/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Магия фэнтези

Ларт Многодобрый

Елена Плахотникова

Его называли лартом – убийцей из Храма, гайнулом – а это человек, который не дружит с головой, нутером – так обращаются к особам благородной крови и неисчислимых достоинств, Многодобрым – а так обращаются только к целителям. Новый мир не скупился для него на прозвища, но и прежний его мир был щедрым на прозвища и обзывалки: дружбан, реальный мужик, господин доктор, черный хирург – и всё это об одном человеке, об Алексее Сером. Вместо надгробной плиты и поминальных речей он получил новый, непривычный, но очень даже обитаемый мир. И не эльфы и добрые феи обитают в нем, а вполне реальные люди или не совсем люди, с которыми тоже придется жить, даже если ты приручил Нож ларта.

2008 ru Snake fenzin@mail.ru doc2fb, Fiction Book Designer, FB Writer v1.1 28.04.2008 http://www.fenzin.org 9f794587-6666-102b-94c2-fc330996d25d 1.0 Ларт многодобрый «Издательство АЛЬФА-КНИГА» М. 2008 978-5-93556-978-5

Елена Плахотникова

Ларт Многодобрый

Часть I

ТИПА В СКАЗКУ ПОПАЛ

ПРОЛОГ

Я знал, что умираю. Но знал это только я. Тот, кто убил меня, был уже мертв. Я сам подарил ему удар милосердия. Ему повезло, а вот мне… Плохое он выбрал место для нападения: нельзя здесь умирать. И я цепляюсь за Нить Жизни, упрямо надеюсь на чудо. Но чуда не будет – с такими ранами не живут. Ног я уже не чувствую и правой рукой едва могу шевелить. Устал я, и сил нет выбраться, а умирать страшно. Здесь страшно. Обратил бы против себя Нож, да нельзя. Неупокоенный с Ножом – это еще страшнее… И я не отпускаю жизнь, ищу свои Отражения.

Далеко они от меня. И нелегко это – дотянуться, увидеть. Труднее, чем бежать со сломанной ногой. И сил много отнимает. Меж двумя вдохами сгорают годы жизни. Моей жизни. Да что ее теперь жалеть! Поздно. Нельзя мне здесь умирать, никак нельзя!..

Дотянулся, увидел…

Отражения есть у каждого, но мало кто слышал о них, а тех, кто верит в Отражения, – еще меньше. Я слышал. И не верил. Пришло время – сам убедился.

По-разному они жили, мои Отражения, в разных мирах. Радовались и грустили, любили и проклинали, в богатстве и в бедности, во здравии и в болезни… жили, не зная обо мне и друг о друге. Но как и я, все крепко держались за жизнь. Якорными канатами были их Нити Жизни.

Только у одного Нить была с надрывом. И она быстро истончалась. С каждым ударом его сердца. А он даже не знал, что его уже убили. Я потянулся к нему, позвал, и он откликнулся так, будто давно ждал меня.

Связать две Нити легко, если умеешь. И никто не мешает. Он не мешал, а я умел. Связал, потянул и… вдохнуть он успел там, а выдохнул уже рядом со мной.

Не осталось сил разговаривать с ним, да и время моей жизни почти закончилось. Хорошо, что я из рода долгожителей: успел передать другому свою память, а вместе с ней и свое проклятие. Вложил в его ладонь «свиток знания и сапфир умения» (так пел сказитель великого тойя сто сезонов назад), и тяжесть выбора легла на плечи другого.

– Убей, – попросил я его.

Он медлил.

Тогда я сам нажал на его руку. Ту, что с Ножом. Клинок радостно вошел в мое тело. И я стал свободным.

Я знал, что скоро сдохну. Вот как увидел этих уродов, так сразу и понял: все, финиш. А ведь только-только жизнь налаживаться стала. И работа по душе, и лапа в барыше. Писал я когда-то стишата, да не вышло из меня гениального поэта. И верный, заботливый муж не получился. Думал, фигня все это – успею еще, а жизни осталось на вдох-выдох.

Понятное дело, я не собирался жить вечно, но подыхать вот так, на глазах у толпы, очень уж не хотелось. Многих ублюдков порадует моя смерть. Особенно такая. А мне так хотелось сделать им гадость: умереть в другом месте и без свидетелей… Душу бы заложил, чтоб сбылось последнее желание!

Не знаю уж, кто там услышал меня, но попал я в незнакомое место. Сразу и в хрен знает куда. А тот, кто мог хоть чего-то рассказать, умирал. Это я понял с первого взгляда: с такими ранами долго не живут. Его лицо показалось знакомым. Еще немного – и я бы вспомнил. Но он вложил мне в ладонь нож, и я отвлекся. На пару секунд, не больше. Но спрашивать было уже поздно. Умирающий нажал на мою руку и сам проткнул себя этим ножом. А потом улыбнулся мне, как любимой мамочке, и все. Финиш.

Пугаться я не стал, не из пугливых. Только удивился, когда его тело высохло, превратившись в мумию, и рассыпалось. Быстро. Будто сотню лет было уже мертвым.

А мне надо было уходить. Срочно, аж бегом. В поганое место я попал. В поганое и опасное. Не для живых оно. Никто не говорил мне этого, но я откуда-то знал. Наверняка! И я потопал к выходу. А нож удобно лежал в ладони, будто я родился с ним.

Я еще не знал, что стану проклинать этот день, и орать равнодушному желтку луны:

– Лучше бы я сгорел с том «мерсе»! Лучше бы…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Ну нет в жизни совершенства! Реальному мужику всегда чего-то не хватает для полного счастья. То он готов оказаться где угодно, только бы не сдохнуть, внезапно и скоропостижно, а когда оказывается в этом самом «где угодно», то сразу возникает вопрос: «И де это я?» А за ним и другие вопросы подтянутся. Типа: «Чего отмечаем?», «Кто платит за банкет?», «Когда по бабам?» Но самым главным был и остается – «И де это я?» А не ответишь на него, начнутся заморочки: «Может, я сплю и все это мне снится?» или: «А вдруг это мой предсмертный бред?»

Ну как реальному, а не виртуальному мужику понять, что все вокруг не глюк? Спросить у кого-то? Ага, как же! Вдруг тот, у кого спросишь, слепой от рождения? Или дальтоник? А что, если он не видит того, чего видишь ты? Типа как ты – избранный, а остальные так себе. Был я как-то в одном заведении, где на таких «избранных» рубашки с длинными рукавами надевают, а потом их за спиной завязывают. Не хотелось бы попасть туда еще раз.

Блин, двадцать первый век бродит по планете! Человеки сходили в космос и вернулись. А ориентироваться во времени и пространстве без подсобных средств все еще не могут. Так привыкли, блин, к технике, что без мобилы до сортира дойти не в состоянии. А если мобила у человека ломается, то сразу начинаются такие проблемы, что мама дорогая! Ни в службу спасения позвонить, ни пиццу заказать, даже время – и то не узнаешь… Некоторые, конечно, пользуются антикварными часами. Типа назад к старым добрым ценностям, и все такое. Да знаю я таких… любителей «старого и доброго»: на руке часы за пол-лимона, а в ухе – мобила. Под серьгу замаскированная. Кому они на фиг нужны, эти ценности, если надо срочно позвонить! С дружбаном перетереть. Там как живешь-можешь, и живешь ли вообще?

Сказали бы вчера, что не смогу отличить живого от мертвого, не поверил бы. А сегодня вот иду по коридору и не знаю, живой я или как…

Короче, на фига мне эти философские заморочки?! Пусть лучшие умы человечества этим заморачиваются. А мне бы чего попроще. Типа гланды удалить с помощью автогена. И через то место, через что у нас, русских, все делается.

Все-таки когда Бог хочет наказать человека, не дураком он его делает, а умным. И заставляет искать ответы на всякие дурацкие вопросы. А дураку эти ответы и на фиг не нужны. Ему и без них хорошо.

Господи, за что наказываешь?! Чего я такого сделал?! Да и куда же меня занесло?

Да уж, проблемка…

И решать ее, похоже, придется самому. Ведь желающие помочь в очередь не выстраиваются.

Если жизнь от чего-то зависит, лучше это «чего-то» сделать самому.

Не знаю, сам я придумал эту заумь или услышал где-то, но действовать решил так, будто помощи мне ждать не от кого. Да и не привык я надеяться на других – помогут на копейку, а благодарности ждут на десять баксов. Стараюсь сам справляться со своими проблемами. Может, за излишнюю самостоятельность меня и… Ладно, проехали.

Вернее, прошли. Переступили через груду тряпья и потопали дальше. Потом остановились, вернулись и решили рассмотреть поближе, через что это такое мы переступили, пока мыслями витали незнамо где.

До тряпья этим вещичкам было еще далеко. Мой странный знакомый, чье имя я так и не вспомнил, был одет как бы не хуже. Да и оружия среди шмоток валяться не должно, и мешочка с какими-то странными чешуйками. По виду золотыми и серебряными. Назвать их деньгами язык не поворачивался. Чешуйки эти так же напоминали монеты, как рулон обоев – туалетную бумагу. А уж привычное мне бабло еще меньше. И почему они в мешке? Что за примитив?..

Автоматически поднял, рассмотрел и сунул в карман. Свой, понятное дело. Авось пригодится. Не бросать же такую прикольную вещь. Вот вернусь домой, покажу знакомым мужикам, пусть посмотрят, чего у некоторых придурков вместо баксов водится.

Вещи валялись грудой, здорово похожей на то, что осталась бы от рассыпавшегося тела. Ту, первую, я трогать не стал. Рука не поднялась, не знаю уж почему. А эту вот тряхнул. Еще и присел, чтоб виднее было. Блин! Все глаза себе запорошил: пыли столько, будто лет сто здесь не убирали. На уборщице, что ли, экономят? А интерьерчик не слабый, под старину сработанный: пол и панели из дикого камня, на стенах – факелы, ну прям как настоящие. В такой обстановке только фильмы ужасов снимать. Или что-то «рыцарско-героицкое». Наваяли, уж… Во сколько же этот ремонтик обошелся? И кто это в нашем городе такой небедный? Почему не знаю?

Проморгался и занялся осмотром вещичек. Любопытные шмотки… Добротные. Пошиты как бы вручную. Фасончик, правда, незнакомый, наверно, чего-то супермодное. И все натурель – никакой синтетики. А самое любопытное – их хозяина порезали. Серьезно. И совсем недавно. Кровь еще мазалась. Та, что оказалась на кожаной куртке. Но раненого или мертвого тела в вещах не наблюдалось. Еще один рассыпавшийся, что ли? В занятное, однако, местечко меня занесло. А выбраться из него можно? Ну хотя бы в принципе?

Постоял я, посмотрел на железяку, что под чужим барахлом нашлась. Странная такая штуковина. С четырьмя лезвиями. Будто меч сквозь меч прошел, да так и остался. Как таким пользоваться – не представляю! Ну поднял и пошел себе дальше. А через пару метров бросил: тяжелой железка оказалась, да и ногу ею повредить элементарно.

Коридоры, повороты, еще коридоры, еще повороты и ни одной двери при этом. А где удобства, где лифты, где буфет, в конце концов?! Кто это строил? Чье хозяйство?

И спросить не у кого. Местечко, похоже, не очень посещаемое. Ну если так тут относятся ко всем гостям, понятно, почему они долго не живут. И редко заходят. Чего-то и мне домой захотелось…

Еще один поворот, небольшой спуск и тут на меня накатило. Аккурат перед трещиной в полу и мостиком из темного дерева. Я только-только подошел к нему, как меня затрясло и ноги подогнулись. Хорошо хоть сил хватило к стене качнуться. Так и сполз спиной по ней, уткнулся лбом в колени и отключился, не знаю даже на сколько.

Бывает со мной такое. Иногда. Запоздалая реакция на стресс – так это называется. Небольшое такое отклонение психики. Я сначала решаю возникшую проблемку, а уж потом впадаю в ступор. Или пугаюсь тогда, когда напугавший меня придурок лежит в полной отключке. Те, которые меня мало знают, считают, что у меня нервы железные. Не железные они, а заторможенные. Но кричать об этом на каждом углу совсем не обязательно, так? Вот я и молчу в тряпочку. Не ломаю имидж крутого мужика.

Все проходит когда-нибудь, прошло и у меня, попустило, что называется. В глазах посветлело, зубы перестали стучать. И соображать я нормально начал. Ну более или менее. Только идти пока не хотелось. Вот я и решил посидеть под стеночкой, пораскинуть мозгами.

Это что ж получается? Какой-то урод хотел поджарить меня в моей же собственной машине. Типа как пиццу в микроволновке. Без моего на то согласия и разрешения! Не получилось у него. Какой-то дядя вмешался в процесс и поломал ему весь кайф. Пожалел обиженного, так сказать. «Хороший дядя, добрый – конфетку дал, а ведь убить мог…» Хрен знает, кто это сказал, но прям в точку попал. В моем случае монетку дали, типа живи, Лёха, долго и счастливо и ни в чем себе не отказывай. А надоест долго жить – вот тебе ножичек.

Спасибо, конечно, за заботу, только где жить-то? И с кем? Нормальному мужику есть и пить надо, кроме всего прочего. Чего-то я не видел здесь ничего, что на зуб положить можно. Ну и на небо хоть раз в год посмотреть хотелось бы. На листочки-цветочки там. Не говоря уже о нормальном общении: долго самому с собой – это вредно. Ну а здесь мы чего имеем?

Камень сверху, камень снизу, слева и справа – тоже камень.

Это не детская песенка-дразнилка, в натуре камень со всех сторон. И давит так, словно в пещеру какую забрался, глубоко под землей. Хошь вперед иди, хошь назад – пейзаж практицки не меняется.

Блин, подходящее местечко для долгой и счастливой жизни!.. И какому придурку сказать за него «спасибо»? У кого тут такое больное чувство юмора?

Я, между прочим, еще не ужинал сегодня. И обед у меня был чисто символический. Заработался реально. Думал, вечером доберу нужные калории и вдруг – такое попадалово! И я посреди всего этого. Сам. Один. Ни спросить, ни послать, как говорится. Абыдно….

А все-таки психологи не совсем психи. Не зря советуют общаться. Типа расскажи о своей проблеме – и тебя попустит. Вот и меня попустило, а ведь поговорил только с собой, любимым, да и то не раскрывая рта. Все равно помогло. Проблема, правда, никуда не делась. Только отошла в сторону и ждет, когда я отлеплюсь от пола и пойду себе дальше.

Отлепился, пошел. Ну направление пока менять не станем, чего там сзади я уже видел. А вот чего впереди – это будем посмотреть.

И посмотрели очень даже скоро. Только за поворот завернули и аккурат в тупик впечатались. В натуре. И в темноте.

Всю жизнь любил такие вот приколы. Очень уж они аппетит улучшают. И для нервов они того…

Постоял, вспомнил все ругательства, какие знал, и тут до меня дошло: воздух-то свежее стал. Я быстренько забежал за поворот, схватил факел – настоящий оказался, не имитация – и стал осматривать тупик.

Завал. Огромный такой булыжник и несколько камешков поменьше. Надежно они коридор перекрыли. Не раскапывать – взрывать надо. Или другой выход искать. Вот только сквозняком потянуло, и весьма настойчиво.

Не сразу, но разобрался: трещина. Снизу вверх. Широкая. Скалолазы такую «камином» называют. Это если снизу смотреть. Ну а если сверху, то «колодцем». Из него, говорят, звезды видно, даже днем. Я вот тоже увидел. Где-то очень высоко. Там, куда факел и не досвечивал. Но до этого «высоко», как до горизонта. Да и не большой я любитель лазать по трещинам. Без страховки. Мне руки беречь надо. Кормят они меня. Да и костюмчик жалко. Я за него «зеленью» платил, кровно заработанной.

Так что постоял я, подышал свежим воздухом и обратно пошел. Вместе с факелом. А то свет здесь ну прям интимный – через каждые сто шагов факел. А между ними как хошь: можно на ощупь, можно с закрытыми глазами. Мне вот повыделываться захотелось: сначала шаги считал, потом факел взял. Решил, что я тут самый умный. Остальные типа погулять вышли.

Говорили же мне: «Леха, будь проще, и люди к тебе потянутся», – забыл. И этот совет, и то, что я не единственный в этом мире, – все забыл. Вот мне и напомнили. Реально так. Спасибо, что не до смерти. Везло мне в этот день на добрых людей.

2

Голова болит так, что аж глаза дергаются. Закрытые. И тяжесть в затылке вполне реальная.

Это сколько ж я вчера выпил? И чего с чем намешал?

Воспоминания объявили лежачую забастовку и расползлись по углам.

А вот кантовать меня не надо! И трясти тоже. Вы чего, русского языка не понимаете? Я же сейчас блевать начну. Ну раз не понимаете, вам же и убирать. А пинать-то меня чего? Я же честно, благородно предупредил…

Ну чего теперь трясете? Работать надо? Не-э. Я в таком состоянии опасен для окружающих. Мне б отлежаться денек-другой. Оставьте меня, а? Положите, где взяли. Что я вам такого сделал?! Изверги! Лучше убейте! И на фига вы меня так напоили вчера?

Или это позавчера было?.. И что за повод у отмечалова? Ни черта не помню – солидный, должно быть, повод.

Слышь, мужики, а на каком языке вы ругаетесь? Из десяти слов я одно только понимаю. Или два. Кажется.

Во блин, чего же такого мы отмечали?! И где это я? Домом и не пахнет. И с глазами моими чего? Ни хрена же не вижу!..

Ослеп, в натуре, ослеп!

Говорили мне: будешь много пить – руки дрожать станут. Фигня! Глаза первыми отказали. Как же я теперь? Чего я на ощупь-то могу?

Ну мужика от бабы отличу.

Слышь, ты не обижайся, это я сослепу. Мне вообще-то бабы нравятся. А-а, ты не обижаешься? Вот и хорошо. Вот и путем все… Эй, я же сказал, мне бабы нравятся! Ты че, глухой? Или тупой? Не надо меня раздевать! Реально, останемся друзьями! Слышь, гад, и не думай даже, я не из таких…

Я прозрел! Я снова вижу!

А всего и делов-то – открыть глаза. И сразу одной проблемой меньше. И второй тоже. «Извращенцу», оказывается, не я нужен, а мой прикид. Ну и забирай, не жалко, новый куплю. Только трусы оставь и документы. Эй, урод, трусы мои тебе зачем?!

Удар по кумполу.

Темень.

Мне надо делать трепанацию черепа. Срочно. А наркоза нет. Закончился. Во влип…

– Ничего, мы и без наркоза обойдемся, – изуверски улыбается доктор. Брюхо его горбатится под зеленым халатом пивным бочонком или девятым месяцем. – Применим современную технологию. Можем западную, можем восточную. Больной, вы что предпочитаете?

Я невразумительно мычу, пока мои руки привязывают к шесту.

– Хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается, – басом хохочет жирнопузый.

Появляется еще один персонаж. Старик азиатской наружности, упакованный в костюм ниндзя. Но только не черный, а темно-зеленый. В руках у него длинный шнурок. Извивается в пальцах, как живой.

– Это наш главный анестезиолог, – говорит пузан. Старик кланяется. – Багдадский душитель.

– Потрошитель? – Я зачем-то тяну время.

– Потрошитель вам не нужен. Аппендицит мы уже удалили. Или вы еще что-то отрезать хотите? Так мы завсегда, с радостью! – И жирдяй скалится так, словно вместе с аппендиксом удалил мне еще кой-чего, чтоб танцевать не мешало. – А это вот его помощник – Ватсон Лондонский.

У помощника короткие рыжеватые усы, бледная, как в конце зимы, кожа и древний прикид. Не иначе как прошлого века. И тоже зеленого цвета. На голове панама-котелок, в руках дубинка. Реальная такая. Как у стража порядка.

Пока я разглядываю помощника (чьего я так и не понял), он снимает шляпу, кивает и напяливает ее обратно.

– Ватсон… – Имечко кажется знакомым. – Тот самый?

– Да. Из семьи потомственных палачей и анестезиологов. Мой отец мог пощупать голову больного, а потом так ударить, что тот приходил в себя в указанное время, – вежливо и обстоятельно сообщает дубиноносец.

– Точно-точно, – радостно тараторит толстый. – Скажу, операция продлится до трех часов, так в три десять больной уже моргает.

– А сейчас он где? Отец…

– Вместо своего отца работает. Палачом.

Дубиноносец – сама вежливость и невозмутимость. Зато жирный скалится на все тридцать два.

– Семейная традиция, что вы хотите?..

Достал меня толстопузый со своим юмором. Чего я хочу? Домой хочу. А все это – чтоб только сном было. И исчезло, когда проснусь.

– Ну вот вы и познакомились с нашей бригадой. Теперь можно и приступать…

– Подождите! А он что?.. – киваю на старика.

– Он? Такой же виртуоз, как отец Ватсона. Только с удавкой. Считает, что так гуманнее. Его метод подходит всем, даже детям и беременным. И он не щупает пациента, а смотрит ему в глаза. Я лично лечу свои зубы только под восточной анестезией. Так что выбираем?

