее расследование…

…как холодно… как гадко… как всё болит…

— Если ты его убедишь, тебя выпустят. Ещё лучше — зацепи его на интерес, только бережно. Плети что хочешь, только думай. Из членов общины топи любого. Они, считай, мертвы. Тебя ещё можно спасти. Возможно.

— Да, — тихо прошептала я, цепляясь за его ларго. Карун. Это правда… Маленький, невозможный, бредоносный луч света в обступившей меня темноте. Почему — это потом… Роняя голову, я не сознавала всего окружающего, а ведь мы куда-то шли.

— Помни, что мы еле знакомы и что ты меня боишься!!!

Я заставила себя разжать пальцы на его воротнике. Еле ощутимый шёпот:

— Умница. Я буду рядом. Но смотри в другую сторону. Не смей на на меня глядеть!

Я потеряла сознание…

Новая вспышка света. Где я? Что происходит? Снова эта тварь..? Хотя через миг моё сознание восстановило последние события, я была как в тумане.

Так. Отдышаться. Меня уже не пытают. Я получила если не спасение, то хотя бы передышку. С причинами я потом разберусь… Или это неправильный шаг? И с причинами-то как раз..?

Отдышаться, повторила я себе. В любом случае. Я должна испытывать отчаяние. Я агент-новичок на испытательном, видимо, сроке, с чудовищно скользкой задачей. Я не смела пикнуть про неё никому, потому что мне не велели, но в результате я оказалась в слишком глубокой заднице. В подвале второго отедела. Итак, я в отчаянии и держусь из последних сил. Это слишком походило на правду, чтобы я не смогла это сыграть.

Я заставила себя осознать то, что меня окружало.

Как холодно… и как гадко всё ещё ощущать на себе следы рук этой беловолосой вонючей твари… Но я задвинула эти мысли в угол. Потом.

Я лежала на просторном кожаном диване, с круглым подлокотником под затылком. Поверх условно чистой простыни (неуловимо пахнущей сладковатым, тошнотворным духом блока дознания) меня укрывал тёмный полосатый плед, не слишком аккуратно подоткнутый мужскими руками. Тень. Подо всеми этими тряпками на мне практически не осталось одежды, и от этого я чувствовала себя очень скверно.

Мне нужно выжить. И даже не просто так, ради жизни как таковой. Мне нужно выжить, чтобы понять. Что происходит. Что случилось. Боги, я чего-то не понимала.

Он был тут. Рядом со мной. Моё сердце стучало, как молот, ноздри трепетали… Что это было?

"Если ты его убедишь, тебя выпустят"… Если ты его убедишь… Здесь ключ. Здесь знак внимания. Кого я должна убедить, чтобы меня отсюда выпустили..?!

Как холодно… как же мне было худо. Я снова ушла во тьму…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

*****

— В каком она состоянии?

— То без сознания, то в истерике.

— Да Кордоре? — ровным голосом спросил да Лорро, — Он её уже?

— Начал.

Шеф весело хмыкнул — возможно, представляя досадливое и испуганное выражение лица да Кордоре, когда старый противник ворвался к нему в такой момент.

Он пожал плечами. Об их с Сарги вражде не знал только ленивый. Однако напоминать шефу о недопустимости такого поведения было глупостью и, в известной степени, ханжеством. По крайней мере, не сейчас — когда он ни в коем случае не мог допустить, чтобы да Лорро даже предположил о какой-то его личной связи с девушкой.

— Зато, признаюсь, в данном случае отлично сработал контраст, — осклабился он.

Глаза шефа удовлетворённо блеснули. Он всегда ценил, когда сотрудники перешагивали через свои принципы ради дела.

Они беседовали в аскетичном кабинете да Лорро. Впервые за этот год шеф предложил ему сесть, однако он категорически отказался. Подпускать его к себе (точнее — себя к шефу) не стоило. Это было бы абсолютной ложью и могло дорого обойтись. Хотя сейчас он был практически никем, они оба являлись элитными офицерами с Высшей Школой за плечами. Их связывали общие правила игры. И по этим правилам они не смели нарушать лежавшую между ними огромную дистанцию.

— Сейчас она «тёпленькая». Если ей есть что рассказать по нашему вопросу, можно беседовать.

Шеф удовлетворённо кивнул. Контраст и впрямь получался классический — в момент чинимого беззакония врывается хороший человек, уносит жертву на руках и обещает помощь.

— Лучше вы попробуйте её успокоить. Она вас знает, и вы её только что забрали от да Кордоре. К тому же, ей не известно, что вы больше не сотрудник третьего.

— Я бы настаивал, чтобы вы были рядом, — отметил он, поворачиваясь к двери, но шеф остановил его жестом.

— Карун, — в голосе начальника послышался добродушный смешок, — я вам профнепригодность выпишу.

Он удивлённо и даже с полуулыбкой (интонация шефа это сейчас допускала) поднял брови.

— Вы с таким выраженим лица собираетесь беседовать с девушкой, которую только что обхаживал наш Сарги? — хохотнул да Лорро, — Добрее бы чего-то изобразили…

Замерев на миг, он медленно кивнул. Бегло улыбнулся.

— Да. Сейчас.

— Нельзя же настолько явно демонстрировать, что вы лишь пытаетесь её использовать, — мягко проговорил шеф, отпуская его жестом, — Нервы ваши совсем никуда не годятся.

Отворачиваясь и усилием воли развязывая узлы мимических мышц, он позволил себе испытать короткое безумное удовлетворение — которое, впрочем, никак не тронуло лица. Злобная рожа вышла почти случайно — на самом деле у него страшно, до тошноты, болела голова, в висках словно бил молот. Как раз на человеческое (или хотя бы просто вежливое) выражение требовались запредельные усилия. Но и тогда выражение это поминутно сползало с лица, обнажая мёртвую маску с безжизненными глазами. Но расслабляться не стоило. Ему удаётся скрывать свои истинные эмоции — но да Лорро может и не такое допустить… Манипулировать людьми шеф умеет не в пример ему качественнее. Поди доживи до его должности.

Но голова, после сцены в подвале, после пережитого напряжения, болела страшно. Поворачивать ею, двигать глазами было так мучительно, словно под кожу всыпали металлической стружки.

Он правда разваливался. Просто на глазах. Раньше ему ничего бы не стоило разыграть всю эту партию… Тело уже отказывалось жить в таком темпе. В постоянном напряжении, на слабеющей воле, на дряном кофе и таблетках. Без отдыха и перерыва — и при этом не смея ни на кроху Белой Земли сдать позиции. Реагируя там, где нужно, и так, как того требовали все неписанные правила. И даже ещё пытаясь отстоять собственную честь. Что ж, он сам выбрал. Альтернативой было кое-что похуже.

Но теперь, когда на кону стояло всё (и даже больше), он ощущал себя так, словно ему перекрывали воздух. Сил уже почти не было… Почти ни на что.

Нельзя. Не сейчас. Не сметь.

Он шагнул через порог начальственной комнаты отдыха.

*****

— Госпожа да Кун?

Вздрогнув, я открыла глаза и быстро села, натянув на себя плед. Миновало какое-то время с тех пор, как я пришла в себя на чужом диване. Я немного согрелась и даже смогла оглядеться, с трудом заставляя себя осознавать и анализировать увиденное. Я лежала в просторной комнате, обставленной, как прихожая официального заведения, однако не без признаков личного присутствия какого-то человека. Этот человек пил дорогие сорта кофе, изредка курил трубку, читал журнал «Наука» и носил ларго средней длины. Ночами сидя на работе, он ходил тут в душ и сидел в раздумьях на тёмном кресле с высокой спинкой… Наверное, так.

