/ / Language: Русский / Genre:detective, / Series: Криминальное рандеву

Тайна Нефертити

Элизабет Питерс

Проклятие фараонов «смерть быстрыми шагами настигает того, кто нарушит покой фараона» вспомнилось теряющей сознание Алфее Томлинсон, оказавшейся замурованной в гробнице Нефертити. Может быть, судьба еще улыбнется ей, но надежда тает с каждым мгновением...

Элизабет Питерс. Тайна Нефертити Центрполиграф Москва 1999 5-227-00358-0 Elizabeth Peters The Jackals Head

Элизабет Питерс

Тайна Нефертити

Глава 1

— Скарабей, леди, десять пиастров, очень дешево, скарабей на счастье, из гробницы царя, очень древний, очень дешевый! Скарабей, леди, скарабей на счастье... А за шесть пиастров?

Цена всегда падает, если покупатель не отвечает. Я продолжала идти, не обращая внимания на разносчика, который рысью бежал рядом со мной, его грязный белый в черную полоску балахон хлопал по голым пяткам. Игнорировать скарабея было труднее, поскольку тщедушный бизнесмен размахивал им прямо у меня перед носом. Однако я исхитрилась не смотреть на его товар. Мне незачем на него смотреть. Я твердо знала, что он не стоил не только шести пиастров, но и шести центов. И он не из гробницы царя, и он не приносит счастья (и вообще, что такое счастье?), и совсем он не древний. Скорее всего, его произвели на свет сутки назад, не больше.

— Подожди минутку, Алфе-е-я. Ты опять идешь очень быстро. А я хочу посмотреть эту штучку.

Опять это ужасное нытье! На протяжении пяти дней я беспрерывно выслушивала жалобы Ди. По пути из Айдльуальда до Орли с посещением доброй половины салонов знаменитых кутюрье Парижа, из Орли до Фиумичино, из Фиумичино до Каира, из Каира до Луксора. А оттуда, казалось, до загробного мира.

Я бросила взгляд на девчонку, но ее вид нисколько не смягчил моего раздражения. Она была испорченным созданием и сплошным недоразумением, начиная от ее вытравленных волос, которые здесь, в Верхнем Египте, висели сосульками от жары, и кончая ее пышными телесами, втиснутыми в одежду слишком новую, чересчур дорогую и очень тесную. Некую дисгармонию в общем облике этого неуклюжего юного существа создавали громоздкая гипсовая повязка и костыли.

Я остановилась, чувствуя себя порядочной сволочью, и моя злость на эту бедняжку усилилась, поскольку именно из-за нее я чувствовала себя такой стервой.

— Прости, Ди. Я просто... Извини. Где же твой отец? Разве он нас не встречает?

Ди пожала плечами. Я поняла, что она под этим жестом подразумевала отрицательный ответ на мой вопрос, однако вряд ли в этом была необходимость. Зал аэропорта быстро пустел, потому что наши попутчики — пассажиры самолета Каир — Луксор потянулись к поджидающим такси и автобусам. В зале не осталось никого, кто мог бы соответствовать образу отца Ди, по моим представлениям, — мужчине средних лет, поскольку считалось, что Ди семнадцать, человеку состоятельному, так как он мог позволить себе потворствовать своей дочери в приобретении парижских нарядов и завести ей компаньонку, то бишь меня, которая нянчилась бы с гипсом и костылями всю дорогу из Нью-Йорка до Египта.

Кроме туристов и роя неуемных разносчиков, облепляющих каждого из вновь прибывших, словно большие черно-белые полосатые мухи кусок сырого мяса, там никого не было. Не слишком эстетическое сравнение, должна признаться. Но я была не в лучшем расположении духа. С тех пор как мы ступили на египетскую землю, у меня где-то внутри притаилась легкая тревога, и чем дальше на юг мы продвигались, тем сильнее она становилась.

Когда, оглядев зал, я повернулась к Ди, то обнаружила, что ее неприкрытый интерес привлек особенно настойчивую толпу в черно-белых одеждах.

— Скарабей, леди, пять пиастров! Из гробницы царя, принесет много счастья...

Наш первый разносчик сумел-таки сунуть свой колониальный товар в руки Ди. Это, как известно всем разносчикам, половина победы в бою. Ди широко улыбалась и протягивала скарабея мне, чтобы я могла хорошенько его рассмотреть. Гипсовая поделка правильной овальной формы величиной в полтора дюйма была покрыта глазурью унылого сине-зеленого цвета и представляла собой условное изображение жука. На оборотной стороне безделушки красовалось несколько грубых царапин, которые должны были означать надпись иероглифами.

— Это подделка, — сказала я намеренно громко, намеренно выразительно. И с этим словом чувство тошнотворного беспокойства, преследовавшее меня, переросло в острую, почти физическую боль.

Удивленная этим выпадом, Ди уставилась на меня:

— В чем дело? Ты совершенно зеленая. Тебя что, солнце уже достало?

— Полагаю, что да... Давай поищем такси, пока все не расхватали. Твой отец, должно быть, поджидает нас в отеле.

— Ладно, давай.

Должна признать, что она отличалась добродушием. Ди вручила скарабея назад протестующему владельцу и захлопала своими искусственными ресницами:

— Прости, приятель. Покупка не состоится.

— Нет, нет, купите! — Голос разносчика возвысился до душераздирающего крика. — Всего только четыре пиастра! Леди, вы сказали, что купите...

Не подумав, я опрометчиво оборвала его одной короткой фразой на разговорном арабском. Стоило сделать подобный промах, чтобы услышать, как его крик захлебнулся в нечленораздельных звуках, выражающих изумление. Почти стоило.

— Отель «Зимний дворец», — сказала я водителю такси и занялась усаживанием Ди с ее гипсом в салон автомобиля. Мысленно я ругала себя, как по-английски, так и по-арабски. Не пробыла в Луксоре и пяти минут, а уже совершила свою первую ошибку. После всех усилий, которые мне пришлось приложить, чтобы превратиться в обычную туристку...

Пока такси подпрыгивало на ухабистой дороге в облаке пыли, я вынула свою компактную пудру. И правда, мой нос настоятельно требовал пудры, но меня беспокоило не это. Мне необходимо было удостовериться еще раз, что мой новый облик неузнаваем до такой степени, как я планировала.

Это не было каким-то маскарадом — этакой блажью. Это была просто камуфляжная окраска, защита перепуганного зверька от врагов-хищников. Зверьку, за которым охотятся, помогает природа, мне же приходилось помогать себе самой. Я сделала рот шире с помощью губной помады, превратила свои светло-карие глаза в темно-карие, тщательно выбрав тени и тушь. Наиболее эффективному изменению окраски я подвергла собственные волосы. Мало что можно было сделать с прической: мои волосы слишком густые и кудрявые, поэтому пришлось сохранить простую короткую стрижку. Однако из брюнетки, которой я была все двадцать пять лет своей жизни, я превратилась в блондинку, и мои пепельные локоны выглядели потрясающе.

Краска для обесцвечивания за сорок долларов, новая губная помада и набор под названием «Магия для глаз» — вот что сделало новую Алфею Томлинсон. Может быть, даже эти небольшие уловки были без надобности. В конце концов, никто из них не видел меня целых десять лет. Я, как они говаривали, «отставала в развитии». В пятнадцать лет была плоской, как жердь, — кругом тридцать. Джейк часто шутил, что мерку для меня можно снимать со ствола дерева. Они не узнают в светловолосой, отлично сложенной молодой женщине в хорошо сшитом синем льняном костюме нескладную, кое-как одетую девчонку-сорванца.

Не то чтобы я похвалялась своей фигурой. Просто это был мой хлеб с маслом — но без джема. Показ моделей — звучит заманчиво, но быть моделью, демонстрирующей купальники и свитера для каталога заказов по почте, — занятие столь же привлекательное, как копка картофеля. К тому же не так уж и хорошо оплачиваемое, тем более когда каждый лишний цент складывается в маленький конверт с надписью «Отпуск». Отпуск? Отдых, расслабление, смена обстановки... Нужно признаться, я позволила себе некоторую иронию, когда надписывала этот конверт.

Мои мысли потекли по старому проторенному руслу. В попытке отвлечься я взглянула на Ди, но она, казалось, не нуждалась в моей помощи. Она смотрела в окно, очевидно завороженная открывавшимся видом. Аэродром располагался в пустыне, в стороне от современного Луксора, но наш шофер гнал свою грохочущую машину на предельной скорости — сумасшедшей, захватывающей дух — тридцать пять миль в час. Принимая во внимание дорогу, они казались шестьюдесятью милями в час. Машина с ревом и лязгом неслась в направлении города, расположенного прямо на берегу Нила, в плодородной пойме, окаймлявшей реку. Впереди глаз радовала яркая зелень полей и изящные очертания финиковых пальм. После обесцвеченных солнцем скал пустыни насыщенные цветом краски почти ослепляли. И надо всем этим простиралось бескрайнее небо Верхнего Египта такой чистой и интенсивной синевы, что напоминало редкий вид китайской керамики.

К своей досаде, я обнаружила, что глаза мои застилали слезы, но не от пыли, которая сопровождала нас на всем протяжении пути. Египет — не очень приветливая страна. Сочные зеленые поля — это только узенькие полоски, скрывающие бесплодные просторы пустыни. Но в прозрачном воздухе и безжалостном солнце было нечто такое, что отравляло кровь, словно малярия, ностальгия, которую не вылечит ни одно лекарство.

— Подделка? — спросила Ди.

Я отпрянула, как от удара.

— Эти люди все, что продавали, было подделкой? — повторила она, намеренно не обращая внимания на грамматику.

Вот и исцеление от моего рецидива сентиментальности. Всего только одно слово — функциональное, действенное.

— Подделкой, — ответила я, словно пробуя слово на вкус. — Да. Все это — подделки. Большинство феллахов[1] делают их сами. Весьма небольшие домашние предприятия. Скарабеи, ушебти[2] — это статуэтки. Все это — фальшивки, имитация...

Такси сделало крутой вираж, прервав мой список синонимов и отбросив Ди прямо на меня. Она выпрямилась, пробормотав нечто такое, от чего мои брови в изумлении поползли вверх. Современная молодежь и в самом деле получает либеральное образование.

Сперва я не узнала отель. Это уже было неплохо: слишком много дорогих сердцу воспоминаний нахлынуло на меня за последние полчаса. С тех пор, когда я была здесь последний раз, сделали красивую пристройку, и именно к ее стеклянным дверям подкатило такси. Я заплатила шоферу столько, сколько он запросил, что было глупо: каждый в Луксоре ожидает и получает удовольствие от хорошей громкой перебранки по поводу цен. Но я боялась, что, если начну торговаться, снова выдам себя. Турист, который бегло говорит на местном арабском наречии, стоит того, чтобы быть упомянутым во время вечернего обмена сплетнями. В любой части света сплетни в маленьких городках распространяются молниеносно.

Я и не осознавала, до чего мне жарко, пока не очутилась в вестибюле, где работал кондиционер, и не почувствовала, как все мое тело изнемогает от блаженства. Очевидно, Ди испытывала то же самое, поскольку она тяжело плюхнулась в ближайшее кресло и закрыла глаза.

— Я еле жива, — объявила она. — Позаботься о вещах, ладно? Папаша должен быть где-то поблизости.

Я оглядела это «поблизости», но, так как никогда прежде не видела фото моего временного нанимателя, трудно было рассчитывать найти его среди слонявшихся по вестибюлю туристов. Любой из них мог оказаться моим пожилым и богатым мистером Блочем. Провести зиму в Египте стоит немалых денег, и большинству приходится полжизни собирать такие средства.

Я подошла к стойке, чувствуя злость средней степени на этого иллюзорного мистера Блоча. Казалось бы, вдовец, имевший единственного ребенка, должен был вертеться поблизости, сгорая от нетерпения обнять свое чадо. Однако реакция служащего за стойкой на мой вопрос не оставила сомнения в том, что нас ожидали, и с большим нетерпением. Тут же забегали посыльные, послышались звонки, зазвонил телефон, и через несколько минут из одного из лифтов появился высокий седой мужчина и направился прямо ко мне.

— Мисс Томлинсон?

В отличие от громкого и визгливого голоса Ди и ее нью-йоркского гнусавого выговора, мистер Блоч говорил на удивление тихим и очень низким голосом, манерно растягивая слова. В ответ на мое приветствие он протянул большую холеную руку и одарил меня крепким рукопожатием. Розовое и тщательно выбритое лицо его носило выражение томной учтивости, что располагало к нему. Я решительно отдала предпочтение мистеру Блочу по сравнению с мисс Блоч. Однако было бы благоразумным отметить, что он предпочитал ее мне, потому-то я и препроводила его к креслу, куда рухнула Ди. Вид у нее был такой, словно она заснула. Я слегка толкнула ее и была вознаграждена проявлением признаков жизни.

— Ой, — воскликнула она, моргая, — па, привет.

Блоч нерешительно чмокнул ее в щеку. У него было точно такое же выражение, которое я видела на лицах других отцов юных девиц, — настороженное, сосредоточенное и опасливое, как у человека, вынимающего запал из неразорвавшейся гранаты. Я нашла это весьма трогательным.

Не в пример некоторым своим сверстникам, Ди была, по крайней мере, вежлива. Она позволила отцу взять себя за руку и согласно кивнула, когда он объяснил, что ему не удалось раздобыть нам номера рядом с ним в новом крыле. Отель был набит по самую крышу.

— Боюсь, в старой части отеля нет кондиционеров, — сказал мистер Блоч, бросая на нее встревоженный взгляд. — Но по ночам тут по-настоящему прохладно. И такой контраст может показаться в некотором роде оригинальным.

Мы прошли через двери в старое крыло и прямиком попали в мое прошлое.

Пятнадцать лет назад «Зимний дворец» был верхом элегантности. Десять лет назад я была влюблена в его изящество конца девятнадцатого века, в его широкую парадную лестницу с позолоченными балюстрадами и музыкальную комнату с красными бархатными креслами. Мы всегда проводили пару ночей в отеле, прежде чем отправиться на зиму в удобные, но отчаянно скучные апартаменты при институте. По правде говоря, нам это было не по карману, но именно тем и отличался Джейк от остальных археологов, как правило скупердяев. Мы сначала позволяли себе прихоть и только потом волновались, в состоянии ли мы ее оплатить. Джейк вообще никогда не переживал насчет денег. Повзрослев, я иногда читала ему нотации, но быть строгой с Джейком было нелегко: он умел отмести все мои критические высказывания одним насмешливым выражением лица и веселым замечанием. Я часто гадала, лучше ли управлялась бы с ним моя мать, но эту тему мы никогда не обсуждали. Любое упоминание о матери стирало с лица Джейка все следы веселости, и насмешливые интонации исчезали из его голоса. Ему трудно пришлось, когда он остался один на один с малышкой дочерью и воспоминаниями о трагедии — то был редчайший случай, один процент случайности, выражаясь языком медиков, который по статистике не более опасен, чем вождение автомобиля. У меня же не было ни воспоминаний, ни чувства утраты, но я всегда сознавала, что по-своему пыталась заполнить эту пустоту. И кое в чем я преуспела. Мы с Джейком весело проводили время, скорее как сверстники, а не как отец с дочерью. Мы вовсе не походили на этих двоих: скучающую девицу и ублажающего ее папашу...

Номера уменьшились в размерах и обветшали. Однако постель выглядела точно такой же, какой запомнилась мне в мой последний приезд сюда, — закутанная в огромное белое облако противомоскитной сетки, собранной в роскошную корону из оборок над подушкой, и такая высокая, что мне приходилось пользоваться стулом, чтобы взбираться на нее. Когда я в первый раз залезла в такую постель, то почувствовала себя никак не меньше чем невестой короля.

По долгу службы я предложила Ди помочь устроиться в номере, но мистер Блоч уверил меня, что сам об этом позаботится. Ему не терпелось поболтать со своей крошкой.

Этот милый господин даже сказал, что намерен оплатить мой номер, ведь я была так внимательна к его малышке. Мы с Ди при этих словах чуть не поперхнулись. Я оставалась всего лишь корректна по отношению к его дитяте, а она, уж я-то уверена в этом, считала меня величайшей занудой со времен королевы Виктории.

Конечно же я поблагодарила мистера Блоча. Тогда он меня поблагодарил, и Ди, после того как ее подтолкнули локтем, тоже поблагодарила меня, а я, наверное, поблагодарила бы Ди, бог знает за что, если бы мистер Блоч не подхватил свою дочурку и не увел ее, оставив меня наедине с собственными воспоминаниями.

Надо сказать, это была не лучшая компания.

Не знаю, как долго я простояла бы посреди номера, обратившись в каменный столб, если бы не произошло то, что вывело меня из моего транса и напомнило о еще одном добром старом египетском обычае, который совсем вылетел у меня из головы.

Дверь настежь распахнулась, стукнувшись о стену со звуком, подобным пистолетному выстрелу. Это была всего-навсего горничная, которая принесла свежие полотенца, но с таким же успехом это мог бы быть и официант или посыльный. Стучать в дверь не в обычаях Луксора, не в обычаях и запирать эти самые двери на замок. Только уходя, постояльцы запирают свои номера, находясь же в них, вынуждены днем держать двери не только незапертыми, но и приоткрытыми для создания сквозняка. Климат Луксора такой же, как в пустыне, — ночью прохладно, а днем жарко.

Я взяла полотенца и приняла душ. Потом я позвонила и заказала чай в номер. Отперев дверь, — официант был бы страшно обижен, если бы я этого не сделала, — я вышла на балкон, где стоял круглый железный столик и два плетеных стула. Я не собиралась садиться. Но уйти сразу же, бросив лишь беглый взгляд на открывавшийся вид, было просто невозможно.

Отель, так же как и современный городок, и руины древних храмов Карнака и Луксора, располагался на восточном берегу реки. Напротив, через Нил, отражавший все краски заката, лежал западный берег. Там раскинулась земля мертвых, и лишь несколько небольших деревенек, как и в древние времена, были приютом для живых.

Мне казалось странным, что во многих, совершенно несхожих друг с другом мифологиях запад — местоположение царства небесного. Но сейчас, наблюдая, как солнце во всем сверкающем великолепии клонится к горизонту, я поняла, что это вовсе не так уж странно. Подобно человеку, солнечный шар неумолимо исчезал во тьме, но он уходил, победно пламенея.

Щедро льющийся золотой свет высветил зелень пальм и хлопковые поля на западном берегу, позолотил зубчатые вершины скал. Поперек лениво текущей реки скользили грациозные лодки-фелюги, покачивая треугольными парусами. Лодки по сей день оставались единственным связующим звеном между восточным и западным берегами, и современные туристы пересекали реку точно так же, как это делали их предшественники, чтобы посетить дома умерших — гробницы и храмы, вырубленные в скалах или сооруженные возле скалистых вершин, за которые каждый день уходит умирать ярко-красное солнце.

Влетел официант с моим заказом, показной поспешностью стремясь загладить вину за остывший чай, — скорее всего, он остановился по пути поболтать с хорошенькой черноглазой горничной. Солнце упало за вершины скал, оставив на небе алые с золотом вспышки и рубиновые полосы. Луксор славится своими роскошными закатами. Поскольку скалы довольно высоки, солнцу приходится проделать еще некоторый путь, прежде чем оно закатится за невидимый горизонт. Было светло. Достаточно светло, чтобы читать.

Я вынула из сумочки письмо. Я читала его уже раз сто, дешевая бумага обтрепалась на сгибах. Я осторожно разгладила их и снова пробежала глазами текст, который знала наизусть.

"Достопочтимая мисс.

Взял на себя смелость написать это письмо в надежде, что Вы в добром здравии, и молю Всевышнего, чтобы он не оставил Вас в своих заботах.

Осмелюсь попросить Вас, достопочтимая мисс, приехать снова в Луксор. Нужно сказать Вам очень важное. Это касается Вашего глубокоуважаемого отца, мир праху его. Это очень важное дело. Смею надеяться, что Вы приедете в скором времени.

Жду с нетерпением Вашего скорого приезда.

Ваш покорный слуга

Рейс Абделал Хассан".

Почерк был мелкий и разборчивый, но неровный, что свидетельствовало о почтенном возрасте писавшего. Абделалу, должно быть, около восьмидесяти. И сорок из них он являлся главным человеком на раскопках. Я знала его всю свою жизнь, но это было единственное письмо, которое я получила от старика, и в церемонных фразах трудно было разгадать причину, заставившую его написать это одно-единственное письмо. Что-то насчет Джейка. Нечто, определенно, о том ужасном эпизоде десятилетней давности. Но почему же тогда он ждал целых десять лет, чтобы сообщить мне это «очень важное»? Что такого важного мог он знать? Ведь это дело не коснулось его ни с какого бока. Но не эта часть письма заставила меня сорваться с места и проделать путешествие не в одну тысячу миль, а приписка, нацарапанная по-арабски:

«Ты помнишь день в Млечном месте, когда ты была великой царицей Нефертити, а я твоим преданным визирем? Тогда я играл с тобой, ребенком. Теперь ты — взрослая женщина, а я — старик. То, что знаю я, должно быть известно и тебе, и ты должна приехать, чтобы это услышать, ибо шаги Собирателя душ звучат все громче, приближаясь ко мне».

Он в глубине души оставался язычником, и я осуждала, но только в шутку, его веру в древних богов, изображения которых он помогал находить. Я запомнила его высоким и худым, с лицом цвета красного дерева, испещренным морщинами — точно тонкие линии, прочерченные по затвердевшему гипсу. Когда он улыбался, обнажая потемневшие сломанные зубы, характерные для человека его возраста и происхождения, казалось, что гипс давал трещины, и Абделал становился похожим на знаменитое изображение святого Франциска в Ассизах.

Я частенько захаживала к нему в дом попить чаю. У него было двое маленьких сыновей — худенькие близнецы, чьи смуглые лица освещала белозубая улыбка. Арабскому языку по большей части я выучилась у него...

Ночь наступила быстро, как всегда бывает в пустыне. Звездный занавес опустился на черно-синее небо. Скалы на западе, освещенные угасающими лучами, поблескивали, отбрасывая розовато-золотые блики.

Я держала шероховатый лист бумаги в руках, и у меня вдруг возникло ощущение, будто я касаюсь твердой шершавой ладони Абделала. За прирожденной невозмутимостью слов его письма скрывалась отчаянная тревога и настойчивость. Я почувствовала это сразу, как только получила неожиданное послание. Теперь же, находясь так близко к цели, особенно остро ощущала всю настоятельность зова, заставлявшего меня сгорать от нетерпения.

— Ты ужасная дура, — сказала я вслух и вскочила с жесткого плетеного стула. Слишком уж я поддаюсь глупым страхам и дурным предчувствиям. Абделал был не из тех, кто стал бы тратить деньги на такие нововведения, как авиапочта. Его письмо добиралось до меня три месяца. Значит, как бы ни было важно то, что он хотел мне сообщить, это может подождать еще один денек.

* * *

По пути на ужин я постучала в дверь Ди, но не получила ответа. Очевидно, она и ее отец уже спустились вниз.

Я нашла их в вестибюле нового крыла воркующими как голубки. Заметив меня, Блоч знаком пригласил присоединиться к ним. Что я и сделала, приняв предложение выпить коктейль.

Ди красовалась в платье, которое я не помогала ей выбирать в Париже. Скорее наоборот, пыталась отговорить покупать его. Само по себе оно было великолепно, но черный шифон, блестки и черные жемчужины — все это мало подходило для семнадцатилетней девочки. И особенно по-дурацки выглядело рядом с белым гипсом, из-под которого торчали розовые пальчики Ди.

Однако при всем при том вид у нее в этом платье был сногсшибательный — в свои семнадцать она имела вполне зрелые формы. Я решила, что моя реакция наполовину продиктована завистью. С мрачным удовлетворением я созерцала собственный наряд из скромного нейлона в цветочек. И хотя я позволила себе иметь на плечах только тонюсенькие бретельки, было совершенно очевидно, что одеваюсь я не у лучших кутюрье Парижа или хотя бы Лондона.

— Вы выглядите бесподобно, — сказал мистер Блоч, лучезарно улыбаясь мне.

— Премного благодарна, — сухо ответила я.

— Мне так приятно оказаться в обществе двух хорошеньких барышень, — продолжал мистер Блоч своим тихим голосом, певуче растягивая слова. — Я был бы рад пригласить вас пообедать с нами, мисс Томлинсон, но имел глупость назначить встречу на это время — нам предстоит что-то вроде делового обеда.

Мистер Блоч был по-старомодному любезен, однако я не находила его манеры ни нелепыми, ни смешными. Наоборот, они казались успокаивающими, как тихая музыка.

— Когда-то я знавал человека по имени Джейк Томлинсон, — добавил мистер Блоч и тем же мягким тоном спросил: — А вы ведь его любимица дочь, не так ли?

Это оказалось для меня не меньшей неожиданностью, чем если бы ласковый домашний пес вдруг бросился на меня и цапнул за руку. Я попыталась выговорить убедительное нет, но, встретив проницательный взгляд голубых глаз Блоча, поняла, что он знает, кто я такая, и обнаружит ложь раньше, чем я успела бы ее произнести.

— Да, я — дочь Джейка.

— Я был очень опечален известием о его смерти. Огромная потеря для профессионалов. Он был одним из самых замечательных археологов, с которыми мне довелось встречаться, и чрезвычайно приятным человеком.

Скрывая вздох облегчения, я уткнулась в свой бокал с вермутом. Ему известна лишь та тщательно продуманная ложь, которую сочинил Джон. Я мысленно возблагодарила за это Бога.

— Ну что ж, — ровно лился голос Блоча, — в таком случае я рад спросить вас, не пожелаете ли вы присоединиться к нам завтра в небольшой прогулке. Я хочу, чтобы Ди посмотрела Долину царей[3] и некоторые достопримечательности на другом берегу реки. Мне-то все это давным-давно знакомо, но она ничего подобного не видела. Сказать по правде, мне никогда не надоедает Египет. Однако, боюсь, такому знатоку, как вы, надоели туристы.

— О нет, — возразила я, приходя в себя. Вот щелочка, которая мне нужна, — возможность перебраться через реку к Абделалу, не вызывая подозрений. Рано или поздно Джон обнаружит, что я здесь, — о, конечно, он это обнаружит. Но я не рискну вступить с ним в схватку без оружия, которым могу обзавестись. — Благодарю вас, мистер Блоч, я с удовольствием поеду.

— Славно. — Вежливая улыбка появилась на невозмутимом лице Блоча. — Тогда, может быть, вы и отобедаете в нашей компании? Я встречаюсь с Джоном и юным Майклом тоже. Для вас ведь институт — дом родной. Вы еще не звонили туда?

Я молча покачала головой.

— Кто такой этот Джон? — спросила Ди и получила мою искреннюю, хотя и не облеченную в слова благодарность. Этот вопрос и ответ на него дали мне время собраться с мыслями.

— Ну ты же, золотце мое, слышала о нем от меня. Джон Макинтайр — он главный человек в Луксорском институте, который относится к университету. Он тебе понравится. И... — добавил мистер Блоч, подмигнув, — тебе понравится его помощник Майк Кассата. Он больше подходит тебе по возрасту. Сколько лет Майку, мисс Томлинсон?

— Двадцать восемь... Мистер Блоч?

— Да, моя дорогая?

— Я... я путешествую как бы инкогнито... Не буквально — я была вынуждена назвать свое настоящее имя, в конце концов, оно указано в паспорте. Но пока я предпочла бы не встречаться с Джоном и... и с остальными. Мне бы хотелось несколько дней побыть одной, а потом я им позвоню.

Это была самая неуклюжая, шитая белыми нитками отговорка, какую мне когда-либо доводилось слышать. Но мистер Блоч принадлежал к тому редкому и исчезающему разряду мужчин, которые зовутся джентльменами. Он и глазом не моргнул.

— Ну что ж, я вас понимаю. Хорошо, не оброню ни слова. Хотите сделать им сюрприз, не так ли? В этом случае, моя дорогая, вам лучше сбежать отсюда. Джон может появиться с минуты на минуту.

В отличие от отца, Ди не потрудилась скрыть, что не поверила мне. Подперев рукой подбородок, она с легкой улыбкой скептически изучала мое лицо. Может, она подумала, что лет десять назад Майк соблазнил меня и бросил. Только такая причина могла прийти ей в голову. Мне было плевать. Это лучше, чем правда.

Условившись встретиться с дочерью и отцом утром следующего дня для обещанной прогулки, я поспешила удалиться. Если Джона поджидали в любой момент, мне следовало убраться как можно скорее. Однако нездоровое любопытство заставило меня задержаться у выхода, где большая безобразная пальма в кадушке отбрасывала достаточно тени, чтобы я почувствовала себя скрытой от случайных взглядов.

Я забыла, что взгляд Джона никогда не бывал случайным.

Увидев его, я помертвела: он совсем не изменился.

Седые волосы (он поседел рано, еще в мою бытность девочкой), как и прежде, составляли эффектный контраст с загорелой кожей лица и большими черными усами — объектом его особой заботы. Он сохранил ту же надменную осанку: подбородок вздернут, спина прямая, словно аршин проглотил. В темном костюме и галстуке он выглядел не столько не в своей тарелке, сколько раздраженным такими требующими траты времени пустяками, как чистка ботинок и глажение брюк. Одежда, которую он носил на раскопках, похоже, никогда и рядом с утюгом не лежала. В четырнадцать лет я влюбилась в него без памяти. В пятнадцать поняла, что ненавижу его, как никого в целом мире.

Кто переменился, так это его спутник. Я ни за что бы не поверила, что Майк когда-нибудь сможет стать настолько выше ростом. Десять лет назад он возвышался всего на фут над моими шестьюдесятью дюймами. Теперь же, в двадцать восемь, рост его превышал шесть футов на добрых четыре дюйма. Почти такие же белые, как у Джона, волосы, но не седые, а выгоревшие на солнце и коричневое от загара лицо придавали ему дурацкий вид. Я знала из университетских бюллетеней, что он уже получил звание адьюнкт-профессора и считается вторым человеком в Луксорском институте. В мою бытность Майк слыл юным гением на кафедре египтологии и был моим заклятым врагом. Будучи всего на три года старше меня, он вел себя покровительственно-снисходительно, словно повидавший жизнь старик. Называл меня не иначе как «чадо», а я мстила ему разными мелкими пакостями, как только могла. В его чае плавали резиновые пауки, манускрипты оказывались в чернильных пятнах, и где бы Майк ни сел, все под ним взрывалось или издавало неприличные звуки. По зрелому размышлению, он, возможно не без основания, называл меня «чадом».

Я позабыла о своей жалкой маскировке, о своей ненависти и о пальме в кадушке. У меня было ощущение, будто я стою совершенно голая посреди многолюдной площади. Тут Джон, который всегда обладал сверхъестественной способностью замечать то, что ему не полагалось видеть, начал обводить вестибюль пристальным взглядом.

Я была спасена мистером Блочем, неожиданно обратившимся в моего ангела-хранителя в несколько несообразном наряде. Он приподнялся, помахал рукой, и Джон заметил его. Лицо Джона, словно неожиданная вспышка, осветила улыбка — сверкнули белые зубы, углы рта раздвинулись, и от них пролегли две глубокие морщины, глаза заискрились. Он подошел к столику Блоча. За ним тенью нерешительно двинулся Майк.

«Прихвостень», — подумала я зло.

И тут же сковавшее меня напряжение улетучилось без следа. Худшее было позади. Я увидела их, и они оказались не демонами, а обыкновенными людьми. К тому же занятыми достаточно унизительным делом — они обхаживали богача явно в надежде, что он отвалит большую сумму на раскопки. Подобный род деятельности — неизбежная часть их профессии, поскольку для удовлетворения ненасытной страсти археологов к раскопкам денег никогда не хватает. Мой отец ненавидел это занятие, однако чаще всего оно поручалось именно ему, поскольку он был, по его собственным словам, «чертовски обаятелен».

О Джоне этого не скажешь. Он бросался на людей, как бык на красное, когда они его раздражали, а случалось это частенько, и набор ругательств, которые он пускал в ход, в его устах звучал особенно оскорбительно. Должно быть, к Блочу он испытывал симпатию, в противном случае его лицо не расцвело бы улыбкой во весь рот. Джон никогда не был мастером по части притворства.

Не обращая внимания на взгляды, которые я привлекала, стоя столбом в проходе, я с удовольствием отметила про себя, что моя уверенность в себе растет. Они меня никогда не узнают, ни за что на свете.

Тем не менее я подождала, пока вся компания рассядется, и только тогда прокралась в обеденный зал и заняла столик как можно дальше от них. Ди, насколько я заметила, нашла Майка, как и обещал ей отец, весьма привлекательным. Майк сидел ко мне спиной, но, как Ди изо всех сил старалась его очаровать, мне было хорошо видно. Она надувала губки, хлопала ресницами, томно вздыхала и все такое прочее, а он, как ни странно, не шарахался от нее в ужасе.

Я выскользнула из обеденного зала, когда они еще беседовали за кофе, и сразу поднялась в свой номер. Мне удалось обрести уверенность в себе, но не стоит испытывать судьбу. Я видела Джона, а он меня — нет, и это было очко в мою пользу.

Глава 2

Частная экскурсия мистера Блоча оказалась на редкость многолюдной. Он, щедрая душа, пригласил всех, с кем был знаком, а знал мистер Блоч, похоже, кучу народу, большинство из которых — разодетые туристы средних лет, как и он сам. Однако Блоч поздоровался со мной, как мне показалось, с подчеркнутой теплотой. Я устремилась к Ди, сонной и недовольной предстоящим путешествием. Я постаралась быть с ней поласковей, поскольку я-то себя чувствовала превосходно. Частично предвкушая экскурсию, но в основном просто по случаю прекрасного утра — прохладный бодрящий воздух, солнце, окрасившее скалы на западе в розовый цвет, бездонное, без единого облачка небо. Я уже забыла, как бывает по утрам в Луксоре. Бедняжка Ди, тепличный цветок, у нее не нашлось слов выразить свое отвращение ко всему этому. Должна признать, что и мой энтузиазм остудил бы гипс. Кстати, интересно, как ее папаша собирается справиться с этой проблемой.

Деньги. Поскольку их у меня нет, я всякий раз забываю, как легко они решают большинство проблем. Мистер Блоч нанял двух дюжих египтян, чтобы они просто-напросто несли Ди, что те и делали, скрестив руки и образовав сиденье способом, издавна распространенным повсюду. Должна сказать, что все трое — и Ди, и ее носильщики, — по-видимому, получали от этого немалое удовольствие. Мужчины доставили ее к поджидающему парому и осторожно усадили на одну из длинных скамеек, которые тянулись вдоль бортов.

После того как мы все расселись среди кучки египтян, направлявшихся домой или на работу на восточный берег, последовала заминка, пока шкипер препирался с двумя парнишками, которые не заплатили за проезд, осматривал содержимое корзин с безалкогольными напитками для гостиницы на другом берегу и вступил в невразумительные, однако не лишенные накала страстей дебаты со своей командой — тремя босоногими египтянами. В конце концов он развернул грязный и драный кусок материи, в котором я, присмотревшись, распознала черно-бело-красный с зелеными звездами государственный флаг Египта. Когда этот символ был водружен на шест, один из членов босоногой команды прошел на корму и взялся за румпель. Двигатель запыхтел. Мы отчалили.

На противоположном берегу носильщикам Ди пришлось нести ее только до нанятого Блочем автомобиля. Дальше наш путь пролегал по дороге, которая вела в противоположном направлении, в скалы через ущелье, заканчивающееся легендарной Долиной царей.

Полагаю, что для большинства людей слово «долина» вызывает в воображении картину зеленых полей на фоне пологих, покрытых зеленью холмов с безмятежной речкой, извивающейся меж поросших травой берегов. Долина царей столь же похожа на речную долину, сколь мумия походит на живого человека. Она представляет собой каньон, по-арабски вади[4], расщелину без единой капли воды в безжизненных, как пыльная и знойная пустыня, скалах. Ни одно семя травы или цветка не находит тут влаги, и единственное отдохновение глазу, усталому от желто-коричневых скал, дает яркая синева высокого неба над головой.

По завершении поездки на автомобиле Ди ждала инвалидная коляска. Один из носильщиков, которому улыбнулось счастье, удостоился права везти ее, и мы медленной процессией двинулись вниз по тропе, которая вела по основной части Долины. Туристский сезон был в самом разгаре. Туристы оживляли унылый ландшафт, в котором преобладал желто-коричневый цвет. Судя по всему, в этом году в моде ярко-оранжевые рубашки, решила я. Две монашки сопровождали группу хихикающих школьниц, которых куда больше, чем старина, интересовали красные ленточки и сине-зеленые жуки на их форменных платьях.

Разноголосый гул, в отличие от разнообразия ярких нарядов туристов, был менее привлекателен. Бойкий французский и четкий немецкий смешивались с гортанным арабским, что создавало прекрасную копию вавилонского столпотворения. Ровный гул толпы перекрывал полный отчаяния вопль по-итальянски: «Enrico! Enrico! Vieni qua, vieni a mamma!»[5] Энрико было около семи лет от роду, его, сидящего на скале в добрых двадцати футах над головой своей мамочки, я вычислила по алой рубашке.

По обеим сторонам от нас зияли квадратные отверстия входов в гробницы царей, из-за чего Долина и получила свое название. Теперь пустые и разграбленные, эти вырубленные в скалах пещеры когда-то служили последним приютом правителям Древнего Египта и их сокровищам — золоту, ювелирным изделиям и драгоценным маслам, всему тому, что украсило бы их загробную жизнь.

Мистер Блоч нанял гида, ни много ни мало молодого и энергичного представителя «Америкэн экспресс»[6] в Луксоре. Мистер Факхри, очаровательный молодой человек, ростом не более четырех с половиной футов, прекрасно говорил по-английски и вел экскурсию заученной скороговоркой. Когда мы стояли в самой знаменитой из всех, единственной неразграбленной гробнице в Долине — гробнице мальчика-царя, чье имя стало известно миру через три тысячи лет после его смерти, рассказ мистера Факхри достиг поистине поэтических высот.

— И до сих пор он спит тут, — произнес экскурсовод, величественным жестом указывая на золоченый гроб в виде человеческой фигуры, покоившийся в глубине прямоугольного каменного саркофага. Лицо-маска мальчика было обращено к расписному потолку погребальной камеры, объемно вылепленные руки сложены на позолоченной груди.

— Вы хотите сказать, — заявила Ди капризным тоном, — тело этого парня все еще лежит в этой штуке? Я считала, что все мумии находятся в... как его?.. Каирском музее.

Ей не слишком понравилось посещение «этого самого каирского музея», где находится лучшая в мире коллекция египетских древностей. Я затащила ее туда, используя кнут и пряник в равной пропорции. Однако, оказавшись в музее, она против собственной воли была зачарована некоторыми экспонатами, а именно: сокровищницей, которая понравилась бы любой женщине, и мумиями царей, которые неудержимо влекут к себе (если это слово тут подходит), как все страшное на свете. Мне было приятно, что она хоть что-то запомнила из увиденного.

— Да, да, другие мумии царей, они все находятся в Каире. Но их обнаружили иначе. — Факхри бросил взгляд на часы, а потом на Блоча. Очевидно, время у нас было на исходе, но кивок улыбающегося Блоча говорил, что история слишком хороша, чтобы ею пренебречь. Факхри обреченно вздохнул и пустился в объяснения. — Видите ли, леди и джентльмены, люди из поселения Гурнах, которое мы сегодня посетим позднее, испокон веку жили среди гробниц и неизменно грабили эти гробницы, даже во времена фараонов. Мы не должны их осуждать, друзья мои, золото лежало в гробницах без пользы, а люди Гурнаха — бедняки. Я хотел сказать, — поспешно добавил Факхри, — что они были бедняками до тех пор, пока нынешнее замечательное правительство не приобщило феллахов к достижениям современной жизни.

Легкий шепоток пробежал среди присутствующих леди и джентльменов — они знали, что ожидают от гостей в чужой стране, и Факхри, слегка покраснев, продолжал:

— В 1887 году одно семейство в Гурнахе обнаружило отверстие в скале недалеко от храма Деир эль-Бахри[7]. Проникнуть в гробницу было нелегко, но эти люди знали, что там можно найти золото и ценные предметы древности. Один из них пробрался в гробницу. Внутри, — последовала театральная пауза, — внутри он нашел мумии многих царей и цариц, спрятанные еще при фараонах от грабителей того времени. Годами члены этого семейства брали из захоронения небольшие предметы и продавали их, пока в конце концов гробницу не обнаружил Масперо[8], ведавший охраной памятников старины. Тела царей и цариц были отправлены в Каир, где они находятся по сей день. Но Тутанхамона — царя Тут, как его называют, — обнаружили археологи, а не грабители. Они осторожно извлекли из гробницы все сокровища, которые вы видели в Каирском музее, а юного царя снова положили на прежнее место. И тут он лежит до сих пор.

Рассказ вызвал поток вопросов, и бедному Факхри стоило немалых трудов побыстрее увести нас оттуда, дабы дать возможность войти в тесное помещение очередной группе туристов. Мы снова забрались в автомобили и проследовали до следующего пункта нашего путешествия — храма Деир эль-Бахри.

Я люблю Деир эль-Бахри, один из самых красивых храмов в Египте. Однако по мере того как шло время, мое нетерпение возрастало. Я безучастно следовала в толпе других за Факхри, едва слушая его вдохновенную лекцию о храме и его создателе — могущественной царице, не менее умелой правительнице, чем любой из фараонов, избравшей любовником человека низкого происхождения. Эта подробность вызвала живой интерес слушателей Факхри и породила множество ухмылок и смешков. Но мой взгляд и все мое внимание были прикованы к кучке домишек, видневшихся на севере. Поселение Гурнах.

Наконец мы там очутились. Дома поселян стояли прямо среди гробниц, но не фараонов, а знатных вельмож империи. Это были разрисованные и украшенные резными барельефами захоронения, многие из которых по заслугам известны. Когда мы добрались до гробницы Рамоса[9], одной из самых больших и богато украшенных, я, словно ненароком, оказалась в хвосте группы. И как только мои спутники один за другим вошли внутрь нее, дала деру.

Поселение располагается на склоне холма. Я выбилась из сил, не одолев, спотыкаясь, и двадцати футов вверх по каменистой тропе, вдоль которой стояли дома. Подбежали две злобные бродячие собаки и зарычали, я по привычке подхватила с земли пригоршню камней и бросила один в ту, что была ближе. И промахнулась. Я всегда промахивалась. Когда-то давным-давно я обычно носила для бедных одичавших тварей объедки со стола. Несколько деревенских ребятишек бежали рядом со мной, сверкая черными глазенками и протягивая тоненькие коричневые ручонки.

— Бакшиш[10], мииз, бакшиш, — требовательно повторяли они.

Я знала дорогу, будто только вчера прошла по ней. Дом Абделала был одним из самых больших и высоких в деревне. Когда я наконец остановилась во дворе перед дверью, сердце у меня колотилось не только оттого, что пришлось подниматься в гору.

Дверь была открыта, но я ничего не могла рассмотреть внутри из-за царящей там темноты. Чтобы уберечь свое жилище от нестерпимого зноя, в здешних домах всегда стараются поддерживать темноту. Я стояла в нерешительности, держась за бок — в нем кололо от быстрой ходьбы. Наконец из дома вышел молодой человек. Совсем юный, не старше восемнадцати лет, но с франтовато подстриженными усами. Он был поразительно красив, такие прекрасные лица встречаются среди молодых феллахов, пока тяжелый труд и жалкие условия жизни не состарят их раньше времени. Смуглое, точно отлитое в бронзе, лицо святого, шапка черных блестящих волос, от которых исходил сильный сладковатый запах бриолина. Вместо обычного полосатого балахона на нем были облегающие синие джинсы и блестящая цвета пурпура рубашка — скорее всего дар какого-нибудь туриста из Калифорнии.

— Ищете проводника, мииз? — Он широко улыбнулся, показав красивые белые зубы. — Я лучший проводник в Луксоре. Я покажу вам дорогу. Но сначала выпейте чаю. Да, и посмотрите древние сувениры, которые я нашел.

— Спасибо. Я пришла увидеться с Абделалом.

Лицо юноши словно обволокла невидимая пленка, оно застыло, превратившись в настороженную маску.

— С Абделалом? — медленно переспросил молодой человек. — Он здесь не живет.

— Нет, живет, — нетерпеливо возразила я. — Мне хорошо известен этот дом. Он написал мне. Пожалуйста, скажите, что я пришла.

— Ах. — Улыбка появилась снова, но взгляд остался настороженным. — Он написал вам?

— Да.

Юноша стоял, приветливо улыбаясь, и не двигался с места. Я была знакома с обычаями Востока, где презирают поспешность и ценят неторопливую церемонность, но тут было что-то другое. Я позволила себе показать свою досаду.

— Пожалуйста, проводите меня к Абделалу. Он меня ждет.

— Я сожалею. — Юноша отвесил полупоклон, разведя руками.

— Он дома?

— Увы, нет.

— Тогда не могли бы вы сказать мне, когда он будет дома?

— Нет, не могу.

Немилосердно пекло солнце, я физически ощущала, как его лучи вонзаются в мою голову даже сквозь шляпу. Обесцвеченные солнцем камни вокруг и глиняные кирпичи домов слепили глаза. Я уже решила, что со мной случился солнечный удар. Разговор походил на арабскую версию «Алисы в Стране чудес». Но я зашла слишком далеко, чтобы какой-то непочтительный юнец мог заставить меня повернуть назад. Я уже собралась предпринять новую попытку, когда из темноты дверного проема вышел еще один человек.

Только хорошенько приглядевшись, можно было понять, что эти двое — близнецы. Вновь появившийся носил местные одежды, хотя его черно-белый балахон выглядел более чистым, нежели они обычно бывают у здешних жителей. Лицо у него было точно такое же смуглое и красивое, как у брата. На голове — скуфейка, какие носят египетские феллахи, ярких несовместимых цветов: на желтом фоне зеленые ромбы и треугольники синего и красного цветов. Юноша окинул внимательным взглядом сначала брата, потом меня.

— Да, мииз. Вы потерялись?

— Может, и потерялась, — отвечала я беспомощно. — Я ищу Абделала. Я его друг. Он хотел повидаться со мной.

Две пары черных глаз на какое-то мгновение встретились взглядом. Затем первый из братьев едва заметно пожал плечами. Прислонившись к стене дома, он вынул пачку сигарет и предложил мне с самой искренней улыбкой, какую только можно вообразить. Я отказалась.

— Где Абделал? — настойчиво спросила я.

Ответа не последовало. Я почувствовала, что нервы у меня на пределе. Наконец, после минутного молчания тот, что был в балахоне, печально проговорил:

— Мне жаль. Вы действительно его друг? Тогда вам будет грустно узнать, что мой отец умер.

Я слишком долго простояла под палящим солнцем, с трудом сдерживая раздражение. Теперь беспощадно яркий солнечный свет померк, но он сменился не тьмой, а слепящей белизной. Какое-то мгновение я ничего не видела. Когда почва под ногами опять стала твердой, я поняла, что меня поддерживают в вертикальном положении две пары рук.

— Со мной все в порядке, — сказала я, безрезультатно пытаясь освободиться от мужской руки, крепко обвившей мою талию, в чем уже не было необходимости.

Парень в балахоне энергично скинул руку своего брата.

— Это все из-за солнца, — сказал он.

— Пойдемте в дом, ситт[11]. Моя матушка приготовит чай. Я расскажу вам, если пожелаете, о моем отце.

Он повел меня, поддерживая под локоть. Рука его была сильной и надежной, и я с радостью оперлась на нее. После солнечного света мне показалось, что внутри дома абсолютно темно, хоть глаз коли. Я с трудом различала стены узкого коридора, затем мы оказались в комнате с утрамбованным земляным полом. Парень усадил меня на возвышение, покрытое видавшими виды подушками. Он вышел и увел с собой брата, оставив меня в полном одиночестве.

Мне необходимо было побыть одной, не только для того, чтобы глаза привыкли к полутьме, но чтобы собраться с мыслями. Странно, почему это известие так меня сразило. Абделал был стар, очень стар по египетским понятиям. И прошло ведь целых три месяца с тех пор, как он написал письмо...

Когда юноши вернулись назад с подносом, я краешком глаза заметила фигуру в черном платье, замешкавшуюся в дверном проеме, и подняла руку в приветственном жесте, но не удивилась, когда черные юбки промелькнули и исчезли в коридоре. Египтянки не прячутся от женщин-иностранок, однако никогда не принимают участия в застольных беседах, это прерогатива другой, лучшей половины человечества.

Чай был превосходным, такой, как бывал всегда, — очень темный, почти черный, и очень сладкий. Мы выпили по чашке в полном молчании, потом парень в балахоне, снова наполнив мою чашку, подал мне тарелку с ломтями хлеба и откашлялся.

— Простите нас, ситт, что мы не приняли вас с подобающей вежливостью. Я — Ахмед, сын Абделала. Это мой брат, Хассан.

Я изучающе смотрела на тарелку с хлебом, будто решая, какой кусок взять. Ничего, кроме отвращения, этот хлеб у меня не вызывал — он отдавал прогорклым маслом, но в былые времена я съела его немало, а пауза давала время на размышления. Теперь была моя очередь представиться. Я предпочла бы не называть себя, но, возможно, Абделал оставил мне какую-нибудь записку, и, чтобы получить ее, придется открыть свое имя.

— Меня зовут Томлинсон, — сказала я, выбрав самый маленький ломоть хлеба. — Алфея Томлинсон. Я помню вас. Вы были совсем маленькими, когда я много лет назад приходила в этот дом.

— Томлинсон, да. — Ахмед улыбнулся. — Я помню вас тоже, ситт, хотя вы очень изменились.