Ватсон начал хлопать дубинкой об ладонь. От размеренных шлепков меня передернуло. Посмотрел на азиата. Тот молча поклонился. Я тоже ему кивнул.

И не подозревал, что во мне такой любитель Востока живет.

– Хороший выбор… – Это было последнее, что я услышал. В глазах резко потемнело.

А потом пришла боль. Какой-то урод лупит меня по морде. Левая щека, правая, левая, правая… Блин, и когда ж ему надоест?

Открывать глаза не хочется.

Чего, операция уже закончилась? Как-то очень быстро. Уберите от меня этого придурка и повторите все еще раз.

Глаза все-таки пришлось открыть. Кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

– Блин, какого?..

– Просыпайтесь, Алексей Тимофеич! Просыпайтесь!..

– Ну?..

– Вы проснулись?

– Угу.

– Нужно срочно в операционную…

– Ну?..

– Черепная травма.

– Угу.

– Пациента уже готовят, а…

– Ну-ну!..

– Анестезиолог заболел.

– Угу.

– И анестезии мало.

– Что, опять?!

Я, кажется, начинаю просыпаться.

– Что делать будем, Алексей Тимофеич?

– Хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается, – повторяю знакомые слова.

– Что?! Что вы сказали?..

Вижу изумленное лицо старшей медсестры и окончательно просыпаюсь.

– Шутка, Семеновна, шутка. Идем в операционную. Прорвемся, не в первый раз.

Из глаз женщины исчезает озабоченность. Верит она мне. Раз Тимофеич сказал «прорвемся», значит, все будет в порядке.

Легко работать с людьми, когда они в тебя верят.

За что я люблю ночные дежурства? За то, что они намного спокойнее дневных.

Намного.

Громкий голос как удар. Глаза сами собой закрываются.

3

Глаза все-таки пришлось открыть. Какой-то недоумок напоил меня кислым пивом, насильно причем, а я эту дрянь тут же выблевал. После такого глупо притворяться спящей красавицей.

Свет по глазам не ударил. Темновато было в комнате. А вот вонь шибанула реальная. Похоже, кто-то здесь уже пил пиво, и оно ему «понравилось» так же, как и мне. А еще в это пойло явно чего-то подмешали. У меня начались глюки.

Пол качается. Стены дрожат. По ним ползают точечные светильни или жуки-светляки. Дверь тоже дрожит. Не пойму, арочная она или обычная. И закрыта она или открыта, тоже не врублюсь.

Бригада врачей-изуверов куда-то подевалась. Вместо нее появилась троица… не знаю уж кого. В смысле, вот так с ходу определить профессию этих мужиков не берусь. Но то, что они садисты, и слепому видно. А кто еще станет раздевать нормального мужика, мостить ему на плечи шест и привязывать к нему руки. Только изуверы и извращенцы. Нормальный грабитель не будет портить приличный прикид. А эти уроды разодрали мои вещи на запчасти. Все. Чем им, интересно, носовой платок не понравился? Чистый же был.

Лица у всех троих настолько пустые, что кажутся одинаковыми. И, как сказал бы Витька, печать интеллекта им ставили на другое место.

Стоп, ошибочка вышла. К копью меня привязали, а не к шесту. Вот как повернул голову налево, так сразу и понял. Это чего же получается? Стражников каких-то моя троица изображает? А я типа главный преступник тут. Кто-то из знакомых мужиков решил фильм прикольный снять, со мной в главной роли – так, что ли? Киношники и не такой пейзаж отгрохать могут. За бабло, понятное дело. Ну а если не фильм это, тогда чего?..

Кажется, со мной так уже было. Кажется, решал я уже вопрос вопросов: «И де это я?», вот разве что не помню – решил или как. И про мужиков я читал, что попадали в другой мир или в другое время. Целая серия была. «Для реальных мужиков» называлась. Витька писал в нее. И, кажется, сам ее организовал. Там герой с ходу, уже с третьей страницы врубался, что и почем. То ли указатель какой читал, то ли встречал кого-то. Кто мог послать его в нужную сторону – просто и понятно, еще и пальцем направление показывал. Чтоб герой не заблудился. И на подвиги свои не опоздал.

Так это в книге пишется, а по жизни как разобраться? Кто я – пленник или герой кино?

Мои «охраннички» загалдели. Оказывается, пока я вертел головой, в нашей компании прибыло.

Появился хлипкий серокожий мужичок. Далеко не первой молодости. Мрачный, в рясе до колен. Подошел ко мне, понюхал…

И нос, гад, сморщил! Что за ботва?! Я ведь почти стерильный – помылся после работы и вообще…

Старик осмотрел меня со всех сторон. Потыкал пальцем в спину, в живот – еще один извращенец? – и буркнул:

– Годится.

На незнакомом языке, между прочим, сказал, а я понял. Ну прям полиглот. Никогда за собой такого не замечал. Похоже, удар по голове реально влияет на мыслительный процесс. У кого-то последние мозги отшибает, а у меня – совсем даже наоборот. То, чего старший из стражников сказал, я тоже понял. Через слово-два, но догадался. Типа служим и делаем, о Великий… И тут же меня под локти подхватили и поволокли из комнаты. А чтоб я быстрее ногами шевелил – в копчик копьем. Два копья оказалось у охранников. Одно ко мне примотали, а второе у какого-то урода в руках осталось.

Как же быстро можно идти, когда к заднице копье приставят!

Я даже тому, в рясе, на пятку наступил. Мол, осади ретивого служаку. Ну он осадил, а мне по морде лица надавал.

Сухонький мужичок, сухонький кулачок – сколько там того удара? Но абыдно же! Не-э, такое кино не по мне. Хотел сказать пару ласковых режиссеру, а мы, оказывается, уже пришли.

Широкий квадратный проем, стены едва ли не в мой рост толщиной, высокие каменные ступени… вниз. Пять штук насчитал. Каменные плиты под ногами, толстенные колонны.

«В лесу родилась елочка, в лесу она росла. И выросла в три обхвата…»

Такая вот детская песенка мне вспомнилась, как на колонны глянул. Было этих «елочек» тут… много, скажем, если не считая. От них зал меньше и ниже казался.

Меня поволокли между ними. Быстро. Едва успевал ногами перебирать да краем глаза кубы меж колоннами замечать. Высотой со стол. Операционный. И хлам какой-то на них. Рассмотреть бы… это во мне археолог-любитель проснулся. Но мы мчались так, будто на самолет опаздывали.

Свернули раз, другой. Оказывается, и в центре зала эти колонны стоят. Из-за одной выскочил знакомый старик. Но поверх рясы он еще сетку накинул. С клочками меха, кожи разных цветов и шкурок с чешуей.

Гадом буду, если кожа не человеческая!

«Мужики, а чем это вы тута-здеся занимаетесь? Может, без меня обойдетесь? А я домой свалю. Мешать вам не буду…» – шевельнулись в голове такие мысли, а озвучить их не успел. За стариком еще один персонаж нарисовался. На толстопузого доктора похожий. Только в черном прикиде. А в руках – кусок каменной плиты. На манер разноса держит. Чего-то нарисовано на ней, финтифлюшки какие-то лежат, а в центре бокал стоит. Литра на три. Из темного стекла или из полированного камня. Из него дым поднимается. Вроде от ходьбы качаться он должен… дым – но ни фига! – столбом вверх.

Мужик с разносом обежал вокруг меня несколько раз, старик чего-то забормотал. И тут дым ко мне потянулся. Ощупывать вроде как стал.

Во спецэффекты! Своими глазами вижу, а не верю.

Но дыхание на всякий случай задержал. На сколько мог, понятное дело, на столько и задержал. Приходилось нырять на глубину, но я все-таки не японская доставательница жемчуга. Даже того, чего вдохнул, мне хватило. В ушах зазвенело, перед глазами поплыло.

Пока я плакал и моргал, старик на мне какие-то знаки карябал. Кисточкой. Мокрой. На груди, на животе, на этом самом, чем реальный мужик гордится. Карябал и бормотал чего-то. Ни слова я не понял на этот раз. И не увидел ничего. В смысле, рисунков. Тайные знаки, короче. Еще и вонючие. После такого шаманства мне в душ захотелось. Срочно!

Кисточку и плошку с какой-то жижей старик на плиту поставил. Потом руками помахал – благословил нас на доблестный труд вроде как. А сам за колонну свалил. Бокалоносец рявкнул чего-то – и за ним: типа я свое дело сделал, теперь ваша очередь.

Меня потащили дальше. Помедленнее. Я едва успевал по сторонам замечать кой-чего. На одном столе композицию увидел. Вроде как муляж парочки в момент соития. Кстати, в натуральную величину. Материал, правда, не вполне понятный. А прошли мимо стола – паленым завоняло. Запах горелой человечины я в любом состоянии узнаю.

Еще несколько столов – и опять парочка. Эти как раз горизонтально-вертикальную позу отрабатывали, когда их облили чем-то горючим и подожгли.

Да не-э, фигня… Не могли они в той же позе остаться. Поменяли бы. И не один раз… Огонь и с трупами всякие штуки выделывает: так мышцы иногда сокращаются, хоть смейся, хоть пугайся, а тут… Муляж он и есть муляж. Только материал странный. Или это специально для туристов? Чтоб пугались и не скучали.

Ну-ну. Напугали ежа голой ж… Они б еще скелет поставили. Как в анатомичке.

Чего-то надоело мне все это. И развлекалово неинтересное, и фильм дурацкий. Хотите дальше снимать – без меня.

Только открыл рот, а мне быстренько напомнили, что ногами все-таки надо шевелить. И я пошел быстрее. А чего делать, когда напоминают с помощью копья.

Ну доберусь до заказчика, все выступающие части отрежу! Бесплатно!

Возле какой-то колонны меня остановили, развязали руки, толкнули вперед. Обошли мы ее, и тут я увидел цель нашего похода, так сказать.

4

Пока я стоял и хлопал глазами, мне придали реальное ускорение. По большой ягодичной. Я пробежал пару шагов, оперся о камень, чтоб не упасть, и оказался аккурат между ног бабы. Хотя баба из нее такая же, как из болонки волкодав.

Были у меня девки и помоложе, а эта… не скажу, что она оказалась такой плоской, чтоб перепутать ее с пацаном… Вот одетой, да еще в мужской прикид – тут и ошибиться недолго… Но одежды на девке не было. Только полоски тусклого серебра. На шее, руках, животе, на широко раздвинутых коленях.

Не каждую шлюху уболтаешь так раскрыться. За бесплатно они все в целомудренность играют. Говоришь типа «Гюльчатай, покажи…», а из-под паранджи слышишь: «Позолоти ручку, красивый». Позолотишь, заберешься под паранджу, а потом хоть новую ей покупай, с сеткой погуще.

Не думаю, что девке было удобно лежать. В такой позе мышцы быстро затекают. Особенно если тело неподвижно. А она лежит и не шевелится. При мне, по крайней мере. Лицо у нее детское. Невинное, можно сказать. Шлюхи с такой мордой лица большим спросом пользуются. И спокойное, как у спящей. Или – мертвой. Глаза закрыты. Только ресницы чуть подрагивают.

Симулирует обморок. Или притворяется. Мол, нет никого дома, и дома самого тоже нет.

Стражники за спиной загалдели. Речь гортанная, незнакомая. Почти. Слово из десяти я все-таки понимаю. Да тут много и не надо – меня не алгеброй привели заниматься.

Баба по горизонтали, мужик по вертикали… под каким же номером эта поза в Камасутре записана? Не припомню чего-то.

Посмотрел еще раз на свою будущую партнершу. Смотреть там оказалось не на что. Шерстка у нее уже отросла, рыжая, а вот грудь только наметилась. Да и сама девка – ни рожи ни кожи – одни кости. На такую ляжешь – оцарапаешься. Не-э, на худосочных малолеток и пацанов, похожих на девок, меня никогда не тянуло.

Обернулся, сказать это, но меня быстро переубедили, типа нечего перебирать харчами. Человек с ножом может быть очень убедительным. Если приставит его к горлу собеседника. Или еще к чему-то, что дорого тому как память о детстве. А если вместо ножа меч…

Спорил я недолго. Быстро понял, что карьера евнуха мне и на фиг не нужна. А малолетка… от меня не убудет, если мы познакомимся поближе. Хоть и не мой она идеал, но любые правила иногда приходится нарушать.

Я потрогал острые коленки, бедра. Кожа гладкая и горячая. Будто она на солнце перегрелась. Только тронул – она перестала притворяться спящей. Зато я никак не мог притвориться, что она мне нравится.

Ну не тащусь я от тощих баб, что носят лифчик минус первого размера!

Да и у девки глаза круглыми стали, когда она мой размер увидела.

Ну чего имею, тем и пользую. Извиняй, банана у меня нет.

Короче, любовь с первого взгляда у нас не получилась, скорее уж наоборот. И не малолетку эту я ненавидел, а тех, кто все это придумал.

А они топтались рядом, сопели и давали ценные указания. Уроды! Я им что, Казанова, чтоб на бис работать?.. Они б еще метроном принесли, чтоб я с ритма не сбился. Вот кретины – сами не могут и мне настроиться не дают. Да еще торопят, будто на футбол опаздывают, а я их задерживаю.

Больше всех выделывался придурок с копьем. Демонстрировал, какой он великий и неутомимый. Потом сзади зашел. Типа помочь мне. И такая злость меня взяла, что огнем полыхнуло в груди, в животе! И мой «спящий красавец» соизволил проснуться.

Черт бы побрал вас всех! Еще и эта лежит бревно бревном!

Времени на предварительные ласки мне не дали, и я сунулся в сухую и тесную норку. Запахло кровью. Девка зашипела сквозь зубы. Я невольно остановился. Типа пожалел ее. Все-таки для первого раза нужна другая обстановка: весна, луна, бутылка вина. Ну и никаких зрителей, понятное дело.

Злость на партнершу сразу исчезла. Будь у меня пистолет, не ей бы я свою крутизну доказывал, а тем, кто устроил мне сеанс незапланированного траха. Таких придурков надо топить сразу после рождения.

И тут случилось несколько вещей. Почти одновременно. От моей шеи убрали меч, я даже услышал, как он зашуршал в ножны. Копье от задницы тоже… Краем глаза я увидел его носителя. Но главное – у меня в руках появилось оружие! Не мой любимый пистолет, как хотелось бы. Тот остался в мерсе. Это был нож, подарок умирающего, всего лишь нож, но и то лучше, чем совсем ничего.

Я не великий боец на ножах, куда мне до Левы, но когда нужно, могу двигаться очень быстро. Вряд ли конвоиры ожидали от меня такой прыти. По их прикидкам, я должен быть шибко занят и не реагировать ни на что. Даже если меня станут поливать бензином и поджигать.

А вот дудки! Мне жить еще не надоело! Да и не круче Лёвы они были, а против него я полминуты выстоять могу. И нож у меня оказался то что надо: одной царапины хватало, чтоб враг осыпался кучей тряпья.

Пять таких куч я потом насчитал. Не знаю, откуда лишние взялись. Может, на шум прибежали? Типа помочь или посмотреть.

Нашелся и копьеносец, тот самый. Он возле стола лежал. Девкиного. Один взгляд на его физиономию – и диагноз ясен: не поспать он прилег.

Тощей на столе уже не было. Стояла рядом и приводила себя в порядок: елозила ладонью по ногам и между ними, а потом облизывала. Зрелище то еще, и я невольно засмотрелся. Словно крови никогда не видел. Подумал, что отвернуться бы надо, и не смог. Девка так зыркнула на меня, что, будь у нее оружие, я бы испугался. Но оружие было у меня. Облизав ладонь в последний раз, она сказала, как плюнула:

– Нельзя здесь оставлять свою кровь. Понял?

Я только молча кивнул. Ни черта я, признаться, не понял. Но, может, Тощая лучше знала правила игры.

Блин, если это кино, то я родился под квадратным солнцем!

Потом девка подошла к камню, на котором лежала, и… лизнула его. Я уставился на нее, как Ромео на Джульетту, в смысле, в полном обалдении. А ведь Тощая совсем не в моем вкусе. Даже в такой позе. Ни одна из моих баб не вела себя так. Но до сегодняшнего дня я встречался только с нормальными бабами. И в нормальном мире. Вроде бы. По крайней мере, я к нему привык. А тут… фигня какая-то творится и хрен знает когда закончится.

Тощая оглянулась, еще раз царапнула меня глазищами и направилась к куче одежды. Постояла над одной, другой и ушла за колонну. Я помотал головой, вытряхивая оттуда всякую дурь, и сдвинулся с места. Нож по-прежнему был у меня в руке. Не знаю уж, откуда он взялся. Будто из рукава выскочил. Но появился он в самое подходящее время. Если б еще одежду и обувь вернуть!.. А то на ветру да на каменных плитах – совсем не в кайф. Жаль, не осталось живых никого из тех, что поизмывались над моим прикидом. Некому морду набить за то, чего они тут наделали-натворили.

Обошел колонну и чуть не столкнулся с Тощей. Она резко обернулась и уставилась на меня. Или на то, чего у меня замерзло и уменьшилось в два раза.

Смутить пытается? Ну-ну. Я ответил ей таким же оценивающим взглядом.

Отличить ее от пацана стало еще труднее. Плоская грудь, кожа в пупырышках, а низ живота прикрывает рука, замотанная плащом. Пальцы на тонких ногах поджимаются, но больше девка не делает ни одного движения. Только смотрит. Но от этого взгляда я покрылся мурашками. Или замерз – холод и сквозняк здесь реальные. Наверное, второе – не верю я в дурной глаз. И гипноз на меня не действует. Исключительно ласка. Или пистолет. Но это так, шутка. Не охота мне играть в гляделки, не то настроение. А потом я понял, что на нож Тощая пялится, не на меня. Нужен я ей, как не знаю чего… А вот оружие, что убивает быстро и странно, ей, похоже, знакомо. И защищаться она собралась от него. Я – так, ходячая подставка, зато нож опасен по-настоящему. Вернее – Нож, с большой буквы.

Не знаю, откуда взялись эти мысли. Вот глянул девке в глаза, и зашевелилось чего-то в башке. Моей, понятное дело, не в ее же. И опять меня как жаром обдало. Разозлился я.

– Ну так и будем стоять? Или оденемся и на фиг свалим отсюда?

Она посмотрела на меня с удивлением. Теперь уж точно на меня.

– А Нож ты сможешь… убрать?

На миг мне послышалось другое слово: «успокоить», но чего только не померещится в таком месте.

– Запросто.

Перебросил оружие в левую руку, прижал лезвие к запястью, а руку к бедру. Вот и спрятал… Вроде бы. И только потом понял, что не чувствую его холода. А ведь металл остыть на ветру должен был до температуры льда. Или плит под ногами. Похоже, я сам остыл до такой температуры, вот и не чувствую ничего.

– Хорошо.

Тощая смотрела настороженно, но в голосе слышалось уважение. Чего-то я сделал такое, что она прониклась. Знать бы еще, чего. Девка зыркнула еще раз, словно мерку сняла, для гроба, и сказала:

– Одежда ларта тебе подойдет.

Я не двинулся с места.

– Остальные еще меньше, – не поняла она моего упрямства.

– А где он, этот… ларт?

Глазищи Тощей стали еще больше. На пол-лица.

– Там, где ты его убил. Возле главного алтаря.

И она качнула головой. Типа направление указала. Я пошел в ту сторону.

Идти пришлось недолго. А по пути кое-что из личных вещичек отыскалось, что дорого мне как память о заплаченных за них деньгах. Жаль, что все вернуть не смог, но и это лучше, чем ничего. И никто не вякнул, мол, брать у мертвых – грабеж и грех. Во-первых, вернуть свое – не грабеж. А во-вторых… Вот на фига трупу блокнот и карандаш? Письма писать с того света? Или, может, визитки мои ему понадобятся? Или мобильник? Его, кстати, я так и не нашел. Но не шмонать же всех жмуриков подряд! И так пальцы едва гнутся.

На алтарь я только глянул и тут же зажмурился. Вроде бы камень как камень, а смотреть на него нельзя – глаза почему-то слезятся. И в голове звенит. И колени подгибаются.

Ну упал на четыре точки и тут же наткнулся на кучу шмоток. В знакомом беспорядке валяются.

Вот только не помню, чтоб я здесь убивал кого-то. Провал в памяти?

Сгреб вещички с пола и на четвереньках добрался до колонны. Ближайшей. Хоть какая-то защита от ветра. И опора. Ноги у меня дрожали, словно всю ночь расслаблялся стоя.

Там, у колонны, меня девка и нашла. Одетая уже. С ножом на поясе и шипастой дубинкой в руке.

– А ты сильный.

Я только-только обулся и как раз пытался справиться с рубашкой – коротковата мне одежка оказалась. Ее прежний владелец был ниже и шире меня. К тому же – с пузом. Короткие штаны я убрал в сапоги, а рубаху пришлось шнуровать на боках. На штанах тоже была шнуровка, типа подгоняй под любой размер. Совсем не дурак придумал этот фасончик. Правда, никаких тебе змеек, кнопок, но материалец качественный, неплохая замена моей любимой кожанке. Осталось меч на пояс, нож за голенище – и в лес, к толкиенистам. И нож, и меч пока лежали под ногами, а я старательно подгонял прикид. Если взял его у мертвеца, то это еще не повод выглядеть пугалом.