И вот я увидела хозяина этой комнаты. И поймала себя на том, что бессознательно съёжилась, комкая края пледа.

— Странно, — сказал он безо всякого вступления, — и какой Тени дочь столь великого человека делала в Тер-Кареле?

От неожиданности я запнулась. Передо мной на стуле сидел полноватый человек среднего роста, лет пятидесяти. Каждый его малейший жест выдавал огромную внутреннюю силу, а ещё скользкую, как у ртути, пугающую подвижность. Ещё у него было правильное, однако совершенно нечитаемое лицо с единственной заметной деталью — ясными, цепкими, геологически-тяжёлыми глазами. Он глядел на меня немного брезгливо, однако не без любопытства.

— Ну?

Его интонация заставила меня вспотеть. В ней не было ничего кошмарного, не то что на явную агрессию — даже на ленивую угрозу он поскупился, однако за голосом говорившего лежала смерть. Спокойная, терпеливая и абсолютно вещественная. Создатель, да в подвале со мной беседовал невменяемый щенок-переросток! Теперь же я с неожиданным ледяным холодом осознала: передо мной — страшный и спокойный главарь стаи. И даже немножко больше.

— Санда, если вам есть что рассказать, говорите.

Голос Каруна словно окатил меня холодной водой — по мне пошли мурашки, и на миг я будто онемела. Я даже не заметила, как он тихо стал рядом. И всё-таки этой фразой он немножко привёл меня в чувство. Я уж слишком было захвачена злой силой моего оппонента. С оторопью отклеив глаза от незнакомца, я всё-таки рискнула поднять взгляд на человека, стоявшего возле моего плеча. Но не дальше шеи. Смотреть выше я не рисковала — возможно оттого, что боялась, как бы это видИние не исчезло под давлением очередной кошмарной реальности. Кошмарная реальность сидела передо мной на стуле, если вы не поняли…

Создатель, что делать?!

Реагируй как-нибудь… Однако, видимо, смятение на моём лице вполне удовлетворило незнакомого человека. Он хмыкнул.

— Вы..? - "с надеждой" хрипло прошептала я, «узнавая» Каруна. Надежда, можете мне поверить, была абсолютно искренней.

— Я, — суховато ответил его голос. Возле моей головы на подлокотник легла его прямая крупная ладонь. Боги, да чтоб я её с чем-то перепутала..! Меня бросило в жар, — Вы меня помните, не так ли?

Я нерешительно кивнула. Хрень. Что происходит..?!

— Санда, человек перед вами — начальник линейного второго отдела Города Мудрости, — с нажимом произнёс он, — Я ещё раз говорю вам, если вам есть что рассказать, вы можете рассказать это мне и ему.

Начальник линейного отдела??!! Ааай.

Все мыслимые сигналы тревоги в моём сознании взвыли. От мигания невидимых красных лампочек у меня на секунду помутилось в голове.

Начальник городского линейного отдела… это должно быть очень и очень хреново.

Подождите, он сказал — второго? Однако, не давая себе возможность раздумывать над смыслами этой фразы, я ринулась в глубины своей «легенды». Я же не могу рассказывать про свои задания вне отдела, пославшего меня, правильно?!

Я снова перевела взгляд на сидевшего и с отчаянием помотала головой.

На лице высокопоставленного комитетчика отразилось что-то вроде скуки. Он сделал экономный и ленивый жест головой, предлагая Каруну занять его место. Сам он встал со стула и отошёл к окну.

Но я не смела поднять глаза. Да Лигарра знал о Системе всё. Если он говорил поступать так или иначе, мне было разумнее послушать его, а не лезть напролом. Не смотреть друг на друга. Хотя мне страшно, до тошноты, хотелось глянуть на него — просто чтобы убедиться, что мне не чудится, и что это действительно он — но сигналы внешней опасности выли в моём сознании, как тысяча пожарных машин. Он что-то про это знает… Ладно. Не буду. Хотя вообще-то правильно — я как-то позабыла, что таким людям (как и зверям в природе) в глаза не смотрят. Подразумевается, что обывателя это пугает.

…ну и что с того, что я целовала его, засыпала на его груди, обнятая вот этими самыми руками, как мягкая игрушка, и неумело поджигала кролика нам на ужин… В меня будто кол воткнули. Про это — не думать! Не сейчас.

— Я не знаю, могу ли я рассказывать это кому-то за пределами Ринногийи, 8, - еле слышно сказала я, — Вы же понимаете…

Начальник с интересом шевельнулся, не оборачиваясь.

— Можете считать, что вы там. В любом случае, человек перед вами имеет достаточно полномочий, чтобы позволить вам говорить, — Карун сдержанно кивнул через своё плечо.

— Я была в Тер-Кареле… не просто так… — неуверенно прошептала я, глядя почти на него, — Это правда, меня ещё год назад привлекли к сотрудничеству… ну вы же в курсе, да, по какому поводу?

Начальник флегматично, словно он был тут по совершенно по другой причине, обернулся, медленно пересёк комнату и остановился за спинкой стула.

— По какому? — его ровный, прекрасно модулированный голос напоминал мягкое лезвие ножа — ясное, спокойное, поддатливое, но всё-таки способное порезать руки при одном только неосторожном движении. А ему было просто любопытно.

Карун едва заметно прочистил горло. Видимо, мол, не трогайте девицу, информация стрёмная, а у вас на это допуска нет. Начальник отдела быстро посмотрел на него и так же примирительно кивнул. Видимо, как тому ни хотелось узнать побольше, их связывала некая внутренняя этика. Или что-то куда более серьёзное, чем этика, мельком подумала я. Любопытно — могло ли так быть, что Карун имел допуск выше завотдела? и тот не смел лезть в означенную флажками зону даже при том, что Карун был младше по званию? Условия или люди, которые могли сдерживать такого типа, должны былы быть чем-то воистину чудовищным…

— Ну да, понимаю… — как бы сдался он. Хотя на самом деле у меня не возникло впечатления, что он отступится и не захочет ласково выпытать из меня ещё какую-нибудь вкусность. Может, для "зацепки на интерес" ему этого хватит?

Стоп. А Карун-то почему ему подыгрывает?! Это ж конкурент, сотрудник внутренних дел. Или уже нет? ТЕНЬ. Я ни хрена не понимала. Казалось, мои мозги сварились вкрутую.

— С меня подписку брали. Это что-то из высших уровней допуска, — виновато, но твёрдо сказала я.

— Хорошо. Продолжайте.

Я помялась.

— И меня после того вроде как могли на курсы послать. Я… согласилась. Я не хотела больше работать врачом, достали меня все… Только меня на «пробежку» вначале отправили… — неуверенно прошептала я.

— А зачем третьему отделу понадобился агент в Тер-Кареле? — мирно спросил начальник. Из моего опыта общения с КСН выходило, что уж лучше, когда на тебя орут. А когда в ход пущена такая вот, почти натуральная, доброта — самое время бежать на край света.

Я метнула взгляд на подбородок да Лигарры — максимум подъёма глаз, на который я решилась. Тронуть бы его хоть пальцем… не розыгрыш же это?!

— Я честью клялась… — с нотками отчаяния в голосе проговорила я, — Вы же сами должны понимать… я же ваша, я не могу!!!