— Очень, — согласно кивнул Хассан. Я почувствовала, что краснею, и поняла, насколько интонация меняет смысл слов. То, как это было сказано Ахмедом, его мягкий взгляд превратили фразу в милый комплимент. Короткое «очень» Хассана прозвучало наглым вызовом.

— Если вам не очень тяжело, — сказала я нерешительно, — не расскажете ли мне о вашем отце и как...

— Как он умер? Не стоит печалиться, ситт. Он был счастлив не жить больше старым и больным. И это произошло, как вы поняли, три месяца тому назад.

Три месяца... Как раз после того, как он написал мне письмо.

— Он упал, — добавил Хассан. — Он упал и сломал себе позвоночник.

Я глубоко вздохнула: не столько слова, сколько тон был резким и безжалостным. Ахмед одернул брата строгим взглядом.

— Он часто гулял по ночам. Это не в обычаях здесь, но старик... он говорил, что плохо спал. В безлунные ночи тут очень темно. Он, конечно, знал здешние холмы вдоль и поперек, но, возможно, почувствовал слабость или боль и упал... Теперь мы никогда об этом ничего не узнаем.

— Его смерть — огромное горе.

— Но почему же? Он был старым, он прожил хорошую жизнь.

— Это правда, — согласилась я. — Мир его праху.

Прихлебывая чай, я оглядела комнату. Все тот же голый земляной пол и выцветшие ситцевые подушки на деревянном возвышении, грубый стол и тяжелый самодельный буфет — по-прежнему единственные предметы мебели. Ничто не изменилось в этом доме, только теперь в нем больше не было Абделала.

— Вы сказали, наш отец прислал вам письмо, — проговорил Хассан, бросая окурок сигареты на пол. — А что он в нем писал?

Такая вопиющая невежливость переполнила чашу терпения его брата. Он сделал Хассану сердитый выговор по-арабски, на что Хассан в ответ лишь пренебрежительно пожал плечами.

— Простите, ситт, — обратился ко мне Ахмед.

— Все в порядке, естественно, что вам хотелось бы об этом знать. — Я поставила свою чашку, и Ахмед тотчас же наполнил ее снова. На этот раз мне не нужно было тянуть время, чтобы придумать, что сказать, — ложь полилась без всяких затруднений, так зубная паста легко и просто выдавливается из тюбика. — Он посылал мне привет и писал, что надеется снова увидеться со мной. Я планировала в любом случае поехать в отпуск, поэтому... — Я пожала плечами, похоже, точно так же, как Хассан.

— Да, — задумчиво отозвался Ахмед, — жаль, что вы приехали слишком поздно.

Слишком поздно... слишком поздно. Эти, без сомнения, самые грустные слова на свете погребальным звоном отозвались у меня в голове. И вдруг комната и все, что меня окружало здесь, стало непереносимым. Я резко поднялась со своего места.

— Я должна идти. Благодарю вас.

Они оба проводили меня во двор: Ахмед — почтительно, как гостеприимный хозяин, Хассан — с видом скверного мальчишки, который нипочем не оставит взрослых одних. Мне не следовало открыто игнорировать его, поэтому я подала ему руку при расставании, однако смелое пожатие его тонких пальцев было мне неприятно.

— Как долго вы пробудете в Луксоре? — спросил он.

— Не знаю. Вероятно, несколько дней.

— Как жаль, — вступил в разговор Ахмед, — что вы не повидали моего отца.

И тут я поняла, встретившись с серьезным взглядом его черных глаз, что он не сказал мне всего, что мог бы сказать. Но с чего бы ему доверять мне, если я сама была не слишком-то откровенна с ним. Обычно я имею обыкновение верить людям — или, как говаривал Джейк, меня можно провести одним честным выражением лица.

Во все время чаепития я чувствовала присутствие Хассана, который стоял, с ленивой грацией прислонившись к стене. Он был потрясающе красив, даже безобразная западная одежда, которая смотрелась достаточно плохо на европейцах и выглядела чудовищным богохульством на потомках фараонов, не могла его изуродовать. Однако красивое лицо Хассана не было честным. Я не склонна была обманываться его безупречной внешностью и подозревала, что сдержанность Ахмеда продиктована теми же соображениями. Ничего не оставалось, как уйти, что я и сделала, но весь путь вниз по тропинке мне казалось, что я спиной чувствую насмешливый взгляд черных глаз Хассана.

Я совершенно потеряла счет времени и удивилась, когда оказалось, что все остальные только что выбрались из гробницы Рамоса. Мистер Блоч воспринял мои сбивчивые извинения без комментариев, похоже, он счел естественным, что мне захотелось побродить в одиночестве.

Когда мы вернулись в отель, солнце накалило все до температуры кипения, и участники экскурсии разбрелись в поисках холодного душа и еще более охлажденных напитков. Я провела остаток дня в своем номере, даже не спустилась вниз к обеду.

Какой-то крошечной, способной анализировать частью сознания я не переставала удивляться силе отчаяния, заполнившего большую, оставшуюся его часть. Я не видела Абделала много лет, и тем не менее известие о его смерти причинило мне такую боль, словно он умер на моих глазах. И помимо этого над чувством утраты превалировала уверенность в том, что моя единственная надежда рухнула. Вопреки логике, я с нетерпением ждала разговора со стариком, разговора, который должен был положить конец болезненной страсти, владевшей мною последние десять лет.

Болезненной? Не очень-то приятно признаваться себе в подобных вещах, и долгое время мне удавалось запрятать это слово глубоко в подсознание. Теперь же, нервно меряя шагами пышущий жаром номер отеля, я осмелилась заглянуть правде в глаза. Ненависть — разрушительное чувство, однако она разрушает не объект ненависти, а того, кто ненавидит.

Я твердила себе, что ненавижу Джона и остальных, потому что они заставили страдать моего отца. Я убеждала себя, что хочу бросить им вызов, чтобы восстановить его доброе имя. Но это была только доля правды, очень маленькая ее доля. Я вернулась не для отмщения или восстановления справедливости, а для избавления от чувства, снедавшего меня. Одетая в броню собственной ненависти, я была загипнотизирована ею. Десять лет я не знала иной страсти, кроме жажды мщения. У меня не было ни друга, ни мужа, ни любовника. Никакое естественное, благотворное чувство не могло пробиться сквозь ледяную стену, которую я воздвигла вокруг себя. Однако мне грозило удушье, если она не будет разрушена. Я рассчитывала, что Абделал поможет мне в этом — снабдит оружием для великого противостояния, которое даст выход ненависти и положит ей конец. Но Абделал подвел меня. Вот в чем причина моего горя, это вовсе не печаль по доброму старику, ушедшему туда, где он, наконец, будет вместе со своими языческими богами, а эгоистичное сожаление о том, что он ушел и не помог мне вырваться из добровольного плена.

Моя затея с поездкой сюда потерпела крах. Теперь я не могла бросить вызов Джону, я вооружена не лучше, чем десять лет назад, а блефовать мне плохо удается. Во всяком случае, с Джоном. Что ж, теперь осталось только собрать вещички и отправиться домой — домой к унылой дешевой квартире из одной комнаты, к ужину в одиночестве перед телевизором и вечерам в обществе газеты.

Сегодня днем мои надежды рухнули навсегда. Я знала тяжелые времена и раньше, но такого отчаяния мне до сих пор не доводилось испытывать. Я видела перед собой только две реальные перспективы: либо взбодриться, либо перерезать себе горло. Вторая была слишком радикальной. Возможно, я и неврастеничка, но еще не сошла с ума. А когда зашло солнце и прохладный ветерок прокрался в номер, я подумала, что и за эту малость можно быть благодарной судьбе. Тут я догадалась, что мое нервное состояние частично вызвано голодом: с самого утра я ничего не ела. Поэтому я позвонила вниз и заказала что-нибудь поесть. Потом приняла душ, вымыла голову и надела новую ночную рубашку, которую купила специально для путешествия. Мелочи, но они помогали. На собственном горьком опыте я познала, как велико значение мелких повседневных дел.

Они меня отвлекли, и еда тоже. Когда я жевала довольно сухой сандвич с цыпленком, мысли мои вернулись к квартире и вечерней газете, но воспоминание пробудило не отчаяние, а любопытство. Анализируя это обстоятельство, я поняла, что достигла некоего поворотного пункта. Появилась первая слабая трещинка в ледяной стене, и в первый раз здравый смысл возобладал над навязчивой идеей.

Странная получилась история с той газетой.

Тогда это было как ответ на молитву. Я даже не задумалась над подобным чудом, что доказывает, как я теперь понимаю, до чего дошла моя неврастения.

После того как пришло письмо от Абделала, мной владела одна мысль — как попасть в Луксор. Я попросила отпуск и всем рассказывала о своих планах, не имея ни малейшего представления, как смогу их осуществить. Причина была самая банальная — мне не хватало денег. У меня было несколько облигаций, но разве я могла ими воспользоваться? Они предназначались на черный день, на случай гипотетической, но неминуемой катастрофы, которая рано или поздно грозит любому человеку.

Я осталась одна-одинешенька на свете, без родственников, без какой-либо поддержки. Потратить последние гроши на столь сумасбродное предприятие я не решалась. Должно быть, хватило ума не делать этого.

Вернувшись в тот вечер домой с работы, я обнаружила вечернюю газету, как обычно, на коврике под дверью. Разносчик газет всегда исправно исполнял свои обязанности, но впервые он взял на себя труд положить газету вверх той страницей, где помешались объявления, и жирно обвести красной ручкой единственно нужно мне в колонке частных объявлений.

В самом объявлении не было ничего из ряда вон выходящего. Немало людей ездит в Египет, а некоторые так непристойно богаты, что им оплатить лишний билет на самолет все равно что мне купить лишний тюбик зубной пасты. И если бы у меня была дочь вроде Ди, мне не хотелось бы, чтобы она моталась по миру — а особенно по салонам Рима и Парижа — без сопровождения. Ну а то, что она сломала ногу, катаясь на лыжах за неделю до того, как должна была присоединиться к своему отцу, сделало присутствие компаньонки просто необходимым.

Нет, заявка на респектабельную молодую леди (с рекомендациями) для сопровождения семнадцатилетней особы до Египта взамен на билет на самолет не была чем-то из ряда вон выходящим. Удивительно другое — кто так пекся обо мне и моих планах и постарался, чтобы это объявление попалось мне на глаза столь необычным образом?

Тогда я не задалась вопросом, решив, что это один из моих многочисленных знакомых (друзей у меня не было). Последующие дни я провела в хлопотах: связывалась по телефону с Ди, доставала рекомендации, подтверждающие мою респектабельность, и занималась сборами. У меня не было времени звонить своим шапочным знакомым.

В номере отеля стало почти темно. Я повернула выключатель, и комнату залил свет, однако на проблему, над которой я теперь ломала себе голову, это света не пролило. Наконец я решила, что, если отбросить эмоции и взглянуть на дело здраво, ни один из моих знакомых не предпринял бы такого странного маневра, чтобы привлечь мое внимание к объявлению. Они сказали бы мне о нем или послали по почте с сопроводительной запиской. Нет, это какой-то незнакомец хотел, чтобы я добралась до Египта. Кто-то изучил для меня газеты. Значит, этот кто-то был другом.

Я сидела и смотрела, как сквозняк шевелил сборки противомоскитной сетки. Здорово было узнать, что у меня есть друг. Вот только...

Вот только если мой друг действительно хотел мне помочь, почему он или она не сделали это открыто? Зачем все эти уловки с газетой? Поездка закончилась провалом. Неужели кто-то надеялся именно на такой результат?

Эта версия имела еще меньше смысла, чем первая. Я могла считать, что у меня нет друзей, но я знаю наверняка, что у меня нет врагов. Даже Джон, мой злой гений, вероятно, питал ко мне чувство не сильнее чем безразличное презрение...

Наружная дверь, которую я опять забыла запереть, распахнулась настежь. В дверном проеме стоял Джон.

Если бы у меня было слабое сердце, я упала бы замертво. То, что он появился, стоило мне о нем подумать, было так же сверхъестественно, как появление джинна из бутылки.

Моя нейлоновая ночная рубашка серийного производства, вся в рюшечках и оборочках, являла собой суррогат роскоши для стесненной в средствах девушки. Я вскинула руки и обхватила ими свои голые плечи. Жест был глупым и древним, как мир. Рот мой открылся, но не для приветственной речи, — дара речи я лишилась напрочь.

Он стоял, держась рукой за дверной косяк, и, сдвинув брови, смотрел на меня. Мне было хорошо знакомо это хмурое выражение во время небольших бесед, которые мы имели от случая к случаю в его кабинете, особенно после того, как Майк обнаружил паука в чернильнице. Для Блоча он приоделся, я же такой чести не удостоилась: на нем была его рабочая одежда — грязные хлопковые брюки и мятая рубашка. Закатанные рукава и ворот обнажали темную, как у арабов, кожу.

Не говоря ни слова и не дожидаясь приглашения, он шагнул в комнату и плюхнулся в кресло. Все его движения были такими — резкими, несдержанными. Только тогда я увидела Майка, вошедшего следом собственной персоной, хотя лицо его выражало сомнение, стоило ли ему здесь появляться.

Я заставила себя опустить руки и повернулась, чтобы смело взглянуть в лицо Джону, набивавшему табак в вонючую старую трубку со спокойствием, которое было невыносимо.

— Старина Джон со своими прежними замашками, — сказала я. — Убирайся отсюда! Сию же минуту!

Джон, прищурившись, осмотрел меня с головы до босых ног и обратно, методично и неспешно. Взгляд его был оскорбительно равнодушен. Мне не особенно нравится, когда на меня плотоядно пялятся, но я не привыкла и к тому, чтобы меня изучали безразлично и скрупулезно, точно археолог разбитую старинную статую.

— Ты покрасила волосы, — заметил Джон. Он прикурил трубку и добавил: — Мне не нравится.

— А кто тебя спрашивает? — Я набрала побольше воздуха, сжала кулаки и сосчитала до десяти. — Джон... мне больше не пятнадцать лет, и я, черт возьми, не собираюсь обмениваться с тобой остротами, словно подросток. Ты намерен убраться или мне позвать управляющего?

Это была тщетная угроза, я понимала: управляющий, скорее всего, закадычный дружок Джона. Он знал в Луксоре каждую собаку и всех держал в страхе.

— Ты стала чертовски хорошенькой женщиной, — продолжал Джон, не обращая внимания на мои последние слова. — Никогда бы не поверил, что такое возможно, правда, Майк?

Я посмотрела на Майка. Он стоял, оцепенев, у стены, точь-в-точь одна из череды до уныния одинаковых статуй фараонов — взгляд устремлен прямо перед собой, руки по швам. При виде его вся моя решимость вести себя как зрелая женщина улетучилась, словно дым.

— Оно умеет говорить? — спросила я елейным голосом. — Или его сперва нужно подключить к розетке?

Лицо Майка побагровело. На мгновение мне показалось, что я вижу перед собой того самого взбешенного восемнадцатилетнего юнца, который однажды обнаружил в своей постели скорпиона. Скорпион был дохлый, но Майк этого не знал.

— Томми! — взревел Джон. И меня бросило в дрожь не только от его громового окрика, но и от того, что он назвал меня, как когда-то прежде, по прозвищу, и он понял это, черт бы его побрал! Я посмотрела ему в глаза и увидела, каков он есть на самом деле — человек холодного отточенного ума, умело скрывающий его за грубыми манерами и неотесанным видом. — Сядь, — приказал Джон, снизив тон. — По виду тебе не пятнадцать лет, а по поступкам ровно столько. Когда ты уезжаешь из Луксора?

— Когда сочту нужным. Но еще не сейчас.

— Томми, ты даешь себе отчет в том, что ты делаешь? Ты что, хочешь снова все это выкопать на свет Божий?

— А чего ты боишься? — взвилась я. — Ну конечно, если я копну, грязь может запачкать все вокруг.

Так это мне только на руку. Мне потребовалось десять лет, чтобы...

— "Я доберусь до тебя, Мориарти, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни", — процитировал Джон, криво усмехаясь. Потом ухмылка сбежала с его лица, и Джон поднял руку. Притягательность его личности была так велика, что этот жест удержал меня от колкого ответа, готового сорваться с губ. — Прости, Томми, это была пошлая шутка. Однако я надеялся, что ты обо всем забыла.

— Как я могу забыть?!

— Извини. Я неудачно выразился. Я надеялся, что ты решила достойно похоронить прошлое. Твоя привязанность к Джейку была достаточно болезненной еще при его жизни, а продолжая цепляться за мертвеца, ты потакаешь своей эмоциональной некрофилии.

Жестокие сами по себе, эти слова, подтверждая мой сегодняшний беспристрастный самоанализ, произвели впечатление удара в солнечное сплетение.

— Ты... мерзавец! — взвизгнула я, задыхаясь от злости. — Я не могу похоронить то, что не умерло. И оно не умрет, оно гноится и кишит насекомыми... — Я закрыла лицо руками и глухо пробормотала: — Черт бы тебя побрал, умник проклятый...

Он коснулся рукой моего плеча, и не успела я опомниться, как он подхватил меня и усадил на кровать. Ноги мои болтались, не доставая до пола, я сидела, как на насесте, и подглядывала за ним сквозь пальцы, закрывавшие лицо, изо всех сил стараясь взять себя в руки. В конце концов мне это удалось, и тогда я заметила, что вид у него не такой высокомерный, как прежде.

— Ну что ж, — сказал он, — коли так, валяй говори, что накипело. Сними камень с души.

Я не могла. Я все еще не пришла в себя от этого предательского удара ниже пояса.

— Как ты узнал, что я здесь? — спросила я, чтобы потянуть время. — И не наговаривай на милого мистера Блоча, будто это он меня выдал.

— Блоча? Откуда ты его знаешь?

— Я приехала с его дочерью. Ей нужна была сопровождающая.

— Могу подтвердить, что нужна, — неожиданно вставил Майк. Я бросила на него уничтожающий взгляд, на который он ответил широкой улыбкой.

— Блоч, — задумчиво повторил Джон. — Нет, это не он сообщил мне, что ты здесь, а Ахмед.

— Ахмед? Но каким образом...

— Ты встречалась с ним сегодня, не так ли? После этого он пришел в институт и вручил мне записку для тебя.

Джон достал из кармана мятой рубашки конверт и протянул его мне. Утруждать себя распечатыванием конверта мне не пришлось: клапан оказался отклеен.

— Ты прочел письмо?!

— Угу.

— Более любопытного и наглого... — начала я и поперхнулась от возмущения.

— Ну, мне хотелось знать, что он там написал, — резонно пояснил Джон. — Он спрашивает, не можешь ли ты встретиться с ним завтра утром. Оказывается, его отец кое-что оставил для тебя.

Это известие на какое-то время заставило меня забыть о моем возмущении. Значит, я не обманулась — Ахмед и вправду не хотел, чтобы его проныра братец узнал о послании Абделала. Поэтому бедный дурачок и доверился Джону — попал прямо в когти ко льву. Я мысленно застонала в отчаянии.

— А я тебя уже давно поджидаю, — как ни в чем не бывало продолжал Джон. — Мы знали, что Абделал написал тебе. У кого, по-твоему, он взял твой адрес?

— У тебя конечно же, — процедила я сквозь зубы, — мистер Всезнайка. Как я сразу не догадалась!

— Нет, у Майка. Старик пришел к нему, а не ко мне.

— А Майк, естественно, тебе об этом доложил.

— Конечно, что ж тут удивительного?

— Ничего удивительного. Отлично вышколенный подчиненный... Ну ладно, ты всегда знаешь все и обо всех. Тогда почему бы тебе не поведать, что хотел мне рассказать Абделал? Избавишь меня от необходимости вставать завтра рано утром.

— Этого я не знаю. И вообще, я не собирался сообщать тебе о записке Ахмеда, Томми. Думал, смогу уговорить тебя убраться отсюда к чертовой бабушке. Но раз ты так психуешь...

— Заткнись!

— Завтра я пойду с тобой. И Майка захватим тоже. Тебе же лучше, если он будет в тылу.

— Ему известно больше, чем мне.

— Нет. Я обещал Джейку замять эту историю, так я и сделал. Майк ничего не знает. Расскажи ему обо всем, и тогда ты не сможешь обвинять меня в предвзятом отношении к этому делу.

Мой час настал, и... я пошла на попятную. Странно. Я много раз сочиняла эту речь, даже произносила ее вслух самой себе. Теперь она казалась мне заезженной пластинкой.

В комнате повисла напряженная тишина. Обстановку разрядил Майк. Он неуклюже шагнул к одному из кресел и опустился в него, скрестив по-паучьи тонкие ноги.

— Я знаю больше, чем ты думаешь, Джон, — объяснил он. — Слухи, они ведь и до меня дошли. Мне известно, что Джейк был уволен. За подделку антиквариата.

И тут меня прорвало, слова хлынули потоком:

— Не уволен. Занесен в черный список. Ты, черт бы тебя побрал, постарался, чтобы он никогда не смог заниматься тем единственным делом, в котором был сведущ. И чем, по-твоему, ему оставалось зарабатывать на жизнь до конца своих дней — ремонтом канализации? И только из-за какой-то дурацкой старой статуэтки, а ведь его действия даже не были противозаконны!

— Мошенничество противозаконно, — холодно возразил Джон. — Он пытался продать статуэтку какому-то туристу за десять тысяч долларов. Ему грозила тюрьма, а они здесь не слишком комфортабельны.

— И поэтому ты его отпустил. Какое благородство с твоей стороны! Я не дура и прекрасно понимаю, чем ты руководствовался, тебя заботило одно — уберечь университет от скандала. Ты заверил его, что все будет шито-крыто, если он откажется от должности. А сам шепнул одному, другому и постарался, чтобы слухи расползлись по всей округе, и в итоге Джейк поплатился жизнью!

— Томми...

— Неделю спустя после того, как мы вернулись домой, — продолжала я неумолимо, не сводя глаз с лица Джона, — он взял напрокат автомобиль и выехал из Нью-Йорка. Больше он не вернулся. Машину обнаружили у подножия скалы. Но ведь ты сразу догадался, как было дело, не так ли? Вижу по твоему лицу, что догадался... Последние десять лет тебя преследует эта мысль, не дают покоя угрызения совести. Ты убил его и, клянусь Богом, отчетливо осознаешь это!

— Это был несчастный случай...

— Да, так говорилось в полицейском рапорте. Но мы-то с тобой знаем лучше, не правда ли?

Джон не ответил. Да и не было нужды в словах. Я прочла ответ на его лице, хранившем следы горьких раздумий долгими бессонными ночами.

Майк выбрался из кресла, подошел ко мне и, крепко схватив за плечи, стал энергично трясти.

— Мне следовало бы отшлепать тебя, — прошипел он с яростью. — И отшлепал бы, если бы тебе не было так худо. Прекрати заниматься самоистязанием, Томми. Джейк не убивал себя. Он никогда этого не сделал бы.

Я поразилась, впервые увидев в нем личность, а не безликую тень Джона. Взгляд его голубых глаз был твердым, уверенным, когда он произносил эти слова.

— Откуда ты знаешь? — промямлила я, запинаясь.

— В тот последний год я был любимым учеником Джейка, — начал Майк, присаживаясь на кровать рядом со мной. Ноги у него были достаточно длинными, чтобы проделать этот трюк, не взбираясь на стул. Он предложил мне сигарету и продолжал: — Джейк пользовался всеобщей любовью. Даже местные рабочие любили его, а ведь они не жалуют иностранцев. Людей прежде всего располагала к нему его жизнерадостность, которая вовсе не была позой. Он и в самом деле верил, что этот мир хорош и что он его непременно завоюет. Такие, как он, не пасуют перед ударами судьбы.

Я взяла предложенную им сигарету и даже позволила дать мне прикурить. Похоже, я пришла в норму и чувствовала бы себя совсем хорошо, если бы не Джон, напряженно молчавший в кресле напротив. Худшее было впереди, и, ожидая его, он словно изготовился встретить неминуемый удар.

— Раз уж мы заговорили о Джейке, — невозмутимо продолжал Майк, — давайте кое-что уточним. Конечно, мы все любили его, но то, что он сделал, достойно осуждения. Нет спору, многие занимаются подделкой старины. В Луксоре бедняги арабы производят подделки тысячами. Но какой спрос с голодающего крестьянина, ютящегося в глиняной лачуге, мимо которой праздно слоняются богатые туристы? В сравнении с этим крестьянином Джейк был богачом, к тому же он обладал репутацией серьезного ученого. Мы привыкли, да поможет нам Бог, уважать правду. То, что Джейк пытался мошенническим путем выудить деньги у какого-то невежественного простофили, противозаконно. Но то, что он поступился своей репутацией ученого, гораздо хуже. Это аморально.

— Весьма красноречивое утверждение, — откликнулась я. — Вот только неувязочка вышла. Джейк не подделывал эту проклятую статуэтку.

— А чьих же рук это дело? — И Майк стал терпеливо развивать свою мысль: — Джейк руководил лабораторией, занимаясь определением подлинности находок, обнаруженных при раскопках. Тот, кто умеет отличить подделку, сумеет и сотворить ее, да так, что никто не обнаружит обмана. Я не говорю о таком хламе, как скарабеи, которых продают разносчики. Тут и ребенок поймет, что это подделка. Но Джейк мог изготовить такую подделку, которая прошла бы самые жесткие тесты. И такое уже не раз случалось, черт побери! Во множестве наших музеев хранятся сомнительные экспонаты, так хорошо выполненные, что на их счет, бывало, обманывались даже эксперты. А ведь хорошая подделка стоит больших денег.

— Мне все это известно.

— Итак, что же ты пытаешься доказать?

— Мне и пытаться не нужно. Эта статуэтка не была подделкой. Она подлинная. — У сигареты был мерзкий вкус. Я затушила ее и повернулась к Джону. — Не так ли? — спросила я, глядя ему в глаза.

Тишина длилась долго — достаточно долго, чтобы удивление на лице Майка сменилось выражением ужаса, а тошнота, все еще не отпускавшая меня, подкатила к горлу.

— Разве не так? — настойчиво повторила я.

Сомкнутые руки Джона разжались. Согнутая в колене нога, лежавшая на другой, дрогнула и со стуком опустилась на пол.

— Да, она была подлинной.

Глава 3

Я сидела на скалистом уступе, собственными ягодицами ощущая, насколько тверда подо мной скала, и смотрела на верблюда. Верблюд в свою очередь смотрел на меня, нисколько не скрывая своего неодобрения. Верблюды зловредны по своей природе, и это написано на их мордах. Верблюды ненавидят людей — и не без основания: люди колотят их палками и нагружают всем, чем заблагорассудится. К примеру, на этого верблюда были навьючены связки сахарного тростника такой длины, что концы их торчали по бокам животного на три фута в каждую сторону и полностью загораживали узкую дорогу.

Дорога эта, пыльная, в колеях и рытвинах, но с оживленным движением, проходила мимо ворот Луксорского института и дальше тянулась вдоль западного берега Нила. Еще не было восьми часов, но сельские жители уже принялись за работу: женщины в черных одеждах и чадрах несли на головах глиняные кувшины; мужчины в полосатых балахонах и узорчатых скуфейках вели верблюдов, нагруженных сахарным тростником, и осликов, навьюченных вязанками дров.

Проходившие мимо скалы верблюды внимательно смотрели на меня, а вот люди — нет. Я знала, что это неспроста. Подобно жителям всех небольших городков в любой стране мира, обитатели поселения на западном берегу обычно с откровенным любопытством разглядывают незнакомцев и приветствуют улыбкой, кивком или тихо произносят: «Мир тебе». Поскольку ничего этого не происходило, по-видимому, до этих людей дошел слух, кто я такая. Возможно, они и не знают, зачем я приехала — да и немудрено, мне самой это толком неизвестно, — но они чуют, что мой приезд означает: быть беде.

Я сидела спиной к реке, глядя на расстилавшийся за институтскими стенами пейзаж, способный поразить самого равнодушного к красоте человека. Зеленые поля до самого горизонта, золотые в лучах солнца горы и розовато-желтые утесы — и над всем этим синий-синий купол небосвода. А вдалеке неясно виднеются изящные очертания миниатюрных колоннад в обрамлении зубчатых скал — колоннады моего любимого храма Деир эль-Бахри.

Однако мыслями я была далеко от всего, что представало моему взгляду. Я пыталась вспомнить, недоумевая, почему мне так не хочется вспоминать, невероятные события вчерашнего вечера.

Вне себя от злости я бросила вызов Джону, никак не ожидая, что он согласится с моими обвинениями. Его безоговорочная капитуляция обезоружила меня и лишила дара речи. Ему всегда удавалось повернуть дело так, что моя победа таяла в воздухе прежде, чем я успевала схватить ее рукой. Пока я сидела, онемев от неожиданности, он поднялся и вышел из комнаты, задержавшись в дверях, только чтобы бросить через плечо одну-единственную фразу:

— Завтра в восемь утра, Томми, у института.

Майк замешкался, охваченный смятением. Если бы в тот момент я была способна на что-то подобное состраданию, его растерянный взгляд, перебегавший с моего лица на спину решительно удалявшегося Джона, смог бы вызвать во мне чувство жалости. Не слишком-то приятно наблюдать, как твой кумир, точно глиняный идол, рассыпается у тебя на глазах. Мне следовало бы это учесть.

В конце концов победила преданность, а может быть, просто привычка. Майк расправил плечи, сжал губы и последовал за своим патроном. Дверь закрылась очень тихо, и я осталась сидеть в комнате одна, беспомощно свесив ноги с высокой кровати и пытаясь обдумать произошедшее.

Тем же самым я занималась и в данный момент, и по-прежнему без особых успехов. Мне пришлось прийти на это свидание, назначенное столь необычным способом. У меня не было другой возможности связаться с Ахмедом, а я так стремилась поговорить с ним. Мне хотелось поговорить и с Джоном — «хотелось», возможно, не самое удачное слово. Я не собиралась опять скрещивать с ним шпаги, он владел своей гораздо лучше меня. Но нельзя позволить ему выйти из игры без всяких объяснений. Он подтвердил мои слова, скрыв, однако, что таится за этим ошеломительным признанием. Оно ни в коей мере не проливает света на ту ужасную историю.

Статуэтка была подлинной. Я всегда знала это, и убедили меня не заключения экспертов. Майк прав, эксперты могут ошибаться и часто попадают впросак, когда дело касается такой деликатной проблемы, как определение подлинности антиквариата. Я была уверена, что Джейк не подделывал эту статуэтку, потому что хорошо знала Джейка. Он не терпел суррогатов. Подделки, фальшивки, копии вызывали у него насмешливое презрение. Много раз его пристрастие к подлинникам весьма ощутимо сказывалось на нашем семейном бюджете. Джейк конечно же не изображал из себя праведника. Даже когда мне было пятнадцать, я знала, что он не хотел, чтобы кое о каких событиях в его жизни стало известно в университете. Он был способен на то, что люди ограниченные могли счесть безнравственным или непростительным. Но именно того греха он не совершал.

Можно оспаривать утверждение, основанное на доказательствах и логике. Утверждение, основанное на вере, невозможно опровергнуть. Если бы Джон стал мне возражать, я бы не удивилась и не утратила веры в свою правоту. Но то, что он подтвердил факт, в котором я не сомневалась, сразило меня куда больше самых решительных отрицаний.

«Да. Она была подлинной». Я сжала кулаки в бессильной ярости. Да как он осмелился, заявив такое, как ни в чем не бывало взять и уйти! Как он мог без возражений согласиться, что намеренно очернил моего отца? Чем можно объяснить, не говоря уже о том, чтобы оправдать, такую подлость? Они с Джейком никогда не были близкими друзьями, хотя оба старались, чтобы профессиональная корректность в отношениях преобладала над антипатией, которую породила скорее несхожесть характеров, чем те или иные поступки. Для Джейка стало ударом, когда Джона назначили директором. Джейк был на несколько лет старше и проработал в области археологии дольше. Однако в такого рода вещах ему была чужда зависть, что не давало Джону никакого повода для обиды на Джейка.

Движение за закрытыми воротами института привлекло мое внимание. Здание одиноко стояло на территории, обнесенной глинобитной оградой, и охранялось сторожем. В смуглом старике, глядевшем наружу сквозь решетку ворот, я узнала Абдула, который служил сторожем еще в мои времена. Он как-то научил меня бесконечной местной игре с камешками и битой, я играла с ним однажды целое лето. Теперь он посмотрел на меня безразлично, как смотрят на совершенно незнакомого человека.

За воротами раздались голоса, и лицо Абдула исчезло. Я встала, инстинктивно почувствовав, что здороваться с Джоном, сидя на корточках, тактически невыгодно.

На нем был тот же самый наряд, что и предыдущим вечером, а может быть, и другой, но столь же неопрятный. Интересно, ему кто-нибудь хоть однажды гладил рубашки? Следом за ним плелся Майк, в шлеме от солнца и аккуратно отглаженных коричневых слаксах, выглядевший, в отличие от Джона, этаким душкой археологом со съемочной площадки. Джон был с непокрытой головой. Я всегда удивлялась, как он умудрялся ни разу не получить солнечный удар.

— Что ты там делаешь снаружи? — грозно спросил Джон. — Почему не вошла на территорию?

Я открыла было рот, но он, как обычно, не стал дожидаться ответа. Мне пришлось проглотить оскорбление и молча проследовать к машине, припаркованной у дороги. Это был «лендровер» — одно из институтских транспортных средств. Когда я подошла к нему, Джон уже включил двигатель, и, едва мы с Майком успели втиснуться на переднее сиденье рядом с ним, машина сорвалась с места. За годы, проведенные в Египте, Джон научился водить по здешним дорогам — чуть сглаженным полоскам пустыни — не хуже египтянина. Стараясь делать вдох как можно реже, я сосредоточила все свои усилия на том, чтобы моя шляпа не слетела с головы. В Америке я никогда не ношу шляп, разве что в дождливую погоду. Эту соломенную дешевку с широкими полями я купила в Риме, потому что только бешеные собаки да Джон разгуливают под полуденным луксорским солнцем с непокрытой головой.

Миниатюрные очертания храма Деир эль-Бахри увеличились и обрели детали. Джон резко остановил машину возле широкой дороги, ведущей к храму. Он выскочил наружу, не удосужившись даже взглянуть в нашу сторону, и устремился наверх.

— Что все это значит? — возмутилась я, отталкивая галантно протянутую мне Майком руку, чтобы помочь выбраться из автомобиля. — Я еще могу понять, — продолжала я, — почему он не желает со мной объясняться, но не может же он бросить нас посреди пустыни и уйти неизвестно куда!

— Ты не знаешь Джона.

— Вот уж нет! Не соизволишь ли ты отойти от меня на пару футов? — раздраженно добавила я. — Когда ты стоишь рядом, мне приходится задирать голову, разговаривая с тобой, — я, того гляди, сверну себе шею. А что он говорил вчера вечером, после того как вы ушли?

— Ничего.

— И ты ни о чем не спросил? Что касается Джона, то его я прекрасно знаю, а вот тебя, черт побери, не понимаю? Ты что, робот, что ли? Компьютер, запрограммированный Джоном? Неужели тебя не заинтересовало, если уж не встревожило, его заявление по поводу статуэтки?

— Я не робот, — обиделся Майк, зло блеснув глазами. Я на всякий случай отступила от него на шаг. — И если ты, — продолжал он, — не прекратишь доставать меня, Томми, я тебе это докажу. Я просто не успел...

— Да идите же!

Хотя расстояние в десять ярдов несколько приглушило этот окрик, я чуть не подпрыгнула, так он был громок.

Мое замечание отбило у Майка охоту быть галантным кавалером, и он, не дожидаясь меня, потрусил вперед.

Деир эль-Бахри, место старого поселения, давшего имя храму, слегка вклинивалось между скалами на западе и, обогнув с обеих сторон развалины, спускалось к реке. Я шла за Майком по тропке, наклонно бегущей от храмовой дороги к подножию скалы, где нас ждал Джон. После полудня ослепительно яркое солнце почти обесцвечивало скалы, но в этот час они еще сохраняли свою удивительную желто-коричневую окраску. На этом фоне ясно выделялась белая тропинка из раскрошившегося камня, петлявшая по крутым склонам скал, — она вела к плато, откуда начинался спуск в Долину царей. Только самые заядлые туристы выбирали этот путь, большинство же отправлялось на автомобилях по дороге, которая проходила в горах на некотором расстоянии от Деир эль-Бахри.

Джон стоял в своей излюбленной позе: руки на бедрах, голова откинута, сердитый взгляд устремлен в небо. Он резко обернулся, когда я наконец приблизилась к нему.

— Спокойно, Томми, не перебивай. Мы поговорим после того, как встретимся с Ахмедом. Я догадываюсь, что он собирается тебе рассказать, и это подтвердит мою пространную и интересную историю, которой ты, несомненно, твердо решила не верить.

— Но я...

— Я сказал, поговорим потом. Сейчас мы опаздываем. Побереги свой запал для восхождения. За эти годы ты явно порастеряла форму.

Позади меня раздался смешок, и я бросила на Майка разъяренный взгляд.

— Я бы этого не сказал, — осклабился он. — Но ты не можешь не согласиться, что эти слаксы несколько...

— В наши дни, — холодно парировала я, начиная восхождение по склону, — невозможно купить слаксы, которые не были бы несколько...

— А нельзя было выбрать на пару размерчиков побольше? — невинно поинтересовался Майк.

— Тогда они с меня свалились бы, — отрезала я и замолчала, чтобы поберечь силы. Джон прав — я утратила форму, но я скорее умру, чем признаюсь в этом.

В отличие от остальных предметов, которые укорачиваются по мере того, как растешь, эти скалы стали гораздо выше. Тропинка петляла, обходя отвесные выступы, но кое-где склон был таким крутым, что следовало бы карабкаться на четвереньках. И все же я предпочитала этого не делать, поскольку Майк шел прямо за мной. Я думала, что не выдержу, упаду без сил, пока дождусь привала.

А Джон, черт бы его побрал, даже не запыхался! Я опустилась на камень — до чего же удобно, они здесь всегда под рукой — и постаралась не хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Справа от меня скалы отвесно обрывались вниз, открывая глазам изумительный вид. Весь храмовый комплекс лежал передо мной как на ладони, словно макет, на котором изображены и колоннады, и уступы ведущих к нему дорог, очерченные резкими черными тенями. Вдали от Храма царицы виднелись развалины дворца более ранней эпохи — времен Одиннадцатой династии. Правильной геометрической формы контур пирамиды, высившейся рядом с ними, был словно вычерчен с помощью пера и линейки.

И тут опять это случилось! Как чертовски часто я оказываюсь во власти болезненно щемящего чувства, что когда-то здесь уже бывала. Только в этом случае я знала, сколько раз я тут была — чтобы сосчитать, не хватило бы пальцев на руках и ногах. Именно сюда юной и проворной девчонкой я больше всего любила ходить. Я легко, словно козочка, взбегала по этой тропке, зачастую одна, иногда — с Джейком (он всегда говорил, что предпочитает пешие прогулки), иногда — с Абделалом.

Чтобы побороть приступ ностальгии, я спросила:

— Где мы встречаемся с Ахмедом?

— Вблизи Долины.

— О Господи, как далеко!

— Когда доберемся до плато, идти будет легче.

— Знаю.

Джон встал, и я безропотно последовала его примеру, хотя грудь по-прежнему саднило. Не прошли мы и десяти футов пути, как я почувствовала на своей спине большую твердую ладонь, легонько подталкивающую меня вперед. Без нее я никогда бы не преодолела последние двадцать футов подъема. Поэтому, когда мы добрались до плато и Майк встал со мной рядом, я позволила взять себя под руку. Я даже сказала ему спасибо.

Теперь мы могли идти рядом не только вдвоем, но и втроем и не спустимся с плато, пока не дойдем до каньона, который и есть Долина царей.

Пока мы брели по неровной унылой возвышенности, я почувствовала, что начинаю постепенно оживать.

Хотя высота плато не столь уж велика, плоское и однообразное, оно кажется ближе к небу, чем самые высокие горы. У меня возникло ощущение, будто я парю между небом и землей, будто я оказалась между одним эмоциональным состоянием и другим, когда отчаяние переходит в безоглядную радость. Солнце жгло мне плечи сквозь хлопковую блузку, от острых камней не спасала даже толстая резиновая подошва кроссовок, но я готова была идти по этому унылому, странно успокаивающему нагорью вечно.

К тому времени когда мы подошли к каньону, Долина уже кишела туристами. Плато возвышалось над гробницами царей и над храмом; крутая тропинка вела вниз по скале в Долину, петляя среди валунов и мест для пикников, усыпанных гравием, пустыми пивными банками и апельсиновой кожурой. На фоне бледно-желтых склонов каньона я разглядела темные отверстия входов в гробницы. Почти прямо подо мной виднелась низкая каменная балюстрада: она огораживала гробницу Тутанхамона. Яркие блузки и рубашки туристов — любителей ранних экскурсий расцветили тускло-коричневое дно каньона желтыми, малиновыми, алыми пятнами. А с террасы нового здания гостиницы слабо доносилось знакомое:

— Enrico! Vieni qua, vieni a mamma!

Беглый взгляд Джона вниз на Долину, по-видимому, не обнаружил там ничего достойного его внимания. Тогда он посмотрел на свои наручные часы и сразу же пошел назад, прочь от тропы и каньона. В том направлении не было ровным счетом ничего, кроме осыпавшихся скал, неровных и бесформенных, словно куски пластилина, которые Творец, как нетерпеливый ребенок, разбросал повсюду, и они затвердели.

На некотором расстоянии от края каньона Джон остановился и сел в тени валуна. Любой, кто провел в Верхнем Египте больше одного дня, непроизвольно стремится в тень. Джон еще раз посмотрел на часы.

— Его еще нет, — сказал Майк, что и так было очевидно: в пустыне не заметить человека невозможно.

— Мы опоздали, — заметил Джон.

— Может, он где-нибудь прячется. Давай я его позову.

— Если он спрятался, значит, не хочет, чтобы его видел кто-нибудь, кроме нас. Подождем, он сам нас найдет.

Мы стали ждать. Пять минут. Десять.

Джону всегда трудно давалась бездеятельность, теперь же он не находил себе места, словно актер-любитель перед выходом на сцену. Пятнадцать минут спустя он вскочил, ругнувшись сквозь зубы, и взобрался на валун, под тенью которого мы сидели. Почувствовав его растущую тревогу, я не спускала с него глаз и поэтому заметила, как в какой-то момент его стройное гибкое тело замерло, а пристальный взгляд сосредоточился на каком-то предмете, который, однако, находился не на уровне плато.

Джон смотрел вверх, так сильно щурясь от солнечного света, что глаза его превратились в щелочки. Высоко в лазури неба что-то черное медленно опускалось, паря на широких неподвижных крыльях.

Майк тоже вглядывался в синий небосвод из-под руки, сложённой козырьком. Еще до того, как я догадалась, что мы все трое увидели, холодные мурашки побежали у меня по спине, несмотря на обжигающие лучи высоко поднявшегося солнца. Парящим предметом определенно была птица. И я знала, что это должна быть за птица.

— Куда он направляется? — спросил тихо Майк, словно стервятник мог его услышать.

Джон не сводил глаз с черного треугольника, который плавно снижался кругами, становясь все отчетливее видимым.

— Недалеко...

— Может, козел?

— Нет.

Джон ловко спрыгнул с валуна и отошел от него быстрым, размашистым шагом. Почти тут же он остановился и, наклонившись, поднял что-то лежавшее за другим валуном — они усеивали все плато. Майк двинулся следом за Джоном, его длинные ноги преодолели расстояние до валуна в два раза быстрее моих, тягаться с ним в скорости мне было не под силу. К тому времени когда я догнала Майка, Джон снова шагал, но теперь он шел медленнее, пристально глядя под ноги. Майк держал в руке предмет, который нашел Джон, — узорчатую вязаную скуфейку, какие носят мужчины в Египте. У этой на ярко-желтом фоне были зеленые ромбы и треугольники синего, и красного цветов.

Я встретилась взглядом с Майком и поняла, что он, так же как и я, узнал скуфейку. Помимо воли мы оба посмотрели вверх на зловещую тень стервятника, парящего в прозрачном синем воздухе.

— Ты иди в ту сторону. — Майк махнул рукой, указывая направление.

Мы разделились. Я видела, как он шел, описывая зигзаги. Однако то, что мы все искали в надежде не найти, обнаружил Джон.

Мы побежали на его крик туда, где он стоял на краю узкой расщелины в плато. Зазубренные, почти отвесные склоны ее уходили в глубину футов на десять.

Там в самом низу, на маленьком пятачке, лежало что-то похожее на узел белья, который развалился и перепачкался при падении. Черные полосы ткани были припорошены белой пылью. С одного конца узла торчала коричневая нога, с другого — темная голова. Короткие вьющиеся волосы на ней, казалось, шевелил легкий ветерок. Но его не могло быть на дне узкой расщелины. А вот мухи... именно они-то и были!

Каменистая земля покачнулась у меня под ногами. Кто-то схватил меня за руку. Это был не Майк. Он уже спускался в расщелину, неловко цепляясь руками за выступы, ноги его беспомощно болтались.

Джон опустился на колено и не отрываясь смотрел вниз, словно желая запечатлеть эту сцену в своей памяти. Я взглянула на его склоненную голову, и к горлу опять подступила тошнота.

— Твой свидетель? — спросила я.

Он молчал, казалось, целую вечность.

— Мой свидетель, — наконец буркнул он едва слышно и неожиданно гаркнул: — Майк!

Это прозвучало как выстрел по сравнению с невнятным шепотом, которым были произнесены предыдущие слова. Майк посмотрел вверх. Он обливался потом, и немудрено при такой-то температуре воздуха и нервном напряжении.

— Он еще дышит, — прокричал Майк.

— Вылезай побыстрее.

— Нужен врач, — продолжал Майк, наклонившись над недвижным телом. — Кто знает, насколько тяжело он ранен.

— Тогда найди какого-нибудь врача и тащи его сюда, — заглядывая в расщелину, распорядился Джон. — Среди всех этих туристов в Долине может оказаться медик. Если нет, вызови по телефону.

— По телефону? — переспросила я, как идиотка, и в недоумении уставилась на Майка, появившегося на поверхности.

— У охранников в Долине есть телефон, — пояснил Майк и бросился выполнять приказание.

Джон уже был на дне расщелины и, стоя на коленях, колдовал над распростертым телом — что именно он делал, мешала увидеть его спина. Не долго думая я легла животом на край расщелины и свесила в нее ноги, ища, на что бы опереться.

Спуск был коротким, но не слишком приятным — острые камни больно впивались мне в ладони.

— Что ты, черт возьми, делаешь? — проворчал Джон и, подхватив меня за талию, поставил на землю.

Мне едва нашлось место в этом каменном мешке. Я прислонилась спиной к отвесной стене, опасаясь, что иначе упаду, — от какой-то непонятной слабости у меня подкашивались ноги. Мне хотелось как можно дальше отодвинуться от Джона, лицо которого оказалось так близко к моему, что я видела темную щетину на подбородке и нервно подергивающийся уголок рта. Побледневшее под сильным загаром лицо его приобрело серовато-синий оттенок.

— Что тебе здесь надо? — недовольно спросил он.

Мне следовало бы изобрести какой-нибудь безобидный ответ, но страх и смятение лишили меня всякой сообразительности, которой я обычно отличалась.

— Он еще жив. И я намерена проследить, чтобы он остался в живых, — заявила я.

Джон повернулся так резко, что я не успела бы отступить, даже если бы нашлось куда. Он схватил меня за плечи и стиснул их, упершись большими пальцами в ямку у горла. Сейчас он размозжит мне голову о каменную стену за моей спиной, решила я. Но Джон взял себя в руки таким усилием воли, что крепкие тренированные мышцы сильного тела напряглись под загорелой кожей.

— Поосторожней, — срывающимся голосом пролепетала я. — Майк может вернуться в любую минуту.

— Ты ведь сама напросилась, разве не так?

— Я хочу лишь одного — правды.

Давление его пальцев ослабло, но ненамного.

— Обвиняемый не убивает своих свидетелей.

— Не очень-то ты похож на обвиняемого, — огрызнулась я. — И кто сказал, что он был твоим свидетелем?

— Я же говорил тебе...

— Ты сказал, что он может подтвердить историю, в которую верится с трудом. Ты сказал это после того, как он, а не ты, попросил о встрече. Что меня действительно восхищает в тебе, так это твоя откровенность, — прохрипела я, слова с трудом вырывались из пересохшей глотки. — Ты сознался, что не имел намерения отдавать мне записку Ахмеда. А когда обнаружил, что не сможешь запугать меня настолько, чтобы я уехала из города, по собственной инициативе отправился сюда вместе со мной. Определенные сомнения относительно мотивов, я считаю, оправданы тем, что...

Его пальцы сжимались, пока не померк свет и перед глазами у меня не поплыли тусклые красноватые пятна. Я вцепилась в его запястья, царапаясь и стараясь сбросить их изо всех сил, но руки мои были слишком слабы. В конце концов они бессильно повисли, словно сломанные ветки дерева. Когда солнечный свет вновь вернулся, первое, что я увидела, был кусок мятой желто-коричневой ткани. Рубашка Джона. Руки его крепко обнимали меня. Как только он понял, что я очнулась, он поставил меня на ноги и потряс, нежнее, чем я ожидала.

— Если тебя не убьет кто-нибудь другой, вероятно, это сделаю я, — сказал Джон хмуро. — Можешь предаваться своим черным мыслям, Томми, сколько влезет, черт с тобой! А теперь, раз уж ты тут, сделай что-нибудь полезное. Попробуй отгонять от него мух.

От протянул мне шляпу, которая свалилась с моей буйной головы. После нескольких попыток мне удалось ухватить ее трясущимися руками за широкие поля. Я опустилась на колени рядом с Ахмедом и начала отгонять назойливых насекомых от слипшихся окровавленных волос на его затылке.