Тощая тоже смотрелась вполне, и уважение в голосе явно мешалось с удивлением. Не ожидала меня увидеть, что ли?

И тут же понял: точно, не ожидала.

– Так ты нарочно послала меня туда?!

– Ага.

Ни тебе страха, ни смущения. Как будто так и надо.

А может, и правда, так надо? Разбери-пойми чужие правила. Остается только попытаться.

– Зачем? Я же умереть там мог!

– Мог. Но настоящий ларт не умирает от своего Ножа.

Странное объяснение. Непонятное. Но – только мне. Девка, похоже, ничуть не сомневается, что поступила правильно.

– Как ты меня назвала?

– Ларт. Как же еще?

– Это не мое имя.

– Не твое, – согласилась Тощая. – И не того, чья сухта на тебе.

– Тогда почему…

– Потому, что ты приручил Нож и служишь Храму!

Девка начала злиться. Я тоже.

– Никому я не служу!

Это вырвалось невольно. Давно уже я не работал только на себя. Да и те, кто был когда-то надо мной, остались в другом месте. Я так думаю. Или на другом этаже. Слушают нашу бредятину и за животики держатся. Типа Лёха Серый строительством занят – героя-одиночку из себя строит…

– Да?

Тощая посмотрела, как прицелилась. А до меня вдруг дошло, что в руках у нее оружие. Может, оно самое и прикончило стражника. Того, что елозил по моей заднице копьем.

– Значит, ты мне не будешь мешать? – спросила недоверчиво.

Вот так вопрос. Ну на него и ответ соответствующий:

– А чего ты хочешь сделать?

Совсем даже не лишнее уточнение. Вдруг девке срочно мой труп понадобился? Тогда я очень даже против.

– Уйти отсюда.

Ее взгляд вцепился в меня, как бультерьер. Может, и дурацкое сравнение, но очень верное. Я знал: одно неосторожное движение, неправильное слово, и чего-то произойдет. И вряд ли это «чего-то» мне понравится.

– Иди. – Я осторожно шевельнул плечом. – Я тоже уйду.

– Со мной?! – Тощая удивилась. Даже дубинку опустила. – Но мы же не…

– Не-а. За тобой.

Только миг ее лицо было живым и почти красивым. Потом пожухло, стало прежним, похожим на маску.

И кто меня за язык тянул? Нет чтобы минутку послушать, чего скажут…

– Ты обещаешь, что не станешь мне мешать?

Дубинка чуть шевельнулась.

Намек? Предупреждение?

– Иди.

Я пожал плечами. Никого задерживать я здесь не собирался. Да и сам мечтал выбраться наружу. И чем быстрее, тем лучше. Поганое это место. Тяжело мне здесь.

– Ты обещаешь, что не станешь мне мешать?

Все тот же равнодушный голос, только в глазах прибавилось настороженности.

– Обещаю не мешать…

– … мне уйти.

– … тебе уйти, – послушно повторил я.

Если без этих слов нельзя двинуться с места, то почему бы не сказать их. Язык не отвалится.

Девка отвернулась и пошла. Я словно бы перестал существовать для нее. Ни тебе «до свидания», ни «пошли вместе». Мне пришлось быстро подбирать пояс с мечом. Нож, тот самый Нож, куда-то подевался. Никто вроде не трогал его, а нету. Не оружие – кот, что гуляет сам по себе. Надеюсь, вернется, когда опять понадобится.

5

Я редко запоминаю чужие стихи. Даже свои через месяц забываю, а тут только отвлечешься и…

Не плачь же гитара, не плачь.
Мне душу на части не рви.
Я знал немало удач.
Я знал и немного любви.
И пусть не всегда получал я,
Того, что от жизни хотел,
Может быть, в этом и счастье,
Я ни о чем не жалел.

И опять по кругу. Пятому, десятому. Вот ведь привязалось! Все время в голове эта мура крутится. Достало уже! Сказали бы вчера, что любимая песня за день может надоесть, не поверил бы!

Проверил и убедился – может. И еще как!

И ничего ведь не сделаешь. Радио можно выключить. Диск сломать или затереть. А чего предпринять, если песня засела в башке и никак не забывается?

Стукнуть чем-нибудь тяжелым?

Жалко. Своя все-таки башка. Да и стукали по ней совсем недавно – не помогло. Не знаю даже, кому спасибо сказать. Не успел как-то познакомиться. С этим… стукальщиком. Ну и хрен с ним! Переживу!

Хорошо хоть «гитара не плачь» идти не мешает. Ноги сами по себе, а голова то ли там, то ли тут. Скорее там, чем тут. Ведь я даже не заметил, как вышел из мрачного зала, где остался охранник с обгорелым лицом. И сколько уже топаю за тощей девкой, не знаю. Но это мне известно, что она не пацан, а кому другому и перепутать недолго. Тощая – она и есть тощая. Но это уже не мои проблемы, как говорят. Мои – не потерять из виду проводника. Это же не коридор, а лабиринт какой-то: повороты, повороты, «а я маленький такой…» Тьфу ты! Это уже другая песня, совсем допотопная.

И кто ж так строит? А главное, зачем? Один из уровней «Дума» напоминает. Только монстра саблезубого не хватает для полного сходства. Ладно, замнем это воспоминание. Без «клавы» саблезубого не завалить.

Не знаю, как тут Тощая ориентируется, но идет она уверенно. Быстро. И не оглядывается. Будто не знает, что я следом шагаю. Или ей совсем по фигу? Я ведь не прячусь. Вроде. И не крадусь. А то что не топаю, так это сапоги все. Чужие. В них и захочешь чечетку отбить – не получится. Подошва толстая, мягкая – и ноге хорошо, как в тапке домашней. Вот бы такие стильные «тапки» братве показать. Обзавидовались бы. Эксклюзив, типа. Не кожа коровы или крокодила там, а рыбья шкура с черно-серой чешуей и мех какой-то зверюги такого же цвета. Тот, кто до меня носил весь этот прикид, похоже, других цветов не признавал. И других материалов. Кожа, чешуя, мех… И как же я смотрюсь во всем этом?

Жаль, зеркала нет.

Наваяли, понимаешь, коридоров и ни одного зеркала не поставили. Непорядок. А если мне посмотреть на себя приспичило? И некуда. Чего теперь – умирать от огорчения?

Не дождетесь!

Но больше в этот сарай ни ногой! А как еще назвать помещение, где нормальному мужику и отразиться не в чем.

…И пусть не всегда получал я
Того, что от жизни хотел…

Вот дьявол!.. И привязалась же, зараза! Песня черт знает кем написана, диск сгорел вместе с машиной черт знает где, а я все мусолю одни и те же слова. Может, хватит? На-до-э-ло!

Твою ж мать! Вот так и доверяй бабе. Только расслабишься, и она обязательно какую-то подлянку устроит: или забеременеет, или в засаду заведет.

Тощая не лучше остальных оказалась, хоть и часу не прошло, как она бабой стала.

Ay, часики мои, вы где? И мобилой моей кто теперь пользуется?

Ладно, проехали.

Насчет забеременеет – это вряд ли. Не от меня. Умеем быть осторожными. А то, что в ловушку завела – это и слепому видно. Реальную такую западню, слона удержит.

Одна решетка упала перед девкой, вторая – за мной, хоть и не дышал я Тощей в затылок, третья решетка стала опускаться сверху. Медленно и торжественно. Чтоб успели разглядеть и проникнуться. Аттракцион для законченных мазохистов типа. Крепкая такая, тяжелая, наверно, и здоровыми шипами утыканная. А чтоб нам веселей подыхать было, сквозь нее еще и небо проглядывает. И звезды на нем. Подмигивают:

«Что, братан, вляпался?»

«Вляпался, ясен пень, конкретно так вляпался. А выбираться теперь как? Слышь, Сусанин-без-усов, куда ты завел нас?»

Проводник обернулся… обернулась, зыркнула на меня, и лицо у нее стало такое, будто я это во всем виноват, а не она, бестолковая. А потом девка выдала такое, что, понимай я каждое слово, покраснел бы. В натуре. Вот уж чего не ожидал от себя. Здоровый мужик, всякого повидал, а тут… и из-за какой-то тощей малолетки… В ее возрасте я меньше таких слов знал. Намного меньше. Это в какой же подворотне она получила свое дворянское образование?

Пока я хлопал ушами по щекам, девка еще пару фраз кинула. Они и вывели меня из состояния обалдения. Как контрастный душ подействовали. Преступником она меня обозвала. Или клятвоотступником. И прикончить пообещала. А пока я соображал, что б ей такое ответить, Тощая за дубинку схватилась. Ту, что на запястье у нее болталась.

Когда надо, я могу действовать очень быстро. Как в операционной. Когда больной на тот свет задумал смыться. Важный больной, за которого и врача закопать могут. Не в Средние века, блин, живем, когда к доктору на «вы» или Федор Павлович, а если у него ошибка какая вышла, то «Бог дал, Бог взял» – и никаких проблем. А сейчас врачу, как саперу, ошибаться нельзя. И долго раздумывать некогда. Это уже потом, по свободе, можно включить соображалку и сообразить, что все сделано в лучшем виде и, главное, вовремя.

Девка еще поднимала свое оружие, а я уже рыбкой нырнул ей под ноги, и локоть вверх толкнул. Ее локоть. Нежно так – не стал ломать. Пожалел дуру. А она мне сапогом по «я извиняюсь». К счастью, самое главное не пострадало, как знакомый фельдшер говорил. Повезло мне, что сапоги у девки тоже мягкие. И ей повезло. Не успел ее ударить. Не люблю, когда меня обижают. Злым я становлюсь тогда. А себя такого я и сам боюсь.

И тут над головой у нас шарахнуло так, что меня и Тощую в разные стороны раскидало. Откинуло и покатило. Реально, без шуток. А я не задохлик какой – сотня во мне будет, плюс-минус кило – и то пару метров по полу кувыркался. А девку в решетку впечатало. Будь она чуть толще, аккурат на нижние шипы нанизало бы.

Это что ж за игрушка у нее? Если все малолетки с такими ходят, то у баб наверняка ДСО-7 имеется – Дамский Сумочный Огнемет типа. Один выстрел – и семь хорошо прожаренных болванов в наличии. Теперь понятно, чем Тощая стражника «приласкала». Хорошо, я раньше этого не знал, а то впал бы в ступор и меня тепленького грохнули бы. А вместо мраморного памятника – зарубка на прикладе. Или на чем там девка счет убиенным ведет?

А здорово ее припечатало конкретно: не стонет, не шевелится, но не похоже, чтоб ее насмерть поломало. Надо бы посмотреть.

Хотя на кой оно мне надо?

Но это я умом понимаю, а тело само отлепилось от пола и направилось к потерпевшей. Тупой у меня организм. Спешит на помощь даже там, где его не просят. Профессиональной деформацией это называется. Врач – он и в аду врач. В каждом видит пациента, каждому хочет помочь. А то, что этот пациент чуть не грохнул доброго дядю доктора, так это ерунда. Может, у него тяжелое детство было или тоже профессиональная деформация началась: он в каждом встречном мишень видит. И такое бывает.

Так перебирая мысли, как любимые можжевеловые четки, я до решетки и добрался. Вплотную подойти не смог – шипы на ней полуметровые, но до девки дотянулся, вытащил. А на просторе и осмотром заняться можно. Тем более что пациент ведет себя спокойно, не мешает и не отвлекает.

А Тощей здорово повезло: ушибами отделалась и одним ожогом, на запястье. Легкое покраснение под цепочкой, до завтра само пройдет. Но цепочку надо снять, чтоб не травмировала поврежденное место, а то на ней такой брелок висит – с мой кулак величиной. В натуре. И тяжелый, зараза. Больше кило тянет. Чего-то не замечал его раньше. Прятала его девка, что ли? Да ведь такую дуру и захочешь – не спрячешь.

Опаньки!

Это ж та шипастая штука, из которой в меня целились. Только вся покрученная и оплавленная.

Любопытно.

Чего нужно делать, чтоб так оружие изуродовать? Будто патрон в стволе разорвался. Повезло девке, реально повезло. Могла ведь и без руки остаться. Или без глаз. Бабахни эта дура ближе и все – привет, предки! И мне повезло. Заряд-то был не слабый. Зацепи он меня хоть краем, и звоном в ушах не отделался бы. А так позвенит день-два и перестанет. К тому времени и у Тощей голова переболит. Ни сотрясения, ни трещин, так, легкий ушиб. У малолеток они быстро заживают. Как говорила Ася Петровна, «до свадьбы». Если девка проживет так долго. С ее характером это совсем непросто.

Когда меня тихо стукнули по макушке, я решил, что это Ларка дурью мается. Любит она меня так будить. Не знаю, чего я больше ненавижу: когтем по темечку или звон будильника. Наверно, все-таки первое.

По башке снова тюкнули.

Вот ведь настырная баба. Видит же, что с пациенткой занят, все равно достает. А я ведь не экстрасенс какой, мне настроиться надо. Чтоб без УЗИ и томографа внутрь больного заглянуть – такое у меня не каждый день получается. И не каждую неделю. А эта стерва давит в макушку так, что шея уже не выдерживает.

Обернулся, сказать все, что о ней думаю, и пришлось это «все» говорить самому себе.

Это каким же болваном надо быть, чтобы про верхнюю решетку на фиг забыть! Вроде не ширялся ничем, а глюки начались. Ларка где-то там, наслаждается жизнью, а я здесь, под прессом, занимаюсь лечением. Вот кретин! Тут не лечить надо, а драпать. Очень быстро и куда подальше. Вот только куда?

Шипы из решетки везде торчат. Густо. Не просочишься между ними. И правильные такие, трехгранные – эти хорошо в тело входят. И если очень повезет, смерть будет быстрой. Но это если очень. Обычно со мной такой номер не проходит. В смысле везения. А вот у Тощей может получиться. В сознание она пока не пришла и в ближайшее время вряд ли очухается. Вот уж кто из нас самый везучий. А мне чего делать? Стукнуть себя по кумполу, чтобы составить ей компанию? Чего-то не хочется. А вот добраться до «моей» решетки – это пожалуйста. Не то что-то там с шипами. Гнутые они, кажется, и оплавленные местами. А между ними круглая дыра. Дырища! Метра два в диаметре будет.

Вряд ли ее сделали хозяева «аттракциона». Скорее, уж кто-то когда-то выбрался из этой ловушки, вот и оставил дыру нам. Выход типа. Сомневаюсь, чтобы сюда кто-то войти хотел.

Но почему я не заметил дыру, когда первый раз наверх смотрел? Или не было там ее?.. Тогда спасибо Тощей. За спасение. И мне, понятное дело, тоже спасибо. Без меня девка не стала бы по верхам стрелять.

Получается, не зря я тащу ее к дыре. Не от доброты душевной, а вроде как долг отдаю. Да и неизвестно, чем она решетку прожгла. Если ядовитое что или радиоактивное, ей же первой и достанется. А я уже за ней полезу.

Так все нормальные мужики поступали, еще в самые древние века. В незнакомую пещеру бабу посылали. А вдруг там зверь какой?.. Это уже потом всякой романтической муры напридумывали: даму вперед и все такое. А сначала было просто и по-деловому: не схарчили бабу – значит, пещеру можно заселять, схарчили – одной стервой стало меньше и другим больше жратвы достанется. Такие вот «веселые» времена были.

Может, от тех баб, что первыми в пещеру заходили, феминистки и получились. Или от инопланетянок, что не смогли починить свое летающее блюдце. Баба и техника – две трудно совместимые вещи. Когда Ларка подходит к компьютеру, он сразу глючить начинает. А уж про Тощую и говорить нечего. Доверили ей нормальное оружие, а она чего с ним сделала? То-то же.

Ну вот и все, выбрались. На четвереньках, по-пластунски, а все-таки выбрались. Давно у меня такой «веселухи» не было. С армии еще.

Хирург героически спасает раненого бойца!

Ага, как же – «героически»… А то, что в раненом на пару пуль стало больше, пока герой выползал из-под обстрела, так это ерунда. Да и кто об этом знает, кроме хирурга? Того самого, что полз с раненым на спине. И боец оказался таким же живучим, как тощая малолетка. И таким же везучим. Только ей вот повезло больше: синяками отделалась. Да одежду кое-где шипами порвало. От такого не умирают.

6

Мне всегда везло. Сколько себя помню. Но везение это было то еще. Процентов на пятьдесят срабатывало. Как в ту, так и в другую сторону. Чет-нечет. Дождь-сухо. Ударили-поцеловали.

В этот раз мне повезло точно так же: ударили и… не убили.

Решетка почти опустилась, когда я дополз до дыры. Успел еще перевернуться, рассмотреть выход на «следующий уровень».

Никаких острых кромок и заусениц на металле. Дыру выжгли, а не пробили. Вытолкнул в нее девку. Потом только додумался пощупать металл. Холодный. А если бы горячий был?

Во, блин, голова! Работает на счет «два».

Повезло девке. И мне, само собой. Не придется лечить ожоги. На этом мое везение кончилось. Я застрял. Что-то вцепилось в ногу. Реально так. И не отпускало.

Вспомнилась зимняя охота, капкан, снег, истоптанный волчьими следами, кровь на снегу. Не удержал капкан свою добычу: отгрыз волчара пару пальцев и ушел. Так и не взяли его. Хоть Михеич и обещался.

Мне ногу отгрызать или отрезать не пришлось. Так выдернул. Только в колене хрустнуло. Да в глазах потемнело.

То еще у меня везение. Не умер бы я от пробитого колена. От такого не умирают. Но жить долго и счастливо у меня не получилось бы. Я ж не мазохист какой.

Выдернул ногу из-под шипа, быстро выбрался на решетку и уже там занялся осмотром потерпевшего. То есть себя. Вроде ничего серьезного не повредил. Оперативное вмешательство не требуется. Колено гнется. И ноет. Ну поноет и перестанет. Могло быть и хуже. Похромаю, не без того.

Смешно, но штаны у меня целыми остались. Материал крепкий попался. Интересно, как он на горючесть? Проверить бы… «Когда меня в них не будет!» – это во мне осторожность проснулась. Вдруг здесь пожелания выполняют быстро и дословно?

Умостил девку на решетке и сам пристроился. Рядом. Придерживать, типа. Чтоб в дыру не вывалилась. Решетка крепкая – толпу выдержит – и собрана из брусьев. Сидеть на таких еще можно, но вот ходить… с особой осторожностью надо. Ноге провалиться между ними – раз плюнуть. Вот и не стал бродить по решетке. Сел возле дыры и ноги в нее свесил.

Дернуло так, что я сам чуть не вывалился. В дыру. С перепугу так в решетку вцепился, что аж зубы заныли. Словно ими я тоже цеплялся.

Потом начался плавный подъем. Как на лифте, в лучших домах. Я почти задремал. Почти. Но держаться не забыл. Торможение меня разбудило. Тряхнуло. Реально так. Не держался бы – слетел вниз и украсил бы пол. Своей дохлой тушкой.

«И пораскинул он мозгами на два квартала…»

Ну это вряд ли. Сколько ж это мозгов надо? Таких умных не бывает.

Это я с перепугу начал всякую ерунду молоть. Как глянул вниз, как представил, что было бы, свались я с верхотуры да на каменный пол, так и понесло меня.

Ладно, проехали. Вернее, приехали. Дальше – на своих двоих.

Ну кто на своих, а кто на чужом горбу поедет.

Это я на Тощую посмотрел. Весь подъем она проспала и продолжает дрыхнуть. Улыбается даже. Сны ей типа хорошие снятся. Оставить бы ее на месте, так ведь свалится. Пришлось брать это «сонное царство» и тащить куда подальше.

«Дурак ты, Лёха, хоть и добрый. Твоя доброта тебя и погубит». Это мне один умный говорил. И не шибко добрый. Земля ему пухом. Пришлось мне как-то выбирать между ним и его сыном, вот я и передоверил этого умника другому врачу. Сын выжил, хоть никто и не надеялся. Кроме его мамаши. Та в ногах у меня валялась перед операцией. А потом очень благодарила. И за детеныша, и за то, что стала богатой вдовой.

Может, я и добрый, но не совсем уж дурак. Вот положу Тощую в безопасном месте и пойду себе дальше. Путешествовать в ее компании?.. С такими нимфетками пусть самоубийцы путешествуют. Я лучше скорпиона за пазухой носить буду. Те только в сезон спаривания по-настоящему опасны.

И почему широкая тавровая балка на высоте такой ненадежной кажется? На земле я по ней с завязанными глазами пробегу. В момент. А тут сто метров каких-то, а будто полдня шел. Цыплячьим шагом. «И куда это мы крадемся?..» – сказал сам себе шепотом…

Весь мокрый я на финише был. Словно не девку тощую нес по прямой, а тяжеленный сейф на третий этаж. Спасибо, хоть колено не подвело. Скрипело, но работало.

Добрался до карниза и не сел – упал. Хватило б сил, сбросил бы сначала Тощую, а то дрыхла она на моем плече и просыпаться, похоже, не собиралась.