— Госпожа да Кун, боюсь, у вас нет выхода, — проконстатировал начальник, — Или вы предоставляете мне удовлетворительного качества информацию относительно причин вашего нахождения в так называемой общине Тер-Карел (даже если относительно её вы давали подписку высокого уровня) — или вы остаётесь в положении подследственной. По обвинению в расофильстве, распространении противоВерных фактов и социально опасных ересей. Ваше дознание прервали по одной единственной причине — я получил косвенные данные, что вы тесно сотрудничаете с третьим отделом. То есть вы как бы наш коллега, правильно? И оказались в нашем подвале, видимо, по ошибке. Но давить на вас я не хочу. Выбор, конечно, за вами. Молчать — ваше право и, так сказать, долг чести.

На его лице при этом не дрогнул ни один мускул.

— Я понимаю… — хрипло прошептала я. Ну вот, мою героиню прижали к стенке. Или нарушай слово чести — или назад, в подвал, к жирному насильнику — к тому же, тогда не будет никакой уверенности, что девицу не стануть пытать просто чтоб добыть секретики контрразведки, за которые она так трясётся. Да, я и об этом подумала, вот до чего я дошла. А перед таким собеседником о чём хочешь подумаешь.

— Возможно, вы всё-таки не получили полного инструктажа относительно устава Комитета, — поддакнул да Лигарра, — Начальники линейных отделов по умолчанию имеют универсальный допуск третьего уровня. Хотя факты, к которым вы случайно получили доступ год назад, имеют бСльший индекс, вас, как молодого кадра, не могли отправить на пробное задание, касающееся особо секретной информации. Так что смело рассказывайте. Если вам есть что, само собой. Только врать не надо.

Вздохнув, я уставилась на собственные колени, и, наконец, решилась:

— Мне поручили выяснить, откуда в так называемых "сказках Тер-Карела" всплывают правдивые свежие данные об Отродьях, — твёрдо проговорила я.

На несколько секунд стало тихо. Ох и интригу я только что спровоцировала… Слила внутренним делам «информацию», что у их «любимой» контрразведки утечка. И не какая-нибудь, а идеологическая.

Вот именно, кстати. Чего это Карун моими устами натравливает второй отдел на контрразведку? Без зазрения совести, что на него никак не походило. И чего это он вообще делает здесь? Он что, уже не там..?!

Мои мозги тарахтели, но вокруг ещё пару мгновений царила тишина.

— Вас изумительно высоко оценили на Ринногийе, 8. Это и впрямь… серьёзное и… щекотливое дело для новичка, — наконец удивлённо сказал начальник, — Она того стСила? — этот вопрос он адресовал уже не мне.

— Гибкая, устойчивая психика, воля к поиску истины. Весьма отвественная, — сухо проконстатировал да Лигарра, — Это был бы отличный полевой сотрудник.

— Да уж, ответственная, — с юмором произнёс начальник, — Даже в обьятиях да Кордоре не предать свой отдел…

Я вздрогнула (отчасти из-за упоминания этого скота, отчасти из-за жуткой иронии — я, совсем не аллонга, теперь и впрямь числюсь верным труженником контрразведки). Глаза начальника тут же вцепились в меня.

— Вы же понимаете, я не рискнула об этом сказать, даже когда меня арестовали… — порывисто вздохнула я, — я же всё ещё была "в легенде"… мне казалось, ещё не всё утрачено… были кое-какие сведения… пути передачи, которые я могла ещё поймать… но теперь, боюсь, они уже потеряны…

— Почему?

— Погибли те, кто что-то знал…

— Очень грустно, — сухо сказал начальник, — Или вы не отработали доверия ваших руководителей.

Не то он мне не доверял (впрочем, а такие люди вообще кому-то разве доверяют?!), не то был разочарован — испортить репутацию третьему отделу так просто не удастся.

— Ну не могла же я их от пуль закрывать, — пробормотала я еле слышно, уткнувшись носом в плед.

Надо мной фыркнули.

— А она ещё и наглая. Но это забавно. Правда, хороший выбор агента, — отметил мой жуткий собеседник, обращаясь к человеку-видению у моего плеча.

Я жалобно подняла глаза на начальника отдела, где-то до его носа, не выше.

— Что теперь со мной будет?

— Будете приходить в себя, а потом мы ещё не раз побеседуем.

Гм… как бы спасена? Но как же меня пугала мысль о таких беседах — в них я шла по льду столь тонкому, что сердце моё едва не выпрыгивало от напряжения и неуверенности.

— Но я же не смогу теперь доложить об этом…

— А вы и не будете, — ласково ответили мне, — Сотрудничать со мной вам всё равно придётся ещё долго.

Если бы я и впрямь была «кротом» контрразведки, меня бы хватил удар. Теперь мою героиню будут шантаживать на предмет не выдавать её руководству, что она слила данные внутреннего расследования кому попало.

А так меня хватил просто маленький ударчик — от перспективы ещё много раз видеться с этим кошмарным, скользким человеком…

Но я изобразила смирение и испуг, и, видит Создатель, я при этом почти не играла…

— Пока отдохните, — сказали мне, и меня снова оставили в одиночестве.

Мой организм отказался сопротивляться дальше. Я боролась со слабостью ещё несколько минут, а потом выключилась…

Спустя небольшое время меня разбудило касание незнакомых, бережных рук.

Я открыла глаза. Возле меня склонилась хупара лет сорока в сером балахоне без символов, она держала в руках влажные салфетки и ласково промокала моё лицо.

— Госпожа, сейчас боль пройдёт. Там анальгетик.

Я экономно кивнула, выражая благодарность. Судя по поведению шоколадной, это была личная служанка хозяина кабинета, наверное, его семейная хупара.

— Госпожа, вот ваша одежда. Господин зайдёт за вами через несколько минут.

Формулировка служанки не давала понять, кто именно за мной зайдёт. Это мог быть кто угодно, любой аллонга, кроме её непосредственного хозяина. Слабо моргая, я приподнялась, и хупара уважительно (скорее проводя руками в воздухе, чем касаясь) помогла мне сесть.

— Я выйду. Госпожа может одеваться. Вот тут есть ещё салфетки.

Меня оставили в одиночестве. Я неловко вылезла из-под пледа и скомканной простыни, закрываясь её краем. Насколько я знала, следящие камеры могли быть даже тут, и мне почему-то претило сидеть перед ними практически голой (хотя какая уже была разница, да?). На стуле, где незадолго до этого сидели по очереди мои собеседники, лежал набор белья, серые летние брюки, форменная серо-зелёная блузка, ларио и чулки. Под стулом стояла пара чёрных туфель на низком ходу. Вздохнув, я начала одеваться. Наводить полный марафет салфетками, по-видимому, не имело смысла — грязи, пота, потёков крови и следов чужих лап на мне было столько, что радикально помочь мог лишь душ. Или даже ванная. И даже не один раз. К тому же, мне не хотелось оказаться голой и вытирающейся в минуту, когда сюда зайдёт неведомый мне провожатый. Вот чего мне сейчас действительно хотелось — так это поскорее восстановить душевное равновесие. Как минимум, за счёт одежды. Избавившись только от запаха пота, я потянула вещи из кучи.

Бельё и блузка подошли (у меня возникло смутное, странное, щемящее подозрение, что я точно знаю, кто выбирал размер), брюки болтались мешком, а туфли оказались слишком жёсткими. Ну да Тень с ним. Чего ещё ждать от казённых шмоток? И так спасибо…

Одевшись, я снова прилегла, дыша, как после бега. Всё ещё слишком слаба. Всё ещё ни капли сил… и даже меньше… Дар всё-таки предполагал некий избыток над элементарными процессами жизнеобеспечения… а у меня и ними были очень большие проблемы…

Но это хорошо. Даже кинь меня сейчас кто-то из окна, я бы упала и сломала ноги. Такая себе аллонга-неудачница. Но уж никак не то, кем я была на самом деле… Впрочем, нет, это слово я не смела произнести в стенах КСН даже мысленно…

Подумав, я сунула пачку салфеток в карман. Ссадины на лице и впрямь перестали болеть, а их ещё много… Салфетки пригодятся. От слабости я снова начала клевать носом…

— Да Кун.