С тех пор при виде мухи я испытываю непреодолимое желание раздавить се. Мерзкие твари кружили над головой раненого целой тучей, натыкаясь друг на дружку, а я судорожно пыталась разогнать своей шляпой жужжащее черное облако. Тем не менее я была рада, что лишена возможности продолжать наш разговор. Я только что оказалась на краю гибели; никогда не подозревала, что Джон настолько склонен к насилию. Мне больше не следует открыто бросать ему вызов... Но я знала, что не удержусь. Похоже, он пробудил все самое худшее во мне, а я — в нем.

Между тем я с откровенным подозрением наблюдала, как большие руки Джона методично исследуют тело Ахмеда в поисках переломов и других увечий. В молодости Джон, подобно многим археологам в ту пору, оказался врачом поневоле, вынужденный лечить здешних жителей из жалости и горькой уверенности, что лучшей медицинской помощи этим беднягам не получить. Еще пятнадцать лет назад в Луксоре были феллахи, которые предпочитали обращаться к Джону, чем пользоваться услугами местного лекаря.

И все же я не ожидала, что его манипуляции в данном случае увенчаются каким-либо успехом. Когда Джон слегка потряс юношу за плечо, окликая его по имени, я чуть было не начала протестовать. Каково же было мое изумление, когда парень застонал и приподнялся.

Правда, он тут же покачнулся, и глаза его закрылись, но Джон поддержал его рукой. Постепенно взгляд Ахмеда прояснился, глаза ожили.

— О Аллах, — простонал он и добавил по-арабски фразу, такую же предсказуемую, как ее английский эквивалент: «What happened?»[12]

— Кто-то ударил тебя по голове, — ответил Джон по-английски. Это было сделано специально для меня. Его арабский был намного лучше моего.

Блуждающий взгляд Ахмеда остановился на мне.

— Здравствуйте, мииз... Томми, — произнес он, и его попытка даже в подобной ситуации оставаться учтивым настолько растрогала меня, что я не поправила его, когда он назвал меня моим детским именем, хотя оно уже начинало действовать мне на нервы. Мне никогда не нравилось имя Алфея, но, по крайней мере, с ним не связано никаких горьких воспоминаний.

— Тебе нельзя разговаривать, — улыбнулась я ему. — Подожди, пока придет врач.

В отличие от меня Джон, не церемонясь, резко спросил:

— Кто тебя ударил?

— Я не знаю. Я никого... не видел.

И хотя он был очень слаб, лицо его застыло, превратившись в маску, в которой все египтяне предстают перед иностранцами. Говорил он правду или лгал, теперь не узнаешь.

Глава 4

Час спустя мы держали совет в гробнице.

Как отметил Майк, это единственное место, где можно все обсудить без помех. Когда пожилой доктор на скорую руку залатал голову Ахмеда, мы оказались в центре внимания туристов, гидов и ослов. Нам нужно было дождаться, предпочтительно не на солнце, транспорта, заказанного Майком, и потому сам Бог велел использовать это время на то, чтобы провести весьма важное для всех и долгое совещание. Осталось слишком много не заданных — в основном мною — вопросов.

Некоторые гробницы в Долине открываются только по запросу, поэтому мы и смогли найти не пользующуюся популярностью усыпальницу, смотритель которой отпер железные решетчатые ворота, а потом по просьбе Джона снова запер их за нами. Когда мы добрались до погребальной камеры в дальнем конце коридора, Джон устроил Ахмеда так, чтобы тот мог полулежа опираться спиной о стену, а сам сел, скрестив ноги, прямо на пол. Кроме как на пол, сесть там было некуда. Единственный предмет в камере — огромный каменный сундук, который стоял в центре, — саркофаг теперь был пустым, но некогда в нем находились гробы какого-то фараона.

И все же погребальная камера не казалась пустой. По ее стенам величественной процессией шествовали боги и злые духи Древнего Египта, вызванные к жизни электрическими лампочками современного мира. Осирис, Властелин жителей Запада[13], застыл, как мумия, закутанный в белоснежные одеяния, контрастировавшие с его лицом и руками почти черного цвета, что являлось признаком божественности. Позади него, положив руку ему на плечо, стояла его сестра и жена Исида — стройная тонкая фигура в золотой короне с рогами. Их сопровождал Тот, бог мудрости, его широкие плечи венчала длинноклювая голова ибиса. Сцена представляла собой картину Суда над душой, когда на одну чашу весов кладется сердце умершего человека, а на другую — изображение Истины, чтобы определить, достоин ли покойный загробной жизни, и в этот момент в Зал Суда входит Анубис, верховное божество захоронений и церемонии мумификации, изображаемый в виде человека с головой шакала.

Меня вдруг пробрал озноб, видно, то была непроизвольная реакция на прохладу подземелья после полуденной жары.

К тому времени наша небольшая компания уже включала мистера Блоча с дочерью. Они оказались среди экскурсантов, и Блоч, чьи большие голубые глаза горели детским любопытством, буквально прилип к Джону. Тот же по непонятной мне причине не стал возражать. Майк, все еще злившийся на меня за то, что я подозреваю в случившемся несчастье его кумира, нарочито восторженно приветствовал Ди.

Не скрывая иронической ухмылки, я наблюдала, как истинный джентльмен пытался найти достойное леди Ди место. Дело кончилось тем, что он усадил ее на пол, где расположились и все остальные, однако, поскольку ее нога в гипсе не гнулась, это выглядело так, как будто подъемный кран опускает пианино. При сем галантному кавалеру надлежало отвести глаза, когда во время этой процедуры пышный подол непрактичного, но шикарного платья ярко-розового цвета взмыл вверх. Как Майк ни старался соблюсти это правило этикета, он не особенно преуспел.

— Может, ей лучше было бы остаться в гостинице? — спросил мистер Блоч, с тревогой наблюдая за трюками своей дочери.

— Нет, — коротко бросил Джон. — Вы нужны мне здесь.

— Зачем же?

— Потому что именно вы были тем туристом, которому Джейк десять лет назад пытался продать статуэтку.

Мистер Блоч виновато посмотрел на меня:

— Ну да... простите, мисс Томлинсон. У меня всегда было такое чувство, словно я каким-то образом вовлек Джейка в неприятности...

— У вас не было намерения вовлечь его в неприятности, — резко оборвал его Джон. — Если бы я не поймал его с поличным, вы купили бы статуэтку и, вывозя ее, были бы обвинены в контрабанде.

— Это как болезнь, — виновато промямлил мистер Блоч. — Я имею в виду коллекционирование. И уж конечно, статуэтка казалась мне настоящей.

— Так оно и было.

Воцарилась такая тишина, что, упади булавка на пол, было бы слышно. Потом в этой мертвой тишине я расслышала тиканье часов Джона и насчитала пять ударов, прежде чем Блоч взорвался:

— Ах ты, подлец, ах ты, мошенник... — Бросив на меня смущенный взгляд, он проглотил эпитет, чуть было не подавившись им. А потом, хихикая, пробормотал: — Порядок, Джон. Ты меня здорово одурачил — славно и по заслугам. Вот потеха-то!

Но Джон не разделял его веселья. Он поискал свою трубку и устроил целый спектакль, тщательно набивая ее и раскуривая, и, пока я наблюдала за его неторопливыми движениями, у меня рождалась смутная догадка.

— Ты осел, Сэм, — наконец взорвался, Джон. — И вы все остальные тоже. Похоже, никто из вас до сих пор не задумался над главным вопросом. Если статуэтка подлинная... откуда она взялась?

Вот он, прямой и ясный вопрос, который я не позволяла себе задать. Ответ был так же очевиден, как розовое платье Ди на серо-желтом фоне пола.

Однако она, вероятно, оказалась единственным человеком в гробнице, кто не знал его. Смуглое лицо-маска Ахмеда не дрогнуло, но глаза выдали его. Блоч застонал, и на его пухлых щеках от волнения зардели алые пятна. Худое лицо Майка вспыхнуло тем же цветом. Должно быть, он додумался до этого еще вчера вечером, когда Джон произнес свои знаменитые слова. Но он не поверил. Он не мог в это поверить.

— Статуэтка могла быть единичной находкой, — сказал Майк срывающимся голосом. — Из развалин храма...

— Возможно, — невозмутимо согласился Джон. — Ну же, Томми, дай ее мне.

Он протянул руку. Моя рука предательски дернулась к застежке сумочки, висящей через плечо.

— Откуда ты знаешь, что она со мной? — выдохнула я.

— Ты бы не оставила ее в отеле. Дай-ка ее мне.

Я открыла сумочку и развернула тряпицу, в которую была завернута статуэтка. Небольшого размера вещица, всего восьми дюймов величиной, была увесистой: ее сделали из тяжелого металла.

Я вручила ее Джону, избегая его взгляда, равно как он моего. Он положил статуэтку на ладонь, как бы пробуя на вес. Шесть пар глаз не мигая смотрели на нее.

Я видела вещицу сотни раз, но каждый раз она меня завораживала.

Это было изображение молодой женщины. На первый взгляд она казалась обнаженной — так отчетливо вырисовывались небольшие груди и слегка округлые плечи и бедра. Но, приглядевшись, можно было заметить тонко выгравированные складки материи вдоль бедер и край платья у щиколоток. Однако прежде всего внимание приковывало к себе лицо — полные, ласково улыбающиеся губы и миндалевидные глаза, маленькие точеные скулы, не скрытые прядями длинных волос, убранных под высокий головной убор-корону, который как бы являлся продолжением головы и гибкой шеи.

Долгое молчание прервал хриплый от возбуждения голос Майка:

— Это она.

— Кто? — спросила Ди, испуганно оглянувшись.

Забыв о существовании женщин во плоти, Майк не отрываясь смотрел на прекрасное золоченое лицо с пылкостью любовника.

— Это могла быть единичная находка, — повторил он.

Джон, снова тщательно набивавший трубку, долго молчал. А потом ни с того ни с сего спросил, обратившись к Ахмеду:

— Я полагаю, они у тебя его отобрали?

Ахмед слегка выпрямился. Уголки его красиво очерченного рта дрогнули. У американского парня это означало бы широкую довольную улыбку.

— Нет, директор.

— Но ведь, несомненно, из-за него...

— Да, думаю, именно он и стал причиной нападения на меня. Но я ведь сын своего отца.

Откуда-то из складок своего балахона он достал небольшой сверток и развернул его. Это был его обед — толстый ломоть местного хлеба и внушительный кусок пахучего сыра. Мы в молчании завороженно смотрели, как Ахмед, наслаждаясь своим триумфом, тонкими пальцами вынул из ломтя хлеба комок скатанного мякиша, а вслед за ним извлек крошечную деревянную коробочку, залепленную рыжеватым воском.

Потом он поднялся на ноги и, слегка пошатываясь, подошел ко мне. На раскрытой ладони его, как на подносе, покоилась коробочка. Протянув ее мне, он торжественно произнес:

— Это вам. От моего отца.

— Благодарю, — сказала я не менее торжественно. Я благодарила его не только за подарок, но и за то, что он сберег его, рискуя жизнью. Он действительно был сыном своего отца — умным, прозорливым и благородным.

Воск затвердел, как цемент. Я сумела открыть шкатулку только с помощью перочинного ножа, который мне милостиво бросил Джон. Лежавший внутри предмет был завернут в тонкую бумагу. Двумя пальцами я осторожно извлекла его из обертки.

Это был скарабей, почти такого же размера и формы, как та подделка, которую я видела в аэропорту. Но на этом сходство заканчивалось. Вырезанный из матового темно-зеленого камня амулет был изысканной филигранной работы. Зеленый овал опоясывала полоска блестящего желтого металла.

— Переверни его, — словно издалека донесся до меня чей-то голос.

Я повиновалась, как загипнотизированная. Миниатюрные птички, цветы, животные и другие менее понятные знаки рисунчатого письма древних египтян рядами тянулись по всей длине амулета.

— Ты хорошо помнишь египетские письмена? Сможешь прочесть? — спросил тот же голос — голос Джона.

— Нет, — ответила я тупо. — Это, наверное, обычное заклинание из Книги мертвых[14].

— Никаких имен или титулов?

— Нет... Погодите. На золотой полоске...

Я повернула скарабея так, чтобы свет падал на едва заметно выгравированные знаки. Теперь я могла их прочесть. Они включали имя и набор титулов, которые я научилась читать почти одновременно с английскими буквами. В тишине маленькой погребальной камеры, где люди сидели затаив дыхание, мой шепот прозвучал громче многоголосого хора:

— Благородная жена царя, которую он любит, владычица Обеих стран[15]... Нефертити.

— Вот это да!

Возглас так напугал меня, что я чуть не выронила скарабея. Я подняла глаза и увидела редкое и великолепное зрелище — почтенного американского джентльмена средних лет, скачущего, как трехлетний мальчуган.

— Ну и ну! — орал мистер Блоч, выражая свой восторг и в других менее связных воплях. Он подскочил к Джону и смачно хлопнул его по спине. — Ах ты, старый бандит! Боже мой, это будет величайшее событие в истории археологии! Гораздо более значительное, чем находки в Помпеях, Микенах[16] и гробнице Тутанхамона! И я должен в этом участвовать! Джон, я профинансирую все... Слушай, если ты мне хоть чем-то обязан...

— Я ничего не понимаю! — как всегда капризным тоном перебила его Ди. — Чему вы так радуетесь?

Все бросились отвечать одновременно. Все, кроме Томми Томлинсон, которая сидела, уставившись на свои сложенные руки, словно никогда прежде не видела собственных пальцев. Как долго они еще собираются уходить от главного вопроса? Теперь они все знают, все, за исключением Ди, а она не в счет.

— Позвольте мне ей объяснить. — Майк умудрился перекричать обезумевшего от счастья родителя Ди. — Дайте мне все растолковать. Я до сих пор не могу в это поверить, тут, должно быть, какая-то ошибка...

— Тогда давай растолковывай, — нетерпеливо поторопил его Джон. — Мы найдем ошибку. Если она тут есть.

Майк снова уселся на пол — до этого он был на ногах, присоединившись к Блочу в заключительных па его дикого танца, — и взял Ди за руку.

— Начнем со статуэтки, — сказал он. — Это изображение царицы, Ди, видите ее корону? Материал — позолоченная бронза, возможно, даже золото...

— Золото? — переспросила Ди.

Одно слово. И с ним в душной атмосфере гробницы появилось нечто, от чего воздух стал еще более тяжелым и смрадным.

— Золото... дело не в золоте, — отмахнулся Майк, постепенно приходя в себя. — Обратите внимание, Ди. Дело в том, что этой статуэтке около трех тысяч лет. Где же она находилась все это время?

— Была зарыта в землю? — сообразила Ди.

— Ну да, нечто в этом роде... Давайте рассмотрим сперва наименее вероятную возможность. Джейк мог найти ее в антикварном магазине. — Майк непроизвольно бросил взгляд на мою застывшую физиономию, а потом быстро отвел глаза. — Тем не менее в этом случае опять встает вопрос о ее изначальном происхождении, — продолжал он. — Лично я не верю, что подобная уникальная вещь могла бы оказаться на полке антиквара. Думаю, можно считать, что Джейк нашел эту статуэтку сам.

Последовал одобрительный шепот присутствующих, к которому я не присоединилась.

— Подобного рода находки случались при раскопках храмов, домов и дворцов, — продолжал Майк, войдя во вкус своей лекции теперь, когда он миновал щекотливую тему. — Если бы у нас была только статуэтка, мы бы не смогли узнать, откуда она. В окрестностях Луксора до черта развалин. Но теперь у нас есть это. — Он протянул руку, и я дала ему скарабея, не глядя ни на жука, ни на Майка. Он стал внимательно изучать текст, взгляд его переходил от столбца к столбцу. — Фантастика, — пробормотал он. — Это — не стандартный текст, что и следовало ожидать. Нефертити была адептом новой религии своего мужа, которая отрицала старых богов. Это молитва его богу, Атону[17]. Однако сам скарабей — хорошо известный нам символ, Ди. Они встречаются сотнями. Это так называемые скарабеи-амулеты, и их делали с одной-единственной целью, чтобы похоронить вместе с умершим человеком прямо на мумии.

Ди сделала очаровательную гримаску.

— Но у старикана, как там его зовут, был скарабей, а у Томми — статуэтка. Какая связь?

— Я как раз к этому и подбираюсь, — так и расцвел Майк. — Это очень важно. Вот послушайте. — Он взял статуэтку в руки, нежно лаская пальцами совершенные формы золотой фигурки. — В Берлинском музее, — продолжал Майк, — хранится знаменитая головка египетской царицы. Господи, Ди, вы наверняка видели копию. Ее печатают на почтовых открытках и воспроизводят ювелиры. Прошлым летом я даже видел туристку, у которой по всему платью шел рисунок с изображением головы Нефертити. Должен заметить, это выглядит классно. Ну да я отвлекся. Так вот, наша статуэтка, без сомнения, изображает Нефертити. Лицо точно такое же, как в Берлинском музее. И скарабей тоже принадлежал ей — на нем стоит ее имя, а также имя ее мужа, знаменитого Ахнатона[18], фараона, который отверг культ старых богов и пытался заменить его культом бога солнца Атона. Он был старшим братом царя Тутанхамона...

— Отцом, — поправил Джон, не выпуская трубки изо рта.

— Братом! Прядь волос в гробнице...

Ди была совершенно сбита с толку их перепалкой, и Блоч вмешался, нетерпеливо воскликнув:

— Ради святого Петра, ребята, давайте не будем вытаскивать на свет Божий ваши давние научные разногласия. Как можно сейчас тратить время попусту!..

— Любые два египтолога будут спорить о пустяках вековой давности, — сказала я язвительно, — при любых обстоятельствах: в горящем доме, когда огонь хватает их за пятки, на палубе тонущего корабля, когда на них обрушиваются волны высотой с гору...

— Во всяком случае, — прокричал Майк, заглушая мой голос, — суть в том, что скарабей-амулет мог взяться только из одного-единственного места. И этим местом не был храм или дом, или...

— Ради Бога! — не вытерпел Джон. — Да скажи же, наконец, что этим местом была гробница. Одна определенная гробница. Гробница Нефертити.

Данный вывод не явился сюрпризом для страстных почитателей старины, тем не менее произнесенный вслух он произвел знакомый эффект. Блоч тихо застонал и всхлипнул, словно чайник, который вот-вот закипит, а лицо Майка зарделось, как маков цвет.

— Я поняла, — изрекла Ди. — Но я думала, что все царские гробницы уже найдены. Прямо тут.

— Верно, верно, — подхватил Майк. — Большая часть царских гробниц находится здесь, в Долине, в сущности, все, кроме гробницы мужа Нефертити. Он погребен в основанном им городе Амарна. Это около двухсот миль на север отсюда. По всей видимости...

Майк запнулся, осененный неожиданной догадкой, а Джон, успевший разгадать этот ребус раньше, уверенно продолжал вместо него:

— Мы всегда считали, что Нефертити, по всей видимости, погребена тоже в Амарне. Но мы не знаем, когда она умерла, и, если царица жила во время правления Тутанхамона, который снова перенес столицу в Фивы вскоре после того, как взошел на трон, она могла вернуться вместе в ним и после смерти быть погребенной здесь. Вероятно, так оно и было.

— М-м-м... — задумчиво промычал Майк. — Насколько я помню... Джейк был здесь, в Фивах, весь тот год, не так ли?

Джон, старательно избегая смотреть в мою сторону, сказал:

— У меня нет никаких сомнений, что эти находки сделаны здесь.

— Боже правый! — мечтательно воскликнул Майк. — Просто не верится, гробница Нефертити... По сравнению с ней гробница Тутанхамона — просто могила нищего. Гробы из золота, драгоценности, возможно, даже тексты... — с благоговейным восхищением бормотал Майк. Вид у него был как у праведника, впервые увидевшего Врата Рая.

Я не выдержала и резко прервала его:

— Это прекрасная мечта. И возможно, только мечтой и останется. Откуда вам знать, что гробница, если эти вещи и вправду из гробницы, еще не разграблена. Все остальные ведь были разграблены.

Я корила себя, но не слишком при виде того, как Майк изменился в лице. Между тем Джон, по-прежнему избегавший моего взгляда, недрогнувшим голосом проговорил:

— Тебе лучше знать, Томми. Если бы гробница была разграблена в древние времена, вещицы вроде скарабея и статуэтки похитили бы в первую очередь. Они ценные, маленькие, и их легко унести. Тот факт, что они выплыли только десять лет назад, позволяет с уверенностью предположить, что гробница до той поры оставалась нетронутой или почти нетронутой. Если гробница была бы разграблена позже, предметы из нее появились бы на международном черном рынке антиквариата. Слухи о подобных находках непременно просачиваются, какой бы тайной ни были окружены переговоры. Но ничего стоящего не появлялось. Я-то уж знаю.

— Верно, — энергично кивнул Майк со вздохом облегчения.

— Следовательно, друзья, — продолжал Джон, — здравый смысл и логика неоспоримо свидетельствуют о совершенно невероятном факте, который является пределом тайных мечтаний каждого египтолога, его несбыточной грезой, — существует затерянная, неразграбленная царская гробница...

— Джон! — умоляюще, чуть не рыдая, воскликнул Блоч.

— Сэм, ты ведь знаешь, я ничего не могу обещать. Что до меня, то я за. Но от меня мало что зависит в решении этого вопроса. Нынче нас в Египте не очень жалуют. Если министерство древних находок хоть что-то пронюхает, они мгновенно нас выставят и поручат проводить раскопки местным археологам.

— О нет! — простонал Майк, и краска сбежала с его розовых ланит.

— О да! А я-то думал, что ты симпатизируешь претензиям национальных кадров.

— Ну да, конечно. Только...

— Только если они не помеха твоим собственным устремлениям? Не сердись, я тебя понимаю. По моему мнению, единственное, что дает человеку законное право стремиться выполнить свой профессиональный долг, — это его квалификация.

— У них есть хорошие археологи, — упрямо возразил Майк.

— Да, есть. Но не настолько, чтобы справиться с подобной задачей. И давайте хоть раз будем честны, джентльмены, — не такие уж хорошие. А тут требуются самые лучшие. И вообще, не буду скрывать, я хочу участвовать в этих раскопках. Я отдал бы двадцать лет своей жизни, чтобы руководить ими.

Блоч, сидевший на полу рядом со своей дочерью, сложив пухлые розовые ручки на коленях, пытливо посмотрел на Джона и спросил:

— Что ты собираешься делать?

— Подкупить всех, кого смогу, — ответил Джон без обиняков. — Я знаю места нескольких погребений. Вот почему нашу группу до сих пор здесь терпят, несмотря на периодические взрывы антиамериканских настроений. У меня, кроме всего прочего, как ни странно, есть несколько надежных друзей, которые окажут мне поддержку. Но помимо этого мне нужно кое-что еще. Рычаг. Козырь, оставленный про запас. Я должен предложить нечто очень соблазнительное в обмен на право руководить этим проектом, а именно, — вкрадчиво добавил он, — точное расположение гробницы. — И тут же, обведя взглядом сникшие лица своих слушателей, взорвался: — Ну и болваны же вы! Я сидел слушал, как вы подсчитываете золотые саркофаги, и думал, каким образом, черт возьми, вы собираетесь их найти. Ваши выводы звучат прекрасно. Они даже могут быть правильными. Единственное, о чем вы, похоже, забыли, так это о том, что никто не знает, где находится эта гробница!

— Но я думал, что ты... — нерешительно промямлил Майк.

— Ты что, полагаешь, я сидел бы тут, сосал палец все эти десять лет, если бы знал? Конечно, я догадывался, что статуэтка была настоящей. Я понял это с первого взгляда. Но Джейк перехитрил меня. Он клялся, что подделал статуэтку и умолял уволить его без скандала. Мне нужно было на следующий день ехать в Асуан, а когда я вернулся, Джейк уже выехал из страны.

Он умолк, чтобы перевести дух. Так это выглядело. Но я знала, почему на самом деле он прервал свою речь. Низко опустив голову и сжав кулаки, я недоумевала, чего ради он деликатничает по поводу дела, неприглядность которого всем очевидна.

— Только гораздо позже, — наконец заговорил Джон, — я заподозрил причастность к этому Абделала. Он с самого начала имел отношение к бесценным находкам: если для Джейка сувениром из гробницы была статуэтка, то для старика — скарабей. Но когда я додумался до этого, Абделала уже нельзя было расспросить. Насколько я понимаю, только эти двое знали местонахождение гробницы. И оба они, позвольте вам напомнить, мертвы.

Последнее слово прозвучало резко, словно упал камень, и напряженную тишину нарушили шаркающие шаги иссохшего тщедушного египтянина, который пришел сказать нам, что прибыла директорская машина.

Неоспоримая логика рассуждений Джона отрезвила не в меру размечтавшихся слушателей. Я понимала, что решение проблемы впереди. Ни Джон, ни Майк не откажутся от своих надежд, а Блоч уже прикидывает варианты атаки, судя по его крепко сжатым губам и отсутствующему взгляду. Но в тот момент нам всем нужно было время, чтобы прийти в себя, а Ахмед к тому же нуждался в покое и должном медицинском уходе. Джону чуть не на руках пришлось нести парня по проходу и усаживать в поджидавшую машину. Майк в хмуром молчании забрался на заднее сиденье.

— Мне нужно позаботиться о парнишке, — сказал Джон, обращаясь к Блочу. — Увидимся позже.

— Ты чертовски прав, — ответил Блоч, криво улыбаясь.

— Мне жаль, что я не могу подвезти вас, но автомобиль полон. Садись на переднее сиденье, Томми.

— Спасибо, — холодно сказала я, — но лучше меня подбросит кто-нибудь. Может, вы, мистер Блоч?

— Конечно, — любезно согласился сей благовоспитанный джентльмен.

— В отель ты не вернешься, — бросил мне Джон. — Я пошлю людей за твоим багажом.

— Нет, вернусь, и ты никого не пошлешь, и не думай, что чего-нибудь добьешься криком. Не хватало мне только в этой ситуации перебраться в институт.

Джон раскрыл рот, чтобы заорать, что, несомненно, способствует понижению его кровяного давления, но потом посмотрел на толкущихся вокруг туристов и передумал.

— Тебе нельзя возвращаться в отель. Это небезопасно.

— Не слишком убедительно, даже для тебя, — парировала я с ухмылкой. — Ты, видно, принимаешь меня за дурочку, Джон! Я точно знаю, что ты задумал. Через пять минут после того, как я прибуду в старый родной институт, ты устроишь мне допрос, привязав к стулу, в лицо мне будет бить яркий свет, а над головой свистеть резиновая дубинка. В лучшем случае из милосердия напичкаешь наркотиками. Нет уж, уволь.

Усы у Джона задергались, что случалось, когда он бывал вне себя. Я всегда предполагала, что во время подобных приступов ярости он безжалостно кусает свою верхнюю губу, именно поэтому усы дергаются, но еще никогда я не была настолько близка к подтверждению этого предположения. Не вмешайся Блоч, Джон силком запихнул бы меня в машину.

— Ты, Джон, отпетый негодяй, — заявил почтенный господин, — если замышляешь такое. Милая молодая леди знает, где эта... это место находится, не больше чем ты сам. Точно так же, как ты, стала бы она ждать десять лет, если бы знала?

Джон, словно не замечая его, заговорил, обращаясь ко мне:

— Томми, я не думаю, что Джейк рассказал тебе хоть что-то. Но я, черт побери, уверен, что тебе известно кое-что, о чем ты мне не сообщила. Однако дело не в этом, а в том, что другие могут подумать так же. Вспомни, что произошло с Ахмедом сегодня утром. Я не хочу, чтобы горничная нашла тебя завтра утром в таком же состоянии.

— Нет! — Я отступила от руки, которую он протянул, чтобы помочь мне сесть в машину. — Ты просто пытаешься меня запугать. Я не знаю ничего об этой проклятой штуке и знать не желаю. Эй! Верни мне статуэтку!

— Нет, нет и еще раз нет, — сказал Джон, повышая голос. — Это единственная вещь, которую я могу изъять у тебя, чтобы не вводить в искушение кого-нибудь другого сделать это силой. Последний раз спрашиваю, Томми. Ты едешь?

— Нет!

— Да катись оно все к чертовой матери!

Это проклятие, произнесенное по всеуслышанье, привлекло внимание любопытствующей толпы. Джон обласкал зевак взглядом и вскочил в автомобиль. Затем он высунул голову из окошка и произнес финальную реплику:

— Ты по-прежнему упиваешься своим горем, не желая расстаться с прошлым, не так ли? Если бы Джейк не был мертв, я убил бы его собственными руками за то, что он сделал с тобой!

* * *

Я держала себя в руках всю дорогу до отеля и справилась бы с собой и там, если бы не мистер Блоч. Вместо того чтобы проводить Ди в ее номер, он последовал за мной в мой и, войдя, прикрыл дверь.

— Томми... ничего, если я буду так вас называть?

— Пожалуйста, — угрюмо ответила я, бросая сумочку на кровать.

— Томми, не обращайте внимания на выходки Джона. Вы же знаете, какой он.

— Если вы скажете, что у него золотое сердце, я... я закричу. У него сердца нет. Вместо него — обломок гранитной плиты, покрытый египетскими иероглифами.

— Он любит вас, — сказал Блоч и усмехнулся при виде выражения моего лица. — Он знает вас с младенческих лет, моя дорогая. У него просто маловато опыта в выражении отеческих чувств. Я хорошо представляю себе, что он чувствует.

— Ради Бога простите меня. — Я приложила руку ко лбу, голова у меня раскалывалась. — Не хочу показаться невежливой, но я сейчас не в состоянии разговаривать.

— Я хочу сказать только одно. То же самое, в чем Джон пытался вас убедить. Забудьте прошлое. Перестаньте терзать себя из-за того, что сделал Джейк.

— Мне было все равно, — я говорила словно сама с собой, — когда его обвинили в подделке статуэтки. Интересно, почему? Потому что это показалось мне необычным и романтическим? А потом я решила, что он невиновен. Это было еще более романтично.

— Джейк не сказал вам правды?

— Он... у него не было времени, чтобы хоть что-то мне рассказать. Я никогда уже не узнаю, как бы он все объяснил или как бы поступил. Все произошло так внезапно, — сказала я и хихикнула, это прозвучало неожиданно и дико. — В тот полдень, уезжая, он надел свой лучший серый костюм. Он выглядел таким красивым и молодым — на вид можно было дать года двадцать два. Он улыбнулся мне и взъерошил волосы. «Знаешь тот банк, — сказал он, — который я собирался ограбить, детка? Ну вот, день настал!» И уехал. Я слышала, как он насвистывал, спускаясь по лестнице. Машину нашли почти сразу же. Был ранний вечер, когда пришел полицейский и обо всем сообщил мне.

— Надо полагать, — невесело заметил Блоч, — это было сделано не слишком тактично.

— Он старался. Тактично такое невозможно сообщить.

— Да... Для вас словно наступил конец света. — В голосе Блоча была та доброта, которой так не хватало расстроенному и смущенному полицейскому. — Мне кажется, я могу понять не только то, что вы чувствовали, но и почему так отреагировали. С несчастьем, в котором некого винить, труднее всего смириться. Хочется найти виноватого, не важно кого. Что проку винить Бога, ему не отомстишь.

— Поэтому я во всем винила Джона. О, вы правы, мне нужно было кого-то ненавидеть. Но самое ужасное заключалось в том, что я могла обвинять Джона до тех пор, пока считала Джейка невиновным. Этим словом, будто щитом, я отгородилась от всех других мыслей. Я не позволяла себе рассуждать логически, потому что в этом случае мне пришлось бы лицом к лицу столкнуться с правдой. С тем, что Джейк, мой отец, оказался не романтическим героем, а обыкновенным мелким воришкой!

— Ну уж не мелким...

— Да, конечно, не мелким. Редко какому вору подворачиваются такие неслыханные богатства. Да к тому же и жертва, которая уже мертва. Всем известно, как называют тех, кто грабят мертвых: мародеры.

— Томми, детка...

— Хватит мне быть ребенком. Пора повзрослеть, вы так не считаете? То, что сделал Джейк, хуже чем воровство. Он не только крал веши у мертвой женщины или у правительства Египта. Он грабил миллионы живых людей, единственным достоянием которых является их прошлое. Он изменил тому кредо, которое якобы исповедовал. Продавал свои знания за деньги. Он...

Я не замечала, что по моему лицу градом катятся слезы, пока у меня не пресекся голос. Я старалась сдержать рыдания, но не могла.

Мистер Блоч нашел в моей сумочке аспирин. Дал мне его выпить и заставил лечь в постель. Он снял с меня туфли. Смочил тряпицу и положил мне на лоб. Вода потекла по волосам и вымочила подушку, но это была отличная идея. Только проделав все это, и вполне квалифицированно, Блоч отправился восвояси.

Я уснула.

Меня разбудил стук в дверь, и первое, что я спросонья почувствовала, было негодование по поводу того, как я еще способна спать при том, что волосы у меня мокрые от щедро смоченной Блочем тряпицы, а голова раскалывается от боли.

К тому времени, когда я успела подсчитать, где у меня болело и саднило, в номере уже был официант с пожеланием приятного вечера. Я не заказывала ужина, но догадывалась, кто это сделал, и, поглощая кебаб из ягненка и овощной суп, размышляла, не захочет ли мистер Блоч удочерить меня. Счастливица Ди, наверное, не ценит своего счастья.

Еда на вкус оказалась лучше, чем я ожидала, но приятно проводить вечер я все еще была не в состоянии, так же как и напрягать свои мыслительные способности. Особенно если речь шла о мыслях, которыми я развлекала себя последнее время. Я снова легла в кровать. И проснулась в кромешной полуночной тьме от ощущения, что в моем номере кто-то есть.

Звуки были тихие: осторожные шаги, скрип половиц, приглушенный стон, когда пробираясь в темноте, больно стукаются о твердый предмет. Я заперла дверь в номер, но не закрыла застекленную двустворчатую дверь на балкон.

Я лежала не шелохнувшись, так что ныли от напряжения мышцы моего истерзанного тела, и думала, как мне поступить. Мои жалкие пожитки вряд ли стоили того, чтобы за них бороться. Но среди них было кое-что другое. Я понимала, что ночной гость не ищет бриллиантов, портативных радиоприборов или денег. То, за чем он пришел, лежало в кармашке моего небольшого чемодана. Когда я перекладывала туда письмо из своей битком набитой сумочки просто, чтобы разгрузить ее, я не понимала его скрытого смысла. Я и сейчас не могла его разгадать, но после всего того, что произошло днем, знала: в письме старика таился какой-то намек.

Может ли пришелец, кем бы он ни оказался, разгадать намек, по сей день ускользавший от меня? Вероятней всего, нет. Это была ссылка на что-то сугубо личное из моего детства. И до тех пор, пока я не вспомню, на что именно, я не смогу быть уверенной, что этот эпизод не известен кому-нибудь еще.

Все это пронеслось у меня в голове со скоростью молнии, а потому не столь связно, как выглядит на бумаге, но смысл был тот же. Не потребовалось прибегать к сложным логическим построениям, чтобы решить, как мне следует поступить. Инстинкт самосохранения подсказывал: лежи тихо. Притворись спящей. Оставь таинственного визитера в покое.

Я видела его, вернее, какое-то неясное бесформенное пятно, более темное, чем тьма вокруг. И тут, откинув покрывало, я спрыгнула с кровати и бросилась на незваного гостя.

Это выглядело безумием, но у меня было нечто вроде плана. Я не настолько глупа, чтобы пытаться одолеть вора голыми руками. Я решила, что закричу, и, захватив злоумышленника врасплох, сумею задержать его, пока не подоспеет помощь.

Однако я упустила одну небольшую деталь — то, что дверь в комнату была заперта. Но это, как выяснилось, оказалось не самой главной моей промашкой. Я и не предполагала, какой молниеносной может быть реакция нежданного пришельца.

Подавив возглас удивления, он резко повернулся ко мне, когда я набросилась на него. И тут же его руки стали шарить по моему телу, они сновали по плечам, точно перепуганные крысы, и тянулись к горлу. Я уже набрала в легкие воздуха, готовясь, как было задумано, закричать. Но не смогла издать ни звука. Самым ужасным была не адская боль в легких и горле, а то, как, не ослабляя хватку, его пальцы исследовали линию моего подбородка и скользили к ямке у шеи. Прежде чем провалиться в темноту, испещренную яркими точками, я услышала тихий звук на выдохе, похожий на смех.

* * *

Я очнулась много часов спустя. Узкие полосы света рассекали полумрак комнаты. Горло болело, словно воспалившийся зуб, вот только боль охватывала несколько большую площадь. Я долго не могла сообразить, что странные полосы света были солнечными лучами, проникавшими сквозь щели ставен балконной двери. Уходя, мой гость благоразумно прикрыл ее.

Вид распахнутого чемодана подтвердил мои худшие опасения. Письмо Абделала исчезло. У грабителя было достаточно времени, чтобы его найти.

Я вознамерилась сесть, но потом передумала. Опираясь на локти, я исхитрилась перекатиться на бок, и тут поняла, почему ковровый ворс показался мне колючим. Спина у меня была голой, и грудь тоже, открывая моему взору довольно большую часть обнаженного тела. В полутьме комнаты причудливая игра солнечного света и теней создавала впечатление, будто оно покрыто синяками. Потребовалось несколько мгновений, прежде чем я с ужасом поняла, что это и в самом деле синяки.

Я успела добраться до ванной раньше, чем меня вырвало. Я бы предпочла, чтобы подобная реакция свидетельствовала, насколько оскорблена моя скромность, но подозреваю, что виной всему была обыкновенная ярость.

Синяки на лице удалось сравнительно неплохо замаскировать макияжем, а блузка с длинными рукавами скрыла все отметины, кроме великолепного набора кровоподтеков на шее. Я как раз созерцала их в зеркале и была ужасно недовольна, когда послышался стук в дверь и Ди попросила разрешения войти.

У меня было около тридцати секунд на размышление. Но в то время, как мои руки, автоматически схватив тонкий шарф, обвязывали его вокруг шеи, я поняла, что уже пришла к определенному выводу. В конце концов, я поступилась не более чем мятым старым письмом и моим достоинством. Незнакомец не собирался меня убивать, имея в своем распоряжении добрую половину ночи. А что касается синяков, то у меня нет желания поступаться остатками самоуважения, выставляя их на всеобщее обозрение. Я заработала их в какой-то мере по собственной инициативе, и надо почитать за счастье, что только ими и отделалась.

Ди окликнула меня снова, более требовательно. Я запихнула концы шарфа в вырез своей блузки и нетвердым шагом направилась к двери.

Вероятно, я выглядела несколько хуже, чем предполагала. Взглянув на меня, Ди испуганно отступила, едва не уронив костыли.

— Что с тобой произошло?

— Натолкнулась на дверь, — ответила я, не проявив ни капли изобретательности, и умолкла, ужаснувшись собственному голосу. Он был хриплым и скрипучим, словно у меня болело горло. Что, конечно, так и было. — Проходи, — прохрипела я, воодушевленная спасительной идеей. — Все очень по-дурацки вышло. Ночью мне, видно, приснилось что-то страшное, я спросонок соскочила с кровати и налетела на угол двери в ванную. Разбила себе губу, свалилась на пол и, наверное, потеряла сознание. Пролежала на сквозняке полночи. Теперь ужасно простудилась.

Скептическая улыбочка таяла на лице Ди по мере рассказа о драматических событиях, сымпровизированного мною, должна признаться, на удивление убедительно. Я чуть сама в него не поверила.

— Просто жуть, Томми, честное слово. Я пришла спросить, не хочешь ли ты поехать с нами в Карнак, но, пожалуй, тебе лучше полежать в постели. Может, вызвать врача?

— Обойдется. Но Карнак придется пропустить.

— Ты уже завтракала?

Я постаралась скрыть, что меня всю передернуло при мысли о еде.

— Нет.

— Послушай, кроме шуток, тебе нужно поесть, особенно если ты простудилась. Полезай снова в постель, а я договорюсь, чтобы тебе принесли что-нибудь в номер. Хочешь, помогу тебе раздеться?

Вот уж чего я меньше всего хотела. Но этот случай расположил меня к Ди. В отличие от некоторых других, у нее, похоже, несмотря на внешнюю черствость, было сердце.

К вечеру моя ненависть к номеру в отеле была сродни мании. Слишком много сражений я провела в этой гнусной комнатенке и все, черт побери, проиграла. Самая последняя схватка, в прямом смысле слова рукопашная, нанесла мне не столь губительный урон, как череда потрясений, разрушивших представления, которыми я жила, но она была последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Уныло изучая в зеркале на туалетном столике свою шею черно-синего цвета и распухшую нижнюю губу, я заверила себя вслух:

— Завтра. Завтра я уеду.

Поскольку по гостиничному коридору непрерывно сновали официанты, горничные и постояльцы, я решила держать дверь в свой номер незапертой, чтобы любой из них мог беспрепятственно войти в него, если мне понадобится помощь. Но тот, кто вошел, не удосужившись постучать, мне вовсе не был нужен.

— Наскочила на дверь, а? — спросил Джон.

Я попятилась, схватившись за ворот блузки.

— Что это еще за делегация? — возмутилась я. — Черт побери, это ты, Ди, ему рассказала?

— Не ругайте ее, — сказал Блоч, закрывая за собой дверь. Он замыкал процессию, которая, естественно, включала и Майка. — Ди сказала мне, а я — Джону. После вчерашнего мне совсем не понравилось ваше ночное приключение.

Джон один за другим включил все осветительные приборы в комнате: люстру на потолке, бра над кроватью и лампу на туалетном столике. Обычно неуклюжий, как медведь, он мог при необходимости передвигаться с быстротой и ловкостью рыси, о чем я непростительно забыла. В мгновение ока Джон оказался возле меня, и не успела я отступить, как он схватил меня за руки и отнял их от горла. Углы воротничка опустились.

— Господи Иисусе! — ахнула Ди.

— Заткнись, — огрызнулась я.

Настойчивые деловитые движения рук Джона без труда пресекали мои жалкие попытки скинуть их. Лицо его при этом оставалось невозмутимым. Ни один мускул не дрогнул и тогда, когда он отвернул воротник блузки, как врач, осматривающий больного.

— Взгляни-ка на это, — равнодушно бросил он Майку через плечо.

Голос его был бесстрастен под стать лицу и движениям рук. Из ступора меня вывело залившееся краской и объятое ужасом лицо Майка. А также мысль о прочих отметинах на моем теле, со всей очевидностью повествующих о том, что произошло ночью. Я вырвалась из рук Джона и повернулась спиной к потрясенным зрителям.

— Упакуй ее вещички, — приказал Джон. Он по-прежнему стоял рядом, но не дотрагивался до меня. Посмей он это сделать, я бы ударила его.

Впервые Майк не бросился стремглав выполнять приказ босса.

— Господи Боже мой, — пробормотал он. — Томми... Кто это сделал?

— Не знаю, — ответила я.

— Он... что... он напал на тебя?

Джон, стоявший за моей спиной, фыркнул так, что у меня разлетелись волосы на затылке.

— Само собой разумеется, — сухо сказал он. — Но ты, вероятно, хотел спросить, не изнасиловал ли он ее? Этого я не знаю. Что скажешь, Томми?

— Подлец, — прохрипела я, поостерегшись шокировать мистера Блоча более выразительным словом. — Представь себе, не изнасиловал! Какая жалость, не так ли?

— Ах ты, подонок! — с ненавистью процедил Блоч. У меня отвисла челюсть, когда я поняла, что это относится к Джону. — Прекрати терзать девочку. Томми золотко, сядьте и расскажите нам, что случилось.

— Это яснее ясного. — Прищурившись, Джон кивнул в сторону открытого чемодана, которым я не успела заняться. — Что он искал, Томми? Надо полагать, он это нашел, ведь у него было полно времени, после того как он тебя придушил...

— Перестань, Джон! — На этот раз, как ни странно, конец пытке положил Майк. — Мне наплевать, что хранилось у Томми или до сих пор хранится. Я хочу знать, кто был этот тип? Вероятно, в комнате было темно, но, может быть, ты составила о нем хоть какое-то представление? Например, какого он роста?

Он опустился на колени у стула и взял меня за руку. Его рука была большая, сильная и теплая, и ее пожатие показалось мне весьма приятным. Но еще приятнее было то, что его долговязая фигура заслоняла меня от Джона, который теперь не сводил пристального взгляда и со своего бывшего прихвостня тоже.

— Не знаю, — покачала я головой. — Как определишь рост в темноте и при подобных обстоятельствах? Я имею в виду, когда тебя душат.

— А как насчет других отличительных признаков? Запахи, например? Может быть, ты почувствовала запах табака, масла для волос, зубной пасты... чего-нибудь еще?

Я постаралась вспомнить свои ощущения и снова покачала головой:

— Нет.

— Тогда зайдем с другого боку, — терпеливо продолжал Майк. — Какие у него были руки? Волосы? Одежда?

— Одежда... Тебе, Майк, надо было в полицейские идти. Он не был одет как здешние феллахи.

— Но это должен быть какой-нибудь местный воришка...

— Нет, я чувствовала бы складки балахона, особенно у него на руках. Но руки были голыми, по крайней мере до локтей. И, Майк... послушай, Майк, у него на запястьях обязательно должны были остаться отметины — я вцепилась ему в руки и царапалась как бешеная.

Именно в этот момент черт дернул Джона опустить руки по швам. Майк своей спиной загораживал правую половину тела Джона, но его левая рука от кисти до локтя оказалась прямо у меня перед глазами — крепко сжатая в кулак, она была украшена на запястье кружевным узором красных царапин.

— Нет, — непроизвольно вырвалось у меня. — Только не это!

— Что «нет»? — Джон пристально посмотрел на меня. — Хватит изворачиваться, Томми, выкладывай все как есть.

— Нет.

— Ты что, намерена оставаться здесь рядом с этим удобным балкончиком и поджидать, когда твой ночной дружок снова явится и завершит начатое?

Эта мысль уже приходила мне в голову, но высказанная им вслух показалась еще менее приятной.

— Но он уже взял письмо, — проговорилась я и закусила губу с досады.

— Письмо Абделала? Так я и думал, — мрачно обронил Джон. — Но я не о том хотел сказать. Грабители обычно никого не душат. Чаще всего они удирают со всех ног, если их застукали, трусливые душонки. По крайней мере, — добавил он задумчиво, — все воришки, которых я знаю здесь, в Луксоре. Странно, что он себя так повел... Что ты сделала? Набросилась на него, что ли?

— У тебя ведь довольно низкое мнение о моих мыслительных способностях, не так ли?

— Именно так. Послушай-ка, Томми, он пришел украсть письмо. Не похоже, чтобы он стал набрасываться на тебя, если бы ты не спровоцировала его. Беда в том, что, если ему это пришлось по вкусу, он может явиться за большим.

Блоч издал протестующий возглас, и Джон повернулся к нему:

— Ради Бога, давайте называть вещи своими именами. Возможно, у меня на уме низкие и непристойные мысли, но совершенно ясно, что у нашего неизвестного друга точно такие же. Если Томми хочет остаться здесь и испытать судьбу... черт побери, я этого не допущу! Она едет со мной.

Джон повелительно протянул руку и тут с некоторым опозданием увидел то, на что я смотрела, не отводя глаз. Догадываюсь, что все остальные тоже это увидели. Он отпрянул, словно его ударили.

— Ты ведь не думаешь, Томми... ты же помнишь, как это случилось...

Я начала смеяться, но не только потому, что нервы у меня были на взводе.

— Помню, — заливалась я. — Но тебе лучше не уточнять. Это может... это может произвести неблагоприятное впечатление.

— Джон прав, — неожиданно встряла Ди. — Томми, ты не можешь оставаться здесь — и я тоже! Нет, папочка, я тут не останусь! Если этот... эта мразь снова придет сюда сегодня ночью, а Томми тут не будет... Я же в соседнем номере, с балкона Томми можно перебраться на мой балкон... О Господи! Папочка!

— Ну что ты, детка! — залепетал Блоч, гладя ее по голове. — Успокойся, милая.

— Ее можно понять, — заметил Майк. — Как быть, Джон?

— А, черт с вами! — вскричал Джон, закатывая глаза. — Чем больше народу, тем веселее. Томми, как насчет того, чтобы она, как бишь ее зовут, поехала с нами? Тебе будет спокойнее? И ты тоже, Сэм. Будешь охранять обеих. Мне, черт возьми, все равно, кого еще брать с собой, только поехали! Майк, уговори Томми не упираться и выведи отсюда, ее дурацкое хихиканье может в любую минуту обернуться истерикой!

Глава 5

В институте тени прошлого меня не преследовали, даже тень Джейка. Я была уверена, что почувствую его присутствие, стройного и элегантного даже в рабочем костюме цвета хаки, одна бровь приподнята, что придавало ему насмешливый вид, который я так хорошо запомнила. Но он, казалось, покинул эти стены навсегда, изгнанный молчаливым приговором своих коллег.

Я не знала, сожалеть ли об этом или вздохнуть с облегчением.

Неприятности начались почти сразу же. И как обычно, по вине Джона.

Его намерение бросить все силы на поиски гробницы не было для меня неожиданностью. Однако его тактика создавала проблемы. Вместо того чтобы посвятить в свой замысел ту часть персонала, которая до сих пор оставалась в неведении, или же найти более или менее правдоподобное объяснение приостановке плановых сезонных работ, он бросил свое категорическое заявление, как бомбу, посреди завтрака на следующее утро, после того как я приехала: он забирает большую часть рабочих и нанимает еще и дополнительную для тщательного осмотра западных гор. Начатые ранее работы продолжаются только по одному-единственному проекту — расчистке гробницы вельможи в Гурнахе, но младший персонал сделает это без своего руководителя Майка.