«Ну и черт с тобой, дрыхни. Уйду не прощаясь. По-английски типа. Вот отдохну, уложу тебя под стеной, и адью…»

Отдохнул и сделал как задумал. Оставил девку возле лестницы, а сам подниматься стал. Сначала возле стены держался, потом обвык – на средину вышел, даже вниз временами поглядывал.

Блин, какая все-таки живучая скотина – человек, ко всему привыкает! Когда-то у меня голова на карнизе пятого этажа кружилась, а тут выше шестнадцатого забрался и дальше поднимаюсь. Деваться-то некуда.

Лестница спиралью по куполу проложена, а он в поперечнике не меньше километра. Почти полный оборот я сделал, когда понял, что дальше хода нету. Будь у лестницы перила, я б еще рискнул, а без них идти по обледеневшим ступенькам… ищите другого дурака.

Одно непонятно: откуда лед взялся? На высоте вроде теплее стало и дыра в куполе уже недалеко, ветром в нее задувает, и вдруг такой облом.

Посмотрел я на ступени, рукой даже потрогал: не лед на них блестел. Сам камень. Как полированный. Или оплавленный…

Это какая же температура нужна, чтоб камень «поплыл»? И на хрена это делать? Как дальше-то ходить? Или тут у кого-то крылья имеются?

Потом глянул вниз и знакомую дыру разглядел. В решетке.

Мы, что ли, путь наверх перекрыли?

Может, и мы.

«Проверить бы эти камушки на радиацию…» – Мысль только шевельнулась в башке, а я уже топал обратно. Чего делает нормальный мужик, когда видит следы от реальной разборки? Правильно: разворачивается кругом и притворяется, что ничего не видел. Шибко любопытные живут меньше, чем просто любопытные.

Вот и я притворился, что меня заинтересовал проход ниже по лестнице. Арочный такой. И без всяких там дверей или решеток. Типа: заходите, люди добрые, берите, чего хотите, вход у нас рубль, выход – два.

Знаю я такие приколы, вот и прошел тогда мимо. А теперь деваться некуда, надо заходить.

Рубль на входе платить не пришлось. Блин, даже думать боюсь, чего будет на выходе!

Арка. А за ней стены из гладкого камня. Если и этот ход прожигали, то уж точно не мы с Тощей.

«Камень слева, камень справа, сверху, снизу тоже камень…»

Знакомая такая песенка, не помню, только, кто придумал ее. Но факелов в этом коридоре не наблюдалось. А вот освещение имелось. Почти интимное. Светилась полоса на стене. Справа. Тронул пальцем: не мажется и не обжигает. На след от краски похоже, люминесцентной. Глаза быстро привыкли к такому свету. Вроде ярче факела он. Уже и пыль под ногами разглядеть можно. Реально! Оглянулся и следы за собой заметил. А слой пыли толстый такой, словно я первый пешеход здесь на последние сто лет. Идти легко, похоже, коридор вниз ведет. Полчаса, наверно, шел, когда к перекрестку выбрался. Натрое разделился ход.

Постоял я, посмотрел и вдруг заржал во весь голос. Не ожидал такого от себя. Но как гляну на три прохода, так хохот меня разбирает, ну прям истерический. Это ж надо, вляпаться в ситуацию, как в анекдоте!..

«Направо пойдешь – в морду получишь, налево… прямо – тоже получишь, а на месте останешься – здесь морду набьем!»

Отхихикался я, поднялся с пола, отряхнулся (когда только в пыль уселся?) ну и прямо себе пошел. Надоело лево-право выбирать.

И почему люди так не любят темноту? Вот кроты обходятся без света – и никаких тебе клаустрофобий. А еще кроты не бывают упертыми. Решит вырыть нору в сто шагов – лишние четыреста копать не станет. А я сначала протопал сто, потом еще столько же, затем до полштуки решил довести, и все это в полной темноте, держась за стенку. Что за прикол, так измываться над собой? А когда увидел впереди слабый свет, то поворачивать обратно совсем уж ни к чему стало.

Все-таки любопытство – страшная сила. Многих нормальных мужиков погубило оно. Вот и я поперся на свет, как какая-то безмозглая мошка.

Ход вывел в большую круглую пещеру. Прямиком к яме. Из которой этот свет исходил. Большая яма, круглая. Слева или справа ее обойти еще можно. Если к стеночке прижаться и вниз не смотреть.

Но любопытство… Все оно, проклятое любопытство! Интересно же, чего такого в яме имеется и почему там свет не выключили?..

Сначала я подошел к краю. Осторожно. Вниз посмотрел. Ничего не понял. Нечему вроде светиться. Яма как яма. Глубокая, каменная. И пустая.

Еще присмотрелся. Купол эта яма напоминает. Тот самый, по которому я так и не поднялся. Только перевернутый. И немного меньше. Даже лестница имелась, извивалась она спиралью. Десяток ступеней вниз, оборот по карнизу, еще десяток ступеней, еще оборот, поуже, еще ступени… и так, похоже, до самого центра. А там чего, в центре-то?

Зачем мне понадобился ответ на этот вопрос? Брюхо от него все равно сытым не станет. Так нет же, начал спускаться. Осторожно. Медленно. С моим коленом быстро не походишь. Ступени узкие, карнизы тоже. Вырублены они в камне так, что с нижнего уровня не различишь верхнего.

Часть пути прошел и вдруг понял: не могу смотреть вниз – глаза слезятся. И боком идти не могу. Вот-вот, кажется, нога подвернется. Да и карниз уже стал. Может, задохлик какой и прошел бы здесь, а мне плечи мешают. А вернуться назад… не-э. Это как важное дело недоделанным бросить. Типа клиента посреди операции. В салфетках и зажимах. А самому кофе отойти попить. Мол, не уходи никуда, я скоро вернусь. Как обеденный перерыв кончится, так и…

Не-э, взялся за дело – доведи до конца. Отвечай за базар – или не базарь.

Короче, развернулся осторожненько и так, носом в стенку, спускаться стал. Шаги считаю. Обороты все уже наматываю. Немного вроде осталось. А одна из лестниц мне подлянку устроила… Последние ступеньки. Вот они, вижу их, а нога дальше не идет. Как в лед вмерзли эти ступеньки. Причем в такой незаметный, что его от воздуха только на ощупь и отличишь.

Одну ногу вперед – стоит… Вторую – подвернулась!

Как стоял, так и упал. Будто падать никогда не учился. И затылком, понятное дело, об этот самый «лед». С размаху. Так, что изображение пропало. На время. Но память не отшибло. Когда снова видеть стал, легко вспомнил, кто я, где и зачем.

Лежать на спине только жукам в кайф. Или черепахам. Но и тем быстро надоедает. Вот они и стараются перевернуться. Я тоже стал переворачиваться. Надо же посмотреть, чего такое подо мной…

«Проклятое любопытство. Не только кошку сгубило оно…»

Это была моя последняя мысль. А потом из тела ушло то, что уходит во время сна, обморока или смерти.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Я иду к свету. К узкой тонкой полоске впереди. Иду давно. Ноги привыкли к долгому подъему по ступеням. Я успел забыть, что двигаюсь по лестнице, а не по горной тропе. Ночью в горах не ходят. Я иду в темноте. Но не ночной – вечерней, надо мной нет звезд. Только узкая светлая полоса впереди. А под ногами слабо светятся ступени. Всегда три. Одну я уже прошел, на второй стою, а на третью только смотрю. И к таким лестницам я не привык: одним боком она врастает в каменную стену, другим обрывается в пустоту. Дрожащую и мерцающую. Туда лучше не заглядывать – глаза начинают болеть, а в животе ворочаться тяжелый и горький комок. Лестница похожа на веревку, уложенную кольцами. Или на Пояс Мюрту, которым он вытащил этот мир из колодца Гонта. Или на…

…винтовую лестницу. Только охренительно большую.

Странное место внизу. И опасное. Те, кто побывали здесь до меня, рассказывали о нем разное. Один видел танец демонов, другой нашел их сокровище, но не смог унести, третий слышал их голоса, только не понял, о чем они говорили.

Я тоже слышу голос и мало что понимаю. А еще я не помню свое Имя и забыл, зачем пришел в это место.

Блин, тут помню, там не помню – ты определись…

Я иду к свету. Давно и долго. Когда я совсем устал, сел на широкую каменную площадку, отдохнул и попил из фляги. Она старая, еще довоенная, и вода в ней всегда свежая и прохладная. Вот только осталось ее совсем немного. Надеюсь, я смогу отыскать воду наверху. И ее можно будет пить. Или найдется кто-нибудь, кто отведает ее прежде меня. После войны много плохой воды. Те, кто ее пил, умирали долго и страшно. Еще мучительнее и быстрее умирали только те, кто в ней купался.

Лестница привела меня к трещине в стене, узкой и длинной – я едва протиснулся в нее. Плащ пришлось снять и нести в руке. Мешка у меня не оказалось. Где и когда я потерял его – не помню.

Снаружи был день. Ночью я и не заметил бы выход. Прошел бы мимо, как проходил мимо больших дыр в стенах. На каждой площадке для отдыха есть такая, и все они ведут вниз, в странное место. А я искал выход. Я многое позабыл в том странном месте – не помню даже, как попал в него, но то, что мне надо покинуть его – это я помнил. Все мои воспоминания перепутались, как товары в мешке старьевщика, как…

…как вещи при переезде. Вроде знаешь, что должны быть, а фиг найдешь.

Вот и опять этот странный голос.

Когда-то меня учили, что если демон заговорит с тобой, надо притвориться глухим и немым – тогда он отстанет.

Снаружи был день. И пыль. Много пыли. Очень много. Только в одном месте может быть столько пыли, и название ему – Проклятая земля.

Я быстро закрыл шарфом рот и нос и вышел из трещины. Оглядываться не стал. Ступени за мной давно погасли. Как и сама площадка, на которой я отдыхал в последний раз.

День был жарким. Я остановился в тени огромного камня, с той стороны, где меньше трещин, и стал быстро делать качиру. Будь мой шарф из сурийского шелка, я бы и глаза спрятал от пыли, а так пришлось оставить узкую щель. Такие качиры носят ильты. И кто-то еще, не помню. Руки привычно справлялись с тонкой тканью, пока я всматривался и вслушивался в тихий знойный день.

Пыль. Она лежала под ногами на горячих камнях, что прятались под ней от солнечных укусов. Но я потревожил пыль, когда шел, и подставил камни солнцу. Пыль легла на сапоги, бледно-рыжие, выгоревшие, но еще крепкие. Пыль легла на одежду, простую, удобную, прочную, похожую на одежду для всех, кто ходит по этим камням. Пыль делает землю ровной и красивой. Прячет шрамы и ожоги, что уродуют ее. Когда-то эта земля была другой, но война искалечила ее. Не осталось ни травы, ни деревьев – только камни. Много камней. Будто все города и горы, что были на этой земле, разрушились и развалились. Остались только камни и пыль. Мелкие камни прячутся в пыли и притворяются, что их нет. А большие подпирают небо. Такое же пыльно-рыжее, как и все вокруг.

Под пылью прячутся не только камни. Ходить по этой земле надо очень осторожно – здесь много трещин. Есть маленькие – наступишь и не заметишь, встречаются и побольше – их легко перешагнуть, но попадаются и настолько огромные, что даже поал может провалиться. Иногда дня не хватает, чтобы обойти такую трещину. Многие из них забиты пылью. Ходить здесь без проводника опасно – ни один караван не ступит на эту землю. Только одиночки еще иногда рискуют. Но их становится все меньше.

Я заметил караван и прижался к камню. Одинокому путнику не стоит показываться на глаза неизвестно кому. Если стоять и не двигаться, то меня не заметят. Может быть. Если тропа не приведет их ко мне.

Караван небольшой, всего два десятка поалов, и только две кутобы. В них прячут особо ценный груз – невольницу, за которую могут много заплатить. Иногда в кутобах едут богатые путники. Они готовы терпеть жару, только бы укрыться от солнца.

Караван все ближе. Я вижу, как слабый ветер заносит его следы. И опять земля кажется ровной и красивой. Но путникам нет дела до исчезающих следов, они не оглядываются. А Идущий Первым смотрит вперед, иногда вверх и намного реже – по сторонам. Его дело вести караван и уберечь от проклятия мертвых. От живых караван защитят другие.

Первым идет проводник: Читающая Путь, Читающая. Среди проводников давно нет мужчин. Еще с последней войны.

Их народ жил здесь до войны. Живет и теперь. Те, кого не убили. Когда-то это была Запретная Земля, и караваны ходили другими дорогами. Теперь сами дороги стали запретными и опасными. Но караванам надо ходить, и они идут по Пыльной, или Проклятой, земле. Так называют ее, когда проводник далеко и не может услышать. А те, кто идет с караваном, не говорят плохо о Читающей и ее земле. Чтобы не обидеть и выбраться живыми из Пыльной земли.

Караван направился в мою сторону! Он уже так близко, что мне видно белое пятно на ноге первого поала.

Я могу вернуться в странное место…

…Если найдешь вход. И если тебе дадут уйти, придурок! Раньше надо было дергаться, а не чесать яй

…А могу пойти с караваном. Читающим нет дела до одиноких бродяг, а с охраной иногда удается договориться. На весь караван только шестеро охранников. Еще один мечник им не помешает. Если не просить большую долю с оплаты, то почему бы им меня не взять? Можно и самому заплатить, как сделали те, кого охраняют, но не хочется тратить последние сабиры. Их в поясе совсем немного осталось. В одиночку тоже можно идти… Если караван вдруг свернет, не дойдя до моего камня. Но с проводником путь быстрее и надежнее. И воду они умеют находить. Чистую.

Читающая остановилась шагах в десяти от меня. Высокая, худая, в длинном выгоревшем плаще. Лицо, как и у всех, закрыто качирой. Настоящей, из сурийского шелка. Тонкая ткань перед глазами, а выше и ниже – плотная и непрозрачная. Плечи и шея прикрыты, кисти впереди утяжеляют повязку и не дают ветру ее задирать. Такая качира стоит десять сабиров – больше, чем упрятано в моем поясе. Но даже она не защищает от пыли. Она скрипит у меня на зубах, ложится на закрытое качирой лицо, – мельчайшая, легкая, как драгоценная сурийская пудра, что делает золотистой кожу тойя и Старших норторов, – пыль вездесущая. И от нее нет спасения и нет укрытия. Ее нельзя победить, к ней можно только привыкнуть.

Говорят, что Читающие питаются пылью своей Земли. И эта пыль дает им огромную силу. Никто не знает предела сил Читающей. У нее нет поала, и весь путь она проходит пешком. Она встает раньше всех, а ложится, когда все уже спят. Она мало ест и пьет и не несет с собой запас еды и воды. Может долго стоять неподвижно, чтобы обмануть пыльных демонов. И даже в самую жару не ищет спасения в тени. Не снимает свой плащ ни днем, ни ночью, а на привалах сидит, завернувшись в него. Спят Читающие или нет, тоже никто не знает. Как и то, какое тело они прячут под одеждой. Даже тот, кого Читающая сделает своим Избранным, ничего никому потом не рассказывает. Хорошо, если не станет гайнулом. Сразу после войны таких Избранных находили мертвыми и сильно изуродованными. Читающих тогда тоже часто убивали. И называли их по-другому – Иоп-Ха – подстилка демонов.

Читающая нагнулась, подняла камень – маленький, меньше кулака, и покатила в мою сторону. Я прижался к неровному боку глыбищи и стал дышать тихо и редко. Меня пока не заметили. Если примут за демона, то натравят поала. Эти глупые твари топчут все, чего боятся их самки. Читающая сумеет отличить демона от человека, но она может и промолчать. Что ей до меня? Я – не Избранный. Но даже он нужен ей ненадолго.

Камешек покатился, подпрыгивая, по пыльной, неровной земле и вдруг исчез. Только след остался в пыли. Между двумя глыбищами. Рыжими, истрескавшимися, обветренными. Может, в трещину попал или в ловушку. Много их осталось после войны. Только Читающие умеют замечать эти ловушки. Или вынюхивать.

Один из охранников слез с поала и подошел к Читающей. Скорее всего это был кипан. С остальными она не станет разговаривать. Да и сами они побоятся часто мелькать возле ведущей караван. Кто знает, кого она может выбрать?

Я не слышал, о чем кипан говорит с проводником. Такое часто бывает в Пыльных Землях. Когда в трех шагах не разобрать голоса попутчика. А иногда бывает слышно и видно то, что случилось в двух днях пути. Или случится.

Читающая опять покатила камешек, и снова он исчез, не коснувшись земли.

Значит, не трещина – ловушка.

Кипан кивнул и вернулся к своему поалу.

– Что там? – услышал я вдруг голос. Молодой совсем. Уже не детеныша, но еще не мужа.

– Демонова пасть.

Это значит, еще одна ловушка Пыльной Земли. Это когда на ровном месте, днем, путник вдруг может исчезнуть – сам или вместе с поалом – и никто его больше никогда не увидит. Ни живого, ни мертвого. Будто демон проглотил. Сколько раз я уже видел такое! А если демон большой и голодный, то он может проглотить половину каравана. Ту, что дальше всего от Читающей. Такое я тоже встречал. Удача тогда не отвернулась от меня – я был среди тех, кого не схарчили.

– И сколько нам здесь стоять? Что эта говорит? – Это произнес все тот же молодой и нетерпеливый голос.

Кипан и тот охранник, что держал его поала, стояли рядом и разговаривали. Они находились шагах в пяти позади Читающей, а я слышал их!

– Говорит: «Жди!» – Голос у кипана хриплый, спокойный, это голос мужа, привыкшего командовать.

– Я-то подожду. Но сколько еще ждать? Крант, ты бы спросил у нее. Может, устроим привал?

А молодой, похоже, сын кипана или кровная родня. Охранник не станет так смело говорить со старшим в отряде. Фырканье кипана я тоже услышал. И понял, над чем он смеется. Читающая всегда останавливается молча и неожиданно. И всегда идет шагов на пять впереди каравана. Чтобы все успели остановиться вместе с ней. А тот, кто обгоняет проводника, долго не живет. В Пыльных Землях хватает ловушек. И тварей, готовых сожрать торопливого и неосторожного.

Тот, кто давно ходит с караваном, знает, что проводник никогда не говорит о привале, пока караван идет, и что остановок всегда больше, чем привалов, и глупо спрашивать, почему караван остановился. Если бы можно было идти, он бы не стоял. Значит, впереди есть опасность, видимая только Читающей. И надо ждать, пока проводник высмотрит новую тропу среди трещин и огромных глыб, готовых осыпаться и похоронить под камнями караван. Или просить Мюрту, чтобы тропа быстрее отыскалась, глыба не обвалилась, а путникам не пришлось бы сражаться невесть с кем.

Я знал так много, словно часто ходил с Читающими. Но охранял ли я караван, или был среди тех, кого защищают, – не помню. Трудно вспомнить, когда в голове все так перемешалось…

…как после реального отмечалова.

Опять этот голос! А я думал, что демон отстал от меня, что он не может уходить из странного места.

Читающая покатила еще один камень. И он добрался до моей ноги, оставив след в пыли.

Ведущая караван заметила меня и замерла, как будто окаменела. В своем выгоревшем пыльном плаще она стала похожа на обломок скалы, каких много вокруг. И вглядывалась в меня так долго, будто видела мое прошлое. Или будущее. Неподвижная и молчаливая, как каменная глыба, возле которой я стоял.

Похоже, девка напрашивается на знакомство.

Сказал демон и вдруг запел:

Я гляжу на тебя,
Мой маленький
И хочу я тебя,
Мой сладенький!..

Никогда не слышал такого противного голоса. И таких глупых слов.

А Читающая стояла и улыбалась. Ее лицо было закрыто, но глаза… глаза смеялись. Может, она слышала все, что говорил и пел проклятый демон?

И я толкнул камешек к ней. Ногой. Он покатился. И еще один след остался в пыли.

Ведущая караван подняла камешек и медленно пошла по его следу. В мою сторону. К моей глыбе. Шла и смотрела на меня.

Кипан подождал немного и дал знак остальным – караван тронулся. Но скоро опять встал. Когда остановилась Читающая. Она стояла в двух шагах от меня и опять смотрела, как вглядываются в огонь или воду, когда хотят увидеть будущее.

Все остальные путники тоже разглядели меня. Даже те, кто укрылись в кутобах. Заметили, но выглядывать не стали. Только шторы зашевелились совсем не так, как от ветра.

Кипан подал знак, и двое охранников приблизились к первой кутобе. Еще двое остановились возле груженых поалов, что стояли за кутобой. А кипан быстро оказался возле Читающей, на шаг позади нее. Не для защиты – на ведущих караван давно уже не нападают. Убийца проводника не уйдет живым из Пыльной Земли. И его смерть не будет легкой. Как и тех, кто станет его защищать.

– Демон? – спросил кипан.

– Нет.

Не ожидал, что Читающая станет отвечать. И что она скажет такое. Я и сам не знаю, кто я теперь.

– Сколько их здесь?

– Один.

– Эта скала не свалится нам на голову?

– Нет.