Охнув, я подскочила. Оказалось, дверь в кабинет открывалась абсолютно бесшумно.

— Вставайте. Вы уже можете идти?

— Не знаю… — тихо сказала я, не смея поднять глаза.

— Да уж постарайтесь.

В голосе говорившего не было никакого негатива. Скорее уж — бесконечная усталость, близкая к нежности настолько, что у меня перехватило дыхание — и всё-таки его голос оставался ровным и нейтральным, как прямая линия на осциллографе.

Пошатываясь, я оторвалась от дивана и неловко пошла к дверям.

Мы оба молчали.

У меня кружилась голова… От всего пережитого, от воспоминаний о подвале, о его уставших руках, пахнущих кофе. От кислотного бессильного страха, порожденного беседой с начальником отдела. Я только надеялась, что это было не слишком заметно. Подразумевалось, что я всё-таки в состоянии держать себя в руках.

Я даже не знала, что волновало меня больше: моё опасное положение — или знание, что Карун всё-таки живой. Это он, без сомнения. И ещё мысль, не зол ли он на меня. И что между нами? Кто он мне теперь? Создатель, я же его убивала. Почему он жив, если я скомкала его сердце, как тряпочку..?! мне казалось, этого не мог выдержать никто. Это казалось чем-то настолько иррациональным, что мои мозги отказывались это воспринимать.

Мы прошли через сухой, как хруст бумаги, тесный кабинет. Карун подтолкнул меня вперед, мимо охранника в чёрном, и мы вышли в коридор. Пальцы на моём локте сжались дважды.

— Иди как идёшь. Не скорее, — тихо сказал голос позади меня.

Мы шли, и молчание между нами можно было взорвать — такое это было напряжение! Словно два перегретых котла, сдвинутых вместе и по какому-то недоразумению не имеющих выхода — я могла лишь надеяться, что это не слишком ощущается другими.

Мы миновали ещё один пост, затем несколько чёрных дверей. Мимо проходили люди в гражданском и ото всех меня брала оторопь. Как я до сих пор жива..? в этом месте..? Спокойно. Я иду своими ногами и жива. Я соберусь и не буду паниковать — не дождутся.

Я дёрнулась, пытаясь обернуться, и ощутила твёрдое сжатие на руке.

— Не смотри на меня. Просто иди.

— Это правда… ты..?! — как мне показалось, мои слова прозвучали с вызовом и испугом.

— Правдивей некуда, — в тихом голосе за моей спиной вдруг прорезалась слабая, но такая знакомая мне лукавая смешинка, от которой у меня онемели колени. СПОКОЙНО, Санда.

Я не ответила. Вопль "как это возможно?!" был так очевиден, что мне казалось неуместным его произносить. Частично оттого, что я не знала, насколько это вообще будет этично. Спрашивать у человека, которого ты убивал и который теперь тебя вроде как спасает, почему он жив.

— Большинство компонентов так называемого Дара имеют сознательную активацию ключевого элемента, — тихим лекторским тоном, но не теряя ироничной нотки на дне голоса, проговорил Карун, — Или, правильнее, они блокируются сознанием до возникновения сильной мотивации. Так что, если ты и впрямь собиралась это сделать, тебе надо было всего лишь захотеть. Хотя бы капельку.

Я ощутила, что мои уши и щёки заливает краска. Меня вдруг переполнило тёплое, пронзительное, на грани рыданий, облегчение, сравнимое со вторым рождением на свет. "Дар теснее всего связан с чувством самосохранения, с инстинктами и бессознательным. Но в основе лежит желание. Без желания ничего не происходит — но желание это должно быть чистое, ясное и простое…" Я забыла все уроки Лак'ора… Вот же дура необученная. Стыдобище. И сотрудник контрразведки знает об этом больше меня! Но чего я хотела? Мои этому в школе учатся, а я… не успела. Я ушла спасать человека. Вот этого, идущего следом за мной.

— Твоего желания не хватило на что-то серьёзнее пяти дней комы. Что вынудило меня задуматься… Я снова в очень большом долгу перед тобой. Спасибо.

Мои ноги были готовы подкоситься. В мир возвращались краски. Воздух. Свет… Не хватило. Как же это хорошо, что не хватило. Я одёрнула себя. Ну не дура ли ты..? Кто он тебе нынче? Только от «спасибо» мозги враз потекли?! Уже был один, который сдал тебя с потрохами, замутив словами дружелюбными. Отчего же ты так переживаешь именно из-за этого человека?

Но вопли здравого смысла явно имели в моей голове приоритет более низкий, чем мои сумбурные, мучительные эмоции — и неизвестное прошлое, в котором я хотела разобраться!

— Тебе… было больно? — порывисто вздохнула я.

Пауза, когда мимо прошла женщина в униформе.

— Нет, — улыбнулся голос за спиной, — Меня просто как на время выключили.

— Ты злишся на меня? ведь я же правда собиралась..?! — моё горло перехватили спазмы.

— Забыли про это, Санда. Забыли и выбросили, — очень серьёзно и глухо сказали позади меня, — Мы оба живы и… не до этого теперь. Слушай внимательно. Я веду тебя в гостевой блок отдела. Так безопаснее. Оставить при себе не могу. Потом объясню. Выспись как следует. Вечером я свожу тебя поужинать в город. Шеф дал добро. Там поговорим. Наружное наблюдение всё равно не снимут, но прослушки там не будет.

— За тобой прослушка? — в испуганном ошеломлении прошептала я. Тень. Как же плохо ничего не знать!

— Потом, — металлическим голосом отрезал да Лигарра, — Времени будет мало, так что обдумай всё заранее. И не забывай, что мы еле знакомы. Постарайся всё-таки говорить, не меняя выражения лица. Ты «плывёшь».

Ну, как у тебя, у меня это вряд ли получится, засомневалась я. Но если надо — да, я понимаю…

— В гостевой тоже есть наблюдение. Будь предельно осмотрительна. Ни одного движения без обдумывания. Это твоя жизнь, девочка.

Мы снова умолкли. Пройдя через галерею, мы спустились на первый этаж. Не отнимая руку от моего локтя, Карун остановил меня у дверей, выглядевших чуть менее неуютно, чем всё, мною здесь увиденное, и на миг отпустил пальцы.

— Скажи мне, на чьей ты стороне, да Лигарра..? — едва слышно прошептала я, берясь за ручку, — Во что ты меня втягиваешь..? Я не понимаю…

Какое-то время он не отвечал, а я всё не решалась обернуться. Мой разум отказывался верить в происходящее.

— Я буду действовать. А ты сама решишь, на чьей. И во что, — сказал он за моей спиной абсолютно ровным, пожалуй даже, деревянным голосом, но я слишком хорошо знала, сколь многое он иногда за ним скрывал. От неожиданности я застыла. А потом рывком обернулась — и через миг поняла, почему он мне этого не позволял.