Младшим персоналом были студенты последнего курса, впервые принимавшие участие в раскопках. Один из них, Эл Шнайдер, рыжеволосый увалень, который даже за столом, накрытым к завтраку, читал отчеты о раскопках, оторвался от целиком захватившего его изучения типов гончарных изделий, только чтобы с рассеянным видом согласно кивнуть. Марк Розен, еще один парнишка, нисколько не походил на своего товарища. Невысокий, плотный, с обаятельной улыбкой, он носил огромные очки в черепаховой оправе, которые увеличивали его светло-карие зрачки. Розен напоминал мне белку: проворную, прыгучую и любопытную. И недоумение, мелькнувшее в его глазах, когда Джон сделал свое объявление, насторожило меня.

Я уверена, что именно Марк положил начало слухам. К вечеру весь институт жужжал, как растревоженный улей, и даже штатный фотограф, сонный мужчина, который проводил зиму, читая каталоги семян и составляя планировку сада, который разобьет, когда вернется домой, зажал Ди в углу и попытался выудить у нее хоть какую-то информацию. Он так ничего и не добился, но только потому, что ее осведомленность была весьма поверхностной.

В тот же вечер мы принимали гостей — членов комиссии археологов из Европы, приглашенных за несколько недель до этого, так что званый ужин отменить было невозможно. Джон уделял гостям меньше внимания, чем обычно, что означало совсем скромное его количество. Он был полностью погружен в собственные мысли, и его поведение, в равной степени как и все остальное, подогрело растущие подозрения Марка.

Поэтому Марк скорее интуитивно, чем случайно задал тот памятный вопрос, который вызвал бурную дискуссию.

— Вы видели последний отчет об аутопсии Ахнатона? — спросил он одного из гостей, бородатого профессора из Хайдельберга.

По выражению лица Ди я могла судить, что она подумала, будто Ахнатон — недавняя жертва убийства, может, араб или китаец. Остальные, которые знали, что Ахнатон был, кроме всего прочего, еще и мужем Нефертити, вздрогнули, словно чуткие пантеры. Майк, который с отсутствующим видом смотрел в свою тарелку, вылил ложку дымящегося бобового супа себе на колени и вынужден был притвориться, что его цапнул москит. Когда первое потрясение прошло, Марк повторил свой вопрос. К сожалению, он не получил вежливого, беспристрастного ответа. Он задел за живое фанатика.

Не знаю почему, но Ахнатон вызывает в египтологии гораздо больше споров, чем что-либо или кто-либо. Благовоспитанные ученые, которые не станут ломать копья из-за религии, политики или личных дел, вступают в такую яростную полемику, что багровеют лицом, стоит завести разговор о человеке, который вот уже три тысячи лет как мертв. Была ли новая религия Ахнатона и в самом деле монотеизмом, идеей, которую принято приписывать иудеям? Почему его статуи и рисованные портреты изображают его в таком необычном виде? Неужели он действительно женился на собственной дочери и зачал ей ребенка? Находился ли он в недозволенных отношениях со своим приемным сыном? И, наконец, вопрос, поднятый Марком: принадлежал скелет, найденный в небольшом погребении в Долине царей, этому «фараону-еретику» или нет?

Как уверял профессор из Хайдельберга, кости принадлежали Ахнатону, и никто, даже хирург, не сможет доказать, что это не так. Немецкий археолог в защиту своего утверждения выдвинул множество мудреных аргументов, большинство из которых были малопонятны, ибо в пылу страсти его плохой английский стал еще хуже, однако все сводилось к тому, что нужно поверить ему на слово.

Тут он стал апеллировать к достойному герру директору. Я знала мнение Джона: он никогда не верил, что найденный скелет принадлежал мужу Нефертити, и недавнее посмертное вскрытие (Боже мой, сколько же времени прошло после этой смерти!) утвердило его в этой мысли. Но он не хотел распалять гостя возражениями, дабы не разгорелась жаркая дискуссия и кто-либо не ляпнул что-нибудь насчет Нефертити. Надо было сменить тему, но Джон не знал как. Он сидел молча и кивал, словно китайский болванчик, со страдальческой улыбкой на лице переводя взгляд с меня на Ди и с Ди на Майка. Радуясь его затруднительному положению, я не удержалась и, только чтобы насолить ему, взяла и сказала:

— И все же, герр профессор, вы не можете не согласиться, что врач, исследовавший кости, не мог ошибиться в возрасте покойного. Если тому было всего двадцать три года, он мог быть Ахнатоном, только если стал отцом ребенка в восьмилетнем возрасте.

Через пять минут сидящие за столом уже яростно спорили, крича друг на друга.

— Как вы можете называть это монотеизмом? — вопрошал Майк, игнорируя предостерегающий взгляд Джона. — Он заставлял людей поклоняться себе, а не богу Атону.

— "Нет другого пути ко Всевышнему, как только через меня", — процитировала я во всеуслышание, вовсе не имея намерения подливать масла в огонь. Майк одарил меня таким взглядом, которым, должно быть, Лютер наградил бы Папу Римского или наоборот, если бы им когда-нибудь довелось встретиться. А оппонент Майка из числа гостей, священник-иезуит, который считался крупнейшим в мире авторитетом в библейской археологии, подавил довольный смешок.

К счастью, в тот вечер обслуживание было спорым, и мы покончили с десертом раньше, чем Джона хватил апоплексический удар. Под его водительством мы вылетели из столовой со скоростью ветра.

Позднее, когда вся наша команда заговорщиков собралась в кабинете Джона, чтобы обсудить пути и средства, Джон предложил на время избегать Ахнатона как темы для разговоров. Свирепый взгляд, который он при этом устремил на меня, ясно говорил, что я одна в ответе за разгоревшуюся дискуссию. Тогда я отплатила ему обвинением в излишней конспирации.

— Этот парень, Марк, уже что-то подозревает, — предупредила я. — И могу поспорить, весь Гурнах взбудоражен слухами. У местных жителей нюх на секреты, особенно если они касаются ненайденных захоронений.

Джон налил себе виски из бутылки, одиноко стоявшей на краю письменного стола и бывшей его единственной уступкой традиции «коктейлей с директором».

— Ну и что! — откликнулся он. — Хотя ты, вероятнее всего, и права, мы, черт возьми, ничего не можем сделать. Вот разве что обнаружить гробницу до того, как один из местных умельцев обставит нас.

Я потянулась за бутылкой. Джон рассеянно убрал ее прямо у меня из-под носа и переставил на дальний край стола.

— Подпои меня, — предложила я. — Может, проболтаюсь.

— Что было в письме Абделала? — Джон размахивал бутылкой передо мной, как морковкой перед упрямым ослом.

— Пожелания всех благ и воспоминания о старых добрых временах. Я довольно равнодушна к скотчу. Попробуй, может, с джином дело лучше пойдет.

— А, дьявол! — Джон со всего размаху поставил бутылку на стол, и немного янтарной жидкости выплеснулось из горлышка.

Майк, осуждающе глядя на своего патрона, выхватил драгоценную бутыль из его рук.

— Если у тебя есть хоть какие-нибудь светлые идеи, Томми, может, ты их выскажешь? — кротко попросил он. — Мы готовы в любой момент поднять паруса и двинуться в путь. Одна беда — не знаем куда нам устремиться.

— А почему? — спросила Ди.

— Территория слишком большая, Ди. Нам неизвестно даже приблизительное направление.

— А я-то думала, что это само собой разумеется, — объявила Ди.

Четыре головы как по команде повернулись к ней.

— Само собой разумеется? — тихо повторил Майк.

— Конечно. — Ди взмахнула ресницами и улыбнулась ему. — Это же гробница царицы, правильно? Ну а на карте есть место, которое называется Долина цариц. Так в чем же проблема?

Все четыре головы поникли.

— Ну дает! — пробормотал Майк. — А я-то уж подумал... Послушай, детка! В Долине цариц действительно находятся гробницы цариц. Это гениально подмечено. Но той гробницы там не может быть.

— Но почему?

— Она не того периода, — ответил Джон, почему-то пристально вглядываясь в надутое лицо Ди. — Захоронения в Долине цариц более поздние.

— Тогда как насчет Долины царей? — предложила вариант сметливая Ди.

Я не знала, смеяться или плакать. Однако засмеялся-то Джон и не над Ди — оказывается, это я его так рассмешила.

— Томми, если бы ты видела свое лицо... Ну, расскажи барышне, как обстоит дело с Долиной царей.

— Во-первых, каждый камень в этой проклятой Долине перевернут сотни раз. Во-вторых, погребены там в основном цари, а не царицы...

— Постойте-ка, — перебил меня Майк, рассеянно обхватив бутылку скотча и в задумчивости слегка раскачивая ее, — есть вероятность, что некоторые царицы этой династии похоронены в гробницах своих мужей. Аменхотеп III...

— Ох, давайте не будем заводить еще одну нескончаемую археологическую дискуссию ни о чем. Ясно, что царица не похоронена в гробнице своего мужа, поскольку та находится в двухстах милях отсюда. Она не могла быть похоронена и в Долине цариц, потому что это место использовалось для погребений до... ну, скажем, до Девятнадцатой династии. Одним словом, она умерла раньше. Мы не можем также принимать во внимание гробницы других цариц Восемнадцатой династии, поскольку те немногие, которые обнаружены, разбросаны по всем скалам. Кроме того, есть одно обстоятельство...

Я замолчала, обнаружив на себе немигающий взгляд Джона. Кончики его усов нервно подергивались. Значит, он думает, что я увлекусь рассказом и раскрою свой предполагаемый секрет? Я закрыла рот на замок и ответила ему не менее пристальным взглядом.

— Верно, Томми, — задумчиво согласился Майк. — Эта проклятая штука может быть, черт побери, где угодно на территории в десять квадратных миль. Джон, откуда ты планируешь начать поиски?

— Гм-мм... — промычал Джон. Он отобрал бутылку у Майка и, развернув на столе карту, прижал один ее конец донышком бутылки, другой — какой-то толстенной книгой, а остальную работу проделали нетерпеливые руки его сообщников.

Все собрались вокруг стола. Мои глаза тоже были жадно устремлены в карту, но, в отличие от остальных, я точно знала, что ищу. Я изучала названия, нанесенные на карту. Результат, как я и ожидала, был отрицательным. Млечного места я среди них не обнаружила.

— Где-нибудь в этой области. — Джон смело обвел черной ручкой верхний левый угол карты. — Между Долиной цариц и основной частью Долины царей. Но и эти координаты только предположение, однако надо же откуда-то начинать! Территория выглядит не слишком большой, расстояние по прямой меньше мили. Да ведь и то, что мы ищем, по площади составляет всего несколько футов. И не забывайте, гробница так хорошо спрятана, что ее не могли обнаружить несколько веков. Сколько тысяч квадратных футов скал нужно обыскать, чтобы найти отверстие величиной в два-три фута! Если бы у нас была подсказка, где именно на этой территории искать, — указание на какую-то определенную долину или часть гор — можно было бы рассчитывать на успех.

Майк поднял на него глаза:

— Где обычно бывал Джейк?

— В отеле на другой стороне реки, — обронил Джон и покачал головой. — Это нам ничего не даст, Майк. Я точно помню, чем в том году занимался Джейк. Я поручил ему копировать тексты, что ему чертовски не нравилось делать.

Последовала неловкая пауза, во время которой я не отрывала взгляда от карты. Наконец Джон, прервав тягостное молчание, продолжил:

— Где бывал Джейк, к делу не относится. Я стопроцентно уверен, что это не он первым нашел гробницу.

— Ты прав, — вмешался Блоч. — Я и сам об этом подумывал.

— Джейк не так часто совершал пешие прогулки, — стал развивать свою мысль Джон. — Между тем Абделал знал каждую пядь этой земли. Он родом из Гурнаха, а там люди нутром чуют клады с сокровищами. Вы знаете, что он причислял себя к семейству Абд эль-Рассула?

— Это тех, кто нашли царские мумии еще в прошлом веке? — Глаза Блоча блеснули интересом.

— И массовое захоронение высших жрецов Амона несколькими годами позже. Не случайно на счету этих гурнахцев столько находок. Тут не простое совпадение. Я не верю в генетическую память, поэтому считаю, что их успех основан на детальном знании и на том, что они занимаются поисками гробниц из поколения в поколение. Так или иначе, я уверен, что это Абделал нашел гробницу первым.

— Занятно, — задумчиво сказал Майк, — я имею в виду поведение Абделала. Следовало бы ожидать, что он либо сам все распродал бы, либо сообщил нам о своем открытии официально. Вместо этого он частным образом обратился к Джейку. Почему?

— Всем известна обаятельность Джейка, — с кривой усмешкой предположил Джон.

— Ты слишком высокомерен и руководствуешься только логикой, — сказала я, зло глядя на Джона. — Никому из вас не дано знать образ мыслей египтян.

— А тебе дано? — с наигранным почтением спросил Майк.

— Ну, я была всего-навсего ребенком, когда водила знакомство с Абделалом. У ребенка ум гибче, чем у взрослого, ребенок способен разглядеть разные грани человеческой натуры. Я знала нравы старого поселения: подозрительность к иностранцам, преданность семье и общине, насмешливо-презрительное отношение к чудакам археологам, считавшим, что древности принадлежат музеям. Вот истоки Абделала, и они были сильны. Но за сорок лет обучения археологии он обрел представления и критерии, которые отрицали устои поселения.

— Валяй дальше, — вставил Джон.

— Ну вот, следовательно, мы находим в одном человеке два в равной степени сильных, но противоположных моральных начала. В обычных обстоятельствах они мирно уживались. Но когда дело коснулось сокровищ гробницы, в старике во весь голос заговорил житель Гурнаха, по традиционным представлениям которого они означали его добычу, и это сказочное богатство должно было принадлежать общине. Согласно же новомодным воззрениям Абделала, гробница — это археологическая находка, стало быть, должна принадлежать всем жителям Египта. Интересно, сколько лет назад он нашел гробницу? Сколько лет он колебался и спорил сам с собой?

— Бедняга, — пробормотал Блоч. — Значит, он в конце концов пришел к Джейку, чтобы найти компромисс?

— Вот именно, найти компромисс. Он любил Джейка и доверял ему. Что Джейк сказал, то он и сделал бы. И когда Джейк... когда Джейк отдал предпочтение традициям поселения, Абделал не стал спорить. После смерти Джейка эти неразрешимые противоречия возникли вновь. Поэтому Абделал опять не знал, что ему делать... И он не стал ничего предпринимать. По-моему, в этом нет ничего удивительного.

— Убедительно, — сказал Джон, — но практически ничем нам не может помочь.

— Я бы не сказал, — возразил Блоч. — Речь шла о преданности семье и поселению. Значит, если существует ключ к разгадке, то он наверняка должен храниться в памяти родственников старика или его друзей.

— Если это единственное место, где он может храниться, мы никогда его не найдем, — отрезал Джон, — ибо остальные жители поселения не ведают подобных душевных терзаний.

— А как насчет Ахмеда?

— Ну, он мог бы рассказать нам. Он — сколок той же скалы, ему достался отцовский ум и интерес к раскопкам...

— Он когда-нибудь сможет стать хорошим начальником над рабочими, — предположил Блоч.

Джон как-то странно посмотрел на него:

— Он когда-нибудь станет хорошим археологом. Я пытаюсь уговорить его начать учиться в университете с будущего года.

— А я думал, ты его уже убедил, — вставил Майк.

— Я тоже так думал. Однако в последнее время с ним творится что-то непонятное. — Джон задумчиво пожевал мундштук своей трубки. — Хотелось бы мне знать, что у него на уме... Нет, Сэм, я не думаю, что ему известно о гробнице, во всяком случае, о том, что тебя интересует. Шкатулочка, которую Абделал оставил для Томми, была не распечатана. Отсюда можно предположить, что Ахмед не только не ведает, откуда она, но что к тому же он честен. Следующий вывод таков: если Абделал не доверился даже своему сыну, значит, он не доверился никому.

Я знала, что за этим последует, и, когда Джон, повернувшись ко мне, раздраженно воскликнул:

— Черт возьми, Томми, что же было в этом письме? — ответ у меня был наготове.

— Пожелание всех благ и воспоминания о старых добрых временах, — любезно ответила я.

* * *

Небольшой садик окутывали густые тени, похожие на черный бархат, расшитый серебряными нитями лунного света. Буйно цветущий куст жасмина возле глинобитной ограды наполнял ночь сладким дурманящим ароматом, пышные соцветия белели в темноте.

Мне следовало бы сидеть запершись в своей комнате, но я была не в состоянии выносить это вынужденное заточение. Совещание в кабинете Джона закончилось обсуждением места, откуда утром должны начаться поиски. Обсуждение затянулось так надолго, что Ди уснула в разгар дебатов. Судя по всему, Майк находил ее посапывание очаровательным, и, сознаюсь, было что-то привлекательное в том, как она спала с открытым ртом и разметавшимися волосами, свернувшись калачиком в большом кожаном кресле.

По мере того как споры становились все горячее и для неспециалиста все непонятнее, я и сама не удержалась и пару раз зевнула. Джон и Майк спорили меж собой по поводу каждого квадратного фута десятифутового скалистого гребня, предлагая варианты и отвергая предложения друг друга. Блоч тоже норовил внести в обсуждение свой вклад. Не обладая знаниями настоящего исследователя, он, вероятно, почерпнул свои сведения о пещерах и гробницах из позабытых путеводителей прошлого века и теперь то и дело их цитировал. Стоило ему подать какую-нибудь реплику, как Майк или Джон, а иногда и оба сразу кричали: «Это была гробница Аменхотепа II» или «Это находится в Долине царей, нет смысла там искать!» — отвергая любое предложение почтенного господина.

Однако в конце концов все трое сошлись на каком-то участке, с которого следует начать, на чем собрание и завершилось.

Не знаю, почему я досидела до конца. Хотя все внимание Джона было сосредоточено на карте, я чувствовала, что он все время чего-то ждет от меня. Надо полагать, того, что я бухнусь на колени и завоплю: «Виновата, каюсь! Я скажу вам, где нужно искать!»

Но я не сделала этого. Частично из-за того, что не знала где. Тем не менее я понимала: по моим саркастическим замечаниям Джон догадался, что я что-то скрываю. Прогуливаясь вдоль ограды пустынного садика и время от времени поднося цветущие ветки жасмина к носу, я с тревогой размышляла, как мне быть.

Упоминание о Нефертити в письме Абделала не было случайным. Ощущая бремя лет и страшась превратностей судьбы, старик пытался сообщить нечто очень важное, облекая это в намек, понятный мне и недоступный непосвященным.

Он преуспел лишь наполовину, что характерно для всех благих намерений. Я была уверена, что намек непонятен посторонним, ибо он оставался загадкой и для меня тоже.

«...день, когда ты была великой царицей Нефертити...» Что это, ссылка на какой-то определенный день и определенное место или ловкий способ упомянуть имя, которое-то прежде всего и важно? Я пришла к заключению, что первый вариант достовернее. Упоминание странного названия «Млечное место» подтверждало этот вывод.

Подобного названия не было ни на одной карте, а я изучила их несколько. Следовательно, это не географическое название. Вероятно, так мы с Абделалом назвали однажды какое-то место, но потом это название больше не фигурировало, иначе я бы помнила его. Просто я один раз, должно быть, обронила его, возможно в шутку, навсегда позабытую мной. У Абделала же были веские причины запомнить ее. Рядом или в том самом Млечном месте он обнаружил гробницу — «предел тайных мечтаний каждого египтолога», как выразился Джон.

Молодец, похвалила я себя, рассуждаю я очень логично. Однако это никоим образом не приблизило меня к ответу, а привело лишь к еще одному вопросу: действительно ли я так уж хочу получить ответ?

Рассуждая здраво, говорила я себе, мне глубоко наплевать, найдет ли кто-нибудь когда-нибудь эту затерянную гробницу. Археолог из меня никакой, и я действительно имею немало серьезных оснований ненавидеть эту профессию и тех, кто ей занимается, и выбросить из головы все эти гробницы, сокровища и вообще Египет.

А подсознательно, в душе? Мне не хотелось исследовать эту опасную terra incognita[19], но я была в достаточной степени честна, чтобы признаться себе в том, что имелась и другая, менее уважительная причина наплевать на пресловутую гробницу. Джон хотел ее найти. Я ненавидела Джона, ненавидела его все больше, потому что он был прав, а я — постоянно не права, так как он пытался с присущей ему неуклюжестью помочь мне, а я превратно истолковывала его усилия. И вот, движимая ненавистью, я делала все, что было в моих силах, но не для того, чтобы активно помешать ему найти драгоценную гробницу, а для того, чтобы не внести своей собственной лепты в его успех.

Не исключалась возможность, что та крупица информации, которой я владела, была бесполезна как для меня, так и для остальных. Однако существовала отдаленная вероятность и того, что аллюзия, мною позабытая, может кое-что означать для моего старого знакомца, чье сознание не омрачено навязчивыми идеями. Пришла пора начать бороться с этими навязчивыми идеями, но не только потому, что я должна вести с Джоном честную игру, но и потому, что мое бесчеловечное обращение с ним унижало меня как личность. Мне не придется пресмыкаться перед ним и просить прошения. Достаточно рассказать Майку. Он, как оказалось, вполне порядочный парень. Майк не станет...

— Как нежно спит лунный свет на другом берегу! — продекламировал он у меня за спиной и пощекотал веткой жасмина по носу.

— На каком берегу? — спросила я, очнувшись и отводя белые соцветия от лица. — Ты что, всем девушкам подобное говоришь?

— Дело не в том, что я сказал, а как.

Я осторожно обернулась и увидела его силуэт. Тускло блеснули зубы на остававшемся в тени лице. Затем блеск померк, и он серьезным тоном сказал:

— Я забеспокоился, когда тебя не оказалось в комнате, Томми. Тебе не следует выходить в сад одной.

— Ворота на ночь закрываются. По крайней мере, так было раньше.

— Сейчас тоже. Но они не смогут защитить тебя от...

Я всматривалась в его лицо, сожалея, что оно так высоко от меня и скрыто густой тенью, это мешало разглядеть его выражение.

— От того, кто находится по эту сторону ограды? — докончила я за него, и он подтвердил мою догадку молчанием. — Майк, ту думаешь...

— Нет, — сказал он слишком поспешно. — Эти следы на запястьях Джона... Ты ведь не считаешь...

— Ты сам себе противоречишь. Если Джон — твой кумир, тебе ничего подобного не должно приходить в голову.

— Да, только... Ведь ты его не подозреваешь... что прошлой ночью вором был он?

— Нет, — ответила я и, размышляя вслух, продолжала: — И не потому, что он не стал бы воровать, если бы счел это необходимым, а потому, что красться и таиться — это не его стиль. Начнем с того, что он непременно разбудил бы меня, топая ножищами и на все натыкаясь в темноте. А разбудив, не стал бы отвлекаться на такие пустяки, как мои женские прелести. И наконец, если бы они его действительно интересовали...

Майк выдавил из себя улыбку:

— Ты не отделалась бы сувенирами в виде нескольких синяков. Я согласен со всеми твоими выводами. Тогда почему же ты не...

— Доверяю Джону? Разрази меня гром, если я знаю. Но что-то есть... просто в том, как он на меня смотрит иногда... Тебе я тоже не доверяю, — добавила я, — если тебя это хоть в малой степени утешает.

— Я не виню тебя, — сказал он мрачно. — Я хочу, чтобы ты знала одно, Томми, я восхищаюсь Джоном, он, наверное, самый лучший археолог из ныне живущих и вообще один из самых лучших археологов всех времен и народов. Но если окажется, что он ввязался в какое-то грязное дело, я первый отвернусь от него, особенно если эта затея будет представлять угрозу для тебя.

— Премного благодарна.

— Ты мне не веришь?

— Я хотела бы...

— Ты вся дрожишь, — сказал он и сделал шаг ко мне.

— А кто бы на моем месте не дрожал, — сказала я и отступила к ограде, — притом, что ты наговорил тут столько разных ужасов.

Он сделал еще один шаг, но мне больше некуда было отступать. Спина моя оказалась вплотную прижата к стене. Ветки жасмина кололи плечи через тонкую блузку, а от запаха чертовых цветов кружилась голова, — он был такой же дурманящий, как резкий запах клея для авиамоделей. Майк положил руки мне на плечи и привлек к себе.

Меня целовали не впервые, но этот поцелуй был нечто особенное — не простое умение, а тонкое искусство. Майк безошибочно знал, что делать: легкие движения его губ виртуозно совпадали с движениями гибких пальцев, осторожно изучавших какое-то весьма чувствительное место у меня между лопаток, о существовании которого я и не подозревала. Когда он поднял голову, я бы рухнула к его ногам, как вареная макаронина, если бы он отпустил меня.

— Где скамейка? — задыхаясь, прошептала я.

— Стыдись!

— Я просто хочу сесть.

Он дотащил меня до ближайшей скамейки, которая, к счастью, оказалась в самом темном уголке сада.

— А теперь, — сказал он, касаясь губами моих волос, — я начну исподволь задавать тебе хитрые наводящие вопросы.

— Вроде того навязшего в зубах: «Что было в письме?»

— Верно.

— Ты чересчур опытен, Майк, — сказала я, пытаясь скрыть, что все еще не могу отдышаться. — Я думала, археологи — сухие педанты, увлеченные только костями мертвецов.

Его рука так неожиданно сдавила мои ребра, что у меня перехватило дыхание.

— Теперь я понимаю, почему Джон время от времени хочет тебя придушить.

— Почему бы не захотеть и тебе, когда так многим этого хочется?

— Признаюсь, почему у меня нет такого желания. Потому, что ты ужасно трогательно беззащитна. Ну уж нет, ты останешься на этой скамейке, где я могу не отпускать тебя. Я вовсе не хотел тебя обидеть, ты по-своему восхищаешь меня. По крайней мере, не хнычешь и не скулишь по поводу того, что с тобой произошло. Ты стараешься ответить ударом на удар. А если и чувствуешь жалость к себе, то от других жалости не ждешь. Но, моя дорогая девочка, ты не сможешь справиться с этой проблемой только злыми шутками. И хотя я испытываю страстное желание защитить тебя от всяческих незнакомцев, в моем возрасте уже как-то неловко скакать по пустыне, словно юный рыцарь. Тебе нужно защищать себя самой. Секреты опасны для их обладателя, только пока они остаются секретами.

— Но письмо-то исчезло. Тот, кто его взял, знает, что в нем.

— Ты тоже знаешь. Послушай, Томми, ты не единственный знаток образа мыслей арабов. Я уверен, что Абделал никогда не сказал бы тебе ни о чем прямо. Он поступил бы умнее — намекнул бы на что-то, сослался на то, что понятно только вам двоим... Ха... Прямо в точку, не так ли?

— Отстань от меня! Это просто нахальство — обнимать, чтобы чувствовать мою реакцию. Я не собираюсь быть собственным детектором лжи.

— Кончай вилять и замолчи. — Он поцеловал меня снова, так что я на некоторое время потеряла дар речи, а потом мрачно продолжал: — Если старик оставил какой-нибудь загадочный намек, тебе грозит большая опасность, чем я думал. Ради Бога, Томми, неужели ты хочешь, чтобы тебя затащили в какую-нибудь пещеру и как следует допросили? Если тебе не страшно, то я боюсь!

— Но он же никому не понятен, — промямлила я, — я сама его не понимаю.

Он оставил меня в покое, во всяком случае в смысле продолжения беседы.

Свидание в саду имело два результата. В процессе тесного общения я поняла, что Майк никак не мог быть моим ночным визитером. Второй результат был, вероятно, неизбежен. Ведь я еще раньше почти решилась довериться ему.

* * *

— Это, черт ее забери, самая жаркая страна из всех, куда меня заносило! — воскликнула Ди со свойственной ей непосредственностью.

Мне ужасно не хотелось с ней соглашаться, но пот, стекавший с моего подбородка, был достаточно красноречив. Солнце стояло почти над головой, и добела выжженные им голые скалы дышали жаром, как гриль. Я чувствовала себя свиной отбивной на его решетке.

— По крайней мере, мы хотя бы в тени, — нашлась я что ответить.

Тень исходила, как и следовало ожидать, от скалы. Вокруг не было ничего, кроме подобных ей скал, и никаких других красок, кроме лазури неба над головой да красно-желто-зеленых пятен, мелькавших на лазоревом фоне, — это виднелись скуфейки рабочих.

Рабочие разбрелись далеко по скалам, обыскивая расщелины и отвесные склоны по обеим сторонам небольшой вади поблизости от Долины цариц. В Долину ведет нечто напоминающее дорогу, вот почему Ди вместе с гипсом и всем прочим была сейчас здесь. Когда поисковая группа двинется в более девственную местность, ей придется остаться в своей комнате в институте, и я горько сокрушалась, что она не осталась там сегодня.

— Я сейчас умру, — простонала она.

— Какого черта в таком случае ты поехала с нами?

— Мне было скучно. Тут совершенно некуда пойти. Я думала, это меня развлечет.

— Вон идет Майк, — сказала я, — Возможно, это зрелище тебя развлечет.

К своей досаде, я обнаружила, что, подобно ей, подалась вперед и с нетерпением наблюдаю, как, отделившись от кучки рабочих в белых балахонах, долговязая фигура прыжками движется вверх по склону в направлении нашей скалы. Благодаря мистеру Блочу у нас был целый герметичный контейнер охлажденных напитков, однако я подозревала, что, так резво карабкаясь сюда, Майк мечтал не только об отдыхе и освежающих напитках.

Он плюхнулся на землю, протянув свои длинные ноги чуть не до края скалы, и улыбнулся одинаково лучезарно нам обеим.

— Жарко, — выдохнул он.

— Бедный мальчик, торчать под этим сумасшедшим солнцем!

Надеюсь, нет нужды уточнять, что это восклицание исходило от Ди.

Она хлопотала вокруг него, подавая ему запотевший стакан и вытирая лоб обшитым кружевами носовым платочком. Пока все это происходило, я изображала жгучий интерес к деятельности поисковой группы внизу. Однако, как ни странно, при этом от меня не укрылось, как от частого дыхания вздымается грудь Майка, как на загорелой шее пульсирует кровь и подрагивают мышцы на тыльной стороне руки. Со времени нашего неожиданного рандеву в садике института мы виделись, по существу, впервые, если не считать мимолетной встречи утром на глазах у всех и обмена стандартными приветствиями.

Ди засыпала его идиотскими вопросами, на которые он терпеливо отвечал, а я тем временем размышляла, передал ли он Джону новость, выуженную у меня накануне вечером. Она поставила Майка в тупик не меньше, чем меня, но я была уверена, что он тут же побежал с ней к своему хозяину, как верный пес с костью. Интересно, думала я, рассказал ли он Джону, каким образом выудил из меня эту информацию. Возможно. Мужчины любят хвастаться своими победами, а это была впечатляющая победа, учитывая мое упорное нежелание говорить что-либо о содержании письма. Однако целовал он меня, пожалуй, не только для того, чтобы заставить проболтаться, но и для собственного удовольствия. И если бы я не была уверена, что он готов целоваться с любой женщиной, это возвысило бы меня в собственных глазах.

Я не сожалела ни о случившемся, ни о том, что проговорилась. В любом случае я созрела для того, чтобы рассказать правду, а аргументы Майка были очень убедительны. Я не имею в виду косвенные, а то, что он прямо заявил: искренность поможет мне спасти жизнь. Единственное, о чем я сожалела, — что не рассказала ему всего еще до того, как он меня поцеловал.

Я украдкой бросила на него быстрый взгляд. Он был очень хорош в профиль. У меня слабость к длинным прямым носам и острым подбородкам. И голос у него тоже приятный.

— Ты имеешь в виду бригаду, которая работает в северном секторе? — уточнил Майк, чтобы ответить на последний вопрос Ди. — Да, они ведут раскопки. Возможно, эти обломки скал и гравий извлечены из большого входа в гробницу, расположенную наверху. Мы подумали, что, возможно, скала закрывает собой еще один вход. Может, и нет, но мы должны проверить.

Я проследила за его указующим перстом и окаменела. Среди однообразных черно-белых полосатых балахонов бросалось в глаза вызывающе яркое пятно. Будто повинуясь моему взгляду, человек в яркой рубашке отделился от толпы рабочих и направился к нам.

— Это Хассан, сын Абделала. — Я вцепилась Майку в плечо.

Ди, сощурившись, посмотрела из-под руки:

— Какой красивый. А почему он одет не так, как все остальные?

— Он по достоинству оценил замечательный американский стиль одежды, — сухо ответил Майк, отряхивая пыль со своей рубашки песочного цвета.

— Что он тут делает? — требовательно спросила я. — Только не рассказывай, что он специалист по части археологических работ.

— Он не специалист и не имеет склонности ни к какому виду работ, — сказал Майк. — Но мы привлекли всех, кого возможно, а он перенял кое-какие навыки у своего отца, когда был еще ребенком.

— Но, Майк... Я думаю, он...

— Ты уверена? — Майк понял меня с полуслова. Такая проницательность заставила меня предположить, что он уже размышлял на эту тему.

— Нет, поклясться не могу. Но...

Но я была совершенно уверена. То, что это мог быть он, приходило мне в голову и раньше. Но только вчера вечером, поняв, что никогда не спутаю объятия Майка с прикосновением любого другого мужчины, я вспомнила, где прежде меня уже касались те руки, которые душили потом в темноте гостиничного номера. Хассан представлялся мне самым подходящим исполнителем роли ночного визитера, и при виде того, как он поднимается вверх по склону к нам, простодушно улыбаясь, я юркнула за плечо Майка.

— Спокойно, Томми, — тихо сказал Майк.

— Я все-таки не возьму в толк, зачем ты нанял его.

— Мне не слишком понравилась эта идея. Но Джон настоял.

Наши взгляды встретились. Выражение его глаз было хмурым и обеспокоенным.

— Не бойся его, — сказал он.

— Все нормально. Он вызывает у меня такое же чувство, как змея у некоторых людей. А насчет... того, я ведь могу ошибаться.

Хассан взбирался к нам на склон, его молодое тело было гибким, как у кошки. Я начала уже подумывать, что ошиблась. Его приветливая улыбка совсем не означала, что он невинный агнец, такому двуличному паршивцу, как он, ничего не стоит изобразить из себя само очарование, но в данный момент он смотрел не на меня. Он остановился перед Ди и щедро одарил ее откровенно восхищенным взглядом. Она уставилась на него, и, мне показалось, я услышала звук электрического разряда.

— В чем дело, Хассан? — недовольно спросил Майк.

Парень с театральной торжественностью начал:

— Возникла проблема, господин управляющий. — Он говорил с акцентом, певуче растягивая английские слова. — Вы бы пришли... Однако если вы сейчас отдыхаете от своего тяжкого труда...

Сарказм — оружие, которым эти люди хорошо владеют. Чтобы не уронить своего достоинства, начальник вынужден не замечать оскорбления в лживых восхвалениях его достоинств. Майк был достаточно молодым начальником, и лицо его стало пунцовым от ярости даже под слоем загара, но он ничего не сказал и, расцепив сложенные ноги, встал. Хассан не торопился уходить.

— Если благородные госпожи окажут честь бедному рабочему... На солнце жарко и так пыльно...

Зная Хассана, я могла предположить, что он по большей части стоял, опираясь на лопату, но вид у него был такой, что смягчилось бы самое черствое сердце. Переполненная состраданием Ди чуть не выронила костыли, протягивая ему стакан воды. Он намеренно сделал так, чтобы его пальцы коснулись ее руки, беря и возвращая стакан, и, когда двое мужчин спускались вниз по склону, глаза Ди следили уже не за тем, кто был выше ростом. Я вздохнула. Предчувствие неминуемой беды охватило меня с такой силой, что впору было сделать официальное заявление, по всей форме скрепленное подписью нотариуса.

Однако мое предчувствие не спешило реализовываться. За целую неделю не произошло ничего стоящего внимания, не считая все усиливавшейся жары. Я сидела в тени то одной, то другой скалы, череда которых казалась нескончаемой, однако это не спасло меня от того, что я стала коричневой, как свежевспаханное поле. Я кляла Джона и солнце, Майка и скалы и мечтала снова очутиться в своей милой, тихой комнатке в институте. Когда я заикнулась об этом Джону, он, даже не соизволив возразить, молча вручил мне мою широкополую шляпу.

Ни одна душа больше не вспоминала о письме Абделала, вероятно сочтя его бесполезной бумажкой. И ни одна моя неоднократная попытка вспомнить забытый эпизод из детства не увенчалась успехом.

Однажды утром поднялась суматоха, когда поисковая группа обнаружила вход в гробницу, не нанесенную ни на одну карту. Это оказалась гробница мелкого вельможи, которая была разграблена еще в древние времена, а после этого ее использовали для захоронений несколько поколений более бедного семейства. Поскольку гробница до сих пор не была обнаружена, в ней сохранилась дюжина саркофагов и коллекция дешевой похоронной утвари, что должно было представлять определенный интерес для сотрудников института. Чтобы не вызывать подозрений у поисковой группы рабочих, они чертыхались и закатывали глаза, когда Джон приказал закрыть ее снова, сделал пометку на своей карте и двинулся дальше.

Шесть дней спустя после моего переезда из гостиницы в институт бригады работали в нескольких милях от Долины цариц в пустынной вади, которая выглядела многообещающей с археологической точки зрения. На мой же непросвещенный взгляд, это была пустыня в полном смысле этого слова, более дикого и унылого места мне не доводилось видеть. Я не знаю, что побудило Джона сосредоточить все усилия на этом месте, и более того, мне было совершенно на это наплевать.

Рабочий день заканчивался, когда я услышала взволнованные крики рабочих, доносившиеся с противоположной стороны вади. Срывающиеся от волнения голоса пробудили меня от отупляющей летаргии жары, и я подняла голову.

В этом месте вади сужалась настолько, что я была на расстоянии не больше тридцати — сорока футов от рабочих и могла видеть все происходящее совершенно отчетливо. Я сразу заметила Хассана по его пурпурного цвета рубахе. Последние несколько дней он не работал, и меня удивило его появление сегодня утром. Он стоял на краю обрыва, почти напротив скалы, под которой я сидела, размахивал руками и показывал куда-то вниз.

То, что он видел, было от меня скрыто. Мне открывалась лишь привычно неровная поверхность скалы, испещренная резкими тенями. Естественные неровности отвесного склона затрудняли поиски, делали их почти невозможными. В любой расщелине мог скрываться вход в гробницу.

Майк первым добрался до Хассана. Он внимательно разглядывал что-то, а потом хлопнул парня по плечу и повернулся к Джону. Последовал оживленный разговор. Я слышала их голоса, но слов разобрать не могла. Получалось что-то вроде пантомимы, и мой интерес возрос. Наконец Джон — его седые волосы казались в лучах солнца серебряными — распластался на осыпающемся краю скалы и, бесстрашно свесившись до пояса, стал всматриваться вниз. Когда Джон поднялся на ноги, он тоже казался взволнованным. Последовала еще одна дискуссия, еще более оживленная, чем первая. Майк начал размахивать руками, словно протестуя, а Джон упрямо тряс головой.

К этому времени я была всерьез заинтригована. Определенно они нашли что-то обнадеживающее. Наверное, отверстие в скале, скрытое выступами пород так надежно, что его не видно ни под одним углом зрения. Я раздумывала, не пойти ли мне взглянуть, но это была бы долгая прогулка по жаре вокруг вади. А о том, чтобы пересечь каньон глубиной почти триста футов, не могло быть и речи.

Я откинулась назад и с улыбкой смотрела на взбудораженно суетящуюся поисковую группу. Мне всегда бывало забавно и трогательно видеть энтузиазм, который охватывал рабочих, когда появлялась надежда найти что-то многообещающее. Они бедны и неграмотны и неизменно норовят вас обмануть, но их волнение было неподдельным, а интерес — самым живым. Кучка людей в балахонах собралась у края скалы. Хассан, заметно выделявшийся среди них своей одеждой, стоял в центре и о чем-то им рассказывал. Я порадовалась, что осталась на месте. Наблюдать отсюда было словно из театральной ложи смотреть спектакль.

Добраться до отверстия можно только сверху. Кого-то должны были опустить на веревке. Началось бурное обсуждение, кого именно. Лично я не стала бы добиваться этой чести, особенно в той ситуации, когда вместо крепкого дерева веревку держит кучка ненадежных, взволнованных египтян, но Джон и Майк чуть не передрались за право на этот акробатический трюк.

Тогда Хассан, похожий на яркую тропическую птицу-самца среди невзрачных самок, прошествовал к спорящей парочке и вмешался в их разговор. Я забавлялась, гадая, насколько много пойму в этой сцене, не слыша их реплик. Майк повернулся и посмотрел на молодого египтянина. В первый раз я была на стороне Хассана и высказала бы вслух свое мнение, если бы они могли меня услышать. Маленький и шустрый, он гораздо больше подходил для того, чтобы болтаться на конце веревки, чем рослые, более тяжелые и не такие молодые американцы.

Однако, очевидно, на той стороне вади никто не разделял моего мнения. Наконец через несколько минут решение, по-видимому, было принято. Непокрытая голова Джона и шлем от солнца Майка возвышались посреди балахонов и жестикулирующих коричневых рук, как башни при осаде. Наконец рука Джона резко взметнулась, словно он отмахивался от надоедливых мух, и толпа рассеялась, все еще возбужденно переговариваясь. С американцами остались только двое: Хассан, чья поза выражала оскорбленное достоинство, и одетый в традиционную полосатую одежду его брат-близнец.

Итак, количество претендентов сократилось до двух. Мне, в роли наблюдателя, казалось, что костюм Хассана больше подходил для предстоящего дела. Лазить по скалам в юбке до пят не слишком удобно. Однако я настолько часто видела, как ловко это проделывают те, кто одет в балахон, что данное обстоятельство не могло ввести меня в заблуждение. И когда Джон бросил Ахмеду конец веревки, другой конец которой держали остальные мужчины, я поняла его замысел. Если в расщелине действительно окажется так долго разыскиваемая гробница, Хассан сможет заграбастать себе большую часть добычи, пока его никто не видит.

Возможно, Хассан тоже подумал об этом, его первой реакцией на решение Джона был поток таких пронзительных выкриков, что у меня заложило уши, хотя я находилась достаточно далеко. Затем, приняв неизбежное с большим достоинством, чем я могла ожидать, Хассан пожал плечами и помог своему брату опоясаться веревкой.

Ахмед продвинулся к краю обрыва и стал спускаться вниз. Пальцы его босых ног нащупывали точку опоры так же проворно, как пальцы рук. Майк, стоя на коленях и наклонившись вниз, так что его лицо оказалось на уровне лица Ахмеда, на всякий случай придерживал веревку.

Я оперлась спиной о камень и обхватила колени руками. Джон удалился руководить командой, которая держала веревку, а Майк, перегнувшись через край обрыва, давал указания. Хотя до сих пор Ахмед успешно спускался без помощи веревки, она была туго натянута, иначе, если мягкая порода начнет осыпаться, скалолаз, повиснув на веревке, может сильно стукнуться о скалу.

Похожий на большого полосатого жука с яркой разноцветной головой, Ахмед спускался вниз. Он опустился уже футов на пятьдесят, но, по-видимому, еще не достиг цели. Вдруг из-под его левой ноги выскочил камень и скатился, подпрыгивая, в каньон. У меня перехватило дыхание, но руки Ахмеда цепко держались за выступавший над головой обломок скалы, и Майку не понадобилось подавать сигнал рабочим на другом конце веревки.

Дальнейшее произошло так быстро, что я не успела опомниться. Правая рука Ахмеда сорвалась, когда обломок выскользнул из-под нее, Ахмед резко отшатнулся от пролетевшего у самой щеки камня и потерял равновесие. Я возблагодарила Бога за веревку и тут же вскочила с воплем, прозвучавшим как эхо криков на противоположной стороне вади. Тело Ахмеда извивалось и дергалось под неистово взметавшимися складками балахона, на который, поднимая облака пыли, с грохотом обрушивался град камней. Когда пыль рассеялась, я увидела Ахмеда, по-прежнему распластавшегося по отвесной стене каньона, но что-то в этой картине изменилось. Хотя веревка мне была не видна, я поняла, где она была и где она заканчивалась. Она кончалась чуть ниже вытянутой во всю длину правой руки Ахмеда. Тело его беспомощно болталось, левая рука отчаянно шарила по скале в напрасных поисках чего-то, за что можно было бы схватиться. По-видимому, веревка оборвалась либо развязался узел на поясе. Теперь единственной надеждой Ахмеда был обрывок веревки без узла и петли на конце, который мог в любой момент выскользнуть из руки, и тогда юноша покатится вниз и разобьется насмерть.

Я сорвалась с места и тут же остановилась, поняв, что ничем не смогу ему помочь, оставалось лишь наблюдать, терзаясь собственной беспомощностью. Ахмед больше не пытался нащупать левой рукой какую-нибудь неровность, понимая, что от малейшего движения другая его рука все больше соскальзывает к самому концу тонкой витой веревки. Джон бросился к краю обрыва, но Майк не стал ждать его указаний или советов, и, когда я увидела, что он делает, по моей спине, несмотря на палящий зной, побежал озноб.

Воспользовавшись той же самой веревкой, Майк передвигался по ней с осторожностью паука, спускающегося по паутине, стараясь как можно меньше трясти покачивающееся внизу тело человека, чья жизнь висела на волоске.

Я боялась вскрикнуть. Мне казалось, что даже от вибрации воздуха обе фигуры сорвутся с невидимой нити паутины. Я смотрела на Ахмеда, не отрывая глаз, словно мой взгляд мог удержать его на конце веревки. Я прижала руку к груди, но в этом жесте не было ничего театрального — я просто не могла вдохнуть воздух, точно он превратился в вязкую жидкость.

Когда обутые в ботинки ноги Майка оказались над головой Ахмеда, Майку предстояло самое трудное — нагнуться и схватить юношу, не выпуская веревки из рук. Я не представляла себе, как он собирается это проделать. Тело Ахмеда теперь было совершенно неподвижно, рукав левой руки казался пустым.

Обе фигуры застыли, будто нарисованные на стене какой-нибудь гробницы фигуры древних египтян. Я не сразу поняла, что голос, тихо бормочущий какие-то слова, которые, вероятно, должны были означать молитву, хотя скорее походили на проклятия, принадлежит мне. Я вцепилась зубами в нижнюю губу, и в этот самый момент Майк сделал движение. Он согнулся пополам, точно на шарнирах, и, дотянувшись длинной рукой до запястья Ахмеда, обхватил его пальцами. Когда Майк наклонился, его шлем от солнца слетел с головы и, глухо подскакивая, докатился до дна вади двумястами футами ниже.

Ахмед, по-прежнему безвольно висевший, словно тряпичная кукла, был на какое-то время спасен, но ситуация оставалась все такой же пугающе ненадежной. Будто переломившись пополам, Майк довольно крепко держался за веревку одной рукой, однако другую его руку всем своим весом тянуло вниз тело Ахмеда. Чтобы выпрямиться из такого положения, держа парня силой мускулов всего одной руки, нужно было быть Геркулесом.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как они будут падать. Но не смотреть было невозможно. Когда я открыла глаза, солнце на какое-то время ослепило меня.

Потом я увидела Джона. Он стоял на краю обрыва в своей излюбленной позе руки в боки и смотрел вниз. Его поза выглядела расслабленной и беспечной, несмотря на то что носки его ботинок выступали за край пропасти. Меня это настолько разозлило, что я не сдержала крик, который так долго подавляла.

Он бросил взгляд в моем направлении, как мне показалось, пожал плечами и не долго думая соскользнул вниз.

Я снова завопила, на этот раз протестующе и возмущенно. Его самонадеянность никогда не была столь вопиющей. Вероятно, он смело полагал, что без труда справится с ситуацией, а в действительности дело кончится только тем, что вместо двух бездыханных тел внизу на камнях будут лежать три.

Для человека без страховки он передвигался слишком быстро и неосторожно. Из-под его рук и ног то и дело выскальзывали обломки мягких пород и катились вниз, едва не задевая голову Майка. Джон спускался параллельно веревке в десяти или более футах от нее. Майк не двигался. Стоит ему сделать хоть движение, подумала я, и его руки разожмутся. Угол между его торсом и ногами, обхватившими веревку, казался все острее, словно его изо всех сил тащили вниз.

За считанные секунды Джон был на одном с Ахмедом уровне, но еще слишком далеко, чтобы дотянуться до него. Он поставил одну ногу всей подошвой на отвесную стену каньона и, оттолкнувшись от нее, воспарил в воздухе.

Именно так это выглядело с того места, где я стояла. Его руки и ноги выпрямились и напряглись, тело изогнулось так, что оказалось почти параллельно краю обрыва. Я попыталась снова закрыть глаза, но веки меня не слушались. Колени подогнулись, и я дрожа села на острый обломок скалы, даже не почувствовав его под собой. Все увиденное выглядело как в замедленной съемке, напомнив мне один из тех старых немых фильмов с участием Гарольда Ллойда, или Чаплина, или еще кого-то, когда герой висит на крыше небоскреба в нелепой, невероятной позе, держась только носками ботинок.

Но вот время ускорило свой бег, и я поняла, но слишком поздно, чтобы получить от этого удовольствие, что этот маньяк собирается делать. И ему это удалось. Его тело описало дугу и приземлилось на каменной стене как раз под Ахмедом. Когда правая рука юноши выпала из онемевшей руки Майка, Джон успел обхватить его за талию. От толчка они несколько секунд угрожающе раскачивались, но самое страшное было позади.

Я встала. И, шатаясь как пьяная, двинулась вдоль вади. К тому времени когда я добралась до противоположной стороны, они все уже были наверху, сидели на земле и глупо улыбались друг другу, как улыбаются люди, когда их обошла стороной неминуемая беда. Лицо Ахмеда было серым. Он лег, растянувшись во всю длину, однако глаза его были открыты, и, вероятно, он просто хотел всем телом ощутить под собой твердую почву. Джон, все еще обвязанный веревкой, наклонился над ним и, поочередно поднимая и опуская руки парня, спросил:

— Больно где-нибудь?