Теперь кипан стоял рядом с Читающей и смотрел на меня. К оружию он не тянулся. А я уставился на старшего и думал: попроситься в караван просто так или охранником.

У тебя лишние деньжата завелись?

– Кто ты?

Что я мог ответить старшему охраннику?

– Путник я.

– Откуда ты взялся здесь?

– Из одного очень… – …Скажи правду, придурок! Все равно тебе не поверят! – …страшного места.

– И это место такое страшное, что ты забрался сюда? – Кипан не поверил мне. Как демон и предсказывал.

– Здесь меня не пытаются убить.

– Это можно исправить, если хочешь, – засмеялся кто-то из охранников.

– Не хочу. – Я ответил таким же шутливым голосом.

Сильный муж умеет понимать шутку и не боится посмеяться над собой.

– Да кто тебя спрашивать будет!

Теперь голос другой. Молодой, дерзкий и непочтительный. Со мной не шутят – меня оскорбляют. Можно промолчать, можно вызвать наглеца на поединок. Я молчу. Глупый сам отыщет свою смерть, и не обязательно от моей руки.

– Быстро ты удирал из своего страшного места. Наверно, и меч потерял.

Меч у меня слева и охраннику его не видно. А я не спешу доставать оружие. Если молодой хочет подраться – он получит свой поединок, но на моих условиях.

– Меч мне не очень-то и нужен.

– Ну да, мешает бежать.

– Или свернуть кое-кому шею. – Говорю легко и весело. Я не злюсь, мне смешно. Пусть лицо мое закрыто, но не только глазами можно улыбаться, голос тоже передает улыбку. Или насмешку. Молодые часто думают, что над ними насмехаются. И часто ошибаются.

– У тебя есть имя, путник?

Ответить кипану я не успел, помешал все тот же молодой и дерзкий:

– Он не только меч свой потерял, имя свое он тоже позабыл! – Охранник громко рассмеялся, довольный своей шуткой. А вот такое смолчать нельзя. Остальные не смеются – ждут, что я отвечу. И я отвечаю. Спокойно и с улыбкой:

– Имя у меня есть, малыш. Но оно не для твоих маленьких ушек.

Имя есть, но ты его не помнишь.

Демон смеется в моей голове, а охранник хватается за меч. Молодые всегда злятся, когда указываешь на их главный недостаток. Но молодость быстро проходит, а вот глупость…

Охранник двинулся ко мне. Верхом. И потащил за собой еще одного поала. На котором совсем недавно сидел кипан.

Молодой может дожить до старости, а вот глупый умрет молодым.

– Стоять! – рявкнул кипан.

Поалы остановились. А я убрал пальцы от мешочка с порошком.

Спокойный поал лучше взбесившегося поала.

– Крант, ты же слышал, что он сказал!.. – Голос вдруг сорвался до смешного визга. Похоже, этот охранник еще моложе, чем я думал.

– Слышал.

– Он оскорбил меня! Я буду драться с ним!

– Хочешь драться – слезь с поала.

Кипан внимательно следил за моими руками. Особенно за той, что касается пояса.

Охранник повиновался, а я опустил руку. На людей пыль желтого гриба действует не так, как на поалов.

– Назови свое имя, путник! С кем будет драться мой тисани?

Я угадал. Тисани. Не сын, но почти как сын: ученик-воспитанник. Слишком молодой, чтобы быть мастером клинка, и не слишком умный, если думает, что стал непобедимым, узнав несколько тайных приемов учителя. Глупышок, как говорят о таких тианги. Вот только убивать его нельзя, если я хочу пойти с караваном.

– Я не п…

…Заткнись, идиот!

Но я замолчал и без подсказки демона.

Только гайнул не помнит, кто он такой. А гайнула без хозяина не бывает. Должен же кто-то приказывать ущербному.

– Неп? – удивился кипан. – Это твое имя?

– Нет. Мое Имя тебе не нужно. Можешь называть меня…

…Нип Непомнящий.

Демон опять смеется.

– Нип. Это мое дорожное имя.

– Нип? Странное имя. Никогда такого не слышал.

Я тоже услышал свое имя совсем недавно, но говорить стал о другом:

– Кипан, чем тебе не нравится мое имя?

– Слишком короткое!

Молодой охранник слез с поала и стоял передо мной, покачиваясь с пятки на носок, с носка на пятку. Он оказался выше меня на ладонь и был этим очень доволен.

– Думаю, твое Имя длиннее.

Бросаю наживку, и молодой хватает ее на лету.

– Да, – гордо говорит он. – Меня зовут…

– Замолчи! – зашипел кипан.

Думаю, его услышали только мы с охранником и еще Читающая, что стояла недалеко от нас. Молодой перестал покачиваться и посмотрел на своего учителя.

– Дорожное имя моего тисани – Ситунано.

– Это он сам придумал?

Кипан кивнул.

– А чем тебе не нравится мое имя?

Молодой сделал полшага вперед – он стоял теперь перед кипаном.

– «Неукротимый Ветер»? Наверно, это красиво, и девушкам нравится. Но Сатинупо звучит страшнее.

– Сатинупо? А что это?

Охранник повернулся к кипану. И даже не подумал, что я могу теперь напасть и убить. Глупышок! Он все еще принимает каждый бой как поединок чести и ждет, что враг будет исполнять все правила.

– Так называют бешеного поала, – ответил кипан тихо и неохотно.

Глупышок кивнул и горделиво выпрямился. Конечно, Неукротимый Ветер – красиво, но Бешеный Поал – страшнее. Жаль, что мне не увидеть, как он назовется этим именем в какой-нибудь таверне. Но я не могу ждать и говорю то, о чем не сказал кипан:

– Сатинупо – это бешеный поал, который бесится оттого, что его не пустили к поалихе. Можешь взять это имя себе – дарю.

Я не собираюсь жалеть молодого и говорю громко, как раньше это делал он, когда хотел, чтобы все смеялись над его шуткой.

Охранники и те путники, что ближе к нам, захохотали. Даже из второй кутобы раздался смех. Смеялся муж.

Молодой зарычал и сорвал повязку с лица.

– Ты!.. Ты умрешь!..

Он выдернул меч и бросился ко мне. Про вызов и про уговор, как и сколько будет длиться поединок, он забыл. Глупышок уже не хотел увидеть мою кровь или услышать извинения – ему понадобилась моя смерть. Ни больше ни меньше.

Победить врага, что задыхается от ненависти и злости, просто. Мне даже меч не понадобился.

У каждого Мастера Клинка свой узор битвы. У молодого узора не было – только обрьшки нитей. Я подхватил его нить и сплел свой узор. Совсем короткий, но его хватило.

– Что ты хочешь за жизнь моего тисани?

Молодой стоит на коленях, прижался спиной ко мне и молчит. Может, он и сказал бы что-нибудь, но я придавил ему горло локтем. И отойти он не может – я удерживаю его руку с мечом. Клинок едва касается ноги молодого. Пока только касается…

Давай, побрей этого придурка! Вряд ли он носит свинцовые трусы…

Мне не нужны советы демона. И смерть охранника мне не нужна. Даже ранить его нельзя. Трудно подружиться с хозяином поалихи, если ты убил ее или искалечил.

– Кипан, позволь мне идти с караваном. Охранником.

Старший убрал повязку с лица. На щеке белый шрам. Очень заметный на загорелой коже. Злости на лице кипана я не заметил.

– Покажи свое лицо. Охранник.

Я отпустил шею молодого и показал лицо. На моем лице нет шрамов.

– Ты получишь ту же долю, что и остальные, – тихо и спокойно сказал кипан. – Мой тисани получит половину доли.

– Но Крант, я же…

– Замолчи. И садись в седло. Позор глаз моих!

Я отпустил руку молодого и быстро отошел. Пока меч не в ножнах, глупо стоять рядом с ним. Охранник поплелся к поалу. На меня не оглянулся. Уже в седле он начал кашлять и тереть горло. Ничего, день помолчать ему будет полезно.

– Где твой поал, охранник?

– У меня его нет, кипан.

А может и есть, но ты забыл, где положил…

– Я дам тебе поала, Нип. И… благодарю тебя за тисани.

Я молча поклонился старшему охраны.

Читающая смотрела на меня и улыбалась.

2

Сегодня огонь темный. Сегодня в костре нет поальих лепешек. И вчера не было. Уже третий день поалы спят. А сонных животных не кормят. И лепешки они не роняют. Люди не могут дрыхнуть так долго. Они сидят у костра, хвастаются своими победами над врагом или женой, едят или пьют, смотрят на огонь или возятся с оружием. А еще люди боятся. Боятся все. И запах страха висит над стоянкой.

Уже третий день караван никуда не идет. Наш проводник попал под обвал.

…Угодил под самосвал.

Демон все еще со мной. Но я не разговариваю с ним. Даже когда он показывает мне страшные сны: обвал в горах и кровь на камне. Я не поверил этому сну. И промолчал утром. А днем караван подошел к горам. Я забыл, что в Пыльных Землях есть горы, где иногда случаются обвалы. А еще там живут те, которые нападают на караваны и устраивают обвалы: мертвых путников легче грабить.

Наш караван не смогли ограбить. Едва он втянулся в ущелье, Читающая остановилась. Она долго смотрела на скалы, что нависали над тропой, а потом повернулась к нам. И тут камни начали падать! Маленькие и большие. С шумом и грохотом. Но Читающая успела выскочить из-под камнепада и почти добежала до первого поала. А камни прыгали и катились за ней. Кипан скомандовал отступление. Мы развернули поалов и двинулись прочь из ущелья. Никто не оглядывался. Только я посмотрел назад.

Читающая лежала на тропе, а ее качира была в крови.

Я поднял раненую и погнал поала за караваном. Когда за спиной раздался крик, я опять оглянулся. На тропе лежало еще одно тело. Но это был не наш попутчик.

В ущелье караван ждала засада. Один из грабителей, похоже, упал и разбился.

…Или его сбросили. Типа – наказание за облажание…

Мы остановились возле Трех Столбов – на нашей прежней стоянке. Последней перед горами. Тогда мы набрали воды под Сломанным Столбом и пошли дальше, но обвал заставил нас вернуться. И остаться возле Столбов: ждать, когда Читающая сможет вести нас дальше.

Лекарь, что идет с караваном, даже смотреть не стал раненую. Когда кипан разрешил устроить привал, лекарь сказал, что от ран в голову всегда умирают. Я не поверил ему. И сделал так, как посоветовал демон – осмотрел пострадавшую.

Раненая все еще была жива.

Я положил своего поала ближе к воде. Рядом – Читающую. Утром я делаю над ней навес из плаща, а на ночью убираю и укрываюсь им. На раненой больше нет качиры – я снял ее и отмыл от крови. Травма оказалась небольшой – камень зацепил край уха и содрал немного кожи на голове. Но из маленькой ранки натекло много крови. Демон сказал, что так всегда бывает, если черепная травма поверхностная. И спят при сотрясении мозга тоже много. Голова тогда становится горячей и сильно болит. Еда не держится в животе, и вода тоже – все выходит тем же путем, каким пришло.

Пока я возился с Читающей, ко мне никто не подходил. И стирать мне не мешали и воду набирать. Никто даже не сказал, что я много воды выливаю в землю.

Пыли перед горами мало – только камни и немного земли. А на ней растет трава и низкие редкие кустики. И сама трава горькая и запах у нее горький. Я отдал воду с кровью этой траве. Может, она поделится своей силой с раненой, ведь только сильный способен выжить в таком месте. А трава живая и сильная. Я стараюсь не наступать на нее.

Когда я подошел к костру – еще к самому первому на этой стоянке – он был больше и ярче. Огонь тогда танцевал на горючем камне и поальих лепешках. И пахло от него тогда иначе. Жизнью, зерном и сухой травой. Теперь у горючего камня совсем другой запах. А траву, что растет здесь, в костер бросать нельзя. Слуга лекаря кинул только горсть – так все, кто сидел вокруг, начали кашлять и тереть глаза. Я не наглотался вонючего дыма, но глаза у меня тоже заболели. Лекарь поколотил тогда слугу и оставил до утра голодным. А перед всеми попутчиками извинился. Потом увидел меня и отошел подальше. Гоняться за ним я не стал. А вот кипан сам подошел ко мне.

– Как она? – спросил он, когда я набрал миску асты и сел подальше от костра.

– Ранена.

– Рана тяжелая?

– Не знаю.

– А что лекарь говорит?

– Что раны в голову не лечатся.

Кипан потрогал повязку на лице – там, где под тканью прятался шрам. Я съел половину каши, когда Старший опять спросил:

– А лекарь видел ее рану?

– Нет.

Кипан кивнул, хотел отойти, но потом передумал.

– Вот что, Нип, – сказал он совсем тихо, – может, ты этого не знаешь… если Читающая умрет, ее смерть ляжет на тебя. И никто не защитит тебя.

– Я знаю это… Крант.

– Тогда… пускай удача не отвернется от тебя.

Удача не отвернулась. Ни в первую ночь, ни во вторую. Когда возле кутобы купца начали шуметь. Не очень громко, но мне было слышно, и я пошел посмотреть. Купец расположился близко от меня. С ним ехало трое – двое охранников и слуга-помощник. Молодой совсем, если верить его голосу. Или невольник, лишенный зверя. Но таких ущербных не берут в Пыльные Земли. Неведомо, на кого падет выбор Читающей, а муж без зверя – это уже не муж.

Шумели охранники купца. Они собрались поиграть с молодым слугой в большого зверя и тесную нору. Среди мужей бывают такие, кому нравится эта игра. Кому-то приятно быть норой, кому-то – большим зверем. В такие игры редко играют в пути. Когда весь день сидишь на поале или топчешь тропу, то вечером хочется только поесть и заснуть. На игры тянет тех, кто не устал. Но караван стоял ночь и день. Вот в ком-то и собралась лишняя сила.

А Читающей все едино, сколько зверей побывало в норе Избранника – Читающей нужен его зверь, а не его нора.

Я хотел уже уйти, но потом понял, что играют только двое, а третий отбивается из последних сил. Я не люблю вмешиваться в чужие дела, но когда один не хочет играть, а двое его заставляют – это уже не игра.

Охранники купца оказались плохими бойцами. А слуга быстро удрал, как только его перестали держать. Возле кутобы лежали восемь поалов и тюки с грузом. Где спрятался молодой, только Мюрту знает.

Пока я шел к своему поалу, демон ругался:

…Я бы этим озабоченным озабоченность их быстро ампутировал. Тупым ножом и без наркоза. А ты им тихой ночи пожелал! Блин, совсем из ума выжил?

Я старался понять, о чем говорит демон, но его речь трудна. Иногда он говорит просто и понятно, как сегодня утром, когда Читающая так и не проснулась. Я умыл ее, напоил, а она даже глаза не открыла. Тогда я стал искать другие раны на ее теле, как посоветовал демон. И нашел. На спине. Еще один след от удара. Вот только кровь не вышла наружу.

Мазь от ушибов я взял у кипана. А тугую повязку сделал из качиры самой Читающей. Демон сказал, что у нее могут быть трещины на ребрах. Или перелом.

И опять никто не пришел узнать, что я делаю с раненой. Все притворялись, что ее нет. А караван стоит лишь потому, что дальше Трех Столбов ему не надо идти. Только кипан спросил, когда я отдавал ему мазь:

– Как она?

– Спит.

Он кивнул и отошел к первой кутобе. В ней была женщина, что наняла кипана и его стаю. А купец приготовил кайрыш, что Избранный получит, когда вернется от Читающей. Так всегда делают. И несколько молодых с собой берут – Читающие выбирают одного из них. Если б наш караван был побольше, то и кайрыш для Избранного был бы большим, и молодых в караване было бы не двое, а пятеро или десяток. Слуга лекаря тоже молодой, но Читающие никогда не выбирают гайнулов. Даже красивых. Тех, кто все забыл, также не выбирают.

…Ты тоже забыл.

Демон смеялся, а я едва сдержался, чтобы не обругать его. Но с демонами нельзя разговаривать! Даже если они говорят полезное. Можно принять совет, можно притвориться, что не услышал, но разговаривать с ними нельзя. Иначе он никогда не уйдет.

А я не гайнул, да и забыл я не все. Я многое помню. Но все это разорвано на отдельные нити. Когда я сплету из них узор, вспомню все. И демон уйдет. Ему не останется места в моей голове.

Купец самый низкий из нас, но он разговаривает так, будто самый главный в караване – это он. И на охранников своих он кричит, и на слугу, даже на кипана. Еще в то утро, когда я брал мазь, он хотел, чтобы караван пошел дальше. Но кипан не стал уводить караван от воды. Сказал, что, пока проводник жив, они будут ждать. А когда умрет и за ней придут другие Читающие, тогда они дадут еще одного проводника. Если их хорошо попросить.

Похоже, кипан давно ходит по Пыльной Земле. Я не знал, что за мертвым проводником приходят. Или я это забыл?

Еще кипан сказал, что купец может идти сам, не дожидаясь каравана. Если очень торопится. А караван не пойдет вперед без проводника. И назад не пойдет – никто ведь не запомнил пройденный Путь и все ловушки.

Но молодой так и не ушел. И охранники его остались. А ночью они мешали мне спать. Тогда-то я и не дал им поиграть с молодым слугой.

Сразу заснуть в ту ночь у меня не получилось – слуга купца сидел возле моего поала. С той стороны, где не было раненой.

Я дал ей воды, поправил подстилку, на которой она лежала, сам напился. А молодой все не уходил. Я расстелил свой плащ, лег, завернулся в него, закрыл глаза и притворился, что сплю. Но он так и не ушел. Когда мне надоело, что он сидит и молчит, я спросил:

– Зачем ты здесь?

– Я пришел отблагодарить тебя… миной.

– Не называй меня так. У тебя уже есть хозяин.

– Я иду с ним первый раз. И больше с ним не пойду.

Такое часто бывает. Многие становятся попутчиками, но, когда путь каравана окончен, они расстаются, чтобы больше не встретиться. Только кипан и его воины редко делают это. Но они не попутчики, они – стая.

Пока я молчал, молодой придвинулся ко мне и зашептал:

– Миной, я не могу заплатить тебе, но если ты хочешь поиграть со мной…

Он снял качиру. Его волосы и лицо были светлыми. Я никогда не видел такой светлой кожи и потрогал ее пальцем. Кожа была теплой и гладкой – волосы на ней еще не росли. Молодой всхлипнул, но отодвигаться не стал.

…Еще один озабоченный. Блин, тут что, все бледно-синие?

Я не понял, что сказал демон, но играть мне не хотелось. Я мечтал выспаться, а не дремать еще одну ночь вполглаза, слушая, дышит раненая или нет.

– И часто ты предлагаешь такую плату?

Я вытер руку о штаны. Пальцы еще помнили, какая мягкая кожа у молодого слуги.

– Нет, миной. Я никому такого не предлагал. Даже брату моей матери!

Потом он всхлипывал и говорил, говорил и всхлипывал, а я слушал и дремал сидя.

Ролус – маленький обломок большого камня – такое дорожное имя взял себе молодой. Еще сезон назад у него был дом, мать и отец, два старших брата и младшая сестра. Но все они вдруг заболели и умерли. Он тоже заболел, но остался в живых. Пока он думал, что ему делать с большим пустым домом, с лавкой и с мастерской, появился брат матери и забрал все это себе. За долги, как он сказал. Ролус никогда не слышал, чтобы отец говорил о долгах, но с братом матери пришел отряд стражи, и дом пришлось оставить. Потом и из мастерской, где Ролус переночевал всего две ночи, он вынужден был уйти. А вскоре и из города. Брат матери назвал его вором, что забирается в чужие мастерские. Если бы Ролус согласился поиграть в нору и зверя, его не стали бы наказывать за мастерскую, но он отказался и убежал. Он не думал, что брат матери обзовет его вором. Вот и пришлось срочно уезжать из города. А в поясе у него оставались только те камни, что сам гранил и шлифовал. Дешевые и простые камни, с какими отец разрешал работать. Их и придется показывать будущему наставнику. Если найдется такой, кто захочет взять ученика без рекомендации и учить в долг. Купец пожалел Ролуса и позволил идти с караваном. Сказал, что еда и охрана стоят дорого и что платы в конце пути не будет. Но если ведущая караван выберет Ролуса, тогда пояс с сабирами будет его.

Не знаю, зачем молодой рассказал мне все это. Демон сказал, что парню выговориться приспичило, но с какой стати, я так и не понял.

– Нип…

Пришлось открыть глаза и посмотреть на попутчика. Его кожа сияла в лунном свете, а лицо… Такое лицо должно быть у жены, а не у мужа. Жаль, что Ролус родился не женой.

– Нип, а какая она? Та, что ведет караван.

– Зачем тебе?

– Я боюсь. Вдруг она… некрасивая. Как брат моей матери.

Некрасивая? Никогда не думал так о Читающей.

Она высокая, темная. И кожа у нее темная, и волосы. А тело худое. Но сильное. Волосы на теле мягкие и короткие. У многих тиангий есть волосы на теле. Красивая она? Не знаю. Но я не отказался бы поиграть с такой. Потом, когда высплюсь. Вот только меня она не выберет. Она выберет молодого, который не знает, что делать с сильной женой. Может, и жены у него еще не было. Даже такой, что стоит полтибола.