Что-то произошло, когда мы встретились глазами. Меня словно окатило кипятком. Съёжившись, как зверёк, я еле сдержала всхлип. Карун. Живой. Это правда он. По-прежнему сдержанный, злой и сильный. Серый от усталости, почти неузнаваемый, жуткий, как самый страшный из хупарских кошмаров, отчего-то наполовину седой — и всё-таки… он. Это ощущалось… серединкой живота, а не разумом. Глаза отказывались признавать, что эта развалина и есть тот самый красавец-офицер, который некогда одел на меня наручники. И когда про человека говорят «серый», обычно не подразумевают, что он реально имеет цвет дряной обёрточной бумаги. Что с ним?

Я почти со скрипом зубовным уняла дрожь в коленках. Я всё ещё не знала, кому верить — а уж ему подавно. Я понимала это слишком остро.

Мы стояли так секунду, другую, и вдруг что-то случилось… Его нерушимая, угловатая морда поплыла, словно кусок ветоши, намотанный на сильную руку. На один миг — я увидела под этими «тряпками» лицо совершенно другого человека, не безликую комитетскую запчасть, а того ироничного и неоднозначного спецоперу, который не побоялся поцеловать бриза. И признать, что Мир непрост. Я замерла, не в силах вдохнуть, а он стоял передо мной — высокий, прямой, без тени сомнений… и, на мгновение — какой-то неуловимый блеск в глазах, тень беззащитной, светлой улыбки в уголках губ — улыбки, от которой у меня заныло в животе… а потом по его телу словно пробежала крупная дрожь, и он снова застыл. И всё-таки казалось — что-то каменное, стоявшее между нами с того дня, когда мы расстались в Предгорьях — медленно поползло по швам, но я сама боялась в это поверить… Моё сердце колотилось, как хупарский барабан, дыхания не хватило, и слёзы чуть не навернулись на глаза.

— Держись, — одними губами сказал он, с видимым усилием беря себя в руки, — Отдыхай, поспи хорошенько.

Я кивнула. Не отрывая глаз от моего лица, он протянул руку и толкнул дверь. Я медленно отвернулась и шагнула к порогу. К физиономии человека, который повернулся лицом к коридору, уже не смог бы придраться самый взыскательный здешний контролёр.

Дверь за мой закрылась.

У меня снова закружилась голова, я села на стул под стенкой и какое-то время ничего не видела вокруг.

Что я делаю?! Что происходит?! Куда меня снова гонят, и в какие игры превосходящих сил меня снова втянули?! — ещё раз повторила я себе. Но мысли мои были сколь тревожны, столь же и хаотичны.

Карун. Это действительно он. Человек, который столько раз спасал мне жизнь. Человек, которому я когда-то не верила ни секунды — и рядом с которым я единственно ощутила себя в безопасности. Человек, ставший мне самым близким другом, защитником и любовником — впрочем, это слово было слишком формальным для передачи всей массы наших переживаний и бед, огромного тепла и бесконечной горечи, которая связала нас обоих. Человек, ради которого я потеряла всё. Человек, который ушёл, подчинившись Слову более весомому, чем все эмоции Мира. Тот, кого я убивала…

То, что произошло с нами год назад, было абсолютно невозможно. Я не смела осознать его, как человека. Я его боялась — хотя не без тайного восхищения и даже уважения. И я, наверное, нравилась ему — но он, высокопоставленный офицер КСН, относительно молодое дарование с жутким досье, безупречной репутацией и неожиданно человеческой душой — счёл, что соблюдать дистанцию будет вернее. Но когда оказалось, что я — вовсе не аллонга, а почти что натуральный бриз — он поступил так, как я не ожидала. Он сам сделал первый шаг — тот самый, что привёл нас в объятия друг друга.

Сложные чувства друг к другу и привычка (сложившаяся за дни совместной работы) помогли нам пробить крохотную брешь в собственных заборах. Я полетела — но мы не убили и не стали ненавидеть друг друга, как сделали бы тысячи других людей на нашем месте. До самого конца он пытался понять — почему? Что происходит? Почему я? Почему Мир оказался в ситуации, в которой он оказался? И как жить с этим? Но мы слишком многого не знали.

В результате мы оба очутились вне закона. Ни в одном уголке Мира не было места для офицера КСН и женщины-бриза. Наверное, мы оба этого не выдержали. Мы оба понимали тогда, что его маленькое неверие и чувства ко мне не пересилят угрызений совести. Действительно — только смерть одного из нас могла остановить грядущую катастрофу — мой арест, его рапорт о пребывании в Адди и возможное нападение военных сил Мира на Горную Страну. Но Карун, ни мига не сомневаясь, выбрал собственную смерть — единственный путь не предать присягу и никому не навредить. Я не позволила этому случиться. И только видя, как запускается чудовищный механизм уничтожения всего на свете, я в отчаянии всё-таки попыталась лишить его жизни и тем обезопасить Горную Страну.

Что же случилось? Не так сильны оказались угрызения? Но да Лигарра — логик до мозга костей. Это ходячая счётная машинка. Воплощённый аллонга. Если он всё-таки надумал мне помогать, значит, он нашёл факты посильнее долга перед нацией и прочих абстракций. Или — что вернее — он действует в рамках какого-то серьёзного и тонкого плана Комитета.

Но соображать мне было трудно.

Горькая усмешка тронула мои губы. Ко мне опять подступила неверная слабость. Что бы со мной сейчас было… если бы… если бы снова не он? Я бы так и погибла в этом подвале. Очередное явление моего доброго духа. Моего, наверное, проклятия. Моего мужчины.

Могла ли я доверять ему? Точнее — следовало ли мне подразумевать, что подставить меня может и он тоже? Но вопрос, который я задала себе — о доверии к нему — снова не имел решения. Можно было гадать до исступления, как поступит человек, на первый взгляд преданный Комитету до автоматизма робота, но тем не менее допустивший многое из того, чего вообще человеку обычному делать не полагалось, а уж контрразведчику — и подавно! А то, что почудилось мне в его глазах только что, на пороге гостевой…

Нет. Я приказала себе думать практическими категориями и не витать, как говорили бризы, в облаках. Вот именно. У меня опять свело зубы. Почему целый год родимый КСН не вспоминал о моём существовании — если всё это время Карун был жив?! Подстава? Западня? О которой он сам, быть может, не знает? Ведь он так измотан! А если он не дал показания — то как ему это спустили? Разве можно выкрутится живым из такой ситуации?! Это что же надо было придумать..? Или я ещё о чём-то не знаю? Но он явно что-то придумал. Чтоб я его не знала…

Я начинала задавать себе вопросы — и за ними немедленно полетели новые. Они рождались, словно в цепной реакции, а уже через миг моя голова считай что опухла. Возможно, от выводов зависела моя жизнь — но я была слишком слаба для этого…

Вздохнув, я огляделась. Прихожая гостевого блока была квадратной, из неё вели две двери в комнаты и одна — в хозяйственную часть. Стандартная мебель, безликая и одновременно затёртая сотнями тел, безукоризненная чистота и запах полироля для дерева.

И я посреди всего этого: почти бриз, истощенная и грязная, в чужих мешковатых штанах и форменной рубашке сотрудницы КСН. Создатель, хоть бы не засмеяться… Хоть бы не заплакать…

Обойдутся, гады.