— Нет, все в порядке, — слабым голосом ответил Ахмед.

— Просто чудо, что ты не порвал мышцы, — проговорил Джон, ощупывая грудь и плечи Ахмеда. — Господи, как здорово, когда тебе восемнадцать. Ты в целости и сохранности, Ахмед. Возблагодарим Аллаха милостивого и милосердного!

Собравшиеся вокруг, включая меня, подхватили хвалу Богу.

Ободряюще улыбнувшись своему пациенту и легонько ткнув его в бок, Джон обратился к Майку:

— А ты ничего не порвал?

— Только нервы. — Майк отер потное и грязное лицо остатками правого рукава. — И рубашку. Шов на плече лопнул, когда я схватился за Ахмеда.

— У Джона и того хлеще, — проговорила я медленно, — весь перед...

Джон, повернувшись ко мне спиной, начал развязывать веревку на поясе.

— Ради святого Петра, разрежь ее! — воскликнула я. Меня начала бить дрожь. — Пошли из этого проклятого места.

— Погоди минутку.

Джон надавал Фейсалу Реису, мастеру, кучу указаний по-арабски и снова пошел к скале.

Я раскрыла рот. И закрыла его. Потом села на очередной обломок скалы и закрыла лицо руками.

— Дай мне знать, когда он вернется, — сказала я Майку, не отнимая рук от лица. — Просто интересно, что он там найдет.

* * *

Пещера оказалась только пещерой и ничем более.

Глава 6

— Куда подевался Джон? — спросила я.

Марк обвел блуждающим взглядом потолок холла и, естественно, не обнаружил там ничего похожего на Джона.

— А он не в гостиной?

— Нет. Я только что оттуда.

— Я не так давно видел его за территорией с Ахмедом, — сообщил Марк. — Пошли, Томми, выпьем. Самое время повеселиться.

— Да, самое время, — согласилась я, когда из гостиной донесся взрыв хохота. — У них там настоящая попойка. Мистер Блоч не пожалел своих личных запасов.

— Торжество в честь того, что сегодня утром все обошлось благополучно. — Взгляд карих глаз Марка, затуманенный хмелем, неожиданно протрезвел. — Это чудо, что никто не погиб. Ты и сама, Томми, до сих пор не пришла в себя, и тебе не помешало бы выпить. Давай присоединимся к веселой компании и отведаем от щедрот Блоча, пока все это не исчезло в утробе Майка.

— Ступай. А я еще даже не переоделась. Подойду попозже.

Я заглянула в гостиную, проходя мимо, и увидела Майка. Он стоял посреди комнаты и, размахивая стаканом, разглагольствовал перед восхищенными слушателями. Я поднялась на второй этаж. Коридор был пуст, все праздновали счастливый исход событий сегодняшнего дня. Дверь оказалась не заперта. Я открыла ее и вошла.

Джон, не поворачиваясь, молча посмотрел на меня через плечо и, только закончив снимать рубашку, снисходительно спросил:

— Какого черта ты тут делаешь?

— Подумала, что тебе, возможно, нужна помощь. — Я села на кровать и закурила. — Надо полагать не слишком удобно самому себе бинтовать сломанные ребра. И сколько ты их сломал?

— Нисколько. Но все равно, спасибо.

— Делай как знаешь. — Я встала, мимоходом отложила сигарету и одним прыжком была возле него. Застигнутый врасплох, он не успел отвернуться, и, хотя я ожидала увидеть нечто в этом роде, у меня перехватило дыхание.

— На вид это хуже, чем на самом деле, — сразу ощетинился Джон.

— На вид похоже, будто с тебя содрали кожу. — Голос у меня дрогнул, и я попыталась скрыть свою слабость гневным выпадом.

— Ты что же, думаешь, что ты — супермен и способен летать, точно птица? Не мог доползти по скале, как сделал бы всякий нормальный человек?

— Иначе до мальчишки было не добраться. Там склон совершенно гладкий.

Пришлось принять это на веру — меня-то там не было.

— Садись, — сказала я, подкрепив предложение толчком, он которого от плюхнулся на ближайший стул. — Где у тебя аптечка? Ага, ты уже все приготовил. Почему не попросил Майка или Марка подняться и помочь тебе? Если уж говорить о неврозах, то большей мании величия, чем у тебя, я не встречала. Мне нужно обработать все это месиво, чтобы понять, насколько серьезно обстоит дело. Ну, чего же ты молчишь?

— Да ты мне слова вставить не даешь, — отбивался Джон со слабой улыбкой, которая разом улетучилась, как только влажная салфетка коснулась содранного места. — Чего ради ты примчалась? Ой-ой-ой! С благотворительной миссией?

— Я имела счастье любоваться твоими гимнастическими упражнениями, забыл? Когда ты шлепнулся на каменную стену каньона, я думала, что ты собираешься разнести ее вдребезги. То, что было уготовано Ахмеду, выпало на твою долю. А тебе ведь не восемнадцать лет!

Он поморщился — то ли от этих слов, то ли от прикосновения смоченной спиртом салфетки к опоясавшей тело ссадине шириной в дюйм.

— Господи, кожа содрана вокруг всего туловища! — ахнула я. — Должно быть, от веревки. Зачем, скажи на милость, тебе потом приспичило сразу же спускаться?

— Двадцать гурнахцев — самых ловких жуликов в Египте знали, где находится эта пещера. Там могла оказаться гробница, половина содержимого которой исчезла бы к завтрашнему утру.

Я отступила на шаг и, забыв о салфетке, с которой капал спирт, уставилась на него:

— Археология, конечно, очень увлекательное занятие, спору нет. Но чтобы я позволила себя заживо освежевать из-за набора гробов, даже если они из чистого золота?!

— Не позволила бы?

— Джейк не был таким одержимым.

— Что правда, то правда.

Лицо его приняло каменное выражение, что означало: он не желал от меня никакого сочувствия. Но ровный, спокойный голос Джона напугал меня. Я предпочла бы привычный в данной ситуации взрыв ярости.

— Определенно что-то сломано, — сказала я, ткнув пальцем в темный синяк размером с тарелку. — Удар ведь был очень сильный, а у тебя на теле, как известно, ни жиринки, чтобы его смягчить! Где...

— Не знаю, что хуже, — оборвал меня Джон, обретя способность дышать, — твои неуместные замечания или твои неловкие руки. Да, думаю, одно ребро сломано. Если это не случилось раньше, то теперь-то уж наверняка.

— Тебе нужно обратиться к врачу!

— Рискуя заслужить очередное обвинение в мании величия, я предпочитаю лечить себя сам, чем довериться так называемым врачам в респектабельной больнице. Или тебе, если уж на то пошло. Прекрати поливать все вокруг спиртом, в комнате пахнет как в винокурне. Возьми бинт, он вон там, в коробке.

— Разве можно накладывать бинт на такие синяки!

— Будь любезна делать то, что я говорю.

Я знала этот тон. Он не так часто пускался в ход, но ответом на него было немедленное повиновение.

В следующие пять минут нам обоим пришлось нелегко. Я, придвинув свой стул к стулу Джона достаточно близко, бинтовала ему грудь, а он, напряженно выпрямившись, шумно дышал носом и ругался сквозь зубы. По его лицу и шее градом катился пот.

— Тебе хорошо все было видно с того места, где ты сидела? — спросил он, когда, наконец, смог говорить.

— Не слишком. — Коротко ответила я, прижавшись щекой к груди Джона и стараясь потуже стянуть концы бинта у него на боку. И тут одно воспоминание всплыло в моей памяти с такой ясностью, что мои руки ослабли. — Я не видела веревку. Думала, даже когда ты прыгнул, что ты вообще без страховки.

Мне удалось сделать по всем правилам узел, и я откинулась на стуле.

— Не хватит ли об одном и том же? — вспылил Джон, очевидно не обратив внимания на то, что я с трудом сдерживала слезы. — Говорю тебе, я должен был прыгнуть. Он падал. Майк уже отпустил его, еще до того, как я успел сдернуть парня с веревки. Опоздай я на полсекунды, и ему конец.

— Майк отпустил его?

— У него руки разжались. В такой позе это немудрено.

— Ох!

— Подтяни-ка потуже. Вот, хорошо. Значит, тебе ни одна, ни другая веревки не были видны?

— Не были.

Я вздохнула с облегчением и украдкой вытерла руки о подол юбки. Мои садистские наклонности ограничиваются словесными истязаниями, причинять людям физические страдания мне не доставляет удовольствия.

Джон встал, что далось ему с большим трудом — пришлось схватиться за спинку стула, чтобы удержаться на ногах. Лицо его, до того серое, стало пепельно-бледным. Я сидела не шелохнувшись и смотрела в окно, зная: стоит мне сделать хоть какое-то замечание, он выставит меня вон из комнаты.

— Я хочу тебе кое-что показать, — проговорил он спустя некоторое время.

Я не смела наблюдать за его передвижением по комнате, поэтому вздрогнула, когда это кое-что упало мне на колени. Это был толстый моток веревки. Я поняла, что это за веревка, и догадалась, что обнаружу, когда посмотрю на ее конец.

— Она была перерезана, — сказал Джон своим обычным голосом, видно сумев побороть боль. — Вернее, надрезана так, чтобы при натяжении обязательно лопнуть.

— Но кто?.. Зачем?..

— Не знаю. У Ахмеда есть кое-какие подозрения, но он оставит их при себе.

— Он не может знать местонахождение гробницы.

— Может, но его убийство не будет способствовать ее обнаружению. Если только он уже не сообщил кому-то, где она находится, и этот кто-то больше в нем не нуждается.

— Джон, я не могу поверить, что Ахмед замешан в этом деле.

— Мне и самому трудно в это поверить. Если его брат...

Он расхаживал по комнате, настолько поглощенный этой мыслью, что, видно, совсем забыл о сломанном ребре и ссадинах от веревки. Я присоединилась к нему, рассчитывая, что мерить шагами комнату — неплохой способ успокоить нервы, здорово расшатанные известием о перерезанной веревке, моток которой был молчаливым свидетельством нового преступления.

— Ты ведь не доверяешь Хассану, — заметила я, — почему же ты его нанял?

— Чтобы был у меня на глазах, вот почему. Конечно, я ему не доверяю. Это он чуть не придушил тебя и украл письмо Абделала. Ты что, до сих пор не догадалась? Неужто я по-прежнему остаюсь подозреваемым номер один на эту привлекательную роль?

— Нет! Хассана я тоже подозревала. Мы не можем заявить в полицию?

— Заявить о чем? Ты не можешь доказать, во всяком случае достаточно убедительно, что это был он. И есть еще одна причина, по которой я не стал связываться с полицией. Наличие вооруженной охраны, патрулирующей западную пустыню, конечно, значительно облегчило бы бремя моих забот, но дело в том, что мы не можем доверять полиции.

— Да, я понимаю.

— Неужели? — Он посмотрел на меня с насмешкой.

— Конечно. Большинство из них местные, они такие же бедняки, как и другие жители деревни.

— Верно. — Джон остановился у окна спиной ко мне, ровный загар на крепких мышцах плеч подчеркивал белизну бинтов. — Томми, это третье покушение на человеческую жизнь с тех пор, как ты приехала. Никуда не денешься, все это связано с тем, что мы ищем.

— Ты хочешь сказать, что еще кто-то охотится за гробницей?

— Вот именно, кто-то еще охотится за гробницей. Единственной вещью, похищенной у тебя, было письмо Абделала. На Ахмеда напали, когда он шел, чтобы передать тебе скарабея. Похоже, ты согласна с тем, что, скорее всего, твоим ночным визитером был Хассан. Он мог напасть и на своего брата. Это очень на него похоже. Сегодняшний случай — прямая попытка убийства. Не было ли видно с твоего места наблюдения, кто мог перерезать веревку?

— Это мог быть и Хассан.

Я постаралась вызвать в памяти ту сцену: скопище мельтешащих черно-белых балахонов, яркий всплеск пурпура — рубашка Хассана и зелено-коричневые комбинезоны двух археологов.

— И с таким же успехом любой другой, — добавила я.

— Не совсем. Веревку привязали в самый последний момент. Никто не мог знать заранее, что выбор падет на Ахмеда.

— Тогда я в первую очередь подозреваю Хассана. Особенно принимая во внимание два других случая.

— До некоторой степени это разумно. Но неужели ты полагаешь, что Хассан действует в одиночку?

— По всему видно, что ты так не думаешь, — проговорила я, оправившись от минутного потрясения.

— Имеются два аргумента против подобного предположения. У Хассана не хватит характера осуществить такое сложное мероприятие, как поиск гробницы. У него также нет необходимой информации. Сильно сомневаюсь, что Абделал поделился с ним своим секретом.

— Так неужели действует шайка поселян? — высказала я нелепую догадку.

— Методологически неверно. Я же говорил тебе, эти люди не прибегают к насилию, если могут его избежать. И я думаю, что сумел бы определить по их поведению, скрывают они что-то или нет. Они сами озадачены, взволнованы и что-то подозревают, но вовсе не опасны.

— Тогда, ради Бога, кто же? — воскликнула я, присоединяясь к нему у окна.

— Я не уверен, — задумчиво сказал он, подвинувшись, чтобы дать мне место, но не взглянув на меня. — Есть одна мысль, которая меня страшит. Известно ли тебе о существовании международного черного рынка предметов искусства и древностей? Люди часто не представляют себе, насколько масштабен этот бизнес и чертовски прибылен. Он не так криминален, как наркотический или рынок бриллиантов, но пара убийств ничего не значит в глазах тех, кто им заправляет.

Каждый год картины и предметы старины исчезают в недрах черного рынка. Некоторые коллекционеры готовы купить желаемое даже при условии, что их приобретения никогда не будут выставлены на всеобщее обозрение. Увлеченные чисто научными целями, мы постоянно забываем, что в денежном исчислении ценность такой находки, как данная гробница, огромна, почти не определима. Для примера представь себе, сколько может стоить шестифутовый гроб Тутанхамона, покрытый слоем чистого золота толщиной три миллиметра, и это не считая художественной работы и исторической ценности. Томми, куда Джейк ездил в тот день — в последний день своей жизни? — Он резко повернулся на четверть оборота и посмотрел на меня. Лицо его было невозмутимо, даже усы, всегда выдававшие эмоции, не подрагивали. И тем не менее я никогда не видела на этом лице более неприязненного и непреклонного выражения.

— Я не знаю, — тупо ответила я.

— Но тебя это начинает интересовать, не так ли? Я тоже не знаю, и одному Богу известно, сколько сил я потратил, чтобы это выяснить. Он возвращался из Коннектикута, это все, что могла сообщить полиция. Но ведь у него был какой-то план действий, Томми. Он не мог извлечь выгоду из находки подобной значимости без посторонней помощи. Я провел целое расследование насчет его поездок в Нью-Йорк и, как мне кажется, знаю, в чем заключался его замысел. Но разрази меня гром, я предполагал, что сведения о расположении гробницы умерли вместе с Джейком. Однако теперь подозреваю, что это предположение было неверным, и что гораздо важнее, кажется, у кого-то еще возникли такие же подозрения. Я в состоянии одолеть бесчестную полицию, вороватых селян и такого психопата сопляка, как Хассан. Но мне не справиться с анонимной, профессиональной, криминальной организацией. Если ты хоть что-то знаешь, Томми, ты должна мне сказать.

— Я сказала Майку...

— Я знаю, что ты ему сказала.

— Тогда почему ты по-прежнему пристаешь ко мне с этим?

— Потому что, как только местонахождение гробницы станет достоянием гласности, ты будешь вне опасности. Единственной добродетелью профессионального преступника является то, что он убивает только ради наживы. Он в равной степени опасается как нашего успеха в поисках гробницы, так и неудачи. Пока он думает, что ты знаешь нечто важное для него, тебе грозит опасность.

— Понимаю...

— Ты всегда это понимала. Ты не настолько глупа. — Джон отвернулся и снова уставился в сад. — Тебе следует принять решение, и я советую сделать это без промедления.

Он сказал это тем же ужасающе спокойным тоном, которым говорил во время всего нашего разговора. Очевидно, он не поверил тому, что я довела до его сведения через Майка. С ума можно сойти: поборов свои низменные побуждения, обнаружить, что никто не верит, когда ты говоришь правду. А кроме нее, мне сказать было нечего. Я молча смотрела, как и он, поверх буйной зелени пальм и виноградной лозы в саду на голые верхушки западных скал, еще щедро залитых лучами заходящего солнца. Изумрудные пальмы, золотые пески, камни цвета топаза были символами богатства, которое влекло сюда стольких авантюристов.

А для человека, который стоял рядом со мной, они символы всепоглощающей страсти, управляющей им. Я не раз прежде удивлялась, почему Джон никогда не был женат. Он нравился женщинам, некоторые из посетительниц нашего института явно находили грубоватую наружность седого черноусого Джона более привлекательной, чем изысканная красота темноволосого Джейка. Археологу нелегко найти жену. Не всякая женщина согласится похоронить себя на краю света в таком унылом и неуютном месте, как Луксор. Однако любовь побеждает все, включая здравый смысл, и знает Бог, Джон не был лишен того природного мужского магнетизма, которому трудно противостоять женщинам. Я чувствовала это по себе, даже испытывая к нему неприязнь.

Теперь я, кажется, понимаю, почему он никогда не сосредоточивал всех своих устремлений на женщинах. Его помыслы были целиком отданы его истинной любви — профессии и еще этой странной стране контрастов, где рядом уживались пустыня и город, невероятная нищета и сказочные богатства, голые скалы и плодородные пашни и где он провел большую часть жизни. Стоя рядом с ним, почти касаясь рукой его руки, я физически ощущала лихорадочный жар его души и думала, до чего он дойдет в своем фанатичном служении этой необыкновенной могучей страсти.

* * *

На следующее утро Джон с трудом, но все-таки отправился на раскопки, выразительным взглядом заставив меня замолчать, когда я спросила его о здоровье. Похоже, больше никому и в голову не пришло, что он мог покалечиться во время своей сумасшедшей, однако закончившейся благополучно спасательной операции. Не пришло, даже когда он исчез в полдень после окончания работ и его невозможно было найти весь остаток дня. Я гадала, не пойти ли к нему в комнату и не предложить ли облегчить его страдания, положив компресс на пылающий лоб или грудь, но наш разговор накануне был не так уж приятен, чтобы я горела желанием его повторить. Кроме того, я решила, что Джон, скорее всего, лежит на спине, корчась от боли и чертыхаясь, а уж в этом-то ему не требовалось моей помощи.

Я попыталась почитать, попробовала заснуть, но не преуспела ни в том, ни в другом. Под вечер я начала бесцельно слоняться, безуспешно ища, чем бы заняться. Все те, кто не корпел над записями о произведенных утром работах, спали. Я заглянула в кабинет Майка и обнаружила, что он пуст. Постучалась в дверь к Ди, но не получила ответа. Дело кончилось тем, что я спустилась в садик, где было жарко, несмотря на тень, и бессмысленно уставилась на большие решетчатые ворота.

У меня был соблазн отправиться на прогулку. Я с удовольствием совершила бы пеший поход к Деир эль-Бахри или храму Мединет Абу, где работали археологи из Института Востока. Я знала некоторых из них еще в былые времена, и они мне нравились. Но рассудила, что благоразумнее сейчас с ними не встречаться. Между нашим институтом и отделением Чикагского университета на противоположной стороне реки всегда существовало что-то вроде дружеского соревнования, и, как все в Луксоре, они стали бы любопытствовать насчет недавней странной истории, а я могла ляпнуть что-то не то.

Кроме того, я была не слишком склонна покидать место, находившееся под защитой толстых глинобитных стен и железных ворот. Правда, в последнее время никто не покушался на мою жизнь, но множество людей со всей искренностью уверяли меня, что я рискую быть убитой, а то и хуже, чем убитой, а когда тебе твердят со всех сторон одно и то же, это западает в душу. Казалось, никто не верил моим торжественным заверениям в абсолютном неведении. Самое обидное было в том, что я с радостью поделилась бы своими воспоминаниями, если бы мне удалось восстановить их в памяти. Джон подозревал меня в умалчивании информации ему назло. Я не считала бы свою юную жизнь навсегда загубленной, если бы он так и не нашел гробницу, но вовсе не хотела, чтобы кто-нибудь пострадал от моего молчания. Мне нравился Ахмед. Я не хотела, чтобы убили его, или Майка, или даже Джона. Или — в особенности — меня саму.

Я сидела в знойном мареве садика, где тишину нарушало лишь жужжание насекомых, и, стиснув ладони коленями и опустив голову, напряженно пыталась в который уже раз поймать мучительно ускользающий намек Абделала. Все было без толку, случайно оброненные слова так просто не вспомнишь. Если они и всплывут в памяти, то сами собой и при совершенно неожиданных обстоятельствах.

Мои грезы были прерваны звуком шагов. Вздрогнув, я подняла голову. Эти шаги — стук, через какое-то время шарканье — могли принадлежать только Ди, но именно ее я меньше всего ожидала увидеть прогуливающейся в жаркое время дня.

Встреча со мной была, по-видимому, неожиданностью и для нее, но, помешкав лишь мгновение, она подошла, достаточно ловко орудуя костылями. Я освободила ей местечко на скамейке и лениво спросила, где она была.

— Просто немного тренируюсь. В этой дыре, того гляди, чокнешься.

— По-моему, напротив, пребывание здесь идет тебе на пользу, — сказала я при виде ее пылающих щек и сверкающих глаз. — Ой, посмотри, что ты сделала со своим прелестным платьем!

Ди, приостановив сложную процедуру усаживания на скамейку, отклячила зад и попыталась посмотреть через плечо.

— В чем дело?

— Подол весь в пятнах и порвался. — Я осторожно подцепила ногтем розовые кружева, зазелененные травой. — Химчистка в этих местах далека от совершенства, особенно когда дело касается шелка с кружевами. Зачем ты надеваешь нарядное платье, если не умеешь обращаться с хорошими вещами?

Ди опустилась на скамейку и окинула мой наряд взглядом, говорившим красноречивее слов.

— Знаю, — улыбнулась я. — Ты бы ни за что не надела белую блузку и длинную цветастую юбку. Но длинные юбки удобны, когда едешь на верблюде или лезешь на гору, конечно, если ты хочешь, чтобы не были видны твои ноги. Здешний народ не одобряет, когда женщины носят брюки и тем более мини-юбки. И если бы ты могла понять реплики, которые бросают египтяне вслед женщинам-туристкам в мини-юбках, ты бы не рискнула их надевать. Впрочем, Они в любом случае придерживаются невысокого мнения о женщинах.

— Я бы этого не сказала, — пробурчала Ди.

— Ди, мой совет, не делай этого.

— Не делай чего?

— Не флиртуй, если возможен такой эвфемизм, ни с кем из рабочих.

— Некоторые из них такие красавчики, — сказала Ди, бросая на меня явно провокационный взгляд. — Хассан, например...

— Хассан, этот... Есть парочка подходящих эпитетов, но я предпочитаю думать, что тебе не знаком ни один из них.

Ди вытянула ногу в гипсе и пошевелила грязными пальцами.

— Я думала, ты придерживаешься самых что ни на есть либеральных взглядов, — съязвила она. — Ты что, не советуешь мне опускаться до общения с туземцами?

— Бог мой, «с туземцами»! Я хочу сказать, чтобы ты не имела дела ни с кем — ни с черными, ни с коричневыми, ни с розовыми в крапинку. Твой отец убьет тебя, если увидит, как ты очаровываешь Хассана.

Ди неожиданно сильно побледнела.

— Силы небесные! — воскликнула я. — Детка, я только пошутила. Я не собираюсь ни о чем доносить твоему отцу, если ты этого боишься. Но этот крысенок Хассан действительно опасен. Он порочен и лжив. Держись от него подальше.

— Может, с Майком мне будет безопаснее?

— Может, и будет.

— Когда ты собираешься домой, Алфея?

— Зови меня Томми, — сказала я хмуро. — Пока не знаю. Возможно, прямо сейчас. Ты намекаешь на то, что мне пора убираться?

— Нет. Мне просто интересно... Ты влюблена в Майка?

— Все влюблены в Майка. Почему бы тебе не прибрать его к рукам? Твой папочка будет рад, если ты выйдешь замуж за археолога.

— Ты шутишь? Хотя можно рассмотреть кандидатуру Майка. Он такой интересный мужчина. Но... по шесть месяцев в году торчать в этом занюханном Луксоре! Я свихнусь. Можешь забирать Майка себе.

— А с чего ты решила, что я не свихнусь в этой дыре? — возмутилась я, задетая за живое.

— Ты ее любишь, — заявила Ди с уверенностью, которая потрясла меня до подошв моих кроссовок на резиновом ходу. — Это было понятно, как только ты спустилась с трапа самолета.

Я уставилась на пятно солнечного света у меня между ступнями, похожее на лужицу янтарного вина.

— А ты-то почему не едешь домой? — спросила я. — Тебе это место совсем не нравится, к тому же сидеть здесь с твоим гипсом мало радости.

— Может, уеду.

Голос Ди был таким странным, что я с удивлением вскинула на нее глаза. Она отрешенно смотрела на усыпанные белыми цветами ветки жасмина у глинобитной стены.

— Не знаю, что мне делать, — сказала она словно самой себе.

— Может, твой отец не понимает, как для тебя мучительно пребывание здесь. Он сам не свой от идеи найти гробницу...

— А что это ему даст, если ее найдут?

— Не думаю, что они ее когда-нибудь найдут.

Я взбаламутила маленькую лужицу солнечного света носком кроссовки и наблюдала, как она задрожала и выплеснулась, почти как настоящая вода, через мою ногу.

— А если найдут, это будет означать много денег, да?

— Дело не в деньгах, дело в славе, — ответила я рассеянно. — Или в чем-то еще. Не знаю, как тебе объяснить, это только какой-нибудь сумасшедший археолог может понять.

— Она вроде гробницы того мальчика-царя, как бишь его?..

— Тутанхамона? Они думают, еще богаче.

— И есть люди, которые платят деньги за такую ерунду?

— Да, есть люди, которые платят за такую ерунду, — сказала я, внимательно глядя на нее. Она была гораздо больше увлечена археологией, чем хотела показать, и я гадала, не имеет ли эта неожиданная жажда знаний связи с тем, что Майк «такой интересный». — Много-много денег. Ворованные предметы старины не сбывают через обычных скупщиков краденого, но всегда найдется покупатель, если знать рынок.

— Я поняла. — Ди оперлась на костыли и встала. — Пока. Пойду вздремну перед обедом.

Дурные предчувствия владели мной, когда я смотрела, как среди деревьев мелькает розовый подол, испачканный зелеными пятнами. Для такой испорченной особы, как я, их происхождение было совершенно очевидно. Я только надеялась, что папаша ее не застукает. Вдруг под внешним благодушием Блоча скрывается взрывной темперамент?

Моя только что возникшая теория была почти тотчас же поколеблена. Ворота распахнулись, и по тропинке прошел Майк, так чем-то озабоченный, что даже не взглянул в мою сторону. Майк, оказывается, тоже выходил за ворота прогуляться, вот ведь какое совпадение. В конце концов, это может быть вовсе и не Хассан.

* * *

Последующие дни должны были явиться своего рода разрядкой после накала страстей, вызванных серьезной неудачей, едва не обернувшейся трагедией. Они были небогаты событиями и скучны — унылая череда невыносимо знойных полдней, приходивших на смену жарким утрам без находок. Однако атмосфера в институте не только не разрядилась, а, наоборот, стала еще более напряженной. Ди была чем-то очень обеспокоена. Я догадывалась об одной из причин, но интрижки, пусть даже с Хассаном, было, пожалуй, маловато для того, чтобы довести ее нервы до такого состояния. Каждый раз, когда кто-то заговаривал с ней, она вздрагивала и большую часть времени пребывала в мрачном молчании, о чем-то напряженно размышляя.

На людях Блоч оставался таким же, как всегда, но, поймав однажды его взгляд, брошенный на Ди, я подумала, что, если у него есть подозрения насчет дочери, можно понять, почему она так нервничает. При всей его нежности к ней у него был вид человека, которому лучше не перечить.

Марк, словно паук, терпеливо поджидающий, не попадется ли к нему в паутину муха, за всеми наблюдал, ничего не упуская из виду. Джон и Майк зациклились только на одной проблеме, словно запрограммированные роботы. Ахмед старался не попадаться мне на глаза, а в те редкие случаи, когда это не удавалось, пробормотав приветствие, исчезал. Хассан был невыносим. Я наткнулась на него, ошивающегося у ворот, когда один-единственный раз отважилась выйти одна за пределы институтской территории. Его ядовитая ухмылка и почти откровенно наглый взгляд заставили меня позорно ретироваться за спасительную глинобитную ограду института.

У меня возникло ощущение, что у всех этих людей были какие-то свои цели и заботы, неизвестные мне, но каким-то непонятным образом мне угрожавшие. Единственным человеком, чье общество благотворно действовало на меня, был молодой Эл Шнайдер. Он методично один за другим штудировал отчеты Питри[20] о раскопках, и было так покойно сидеть у него в кабинете, рядом с тем, кто не думал ни о чем, кроме древних черепков. Иногда он поднимал на меня взгляд и с застенчивой улыбкой зачитывал особенно замечательный отрывок о посуде из красной глины, никогда не нуждаясь в моем ответе, что было особенно приятно.

Однако ко вторнику мне слегка наскучила керамика, а пребывание в замкнутом пространстве начало сильно раздражать. Когда после обеда я стояла, бесцельно уставившись в окно гостиной, мне показалось, что те самые заботы других, которые оставались для меня загадкой, тяжелым грузом лежат на моих плечах.

— Сегодня полнолуние, — сообщил Майк, вдруг материализовавшись передо мной. — Как насчет прогулки?

— Майк, я была бы в восторге. Но Джон говорит...

— Я же буду с тобой, — величественно изрек Майк.

— Верно. — Я многозначительно посмотрела на него, и он занервничал и начал меня горячо разубеждать:

— Это не то, что ты думаешь.

— А может, я вовсе и не думаю о том, что ты думаешь, что я думаю. Ладно, Майк, если я буду безвылазно торчать в этих стенах, то скоро начну заговариваться.

Но только когда огни института остались позади, я поняла, как не хватало мне всего того, что я увидела. Взошла луна. Ее холодный свет сделал невероятно ясно видимым весь ландшафт, а скалы — блестящими, словно их покрывали серебряные пластины. Все детали виднелись отчетливо, как днем, и все-таки свет был странным и неземным. Звезды не проглядывали отдельными пятнышками сквозь завесу городского смога, а щедро украшали небо гроздьями созвездий и сверкающими бриллиантовыми дорожками туманностей. Я глубоко вдохнула прохладный, прозрачный воздух, и мне показалось, будто я дышу чистым кислородом.

Мы шли в молчании, ибо слова были неуместны. Пологие уступы и колоннады храма Деир эль-Бахри предстали серебряным чудом. При лунном свете, в объятиях окружавших его скал храм казался совершенством, не тронутым временем. Майк первый раз заговорил, только когда мы стояли у его подножия:

— Устала?

— Нет.

— Есть настроение для восхождения? Это довольно легко.

— С удовольствием.

В этот раз подъем дался мне без труда. Ночь словно наделила волшебной силой мое тело, теперь не знавшее усталости, а ногам, казалось, помогал кто-то невидимый. Когда мы поднялись на плато, Майк взял меня за руку, и мы зашагали рядом, по-прежнему не прерывая молчания. Казалось, с каждым шагом дни уносились вспять. Я возвращалась в прошлое, в то время, когда все то, что сейчас окружало меня, было моим миром, миром, который по праву принадлежал мне и частью которого я себя чувствовала. Достигнув конца тропы, мы остановились и стали смотреть вниз в Долину царей. Тайну ее покрытых густой тенью гробниц охранял бледный свет луны и высящиеся рядом пирамиды горной гряды. Ландшафт был словно залит вином, но не пурпурно-красного, привычного для вина, цвета, а серебряно-золотого, как мозельское. Погрузившись в забытые мечты, я стояла в оцепенении, окруженная призраками прошлого, и, когда Майк потянул меня сесть с ним рядом и обнял, я с удовольствием (и только) примостилась у его плеча.

— На сколько лет назад ты ушла в прошлое? — спросил он тихо.

— На десять... нет, на пятнадцать. Ты это специально сделал?

— Именно вид ночью ты так обожала. «Бибан эль-Мелек в лунном свете», — восторгалась ты тонким детским голоском, выговаривая арабские слова с ужасным произношением...

— Это не только вид, — сказала я, улыбаясь тому, как он меня передразнил, — но и история этого места тоже.

— М-м-м, как это там... золото и драгоценности, спрятанные под землей сокровища... Не смешно ли, что слова эти могут разжигать воображение. А толпы бессильных мертвецов...

— Не знала, что ты любишь стихи.

— В этом лучше не признаваться. А насчет бессильных мертвецов сказано неверно. У этих мертвецов силы много, и власть их велика не только, пока они живы, в их власти проклясть живых даже после своей смерти.

— Ты говоришь о проклятии фараонов?

— Мы оба знаем, что не было никакого проклятия, это всего лишь газетные сплетни. Захороненные сокровища сами в себе несли проклятие. Подумай, сколько бедолаг было подвергнуто пыткам и посажено на кол в древние времена за то, что польстились на золото, похороненное в этих гробницах. Не говоря уже о более поздних жертвах, которые извели себя желанием...

Я вздрогнула. Он обнял меня крепче, но без всякого тайного умысла. Его мысли были заняты совсем другим.

— Майк, ты собираешься искать гробницу?

— Нет.

— Но...

— Это совершенно безнадежно, Томми. Если бы мы могли сузить территорию поисков до какого-то определенного места, у нас еще был бы шанс. Но, судя по тому, как обстоят дела, она может быть где угодно. Совершенно где угодно.

Я наклонилась вперед и уперлась лбом в сжатые кулаки.

— Майк, я пытаюсь вспомнить. По-честному, пытаюсь.

— Я знаю, — сказал он с тихим смешком. — Я видел, как ты впадаешь в транс в самые неподходящие моменты — во время еды, например, с вилкой, наполовину поднесенной ко рту. Ты стараешься слишком усердно.

— Сперва я решила, что мне все равно, — сказала я, уставившись на величественную панораму кремовато-белых камней и темных теней. — Но меня пугают все эти последние происшествия. А может, Майк, они все-таки не имеют отношения к гробнице?

— Боюсь, что имеют. Если только ты не жертва кровной мести.

— Никто здесь не знает меня настолько хорошо, чтобы ненавидеть, — жалобно сказала я. — За исключением тебя и Джона.

— Я тебя не ненавижу, — совсем буднично возразил Майк. — И тебе следовало бы лучше знать Джона, чтобы не думать о нем подобных вещей. Оставь свои домыслы, Томми, и давай перейдем к делу. Если действительно хочешь помочь...

— Да, — сказала я твердо. — Да, хочу.

— Тогда вернемся к письму Абделала. Черт бы его побрал, это единственный ключик, который мы имеем.

— Я просмотрела все карты, — сказала я, выпрямляясь и решительно отметая личные переживания. — Ничего подобного нет в районе Фив.

— Я знаю. Я тоже посмотрел. Проверил еще и по словарю.

Я понимала, что он не имел в виду Уэбстеровский[21]. Когда египтолог ссылается на «словарь», он имеет в виду огромный пятитомный «Worterbuch» Древнего Египта.

— Мне это в голову не приходило! — воскликнула я. — Ты полагаешь, что это одно из древних названий?

— Именно. И я думаю, мы на верном пути.

Он вскинул длинную руку и сгреб меня в объятия. Я оторопела, будучи в тот момент вовсе не расположенной к нежностям, но Майк сказал:

— Успокойся, просто я пытаюсь изобразить из себя кушетку в кабинете психиатра. А сейчас не напрягайся, пусти мысли по течению.

— Ладно, — согласилась я, непроизвольно обнаружив, что моей голове очень удобно лежать на его плече. — Валяй.

— Ты помнишь древнее название Фивского некрополя?

— Откуда я могу знать подобные вещи?

— По-моему, ты, так или иначе, кое-чего нахваталась. Его называли Местом правды. Теперь припоминаешь?

— Да, смутно.

— Долина цариц называлась Местом красоты. Это тебе о чем-нибудь говорит?

— С трудом что-то вспоминаю... Да, я знала это название когда-то давным-давно. А как насчет Долины царей?

— Вот еще один из тех вечных археологических споров, которые так тебя бесят.

Я не могла видеть лица Майка, но по голосу догадалась, что он улыбается.

— Никто точно не знает. Однако не отвлекайся. Итак, Место правды, Место красоты, но Места молока в словаре нет. Значит, ты это придумала сама, когда была школьницей, по аналогии с другими древними названиями. Когда ты его изобрела, Томми?

— Я не помню!

— Не пытайся вспомнить. Просто расслабься. Ты в ту пору часто бродила здесь с Джейком, с Абделалом, даже со мной пару раз. Но при мне ты ни разу не упоминала этого названия. Должно быть, это произошло, когда ты бродила с Абделалом. Он запомнил это, потому что находка каким-то образом навела его на мысль о придуманном тобою названии. Однажды, когда ты была с Абделалом, вы о чем-то говорили. Думай, думай о чем...

— Думаю, — сонно пробормотала я.

Это была ложь, я не могла сейчас заниматься таким трудным делом. Впервые за эти дни я испытывала блаженное чувство покоя. По части гипноза Майк был почти так же искусен, как по части поцелуев.

— Ты и Абделал, — продолжал Майк монотонно. — По тропе, через холмы... Однажды вы играли в игру. Великая царица Нефертити...

— Нефертити... — согласно пробормотала я.

Он меня слегка встряхнул.

— Эй, проснись!

— Бесполезно, Майк. Нефертити была предметом моего поклонения. Господи, любая костлявая школьница мечтала быть на нее похожей. Я говорила о ней непрестанно. И я повсюду ходила с Абделалом — Деир эль-Медина, Мединет Абу, Бибан эль-Мелек, Гурнах...

На этот раз я сама себя усыпила монотонным бормотанием. Резкое движение Майка стряхнуло с меня весь сон. Поглощенные экспериментом, который нам никак не удавался, ни один из нас не услышал его приближения, пока он не позвал:

— Майк!

Это был ровный и негромкий голос, принадлежавший Джону в его второй ипостаси — более невозмутимого и еще более неприятного как личность Джона. Оклик вызвал у Майка чуть ли не конвульсию.

— Джон! Ради Бога! Едва до смерти не напугал — так тихо подкрался.

Майк неуклюже поднялся на ноги, предоставив мне для опоры вместо плеча скалу.

— Если ты хочешь потискаться — именно так это называлось в дни моей далекой юности, — стоит выбирать более безопасные места, — проговорил Джон. Бесстрастный тон его прозвучал так уничтожающе, что сразил бы и динозавра. Неудивительно, что Майк кровно обиделся и, как всегда, покраснел.

— Мне это известно, — сказал он, пытаясь не уступать Джону в язвительности и преуспев только в том, что выказал себя зеленым юнцом, когда добавил: — Дело в том, что я пытаюсь провести эксперимент.

— Вот как? Ну и что, он был успешен?

— Мог бы быть, если бы ты его не прервал.

— Надо же! Хочешь попробовать еще разок? Я могу подождать.

— Теперь уже не получится, — пробормотал Майк.

— Тогда вернемся домой, вы не против? — с насмешливым поклоном спросил Джон и двинулся по тропинке, ведущей назад. Тут мне стало совершенно ясно, что ни один из них не собирается быть по отношению ко мне джентльменом, поэтому я поднялась без посторонней помощи.

Всю дорогу в институт мы шли в молчании, в сравнении с которым мумии в гробнице показались бы разговорчивыми. Когда мы поднялись вверх по лестнице, Майк отчалил, пробормотав нечто, вероятно означавшее «спокойной ночи», его шею сзади все еще заливала алая краска.

Джон отворил дверь в мою комнату и сделал приглашающий жест. Он выглядел бледнее обычного, и это слегка уменьшило мое раздражение. Он до сих пор не оправился, и прогулка среди скал ночью при луне вряд ли оказалась для него приятным развлечением после дня работы под палящим солнцем. Возможно, он и вправду за меня беспокоился.

— Прости, Джон, — сказала я. — Это я виновата, я не Майк. Он пытался мне помочь.

— По мне, вы оба виноваты. Но он больше, чем ты, поскольку у него, как я полагаю, больше здравого смысла.

Мое благое намерение вести себя как взрослая растаяло на глазах.

— До чего же ты противный! — вырвалось у меня.

— Какой есть. Я слишком стар и немощен, чтобы менять свой характер. Спокойной ночи, — добавил он, — и сладких снов.

Его пожелание сбылось. Это была спокойная ночь, и спала я крепко и сладко. А вот в следующую полночь мой ночной визитер явился опять.

После долгого жаркого дня на плато, когда Джон заставил недовольно роптавших людей работать дольше обычного, я спала как убитая. Неожиданный шум за моей дверью заставил меня выбраться из постели. Полусонная, но здорово перепуганная, я, спотыкаясь, добежала до двери и распахнула ее настежь, не заботясь о том, как я смотрюсь в ночной рубашке и шлепанцах.

В коридоре было светло как днем. Кто-то включил во всю мощь верхние лампы, ночью обычно притушенные. Пока я, зевая, приходила в себя, ослепленная ярким светом, начали одна за другой распахиваться двери и в коридоре, ведущем в комнаты сотрудников, послышался топот ног. На какое-то мгновение мое внимание оказалось отвлечено от центральной мизансцены потрясающим зрелищем ночных облачений всех тех, кого я знала. Ди, испуганно выглядывавшая из двери своей комнаты, была одета в самое безвкусное и роскошное неглиже, какое мне приходилось видеть. Это был прозрачный шифон целой гаммы цветов, которые ей совсем не шли, — от бледно-голубого и цвета морской волны до зеленого, но фасон очень удачно подчеркивал достоинства ее фигуры. Блоч, высунувшийся из двери чуть подальше, был одет в пижаму в белую и красную полоску.

Марк и Майк прибыли на место действия самыми первыми из сотрудников; Марк — потому, что его комната находилась ближе всего, а Майк — вероятно, потому, что у него были самые длинные ноги. Их наряд подтвердил то, о чем я всегда подозревала, — большинство мужчин не обременяют себя таким ненужным предметом туалета, как пижама. Очевидно, они держат брюки у изголовья постелей, как пожарные, всегда готовые к вызову. Кроме брюк, на них не было ничего больше, и Майк продемонстрировал впечатляющий набор мускулов.

Джон, державший извивающегося Хассана на расстоянии вытянутой руки, был одет полностью. Он поставил мальчишку на ноги и, дав ему подзатыльник, который остановил поток брани разъяренного гаденыша, сказал:

— Подумай о том, как ты все это объяснишь, Хассан. И для тебя будет лучше, если объяснение окажется убедительным.

Блоч, бесшумно ступая по ковру босиком, подошел ближе.

— Этому нет и не может быть объяснений, — угрожающе проговорил он своим тягучим голосом. — У него ведь нет никаких дел в этом здании, не так ли?

— Нет.

Хассан выпрямился, поняв, что сопротивление бесполезно, а о том, чтобы сбежать, не может быть и речи. Он демонстративно провел рукой по губам и сплюнул. Я невольно позавидовала его выдержке: редко человек попадает в более безвыходное положение, чем он, тщедушный и маленький по сравнению со всеми, за исключением Марка, кто окружил его плотным кольцом. На этот раз он предпочел калифорнийской рубахе национальную одежду — очень мудрая предосторожность, поскольку, если бы его заметили, но не схватили, трудно было бы доказать, что это был он.

— Я пришел, — заявил он дерзко, — потому что меня пригласили. Я — гость.

Блоч рванулся к нему, словно хотел схватить за горло, но Джон твердой рукой удержал его.

— Кто же тебя пригласил? — спросил он.

Не говоря ни слова, Хассан повернул черноволосую изящную голову и ослепительно улыбнулся мне неотразимой улыбкой.

Кто-то изумленно ахнул. Скорее всего, это был Эл Шнайдер. Мой непонимающий взгляд встретился со взглядом Марка, и, только когда он отвел глаза, кровь бросилась мне в лицо, и я покраснела до корней волос. Казалось бы нелепейшее объяснение неожиданно обернулось не таким уж абсурдным. Джон и Майк, Блоч — они еще могли не поверить подлому паршивцу. Но другие, что они знают обо мне и моих вкусах? А если еще припомнить случай в отеле, можно подумать, что не в первый раз приглашенного гостя выставляют из-за слишком бурного проявления чувств или даже в результате ссоры любовников. Я чуть не задохнулась от этой мысли.

Улыбка Хассана сделалась еще шире и разом исчезла, когда кулак Майка со всей силой заехал ему в челюсть.

Хассан как подкошенный грохнулся на пол, и Майк, бордовый от ярости, наклонился над ним, чтобы поднять для дальнейших увещеваний. Джон оттащил мальчишку.

— Достаточно, Майк, — сказал он холодно. — Если ты в состоянии обуздать свои благородные порывы, препроводи его вниз, в мой кабинет. Остальные могут отправляться в постели.

Джон не посмотрел на меня ни разу. Я схватила его за руку, когда он уже приготовился последовать за пленником и его конвоиром вниз по лестнице.

— Джон...

Он поднял на меня холодный, равнодушный взгляд, и я выпалила вовсе не то, что собиралась сказать:

— Почему ты одет? Ты что, не...

— Я заработался допоздна. — На мгновение взгляд его дрогнул, потом опять стал твердым. — Я услышал, как он крался по лестнице, и отловил его прямо здесь.

— Каким образом он проник сюда? — спросил Блоч, рассеянно приглаживая растрепанные седые волосы. — Я думал, на ночь все запирают.

— Ничего не стоит перелезть через ограду. Наш так называемый ночной сторож большую часть времени проводит во сне.

— Но само здание?..

Ответом на этот вопрос мы были обязаны Марку, который со свойственной ему любознательностью взвесил и просчитал все возможные варианты и теперь вприпрыжку мчался к нам наверх по лестнице.

— Одно из окон в гостиной открыто, — возвестил он.

Все стало ясно. Я развернулась и побрела в свою комнату, не смея поднять глаза на кого-нибудь из них — расторопного, исходящего любопытством Марка, Ди с ее улыбочкой, Блоча с выражением сомнения во взгляде. Окна здесь открывались только изнутри. Я-то знала, что не открывала окна, но другие не знали — за исключением того, кто это сделал. Ди в поисках любовных приключений? Возможно. А может быть, это сделал кто-нибудь еще, тот, кто нанял убийцу, чтобы не замарать кровью собственные руки?

* * *

На следующее утро, когда мои страхи улеглись, я сама позволила им напомнить о себе. Я решила, что не поеду на раскопки. Терпеть изучающие взгляды Марка и Эла, строивших невероятные догадки, было достаточно неприятно, но еще меньше, черт возьми, я хотела оказаться под обстрелом всепонимающих взглядов рабочих. К этому времени, вероятно, все они, включая и его дядю Фейсала, знали о последней победе Хассана, и, надо полагать, находили эту новость чрезвычайно занимательной.

Через десять минут после того, как я утвердилась в своем решении, явился Джон и забарабанил кулаком в мою дверь, а когда я ответила «Пошел вон», он вошел.

— Сегодня я никуда не поеду, — объявила я.

— Нет, поедешь, — отрезал он. — Одевайся, или я сам тебя одену.

Прибыв на место, я заняла свою излюбленную позицию в тени под скалой и провела там все утро.

Это оказалось не так тягостно, как я ожидала. Иссушающая мозги жара не доставляла мне чрезмерного беспокойства из-за того, что я, как видно, уже акклиматизировалась, а возможно, и потому, что у меня не было достаточного количества мозгов, которым это могло бы повредить. И все же их хватило на то, чтобы заметить перемену в поведении рабочих. Их внимание ко мне ограничивалось лишь кратким приветствием, мало того, они, казалось, избегали и друг друга тоже. Работавшие бригадами люди то и дело разбредались, предпринимая странные прогулки куда-то в сторону. У них всех был небывало таинственный вид. Несомненно, слух о гробнице дошел до жителей Гурнаха. Ни один из них больше не проявлял усердия в работе. Во всяком случае, искреннего.

У меня была масса свободного времени, чтобы поразмыслить о ночном визите Хассана, чье отсутствие на раскопках выглядело весьма подозрительным. Нет сомнения, что он явился на свидание с Ди, о чем свидетельствовало ее роскошное неглиже, надетое конечно же заранее, а не в момент неожиданной тревоги. Я не могла представить, как она со своим гипсом спустилась вниз по лестнице, чтобы открыть окно, пока не сообразила, что девчонка наверняка сделала это до того, как подняться наверх. Сначала я разозлилась, что она не стала меня выручать, но потом поняла, как наивно было бы рассчитывать на это. Я на ее месте тоже, скорее всего, промолчала бы. Особенно при таком, как ее, папочке, грозном, словно огнедышащий дракон, охраняющий красавицу в своем замке и готовый наказать ее за дурное поведение.

И все же после ночного инцидента я не слишком благоволила к Ди, и поэтому, когда она под вечер постучала в мою дверь, я впустила ее, не потрудившись выразить восторг от ее появления.

— Тебе следовало бы нежиться в объятиях сна, — обронила я сухо, — ведь прошлой ночью ты, должно быть, не сомкнула глаз.

— Так и есть, — сказала Ди и села.

Сраженная подобной искренностью, я всмотрелась в ее лицо. Она выглядела измученной и постаревшей лет на десять.

— В чем дело? — спросила я.

— Прости меня за прошлую ночь. Я не хотела, чтобы тебе...