– Нип, а если я не смогу так, как Ситунано?

– Не сможешь так – сделаешь лучше.

– А лучше можно? – удивился Ролус.

– Можно.

…Блин, нужно! А тот великий трахальщик такую пургу гонит – оборжаться можно.

Молодой охранник рассказывал много смешного. Но говорил он тогда, когда возле огня оставались только Ролус и гайнул. Когда старшие мужи не могли слышать его рассказов. Охранник хвастался своей победой над Ориси.

Все молодые начинают с Ориси. Если не знаешь – она научит, а если не можешь – поможет. И не будет смеяться и торопить. Та Ориси, что стоит полсабира и больше. За это ей и платят так много. А та Ориси, что стоит полтибола, за один круг примет десять мужей. Тех мужей, которые торопятся. Но ни с одной Ориси нельзя сделать то, о чем рассказывал Ситунано. Ни у одного мужа нет столько зверей, чтобы сразу забраться во все норы Ориси.

– Ты меньше слушай этого… песнопевца. И у тебя все получится.

– А песнопевцы говорят не истину?

– Истину. Но на зерно истины добавляют две горсти песка выдумки. Отдели истину от выдумки и спи спокойно.

– Благодарю тебя, Нип. Я буду спать спокойно.

Ролус стал укладываться под боком моего поала. Возвращаться к кутобе купца он не захотел.

Я подошел к раненой, намочил и положил ей на лоб повязку, сам напился и наполнил флягу. Утром в колодце остается мало воды, когда все напьются и наберут воды, чтобы готовить еду.

Я вернулся к поалу, а молодой еще не спал. Он крутился под своим плащом, вздыхал, вздрагивал. Или замирал, сжавшись в комок, и слушал ночные шорохи. Совсем не опасные, но он боялся. Под белой луной всегда плохо спится. Я расстелил плащ, сел.

– Ролус, ты спрашивал про Читающую, – тихо сказал я, и молодой тоже сел. Ни у кого я не видел таких больших и таких блестящих глаз.

– Да, Нип, спрашивал.

– Ты видел жен с темной кожей?

– Темной? Как ночь без луны?

– Нет. Как шкура моего поала под солнцем. И даже еще светлее.

– Как танипа?

– Ролус, я не знаю, что такое танипа.

– Это камень. Очень дорогой и красивый. Он светлее, чем шкура твоего поала. И сквозь него видно солнце, – молодой улыбнулся. – Она красивая, да?

– Красивая.

Скоро Ролус заснул. Он дышал тихо и улыбался во сне. Я задремал, когда Белая ушла к горам.

Утром купец и кипан опять ругались. Теперь уже из-за меня. Купец требовал плату за лечение своих охранников – я был не очень осторожен с ними ночью. А кипан говорил, что вывихнутая рука и два выбитых зуба не стоят трех сабиров. Даже тибола не стоят. Сколько платят лекарю за такие раны, кипан хорошо знает. Но если охранники купца стоят так много, то их самих надо лучше охранять и не разрешать им ходить по ночам. В белую луну так легко упасть и пораниться. А наказывать меня кипан сегодня не будет. И завтра тоже. Охранников в Пути не наказывают. Вот когда караван придет…

…Ага, я накажу его потом. Если не забуду.

Демон смеялся. Кипану тоже было весело. Только купец злился. Он хотел, чтобы я заплатил убыток, извинился и поработал у него охранником, пока его собственные больны.

– А ты не хочешь, чтобы Нип поиграл с тобой в зверя и нору? – спросил кипан.

Тут я и вышел из-за кутобы.

Купец посмотрел на меня, как на товар или на гайнула, которому можно приказать снять одежду, стать на колени, и тот с радостью снимет и станет.

– Хочешь, чтобы я извинился – выставляй бойца на поединок. Победит он – извинюсь.

Купец промолчал, а я пошел к костру за едой.

Скоро к костру подошел и старший охранник.

– Нип, я твой кипан. И я решаю – быть поединку или нет, – тихо сказал он, когда набрал миску асты и сел рядом со мной.

– Да, Крант. Ты мой кипан. Я не буду драться, если ты запретишь.

Я говорил так же тихо, как и кипан.

– Ты будешь драться. Если тебя вызовут. – И совсем другим голосом спросил: – Как она?

– Спит.

Кипан доел и ушел. А ближе к обеду меня вызвали на поединок. Вызвал тот, кому я выбил два передних зуба. Он пообещал мне выбить все. Охранники у купца большие и высокие. Я дорос только до плеча супротивника. Он улыбался и облизывал губы. Ярко-красные и сухие. От охранника пахло желтым грибом. Пыль гриба дает мужу и поединщику много силы, но заставляет думать о воде.

Уговорились драться до первой крови. И без меча.

…Блин, так дай ему в нос! И все дела.

Как ударить в нос и убить – это я знал. А вот как пустить кровь и оставить живым?.. Тут надо быть осторожным как никогда.

Я разбил нос супротивнику, когда стукнул его зверя сапогом, и беззубый нагнулся.

Поединок закончился быстро. Не все успели к его началу.

Когда я возвращался к раненой, кипан вспомнил, что хотел наполнить флягу, и пошел вместе со мной. Пока мы шли среди поалов и тюков, кипан молчал. Только недалеко от Столбов он тихо покашлял, не открывая рта. Старший всегда так делал, когда собирался говорить. Но он все шел и молчал. И тогда я спросил:

– Крант, ты мне хотел что-то сказать?

– Да, Нип. Я вижу, ты любишь заводить врагов.

Странные слова сказал кипан – я не ожидал таких от него.

– Мне надо было проиграть?

– Нип, тебе так не хотелось извиняться?

– Крант, ты думаешь, купцу хватило бы извинения?

Я хотел, чтобы кипан повернулся ко мне, но он шел и смотрел вперед.

– Нип, ты знаешь, как зовут купца?

– Нет.

– Рапилуто.

– Что это?

– Черная змея. Она тоньше пальца, но от ее яда нет противоядия.

Кипан ушел к Сломанному Столбу. В сторону навеса, под которым лежала Читающая, даже не посмотрел.

Я поднял край полога и присел возле раненой. Повязка у нее на лбу опять была сухой. Когда я намочил повязку и умыл Читающую, она вдруг открыла глаза. Желтые, как Санут. Я дал ей воды, и она стала пить, глядя на меня. Совсем не так, как смотрел купец. Я не знал, о чем с ней говорить. Она вернула мне флягу и начала первая:

– Это ты лечил мою голову?

Глупо прятаться в тени, когда ты пропах жареным мясом.

– Да, тиангия. И качиру с тебя снимал тоже я.

Глаза у Читающей стали опасными. Она провела рукой по груди. Нащупала повязку.

– Одежду с меня тоже ты снимал?

– Да.

– Кто еще тебе помогал?

– Никто. Я сам.

Читающая молчала и смотрела. Как тогда, когда я только встретил караван.

– Если я обидел тебя, то… извини.

Она молчала. Совет кипана не помог.

– Тиангия, если тебе этого мало, то… я приму твое наказание. …Блин, хорошо, когда много врагов. Если кто-то достал – всеостальные обломались. Пустячок, а приятно.

– Накажу. Потом.

И Читающая улыбнулась. Глазами улыбнулась. И губами. Не показывая зубов. Так все тианги улыбаются. Зубы они показывают только врагу.

После обеда караван ушел от Трех Столбов.

3

Я видел смерть Беззубого и радовался ей.

Когда я проснулся, то сразу же услышал его голос. У Беззубого громкий голос. А еще охранник хотел, чтобы я слышал его. Он сидел у костра и рассказывал, как ему хочется запустить своего зверя в мою нору. Когда я подошел к костру, Беззубый замолчал. Я набрал асты и сел завтракать. Те, кто уже поели, отошли от костра совсем недалеко. Они не стали уходить, надеясь увидеть то, что я сделаю с наглецом. Или что он сделает со мной. Но охранник купца молчал. Я тоже ел молча. Если бы Беззубый и дальше болтал, я бы ответил ему. Кулаком или сапогом. Чтобы не отвлекал меня от еды своими глупыми мечтами. Но он мечтал, когда меня не было рядом. А за мечту не бьют. Даже если я услышал ее и она мне не понравилась.

…Блин, абыдно-то как!

Другие охранники смотрели на нас и посмеивались. Мы оба были чужими для них. Когда дерутся два поала, лучше не становиться между ними, но посмотреть на драку – желающие всегда найдутся.

Только кипан разговаривал со мной как с равным. Остальные же говорили, когда нельзя было промолчать, и молчали, если можно было не говорить. Молодой охранник, что так и не поменял себе имя, держался от меня подальше. А вот молодой слуга старался быть ближе ко мне на привалах. Вечером он укладывался спать под боком у моего поала. Купец притворялся, что ему все едино. А я не забывал следить за Черной Змеей. Говорят, что даже вода, которую пьет черная змея, становится ядовитой.

..Ага. Поцелует тебя в спину

И откусит половину.

Демон все еще со мной. Он смеется и показывает мне то, что не истина. Уже вторую ночь я вижу во сне смерть Беззубого, а утром – его живого.

Читающая тоже не умерла. Она не повела караван в горы, а направила нас к старой дороге, что проходит под горами. Ее построили еще древние. Она начинается от самой большой трещины Пыльной Земли и заканчивается в озере, за горами. В том озере нет воды – только туман. Он дрожит и светится ночью.

Отец рассказывал о дороге Ролусу, а он поведал мне. Он много говорил: об отце, о братьях, о редких и ценных камнях, сквозь которые видно солнце, а еще о том, что услышал от песнопевцев. Я его только слушал. Или нет, но ему это было все равно. Его тянуло на воспоминания, когда мы укладывались возле поала, но еще не спали, зато днем он молчал.

С Читающей я больше не разговаривал. Даже не подошел к ней ни разу. Когда караван идет, то она находится впереди и одна. На привале она тоже держится отдельно от всех. Только кипан может подойти, поговорить с проводником. Но недолго. И опять она остается одна. Даже если я прохожу мимо, она не смотрит в мою сторону. Это в пути ей надо смотреть по сторонам и вперед, а на привале проводник отдыхает.

Уже второй день мы обходим трещину. Не очень широкую, но переступить через нее нельзя. А там, где человек не перейдет, поал тоже не будет. Горы давно остались позади, мы опять идем в глубь Пыльной земли. Но пыли пока мало. Даже мелкие камни и узкие трещины видны под ней. Все глыбы, что попадаются нам на пути, меньше той, возле которой я ждал караван. А каменные столбы тонкие и невысокие – в три или четыре поальих роста. И потрескались они не очень сильно. Читающая не боится подходить к ним близко.

Последний привал у нас был в тени Толстого Столба. Там, где четыре Столба стоят так близко, что поал не смог бы пройти между ними. Даже если бы захотел добраться до воды или травы. Со стороны все четыре Столба кажутся одним большим и толстым. Вода здесь солоноватая, но до следующего источника идти день и еще полдня. Если путь к нему не перекрыла новая трещина. Такое часто бывает в Пыльных Землях.

К вечеру мы дошли до того места, где трещина начала сужаться. Нам удалось ее преодолеть, когда небо стало светло-серым. Над Пыльной землей не бывает солнца. Луны тоже редко смотрят на отравленную территорию. Так много смертей и колдовства впитала она. Даже ветер боится летать над ней.

Когда пыль между двумя Столбами зашевелилась и потекла к каравану, Читающая этого не увидела. И никто этого не заметил, кроме меня и раба госпожи, что ехала в первой кутобе. Он шел за последним поалом, и подбирал поальи лепешки. Я тоже ехал в хвосте каравана – сегодня такой жребий мне достался. Передо мной шли поалы купца. Те, что с грузом, связанные по двое. Первую двойку вел Ролус, вторую – старый раб купца Слева за поалами присматривал Беззубый, справа – другой охранник. Охранники купца много разговаривали сегодня – чаще при помощи пальцев, чем в голос – потом начинали смеяться, оборачивались назад. Над кем они смеялись, надо мной или над рабом, – я об этом не думал.

Пыль дотянулась до поала Беззубого, и животное упало.

Поала трудно свалить, но если он падает на бок, то поднять его еще труднее.

Поал Беззубого рухнул и придавил седока. Беззубый закричал и задергался. Поал тоже кричал, дергал ногами и ерзал на левом боку. Второй охранник погнал своего поала к кутобе купца. Остальные тоже пошли быстрее.

Пыль между Столбами поднялась в половину поальего роста и дрожала, как ткань под ветром. Потом один язык пыли отделился и потянулся к упавшему поалу. Беззубый сумел выбраться из седла и откатиться в сторону. Подальше от тропы. Однако язык зацепил его и потащил к столбам. Поала тоже, за шею и переднюю ногу, но тот больше не дергался. А вот Беззубый кричал не переставая. Совсем как в моих снах. Но тогда этот крик радовал меня, а теперь я хотел, чтобы он быстрее прекратился.

Караван уходил все дальше от опасного места. А я, раб и два поала остались там, где остановились. Пыльные языки отрезали нас от остальных. Даже очень голодному демону не проглотить сразу весь караван. Нас ему хватит…

…Ага, на первое, второе и третье. Блин, ну и урод!

Сначала я услышал своего демона, а потом увидел того, кто прятался за пылью.

Чужой демон был очень большим. Я разглядел только его голову. Она протиснулась между Столбами и немного не дотянулась до нашей тропы. Голова длинная и узкая, как у чирухи. Только без ушей. И без меха. На морщинистой морде блестели глаза и шевелились усы, длинные и очень сильные. Это они тащили поала и Беззубого. Но рот у демона был не такой большой, чтобы поал там поместился. Да что там поал, даже охранник вряд ли.

Пока я стоял и смотрел, усы демона начали подбираться к моему поалу, да и к тому, что вез лепешки для костра. Раб ухватился за поала и молчал – у него не было языка, но глаза его сделались очень большими.

Я хотел уехать и оставить всех остальных демону, но проклятые усы выползли на тропу с двух сторон. Тогда я снял плащ, спрыгнул на землю начал рубить усы, что закрывали мне путь к каравану. Это было нелегко – демонские усы толще моей руки, но у меня хороший меч. Я отрубил два из них, когда что-то ударило меня по ногам.

Обрубок! Он притворялся мертвым и ждал, что я подойду к нему.

Я еще раз ударил по нему, но часть его успела обмотаться вокруг ноги тройным браслетом. Быстро идти у меня уже не получалось, а на тропу выползали новые усы и тянулись ко мне. Даже обрубки поползли в мою сторону. Когда я понял, что к каравану мне не пробиться, то направился к демону, отрубая по пути те усы, что мешали мне бежать.

Если есть голова, ее всегда можно отрубить.

Демон рвал поала и запихивал куски в рот. Лап у демона я так и не увидел, но их заменяли ему усы.

Беззубый уже не дергался и не кричал. Теперь его можно было называть Безногим. Он тихо лежал рядом с тем, что осталось от поала.

Вблизи демон оказался еще больше. Напрасно я сравнил его с чирухой – ни крыльев, ни лап у него не было. Больше всего демон походил на змею, толстую старую змею. Но я так и не увидел, от чего можно отрубить его голову. Кажется, кроме головы у него ничего не было.

«Если не можешь отрубить голову – бей по глазам!» Так меня учили.

Я почти запрыгнул на его голову, когда сразу три уса метнулись в мою сторону. Два я успел отрубить, а третий вцепился мне в ногу. Но и его я тоже отрубил, однако теперь на двух моих ногах шевелились толстые браслеты. Они так сильно стиснули мне конечности, что я закричал. Даже сапоги не помогали! Я не мог стряхнуть их, чтобы избавиться от демонских браслетов. Ко мне теперь тянулись те усы, что уже разорвали поала и остались без добычи.

Ударить демона по глазам у меня не получалось – я не смог забраться на его голову. Тогда я ударил по морде. Наотмашь. Еще и еще раз. Я хотел, чтобы раны были большими, чтобы меня приняли за опасного врага и не захотели жрать.

Раны получились большими. Вот только крови не было. Вместо нее выступила желтая слизь. Демон завизжал и мотнул головой.

У меня потемнело в глазах от его визга, а во рту стало горько и солоно. Потом спине сделалось больно и жестко. Противник отбросил меня к каменному Столбу.

Упасть я не мог – проклятый ус вцепился мне в руку и начал трясти и бить о камни. Меня подняли не очень высоко, но отрубить ус я все-таки не мог – рука с мечом торчала кверху. Перехватить оружие я не успел, хоть меня и перестали трясти, – голова врага придвинулась ко мне совсем близко. Он посмотрел на меня сначала одним глазом, потом другим. Глаза у демона были мутно-синие. Потом губы его вытянулись, будто он хотел меня поцеловать. От его ран воняло так, что у меня слезы наворачивались на глаза.

Все, что я съел вчера и сегодня, сразу же подкатило к горлу.

…Бей вонючку!

И тогда я ударил его. Кулаком в нос. Изо всех сил.

Демон рассыпался в пыль.

Я упал возле Столба. Горький комок, что стоял в горле, вылился из меня. В пыль, что была когда-то демоном.

Потом я пополз. На четвереньках. Туда, где стояли раб и два поала. Части тела, за которые хватал демон, болели так сильно, будто я совал их в огонь. Но живых браслетов на руке и ногах уже не было. Однако подняться и идти дальше я не мог. Все тело болело и дрожало. Земля тоже качалась подо мной. Проклятый демон заколдовал меня!

…Обычный отходняк после стресса. Только и всего.

Я не сразу вспомнил, что меч нужно убрать. Только когда раб начал усаживать меня на поала. Кулак, которым я ударил демона, не захотел разжиматься. Когда я посмотрел на него, то испугался так, как не боялся, даже глядя в глаза демону.

У меня в кулаке был Пьющий Жизнь.

4

Надо мной была огромная каменная плита. Меня положили под нее после битвы с демоном. Если все это мне не приснилось, как накануне смерть Беззубого. А может, это опять шутка моего демона и скоро я услышу голос охранника…

– Нип, ты хочешь пить?

– Хочу.

Вода была вкусная и совсем не соленая. И дал мне ее Ролус. Не заговори он со мной, я все едино узнал бы его. По дыханию, по запаху. По тому сиянию, какое вижу вокруг него. Даже когда глаза мои закрыты.

Ролус чего-то боялся.

Охранникам купца нравится пугать его. Они говорят молодому злые и обидные слова, а он от страха убегает. А если не может от них скрыться, то начинает плакать. Тогда охранники смеются еще громче. Купец молчит и не останавливает их.

– Ролус, где Беззубый?

У охранника есть другое имя, но я стал называть его так после нашего поединка, и слуга купца тоже. Когда тот его не слышит.

– Его нет.

– А где он?

– Его убил демон. – Голос у Ролуса дрожал.

– Ты сам это видел?

– Нет. Видел кипан, видели охранники, видели лекарь и купец.

– А Читающая?

– Она тоже. И велела сжечь Беззубого, а его пыль рассыпать над трещиной.

– А это ты видел?

– Да. Но совсем немного. Кипан сказал, чтобы я и тисани не смотрели. Я сразу отвернулся, а Ситунано смотрел долго. Потом у него заболел живот.

– Еда вышла верхним путем?

– Да. А откуда ты знаешь? Ты видел? Нип, ты же тогда спал на поале.

– Не видел. Но мой живот тоже так болел. После битвы с демоном. Ролус, дай мне еще воды.

– На, пей. – И молодой протянул мне флягу. – Ты и на поале просил воды. И потом, когда кипан положил тебя здесь.

– Это он велел тебе сидеть возле меня?

– Нет. Это я сам.

– Почему?

– Нип, ты горячий, ты много пьешь, а фляга у тебя маленькая.

– Здесь много воды?

– Очень много! Как под Сломанным Столбом.

Там был родник на дне каменной чаши. Чаша большая – только плащом можно прикрыть ее. Рано утром вода выливалась из нее и стекала в маленькую трещину. А вечером воды в ней оставалось так мало, что родник можно было накрыть рукой. Тогда он облизывал ладонь, как детеныш поалихи.

Я быстро выпил всю фляжку, и моя кожа сразу стала мокрой. Я вытер остатки влаги на лице, а рубашку мне помог стянуть Ролус.

– Ты всю дорогу так пил. А лекарь сказал…

Молодой замолчал и стал выкручивать мокрую рубашку.

– Нип, я ее постираю. Когда ты заснешь.

– Так что сказал лекарь?

– Что твои раны нельзя вылечить. Что ты скоро умрешь. Что воду на тебя тратить не надо.

– А я много выпил?

– Много. Свою фляжку, мою, кипана и… еще два буримса.

Я выпил столько воды, что можно было в ней искупаться.

– Это он велел открыть буримсы?

– Да.

– А что Читающая сказала?

– Чтобы ты пил. Что вечером еще будет вода.

Проводники не любят говорить, что будет вечером или утром – потому что этого может и не быть. Пыльная Земля полна ловушек и неожиданностей.

– Она еще что-то говорила?

– Да. Но я не понял.

– Про мои раны?

– Нет. Она сказала, что ты закрыл Демону пасть и она теперь долго не откроется.