Роняя туфли по дороге, я побрела в ванную. Ага, как же. Наверное, даже сто ванн не отмоют меня от того, что я пережила за эти дни — но я заставила себя думать об этом максимально спокойно. Меня предали. Меня почти что продали. Я снова потеряла всё — только теперь уже не было на свете Тер-Карела, в который можно сбежать. Меня посетила секундная вспышка холода и отчаяния, но я ещё раз приказала себе мыслить практическими и, не побоюсь этого слова, циничными категориями. Я никак не могла воскресить убитых. А жить дальше — приходилось. И если Карун жив и хоть чуточку на моей стороне… Боги, Создатель, Тень. Я не смела в это верить. Хотела — но не смела. Факты говорили, что по сути это невозможно. Если он жив и свободен, то я должна быть мертва. Но я жива и тоже вроде как свободна. Да уж, я слишком многого не знала. Меня мучили слишком многие вопросы. Я вынудила себя мысленно нажать на тормоза и приложила все усилия, чтобы думать о собственных перспективах. Анализировать, например, ход беседы с этим жутким типом, начальником, его возможные выводы из моих слов. Прикидывать пути отступления, если меня снова подставляют. Просеивать потоки малозначительных вещей вокруг — расположение преград, выходов, окон и всех предметов, которые могли быть использованы мною как оружие, а также возможные места установки камер слежения… Но мысли разбегались от меня, как мыши от детских пальцев.

Я еле сдерживала желание поднести к губам рукав блузки, к которому он прикасался несколько минут назад. И при этом у меня по-прежнему мутилось в голове от усталости. Создатель, ну нельзя же вести себя как дура!!! Ты же всё ещё арестована! Ты же ни Тени не знаешь о том, что с ним сталось за это время! Ему нельзя верить!!! Он враг! И почему же он тогда..?

Шатнувшись, я села на край ванной и открыла воду.

Я многого не понимаю. Но я подожду.

В конце концов, мы получаем только то, что притягиваем к себе. Мой отец учил меня этому много лет назад. Он, как всегда, был прав. Там, в Тер-Кареле, я так сильно захотела невозможного, что оно… случилось?

…как он там, мой старый мудрый отец? Жив ли он? здоров ли? Как живёт великий музыкант Рики? Как глубоки ночи над зелёным Адди-да-Карделлом, окруженным фиолетовыми пиками и горными дорогами, как светят звёзды над Маахой-да-Руаной, волшебной и священной долиной бризов? как живётся лопоухому Дейлли и суровому доброму милиционеру Майко..? Тихо ли спится советникам, чтоб их кошмары замучали..?

Но мне никогда туда не попасть. Ни мне — ни, уж, конечно, тому, с кем бы я хотела жить и умереть. Потому что я не знаю, как с ним быть. И мне самой нет дороги назад. Есть вещи, которые… невозможны. Природные явления, как восход солнца или ураган — их никак не заставишь повернуть вспять, правда? Вот так и с моим уходом из Адди-да-Карделла. Так и с да Лигаррой. Нам нельзя оказаться вместе. Никогда. Уж хватит того, что он не погиб.

Я поставила лицо под струю тёплой воды и позволила себе заплакать. Но только на миг. Я не имела права расслабляться. Ни одного движения без обдумывания. Вот именно. Скрипнув зубами, я окончательно совладала с собой. Ни на кого не полагайся. Думай. Всё в моих руках. Почти всё.

Было ли мне страшно? Нет. Мне было очень страшно. Но, по здравом рассуждении, выходило, что я никак не могла влиять на события, кроме как сохранять спокойствие и тщательно придерживаться легенды, подсунутой мне Каруном. Он и так уже сделал для меня что-то невозможное.

Душ подействовал на меня благотворно, у меня даже слабо забурчало в животе, а в голову заползли позитивные мысли. Я страстно оттирала с кожи следы допроса, в конце ополоснулась холодной водой и открыла украденную пачку салфеток. Но сил моих хватило ненадолго. Кое-как, хватая воздух ртом и покрываясь липким потом, мне удалось протереть все синяки, но их оказалось куда больше, чем я думала. Левый глаз припух, губы разбиты. Пройдёт. Хоть бы чуточку Дара ко мне вернулось… Но до дивана в спальне я ползла, буквально хватаясь за стены. Сунув под мокрую голову стопку постельного белья, я упала на кровать.

Ну и ладно.

И я заснула, уткнувшись лицом в чистую простыню. Создатель мне помоги, но я жива. И так просто они меня не получат.

*****

Он закрыл за ней дверь гостевой и медленно повернулся лицом к пустому коридору.

Умница… Боги, какая же она умница!!! Храбрая маленькая женщина. Так качественно отыграть задачу! С нуля. В такой обстановке! Едва вытащенная из блока дознания! Перед шефом!

Секунду он колебался — ещё выхлебать чашку в буфете или вернуться в кабинет? Но сейчас он был слишком неуверен в своей мимике. В кабинет опасно. Материал оттуда идёт в четвёртый через архивы второго. Итак время на доставку данных примерно равно времени, необходимому для развития ожидаемого им кризиса. То есть как бы всё равно, отснимут или нет его сияющую физиономию. К тому времени он будет мёртв или… поймает статистически невероятный шанс выжить. Примерно 0,34 из ста.

Заняв столик в углу, он меланхолически жевал бутерброд и смотрел перед собой. Рядом обстоятельно обедали Лайза да Федхи дас Ригорро и её благоверный, собственно да Ригорро дас Федхи, следователь из смежной бригады. Звуки беседы начальницы со своим мужем были отлично слышны.

— Этот стервец опять получил выговор.

— Значит, на выходные мы свободны, — отозвалась Лайза, — Впрочем, я всё равно на работе.

Это они про сына.

Ещё одно поколение людей Комитета. С пелёнок в спецшколе. Никаких соплей. Никаких привязанностей. Никакой Семьи, кроме КСН. Отличники учёбы. С кристальной биографией. Отлично одетые, с безупречными манерами. С выжженным чувством самосохранения и абсолютно несгибаемой волей. Умеющие всё. Натасканные подавлять других и находить ответы. Любой ценой.

Он поднес к губам чашку, скрывая почти явный оскал. "Тень на вас. Тень на всех вас. Потому что вы создали меня таким же — и кое-кто огребёт". С помощью этого — и права на ошибку у него нет. Комитет никому не даёт такого права. С коротких штанишек приучает отвечать за всё — но не останавливаться. Прививает особую ненависть к себе — так, чтобы жизнь не имела никакой ценности перед лицом идеи.

Но сейчас — это его оружие. Даже если ему придётся застрелить себя и её, это всё равно будет слишком большой кусок — слишком большой, чтобы «крысы» и третий отдел заглотили его, не подавившись. Удар ниже пояса. Они оба нужны живыми.

А он ещё Сантори помянул. Комплексы, да? Не затеял ли он всё это ради смутного желания нагадить тому человеку? Впрочем, нет. Не комплексы. С ним его давно ничто не связывало — кроме, может быть, тени, которую отбрасывала его фамилия. Так — сумрачно и тревожно — смотрели на него пожилые сотрудники в больших чинах. Из тех давних выпусков «Лайхарры», что ещё помнили имя да Лигарра в другом исполнении. Но об этом никто не говорил. Это давно лежало за пределами того, о чём можно говорить. Но было другое время. И другой человек по имени да Лигарра. Может быть, кто-то из стариков даже знал, откуда у него взялся сын. Может быть, и да Хирро знал — потому что у него не раз и не два возникало впечатление, что они с ним были весьма близко знакомы.

Однажды он в подростковой наивности попытался узнать у него, почему у них нет матери, и почему он не носит Второе имя (хотя уж последнее было, если начистоту, полным хамством, ну дак яблочко от яблони…) Что за этим последовало..? Его губы искривила усмешка. Куда там четвёртому отделу..! на что они могли рассчитывать после него?! Противостоять давлению чужой воли ему пришлось научиться лет в шесть. Он не делал скидки, что перед ним ребёнок, а не взрослый полноценный противник, причём не последнего разбора. Никогда. За что ему, может быть, и спасибо.