— О, забудь, — прервала я ее смущенно. — На твоем месте я, вероятно, сделала бы то же самое. Но скажу честно, Ди, этот мерзкий маленький прохвост...

— Он говорит, что ты просто взъелась на него.

— Да ну? Интересно, почему же я на него взъелась? Не важно, не говори мне, что он сказал. Послушай, Ди, я знаю, бесполезно говорить тебе, как неприлично приглашать мужчин к себе в комнату, особенно если она предоставлена в твое распоряжение из любезности. Но ты хотя бы должна понимать, как глупо развлекаться со своим ухажером практически под носом у отца.

— Он попросил меня, чтобы я его впустила.

— Господи помилуй, ты говоришь словно служанка во времена королевы Виктории. Ну и почему ты не велела ему катиться к чертовой матери?

— Он такой настойчивый!

— Могу поклясться. И к тому же не менее вероломный.

— Ты не перестаешь об этом повторять. — Ди беспокойно заерзала и почесала пальцы, торчавшие из-под гипса. — Ты и вправду так считаешь или просто злобствуешь? Насчет того, что ему нельзя доверять, я хотела сказать.

— Я злобствую, но я тоже... — Неожиданно зародившееся дикое подозрение разрослось, словно чудовищное растение-людоед. — Подожди минутку. Погоди-ка, так что же наговорил тебе Хассан?

Я взволнованно схватила ее за плечи, заставив посмотреть на меня. И тут я поняла, что власть Хассана над ней объяснялась не простым половым влечением, как я примитивно вообразила. Есть чувство, выражение которого на лице не спутаешь ни с каким другим. Страх.

Будь я поумнее, я бы заставила ее все рассказать мне. Теперь я не узнаю этого никогда. Я не воспользовалась случаем. Пока я мешкала, подыскивая нужные слова, у двери послышались шаги и раздался голос Блоча:

— Томми, Ди с тобой?

Ди скорчила кислую мину и удалилась, стуча костылями, успокаивать любящего папочку. Я стояла, уставившись на закрывшуюся за ней дверь, и слушала их голоса — резкий и недовольный голос Ди и тихий, ласковый, наставительный голос Блоча. Рой неожиданных мыслей кружил у меня в голове и среди них воспоминание о случайных на первый взгляд расспросах Ди насчет гробницы и ее ценности. Не может ли Хассан?..

Джон так не думал, но Джон ведь только строил догадки, «теоретизировал», как он это называл, что было просто модным словечком, означающим то же самое. Да, очень возможно, что у Хассана есть чрезвычайно важная информация, и как раз в его манере использовать ее в качестве приманки, золотой сверкающей приманки для падкой на такие вещи девчонки. Но на данный момент девчонка, похоже, оказалась падкой и на другие предложения. Определенно, я должна с ней поговорить, и как можно скорее, ради нее и ради себя самой.

За ужином Ди вела себя как обычно, будучи, может быть, чуть более хмурой, чем всегда. Она меня избегала и, когда я постучала позднее к ней в дверь, не откликнулась. Может быть, спала. Но, зная то, что я знаю сейчас, сомневаюсь. Я не ожидала увидеть ее за завтраком и не увидела. Ди редко спускалась вниз, чтобы позавтракать, что в ее полуувечном состоянии было объяснимо. Итак, только к полудню мы поняли, что Ди пропала.

Когда пришел Блоч, разыскивая ее, как накануне, я испугалась, что она улизнула с Хассаном и на этот раз ее застанут с поличным. Но вскоре стало ясно, что ее нигде не могут найти. С гипсом и на костылях Ди не могла уйти далеко, и все же в пределах институтской территории ее не было.

Когда это выяснилось, весь институт всполошился и жужжал, словно растревоженный пчелиный рой. Я нервно маневрировала по холлу на нижнем этаже, надеясь уловить момент, когда можно будет поговорить с Джоном наедине, но Блоч сделал мою тактичность совершенно ненужной. С крепко сжатыми губами и каменным выражением лица он спросил Джона резко, словно щелкнул бичом:

— Ты проверил, где находится этот парень, Хассан?

Джон посмотрел на него долгим оценивающим взглядом и решил сказать правду:

— Да. Он тоже пропал. Его никто не видел с прошлой ночи.

Лицо Блоча не изменилось, но он вдруг взмахнул рукой и стукнул кулаком по маленькому столику с такой силой, что тот упал на пол вместе со стоявшей на нем вазой с цветами.

— Мне чертовски жаль, Сэм, — проговорил Джон. — Но дело обстоит именно так. Мне следовало догадаться, что все к тому и шло.

— Я это видел, но не хотел верить худшему. Это моя вина.

— Они не могли далеко уйти. Мы их поймаем.

Но как бы не так! Сбежавшая парочка получила хорошую фору: всю ночь и большую часть дня. Расспросы по Луксору выявили улики — много и все разные. Хассана видели: 1) садящимся в утренний самолет на Каир; 2) отъезжающим ночным поездом в Асуан; 3) направляющимся в пустыню верхом на осле. Все это проделали по крайней мере трое мужчин, соответствующих его описанию, и первые двое были в сопровождении женщин в западной одежде, а за третьим смиренно следовала, естественно пешком, фигура, от носа до пяток закутанная в пыльный черный балахон. Ни у одной из женщин гипса на ноге не было.

Блоч, лицо которого стало серым и измученным, на последний факт отреагировал пожатием плечами:

— Она могла снять гипс. Наверняка так и сделала.

— Но это же опасно. Прошло меньше месяца, не так ли? — подсчитала я, быстро и приблизительно.

— Разве она думает об этом! Она такой ребенок. Оставив меня переживать за него, он ушел, чтобы проверить, чем закончились его звонки в Каир. Полиция там уже была поднята на ноги и держала под наблюдением все порты и аэропорты. Однако эта мера предосторожности не принесла результатов. День сменился ночью, прошла большая часть следующего дня, а никаких известий не поступало. Попытка найти хотя бы одного из трех путешественников — на поезде, самолете и осле — не увенчалась успехом. Вероятно, Ди и Хассан исчезли в голубой дали.

На следующее утро я сидела на своей любимой скамейке в саду, когда открылись ворота и вошел Блоч. От его молодцеватой походки не осталось и следа, плечи ссутулились. Когда он, узнав меня, одарил подобием своей прежней улыбки, я чуть не разревелась.

— Присядьте, — пригласила я. — У вас совершенно измученный вид.

— Я здорово устал. Пробродил полночи.

— Я полагаю, Джон переговорил с друзьями Хассана в Гурнахе?

— Думаю, у этого парня нет друзей, — сквозь зубы процедил Блоч и чуть не плюнул.

— Нет никого, кто мог бы спрятать его?

Блоч посмотрел на меня:

— Вы что-то знаете, Томми?

— Если бы знала, то сказала бы. Вы были так добры ко мне.

— Спасибо, милое дитя. — Он погладил меня по плечу.

Мне отчаянно захотелось сделать что-то такое, чтобы выражение безнадежной усталости на его лице исчезло.

— Знаете, — сказала я, — Ди говорила со мной за день до того, как убежала. Возможно, это так, пустяки, но я никому не рассказывала...

— И что это было? — жадно спросил он.

— Я не хочу понапрасну вас обнадеживать. Просто у меня возникло странное чувство, что она знает что-то насчет гробницы... или, скорее, знает Хассан, и что он говорил с ней об этом.

Горя желанием найти хоть какой-то след, Блоч заставил меня повторить слово в слово то, что говорила Ди. Для него это, наверное, как в пустыне колодец с водой — пусть плохой, подумала я и старательно пересказала наш разговор.

— И это все? — спросил Блоч, когда я закончила.

— Думаю, что да, — ответила я, придав голосу больше неуверенности, чем чувствовала, поскольку мне отчаянно не хотелось разрушать его последнюю слабую надежду.

— Хорошо, — коротко произнес он и надолго уставился взглядом в землю.

— Мистер Блоч, вам лучше пойти к себе и прилечь. Вы, должно быть, совершенно без сил. Если я вспомню что-нибудь еще, я вам скажу. Обещаю.

Он поднял на меня глаза, безжизненные, словно окаменевшие, и тихо сказал:

— Она единственное, что у меня осталось, ведь ее мать сразу умерла...

Я издала нечленораздельный звук, не в силах найти слова, которые могли бы выразить мое сочувствие. Он опять потрепал меня по плечу:

— Думаю, я слишком взволнован, чтобы уснуть. Пойду прогуляюсь. Мне нужно устать настолько, чтобы сразу провалиться в сон.

Блоч сделал несколько шагов, а потом оглянулся. Его улыбка была трогательна.

— Не хотите пойти со мной? — спросил он неуверенно.

Если бы он попросил меня встать на голову и спеть «Янки Дудл»[22], я бы это сделала — я готова была сделать все, что, по его мнению, могло бы ему помочь.

— Разумеется, — согласилась я.

Солнце клонилось к западу, мягкое сияние его делало все краски сочнее, а скалы превращало в сверкающие слитки золота. Мы шли не спеша в молчании, которое по мере того, как мы приближались к Деир эль-Бахри, становилось менее гнетущим. Мои бесцельные прогулки зачастую оканчивались именно тут. Я никогда не уставала любоваться храмом, смена освещения придавала этому чуду из камня всякий раз другой вид. Сейчас бледно-янтарный в лучах заходящего солнца, он казался со своими стройными колоннадами на удивление греческим.

Мы добрались до первой из них. Вокруг не было ни души. Бригада, занятая ремонтом храма, ушла до следующего рабочего дня, а туристы вернулись в свои отели, чтобы наполнить ванну прохладной водой, а желудки — холодным питьем. Это место принадлежало только нам одним.

Мы сидели у основания колонны и говорили о храме и о той, кто повелела возвести его, о царице, которая стала самостоятельно править Египтом. Блоч, по-видимому, предпочитал больше не касаться в разговоре своих личных дел и охотно поддержал беседу о царице Хатшепсут[23], демонстрируя недюжинные знания древнеегипетской истории, как и всего, что имело отношение к археологии.

— Я всегда была без ума от ее друга архитектора, он мне очень нравится, — сказала я и замолчала, потому что эта тема могла вызвать болезненные ассоциации.

— Мне тоже, — спокойно согласился Блоч. — Я восхищаюсь его дерзостью. Ты видела нарисованные им на стенах священного храма маленькие портреты, фигурки — собственные автопортреты?

— Да, они прелестны. Но я уверена, что она сама позволила ему эту дерзость.

— Может быть, но могу поспорить, что чванливый двор был шокирован. Знаешь, я читал об этих маленьких фигурках тысячу раз, но никогда не надеялся их увидеть.

— Так за чем дело? Они здесь рядом. Хотите посмотреть прямо сейчас?

Он согласился, но, когда мы добрались до входа в заднюю крытую часть храма, где внутри было темно хоть глаз коли, Блоч остановился в замешательстве.

— Не думаю, что у меня хватит сил, после всех этих событий, детка.

— Тогда в другой раз.

— Иди сама.

До сих пор он, видно, держался, но теперь, сникнув, в изнеможении опустился на землю, и я поняла, что ему хочется побыть одному.

Сразу за входом царила кромешная тьма, и экскурсоводы обычно зажигают маленькие свечи, когда приводят сюда туристов. К счастью, в сумочке у меня было полно спичек, и я без труда обнаружила нужный зал. Изображения Сенмута, архитектора царицы, хорошо мне запомнились. Он казался мне сексуально очень привлекательным, но хвастливым и наглым человеком. Возможно, эти торопливо начерченные маленькие автопортреты, предусмотрительно скрытые от входящих в зал дверью, создавали впечатление рисовки.

Теперь дверей не было, но, чтобы разглядеть их, мне пришлось присесть на корточки и поднести зажженную спичку к нацарапанной на стене фигурке человека, стоящего на коленях. Когда спичка погасла, стало очень темно. Но еще беспросветнее была та тьма, которая поглотила меня, когда что-то тяжелое обрушилось на мою склоненную голову.

* * *

Иногда бывает трудно найти грань между обычным сном и ночным кошмаром. Порой события в нем выглядят прозаическими и в пересказе могут даже показаться забавными. Не содержание сна делает его ужасным, а атмосфера, эмоциональная ситуация.

В своем сне я стояла, как это бывало не раз, в дверях директорского кабинета в институте. Я видела знакомую, обыденную картину — светло-желтые стены, большой стол в полном беспорядке, полки со стопками журналов, брошюр, фотографий, разбитыми черепками и с несколькими книгами. За столом сидел мужчина, спиной ко мне. Я знала, это должен быть кто-то из них — мой отец или Джон, но не могла понять кто.

Мой сон превратился в кошмар, когда во сне я начала в ужасе от своих сомнений заламывать руки. Я знала с ни на чем не основанной уверенностью, которая бывает только во сне, что один из двоих мужчин занимал директорский стул. Но я не могла сказать который.

Вот в этом и заключался кошмар, потому что даже сзади невозможно было перепутать одного с другим — светлую, посеребренную сединой голову Джона и шапку черных волос Джейка, широкие плечи Джона и утонченную линию спины Джейка.

Тут вращающийся стул стал поворачиваться, и меня во сне замутило от необъяснимого страха. Через мгновение я увижу лицо человека, который медленно поворачивался ко мне. Я узнаю, кто он, но я не перенесу этого.

Стул поворачивается, поворачивается, поворачивается... и замер. Теперь я ясно вижу всю фигуру — и лицо тоже. Нет, не лицо — лица. Фигура была и не Джона, и не Джейка, это были они оба. На меня смотрели две пары глаз. Две пары губ зашевелились, и два голоса нараспев, как греческий хор, четко выговаривая слог за слогом, продекламировали:

— Нет такой гробницы, нет такой гробницы, нет такой...

Я, которая была во сне, начала кричать. Я кричала и кричала, пытаясь заглушить голоса, которые становились все громче и неотвратимо перекрывали мои крики. Я попыталась убежать, но ноги приросли к полу...

Мой крик все еще звучал у меня в ушах, когда я пришла в себя, и безрассудный животный страх при воспоминании о диком видении все еще повергал в дрожь все мое тело. Меня окружала плотная непроглядная тьма. Пришлось поднять руку и дотронуться до собственных глаз, чтобы убедиться, что они открыты. Капля влаги скатилась по моему носу и упала на верхнюю губу. Кровь? Нет. Более прозаическая, но столь же соленая жидкость. Пот. Было жарко в этом неизвестном темном месте, жарко, тесно, пахло плесенью. Глубоко вдохнув, я отчетливо ощутила странный запах — пыли, застоявшегося воздуха и безжизненного камня, а еще к ним примешивались какие-то другие, едва различимые запахи. Такое сочетание не было для меня привычным, во всяком случае в последнее время, но, однажды ощутив этот запах, забыть его невозможно.

Голоса из моего кошмара были не правы. Такая гробница существовала. И я была замурована в ней — лежала на спине, как его другой, молчаливый, обитатель.

Глава 7

Смерть быстрыми шагами настигнет того, кто нарушит покой фараона[24].

Мне выдался случай поблагодарить собственную память, но я бы предпочла, чтобы в тот замечательный момент озарения в моей памяти всплыло бы нечто иное. То, что я вспомнила, было знаменитым «Проклятием фараонов», изреченным, однако, не современниками фараонов. Его сочинил некий предприимчивый любитель саморекламы, когда после смерти лорда Карнавона все невежды и олухи в мире взахлеб кричали о проклятии древних египтян. Насколько мне известно, египтяне проклинали только осквернителей гробниц, а не невинных жертв похищения, таких, как я. В любом случае я не верю в проклятия.

Однако попробуй-ка сказать себе это, когда просыпаешься в кромешной тьме с раскалывающейся от боли головой и совершенно пересохшим горлом в древней египетской гробнице. Чему люди не верят средь бела дня, тому они могут поверить, идя ночью по кладбищу.

Я бесконечно долго пролежала, застыв, точно мумия, покоившаяся где-то в темноте в этой же камере. Я даже старалась дышать как можно тише, невольно опасаясь услышать дыхание еще кого-то или чего-то.

Возможно, мне было не так жутко, как какому-нибудь обычному туристу, несведущему в археологии, но выше предела степень ужаса уже не имеет значения. Я думаю, единственным, что спасло мой разум, был фонарик.

Он лежал у меня на груди, словно лилия на груди покойника (в то время мне, слава Богу, не пришло в голову такое сравнение). Я почувствовала его прохладный твердый корпус, как только смогла что-то ощущать, ибо в первое мгновение лишилась этой способности. Едва мои пальцы вцепились в него, я сразу поняла, что это, и желтый луч света оказался самым потрясающим зрелищем, которое когда-либо созерцали мои очи.

Я сидела, сжимая фонарик обеими руками, и восхищалась светом — просто светом, а не тем, что в нем стало видно. Но потом луч выхватил из темноты цвет и форму, и я, вскочив на ноги, начала лихорадочно водить фонариком, потрясенная тем, что видела перед собой.

Погребальная камера была прямоугольной, возможно около двадцати футов в длину и пятнадцать в ширину, вырубленной в каменной толще скалы. Большую часть каменных стен и потолка покрывал тонкий слой штукатурки, почти весь украшенный фресками. Синий потолок был аккуратно расписан желтыми звездами. Я направила луч фонаря на ближайшую ко мне стену, и тут в голову мне пришло столь ошеломительное предположение, что из нее мигом улетучились остатки суеверных страхов.

Краски — зеленая, красно-оранжевая, кобальтовая — были такими яркими, будто их нанесли только вчера. Однако рисунки изображали не обычные сцены погребения — ряды божеств смерти, обвивающих почившего в гробнице ритуальной охранительной пеленой. Вместо этого весь верхний левый угол стены занимал огромный желтый шар солнца. От него вниз тянулись лучи света, трогательно заканчивающиеся маленькими прелестными ладошками, которые протягивали знаки жизни и здоровья двум человеческим фигурам, купающимся в нарисованном солнечном свете. Нижняя часть стены была скрыта от моего взгляда горой предметов — шкатулок, кувшинов, сундуков, корзин. Похоронная утварь, нетронутая, не потревоженная за три тысячи лет, принадлежала какой-то царице Древнего Египта.

Царице?

Все то же невероятное предположение заставило меня направить свет на предмет в центре камеры, который занимал большую часть пространства на полу и заслонял от меня три другие стены. Это был гигантских размеров каменный прямоугольник, достававший мне почти до макушки. Крышка его была снята и лежала рядом на полу.

И крышка, и каменный саркофаг выглядели на удивление простыми, на них не было вырезано ни рисунков, ни надписей, только одна строчка иероглифических знаков бежала по стенке саркофага.

Мне ни к чему было стараться прочесть эти знаки, пытаясь узнать, что они означают. Титулы не принадлежали царице и эта гробница тоже, хотя хрупкие тонкие косточки Нефертити могли лежать в другой камере этого же захоронения. Здесь, скрытая не только от грабителей, но и от жестокой ненависти своих врагов современников, которые прокляли его как еретика, находилась мумия единственного царя Восемнадцатой династии, чье захоронение не было найдено в долине Фив. Мумия Ахнатона, того самого фараона, чья романтическая фигура всегда вызывала столько споров.

Деревянный ящик рядом с саркофагом раскололся, возможно, под воздействием сухого воздуха, и торчавший из щели кусочек ткани сказочно блестел в луче фонаря. Наклонившись поближе, я поднесла к нему трясущейся рукой фонарик и случайно задела краешек расшитой золотыми бусинками ткани. Она рассыпалась, превратившись в облачко серой пыли, бусинки падали на пол с мелодичным, как смех детишек-призраков, звоном. Я распрямилась, охнув от содеянного святотатства.

В камере находились также позолоченный сундук с резными цветами лотоса по бокам, шкаф из необработанного дерева, закрытый и опечатанный, и ящик из черного дерева с инкрустацией из слоновой кости, а в нем — набор круглых полупрозрачных алебастровых горшков... И в дальнем углу — я двумя руками вцепилась в фонарик, чтобы его луч не дрожал, — да, это был короб, в котором могли находиться только свитки папирусов, десятки свитков.

Гробница Тутанхамона — безделица, пустяк, никчемная дыра по сравнению с этой гробницей. Один только факт, что она существует на самом деле, да еще в Фивах, перевернет все общепризнанные теории ученых. Неудивительно, что никто никогда не искал гробницу Ахнатона. Все считали само собой разумеющимся, что он похоронен в основанной им Амарне, далеко к северу от Фив. Может быть, он умер там, поскольку это, несомненно, перезахоронение. Мальчик-царь Тутанхамон решил, возможно, после смерти Нефертити перенести тело своего отца из заброшенного гнезда ереси назад в покойную, охраняемую долину Фив. Но к тому времени вернулась старая религия, и разъяренные жрецы предали анафеме фараона-вероотступника, отвергшего их богов. Перезахоронение должно было быть тайным и быстрым, а место надежно спрятанным от обычных грабителей гробниц и жрецов, которые ненавидели фараона-еретика. Сведения о расположении гробницы оказались, вероятно, утраченными с самого начала. Скорее всего, она даже не была занесена в свитки захоронений, поскольку они находились под надзором тех же самых жрецов, от которых надо было спрятать тело фараона.

Луч фонарика метался, точно пьяный светлячок, так тряслись у меня руки, но не от страха, а от искреннего восторга. На какое-то короткое, но очень счастливое мгновение я испытала всю силу той же страсти, которая владела Джоном. Теперь я точно знала, что чувствовал мистер Блоч в тот день, когда скакал по камере и вопил: «Вот это да!» Я бы и сама завопила, если бы не знала, что громкие крики могут разрушить хрупкие сокровища, грудой лежавшие на полу.

— Вот это да! — уняв свой восторг, сказала я тихо и глупо осклабилась, чувствуя себя так, словно обнаружила, что влюбилась. Постаравшись, чтобы мои руки не дрожали, я медленно обвела фонарем всю ту часть камеры, которая была в пределах моей видимости, и с горечью увидела следы воровской деятельности.

Гора запакованных в бумагу и отложенных в сторону предметов была готова для транспортировки, с сундуков и коробов сняты крышки. Грабители ничего не сломали намеренно, но некоторые предметы не выдержали бы и легкого прикосновения пальцев. Картеру[25] потребовалось десять лет, чтобы разобрать гробницу Тутанхамона. Обчистить эту гробницу собирались точно за такое же количество дней или даже меньше. Половина содержимого будет погублена из-за неосторожного обращения, включая и огромное количество папирусов в углу, которые по ценности превосходили все другие сокровища гробницы. Джон отдал бы десять лет своей жизни, чтобы найти ее, и с радостью пожертвовал бы правой рукой, чтобы сохранить эти папирусы нетронутыми.

Если бы я могла предупредить власти до того, как воры вернутся, большая часть этих сокровищ была бы сохранена. Но должна сознаться, гораздо больше мне хотелось сохранить в целости нечто не столь древнее — собственную персону.

Тому, кто доставил меня сюда, пришлось здорово попотеть, стало быть, убийство не входило в его намерения. Вероятно, ему больше не требовалась моя помощь в обнаружении гробницы. Я не видела никакой иной причины для того, чтобы оставлять в живых беспокойного и враждебно настроенного свидетеля, поэтому хотела выбраться до того, как этот кто-то придет и скажет мне, каковы его намерения.

Я не питала иллюзий относительно того, что у меня много шансов на спасение. Если бы выбраться отсюда было просто, меня не притащили бы в эту камеру. Значит, хватит играть в археолога, пора приступать к поискам выхода отсюда.

Я в общих чертах знала, что мне нужно искать. Погребальная камера с саркофагом обычно последнее помещение всего комплекса гробницы, ей предшествуют камеры с жертвенниками и похоронной утварью и длинный коридор, который ведет к наружному выходу в скале. Итак, в одной из разрисованных стен камеры должен быть проем.

Стена позади меня и та, что была справа, оказались глухими. Я осторожно, на цыпочках обошла саркофаг, застонав, когда торчавший из него еще один кусок древнего одеяния рассыпался в прах от колебания воздуха, вызванного моими шагами, и в левой стене обнаружила выход.

Это было квадратное, грубо вырубленное отверстие высотой, достаточной только для того, чтобы пролезть через него по-пластунски. Когда я встала на колени и сунула свой фонарик в отверстие, сияние, полыхнувшее оттуда, едва не ослепило меня.

Профессиональный археолог может глумиться над золотом, но есть в нем нечто притягательное. Я пролезла через дыру, отлично понимая, что не найду там нужный мне выход. Я оказалась во второй погребальной камере, меньшей по размеру, чем первая. Ее занимало почти целиком странное сооружение, совсем не похожее на саркофаг в соседней камере. Я знала, что каменный гроб должен находиться внутри этого странного сооружения — огромной деревянной усыпальницы, сплошь украшенной замысловатыми узорами из сусального золота и покрытой полотнищем тонкой ткани, так щедро расшитой золотым стеклярусом, что она казалась золотой парчой. Луч моего фонаря отражался во всем этом сверкающем великолепии, словно в зеркале.

Я осторожно обогнула блестящий предмет и убедилась в том, что это был тупик, последняя камера гробницы. Если же нет, значит, выход замурован, так как никакого проема в роскошно расписанных стенах я не видела.

Я выползла из камеры задом, словно в присутствии царственной особы, и чуть не выронила фонарик, сообразив, что это так и есть в самом прямом смысле слова. Тут спала Нефертити, я была так твердо уверена в этом, как будто видела ее изящную головку на длинной шее, точно цветок лилии на тонком стебле, так хорошо знакомую по известному изображению. Только теперь ее прелестное лицо высохло, зубы обнажились, точеный нос сморщился... Неожиданно мне нестерпимо захотелось как можно скорее выбраться из гробницы.

И все же я помедлила мгновение в камере с саркофагом, поскольку меня опять охватил археологический зуд. Саркофаг Нефертити, очевидно, остался нетронутым, в то время как крышка саркофага ее мужа, по сей день остававшегося предметом споров, была сдвинута с места, явно Джейком и Абделалом. Выходит, амулет-скарабей был взят с мумии царя, а не царицы. На амулете было и его имя вместе с именем Нефертити, и мы сочли, что он принадлежал ей, потому что опознали статуэтку. Неужели это случайность, что оба предмета, взятые из гробницы, намекали на Нефертити вместо Ахнатона?

Я пожала плечами, отмахиваясь от этого вопроса и моей неспособности дать на него ответ. Сейчас нет времени для раздумий. Отверстие вело всего лишь в другую погребальную камеру, следовательно, должен быть еще один выход, который выведет меня в подземный коридор, а оттуда наружу. Ступая как можно осторожнее, словно по яичной скорлупе, я двинулась к той стене, которую еще не осматривала. Там-то и был выход. В отличие от отверстия, скорее всего вырубленного грабителями, он представлял собой достаточно широкий проем обычной прямоугольной формы. Сердце у меня забилось от радости и тут же замерло, охваченное ужасом. Длинный коридор, видневшийся в проеме, не был темным. В конце его блеснул желтоватый свет и начал приближаться, становясь все ярче.

Вскоре он превратился в ровное желтое сияние, которое затмило луч моего фонарика. Появилась рука, несущая электрическую лампу, потом — тело, а за ним — лицо. У меня было достаточно времени, чтобы успеть подумать, кем может оказаться приближающийся человек. В моей голове пронесся ряд имен. И из всех них это было наиболее ожидаемое и наименее желаемое — Хассан.

На его бесстрастном, как маска, смуглом лице бродила странная полуулыбка, а глаза казались дырами на гладком темном бруске дерева. Он был в национальной одежде с непокрытой головой.

Хассан стоял в дверном проеме, слегка пошатываясь, и тут я поняла, почему его глазницы казались пустыми. Зрачки были почти невидимыми, превратившись в точки.

Моя память, весьма некстати услужливая, подсказала старую сентенцию — совет женщине, которую собираются насиловать: «Расслабься и получи удовольствие».

Когда-то я считала эту шутку даже остроумной. Теперь была уверена, что ее наверняка сочинил мужчина. То, что меня неизбежно ждало, нисколько не было забавным. В самом деле, подумала я, бесшумно отступая назад перед неумолимым неспешным приближением Хассана, нельзя ждать от мужчины, что он поймет... Это включено в их кодекс законов и список грехов только потому, что является своего рода посягательством на собственность. Как кража лошади. Ведь никто не спрашивает у лошади, что она чувствует, когда ее крадут. Считается, что ей все равно.

Хассан осторожно поставил лампу на гору коробок. Я видела его красивые, тонкие руки с длинными пальцами. Я знала, я была твердо уверена, что, вопреки всем сентенциям, которыми нас пичкают мужчины, если эти руки коснутся меня снова, я начну орать как сумасшедшая.

Я выключила фонарик — не было смысла тратить энергию впустую. Впрочем, так или иначе, он выйдет из строя, когда я ударю им Хассана. Если мне представится такой случай... Фонарик — паршивое оружие Он был сделан из алюминия, слишком легкий, чтобы нанести серьезные увечья.

Не сводя глаз с красивого отрешенного лица Хассана, я нагнулась и пошарила на полу в поисках чего-нибудь более подходящего. Хассан остановился и, улыбаясь, стоял в ленивой расслабленной позе. У него было полно времени.

Мои пальцы сомкнулись на чем-то твердом. Я так и не поняла, что это было такое. Возможно, обломок скалы, а может, бесценная золотая статуэтка. Лишь одно имело значение — можно ли запустить этим в человека.

Страх сделал меня сообразительнее, но не придал сверхъестественной ловкости моей руке. Я промахнулась. Пущенный мною снаряд шлепнулся на груду коробок, которая зашаталась, наклонилась, а потом рассыпалась, увлекая за собой лампу.

Если бы это была масляная лампа, все сразу же загорелось бы: древние дерево и ткань были сухими, как трут. Однако дело кончилось лишь тем, что лампа с грохотом стукнулась об пол, послышался звон разбитого стекла и наступила кромешная тьма.

Я отскочила на три шага и опрокинула корзину, из которой что-то посыпалось и раскатилось по полу. Этот звук был заглушен более громким, когда Хассан со всего маху налетел на саркофаг. Удар, должно быть, стряхнул с него наркотическую умиротворенность, и Хассан выдал сквозь зубы очередь арабских проклятий.

Его пристрастие к брани сыграло мне на руку, я успела под шумок обогнуть угол саркофага.

Сердце у меня в груди бухало, как колокол, я боялась, что Хассан услышит его стук. Обхватив рукой угол надежного каменного саркофага, я отчаянно попыталась выработать план действий. Даже если я сумею ускользнуть от Хассана и найду в темноте выход из погребальной камеры, это мне мало что даст. Он знал дорогу наружу, а я — нет.

И тогда Хассан заговорил. Услышав впервые за все это время звук человеческого голоса, я от неожиданности чуть не растянулась на полу.

— Где ты? Почему ты убегаешь? Дороги назад нет. Иди сюда...

Произнесенные шепотом слова отзывались эхом и рассыпались на не связанные друг с другом слоги. В панике я совершила ошибку. Я пошевелилась. Подошва моей кроссовки скользнула по полу, и я тут же почувствовала быстрое движение. Моего лица коснулась рука. Я непроизвольно вскрикнула и, попятившись, всей тяжестью наступила на какой-то предмет, который треснул под моей ногой и продавился. К счастью, Хассан не лучше меня ориентировался по звуку. Он прошел мимо так близко, что по моим рукам побежали мурашки, когда я ощутила движение воздуха, поднятое складками его балахона.

Я замерла на месте, стоя одной ногой в продавленном ящике и чувствуя, как острые щепки вонзились мне в щиколотку. Я не дышала.

Был только один способ ускользнуть от Хассана раз и навсегда. Среди всего того, что валялось на полу, могло оказаться и что-то годное как оружие. Я вспомнила, где видела много круглых каменных горшков, которые когда-то использовались под благовонные притирания. Если я сумею дотянуться до одного из них, а потом позволю поймать себя, возможно, мне удастся прикончить маленького мерзавца.

Это могло бы сработать — если я умудрюсь раздобыть оружие, раз; если Хассан не выбьет его у меня из рук, два; если у него не хватит ума прежде всего схватить меня за руки, три. Это был совершенно безумный план. Он мог провалиться просто потому, что я не смогу набраться духу и позволить подлому гаденышу дотронуться до себя.

И все же я понимала, что нужно что-то делать, и делать не мешкая. По моей щиколотке текла кровь от вонзившихся в кожу щепок, я не могла сдержать дрожи от страха и напряжения всех мышц тела, скованного неподвижностью.

Я наклонилась вниз, не сгибая коленей, и, легко скользнув пальцами рук по полу, подавила вздох облегчения, когда они, словно наделенные способностью видеть, почти сразу же коснулись круглого бока одного из тяжелых каменных горшков. Теперь я не только имела оружие, но и знала примерно, где нахожусь. Горшки были в углу, поблизости от короба с папирусами.

Но тут я уловила движение Хассана, и убыстрившая свой бег в жилах кровь вновь застыла. Он тоже что-то задумал. Мне подсказали это чувства, обостренные темнотой. Он не собирается больше гоняться за мной! Он делал то, до чего должен был додуматься с самого начала, — медленно продвигался вдоль узкого прохода между стеной и саркофагом. Его вытянутые руки охватывали почти все это пространство, и проскользнуть мимо него не было никакой возможности. Я могла только отступать, и рано или поздно он загонит меня в угол либо в прямом смысле этого слова, либо в переносном, если я окажусь в проходе между стеной и саркофагом.

Хассану уже больше не было нужды двигаться бесшумно. Но тихие звуки его неумолимого приближения давали мне шанс, в котором я так нуждалась. Я приподняла ногу и вытянула ее. Мой носок коснулся предмета, который я и ожидала там найти, — короба с папирусами.

К тому времени Хассан был настолько близко, что я поражалась, почему он не чувствует этого так же ясно, как я. У меня оставались только секунды для приведения в действие моего плана, но само выполнение займет меньше секунды. Один стремительный толчок ноги — и содержимое короба рассыплется на пол, в трех футах от того места, где я стою. Определенно, Хассан не устоит перед соблазном броситься на меня, ведь этот ход — беспроигрышный. А как только он метнется на звук, я ударю его алебастровым горшком, который у меня уже наготове. Я отвела ногу на несколько дюймов назад, чтобы у меня был размах, и...

Я не смогла этого сделать!

Мне трудно было поверить в это самой. Я выросла в среде археологов и всеми порами восприняла их идеалы. Всего пятнадцать минут назад я испытала такую великую радость, обнаружив гробницу, что на время позабыла о грозившей мне опасности. Но если бы кто-то даже в тот момент моего восторга предположил бы, что я стану рисковать собой из-за каких-то дурацких древностей, я расхохоталась бы ему в лицо.

И все-таки я не могла толкнуть ногой этот короб. Только не его, несмотря на то что я уже чувствовала дыхание Хассана у себя за спиной. Из всех предметов гробницы меня удерживали именно папирусы. В них могло быть все на свете — любовные песни, поэмы, забытое свидетельство первого поклонения человека Единому Богу, исторические хроники... Конечно, это кажется диким даже мне, но, когда красивые руки Хассана сомкнулись на моем горле, а его гибкое упругое тело навалилось на меня, я исхитрилась вывернуться так, чтобы мы упали не на тот проклятый короб со свитками папирусов, который загубил мой хитроумный план.

У меня так и не появилось возможности воспользоваться алебастровым горшком. Он оказался подо мной, когда я повалилась на пол, и чуть не перебил мне позвоночник. Мне удалось отнять руки Хассана от своего горла, вцепившись ему в глаза, и тогда я заорала до боли в горле — просто рефлекторно, ведь никто меня не мог услышать...

Когда через плечо Хассана я увидела свет, то решила, что лишилась рассудка. Источника, из которого мог бы исходить этот свет, не существовало: мой фонарик был похоронен где-то в камере, а лампа Хассана разбита. И все-таки свет не гас, а становился все ярче. В дверной проем мне было видно, как тьма за ним сменилась полумраком, а потом — желтым светом.

Хассан был слишком поглощен борьбой, чтобы заметить свет или человека, вошедшего в камеру. Человек держал в одной руке фонарь, а в другой — большой черный пистолет. Фонарь приподнялся, и пришелец тщательно и неспешно оглядел помещение. После этого приподнялся пистолет. Дуло его смотрело Хассану точно между лопаток. Я громко и испуганно вскрикнула. Мне было плевать, что в мерзком паршивце окажется больше дырок, чем в швейцарском сыре, но любая пуля, которая поразит его, вероятней всего, попадет и в меня. Очевидно, пришелец тоже это понял. Ловким движением он перевернул пистолет и со всего размаху ударил парня рукояткой по затылку.

Хассан обмяк, придавив меня всей своей тяжестью так, что я едва не задохнулась. Пришелец, презрительно пнув неподвижное тело, столкнул его с меня ногой и протянул руку, чтобы помочь подняться.

Простояв на ногах не больше трех секунд, я рухнула на пол у основания саркофага и скорчилась, закрыв лицо руками.

На моем месте было бы простительно разразиться первоклассной истерикой, но я не могла себе этого позволить. Только не при мистере Блоче, возвышавшемся надо мной с большим черным пистолетом в руке. Почему-то мне и в голову не пришло, что он явился меня спасти. Спасение было просто случайным и, возможно, временным. Каким образом Блоч нашел гробницу, притом что специалисты не сумели этого сделать, я не могла представить, но его намерения и его истинное лицо открылись мне со всей очевидностью. Теперь я знала, кто стукнул меня по голове в Деир эль-Бахри и почему.

— Ш-ш-ш! — прошептал мистер Блоч.

Он поставил фонарь на пол и сунул пистолет в карман пиджака.

Я наблюдала за ним сквозь неплотно сомкнутые пальцы. Лицо его было свежевыбритым, вероятно, и часа не прошло, как он брился. Блоч выглядел по-прежнему усталым — и неудивительно, вероятно, провел несколько бессонных ночей, грабя гробницу. Ну и актер! Я стиснула зубы в бессильной ярости, представив себе его поникшую фигуру у входа, когда я шла в темные глубины храма, куда он так ловко заманил меня, узнав, что Ди разговаривала со мной перед своим исчезновением. А я-то терзалась сомнениями, стоит ли разрушать его «последнюю надежду», признавшись, что Ди не сказала мне абсолютно ничего! «Ведь ее мать сразу умерла...»

— Р-р-р! — издала я какой-то низкий горловой звук, похожий на собачье рычание, и подумала, нет ли способа отобрать у него пистолет. Я понимала, что шанс очень невелик. Блоч был вдвое старше меня, но и крупнее тоже в два раза. И все же я решила, что попытаюсь, если не придумаю ничего получше.

В другом помещении тоже был свет, еще более яркий, и слышались голоса. Блоч привел с собой носильщиков.

— Благодарствую, — сказала я, отнимая руки от лица и деланно улыбаясь.

Блоч махнул холеной рукой:

— Ну, не стоит благодарности. В последнее время мальчишка несколько не в себе. Извини, я на минуточку.

Он исчез в проеме и вернулся почти сразу же, держа в охапке несколько бутылок питья, свернутое одеяло и белую картонную коробку. Последняя чуть не вызвала у меня приступ истерического смеха, который я с трудом подавила. Это была коробка, куда в отелях упаковывают провизию для пикников.

Мистер Блоч вручил ее мне с учтивым поклоном.

— Приговоренным полагается обильно питаться, — съязвила я.

— Не стоит говорить в таком тоне, — укоризненно заметил мистер Блоч. Он осмотрелся вокруг в поисках на что бы сесть и в конце концов, сморщив нос, устроился рядом со мной на полу. — Я не стану обижать такую хорошенькую девушку.

— Разве только слегка стукнете по голове.

— Прошу прощения, — повинился мистер Блоч. — У меня, видишь ли, не было выхода. Однако тебе здесь не придется долго оставаться, Томми, и я сделаю все возможное, чтобы тебе тут было удобно. На-ка вот, подкрепись. — Мистер Блоч протянул мне коробку с ленчем.

— Я лучше выпила бы чего-нибудь, если вы не возражаете.

— Бог мой, я не сообразил, конечно же ты, должно быть, умираешь от жажды.

Я напряженно смотрела, как он открывает бутылку складным ножом со множеством лезвий, и, несмотря на жажду, все мое внимание было приковано не к бутылке, а к ножу. Силы небесные, этот человек был ходячим арсеналом! Если бы мне только удалось заполучить что-нибудь из его вооружения — пистолет или нож...

Лимонная шипучка была отвратительной бурдой — тепловатой, пенящейся и тошнотворно-сладкой. Но все-таки это была жидкость. И тем не менее, хотя блаженное ощущение влаги в пересохшем горле возобладало почти над всеми другими чувствами, я заметила, в каком из карманов мистера Блоча исчез его нож.

— А теперь, — сказал Блоч, когда я стерла каплю с подбородка, — позволь мне тебя успокоить. Я не могу долго возиться со всем этим. Жаль, некоторые из миленьких вещичек пропадут, но твой дружок мне сильно досаждает. Я должен все забрать отсюда к завтрашнему вечеру, вернее даже к сегодняшнему, потому что сейчас уже почти утро. После того как я закончу, я отпущу тебя.

— Вы не можете этого сделать, — как идиотка, возразила я. — Если я заявлю в полицию...

— Ну-ну, мне не хотелось бы недооценивать тебя, детка, но, думаю, это тот случай, когда ты ничего не сможешь доказать против меня. Я представлю двух отличных свидетелей, которые поклянутся, что я провел всю ночь на телеграфе.

Я сделала еще один глоток тошнотворного лимонного напитка и задумалась. Возможно, так оно и будет. А может, и нет. Во всяком случае, я узнаю это достаточно скоро. И то, что я узнаю, скорее всего, мне не понравится.

Я не смогла сдержать дрожи. Заметив это, мистер Блоч погладил меня по руке, он был просто прирожденным утешителем.

— Не волнуйся, Томми. Я не сделаю ничего плохого такой хорошенькой молоденькой американочке.

— Докажите это, — отозвалась я. — Убедите меня. Я с превеликим удовольствием вам поверю.

Мистер Блоч осклабился:

— Какая же ты все еще девчонка! Посмотри сюда и выбери себе что-нибудь.

— Чего еще?

— Маленький сувенирчик. В качестве компенсации за удар по голове.

Блоч поднял с пола эбеновую, инкрустированную слоновой костью шкатулку на низких ножках. Запором ей служил обрывок полуистлевшей бечевки, скреплявший две круглые ручки из слоновой кости: одну — на боку, а другую — на крышке шкатулки. Блоч без труда порвал бечевку толстыми пальцами и приподнял крышку. Взгляду открылось многообразие цветов: бирюзовый, коралловый, темно-синий, золотой. Блоч запустил руку в шкатулку и извлек ожерелье: тоненькую золотую цепочку с подвесками в виде звезд, инкрустированных сердоликом и крошечными золотыми бусинками.

— Красивое, — сказал Блоч, покачивая им. — Вот, возьми.

Сомневаюсь, что на свете нашлась бы женщина, способная удержаться от того, чтобы протянуть к этому ожерелью руку. Оно легло мне на пальцы, словно паутинка, сплетенная волшебными золотыми пауками.

— Что... что мне с этим делать?

— Ну, возьми его себе.

Взгляд Блоча был сосредоточен, вопреки его небрежному тону. Он не упустил ни одной мелочи — короткий вздох восхищения, ласкающее и жадное прикосновение моих пальцев к украшению.

— Я не пытаюсь подкупить тебя. Мне это совсем не нужно. Это, если можно так выразиться, тебе на память.

Я потеряла дар речи. Чуть насмешливо скривив губы, Блоч взял украшение и надел его мне на шею, поверх выреза моей разорванной, отвратительно сшитой блузки. Старинная застежка еще действовала. Я сидела ошеломленная, чувствуя, как холодит кожу ожерелье мертвой царицы.

— Прелестно смотрится на тебе, — любезно произнес Блоч и взглянул на часы. — Время бежит. Боюсь, и мне пора бежать. А теперь, золотко, ни о чем не переживай, ляг и поспи немножко.

— О, пожалуйста... пожалуйста! — Я вцепилась ему в руку, и вряд ли моя паника целиком и полностью была притворной. — Я боюсь оставаться здесь, в темноте.

— Чего ты боишься? Хассана? Этот юноша больше не будет тебя беспокоить.

Блоч одной рукой схватил Хассана спереди за балахон и приподнял. Голова парня бессильно свесилась на плечо. С виду он был как мертвый. Блоч, проявив силу, о которой до этого я только подозревала, вытащил обмякшее тело через проем и вернулся, стряхивая пыль с ладоней.

— Он... он мертв?

— Еще нет. Время не пришло. Он мне еще пока нужен. Для одного дельца.

— В качестве убийцы, — сказала я с нервным смешком. — Для такого дельца, да?

— Некоторые люди, — поучительно проговорил Блоч, — не находят убийство особенно приятной штукой, но и не имеют ничего против него. Это просто один из способов зарабатывать себе на жизнь. Другие же получают истинное наслаждение, причиняя людям боль. Как наш мальчик Хассан. В своем деле я предпочитаю первый тип. Такие люди надежнее. Но в данном случае приходится довольствоваться тем, что есть.

— И награждать их соответствующим образом. Я — часть той платы, которая причитается Хассану?

Блоч уже был у выхода, однако при этих словах повернулся с быстротой, неожиданной для человека его комплекции. Лицо его пылало возмущением.

— Черт, ты что думаешь, я позволю одному из этих грязных арабов забавляться с порядочной американской девушкой? Проклятье, Томми, ты должна извиниться передо мной!

Я молчала. В памяти всплыла череда смуглых лиц: Абделал, Ахмед, мистер Факхри из «Америкэн экспресс» — знакомые, дружеские лица людей, которые работали на моего отца. Блоч недостоин был чистить им ботинки, если бы они у них имелись. Приступ холодной ярости не оставил и следа от моей паники. Я медленно проговорила:

— Я составила о вас неверное мнение.

— Конечно! — Блоч вернулся назад в погребальную камеру. Невероятно, но он был готов потратить время, защищая свою репутацию, и нисколько не догадывался, что его образ мыслей понятен мне не больше, чем образ мыслей инопланетного монстра с бешеными глазами. — Томми, считай меня бизнесменом. Только и всего. Я не прибегаю к насилию, за исключением, естественно, крайних случаев. Бог мой, ты говоришь так, будто мне нравится убивать людей!

— О, я твердо знаю, что вы очень не любите убивать людей.

— Ну конечно! И я стараюсь обеспечить тебя всем необходимым. Смотри, я оставляю тебе одеяло. Клянусь Богом, я даже оставлю тебе еще один фонарик, вижу, твой сломан. А теперь съешь свой вкусный обед, вздремни немножко, а вечером я вернусь и выпущу тебя. Хорошо?

Он улыбнулся мне широкой, во весь рот, улыбкой, которая, как я понимаю, должна была очень приободрить меня. Прежде чем уйти, Блоч торопливо подобрал осколки от разбитой лампы Хассана. Когда он, снова повернувшись ко мне, произносил свою заключительную тираду, на его лице уже не было улыбки:

— Не трать время попусту, пытаясь выбраться отсюда, Томми. Снаружи вход закрывает гранитная плита, сдвинуть ее под силу лишь троим мужчинам. Кроме того, я устроил там небольшую ловушку. Она предназначена для непрошеных гостей, но сгодится и для тех, кто вознамерится выбраться отсюда наружу. Если ты попадешься в нее, останешься тут навсегда. Просто не покидай эту камеру и тогда будешь цела и невредима.

Некоторое время из соседнего помещения доносились голоса и шум суеты. Наконец звуки стали удаляться, а с ними и свет, как будто люди уходили по длинному коридору. Потом свет и голоса пропали совсем, и я снова осталась одна в темноте.

В полном одиночестве, только теперь мне нечего было больше бояться. Ощупью я нашла коробку с ленчем и открыла ее. Мне не нужен был свет, чтобы догадаться, что в ней. Как и следовало ожидать, кусок холодного цыпленка, сандвич с ветчиной, апельсин или мандарин, яйцо, сваренное вкрутую, помидор и кусок кекса. Я не была голодна. Но я знала, что мне придется мобилизовать все мои мыслительные способности и силы, и высохший бутерброд с ветчиной может добавить мне лишней энергии, которая поможет спасти кому-то жизнь.

Джону или Майку. Или, может быть, обоим. Вот для чего Блочу еще нужен был Хассан.

Блоч прав. Полиция не станет слушать какую-то истеричную девчонку. Им и во сне не снилось, что такая гробница существует. Если я начну лепетать что-то насчет Нефертити, они пожмут плечами, грустно покачают головами и сочтут, что у меня просто «пирамидомания».

Но если мое невероятное повествование будет подтверждено двумя ответственными, уважаемыми профессионалами, Блочу грозит реальная опасность. Он и так уже в опасности, потому что, насколько я знаю Джона и Майка, они перевернут в Луксоре каждый камень, разыскивая меня. Возможно, за всеми выходами из страны установлено наблюдение. Чтобы благополучно удрать со своей добычей, Блочу необходимо отделаться от обоих археологов.

Я со злостью треснула вареным яйцом по саркофагу, отметив мельком неуместность этого жеста, и начала очищать скорлупу. Очень жаль, что мои часы остановились. Блоч сказал, что уже почти утро, но ему я не могла доверять ни в чем — таких бандитов только поискать. Но если он говорил правду, у меня еще есть немного времени. Средь бела дня нападать на археологов не станут, особенно Хассан, у этого крысеныша повадки ночной твари. Самое опасное время начнется после захода солнца, когда западный берег опустеет: туристы уедут, местные жители улягутся спать с курами и воцарится тьма, которую здесь не рассеивает ни свет уличных фонарей, ни сияние витрин магазинов.

Я очистила апельсин и стала не спеша его сосать. Аккуратист Блоч убрал пустую бутылку из-под шипучки, поэтому этот фрукт был единственным источником жидкости, которым я располагала. К тому времени, когда наступит вечер, я буду страдать от жажды, потому что воздух в погребальной камере сух, как мумия. Однако мысли о жажде тревожили меня меньше всего.