– А что она сказала о моих ранах?

Ноги и рука болели не сильнее всего остального.

– Ничего. Велела помыть тебя и ушла.

– Лекарь их видел?

– Нет. Он сказал, что если от раненого так воняет, то он скоро умрет.

От меня воняло. Очень сильно.

– Ролус, помоги мне встать.

– Зачем? Я принесу полную флягу и…

– Ролус, я хочу помыться. Отведи меня к воде.

– Я отведу, Нип, но…

Молодой вздохнул так, будто хотел заплакать.

– Говори!

– Читающая сказала, чтобы я не мыл тебя рядом с Чашей. Тогда ты не отравишь воду.

– Ты теперь не боишься ее?

– Боюсь. Но Беззубого я боялся больше. А еще я боюсь, что ты скоро умрешь.

– Я умру, когда Мюрту позовет меня. Сегодня я не слышу его зова.

Караван остановился под Спящим Столбом. Места здесь хватило бы для десятка караванов, но все поалы и люди расположились возле самого выхода. Только меня положили далеко от костра. Там, где Столб почти касался камней. Когда я поднялся, то достал рукой до плиты над головой. Где-то с правого бока слышался голос воды.

– Ролус, как ты донес меня сюда?

Молодой ростом с меня, но тонкий и слабый, а поал здесь не пройдет – для него слишком низко.

– Это не я. Это кипан нес тебя. Он очень сильный!

– Сильный.

– И смелый!

– Смелый.

Спорить было бы глупо.

– Нип, а кто сильнее – ты или он?

– Мы не мерились силой. А почему ты не спросил: кто из нас смелее?

– А я знаю! Ты смелее!

– Это тебе Читающая сказала?

– Нет. Это я сам понял. Кипан убежал от демона, а ты нет. Ты убил демона! Ты смелее! Я так и сказал Ситунано.

Мне смешно было слушать, что говорит молодой. Он больше не боялся, он весь светился радостью. Мне не хотелось, чтобы он и дальше хвастался мной.

«Запомни, о тебе не должны говорить, тебя не должны знать. Ты – никто, тебя здесь нет и никогда не было. Только так тебя не найдут и не убьют…»

Не помню, кто говорил мне такое, но это не тот демон, что часто смеется надо мной.

– Ролус, я тоже хотел убежать. Но демон стоял на моей тропе.

– Нип, ты говоришь не истину. Ты не хотел бежать. Скажи, что ты не хотел!..

Сияние вокруг молодого стало не таким ярким.

…Давай, скажи ему, не скромничай. Народ должен знать своих героев!

Отвечать я не стал. Ни Ролусу, ни демону. Только велел принести ведро воды, и начал раздеваться. Один сапог я снял сам, а на другой сил уже не хватило. Пришел Ролус и помог мне. Долго стоять у меня не получилось и пришлось мыться сидя. А спину и голову мне помыл Ролус. Пыль желтого гриба делает воду мутной и пахучей. В такой любят купаться жены. Я придерживал ведро коленями, смотрел на мутную воду и дремал.

Мой демон опять показал мне страшный сон. Я дернулся, ведро сложилось, и вода вылилась на камни.

Демону нравится меня пугать.

…Да делать мне больше не фиг!

– Я принесу! – Ролус подхватил ведро, тряхнул, и оно опять распрямилось. – Нип, тебе нельзя подходить к Чаше.

– Я помню.

Молодой убежал, а я завернулся в плащ и посмотрел на костер. Сегодня он большой и яркий – в огне много лепешек – поалы сегодня долго стояли. Возле костра собралось много путников. А вокруг любого из присутствующих я видел сияние. Цвет у каждого был свой, но сияние имелось у всех. Даже у госпожи, которая зашла в кутобу. Ткань не мешала мне видеть сияние. Даже у поалов оно было. Я видел всех живых, что собрались у самого входа. Я не слышал, о чем они говорили, – но живые не собираются вместе, если им не страшно.

Не надо быть провидцем, чтобы понять, кого они боятся. Я и сам не стал бы подходить к путнику, который может призвать Пьющего Жизнь.

Мне было сезонов десять, когда я услышал об этом оружии. Тогда я боялся и очень хотел, чтобы отец умел призывать Пьющего и чтобы убил всех, кто нас искал. Когда я рассказал о своей мечте, мать ударила меня по губам. А отец пообещал научить меня прятаться и защищаться.

Стало темно. День закончился, а луна еще не появилась. И только Мюрту знает, увидим мы сегодня луну или нет.

Кто-то из путников пошел в мою сторону. Или к воде. Он двигался медленно и осторожно, как ходят в темном незнакомом месте. Свет от костра любит обманывать глаза: он может превратить маленький камень в большой, а большой – в неприступный столб.

Мне опять стало жарко, и я сбросил плащ. Ролус наступил на него, когда принес ведро, и вскрикнул. Вода опять разлилась – кожаное ведро не может само стоять на камнях. Молодой схватил его и снова убежал. Темнота не мешала ему.

Тот, кто направлялся к нам, замер, а потом стал двигаться еще осторожнее.

Ролус успел вернуться, когда путник добрался до моей подстилки. Он не знал, что меня там нет. Когда он нагнулся, сияние вокруг него стало ярче. Он выпрямился, и его сияние опять побледнело.

– Эй, молодой, ты где? – позвал пришедший, и я узнал его.

– Мы здесь, кипан!

Ролус тоже узнал голос и радостно отозвался, а я вспомнил, что мой меч остался рядом с подстилкой.

Кипан боялся, а испуганный охранник опаснее бешеного поала.

– Нип, ты живой?

– А я нужен тебе мертвым?

– Нет. Это лекарь сказал, что ты скоро умрешь.

Я мог и ошибиться, и кипан не держался за меч, когда склонялся над моей подстилкой.

…А может, небольшое кровопускание пошло бы тебе на пользу.

– Умру? Про Читающую он тоже так говорил, но ты ему не поверил.

– Ее не кусал демон, а тебя…

– Меня тоже он не кусал. У этого демона не было зубов.

Кипан говорил и шел на мой голос. Тихо и осторожно. Я тоже умею так ходить. И ножи бросать на голос умею. Те ножи, что у меня в сапогах. Но сапоги лежат под штанами, которые я так и не надел. Все рядом, только руку протяни и возьми. Но бросать ножи мне не хотелось, пока я не узнаю: враг передо мной или все еще мой кипан.

– А чем же он отгрыз ноги охраннику?

– Он не отгрыз, а оторвал.

Я говорил так же, как и кипан – тихо и держа перед губами ладонь. Так голос слышится ниже и звучит как бы в стороне от говорящего. Молодые часто попадаются на эту уловку. Немолодые иногда тоже, даже если знают ее.

Кипан остановился и… сделал шаг в сторону. Он еще не мог различить моего дыхания, но запах гриба трудно скрыть. А еще рядом был Ролус, и я не хотел, чтобы он оказался между нами. Я нащупал рукоять ножа и сказал:

– Крант, у тебя есть горючий камень?

– Есть.

– Зажги его.

– Нип, тебе нужен свет?

– Свет нужен тебе.

Между нами было шага четыре, и кипан не стал идти дальше. Даже руку отодвинул от меча и показал тому месту, где меня не было.

– Хорошо, Нип, я зажгу камень.

– И скажи своему тисани: пусть вернется к костру.

Кипан резко нагнулся и сильно ударил ладонью по камням. Возле его ног загорелся слабенький огонек.

Каждый охранник носит с собой осколок горючего камня. Согрей его рукой, ударь обо что-нибудь твердое и получишь немного света и огня. В пути такое всегда может пригодиться. Я свой доставать не стал – он у меня последний.

– Ситунано! Охвостье своего отца! Вернись к остальным и готовься к наказанию!

Огонек показал молодого охранника. Согнувшегося, со смешно растопыренными руками. Вот только в руке у него было совсем не смешное оружие – зубатый меч. Его еще называют хостанское копье. Рубить им нельзя, но если ткнул во врага, то никакой лекарь ему уже не поможет.

– Крант, я же хотел…

– Молчать и выполнять!

Кипан стоял ко мне спиной и говорил в полный голос. Даже возле костра его услышали и зашевелились. Чего бы там ни надумал молодой охранник, сказать ему не позволили.

Только когда тисани ушел, кипан повернулся ко мне.

– Ты живой, – кивнул он и присел возле огонька.

– Живой. – Я тоже кивнул, будто разговора в темноте не было.

Ролус смотрел на нас большими удивленными глазами. Хорошо хоть спрашивать не стал, зачем я спрятал нож под плащом.

– Кипан, а Ситунано сказал, что охраннику откусили руки, ноги, голову, вырвали сердце…

…а то, что осталось, отымели в особо извращенной форме и съели с кетчупом.

Откуда демон знает обычаи кихотцев? И что такое «кетчупом»?

– Ты слушай больше этого ристари! – рявкнул кипан и потянулся к фляге. Тряхнул ее возле уха и приказал: – Давай сюда ведро!

Молодой подал, но кипан забыл, что ведро не может стоять само по себе, и вода вылилась.

– Быстро сходи и набери еще! И флягу мою возьми!

Кипан кричал и злился. Он никогда не повышал голос на Ролуса, и тот так испугался, что пошел не в ту сторону.

– Еще один ристари! Я тебя к воде послал, а не к костру! Молодой остановился, прижал пустое ведро к груди и… спросил:

– А что такое ристари?

Я ответил, пока кипан рычал:

– Это ошибка матери и позор отца.

– А-а…

– Ролус, принеси воды. Ты же видишь, кипан хочет пить.

Молодой кивнул и ушел, а старший из охранников угрюмо уставился на огонь.

– Зачем все это, Крант?

– Нип, ты о чем спрашиваешь?

Смотреть на меня он не стал.

– Крант, ты вылил воду из фляги, разогнал молодых, перевернул ведро. И все это только для того, чтобы посидеть со мной у огня?

– Ты что, провидец?

Кипан дернул рукой, но так и не взялся за меч. А я не стал бросать нож.

– Крант, ты не похож на тупой меч, что боится точильного камня.

…Блин, поговорил слепой с глухим – и полгорода в руинах.

– Нип, там, у костра хватает тупых мечей. Они готовы гору свалить, лишь бы точильный камень остался под ней.

Кипан вздохнул и опять повернулся к нашему костерку.

– Крант, если я такой страшный, почему меня привезли сюда?

– Я спросил у нее: ты демон? Она сказала, что нет. Тогда мы взяли тебя с собой. А на стоянке раб начал болтать о Пьющем Жизнь. Эти испугались…

– Раб? Болтать? У него же нет языка!

– Языка у него нет, но пальцы ему никто не отрезал.

Теперь мне пришлось вздохнуть и засмотреться на огонь.

– Крант, я забыл, что многие умеют говорить на пальцах.

– А если бы вспомнил, то убил бы раба?

– После того, что демон сделал со мной? Крант, у меня не было сил.

– Лучше бы они у тебя были! – Кипан стукнул кулаком по камню рядом с собой. – Нип, все у нашего костра умеют говорить на пальцах. И все теперь знают, как ты убил демона.

– Тебя прислали за моей головой?

– Нип, я что, похож на гайнула? Все знают, что тот, кто убьет Призывающего, сам станет Призывающим. Тебя даже гайнул убивать не станет!

– Гайнул сделает то, что прикажет хозяин. Он же гайнул.

Вернулся Ролус с ведром воды и полной флягой. Осторожно присел возле меня. Ни мне, ни кипану ведро он так и не дал – оставил рядом с собой.

…Да загоняли вы пацана с этим ведром! Собрались как-то двое косоруких и один безотказный…

Кипан взял флягу и положил возле себя – пить ему уже не хотелось. А мне опять стало холодно, но надевать вонючую рубашку я не стал. Только тронул ее пальцем и опять спрятал руку под плащ. Молодой взял рубашку, ведро и сказал:

– Я постираю.

Мы опять остались у костра с кипаном. Он молчал и смотрел на огонь. Я тоже. И снова я видел в огне страшное. Мне не хотелось, чтобы такое случилось.

– Крант, зачем ты пришел?

– Поговорить с тобой.

– Тогда говори.

– Нип, тебе оставят мешок асты, корзину горючих камней, стумный буримс, поала и еду для него. Еще ты получишь плату за весь путь. Что скажешь, Нип?

Кипан посмотрел на меня, а мне хотелось закрыть глаза. Ни его, ни огонь я видеть больше не мог.

– Крант, за что мне все это? Или Читающая выбрала меня?

– Не надо смешить камни, Нип.

– Тогда скажи все сам. Словами скажи, не пальцами. У меня болит голова и глаза плохо видят. Я могу подумать, что кто-то у костра надоел тебе и ты платишь за его голову.

– Нип, тебе платят, чтобы ты не шел с нашим караваном. Ты болен, ты не можешь сидеть на поале – оставайся. Когда отдохнешь и станешь здоровым, уходи куда хочешь.

– Это она так велела?

– Нет. Она не знает об этом разговоре.

Я посмотрел на кипана. Он стянул повязку с лица и показал ладони.

– Все без обмана, Нип. Возьми кайрыш и не иди с караваном.

– Крант, если я не пойду с караваном, я пойду за ним. Мне нечего делать в Пыльной земле.

– Ты можешь выбрать другой путь.

– Через горы? Я похож на гайнула?

Кипан посмотрел на свои ладони и очень тихо сказал:

– Они боятся тебя, Нип. Все боятся. Даже моя стая. Сам знаешь: страшнее испуганной поалихи только испуганный касырт.

– Знаю, Крант.

– Так что мне им сказать?

– Скажи, что я буду думать. До утра.

– А что утром?

– Если доживу, то попробую влезть на поала. Потом поеду за караваном.

– Им это не понравится.

– Здесь не так много троп, по которым можно ходить. За горами их больше. Пусть потерпят до Старой дороги.

– Я скажу, но… Будь осторожнее, Нип. Касырт – хитрая и увертливая тварь.

– Я знаю, Крант. И… ты тоже будь осторожен. – Кипан начал подниматься, но замер, услышав предупреждение. – Смотри под ноги.

И кипан посмотрел под ноги. Прямо здесь. Под ногами у нас были камни. Много мелких камней.

– Нип, о чем ты говоришь? Тебе жарко? Дать воды?

– Жарко. – Я сбросил плащ, но руку с ножом оставил под тканью. – А фляга твоя мне не нужна – Ролус несет полное ведро.

Кипан кивнул, поднялся, а я еще раз повторил, глядя на его сапоги:

– Будь осторожнее, Крант. На тропе много ловушек. Смотри под ноги.

Я не хотел, чтобы сбылось то, что я увидел в огне.

Когда Ролус подошел, возле огня остался только я. Он принес выстиранную рубашку, и я тут же начал одеваться. Надоело сидеть голым. Рубашка была мокрой, и мне стало хорошо в ней. Молодой сел рядом, подтянул колени к груди и засмотрелся на огонь. Все живые любят смотреть на огонь.

– Нип, расскажи мне про свой… нож.

– Про какой? Ножей у меня много.

– Про тот, каким ты убил демона.

– Нет, это ты мне расскажи про него. Знаешь эту песню? – Молодой кивнул. – Но сначала дай мне воды.

Ролус поднес ведро к моему лицу и держал, пока я пил. Вода текла по груди и коленям. Но рубашка и так была мокрая, а штаны я давно хотел постирать.

– Нип, ты очень горячий. – Ролус потрогал мою руку.

– Горячий.

– Когда я болел, мама укладывала меня спать. Говорила, что так я быстрее стану здоровым. Нип, хочешь, я отведу тебя…

– Не надо. Я посижу еще немного, а ты рассказывай.

У Ролуса красивый голос, и он умеет рассказывать. Запоминать тоже. Если мастер по ценным камням не возьмет его в ученики, ему надо проситься к песнопевцу. Лицо у Ролуса тоже привлекательное – на него приятно смотреть. И руки. А песнопевец, которого боги наделили памятью и красотой, никогда не бывает голодным.

Огонь погас, я закрыл глаза и слушал:

– …Когда у Мюрту вырос новый зуб, он взял старый свой зуб, тот, что выбил Суам, и сделал из зуба нож. Мюрту нарек Имя ножу, и было оно – Пьющий Жизнь. Верный слуга Мюрту, тот, который нашел и сохранил выбитый зуб…

Я слушал молодого и поднимался по Поясу Мюрту. Все быстрее и быстрее.

5

Мюрту свернул свой пояс кольцами и положил между небом и землей. Так он соединил небо и землю. Пояс – это путь для тех, кого Мюрту позовет к себе. Путь долгий и трудный – жизни не хватит, чтобы преодолеть его. Только божественный зов помогает одолеть все трудности Пути. Те, кого Мюрту зовет, редко потом возвращаются. Многие остаются служить ему там, высоко на небе.

Я поднимался по Поясу Мюрту. Все быстрее и быстрее. Будто я стал птицей или чирухой.

Когда я смотрел вниз, то видел огромных демонов. Они сражались между собой. Их огненные копья и трезубцы поражали врага и даже землю под ним. И тогда земля дрожала и горела, а враг кричал. Голос у демонов громкий и тяжелый, как Спящий Столб, под которым остановился караван. Но я поднялся так высоко, что ни Спящего, ни каравана уже не видел. И я не боялся демонов. Ни тех, которые сражались внизу, ни тех, кто взирал на них сверху. Демоны не замечали меня, такого маленького и быстрого. Тех, кто идет на зов Мюрту, они не видят. Он защищает своих слуг.

Я поднимался по Поясу Мюрту. Но я не слышал его зова Может, тот демон, с усами вместо рук, заколдовал меня? Или проклял?

Что сделает Мюрту с заколдованным или проклятым слугой, я не знал. Но я не боялся. Глупо бояться своего создателя. Все, что он сделает, я приму с радостью.

Когда я поднялся выше верхних демонов, Пояс закончился. Мюрту соединил небо и землю, но он не проложил прямого пути к себе. Каждый должен отыскать его сам. Тот, кто найдет, станет слугой Мюрту, кто не сможет – станет кормом для демонов или исчезнет в тумане. Демонов много и туман густой, но ищущий Путь к Мюрту найдет его. Так меня учила мать. А отец – быть незаметным, быстро убивать врагов и никогда не разговаривать с демонами.

Я увидел стену тумана. Густую и темную. Как дым от костра, когда в нем много травы и мало горючего камня. А еще у тумана не было запаха. И звуков тоже. Я шел так тихо, будто сам стал туманом. Но чем дальше я шел, тем светлее становилось вокруг. А потом туман исчез совсем. И осталось много света. Я увидел огромную светлую равнину, а посреди нее стояли колонны из светлого и темного камня.

Если Путь к Мюрту лежит мимо этих колонн, я пройду мимо них.

К колоннам я добрался быстро, будто ехал на поале. Пока я подходил, они изменялись: камень превращался то в птицу или зверя, то в морскую тварь, или же делался похожим на сильного мужа или красивую жену. Я не мог понять, демоны передо мной или слуги Мюрту. Самая ближняя колонна становилась то птицей, то женой, то кугаром. А потом стала сразу всем: и птицей, и женой, и кугаром – на теле жены осталась голова кугара и птичьи крылья.

Так я понял, что передо мной демон, и отвернулся. Но я так долго смотрел на него, что демон успел меня заметить.

– Эй, что ты здесь делаешь? – Голос у демона был очень громким.

Я ничего не ответил и быстро пошел дальше.

– Эй, я с тобой разговариваю!

Тень упала на меня. Я поднял голову.

Теперь у демона была птичья голова, тело жены и лапы кугара. Одну лапу он протянул ко мне. Один коготь на ней был больше и толще меня. Когда я понял, что демон хочет меня схватить, то у меня возникло желание убить его. В моей руке появился Пьющий Жизнь. Я показал ему Нож. Демон отдернул лапу и закричал:

– Эй, Метью, убери свою игрушку!

Еще один демон – змей с перьями на спине и вокруг глаз, повернулся ко мне. Он стал похож на мужа, только очень большого. Кожа у него была такой же темной, как у Читающей, только совсем безволосой. Демон быстро нагнулся и взял меня в ладонь. Я ударил его Пьющим Жизнь, а он засмеялся.

– Не напрягайся, малыш. Ты даже оцарапать меня не сможешь. Я ведь сам придумал эту штуку.

– Ты говоришь не истину! Это творение Мюрту!

Демон засмеялся еще громче:

– Так ты из сна Марты, малыш? Редкий гость и лакомый кусочек.

Демон облизнулся.

Я спрыгнул с его ладони, но он подхватил меня другой.

– Не бойся, малыш, я пошутил. Я не питаюсь такой мелюзгой.

В словах демона нет истины. Тот, кто верит демону, становится его слугой или едой. Слугой демона я не буду!

– Так что ты здесь делаешь, малыш? Да еще с трансформером-дезинтегратором?

Ни фига себе завернул! Мужик, а попроще название ты придумать не мог?

Демон потряс головой, прищурился. Глаза у него были не красными, а черными. Таких темных глаз я ни у кого еще не видел.

– Эй, малыш, да ты здесь не один. И как это тебя так угораздило?

Отвечать я не стал. Если тот демон, что прячется во мне, захочет, пускай сам отвечает, а я буду молчать.