Лишь один раз в жизни, втёршись в доверие инспектора, он смог мельком заглянуть в своё личное дело. Но в обоих графах «родители» стояли прочерки. Это означало одно — его полное досье даже инспектора в руках не держали. Любопытно. Но у него не узнать.

Он задумчиво покачал напиток в чашке, легко переходя от личного на темы куда более важные.

Истины не знает никто. Год этот факт ударил его по лицу. Он сжал зубы. Что-то (и очень многое) знают «безымянные», иерархи КСН. Может быть, только «ген». Второй уровень допуска (цифра с его карточки, которую так порывалась узнать Лайза) давал право читать закрытые документы из папки второго комиссара, в присутствии его самого. А ведь второй комиссар — это человек, которого даже начальники линейных отделов без оглядки через плечо и отводящего Тень знака не помянут. Но так он узнал настоящие, правдивые вещи о Горной Стране, о её устройстве, о возможностях бризов, и — о прошлом. Теоретически — тоже самое (и не больше!) знал сам второй «ком». Но это, конечно, могло быть не так. Притом за вторым уровнем допуска был ещё первый, а над вторым «комом» было ещё три уровня власти. Что знали там, можно было гадать до обморока.

Что-то знал официальный Адди-да-Карделл. Глядя с Гор вниз, глазами, которые ничуть не замыливала Вера в Братьев-Богов — они, очевидно, имели свои кусочки информации. Общество Гор, вынужденно единое и цельное, могло и не иметь больших секретов от рядовых членов. По крайней мере, такое впечатление у него создалось по немногим рассказам Санды. Но Санда была там очень недолго. Малый Совет хранил свои секреты ничуть не менее хорошо, чем серый забор за Санторийей…

А ещё был глава "Белой Башни". И он тоже что-то знал. Раз уж его предки постучались через Барьерный восемьсот лет назад. И были единственными равнинными аллонга, кто воочию наблюдал всю катавасию первых лет Восстановления. Вот же Тень. Даже «ген» мог не знать такого, что знали предки да Райхха. Если только предшественники «гена» не открутили яички этим самым предкам.

И кто такой Карун да Лигарра, чтоб устраивать очные ставки этим глубокоуважаемым персонам..? Может быть, да Федхи права. Тобой воспользовались. Да Жанно был слишком стар, чтобы воспринять идеи, которые несли ребята Лапарси да Ринна. Высотные зонды. Летающие машины. Сверхвысотные зонды. Аэродинамика при сниженном давлении. Тень. Мозги да Жанно должны были свариться вкрутую, и он даже мог поднять бучу насчёт кошмарного падения нравов молодёжи, происков Тени или ещё какой-нибудь хрени… Но там, наверху, кто-то был не так религиозен, и смог оценить выгоды проекта. Да Жанно скомандовали молчать, а потом, профильтровав личные дела офицеров выше пятого ранга, Региональный, скорее всего, отобрал всех молодых атеистов и пустил по цепочке наверх. В сухом остатке вышел один или два кандидата, которых положили на стол самому «гену». Повлияла ли его фамилия на окончательное решение, он сомневался. Совсем не в традициях Комитета семейные связи. Они всегда скорее недостаток.

Наверняка беседовали с Наставником — тот сомневался. Да Хирро первый сказал, что он слишком мягкосердечен для работы в «контре» — после истории с девчонкой из Семьи да Лиффанри… Хотя это не помешало Главному по наводке (не иначе) да Хирро «пропускать» через него дочерей Бого-хульствующих профессоров и предполагаемых женщин-агентов — на случай, если вышла ошибка, уважаемых девиц хоть можно было вернуть, где взяли. Однако наверняка именно характеристика да Хирро было основной. Толковый, но жалостливый, ибо хронически в поисках душевного тепла.

И с да Логрони беседовали. Неожиданно эта мысль обожгла его неприятным (и неожиданным для него) чувством вроде смущения или злости. А кто мог знать его лучше, чем тогдашний старший координатор линейного третьего отдела Города Мудрости? Изнутри буквально. Он же с ней спал год. С собственной начальницей через два уровня. Хотя ближе четырёх кварталов к Ринногийе, 8, эти отношения, конечно, не приближались. А за четырьмя кварталами — она не переставала быть начальницей. Чего не сделаешь в двадцать пять лет из спортивного интереса, Тень.

В общем, кандидата должны были перешерстить так, что даже кадровикам Высшей не снилось.

Его срочно повысили до шестого ранга, прогнали через курсы, две проверки и экзамен. Да Жанно вынудили на полгода взять под крыло нового "первого помощника", передать ему дела, контакты и «ушли» старого спецоперу «Каурры» на пенсию. Им нужен был молодой, смелый и ни во что не верящий начальник спецохраны. Который ещё и сам полезет в двигатель и в «трубу», притом раскрыв варежку от уха до уха, сорок раз Тень. А ему выдали жёлтую личную карточку и три обоймы к «треккеду».

За что, в принципе, тоже спасибо. Одной бы тогда не хватило.

Глядя за пыльное окно, он восстановил дыхание.

Глупо быть таким дураком до тридцати шести. Тень. Но истины не знает никто. Год назад вытекшие через некое половое место мозги в какой-то степени подготовили его к принятию факта, что в Мире всё не так просто, как вещает Совет Мудрейших и отдел идеологии. Иначе тогда, в Горах, привычка следовать правилам могла опередить его слабую заинтересованность в вопросах Веры. Мог ли он убить её, когда понял, что она не аллонга? На самом деле, теперь неизвестно. Но его и впрямь ударило по морде. Бризы — такие же люди. И тому есть прямое научное доказательство, указанное в любом детском учебнике. Позже он нашёл его, по памяти, изведясь от ощущения, что отгадка рядом.

Если с этих позиций рассматривать деятельность третьего отдела, то выходило, что он всяко превышает полномочия как орган, защищающий государство от проникновения агентов другого госудаства. Потому что, помимо своей прямой задачи, он занят опытами на людях, да и сама "прямая задача" часто решается с применением неоправданно жестоких методов. В том числе — к своим гражданам. И это лишь на основании посылки, что бризы — заключенное в человеческое тело зло. Впрочем, нельзя полемизировать с религией инструментами биологии. Совет Мудрейших сказал бы, что это ничего не доказывает, ибо происки Тени неисповедимы. Но если верхи Комитета сами ни в Тень не верят (а так оно, скорее всего, и есть), то их действия объясняются лишь нежеланием изменять веками сложившуюся структуру общества аллонга и хупара.

Он клялся защищать Мир. Теперь — в узком смысле — выходило, что то была клятва на верность стране, занимающей всего лишь бСльшую часть Мира. Но год назад, чтобы не нарушить данное Слово, ему бы пришлось убить человека, который никаким агентом не являлся, никаких вредоносных идей не помышлял, не совершил ни единого незаконного поступка, имел безупречное досье и даже планировался на зачисление в ряды КСН. Санду Киранну да Кун. Агентом был её отец, но он оказался за пределами досягаемости Комитета, и шантажировать его было бессмысленно, ибо старик ушёл на покой и ни на что не влиял. Косить же под корень Семью не стали бы даже самые радикально настроенные адепты Совета Мудрейших. Ибо Порядок. Кровь аллонга не должна пресекаться.

Тогда ему казалось, что его голова расколется от невозможности найти выход из этого противоречия. Даже если отложить личные причины. Даже если забыть, что она спасла ему жизнь ценой собственного будущего. Что у него никогда не было более близкого друга, и что ни с одной женщиной в Мире ему не было так хорошо и тепло… Стать предателем — или стать подонком? Вот и выбери.