Может быть, размышляла я, это из-за отчаяния и усталости меня так пугают намерения Блоча? У него возникнут проблемы, если он действительно намерен избавиться от обоих археологов. Он не осмелится рисковать, ведь это может породить подозрения в том, что ученые были убиты. Трудновато наспех организовать выглядящий убедительным несчастный случай, который оказался бы смертельным для двоих сильных, здоровых мужчин. То, что их двое, лишает возможности воспользоваться многими из старых верных способов имитации несчастного случая в быту — от удара током при включении электроприбора в сеть до передозировки снотворного. А как насчет обвалов скал? Опять же, чтобы избавиться от двоих, этот способ слишком ненадежен. Несчастный случай на воде? Почти невозможно. Они оба — отличные пловцы.

Я выплюнула апельсиновые косточки в руку, благо некому было осудить меня за дурные манеры. Похоже, мне больше не приходят в голову никакие другие несчастные случаи. Пищевое отравление? Возможно, но есть риск посмертного вскрытия...

Тут я чуть не подавилась куском кекса. Если бы Блоч захотел избавиться от меня, не травмируя свою чувствительную душу, самый простой способ — это подсыпать что-нибудь мне в еду. К тому времени, когда он вернется, я буду лежать, вытянувшись в струнку, и коченеть — и никакого тебе ужасного зрелища порядочной американской девушки, плавающей в луже крови или распростертой с посиневшим от удушения лицом.

Мне потребовалась некоторая сила воли, чтобы снова вонзить свои зубы в кекс, но я заставила себя это сделать. Если я начну поддаваться диким фантазиям, мне никогда отсюда не выбраться. Здравый смысл подсказывал, что, если бы этот человек хотел меня отравить, он не стал бы запихивать яд в кекс. Нет, если уж Блоч задумал попотчевать меня какой-нибудь отравой, она, скорее всего, уже была бы у меня в желудке, следовательно, не стоит беспокоиться. Но, вопреки всякому резону, я была склонна верить Блочу, когда он говорил, что не хочет причинять мне вреда. Было странно обнаружить уязвимое место у человека без стыда и совести, однако именно такие противоречия и составляют человеческую натуру. Я съела весь свой обед до последней крошки.

Мысли об отравлении отвлекли меня. Я сидела в темноте, опершись подбородком на два очень грязных кулака и прислонившись спиной к саркофагу, и предавалась раздумьям. Ясно, что Блоч готов пожертвовать Хассаном. А как насчет того, чтобы открыто, на глазах у всех, Хассан убил бы двоих археологов, а потом, скрываясь с места преступления, упал бы, сраженный пулей? Блоч сам мог бы застрелить мальчишку, и это, скорее всего, было бы чисто сработано.

Неожиданно я почувствовала, что обед всухомятку камнем лежит в моем желудке, вызывая тошноту. Да, это отлично сработало бы! Убийство археологов не грозит Блочу никакими осложнениями, если убийца тут же пойман и если мотив его преступления не имеет никакого отношения к затерянной гробнице или к контрабанде антиквариата. Участие Хассана в побеге Ди было всем известно, и, бьюсь об заклад, жители Гурнаха знают, что это он напал на меня и пытался убить собственного брата...

Да, Ахмед знал, что во всем этом повинен его брат, и поэтому так странно вел себя в последнее время. Подобно отцу, он разрывался между двумя противоречивыми чувствами — верностью традиции поселян действовать сообща против властей и естественной ненавистью к своему вероломному братцу. Хассан был безрассуден, порочен и вероломен, и никто бы не удивился, если бы он, дав волю своим страстям, убил бы двоих иностранцев. Все лишь вздохнули бы спокойно, освободившись от него.

Меня так затрясло в ознобе, что голова застучала о каменный саркофаг, когда я со всей живостью, словно видела наяву, представила себе крадущуюся зловещую фигуру Хассана, ничего не подозревающего о планах того, кто его нанял, неожиданный прыжок, блеск ножа... Хассану непременно потребуется помощь, один он не справится с двумя сразу. Но убить связанного и беспомощного человека вполне ему по силам. И это он сделал бы с удовольствием, медленно, улыбаясь, — кольнул бы сначала в одно, потом в другое место, прежде чем вонзить нож в сердце или горло...

Я поднялась на ноги, схватив фонарик, словно булаву. Предположим, что сейчас около шести утра... Значит, в моем распоряжении почти двенадцать часов. Не слишком много, если придется пробивать проход в твердой породе скалы. Недостаточно много. Однако, если нет другого выхода, Блоч, вернувшись, обнаружит меня в изнеможении распростертой на полу, но упрямо пробивающей стену.

Глава 8

Впервые я вышла из погребальной камеры и увидела другие помещения гробницы.

Они и их содержимое оказались чем-то невероятным, фантастическим, но в тот момент мне было не до восторгов: страх заглушал чувство изумления. Я обвела отсутствующим взглядом изящные изгибы позолоченного трона, ряд стеклянных сосудов в расписном сундуке — их закругленные грани мерцали золотыми, алыми и синими искрами. Блоч и его люди хорошо потрудились: многое из того, что стояло на полу, исчезло, а некоторые из коробов попроще опустели.

Мое внимание привлекла большая позолоченная рака с резной крышкой, пустая внутри, но на золотом дне которой каким-то сверхъестественным образом сохранились отпечатки двух маленьких статуэток. Одна теперь находилась в сейфе Джона в институте. Другая, наверняка статуэтка мужа Нефертити, вероятно, была взята Блочем. Интересно, за сколько он ее продаст? За десять тысяч? За двадцать пять? А ведь это всего лишь один предмет из целой коллекции.

Пока я осторожно пробиралась по заваленным сокровищами помещениям, план гробницы стал мне совершенно ясен. Главная камера с саркофагом и та, что прилегала к ней, располагались в дальнем от входа конце гробницы. Затем, если смотреть с того места, где находилась я, шли две сокровищницы и зал довольно большого размера с четырьмя прямоугольными колоннами. С одной стороны от этого зала находилась крошечная камера с пустой ракой. А в дальнем его конце, как раз напротив проема, через который я вошла, был другой вход в виде величественной прямоугольной арки. За ней-то и начинался проход, который вел во внешний мир.

Луч моего фонарика пропал в дали этого коридора, вырубленного в монолите скалы. Длиной он был больше двухсот футов и неуклонно поднимался вверх. Я одолела две лестницы со стертыми от времени ступенями и крутой, усеянный осколками скалы подъем, по которому я ползла, раня в кровь руки и колени. В пыли на лестнице я увидела отпечатки ног и остановилась у последних двух ступеней, охваченная страшной догадкой. Следы на тонком слое пыли были оставлены Блочем и его командой, но под ними виднелись полустертые отпечатки ног моего отца. Он, в свою очередь, небрежно прошел по следам сандалий, оставленным три тысячелетия назад удаляющейся похоронной процессией.

Следы в пыли, не потревоженные ни ветром, ни дождем, — эфемерное напоминание о бренности человека. Они пережили тех, кто их оставил. Странно было думать, что где-то на ступенях сохранилась память о Джейке.

Следы Джейка в пыли. Вот она, его роль во всех этих событиях! То, что именно я попала в западню в джунглях хитросплетений лжи, семена которых он бездумно посеял, только усугубляло эту насмешку, поскольку Джейк не одобрил бы последнего развития событий. Будучи виноват с точки зрения закона, Джейк никогда не причинил бы вреда ни одной живой душе. Скорее всего, он считал всю эту затею чем-то вроде грандиозной шутки, а себя — Робином Гудом археологии, который грабит богачей, но богачей другой эпохи, чьи бренные тела уже не нуждаются в золоте. Да, хотя это звучит странно: для Джейка это была всего-навсего невинная забава. В своих поступках он всегда отличался детской безответственностью. Я была ему товарищем по играм и нянькой в той же степени, что и дочерью.

Стоя тут на пыльных ступенях и ощущая пыль веков в собственной глотке, я поняла, что, в конце концов, я в долгу перед мистером Блочем. Он вернул мне моего отца — лишенного в значительной степени былого блеска, но навсегда поставленного на должное место в моих воспоминаниях. Отца, которого можно было простить хотя бы потому, что по сравнению с Блочем он был не так уж плох.

Я поднялась по ступеням. Мне постоянно приходилось светить себе под ноги, чтобы не споткнуться, но у меня возникло смутное впечатление, что стены прохода расцвечены яркими рисунками и исписаны иероглифическими письменами. От подъема по высоким ступеням у меня заболели ноги. Наверное, я уже приближаюсь к выходу...

Там, по словам Блоча, он приготовил западню.

Я резко, так что едва не упала, остановилась на одной из верхних ступеней, фонарик стал скользким в моих потных руках. Блоч способен, я уверена, подстроить самую изощренную ловушку. Хотелось бы мне, чтобы он случайно обронил хоть какой-то намек на то, в чем она может заключаться. Ведь возможно все — от каменной глыбы, установленной таким образом, что она упадет и размозжит мне череп, кончая гнездом скорпионов в уголке на ступенях.

Я посветила фонариком в глубь коридора и прищурилась, чтобы хоть что-то разглядеть в наполненном пылью воздухе. Туннель простирался дальше, но мне показалось, что почти за гранью моего поля зрения, где луч тонул в темноте, я увидела еще один марш ступеней.

Я прошла следующий отрезок коридора, извиваясь, как змея, ползя на брюхе, как черепаха, тщательно подыскивая место, чтобы поставить ногу и перенести на нее свой вес, освещая фонариком каждый дюйм стены, потолка и пола. Один раз, когда на низком потолке возник темный прямоугольник тени, я окаменела от страха и сердце чуть не выскочило у меня из груди. Это оказался всего-навсего выступ скалы, не обтесанный древними строителями гробницы. Я выбилась из сил и тяжело дышала к тому времени, когда добралась до ступеней.

Их было восемь. Я стояла у их подножия и считала. Восемь ступеней и наверху, наконец, выход, дверь во внешний мир. Вот только надежно запертая. Отверстие было заблокировано каменной плитой красноватого цвета с блестящими черными вкраплениями, которая заметно отличалась от бледно-желтых стен и потолка. Те были из мягкого песчаника фивских скал, плита же — из ассуанского гранита, привезенного с южных границ Египта, чтобы служить преградой для непочтительных нарушителей покоя мертвых.

Древние египтяне обрабатывали песчаник с помощью медных орудий. До сих пор остается загадкой, каким образом они подвергали обработке более твердый гранит. А у меня ведь не было даже медных инструментов!

Я села, привалившись спиной к стене и забыв на мгновение о возможной ловушке. Потом вспомнила о ней и выскочила на середину прохода. Отсюда я смотрела в безнадежном отчаянии на ступени передо мной — такие подходящие для ловушки-сюрприза! Я и то могла бы придумать вариантов шесть, а уж у Блоча опыт в этом деле значительно богаче.

Плита была куском красивого отшлифованного гранита высотой около четырех и шириной три фута. Мне не нужно было знать остальные ее параметры, чтобы понять — ее не сдвинуть никакими силами. Такие плиты археологи называют «опускными решетками» из камня. Они часто используются в проходах гробниц и пирамид, чтобы преградить путь ворам. Это самые тяжелые каменные глыбы, какие только можно достать, весом в тысячи фунтов. Они не подвешивались и не балансировались, потому что это вовсе не двери. Это баррикады.

У меня было такое ощущение, будто моя голова — шар, набитый ватой, в ушах звенело. Воздух был очень душный, и от изнеможения и отчаяния у меня кружилась голова. Мне хотелось сесть, но я боялась, что могу угодить прямо в ловушку Блоча. Хотелось закурить, но Блоч унес мою сумочку. Кляня Блоча, я собралась выругаться позамысловатее, но озарившая мой усталый мозг идея заставила меня умолкнуть на втором же слоге.

Почему же вежливый и предупредительный Блоч, снабдивший меня коробкой с ленчем и фонариком, позаботился о том, чтобы при мне не оказалось столь же обязательной женской принадлежности, как и одежда. Моей сумочки совершенно определенно в гробнице не было, иначе я бы ее заметила. Ее содержимое не могло представлять для Блоча какой-либо угрозы, потому что в ней не было более опасного оружия, чем пилочка для ногтей. Не означает ли это, что даже никчемная пилочка для ногтей может, предположительно, принести мне какую-то пользу в моем теперешнем положении? Пилочка для ногтей, или острый осколок стекла от лампы Хассана, или пустая бутылка из-под лимонада.

Это была нелепая идея. И я будто снова услышала слова Блоча: «...сдвинуть ее под силу лишь троим мужчинам... Кроме того, я устроил там небольшую ловушку...»

Устроил ли? Правда ли это? Или он просто блефует, чтобы напугать и отбить у меня охоту даже пытаться выбраться отсюда? Я еще раз направила свой фонарик на гранитную плиту. Трое мужчин? Для того чтобы сдвинуть этот камень, нужен изрядный заряд динамита! Никто не сможет отвалить такую плиту от входа. Да никто ни разу и не делал этого. Есть другой путь наружу, и теперь я знала — какой!

От волнения я чуть не свалилась со ступеней. Однако, если первое предупреждение Блоча было, без сомнения, блефом, то вторым не стоило пренебрегать. И тут я словно услышала голос Джейка, читающего лекцию об истории ограблений гробниц. Насколько я теперь могу судить, это была одна из его излюбленных тем.

Почти все царские гробницы оказались разграблены еще в древние времена, несмотря на целый комплекс мер защиты, используемых фараонами. Расположение камер не составляло секрета для мастеровых, которые вырубали их в скалах, а гранитные «опускные решетки» имели один недостаток. Они все были определенного размера. Догадливые грабители и не думали их сдвигать или прорубать в них отверстие. Воры просто-напросто обходили их, проделывая туннели в более мягких породах скалы — песчанике или известняке.

В тот момент я с любовью думала о Джейке. По его милости я здесь оказалась, но, возможно, он и выведет меня отсюда. Где-то за стеной должен быть выход наружу. Он будет завален чем-то, но не столь тяжелым, как гранитная плита. Джейк и Абделал пришли и вышли, Хассан в одиночку сумел войти. Все, что мог сдвинуть Хассан, смогу сдвинуть и я.

Воспоминания о лекциях Джейка плюс здравый смысл привели меня еще к одному важному выводу. Второй, «воровской», выход должен располагаться поблизости от гранитной плиты. Песчаник мягче гранита, но он не так мягок, как сыр, и никто не станет вырубать из него больше, чем требуется. Самые первые грабители, вероятно, копали прямо вдоль гранита и выводили свой туннель в проход, как только минуют преграду.

Поэтому нужно взобраться по этим ступеням наверх...

Моя нога уже была на первой из них, когда я услышала звук, совсем негромкий, но само наличие звука в таком месте, где никто, кроме меня, не имел права двигаться, парализовало мои члены. Паралич длился недолго. Как только мое заторможенное восприятие определило характер шума, я отступила назад в длинный коридор. Сухой шелест — так описывают в романах ужасов звук, якобы издаваемый иссушенными покровами мумии, вызывающий суеверный страх. Однако такой же шелест производит чешуйчатое безногое тело, скользя по камням.

Я остановилась у основания лестницы не потому, что сумела взять себя в руки, а потому, что задохнулась. Трясясь всем телом, словно желе, я смогла-таки направить луч фонарика туда, откуда пришла. Ничего не видно. Мерзкая тварь меня не преследовала. Этого следовало ожидать. Она подстерегала меня у последней ступеньки, около самого выхода.

Все напрасно! Без оружия, даже без подходящей обуви, которая смогла бы защитить мои ноги от ядовитых зубов, попытка пройти к выходу мимо этого стража равносильна самоубийству. С оружием — ну, это тоже будет не так уж просто, но есть шанс. Змеи медлительны и ленивы, если их не злить и если иметь пистолет...

Я рассмеялась, и мое хриплое хихиканье было самым жутким звуком, который я слышала за всю эту ночь. Итак, мне всего-то и нужно какой-нибудь пистолет! Именно такие вещи валяются на каждом углу в древней египетской гробнице. Конечно, там полно тяжелых предметов. Но такой, который достаточно тяжел, чтобы обезвредить кобру, я вряд ли смогу метнуть точно в цель. В царской гробнице наверняка было оружие — пики, бумеранги и луки со стрелами. Их деревянные черенки рассыпались, а медные наконечники позеленели и проржавели...

Затем произошло нечто самое сверхъестественное во всем этом сверхъестественном эпизоде. Я стояла, опираясь рукой о стену коридора, бессмысленно уставившись на нарисованную как раз в этом месте фигуру бога. Белая, напряженно застывшая фигура Осириса на троне, черное лицо и контрастно белый замысловатой формы головной убор-корона. Осирис, владыка жителей Запада, творил Суд над мертвыми. Странно видеть такой рисунок здесь, в гробнице царя, который проклял старых богов и отказался от них. Вернулась ли Нефертити к прежней вере после смерти мужа, или же его преемник, молодой Тутанхамон, повелел нарисовать священные фигуры на стенах коридора, ведущего во внутренние помещения гробницы, дабы ввести в заблуждение любого подозрительного посетителя жреца, размышляла я, не сводя глаз с фигуры бога загробного царства. Постепенно ее очертания расплывались и появлялась фигура из моего давнего прошлого. Воспоминание было так живо, что, могу поклясться, я видела лицо умершего и слышала голос, который умолк еще десять лет назад.

Джейк выглядел молодым и красивым в тот день. Его темные глаза сверкали, волосы слегка растрепались. Мы стояли в сокровищнице Каирского музея, и в витрине перед нами лежали золотые царские украшения, легендарные сокровища Тутанхамона. Под толстым стеклом были выставлены два кинжала. Один — золотой, с рукояткой изысканной красоты, резной и отполированной. Рукоять другого была усыпана крошечными золотыми бусинами, составлявшими сложный узор, инкрустированный цветными стекляшками. Он заканчивался набалдашником из прозрачного горного хрусталя. Его лезвие не было золотым, оно отливало тусклым серым блеском. И Джейк сказал: «Железо. Один из самых ранних образцов. Оно ведь в удивительно хорошем состоянии, верно? Когда его взяли с мумии царя, оно блестело, словно сталь, ржавчина его едва коснулась».

Вдруг ожившая сцена исчезла так же неожиданно, как и появилась. Я снова стояла, пошатываясь, в темном, высеченном в скале проходе, не сводя глаз с изображения бога. Осирис, творящий Суд над душой... Анубис с головой шакала, ведущий умершего; Тот, бог мудрости, поднявший руку с пером у чаши весов, готовый записать приговор.

Если есть в мире справедливость, в этой гробнице должно найтись что-то, что спасет меня от смерти. Я почти бегом устремилась назад по коридору в дальний конец гробницы.

* * *

Несколько часов спустя странное видение прошлого показалось мне злой шуткой. Я обыскала три зала, дюжины коробов и по крайней мере сотни корзин, нанеся значительный урон их содержимому, несмотря на все мои старания быть осторожной. Некоторые ткани рассыпались в прах. Однако, если я не выберусь из гробницы вовремя, чтобы успеть предупредить Джона и Майка, погибнет еще больше хрупких предметов. И я вынесла свой окончательный приговор, не облекая его в слова: все, вместе взятые, сокровища гробницы не стоили и одной человеческой жизни.

Я обнаружила невероятные вещи: драгоценности, которых хватило бы на небольшой ювелирный магазин, и все такие красивые, что при других обстоятельствах я бы не устояла перед тем, чтобы самой слегка ограбить гробницу; небольшие треугольные ломти белого хлеба, которые от времени превратились в окаменелости; сандалии из кожи, отделанные золотом, и соломенные шлепанцы, украшенные полудрагоценными камнями; кувшины с вином и молоком, превратившимися в плотный осадок; лампы и вазы из порфира и алебастра; дощечки для письма из слоновой кости с именами владельца и титулами, выведенными мелкими иероглифами. Среди всей этой утвари мне попалось несколько золотых кинжалов, но они были ритуальным оружием, слишком тупым и мягким даже для того, чтобы оцарапать палец.

Я заставила себя вернуться в погребальную камеру с саркофагом. Неисследованными оставались лишь два объекта. Одним был короб с папирусами в углу, к которым я испытывала какой-то священный трепет. Кроме того, казалось маловероятным, чтобы среди них находилось то или иное оружие.

Другим неисследованным объектом была мумия царя.

Присев на корточки, я направила луч фонаря на каменный саркофаг. Прекрасный кварцит, из которого он был сделан, вспыхнул мириадами искр.

За последние сутки я совершила много такого, что представлялось невозможным, и в мои планы на ближайшие часы входило еще несколько невероятных деяний. Однако этот акт казался мне не только невероятным, но и выше моих способностей.

Несомненно, с самого начала логичнее всего было предположить, что кинжал, если он вообще существовал, должен находиться внутри саркофага. Железный кинжал Тутанхамона был обнаружен на его теле, ибо в те дни железо считалось драгоценным металлом, гораздо более редким и полезным, чем золото. Самой мне было бы до мумии не добраться — для этого надо снять не только тяжелую каменную крышку саркофага, но и вскрыть три внутренних гроба. Однако кто-то любезно сделал за меня всю тяжелую работу. Нательный амулет в виде скарабея взят из этого саркофага, а не из усыпальницы царицы, которая явно была нетронутой. Я наверняка обнаружу, что не только крышки гробов уже сняты, но что и бинты мумии разрезаны или размотаны.

Я сидела в душных, мрачных потемках и пыталась унять дрожь. Страх заставлял лихорадочно придумывать отговорки: кинжал на груди мальчика-царя — явление уникальное, нет причин ожидать и тут подобного оружия. Я уже потратила несколько часов на бесплодные поиски, руководствуясь не логикой, а бессмысленными воспоминаниями. Зачем же снова терять время на затею не только неприятную, но и почти наверняка бесполезную?

Более трезвая часть моего сознания выдвигала контраргументы. Пусть кинжал Тутанхамона — игра случая, так же как и то, что его могила оказалась неразграбленной. Но есть еще одна неразграбленная царская гробница, та самая, где я сейчас обитала. Если я потратила несколько часов на поиски в менее вероятных местах, стоит потратить еще пятнадцать минут для того, чтобы обследовать наиболее вероятное.

Саркофаг был высотой около четырех футов. Он доставал мне до подбородка. Мысль о том, что я могу положить на его край подбородок, вызвала во мне дрожь. Вытянув руку с фонариком как можно дальше, я посветила в темный колодец внутри каменного прямоугольника.

После чего стояла неподвижно целую минуту, тупо уставившись на стену камеры и не замечая красоты фресок на ней. Я не хотела смотреть вниз, в саркофаг. Мою догадку о том, что крышки гробов сняты, подтвердил беглый взгляд в черную пустоту: крышка самого верхнего из набора гробов была бы видна сразу за краем саркофага. А раз ее нет, значит, если я посмотрю вниз, то увижу саму мумию.

В этой кромешной темноте один только вид запеленутого тела может лишить присутствия духа, но у меня были основания подозревать, что я увижу нечто пострашнее. Разбинтовал ли Джейк лицо? Определенно у него возникло искушение сделать это. Смесь научного интереса, жажда острых ощущений и романтического восхищения подтолкнула бы большинство людей посмотреть на лицо самого легендарного из фараонов, увидеть плоть того, кто ходил по земле Египта почти три тысячи лет назад. Я искренне надеялась, что Джейк устоял перед этим искушением. Мне тоже хотелось бы посмотреть на лицо Ахнатона. Но не здесь и не сейчас.

Я думала, что распеленутая мумия будет самым ужасным зрелищем, какое мне предстоит увидеть. Я была не права.

Чем глубже проникал луч света в это последнее прибежище прошлого, тем тусклее, казалось, становился от пыли веков. Однако он ярко играл на краях золотых гробов, которые я ожидала увидеть, и на одной из крышек, неловко прислоненной к внутренней стенке саркофага. Других крышек не было. Возможно, Блоч уже успел их вынести. Мумия не была разбинтована, во всяком случае полностью. На лице, покрытом вуалью из тончайшей ткани, бинты сохранились. Но я этого не заметила. Я вообще не заметила в тот момент ничего из того, о чем сказано выше. Моим сознанием полностью завладело одно-единственное зрелище.

Поверх древней мумии в жуткой пародии на нее лежало тело женщины со скрещенными руками. Она была похожа на одну из раскрашенных статуэток, которые египтяне помещали в гробницах. Очень часто глаза таких статуй были инкрустированы горным хрусталем. Эти глаза, открытые и смотрящие вверх, отсвечивали так же тускло, как хрусталь.

* * *

Я сидела, съежившись и обхватив себя руками, у подножия саркофага. Возможно, я просидела так долгое время, несколько часов. Часть потраченного впустую времени я провела, смутно вспоминая увиденное, а может быть, была в обмороке или спала. Знает Бог, как я нуждалась во сне. Мои поиски закончились. Я была готова осквернить бренные останки царя, но не могла прикоснуться к более свежему трупу. Обыскать же мумию, не сдвинув того, что покоилось на ней, было невозможно.

В конце концов, как сквозь сон размышляла я, какая разница? Я никогда не выберусь отсюда по собственной воле. Глупо было думать, что я смогу это сделать. Моя переменчивая судьба зависит не от меня, а от Блоча, он же движим мотивами загадочными, как иероглифы, покрывающие стены погребальной камеры. Более того, их я немножко умею читать, но мне никогда не расшифровать того, что на уме у Блоча.

Луч фонарика, зажатого в моих трясущихся руках, метался из стороны в сторону. Он коснулся расписной шкатулки с золотым ободком, в его свете весело засверкал золотой ошейник кота, вырезанного из зеленого аспидного сланца и служившего крышкой для кувшина с маслом. Может быть, кот был данью памяти о матери царя, которая очень любила домашних животных. На одной фреске она была изображена с полосатым котом, забравшимся во время обеда под ее сиденье в ожидании объедков. Свет фонаря становился все менее ярким, в его слабеющем луче плавали пылинки.

Фонарь светил все тусклее, а мысли мои по-прежнему разбегались... Ни то ни другое не сулило ничего хорошего. Если я еще раз наткнусь на что-то ужасное, Блочу не нужно будет беспокоиться о том, чтобы избавиться от меня. Когда он вернется, он найдет меня сидящей у саркофага, уставившись в окутывающую меня темноту, голова моя будет так же пуста, как у Ди, и, возможно, останется такой навсегда.

Однако пока у меня еще не отшибло окончательно ум, и потому я выключила фонарик. Что бы ни случилось в дальнейшем, он мне пригодится. А сидеть и размышлять, если можно назвать процесс, который происходил в моей голове, мышлением, я могла и без него. Темнота бросилась на меня, точно чернокрылая летучая мышь. Однако в следующее мгновение я нашла ее достаточно благотворной.

Похоже, мне пора собраться с мыслями. Я металась, как пойманный зверь в клетке, по неразумению натыкаясь на стены. Возможно, есть какой-то выход из положения, который я не заметила не потому, что он тщательно спрятан, а просто потому, что была слишком озабочена тем, чтобы его найти. Может быть, есть надежда отыскать его в путанице поступков других людей, которые я так и не сумела понять.

Возьмем Блоча. Чтобы спасти свою шкуру, он сделает все, что сочтет необходимым. Но неужели это и в самом деле включает убийство всех, кто встает на его пути? Ясно, что избыточное количество трупов для него не менее опасно, чем враждебно настроенный свидетель. Исчезновение Ди уже привлекло внимание властей к Луксору, которое должно возрасти после того, как я тоже канула в неизвестность. Если Джона с Майком обнаружат мертвыми, сюда, того гляди, стянут войска. Ахмед знал о гробнице, и, как я подозреваю, теперь и большая часть взрослого населения Гурнаха напала на ее след. Блочу, чтобы остаться вне подозрений, потребовалось бы устроить настоящую бойню. Не то чтобы его это смущало, но, скорее всего, ему будет трудно ее организовать. И Блоч должен это понимать. Он должен знать, что для него самое лучшее бежать из страны. И если он преуспеет в этом, ему не нужно будет никого убивать, включая и меня.

Я издала громкий вздох облегчения, успокоенная на минуту собственными мудрыми рассуждениями, и оперлась о боковину саркофага. Было ли это игрой моего воображения, или действительно камень стал холоднее, чем был прежде? Нет, это только мое воображение. И все же... Я наклонилась вперед, уперев локти в колени так, чтобы не касаться спиной каменного ящика с его страшным содержимым.

Мне не хотелось думать о Ди. Бедная негодница! Меня преследовало чувство, будто я каким-то образом подвела ее, ведь если бы она мне доверяла, то, возможно, рассказала бы достаточно, чтобы спасти себе жизнь. Ее смерть определенно предполагала, что Блоч был более чем несправедлив по отношению к себе, когда заявлял, что не собирается убивать порядочную молодую американку. Его собственная дочь...

— Ну и дура ты, черт возьми! — пробормотала я, выпрямившись так резко, что позвоночником явственно ощутила твердый камень у себя за спиной. Хорошо, но... Я никогда раньше не формулировала и серьезно не задумывалась над понятием «его собственная дочь». Но когда я облекла это понятие в слова, его абсурдность стала сразу же очевидна.

Ди была дочерью Блоча не больше чем я. Любой осел понял бы это давным-давно по множеству мелких, но важных деталей. А уж мне следовало бы раньше всех других догадаться, что за пташка эта Ди. Такие, как она, появляются в моей профессии и исчезают, никогда не задерживаясь надолго, поскольку не обладают ни целеустремленностью, ни талантом, чтобы достичь успеха. Модели. Категория молодых девушек, которые занимаются множеством других вещей, кроме показа одежды.

Блоч нанял Ди для особого рода работы — в качестве морковки, на которую попался бы один-единственный осел — я.

Когда этот факт был установлен, многочисленные разрозненные элементы головоломки встали на свои места. Блоч был тем самым человеком, к которому Джейк ездил десять лет назад — не для того, чтобы продать ему статуэтку, а чтобы получить людей и деньги для систематического ограбления найденной гробницы. Неожиданная смерть Джейка положила конец этому партнерству и всей афере, поскольку у Джейка хватило ума сохранить в тайне расположение гробницы, чтобы не оказаться обманутым. Возможно, он даже не рассказал Блочу об Абделале. Следовательно, в течение десяти лет Блоч следил за мной. Наверняка следил, потому что узнал, когда Абделал написал мне, и сразу же понял, что это письмо могло означать. Поэтому он нанял Ди и поместил то самое объявление через одного из своих помощников, который подстроил все так, чтобы оно непременно попалось мне на глаза. Тем временем, вернувшись в Египет, Блоч подкупил Хассана, который был готов и хотел, чтобы его подкупили. Возможно, он пытался порасспросить Абделала. Нет, это невозможно, потому что письмо я получила уже после того, как старик...

Я помню, как однажды, еще будучи подростком, я гуляла по плато над Долиной и, о чем-то замечтавшись, чуть не свалилась в расщелину, которая, казалось, разверзлась прямо у меня под ногами. Я до сих пор помню потрясение, испытанное тогда мною. Вот и теперь в душной темноте погребальной камеры у меня словно оборвалось сердце, когда я увидела неожиданно разверзшуюся пропасть — пробел в моих рассуждениях, такой огромный и существенный, что моя аккуратно сложенная головоломка снова распалась на части.

Как Блоч узнал о письме Абделала?

То, что он следил за мной, было надуманным объяснением. В течение целых десяти лет? Так пристально, так неустанно, что даже знал о корреспонденции, которую я получаю? В романах матерые преступники проделывают подобные вещи, но в жизни заправилы преступного мира не станут тратить время и силы на такое малоперспективное дело. Блоч наверняка проверил после смерти Джейка, не оставил ли тот каких-нибудь записей, касающихся гробницы, и именно мое бездействие должно было убедить его, что я ни о чем не подозреваю. Смерть застала Джейка врасплох, он не был из тех людей, которые предчувствуют несчастья. Он даже завещания не составил.

У Блоча не было ни малейших оснований наблюдать за мной. Тогда как же он узнал о письме? И как он узнал, что оно имеет отношение к поискам, которые прекратил еще десять лет назад?

Я подалась вперед и вцепилась руками в свои растрепанные волосы, как будто это могло прояснить мои мысли. Сейчас мне, как никогда, нужно правильно во всем разобраться.

Сперва возьмем второй вопрос. Он проще. Сам по себе факт, что письмо было написано, встревожил бы любого, кто знал нравы арабов и историю находки Джейка. Абделал любил меня, но по-своему, пожилому египтянину чуждо сентиментальное желание просто взглянуть на свою давнюю любимицу. Он не станет писать, не имея на то важной причины. И если Абделалу нужно было сообщить мне что-то важное относительно Джейка, как он написал, то это что-то могло иметь отношение только к одному, экстраординарному эпизоду в археологической карьере Джейка. И коль скоро Абделал знал правду об этом эпизоде, то, несомненно, знал и о гробнице. А знать о ней он мог только потому, что сам причастен к ее находке. В таком случае ему было известно и где находится эта гробница.

Мое хриплое и частое дыхание громко отдавалось у меня в ушах. Все сходилось, как в головоломке, когда ключевой элемент поставлен в нужное место. Вырисовывался конечный вывод. Он-то и был причиной моего учащенного дыхания.

Логический ход мысли, идущий от нетипичного для Абделала обращения к услугам международной почты, мог привести и кого-то еще к заключению, что затерянную гробницу все еще можно обнаружить, поскольку остался человек, которому известно ее местонахождение. Но этот некто должен был бы знать о письме. И знать не от адресата, то есть меня, — я не могла ни вообразить себе подобную случайность, ни поверить в нее, — а от отправителя. Кто в Луксоре мог знать, что письмо было отправлено?

Почтовый служащий? Возможно Клерк, местный парнишка, заметил письмо и разболтал о нем. Но во время туристического сезона из Луксора отправляется масса почты. Вряд ли заваленный работой, усталый клерк обратил бы внимание именно на это письмо. На конверте даже не было обратного адреса.

Кто-то в семье Абделала? На ум сразу пришел известный злодей Хассан. Но опять же сомнительно, чтобы старик доверился своему малопорядочному отпрыску или по неосторожности выдал свой секрет.

Я с такой силой вдыхала и выдыхала спертый воздух гробницы, что у меня болели легкие. Мне было не уйти от вывода, которого я старательно пыталась избежать. Два человека в Луксоре знали, что Абделал собирается написать мне. О других я могла только гадать, об этих же знала наверняка.

Вывод был вдвойне верным, поскольку подтверждался объективным фактом. Блоч нашел гробницу, интерпретировав сведения, которые были неясны даже мне, той, кому они предназначались. Самостоятельно Блоч не смог бы обнаружить гробницу. У него не было не только достаточных археологических знаний местности, но он также недостаточно хорошо знал меня и то, о чем я мечтала в детстве и чем увлекалась. Мистер Блоч нуждался в помощи, в помощи специалиста.

Теперь я поняла, почему он не страшился моих свидетельских показаний. Ему не нужно было устраивать неправдоподобный несчастный случай, чтобы разом избавиться от обоих опасных свидетелей. Несчастный случай, в котором гибнет один, не так уж трудно подстроить, особенно когда жертва не подозревает, что самый близкий ему человек может предать его. Хассан был не единственным жителем Луксора, которого подкупил Блоч. У него был еще один союзник — археолог. В Луксоре и вокруг него работают сотни археологов, но только двое из них знали, что старый Абделал разыскивает адрес дочери своего бывшего друга.

Джон Макинтайр и Майк Кассата.

Глава 9

На фреске Осирис по-прежнему творил суд над душой умершего, но теперь его одежды были не такими белоснежными. Батарейки фонарика явно садились. Зная мистера Блоча, я подозревала, что он специально это подстроил.

Я держала фонарик в левой руке. В правой был предмет, на который любой археолог в Луксоре променял бы жену и детей. Кинжал с рукояткой из золота, украшенный крошечными золотыми бусинками, выложенными в виде спиралей, витки которых заполняла мозаика из кусочков самоцветов — горного хрусталя, бирюзы, граната, ляпис-лазури. Лезвие не было таким же красивым, но оно сверкало блеском, похожим на стальной: ржавчина почти не коснулась его.

На полу погребальной камеры рядом с саркофагом лежало тело Ди. Она весила немного, но тащить ее со дна саркофага было ужасно неудобно, словно тяжелую бадью из колодца. Должно быть, Блоч убил ее вскоре после того, как она исчезла, потому что смерть наступила уже давно. Трупное окоченение больше не сковывало тело, которое стало мягким, и это облегчало мою задачу.

Мне повезло и еще кое в чем. Кинжал лежал на груди мумии рядом с тем местом, где были разрезаны бинты. Это действительно оказалось удачей, потому что потребовалось бы много времени, чтобы снять оставшиеся бинты. Некоторые из них сгнили от времени, но верхние слои превратились в затвердевшую массу, словно склеенные клеем. Однако это был не клей, а что-то вроде смолы. Неизвестно, зачем эту липкую дрянь, которая застывает в черную твердую массу, лили на запеленутую мумию, но так бывало часто. Поэтому я обрадовалась, когда заметила, что на левом боку мумии, чуть выше ребер, блестит что-то золотое. Странно, как Джейк не увидел этого, разрезая бинты и снимая с тела мумии скарабея. Я хотела бы убедить себя в том, что он предвидел, как сильно мне понадобится этот кинжал. Сейчас мне не помешала бы парочка добрых предзнаменований.

Эти мысли выглядят до абсурдности холодными и трезвыми для персоны, которая предприняла все вышеописанные действия. Тем не менее они не передают мое душевное состояние с достоверной степенью точности. Исходя из своей последней теории, я прошла через и за пределы мыслимых страхов и теперь находилась в состоянии ледяного спокойствия. Если я не смогу выбраться из этого места вовремя, чтобы предупредить человека, который сидит, ничего не подозревая, в своем кабинете Луксорского института, мне будет все равно, выберусь я или нет. Если змея ужалит меня, когда я буду проходить мимо, так тому и быть. Я всегда смогу воспользоваться кинжалом, чтобы вскрыть себе вены. Судя по тому, что рассказывают люди, смерть от потери крови относительно приятная — по сравнению со смертью от змеиного укуса.

В Египте полно змей, и добрая половина их — ядовитые. Обычно они избегают человеческих жилищ, но по крайней мере дважды за мое пребывание в этой стране ядовитые рептилии пробирались во двор института. Одну из них убил Джейк, выстрелив ей в голову из пистолета. Абдул, привратник, избавил нас от другой, пригвоздив ее к земле ударом ножа.

Абдул — хороший учитель, но прошло десять лет с тех пор, как я тренировалась в метании ножа. Маловероятно, что мой удар будет меток. Но я решила попробовать.

Я твердым шагом двинулась вперед, заручившись своим сверхъестественным спокойствием, и боги Древнего Египта по обеим сторонам коридора шествовали вместе со мной в торжественной процессии. Абинус, Осирис, Маат, стройная богиня правды в своей изысканной короне из перьев, Иссида, жена и мать, Ра, Хатор, символизирующие любовь и красоту. Невозмутимые и далекие, застывшие в позах, предусмотренных ритуалом, божества другой страны и другого времени... Я должна была бы чувствовать себя ничтожной смертной в их священных рядах, но по мере продвижения вперед я все больше ощущала свою причастность к этой процессии — словно руки, воздетые над мертвым телом в ритуальном жесте благословения и покровительства, ниспосылали их и на мою всклокоченную голову. Если рассуждать спокойно и здраво, может, шелестящий звук просто плод моего воображения? Может, там и не было никакой змеи?

Нет, в предзнаменованиях и вправду нет никакого проку. Змея там все-таки была!

На этот раз я не только слышала, но и видела ее. Сухое шуршание привлекло мой взгляд к месту у подножия ступенек, где над пружинистыми кольцами тела возвышалась плоская пятнистая голова. Я увидела это только на мгновение, и тут же мой фонарик заморгал и погас.

Несколькими часами раньше я бы с воплем бросилась назад по темному проходу и чудом не размозжила бы себе голову о стену. Теперь я даже не потрудилась ругнуться.

Мне пришла мысль прочесть короткую молитву. Вот уж если говорить о Божьей помощи тем, кто помогает себе сам, то это был как раз такой случай. Едва ли мне стоило ожидать, чтобы Всевышний наградил меня еще одним фонариком. Так или иначе, я была озадачена относительно того, кому направлять мольбы о чудесной помощи. Наверху, в селении, молились Аллаху, что было, если придерживаться экуменизма[26], еще одним именем Господа. Но здесь, внизу, в темноте, все еще жили древние боги. Они не исчезли, когда погас свет, напротив, они как будто плотнее обступили меня. С головами ибиса, ястреба, шакала — невероятные соединения человека и животного... Однако могу сказать одно: в тот момент они казались вполне реальными. Может, молитва Тоту, богу письма, счета и мудрости с головой ибиса, подойдет больше всего?

И тут я вспомнила о другом фонарике.

Есть причина, по которой я не подумала о нем раньше. Блоч либо забыл о нем, либо счел, что осколки лампы Хассана были осколками того фонарика, который он оставил мне. Я положила его куда-то на пол, перед тем как мы с Хассаном прошлись в неистовом танце по камере, сокрушая все на своем пути. Я сочла, что фонарик был раздавлен, и, по-видимому, была права. Но уязвимая часть фонаря — лампочка. Батарейки могли благополучно сохраниться и еще действовали.

Мой путь назад по длинному коридору в кромешной тьме мог показаться кошмарным сном, если бы я все еще не пребывала в состоянии странной отрешенности, сожалея лишь о том, что теряю драгоценное время. Мне приходилось передвигаться медленно, потому что я не знала, насколько далеко нахожусь от очередного ряда ступенек. В какой-то момент мне пришлось ползти на четвереньках, хотя пол был усеян мелкой галькой и гравием, а кожа на руках уже содрана до мяса.

Наконец, когда одна моя нога, не найдя опоры, повисла в воздухе, я обнаружила ступеньки. Я забыла, сколько их там было, и едва не выронила из рук фонарь, когда, приготовившись сделать еще один шаг вниз, со всей силой поставила ступню на твердый каменный пол десятью дюймами выше, чем ожидала. От удара у меня лязгнули зубы, а из глаз посыпались искры.

Когда я снова медленно двинулась вперед, на лбу у меня выступил пот. Если бы я уронила фонарик, мне пришел бы конец. Оставалось лишь ощупью вернуться назад, не обращая внимания на змею и надеясь, что либо она неядовитая, либо ее не так легко разозлить, а потом обшарить руками всю поверхность стены около гранитной плиты в отчаянной надежде обнаружить заваленный выход. В таком плане было слишком много слабых мест.

Когда я ощупью пробиралась по заставленной утварью камере с саркофагом, произошло нечто такое, что чуть не пробило ледяной панцирь моего хладнокровия. Мне до сих пор иногда снится, как моя рука, небрежно отшвыривая кувшины, короба и разбросанные по полу золотые украшения, касается холодной щеки Ди.

Я все-таки нашла свой фонарик, отвинтила заднюю крышку и вставила батарейки в тот, другой. Я предусмотрительно направила его на потолок, прежде чем включить, и, когда благословенный желтый луч появился, не оглядываясь, быстро вышла из камеры.

Сказать, что фонарь горел хорошо, было бы совсем недостаточно. Свет его был ярким и сильным, значит, батарейки прослужат еще долго. Но это не важно. То, что мне предстояло, я должна сделать быстро.

Змея была все еще там. Я включила свет на полную мощность, и она отреагировала: плоская голова послушно повернулась в мою сторону, и два глаза, блестящие, как кусочки обсидиана, уставились... но не на меня, а на источник света.

Змея оказалась полозом. Обычным, большим — и неядовитым.

Я сказала «простите», когда проходила мимо, и услышала, как он испуганно заскользил прочь по коридору.

Только когда я добралась до верхних ступеней и мой взгляд упал на золотую рукоять кинжала, зажатого в потной руке, напряжение дало себя знать. Я долго смеялась и, возможно, немного всплакнула и точно помню, что наградила мистера Блоча несколькими нелестными эпитетами. Он считал себя очень сообразительным — клянусь Богом, так оно и было. Ядовитых змей в спешке нелегко найти, и они, как ни досадно, не разбираются, кого следует жалить, а кого — нет. Но Блоч был уверен, что, если даже я наберусь храбрости проверить, правдиво ли его предостережение, один только вид и шипение змеи, любой змеи, обратят меня в поспешное бегство. И он был прав! Он просчитался только в одном, и трудно винить его за это, поскольку я и сама не знала, что, оказывается, жизнь другого человека для меня гораздо важнее, чем все эти гробницы, сокровища, и что ради ее спасения я не убоюсь и пятидесяти кобр, изрыгающих яд.

Я положила кинжал на верхнюю ступеньку, но потом подобрала его и засунула в карман юбки. Может, еще и пригодится зачем-нибудь. Я направила фонарь на стену справа от меня.

При беглом взгляде на нее я не увидела ничего обнадеживающего, но и после тщательнейшего обследования каждого дюйма ее поверхности — тоже. Росписи тянулись по стене назад в глубь коридора, чем дальше, тем все более скудные, заканчиваясь у подножия лестницы уже только контурными красными линиями. Здесь, наверху лестницы, не сохранилось ничего, кроме штукатурки, покрывающей рыхлый песчаник скалы, в которой была вырублена гробница, — начальный этап подготовки грубой поверхности под фрески. Штукатурка растрескалась, но не в каком-то определенном месте, и все трещины выглядели неглубокими. Я повернулась к левой стене.

Если бы там была змея, она наверняка меня бы ужалила.

Отверстие представляло собой неровный прямоугольник размером три на два фута. Недостаточно хорошо освещенный, он, казалось, был покрыт такой же штукатуркой, как и вся остальная стена. Но это было сделано на скорую руку: и цвет штукатурки не совсем совпадал, и вставка, закрывавшая отверстие, не совпадала точно с контурами прямоугольника. Она была предназначена не для того, чтобы удерживать людей внутри гробницы, а чтобы замаскировать отверстие снаружи. Я сунула указательный палец с грязным обломанным ногтем в самую широкую щель, потянула изо всей мочи и... опрокинулась на спину, задрав ноги вверх. К груди я прижимала кусок необструганной деревяшки, который выскочил из отверстия с такой легкостью, что я потеряла равновесие и шлепнулась.

Я мысленно наградила мистера Блоча еще несколькими красочными эпитетами. Если бы он не был таким мастером щекотать другим нервы, я прошла бы по боковому коридору и выбралась наружу уже несколько часов назад. Я добавила пару крепких выражений и в свой адрес и нетерпеливо сунула голову в зияющую черную дыру в стене. Это была еще одна глупость из целого ряда подобных ей, которые я совершила в тот день. Мой лоб стукнулся о что-то твердое и непробиваемое так, что из глаз опять посыпались искры.

Оглушенная, я трясла головой, пока все искры не пропали, все, кроме одной. Эта единственная точка, яркая, как бриллиант, продолжала искриться в темноте. Я отчаянно замотала головой так, что разлетелись волосы, но звездочка не пропала. Смешно, подумала я, чувствуя головокружение, должно быть, у меня и в самом деле сотрясение мозга. Должно быть, у меня галлюцина...

Это была самая настоящая звезда. Звезда, а может быть, планета, мне было не до научных определений. Не важно, звезда, планета или летающая тарелка, управляемая маленькими зелененькими человечками, в любом случае самое прекрасное зрелище, какое я когда-либо видела, — сияние холодного белого пятна в сине-черном небе над Фивами. Я свободна!

Или почти свободна. Но, как свидетельствовала моя гудящая от боли голова, между мной и свободой было кое-что еще. Если бы я не лишилась способности размышлять, но наверняка сообразила бы, что это отверстие не выходит непосредственно на поверхность скалы, поскольку гранитная плита, вдоль которой идет боковой туннель, сама по себе толщиной два-три фута, да еще ее необходимо замаскировать снаружи толщей монолитного песчаника. В противном случае отполированная до блеска гранитная поверхность будет своего рода стоп-сигналом для потенциальных грабителей.

Боковой туннель также должен быть замаскирован, чтобы его нельзя было заметить снаружи. Очевидно, в него когда-то специально набросали камней с целью спрятать деревяшку, прикрывающую отверстие. Часть камней была выброшена, чтобы дать Блочу возможность входить и выходить с меньшими затруднениями. Единственный довольно большой валун, о который я стукнулась головой, представлял собой основное препятствие.

Только теперь до меня с опозданием дошло и другое значение звезды — зловещее. Наступил вечер, и скоро вернется Блоч. Возможно, он уже в пути. Возможно, уже послал Хассана выполнить последнее «дельце». Возможно, он (что-то я запуталась в местоимениях, но не больше, чем в своих лихорадочных мыслях) к этому времени уже мертв.

Туннель был основательно завален камнями. Я хватала и отбрасывала их, не обращая внимания на свои кровоточащие руки и грохот, с которым они скатывались со ступеней позади меня. Большой валун было трудно сдвинуть, я лишилась половины ногтя на одном пальце, но, убрав его с дороги, наконец очутилась в туннеле. Он был очень коротким, и стоило мне поставить в него ногу, как я уже могла выглянуть наружу. То, что я увидела, было так поразительно, что я на несколько секунд забыла о необходимости торопиться.

И я, и затерянная гробница находились в Долине царей — единственном месте в Фивах, которое было настолько тщательно изучено, что никому и в голову не взбрело там вести поиски.

Я была не в главной Долине, а в ее менее известном, западном, ответвлении. И все же казалось невероятным, что гробница до сих пор не обнаружена. Напротив нее находилось захоронение отца Ахнатона, рядом — гробница фараона более поздней династии, одного из его фаворитов. Нам следовало бы об этом подумать. Может, мы и подумали бы, если бы не хитрая предосторожность Джейка, взявшего только те украшения, которые можно было счесть за принадлежащие Нефертити. Никто не ожидал найти ее гробницу в Долине царей. А вот ее мужа... Силы небесные, разве однажды кто-то не сказал при мне, что Ахнатон — единственный фараон этого периода, чья гробница не была обнаружена в Долине? При этом замечании шестое чувство должно было бы подсказать мне разгадку!

Легко рассуждать, когда тайна раскрыта. Нас всех провели, и не только Джейк; но и еще один покойник — молодой фараон Тутанхамон, который перезахоронил своего отца прямо под носом у мстительных жрецов в священной Долине, которая находилась под их неусыпным наблюдением, может, даже в гробнице, которую он приготовил для себя. Он умер в восемнадцать лет, бедный мальчик! Должно быть, считал, что у него полно времени, чтобы построить себе еще одну гробницу. А получилось так, что его усыпальница оказалась по другую сторону Долины и ее размеры, как отмечали многие археологи, были слишком скромными для царской особы.

Гамлет не видел причин оплакивать Гекубу, но я пролила несколько слезинок, думая о судьбе Тутанхамона. Возможно, их причиной были всего-навсего мои ободранные в кровь колени или же стресс и усталость, но я сомневаюсь в этом и даже теперь не стыжусь тогдашней своей сентиментальности.

Я вытерла заплаканное лицо подолом юбки, ужасным образом размазав грязь по лицу, и обратила свои мысли к более земным вещам.

Моей конечной целью было добраться до Луксорского института, и как можно быстрее. Кратчайший путь из Долины лежал через хорошо известную тропинку по холмам, ведущую к Деир эль-Бахри. Но эта тропа начиналась в главной Долине, в полумиле или около того от места, где я сейчас находилась. Полмили, казалось бы, невелико расстояние, всего-то около четырех кварталов домов в городе. Но это был путь не по ровному тротуару, а по извилистой горной тропке, где пешехода на каждом шагу подстерегают расщелины и трещины, где нет уличных фонарей, указателей и прочих удобств. Некоторые провалы можно обойти сравнительно легко и быстро. Другие же протянулись так далеко, что окружной путь займет много времени, а пересекать их, карабкаясь по склонам то вниз, то вверх, столь же опасно, как и долго. Ориентировалась я на местности всегда плохо, и если собьюсь с пути, обходя провалы, и пойду в неправильном направлении, то заблужусь в пустыне, которой нет ни конца ни края на сотни миль вокруг.

Был еще один путь, где заблудиться мог бы разве что полный идиот. Тот каньон, где я находилась, соединялся с главной вади Долины царей. Все, что мне было нужно, — это следовать по дну рукава, затем по дороге в главной Долине и, наконец, перейти на пешеходную дорожку рядом с гробницей Тутанхамона. Вся беда в том, что этот путь займет гораздо больше времени. Но тут возникла еще одна маленькая неувязочка: подниматься мне или, наоборот, спускаться со скалы, где расположен выход из гробницы? Глядя на противоположную скалу, я понимала, что должна была находиться на удивление высоко над каньоном, гораздо ближе к верхушке скалы, чем ко дну вади. Я не знала, на какие условия подъема можно рассчитывать, не знала, возможен ли подъем вообще. Подо мной внизу склон был скрыт в тени, как и дно Долины, но я всегда придерживалась правила, что вниз спускаться легче, чем забираться наверх.

Пока я сидела, едва живая от усталости, на корточках, прикидывая так и эдак гораздо дольше, чем следовало бы, произошло нечто необыкновенное. Дно вади начало светлеть, словно сцена, подсвеченная огнями рампы. Казалось, скалы, расписанные тенями, вынырнули из океана тьмы на дне каньона. Поверхность скалы, что была напротив, стала бледнеть, пока не засветилась серым призрачным отблеском. Я настолько была склонна поверить в чудеса, что, только испустив несколько глубоких вздохов восхищения, поняла, что вокруг действительно стало светлее. Взошла луна.

Конечно, чем больше света, тем лучше, но в этом были и свои недостатки. Мне легче будет найти путь при свете луны, но и другим будет легче заметить меня. Я продвинулась к самому краю дыры, однако по-прежнему не могла оторвать глаз от волшебного зрелища восхода луны над окрашенной в серебряные и черные тона Долиной царей, укрытой светящимся пологом звездного неба. Омываемые лунным светом горы были белыми, словно облитые молоком...

Я чуть не вывалилась из дыры прямо вниз головой. Теперь, когда было слишком поздно, чтобы этим воспользоваться, я наконец поняла, что пытался сказать мне Абделал.

Арабское название Долины царей — Бибан эль-Мелек. Когда мне было тринадцать лет — в этом возрасте девочки особенно несносны, — я возомнила, что очень остроумно и тонко подметила созвучие между словами «мелек» и «млеко», и решила использовать его, дав название одному определенному местечку в Фивах, древнее имя которого было неизвестно. Сейчас я даже вспомнила, что обсуждала эту проблему... Силы небесные! Конечно же я обсуждала это с Абделалом, и наш разговор происходил в этой самой Долине в лунную ночь, когда серебряный свет луны сделал камни молочно-белыми. Я ходила с Абделалом на прогулки много раз, но тот был первым и последним разом, когда я видела эту часть Долины при свете полной луны.

Я устало подумала, что это, вероятно, самая бесполезная светлая мысль, посетившая меня за неделю тупых размышлений. Я и так уже потратила впустую достаточно много времени, и, если не двинусь в путь как можно скорее, убийственное сочетание полного физического изнеможения, нервного потрясения и страха доведет меня до того, что я не смогу сделать ни шага.

Я снова выглянула из дыры и внимательно посмотрела вниз. Первые десять футов подо мной не вдохновляли на спуск: отвесный, без выступов обрыв или нечто подобное, как мне показалось. Ниже тянулся склон, покрытый осыпавшимися камнями и галькой, — «каменистая осыпь», так называют это альпинисты. Спускаться по ней будет не так уж трудно, но грохот стронутых с места камней барабанной дробью разнесется по окрестностям. Я оглянулась и посмотрела вверх. Как я и подозревала, верхушка скалы была всего в тридцати футах надо мной. Оттуда сбегала вниз длинная узкая расщелина, которая заканчивалась в нескольких футах от меня справа, как раз почти в том месте, где должен быть изначальный вход в гробницу. Ни малейших признаков существования плиты из красноватого гранита я не заметила, но в этом не было ничего удивительного. Блоч позаботился о том, чтобы тайна мертвых оставалась тайной.

Я развернулась. Спешу заметить, что сделать это оказалось совсем не просто, ибо туннель был не шире моего туловища. И все же мне удалось повернуться лицом к гробнице, а затем я легла на живот и, как червь, поползла задом по камням, безжалостно царапавшим мне тело. Носком ноги я пыталась нащупать опору, уверенная, что непременно ее найду, коль скоро Блоч с его дородной комплекцией не раз взбирался вверх и вниз по скале. Но он знал, куда поставить ногу, а я — нет. Я уже готова была вернуться назад в свою дыру и разуться, когда носок моей кроссовки соскользнул в щель.

Я перенесла часть тяжести тела с рук на ногу, все еще раздумывая, не избавиться ли мне от своих кроссовок, хотя бы на время спуска. Мои раздумья длились не больше десяти секунд, но, возможно, эти секунды решили мою судьбу.

Перемещая свой вес, я задела рукой один из небольших камней, которые не потрудились выбросить из туннеля. Он покатился по склону вниз к осыпи. Я, чертыхаясь сквозь зубы, проследила за его падением, и тут в поле моего зрения медленно и торжественно появилось лицо Хассана, будто царь неба вышел подышать воздухом.

Ниже десятифутового обрыва справа от меня был уступ, а под ним, вероятно, небольшое углубление в скале, как раз там, где начиналась осыпь, однако сверху я этого углубления не могла увидеть. Блоч не упустил ни малейшей детали, и мне следовало бы ожидать этого. Без сомнения, он должен был позаботиться о наблюдении за выходом, не только для того, чтобы подстеречь меня, но и чтобы не дать кому-либо обнаружить гробницу.

Я висела на скале, словно муха на оконном стекле, уставившись на Хассана, а его большие карие глаза, пустые, будто нарисованные на бумаге, смотрели на меня. Он пребывал в наркотическом трансе, таком глубоком, что лишь нечто столь заметное, как камень, свалившийся прямо ему под нос, могло привлечь его внимание. По выражению лица Хассана было ясно, каких усилий ему это стоило. Я не знаю, прочел ли Блоч мальчишке нотацию, или на различных стадиях наркотик воздействует на разные железы, но, судя по его взгляду, мое сомнительное целомудрие больше не подвергалось опасности. Хотя иного рода угроза явно существовала.

Я полезла наверх. Другого пути не было. Значительно позднее я сообразила, что могла бы забраться назад в свое убежище и надолго задержать Хассана, бросая в него камнями. Но в то время я об этом не подумала, что не так уж и плохо, потому что это был не слишком удачный план.

Должно быть, при подъеме я воспользовалась ближайшей расщелиной, но не помню каким образом. Эта часть пути мне помнится очень смутно. Я взлетела на вершину скалы, словно мною выстрелили из пушки, и, как только мои ноги коснулись ровной поверхности, уже бежала. Пейзаж вокруг меня был бесподобным — на бархатном небе щедрая россыпь звезд и огромная, цвета слоновой кости луна. Холодный свет ее серебром пролился на скалы и застыл. Однако в тот момент меня занимали не столько красоты природы, сколько желание найти звезду для ориентировки. Мне чертовски было нужно знать, куда я бегу изо всех сил.

Я слышала, как Хассан все еще поднимается вверх по склону. Его босые ноги ступали неслышно, но до меня долетал неумолчный шорох осыпавшихся камешков.

Когда я вглядывалась в усеянное алмазами небо, пытаясь выбрать особенно приметную звезду-ориентир, я увидела то, что сделало звезды совершенно ненужными. Над плато высоко вздымалась гора в форме пирамиды, которая называется Горн, — главный ориентир западных Фив. Имея такой огромный указательный знак, я не могла уйти далеко в неверном направлении.

Лунный свет был ярок, но он предательски искажал тенями неровную поверхность каменистой земли. Бежать было небезопасно. Тем не менее я бежала. Сначала вприпрыжку, будто голыш, скользящий по воде, едва касаясь земли подошвами ног. После многих часов отчаяния, проведенных в замкнутом пространстве, было замечательно размять кости и вдыхать прохладный чистый воздух, а главное — продвигаться вперед к цели.

Однако первое радостное ощущение от движения прошло слишком быстро. Ровное дыхание продержалось дольше, чем я ожидала, и мне посчастливилось не подвернуть лодыжку. Но по спине у меня начали пробегать мурашки. Я не осмеливалась оглянуться, не осмеливалась отвести взгляд от предательски неровной земли под ногами ни на секунду, но казалось, умру от неопределенности, если не посмотрю, как далеко позади находится мой преследователь.

Когда первая пуля просвистела над моей головой и врезалась в валун в десяти футах справа, я даже почувствовала некоторое облегчение.

Выстрел придал мне прыти, не столько напугав, сколько приободрив. Если Хассан рискнул выстрелить, значит, он далеко и не так уж уверен, что сможет меня догнать. А попасть в меня он вряд ли сумеет в этом коварном лунном свете и при той скорости, с которой я бежала. Стрелял он не из ружья, я бы его заметила. Джейк однажды просветил меня относительно ограниченной точности попадания короткоствольного ручного оружия. Милый старина Джейк — он, так или иначе, умудрился-таки вбить в мою юную голову порцию полезных сведений.

Второй выстрел подтвердил точность Джейка, чего нельзя был сказать о Хассане. Пуля пролетела слишком высоко. Я даже не видела, куда она попала.

Я пробежала с резвостью горной козочки еще около сотни ярдов, пока не ошалела от скорости и ожидания выстрела. И тут до меня внезапно и одновременно дошли две вещи: во-первых, что у меня отчаянно колет в боку, а это значит, что скоро откажут легкие, и, во-вторых, что Хассан перестал стрелять.

Вертясь как волчок, я пыталась смотреть в четырех направлениях разом. Вокруг меня на восток, запад, север и юг тянулись пустынные скалы, молочно-белые под лунным светом, иссеченные злыми черными тенями. Громадина Горна возвышалась, затеняя звезды, но я не увидела ни одной живой души.

Схватившись за бок, где от каждого вздоха кололо, как при плеврите, я напрягала зрение, пытаясь высмотреть своего преследователя. Я страшилась увидеть Хассана, но не видеть его было гораздо хуже. Прозрачный чистый воздух ударял в голову, как шампанское, рождая теории, основанные на неумолимой логике пьяного. Хассан знал, куда я держала путь, ибо разумно было пойти только в одно место. Гора указывала общее направление, но мне не хватало более частных ориентиров, и я могла дать крюк, вместо того чтобы идти кратчайшим путем. Единственное, что требовалось от Хассана, — это добраться первым до главной вади Долины и поджидать меня там.

Я подумала: может, мне просто лечь под каким-нибудь валуном и тоже ждать, ждать утра и людей, много-много добрых хороших людей. Хассан может оказаться за любым из миллионов валунов, которые лежали между мной и тропой в Долине. Он может подстрелить меня без всяких усилий. У меня же таких шансов нет.

Размышляя таким образом, я шла, шагая, как заводная кукла: одна нога поднимается, другая опускается, одна нога поднимается... Я не сделала и дюжины шагов, как споткнулась о камень не больше бейсбольного мяча и упала плашмя на землю. Раздался звон стекла.

Я вытряхнула осколки фонарика их кармана и тупо посмотрела на них. Сегодня ночью мне не везло с фонарями. В кармане было еще что-то, но я уже дошла до такой кондиции, что совсем забыла об этом предмете. Холодная и шершавая на ощупь рукоятка напомнила мне о кинжале. Он придал мне силы встать и продолжить путь. Оружие опять вызвало в воображении страшную картину: Хассан пускает в ход свой нож, но занесен он не надо мной.

Это всего лишь ужасное предположение, но, если есть хотя бы ничтожная опасность того, что мои сложные умозаключения могут быть верны, я не имела права медлить. Обнаружив Хассана вне гробницы, я на какое-то время успокоилась. Если он был тут, значит, не мог быть в институте, замышляя убийство. Теперь я увидела слабое место в этих рассуждениях. Предатель, притаившийся в институте, слишком тонкая натура, чтобы пачкать руки в крови. Его миссией будет доставать жертву Хассану, и, поскольку жертва ему полностью доверяет, он сможет по своему усмотрению выбрать место. Долина — прекрасное уединенное место, очень удобное, и могила уже готова. Идея, достойная извращенной деловитости Блоча, да и мысль привести жертву к убийце, а не наоборот, ей не уступала. Устроив засаду у начала тропы, Хассан может убить двух зайцев разом — и не в переносном, а в прямом смысле.

Я пустилась бежать, забыв о колющей боли в боку и содранных коленках. Преступление свершится, только когда станет совсем темно. Еще не поздно, Блоч еще не вернулся в гробницу. Ближайший час, ближайшие десять минут могли решить исход дела.

Валуны и камни на пути и необозримое небо над головой — казалось, им не будет конца. Я бежала, охваченная ужасом, по местности такой же нереальной, как в моих самых страшных снах. Узнав первый ориентир, я не поверила своим глазам. Все вокруг закачалось, словно отражение в воде. Пейзаж остался тем же, но он обрел смысл. Теперь я знала, где находилась. Направо от себя я смутно видела полоску более белого оттенка на освещаемой луной земле — тропинку, уходившую вдаль.

Я перешла на шаг, потирая лоб грязными, потными ладонями. Очень скоро мне предстоит ползти на четвереньках. Попробую незаметно подкрасться к Хассану. Если он там, у тропинки... Тогда... тогда я...

Что я сделаю? Теперь, когда я почти достигла ближайшей цели, что же, черт побери, я собираюсь делать?

Я опустилась на землю, всхлипывая и вытирая глаза — их жгли слезы. Я так живо представила себе притаившегося поблизости Хассана и две темные фигуры, идущие по тропинке, что едва не поверила в реальность воображаемого. Однако, если бы я увидела это на самом деле, я ничем не смогла бы предотвратить беду. В то, о чем я должна предупредить, так трудно поверить, что это не передашь бессвязными выкриками, но никакого иного способа предостеречь на расстоянии у меня не было. Хассан может пристрелить меня, когда я буду размахивать руками и вопить, а другой убийца легко и просто расправится со своим ничего не подозревающим спутником.

Я в бессильной ярости забарабанила кулаками по коленкам, но быстро спохватилась, подавив крик, когда мои руки и колени отреагировали на бурное проявление чувств резкой болью. Этот безрассудный поступок был поистине венцом всех сотворенных мною глупостей. Я так была горда собой за то, что смогла выбраться из гробницы и нашла дорогу среди скал, а в итоге сижу и хнычу, теряя драгоценное время, по поводу возможных опасностей, в который раз попадаясь в ловушку Блоча, как мышь в мышеловку. По-настоящему неглупый человек выбрался бы из гробницы еще при свете ясного дня, когда можно рассчитывать на помощь. Теперь я расплачивалась за эти потерянные часы. Я совершила поступки, которые считала выше своих сил, но есть вещи, которые я просто не в состоянии сделать. Например, подкрасться к Хассану и отобрать у него пистолет. Я могла бы умереть, пытаясь сделать это, но подобная смерть так же глупа и бесплодна, как многие мои недавние усилия. Неужели я не способна хотя бы однажды придумать что-нибудь дельное?

В моей власти было лишь одно: ползти вперед, невзирая на боль. Не отказываться от попытки добраться до института. В конце концов, все мои теории так и остались теориями. Эфемерными, как лунный свет, и, возможно, такими же обманчивыми.

И тут я услышала голоса.

В глухой тишине ночи они разносились далеко. Я узнала их тотчас же — узнала оба голоса.

Я вскочила на ноги, забыв, что в лунном свете видна как на сцене. Перед глазами у меня больше не было тумана, зрение прояснилось от ужаса и от того, что мои худшие опасения подтверждались. Я видела все отчетливо, как в телескоп.

Слева, в тридцати ярдах от меня, зияла бездна главной Долины царей. Справа, словно мелом проведенная линия по белой бумаге, тропинка через плато. На тропке два человека — видны лишь их темные силуэты — двигались и разговаривали.

Ожидаемый выстрел прогремел раньше, чем я успела закричать. Осколок скалы вонзился мне в икру, будто пчела укусила. С глупым самодовольством я торжествующе подумала, что логика моих рассуждений оказалась верна. Хассан, как и двое других, определенно находился где-то поблизости.

Я поступила так, как только перед этим считала глупым поступать, — стала прыгать, размахивать руками, выкрикивать какие-то фразы, смысла которых, если таковой в них имелся, дальше чем в десяти футах было не разобрать. Я совершенно забыла о Хассане с его пистолетом, все мои чувства были сконцентрированы на двух призрачных фигурах на тропе, темневших слишком далеко...

Одна из фигур развернулась к другой в движении, явно означавшем угрозу, даже если нельзя было уловить подробностей пантомимы. Тогда одна тень осталась лежать на земле, а другая побежала, но не ко мне, а к тому месту, где тропка, перевалив край плато, ныряла в Долину. Я не могла понять на таком расстоянии, был ли упавший мужчина сражен ударом кулака, пистолетным выстрелом или же ударом ножа, и уж меньше всего могла разобрать, кто был упавшим.

Мне не очень хотелось бы вспоминать, как глупо я выглядела, когда мчалась, перескакивая через валуны, в развевавшейся юбке и с всклокоченными волосами, и вопила, как злой дух, дурным голосом, дико размахивая в воздухе кинжалом с золотой рукояткой, — последнее обстоятельство особенно заставляет меня краснеть.

Я готова была воспользоваться своим оружием, однако, когда я подбежала к Хассану, все было кончено. Парень лежал навзничь, утопая в пышных складках своего балахона. Глаза его были закрыты, поэтому я поняла, что он жив. Луна сделала светлой его смуглую кожу, придав лицу неземную красоту и безнадежно обманчивую чистоту.

Я посмотрела на мужчину, стоящего над ним, часто и тяжело дышащего, как гончий пес.

— Он тебя не застрелил? — спросила я, как полная идиотка.

— Ну, если хочешь, застрелил, — сказал Джон и, опасливо поглядывая на мою занесенную для удара руку, добавил: — Так что тебе не понадобится приканчивать меня этим кинжалом.

Темное пятно на его правом боку не было тенью. Моя рука упала вниз, словно подрубленный сук, и Джон отпрянул, когда кинжал царапнул его по плечу.

— Черт тебя подери! — взревел он, и знакомый рык, безмерно дорогое лицо с грозно сдвинутыми черными бровями доконали меня. Я бросилась на него и обхватила обеими руками за талию. Он издал громкий, совсем негероический вопль.

— Тебе полагается просто скрипеть зубами, — заявила я. — Ты не смог бы так орать, если бы рана была тяжелой.

— Ты стиснула меня как раз там, где дырка от пули, — бесстрастно заметил Джон. Его тон был таким будничным, что, только вознамерившись отодвинуться от него, я почувствовала, как неистово, до боли, он прижимал меня к себе и как неудержимо била его, словно в ознобе, дрожь. — Где, черт возьми, ты была? — спросил он все тем же невозмутимым тоном.

— В гробнице, — ответила я и пожалела о своих словах, потому что объятие его ослабело, а взгляд, который он не сводил с моего лица, стал настороженным. Я совершенно забыла, что только обезглавление может отвлечь археолога от его археологии.

— Ты на нее напала?

— Это она на меня напала. Блоч обнаружил гробницу и притащил меня туда. Я провела там целую вечность, пытаясь выбраться.

— Ты ужасно выглядишь, — заметил он, с пристальным вниманием изучая мое лицо.

— Премного благодарна. Я чуть не умерла, выбираясь оттуда, и вся извелась от тревоги... И все по твоей милости! Я думала, что Хассан собирается тебя убить.

— А я думал, что Хассан тебя убил.

Выражение его глаз было совсем незнакомым, такого взгляда я никогда раньше не видела.

— Я постарел за вчерашний день лет на десять. Когда я увидел, как ты скачешь, словно чертик в коробочке, то подумал, что у меня в конце концов поехала крыша. Если бы я тебя не заметил, свернул бы Хассану шею. Я только и держался надеждой, что доберусь до этого гаденыша... Томми, Томми...

* * *

Он не был искусен в технике поцелуя, как Майк. Он сделал мне больно, и его поцелуй не поверг меня в сладкую истому и блаженное изнеможение. Я ответила ему с такой страстью, что чуть не задушила его, чего он, по-моему, не заметил. Я сдалась первой и оторвала от его рта свой, чтобы глотнуть воздуха, чувствуя, как у меня синеет лицо.

Несколько долгих секунд мы стояли, молча уставившись друг на друга, оба одинаково ошеломленные. Потом он неуверенно улыбнулся и пробормотал:

— Не могу поверить.

— Во второй раз тебе понравится больше, — заверила я его. — Я, кажется, отдышалась, поэтому если ты не...

— Достаточно на сегодня. — Улыбка его стала шире. — Надо посмотреть, как там чувствует себя наш общий друг. Я немного поторопился ударить его.

— Слишком поторопился, — раздался голос Майка.

Джон левой рукой обнял меня и притянул к себе поближе. Я была рада, что мне есть на что опереться. Это была, возможно, последняя идиотская мысль, посетившая меня за тот вечер. Майк держал в руках пистолет, должно быть свой собственный, поскольку пистолет Хассана лежал там, где упал. Я видела его краешком глаза — темный блестящий предмет на земле.

— Я уже стою тут некоторое время, — непринужденно сообщил Майк и вытер рукой струйку крови, сочившейся из уголка рта. — Не хотелось вам мешать. Не скоро ж до вас дошло то, что всем вокруг стало ясно давным-давно.

Он одарил нас доброжелательной, сияющей улыбкой. Весь вид его высоченной, сутулой, худой и нескладной фигуры казался таким привычным, что на какой-то момент во мне затеплилась надежда. Но видеть пистолет в его руке было непривычно, особенно направленным круглой черной дырой прямо мне в диафрагму.

— Ты что, губу прикусил? — спросил Джон.

— Угу. Ты застал меня врасплох. Не думал, что у тебя есть хоть какие-то подозрения.

— Они появились уже давно.

— Давно? — Я резко повернула голову, чтобы посмотреть на него. — А я думала... я чуть не охрипла, когда орала, чтобы предупредить тебя...

— Вот, оказывается, что ты делала!

Глаза Джона заискрились весельем, а я представила то нелепое зрелище злого духа, которое являла собой, когда истошно вопила, угрожающе размахивая кинжалом.

— И в чем же была моя ошибка? — поинтересовался Майк. Это было вполне уместное любопытство ученого, желающего разобраться в своих просчетах.

— Десять лет назад я заподозрил, что если Джейк и доверился кому-то, то только тебе — его любимому, как ты сам говорил, ученику. Ему непременно требовалась помощь, чтобы отыскать гробницы, которые обычно бывают хорошо спрятаны. Но когда Абделал пришел с расспросами об адресе Томми, я понял, что, скорее всего, это старик нашел гробницу. Так что какое-то время мне казалось, что ты тут ни при чем. Однако потом слишком многое из того, что произошло, было связано с информацией, которой владеть мог только ты. Приведем только один пример: только трое из нас — ты, я и Томми — знали, что Ахмед встречается с нами тем утром. И из нас троих только ты и я знали место нашей встречи. Ты не мог напасть на мальчишку сам, не мог ты и связаться с кем-нибудь из местных негодяев, так как был со мной весь день и вечер. Но ты легко мог поднять телефонную трубку и уведомить некоего человека, с которым можно связаться по телефону.

Это привело меня к Блочу, а у меня всегда имелись насчет него подозрения. Он был не больше меня одурачен статуэткой, и, как только я убедился, что Джейк побывал в гробнице, роль Блоча стала абсолютно ясной. Когда он появился здесь на этот раз, словно приветливо виляющий хвостом пес, и начал делать всякие заманчивые предложения о финансировании раскопок, мои подозрения только подтвердились. Появление Томми с девицей Блоча отмело последние сомнения. Что-то встревожило Блоча, скорее всего, то же, что и меня, — письмо Абделала. Но я и ты, Майк, были единственными людьми, которые знали о письме.

Лицо Майка помрачнело.

— Следовательно, я сделал несколько ошибок, — сказал он и воинственно добавил. — Думаешь, ты чертовски умный и сообразительный, а бедняга Майк — растяпа и мальчик для битья... Ну так вот, этот мальчик для битья нашел то, что ты не смог найти.

— Благодаря моему болтливому языку! — воскликнула я с горечью. — Долина царей в лунном свете... Единственное, что тебе требовалось, — это общее направление. И конечно же ты так и не пересказал Джону то, что было написано в письме Абделала.

— С какой стати? Я и так достаточно натерпелся от Джона за все эти годы. Майк, сделай то, Майк, сделай это... Хватит. Ну-ка, поворачивайтесь, вы оба!

— Ну уж нет. — Джон покачал головой. — Если ты собираешься убивать меня, сделай это глядя мне в лицо. Почему, черт побери, я должен облегчать тебе задачу?

Лицо Майка, искаженное злостью, обмякло. С раскрытым в растерянности ртом и прядью светлых волос, закрывавшей один глаз, он был похож на студента младших курсов.

— Убить?! — запинаясь пробормотал он. — Я не собираюсь никого убивать! Я просто хочу вас связать. Когда Хассан очухается, мы оттащим вас в гробницу и...

— Слыхала я о героях поневоле, — сказала я, — но ты самый большой негодяй поневоле из всех, которых мне доводилось встречать. Какой же ты осел, Майк! Ты что, думаешь, Хассан просто упражнялся в стрельбе? Неужели ты и в самом деле надеешься, что Блоч может оставить Джона в живых?

— Он точно знает, что это невозможно. — Голос Джона звучал спокойно, но каждый мускул его тела был напряжен, словно натянутая струна. — Не дай его мальчишескому обаянию провести тебя, Томми. Блочу необходимо совершить убийство, чтобы сохранить свою добычу, а Майк...

— Никто не собирается никого убивать!

— Блоч уже убил Ди, — вмешалась я. — Она поняла, что он замышляет, и попыталась шантажировать его.

— Ерунда. Ди сбежала с Хассаном... — Взгляд Майка метнулся к распростертой на земле фигуре мирно посапывающего Хассана, который мало подходил для романтической роли юного влюбленного. — С Хассаном... — неуверенно повторил Майк. — Что за чепуха, Блоч не станет убивать собственную дочь.

— Она ему не дочь.

Майк бросил испуганный взгляд на Джона, который кивнул.

— Я это подозревал, — признался Майк. Какое-то мгновение он боролся с собой, потом решительно вздернул подбородок. — Пусть так, и все же...

— Хватит, замолчи! — истерически вскричала я — у меня сдали нервы. — Она убита, девчонка мертва, мертва, мертва! Я видела ее. Я трогала ее! Господи! Она была холодная и мертвая! Понял ты, непробиваемый ученый дурак, или мне еще раз повторить?

Лицо Майка приобрело странный оттенок. При дневном свете это был бы нежно-зеленый цвет. Луна придала ему совершенно невероятный колер.

— Только не в гробнице, — прошептал он.

— Не только в гробнице, но и в саркофаге. А почему бы и нет? Самое подходящее место для трупа. В этом есть нечто от историй о вампирах, ты не находишь?

Рука Майка тряслась так, что пистолет ходил ходуном. Еще одно эмоциональное потрясение, и он сломается...

— А ты что же, сам-то не видел гробницу? — с интересом спросил Джон. — Ты, выдающийся первооткрыватель, не видел гробницу собственными глазами?

Майк не ответил, но рука его перестала трястись. Вопрос Джона снял нараставшее нервное напряжение, и Майк справился с собой.

— Он ее не видел, — сказала я, бросая на Джона разъяренный взгляд. — И он ее не открывал. Он представлял себе ее месторасположение в самых общих чертах, не так ли, Майк? Он мог дать Блочу только главный ориентир — определенную долину, определенный горный хребет, так как это описал кое-кто еще. У Майка не было времени самому искать гробницу, между тем как безутешный Блоч бродил по окрестностям в поисках своей дорогой пропавшей доченьки, обзаведясь славной компанией самых отпетых мошенников Гурнаха, которые могли бы помочь ему найти гробницу, — ведь он знал лишь примерно где она находится.

— Я еще не видел ее, — признался Майк. — Но все о ней знаю. Они нашли ее именно там, где я сказал. Блоч говорит, что это сенсация, гораздо большая, чем гробница Тутанхамона.

— Томми только что оттуда. — Голос Джона звучал ровно, его выдавали лишь напрягшиеся мышцы тела. — Там еще осталось хоть что-нибудь после того, как в ней похозяйничали люди Блоча?

Наблюдая за выражением лица Майка, я начала понимать, к чему клонит Джон. Я сомневалась, что это сработает, но ничего не оставалось, как прийти ему на помощь.

— Боюсь, я и сама кое-что испортила, — созналась я простодушно. — Когда мы с Хассаном катались по... О Господи, я не то хотела сказать.

— Однако это дает весьма яркое представление, — произнес Джон уже не таким спокойным голосом. — Просто ради любопытства — и чем же это для тебя кончилось на этот раз?

— Тем же, что и в прошлый. Джон, мне жаль.

— Ей жаль! — Джон бросил полный ярости взгляд на неподвижное тело Хассана. — Ладно. Вернемся к нашей теме... Зная Хассана и зная тебя, — добавил мой самый любимый человек, — я подозреваю, что катались вы, как ты удачно выразилась, по всей гробнице, не думая о последствиях, не так ли?

— Но послушай...

— Я тебя не виню, — великодушно заявил Джон. — Я только интересуюсь, что же ты там порушила?

— Несколько горшков, — созналась я. — Пару церемониальных платьев. Я ужасно жалею об этом... Джон, ты помнишь платье Тутанхамона, все расшитое золотым стеклярусом и бусинками? У нее было похожее, вот только ткань прозрачная, словно шифон...

— Было? — хрипло, словно простуженная лягушка, выдавил из себя Майк. Известие о смерти Ди потрясло его, но это была настоящая трагедия. Я приготовилась нанести решающий смертельный удар и слегка отстранилась от Джона, чтобы дать ему свободу действия, а потом с самым невинным видом превзошла саму себя в хитрости.

— Там могут быть и другие платья, и я думаю, — плавно завершила я фразу, — что все папирусы уцелели.

С уверенностью могу сказать, что эффекта от этой последней реплики не мог предсказать никто, кроме настоящего археолога. С прозорливостью, которая делает мне честь, я предугадала силу впечатления, однако лишь наполовину, не учтя, к сожалению, что тут присутствовало два археолога.

— Папирусы? — хором переспросили два хриплых от волнения голоса.

Майк позабыл о своем пистолете. Он безвольно покачивался в его повисшей вдоль тела руке. Кто угодно мог подойти и спокойно отобрать его у Майка. Но было совершенно ясно, что это мог быть кто угодно, но только никак не Джон Макинтайр.

— Папирусы? — повторил он. — Тексты? — Джон отпустил мою талию, схватил за плечи и развернул к себе лицом. — И как много?

— Целый большой короб, — процедила я сквозь зубы и со всего размаху наступила ему на ногу. — Вот так я чуть не растоптала твои драгоценные свитки, пытаясь сохранить единственную ценность, которая... О, пропади ты пропадом, идиот! Чертов египтолог! Как бы мне хотелось, чтобы я их все там передавила!

Взгляд Джона снова стал осмысленным — минуту назад он был шальным, как у одурманенного наркотиками Хассана. Но и Майк уже пришел в себя.

— Ладно, — буркнул он. Дуло его пистолета смотрело примерно мне в живот. — Ладно. Значит, там были папирусы. Мы их вытащим. Мы все вытащим. Я спущусь туда сам. Я прямо сейчас пойду, как только Хассан...

— Ради Бога, Майк, — взмолилась я в отчаянии, — подумай о нас! Хассан расправится с Джоном, и не как-нибудь там, а зверски. Он не простит ему того удара в челюсть... Майк, подумай о гробнице, уж если тебе наплевать на нас, ты не можешь позволить все погубить в ней. У Блоча нет времени, чтобы быть аккуратным, он наверняка поломает половину утвари. Обе мумии будут испорчены. Его мумия, Майк, подумай об этом, его мумия...

Вот оно нужное слово — одно маленькое местоимение, и не потребовалось даже называть имя! Последовала тишина, нарушаемая только биением моего сердца. Рядом со мной Джон оцепенел, парализованный тем же самым коротким словом, которое сразило Майка. Затем, с трудом шевеля губами, словно они у него смерзлись, Майк повторил с мукой в голосе:

— Его... мумия.

Как прав был Блоч, когда не допустил этого бедного дуралея в гробницу! Розоволицый мерзавец был, кроме всего прочего, еще и великолепным знатоком человеческой души. Майка тоже терзали противоречивые чувства, но гораздо более сложные, чем Абделала. Стоило умело затронуть нужную струну в его душе, и обнаружился бы тот самый стимул, который, несмотря ни на что, доминировал в его жизни. Вид гробницы и ее чудес наверняка сделал бы это. И моя новость тоже. Я чувствовала только усталость и раздражение, но больше не испытывала страха, когда равнодушным тоном произносила тираду, которая должна была нас спасти:

— Его мумия. Это гробница Ахнатона, Майк. Она там, с ним, но это — его гробница. На стенах фрески и надписи. Там четыре камеры, заваленные утварью, и две мумии, обе целехоньки. Майк, там работы на десять лет, только чтобы все это оттуда извлечь. И еще полвека, чтобы оценить и изучить. Это самая важная единичная находка, когда-либо сделанная в Египте.

У Майка подогнулись ноги, и он начал медленно, словно складываясь, опускаться на землю. Потом положил пистолет рядом с собой и закрыл лицо ладонями. Он сидел, согнув острые колени и подперев опущенную голову согнутыми под прямым углом руками, и походил на большого печального кузнечика песочного цвета.

Какое-то короткое время, которого хватило, только чтобы сделать два глубоких вдоха, мы стояли неподвижно и смотрели на него. Потом, выдохнув, Джон сделал шаг вперед, наклонился и взял пистолет. Майк даже не шевельнулся.

— Посмотрим-ка лучше, как там Хассан, — предложил Джон.

Бросив обеспокоенный взгляд на поникшую фигуру Майка, будто состоящую из одних прямых углов, я последовала за Джоном. Хассан все еще не пришел в себя, но дыхание его, похоже, стало не таким редким.

— Ты что, проломил ему голову? — спросила я.

— Надеюсь, что да.

Джон вручил мне пистолет.

— Если тебе придется в кого-нибудь стрелять, постарайся не застрелить меня, ладно?

Он туго и надежно связал запястья и щиколотки парня лоскутами от его балахона, отрезанными с помощью предоставленного мною кинжала. В первый раз за всю ночь оружие, добыть которое мне стоило стольких трудов и нервов, пригодилось.

В какой-то момент, когда Джон рассматривал кинжал, я подумала, что мне самой надо было бы связать Хассана. Но Джон воззвал к своим лучшим чувствам и достойно справился с этой задачей. Бесцеремонное обращение — по моему разумению, более бесцеремонное, чем нужно, — привело Хассана в чувство, и, когда Джон переворачивал его, парень начал пространную тираду о предках Джона и моих дурных привычках, которую Джон прервал, запихнув ему в рот еще один кусок, оторванный от его одеяния.

Тут мы обратили свое внимание на Майка.

Он по-прежнему сидел на земле в той же самой позе, будто обратился в каменное изваяние и теперь навсегда останется недвижим. Я не знаю, что испытывал Джон, но у меня было чувство, чем-то похожее на растерянность хозяйки дома, когда в разгар вечеринки она видит, что один из ее гостей упал в обморок.

— Что ты собираешься насчет него предпринять? — прошептала я, мотнув головой в сторону до раздражения жалкой фигуры.

Джон пожал плечами.

— Но он же ничего на самом деле не сделал, — выдвинула я аргумент в защиту Майка. — Джон, он и правда ничего не знал. Ты же видел его лицо...

— Он был в таком же неведении, как и жители Дахау относительно того, что происходит за стенами их домов.

— Ведь люди есть люди. К сожалению. Разве отказ от совершения греха ничего не значит в этом мире?

— О Господи, может, и значит. — Джон провел рукой по лицу, вдруг на какой-то миг постаревшему и изможденному. — Однако это печальное замечание о мире основано на твоем собственном жизненном опыте, если можно так выразиться. Если это лучшее оправдание, которое ты можешь найти Джейку...

— Это не имеет никакого отношения к Джейку!

— Боже правый, а к кому же? Та же самая психология, та же степень вины — результат такого же легкомысленного вторжения в жизни других людей. Томми, ты наконец должна увидеть Джейка таким, каким он был, — не святым, не дьяволом, просто человеком, движимым непреодолимым влечением. Я сам был более чем несправедлив к нему, потому что... из-за некоторых, не стоящих упоминания побуждений. Но я могу понять его побуждения.

— И я тоже. Ему нужны были деньги.

— Джейку всегда было плевать на деньги. Всегда, до того момента, когда ты начала превращаться из угловатого подростка в точную копию своей матери — очень привлекательной женщины, между прочим. Ты знаешь, отчего она умерла?

— При моем рождении. Не пытайся сделать какие-то выводы...

— При родах в госпитале Каира. Мы достали ей лучшего врача во всем Египте, но Джейк всегда считал, что тот был недостаточно хорош. Если бы она жила в Нью-Йорке или в Лондоне... Эта мысль преследовала его. Она явственно читалась на его лице в тот последний год каждый раз, когда он смотрел на тебя. То был страх, что тебе суждено выйти замуж за такого же бедного горемыку ученого, обреченного жить в каком-нибудь Богом забытом месте, и в конце концов повторить судьбу матери. Да, понимаю, в этом не было логики и здравого смысла, но страхи, которые толкают человека на крайности, обычно иррациональны. Джейк отчаянно хотел увезти тебя отсюда, увезти в другой мир, где тебя холили бы и лелеяли, где бы тобой восхищались. Вот почему ему нужны были деньги.

Молчание, казалось, длилось целую вечность. Наконец я проговорила:

— Следовательно, выходит, что во всем виновата я?

— В некотором смысле — да.

— Зачем ты мне это рассказал?

— Потому что я круглый дурак. — Он понуро сгорбился и, не отрывая от моего лица взгляда, полного муки, искренне признался: — Я все еще наивно верю в справедливость, в которой отказал Джейку, и следуя которой, скорее всего, потеряю самое желанное в жизни. Единственное, что я могу тебе предложить, — это тот же самый мир, в котором ты жила девочкой. Чтобы вытащить тебя из него, Джейк продал свою душу. Мир, не особенно добрый к тебе в прошлом.

Джон спокойно, с достоинством ждал моего ответа, но мне не шли в голову верные слова — а они должны быть верными. То, что он сказал о Джейке, потрясло меня, но не так глубоко, узнай я об этом несколько дней назад. Теперь все связанное с Джейком казалось до странности несущественным. Были более важные вещи, которые следовало бы обсудить.

— Ну хорошо, — пробормотала я и невпопад добавила: — Что же мы будем делать с Майком?

— Если ты хочешь, чтобы я был снисходителен к этому молодому идиоту, то только ради тебя я...

— Ради тебя, — перебила я.

Он молча бросил на меня взгляд, от которого у меня подогнулись колени, и позвал:

— Майк!

Майк отнял руки от лица и поднял глаза.

— Порядок... Полиция? Порядок, — бессвязно проговорил он. — Я не знал, что я... Пошли...

Он говорил как пьяный, и движения у него, когда он поднимался на ноги, были неловкими, словно у пьяного. Джон не двинулся с места и не произнес ни слова. Тогда на лице Майка появилось подобие его обаятельной улыбки, и он побрел по тропе в направлении реки.

— Майк!

Тот остановился, подняв плечи и еще ниже опустив голову.

— Я даю тебе полчаса, — сказал Джон. — К утру какой-нибудь дотошный полицейский начнет задавать вопросы, и я не обещаю тебе, что буду молчать, даже если это сделает Блоч. Но если ты покинешь страну, не думаю, что полиция станет утруждать себя погоней.

Майк долго стоял, словно окаменев. А потом — потом не оглядываясь двинулся вперед. Я понимала, почему он не повернулся и не стал ничего говорить. Его высокая понурая фигура не скоро скрылась из виду.

— Очень мило с твоей стороны, — сказала я, что прозвучало нелепо в данной ситуации.

— Не так уж и мило. Как профессионал он теперь конченый человек. Не представляю, чем он будет заниматься. Возможно, ему было бы лучше сидеть в тюрьме или вовсе умереть.

Горечь, с которой он произнес эти слова, вызывала уважение, и я осторожно возразила:

— Мне кажется, что люди, которые делают такие далеко идущие выводы, превышают свои полномочия. Если Майк хочет умереть, это в его власти. Но предоставь ему самому решать.

— А мне кажется, — сказал Джон, помолчав, — что было бы очень мило с твоей стороны остаться здесь со мной. Если, конечно, ты не против.

— Это не самое изящное предложение из тех, которые мне доводилось получать, — ответила я. — Если это и в самом деле предложение.

— Я в этом не специалист, — широко улыбнулся Джон. Он раскинул руки, и я без всяких колебаний бросилась в его объятия. — Томми, не связывай себя. Жить тут тяжело, и, знает Бог, я не подарок...

— Это — моя родина. Она у меня в крови, и я умру, если мне придется уехать отсюда.

— Думаю, это правильная оценка вещей. Но...

— Я умру, если мне придется уехать от тебя! — пылко воскликнула я, чувствуя, что так и будет.

— Я влюбился в тебя, когда тебе только исполнилось пятнадцать. Черт побери, в этом нелегко сознаться, не так ли?

— Боюсь, в тебе можно заподозрить сексуального маньяка.

— Лучше уж слыть сексуальным маньяком, чем отцом, который превратился в кумира, — произнес Джон без тени юмора в голосе.

— Но это... Ты с ума сошел. Я люблю тебя. — Это прозвучало как неоспоримая истина, только что изобретенная мною.

— Томми, когда ты, вопя, как сумасшедшая, появилась на тропе, куда ты бежала со всех ног?

— Как куда? В институт, — смутилась я. — Чтобы предупредить тебя.

— О чем?

— О Майке, конечно. Я сообразила, пока выбиралась из этой проклятой гробницы, что либо ты, либо Майк в сговоре с Блочем. Письмо...

— Я все понял. Я и сам в своих размышлениях шел по тому же пути, помнишь? Только я-то знал, что это Майк, а не я. Но ты-то как узнала? И поняла ли это вообще?

— Конечно же поняла! Я вычислила, что это был Майк, потому что... — Тут я умолкла, открыв рот, искренне изумленная. — Не знаю. Я хочу сказать, что я знала, но откуда, не знаю.

— Отлично, — удовлетворенно кивнул Джон. — Я в восторге от столь блистательной нелогичности. Это было не из-за того... что я напоминаю тебе Джейка?

— Ты ни капельки на него не похож. Джон, дорогой, я больше не ищу ни в ком себе отца. Я достойно похоронила Джейка в гробнице, которую он же и нашел. Разве это не самое подходящее место?

— Гробница! — Джон отпустил меня так неожиданно, что я едва не упала. — Боже правый, я тут теряю понапрасну время, когда этот сукин сын Блоч грабит мою гробницу! Послушай, Томми, ты...

— Понапрасну теряешь время! Замечательно! — Я пожала плечами. — Что ж, мне пора бы привыкнуть к этому... Пошли. Я покажу тебе, где гробница. Ты берешь тот пистолет, а я этот. Надеюсь, я в состоянии пройти еще несколько миль и пристрелить еще несколько человек. В конце концов, я...

— Перестань молоть языком без толку. Скажи мне, где находится гробница. Не нужно мне показывать, просто объясни.

Я молча посмотрела на него. Потом назвала точное местоположение гробницы, что произвело на Джона не меньшее впечатление, чем на меня, когда я это обнаружила.

— Из всех мест... — пробормотал он, кусая усы. — Ладно, понял. Как только доберешься до института, пришли ко мне Марка, Эла, Ахмеда и Фейсала Рейса, скажи, пусть поторопятся. С Каиром я сам свяжусь утром, в этом деле я не хочу никаких посредников. А тебе лучше сразу же лечь в постель. Не жди меня. Но сперва умойся, ты грязная, как поросенок.

— Тоже мне папаша выискался! — надулась я. — Джейк никогда так мной не командовал.

— В этом-то и вся беда. Подбери губу и отправляйся.

— Ты не пойдешь в гробницу один. Блоч и его люди, наверное, уже там.

— Бог мой, за что ж ты меня так обижаешь? Неужели я не способен справиться с одним толстым мошенником почтенного возраста?

— С одним! — взвизгнула я, задыхаясь от злости. — У Блоча с собой полдюжины людей, ты, самовлюбленное ничтожество!

— Местные ребята. — Джон пренебрежительно махнул рукой. — С ними не будет проблем.

— Ты наставишь на них палец, скажешь: «Пу!» — и они упадут замертво? Джон, не ходи. Ты ведь ранен...

— Ранен? А, пустяки. Послушай, дорогая, я знаю, ты устала, но полегче дороги назад нет. Я мигом.

Я подумала, не расплакаться ли, но знала точно: этот номер не пройдет. И ни один из моих самых разумных аргументов не остановит его. Кроме того, Джон удостоил меня великой чести, обращаясь со мной как с партнером, занимающимся делом, которое значило для меня так же много, как и для него. В этом случайном по виду признании моей равной с ним ответственности я видела ростки чего-то очень важного в своей жизни, чем рисковать было нельзя.

— Ладно. — Я послушно кивнула.

Он улыбнулся мне одобрительно и быстро поцеловал — словно сунул ребенку леденец за хорошее поведение. Но мне было все равно, каждая частичка моего тела встрепенулась, когда он прикоснулся ко мне. Я смотрела, как Джон удалялся, выбрав без всякого колебания самый прямой путь к тому месту, которое искал. Он не оглянулся. А я почему-то знала, что все будет именно так, как он задумал. Когда прибудут охваченные служебным рвением Марк и Эл, ситуация уже окажется под контролем. Джон, скорее всего, будет восседать на животе Блоча и читать нотацию кучке гурнахских поселян, курящих его сигареты с таким видом, будто совершенно случайно забрели туда. Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

Я пошла назад по хорошо знакомой тропе, в конце которой меня ждали безопасность, свет, друзья, а когда Джон позаботится о более важном деле — и моя любовь. Все то, что я так долго искала, не ведая о том.

И не последней среди желанных целей на данный момент будет горячая ванна. Песок был в моих кроссовках, в карманах, в волосах, под ногтями, возможно, даже в ушах. Я чувствовала, как он при каждом шаге скрипит у меня под одеждой. Кинжал, который снова лежал у меня в кармане, бился о мое бедро. Что-то твердое и колючее царапало мне шею.

Я сунула руку в ворот блузки — ожерелье! Я совсем забыла о нем, что неудивительно при подобных обстоятельствах. Старинный замок выдержал, не расстегнулся во время моих невероятных злоключений.

Я придерживала ожерелье ладонью, растопырив пальцы, и разглядывала его, скосив глаза вниз, зачарованная не столько его красотой, сколько магией имени. Ожерелье Нефертити! Один только Блоч знал, что оно у меня, но он будет слишком занят, пытаясь опровергнуть неопровержимое, чтобы вспомнить о такой мелочи. Ну разве это не справедливо, чтобы после всех пережитых мною ужасов у меня остался бы какой-то сувенир?

Я глупо улыбалась самой себе, когда шла к институту в грязной и рваной блузке, поверх которой красовалось ожерелье Нефертити. У Марка свалятся с носа огромные очки в черепаховой оправе, когда он его увидит!

— Прощай, Джейк, — сказала я тихо. — Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

И кроме того, возможно, уполномоченный по охране древностей согласится, что, после всего что я претерпела, я заслужила небольшой сувенирчик на память.