И он, кажется, выбрал. Хотя и отмучился порядком. Год назад. Когда чуть было не выбрал что-то другое.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Вся эта свалившаяся на него год назад информация, выводы, догадки и сомнения — странным образом совпали с чудовищным личным кризисом.

Да Хирро предупреждал, напомнил он себе без улыбки на лице. Что перфекционизм до добра ещё никого не довёл. Что рано или поздно, выпускник, у тебя может случиться беда. В голове, в душе, где угодно — и, не приведи Боги, если ты в это время будешь при исполнении. Всё с таким трудом построенное развалится. Потому что строил отнюдь не пай-мальчик, хрестоматийный идеал Комитета — строил живой человек с некоторой личной проблемой на душе, неукротимой наглостью и волей нарушить все правила на белом свете. Комитет таких лелеет — из них выростают завотделами и комиссары — но аварий не прощает. Комитет за это разбирает по кирпичикам. И ещё немножко глубже.

Так и случилось, в общем. Почему он так рвался вперёд? От того ли, что узнал, как много свободы даёт каждая следующая ступенька в Комитете? Или потому, что это он задал ему такую программу? И сколько лет он провёл в бессознательной надежде стать лучшим учеником, курсантом, офицером — и лишь тогда заслужить его уважение? Но его уважения он, конечно, так и не заслужил. Он не оперировал таким понятиями. Он оперировал правилами. Это был лишь глупый повод избавиться от сына и вечно держать его на коротком поводке, в ощущении вечного чувства вины — я всё-таки плох, я не совершенство. Но пока он был совсем щенком, это отлично действовало. А что ему оставалось? У него не было другой Семьи, кроме той, что была, и это правда.

Да Хирро что-то знал об этом. Один из немногих, кто знал о странной тяге молодого офицера к наполовину выдуманным идеалам дома и о проблемах Семьи да Лигарра. Бывший Наставник не раз предостерегал его — вскоре после выпуска и позже, на годовом съезде — что даже собственной геройской смертью он не заработает любви своего отца. Что это бессмысленно (впрочем, для понимания этого могло хватить даже первых месяцев в «Райникатте» и той, с позволения сказать, беседы в парке).

Но факт, известный, может быть, лишь ему самому — к ДОЛЖНОСТИ он шёл со школьной скамьи. Она нужна была ему, чтобы наконец-то перестать держать себя за сотней замков и запоров. Оставить полсотни. Быть собой — чего ему практически не удавалось делать в открытую с тех первых дней, как он осознал себя. Жить чуть более нормальной, более некомитетской жизнью, чем могли себе позволить девяносто девять процентов сотрудников, включая иерархов. Быть специальным уполномоченным — это свобода. Особенно острая от того, что ты на самом деле знаешь, как часто её урезают.

Наставник постоянно учил их, что мудрее использовать натуру человека, чем ломать её — это он пытался взять с него Слово Чести, что он срочно женится и так свёдёт до нуля угрозу своей карьере и психике. Уж он-то ясно видел, что за фасадом отличника и умницы сидит бунтарь и отступник похлеще всех расофилов и еретиков Мира вместе взятых. Впрочем, а разве в «Лайхарре» другие выживали? Разве другие занимали должности в стенах Сантори? Вся система высшего образования КСН была завязана на том факте, что лишь нарушением правил можно свести концы с концами — но при этом за расправа за нарушения будет безжалостной и тяжёлой. Селекция революционеров во славу будущего их организации — единственное, чем занимались педагоги 'Лайхарры'.

Жёсткого Слова да Хирро с него так и не взял. Понадеялся на мозги, за что спасибо. Да Хирро был для него отцом в большей степени, чем кто бы то ни было ещё. Старая, многоопытная, циничная крыса из третьего отдела, окончательно вбившая в голову курсанта (или, как да Хирро называл их всех, выпускника) прописные истины Комитета и жизни. Все эти годы, всю жизнь от рождения, у него не было других близких людей, кроме этих старых остроглазых палачей с гипертонией, которые могли в любой момент пустить щенков на колбасу. И только лучших сурово ласкали. Хреново, когда ты это понимаешь и не можешь смириться с таким положением вещей. Опасно.

Но тогда, в двадцать четыре года (с коркой пятого ранга в кармане), уже глупо было верить в такие сказки, как Семья или друзья. Он — старший офицер Комитета. И он выбросил сказки на мусор. Но проблема никуда не ушла. Она просто легла на дно и точила камни, расширяя и так звенящую пустоту. Вынуждая кидаться в поисках никогда не испытанного тепла куда угодно — даже туда, где ответом был только обезумевший страх людей, оказавшихся под следствием. Он только годы спустя начал осознавать, что им нередко двигало. А потом, годы спустя — пришла глухая и невыносимая тоска.

Беспросветное одиночество — и тусклая боль от того, что он никогда не сможет отсюда уйти. У него не было человеческого будущего и не было никакой надежды, что это когда-то изменится. Всё, что ему оставалось — это смириться и принять это. Свобода от полсотни замков и запоров — иллюзия. Он часть всего этого. Высокооплачиваемая, высокопоставленная принадлежность с правом иногда и кое-где делать то, что взбредёт ему в голову. Например, заводить себе карманных внештатниц. У других не было и того. Но с годами он перестал видеть разницу. А теперь и вовсе ничего не осталось. Но жалеть — не о чём.

Как и всех выпускников Высшей — его научили прокладывать путь, а не играть по правилам. Для нужд Системы, конечно, иначе как бы она выстояла столько веков, в постоянно изменяющихся условиях?

Да Хирро был прав. Окончив Высшую с отличием, пройдя все тесты и проверки, миновав все явные и неявные засады и ловушки, блестяще прослужив годы на опасной ДОЛЖНОСТИ — он не годился для Комитета. Прокладывая свой путь, он сделал лишний шаг.

Да, у него была такая склонность, чтоб им засохнуть, психологам хреновым. Он и впрямь хотел этого. Обрести дом и нормальную Семью — свою, а не такую, о которой надо будет строчить доклады по выходным. Быть с любимой женщиной, которая окажется другом, а не опасной куклой — и никуда никогда не пропадёт! С детьми этой женшины, которым никогда не придётся нырять в "мясорубку юных душ" ради продолжения Семейной традиции. Он никогда не позволит этому повториться. Чтобы они росли у него на глазах — и он сам, а не равнодушный инструктор школы, рассказывал им всё, что должен рассказать отец. О жизни и смерти. О том, как их отнять — и как отдать. О чести и уважении к противнику. О выборе и ответственности. Семью, где можно смеяться. Дом, куда хочется возвращаться, потому что он свой. Дом, ради которого воистину стСит расстаться с жизнью…

…Их дети. Неужели это могло бы случиться?

Отставить! Эта мысль несла в себе слишком много желания жить — а оно в ближайшие сутки могло помешать. Может быть, в каком-то ином Мире. Где не было трёхэтажного дома в Санторийе и глупых Братьев-Богов, заповедавших резать бризов на кусочки.

И всё-таки он на минуту позволил этим мыслям выплыть наружу, а потом тщательно загнал их назад. Что же, если единственная женщина, не побоявшаяся любить спецоперу, оказалась бризом? А сам он — кто..? Что в нём осталось живого даже по меркам аскетичной морали аллонга? после всего..? и было ли?

"Боги, дайте мне хоть немножко нормальной жизни..! Я ведь даже не знал, что можно иначе… Пока