– Ладно, малыш, некогда мне с тобой возиться. Возвращайся, откуда пришел. Не до тебя сейчас.

Демон подбросил меня на ладони и… дунул. Его дыхание подняло меня очень высоко. Я увидел всю долину и всех демонов, что опять притворялись колоннами. Перед каждым из них медленно вращался большой шар. Светлый и темный туман на шарах складывался в непонятные узоры.

Земля… Чтоб я сдох – Земля! Ни фига себе! Так Бог все-таки есть?!

Я не понял, что сказал мой демон. Я быстро опускался к Спящему Столбу. Так быстро, что пролетел сквозь него.

Я увидел Ролуса и себя самого. Я лежал на подстилке и не шевелился, а молодой сидел возле меня и плакал. Не знаю, почему я видел это сверху и почему так быстро падал.

Скоро мне стало темно и жарко. А моя рука сделалась такой тяжелой, что я не смог поднять ее, чтобы почесать нос.

Я чихнул и открыл глаза. Ролус сидел рядом со мной и всхлипывал.

– Нип! Ты не умер?

– Нет. Дай мне воды.

Я не понял, чему молодой так обрадовался. И не успел спросить, почему он плакал.

Ролус так быстро поднес флягу к моему рту, что вода пролилась мне на грудь. Но я не стал ругать его – я пил!

Когда я поднимался по Поясу Мюрту, я не думал о воде. Когда я шел через туман и равнину, я тоже не хотел пить. А теперь, когда я вернулся под Спящий Столб, я пил и не мог напиться.

Ролус еще сбегал за водой и вторую флягу я тоже выпил.

Скоро вся эта вода выступила через мою кожу – вода была вонючей и липкой.

Мне захотелось помыться, и я приказал принести воды. Ведро воды. Идти сам к Чаше я не мог. Пока Ролус ходил к источнику, я смог сползти с подстилки. Раздевался я с помощью молодого, мылся тоже. Потом Ролус убежал стирать мою рубашку, а я лежал и думал: сколько же мне сезонов, что я такой слабый и вонючий.

…Блин, тут не возраст, а болезнь виновата. Из-за нее любой станет слабым и вонючим.

Далеко, возле самого входа, горел маленький костер. Снаружи было еще темно, но не так, когда ночь только начинается. Скоро придет утро, тогда костер станет больше, и возле него соберутся все попутчики. Они поедят, сядут на поалов и уедут от Спящего Столба. А я останусь – я даже подняться сам не могу. И не хочу этого делать, как и самостоятельно забираться на поала. Я лежу, а камни дрожат и качаются подо мной. Как молодая испуганная поалиха. Как земля, когда в нее били копья демонов. Я тоже дрожу – мне холодно под плащом, а другой рубашки у меня нет.

Я закрыл глаза и опять увидел огненные копья. И караван среди столбов, что дрожали и горели в колдовском огне.

– Нип, Нип, не умирай! У меня никого не осталось, только ты! Не умирай!..

Молодой опять сидел возле меня и плакал. А я не услышал, когда он подошел.

– Замолчи! Ты муж или позор своего отца?

– Нип, ты не умираешь?

– Нет. Я сплю.

– А ты истину говоришь?

Вот ведь глупышок. И плачет, и смеется сразу. Еще и обвиняет меня. Надо бы дать ему по шее, чтобы думал, что и кому говорит, но так не хочется вытаскивать руку из-под плаща. Я никак не могу согреться.

– Нип, караван скоро уйдет. А ты что будешь делать?

– Я останусь.

– Хочешь, я останусь с тобой? Ты только скажи – и я останусь!

Молодой вытер слезы своей качирой и ждал, что я отвечу. Он давно перестал закрывать лицо, когда был рядом со мной.

– А как же кайрыш?

– Нип, она же может выбрать Ситунано. Его ведь для этого и взяли, так?

– Да. Может.

– Тогда я останусь без тебя и без кайрыша.

Я не стал говорить, что скоро он все едино останется без меня. Когда я вспомню, куда мне надо идти, я не возьму молодого с собой. Он очень заметный. Даже в качире. Трудно прятаться, когда плащ снаружи обшит сабирами.

– Ролус, скажи Читающей, пусть подойдет ко мне.

– Когда?

– Как только услышит твои слова.

– А если она не захочет?

– Тогда скажи, что если она не услышит моих слов, то караван сожгут демоны.

– Зачем ты такое говоришь. Нип? Нельзя проклинать Читающую!

– Я не проклинаю. Я только хочу, чтобы она пришла. Иди быстрее, не сиди возле меня!

– Я иду, Нип, иду. А потом я вернусь.

Молодой ушел. Темнота не мешала ему ходить. А мне она не мешала смотреть. Я смотрел, как он идет к костру, и думал, что на все воля Мюрту. Если он пожелает, то Читающая придет ко мне, а не пожелает – и Ролус даже подойти к ней не сможет. Проснется купец или его охранник или еще что-то помешает молодому донести мои слова до проводника. И тогда караван уйдет под копья демонов.

Я закрыл глаза и начал говорить внутри себя. Так, как научила меня мать.

«Я знаю, Мюрту, ты слышишь меня. Ты создал все и всех, и твое дыхание во мне. На все твоя воля и я принимаю ее без жалоб и страха. Я живу, чтобы исполнить волю твою. Я умру, чтобы прийти на зов твой».

Мне стало легко и спокойно, когда я поговорил с Мюрту. Я лежал и ждал, какой знак он мне подаст.

– Нип, не молчи! Открой глаза, скажи, что ты живой!

– Я живой. – Глаза открывать не хотелось. Я сделал, что мог, осталось ждать и принять волю Мюрту. – Ты сказал ей?

– Да.

– Что она ответила?

– Ничего. Она…

«Пусть исполнится воля твоя, Мюрту!»

– …Она пошла за мной.

Я открыл глаза. Возле меня стояла Читающая. В плаще и качире. Стояла и молчала.

– Ролус, дай мне пить и вернись к костру.

– Нип, я не…

– Дай мне воды и уходи! Мои слова не для тебя!

– Я не хочу, чтобы меня сожгли демоны.

Молодой опять плакал. Его руки тряслись, и вода проливалась. Он больше разлил, чем я выпил.

– Нип, не прогоняй меня. Я боюсь.

– Иди, набери еще воды и… оставайся там, пока я не позову.

Молодой быстро закивал:

– Я наберу, Нип. Я буду ждать.

Этот глупышок опять улыбался. Когда он ушел, я сказал Читающей:

– Садись. Я не хочу громко говорить.

Она села рядом и наклонилась ко мне.

– Я расскажу тебе свой сон. Я видел битву демонов. Они бросались огненными копьями и трезубцами. Горы и земля горели под ними. Огненные копья протыкали небо и били в землю. А по земле шел караван. Это был наш караван.

Читающая пошевелилась, и я замолчал. Но она ничего не сказала. Качира мешала увидеть ее лицо. Тогда я опять заговорил:

– До этого сна мне снился другой. В том сне Беззубого убивали, но не я убивал его. Два раза я видел такой сон. Потом Беззубого убил демон. Поверь моему сну – я говорю истину.

Читающая молчала. Но не уходила.

– Если ты не веришь моим словам, то… – Я не стал говорить, что клянусь Именем своим – я не помнил его, – …спроси тогда у демонов. Я знаю, ты можешь сделать это. Спроси! Не ходи под огненные копья! Я не хочу, чтобы ты сгорела!

Я услышал дыхание Читающей. Она сидела неподвижно и чего-то ждала, но я сказал ей все, что мог. Мюрту пожелал, чтобы она услышала мои слова, теперь, если Мюрту пожелает, она поверит им.

Читающая достала из-под плаща мешочек и подбросила его в ладони. Я не знал, можно взять мешочек или нет, и не стал брать. Читающая сама развязала его и вытащила три узкие косточки. Она посмотрела на них и убрала обратно. Я не видел знаков на гадательных косточках.

Если с демоном не хотят разговаривать через воду или огонь, то спрашивают совета у костей мертвого демона. Дерево, в котором жил демон, тоже может дать совет. Если не боишься съесть плоды его.

Еще три раза Читающая доставала кости из мешочка, а потом спрятала его. Она так ничего и не сказала мне. Молча поднялась и ушла к костру.

Этим утром караван остался под Спящим Столбом. Ко мне никто не подходил, кроме Ролуса. Он часто бегал от костра к источнику. И каждый раз набирал воду для меня. Еще и свою флягу рядом со мной оставил. Пил я много, но меньше, чем вчера. Мне было то жарко, то холодно, и засыпал я часто, но быстро просыпался. Снов я больше не видел.

Когда начали готовить обед, я смог сам подняться и надеть чистую рубашку. Есть мне еще не хотелось, но камни подо мной перестали качаться. Я пошел к источнику и сам набрал воды. Вода в Чаше была очень холодная и тяжелая. Я не смог унести полную флягу и половину выпил там же.

После обеда стало вдруг темно, как ночью. Поднялся ветер, и демоны закричали и застонали вокруг Спящего Столба. Огненные копья пробивали небо и обжигали землю. Тогда под Столбом становилось светлее, чем днем. Все гремело и трещало. Я опять увидел сияние вокруг людей. И вокруг поалов тоже. Их загнали дальше от входа и положили на камни. Костер тоже перенесли подальше. Он дрожал от ветра и хотел погаснуть. Его загородили тюками с грузом, но огонь все едино дрожал. Все собрались возле костра. Ролус тоже остался вместе с ними.

А я… я лежал под плащом и благодарил Мюрту за то, что он послал нам предупреждение.

Битва демонов длилась до самой ночи.

Утром я еще раз помылся и съел немного асты. На поала я тоже смог взобраться. Когда я подъехал к кипану тянуть жребий, у него в руке оставался только один камень – полосатый. Я опять занял место в хвосте каравана.

6

Когда я третий раз подряд вытащил полосатый камень, то решил не тянуть жребий последним. Но на следующее утро кипан сказал, что молодой тянет после старших в стае, а я – после молодого, – таков порядок и не надо его нарушать. Я дождался своей очереди и опять получил полосатый камень.

– И сегодня тебе не повезло, – буркнул кипан и отвернулся.

В другие дни над тем, кому достался полосатик, могли посмеяться и пошутить. Не все в стае шутили, и не над всеми смеялись, но еще не было такого, чтобы «охранителю хвоста» никто ничего не сказал. Когда камень вытаскивал молодой, над ним смеялись все. А кипан говорил, что прикажет рабу кричать погромче, если молодой вдруг упадет с поала. Когда полосатый выпадал мне, надо мной пошутили только раз – это было до того, как демон убил Беззубого. Больше надо мной не смеялись. Даже оставаться возле кипана и ждать, кто вытащит полосатика, никто не стал. Все охранники тихо и молча ушли к поалам. А молодой удалился так быстро, будто боялся, что я догоню его и заставлю поменяться. После Спящего Столба в караване мало шутили и перестали громко говорить.

Когда полосатик в четвертый раз попал в мою руку, я не отдал его кипану и не ушел к поалу. Я катал камень по ладони и смотрел, как кипан прячет остальные камни в Мешок Жребия.

– Нип, думаешь оставить полосатика себе?

Я молчал, а кипан возился с Мешком.

– Оставляй, если хочешь, но он не приносит удачу.

Сегодня камни не хотели прятаться. Один даже вывалился из руки и упал нам под ноги. Это был черный камень – камень Удачи. Он подкатился к моей ноге. Кипан не стал поднимать его.

Я молчал и не уходил. И тогда кипан посмотрел на меня.

– Ты хочешь поговорить со мной? Или сразу позвеним мечами?

В тот же вечер, когда я только попал в караван, мне предложили позвенеть мечами. Не кипан, другой охранник. Но я отказался. «Боишься проиграть?» – засмеялся тот, другой. «Боюсь выиграть!» – ответил тогда я. Все охранники расхохотались. Кроме кипана. Как звать охранника, я еще не знал, и какой он мастер клинка – тоже, но поединка я не боялся – мне не хотелось убивать. Не ведаю, как кипан понял это, но он запретил остальным звенеть со мной мечами. И вот теперь сам предлагает поединок.

– Кипан, я хочу поговорить с тобой.

– Я слушаю тебя, Нип.

– Крант, я тоже умею играть в Гарул-Тибу.

Кипан смял в кулаке мешочек. Еще один камень упал под ноги. Зеленый.

– Нип, ты никогда не играл с нами.

– Не играл.

– Почему?

– Я умею выигрывать.

– Часто?

– Всегда.

Кипан выдохнул сквозь зубы, а я улыбнулся. Хоть он и не мог увидеть улыбку под качирой.

Гарул-Тибу простая игра: взял три плоских камня, подбросил, поймал в ладонь, показал. Темный сверху – выиграл все, зеленый – половину, полосатый – проиграл все, что поставил. Простые правила, простые камни, но играть в Гарул-Тибу любят не все. Из шести охранников стучали камнями только трое. А еще купец и лекарь. Но тот, кто играет по правилам, не часто выигрывает. Пока двое стучат камнями, остальные смотрят и спорят, кому повезет. И тоже ставят тибол или сабир на победителя. Спор без монеты, как кувшин без вина – пока пустой, не радует. А есть игроки, какие проигрывают все, что у них в поясе, и даже то, чего там еще нет. Молодой охранник часто играет, но удача редко улыбается ему. Я умею делать так, чтобы полосатик ложился нижним или посредине. Я тоже редко играю. Только тогда, когда мне нужны сабиры. И никогда не беру много у одного игрока. Тому, кто часто выигрывает, не желают легкого пути.

– Нип, я не знал.

Кипан сунул за пояс Мешок Жребия, и еще два камня вывалились из него.

– Крант, ты не завязал Мешок.

– Нип, я… Я не хотел тебя обидеть.

На выпавшие камни он не посмотрел. Так они и лежали у нас под ногами – белый и желтый.

– Крант, я же не гайнул. Даже в Гарул-Тибу полосатик не выпадает три раза подряд.

– Ты прав, Нип, но я подумал… будет лучше, если полосатый достанется тебе.

– Почему?

Поалов выстраивали в походный пояс, попутчики занимали свои места, все были заняты, и только мы стояли и говорили.

– Я подумал… пусть они меньше смотрят на тебя. Чего не видят, то не пугает.

Молодой занял место впереди каравана и держал на поводу еще одного поала. На этом поале должен сидеть кипан. Но он стоит передо мной и старается не смотреть мне в глаза. А еще он говорит так, будто не помнит половину слов.

– Кипан, ты забудешь, кто убил демона?

– Нет.

– Я тоже не забуду, кто меня напугал.

Я убью его. Или убегу, а потом убью. Если быстро сделать круг, то тот, кто гонится, сам становится добычей.

Говорить такое кипану я не стал. Он и сам это знает. А если не знает, то за ним мало гонялись.

– Нип, они боятся, а я их охраняю. Как могу. Помоги мне, Нип, постереги хвост каравана.

Кипан опустил повязку на лице и посмотрел мне в глаза. Он тоже боялся, но его некому было охранять.

– Крант, я не стану тебе мешать. А им скажи: пускай потерпят. За горами много троп – я пойду по той, где не будет ваших следов.

– Спасибо.

Я отдал полосатого и пошел к своему поалу, а кипан остался собирать камни.

На следующее утро я не стал запускать руку в Мешок Жребия. И кипан убрал его, ничего не сказав. Только кивнул. И опять никто не ждал, кому достанется полосатый. А я опять стерег хвост каравана. За мной шел безъязыкий собиратель поальих лепешек, которого я так и не убил. Он тоже боялся меня. Говорят, что рабы никого не боятся, кроме хозяина, – этот боялся. И на привалах прятался от меня среди корма для костра.

Я не привык, чтобы меня боялись. И отца моего не боялись. Тому, кого боятся, труднее прятаться. Отец умел быть незаметным. А те, кто его замечали и начинали много спрашивать, быстро умирали. Так быстро, что не успевали испугаться.

…Блин, какой у тебя скромный папаша. Аж страшно!

День истерся до половины, когда мы вышли к Старой дороге. Я никогда не видел такой широкой – на ней и двум караванам было бы не тесно. А еще дорога лежала на насыпи, как путник на подстилке. Подняться на насыпь было совсем не трудно. Ни ветры, ни битвы демонов не разрушили ее. И вся дорога была выложена плитами о восьми углах. Ветер оставил на них шрамы и маленькие трещины. Я ехал и разглядывал их, когда мне надоедало смотреть на людские спины и хвосты поалов. Шрамы и трещины я видел недолго. Потом я стал различать на плитах странные рисунки и незнакомые руны. Знакомые попадались тоже, но их было мало. Я даже не знал, что рун так много. Или я еще не все вспомнил?

Старая дорога так пропитана колдовством, что трещины не могут разорвать ее. Они ползут рядом с ней и забираются под нее. Из-за трещин мы не смогли вчера подойти к источнику. И уже третий день не пополняли запас воды. Допиваем ту, что набрали под Спящим Столбом. Скоро буримсы совсем опустеют. Кипан поговорил с проводником и еще вчера сказал, что воду будем беречь. А сегодня утром выдал по фляге воды на день. Или на два дня, если источник возле горы тоже будет недоступным. Сказал, что, когда пройдем под горой, тогда умоемся и напьемся – за хребтом воды много. И там нет трещин.

Моя фляга еще полная. Теперь я мало пью. Как попил утром, так больше и не хочется. Утром мне пришлось допить все, что было во фляге, чтобы отдать пустую Ролусу. Только он не опасается подходить ко мне, а ночью оставаться рядом. Он по-прежнему спит под боком моего поала, а перед сном рассказывает те песни, что успел услышать. Вчера я посоветовал ему стать учеником песнопевца, а молодой обрадовался так, будто уже стал им и получил полный пояс сабиров.

А еще один молодой старается стать воином. Очень старается. На каждом привале достает меч и танцует вокруг кипана. Танцует он хорошо. Ему бы танцовщиком стать, а не мечником. Танцовщикам и платят много, и убивают их редко. Если кипан сделает из Ситунано мастера клинка, то он великий наставник. Не знаю, зачем кипан столько возится с ним и почему взял его в ученики. Пока молодой старательно плетет те узоры, что показал ему кипан, а я в каждом плетении вижу обрывок нити, за который можно потянуть и захлестнуть ее вокруг его шеи. Даже в узорах кипана я вижу обрывки нитей. Меньше, чем у остальных охранников, но они есть. Не понимаю, зачем плести такие сложные узоры, если врага можно убить быстро и просто.

…Мужик, на фига эти киллерские замашки?

Когда кипан не учит молодого и не охраняет караван, он плетет узоры с другими охранниками. Каждый вечер, до того, как сварится аста. У охранников разное оружие, и кипан умеет сражаться не только мечом. А после поединка кипан берет оружие соперника, подзывает молодого и учит его защищаться от суликанского топора, от двурогого копья или от парных коротких мечей. Отец называл их «ножи-переростки».

Сегодня кипан сражался с Ничату. Вот уж кто истинно соответствует своему прозвищу. Большой, тяжелый, медлительный – он и похож на сонного медведя. Из тех медведей, что ходят на задних лапах и сражаются суликанским топором. А тот, кто сказал, что суликанец из одного врага может сделать двух, если наточит свой топор, тот сказал не истину. Суликанский топор не надо точить – он затачивается сам, после каждого убитого врага.

Глупо шутить над тем, чего не знаешь. Отец как-то сказал: «Почесал суликанец ухо топором – и остался без уха». Я посмеялся над шуткой, а одноухий суликанец разозлился. Отцу пришлось его убить. И еще двух суликанцев – они разозлились, что отец посмеялся над их соплеменником. Когда мы уходили из города, наш дом еще горел.

…Ни фига себе, пошутили! Блин, с такими ценителями юмора…

Все суликанцы похожи на сонных медведей, пока их не разозлишь. Тогда они превращаются в бешеных медведей, не знающих страха и усталости. Ничату такой же, как они. Если мне понадобится его жизнь, я не стану подходить к нему близко. Врага можно убить и на расстоянии. И шутить с Ничату я не буду. Суликанца можно убить, можно обыграть, но шутить над ним нельзя. Есть много способов победить и остаться незаметным.

Когда кипан устраивал поединок с охранником, на это приходили посмотреть многие. Даже Читающая. Когда же он учил молодого, на их поединок смотреть было неинтересно. А если топор или копье попадали в руки Ситунано, то даже опасно. И никто не оставался близко от них. У всех находились важные дела в другом конце каравана. Хорошо, что кипан не учит молодого бросать ножи. С таким учеником и врагов не надо.

Только я никуда не уходил. После Спящего Столба все умолкают, когда я близко подхожу к ним. Или начинают смеяться и говорить голосом раба, у которого отрезан зверь.

Сегодня я тоже сидел возле поала и смотрел, как кипан и молодой плетут узор. Я смотрел, и это помогало мне думать и вспоминать.

Идти по дороге было легко. Караван прошел много и ни разу не остановился, пока мы не увидели гору. Она была еще далеко и походила на большого спящего медведя, что лег поперек дороги. Читающая остановила караван сразу же, как только я посмотрел на гору. Кипан подъехал поговорить с проводником, а я остался на месте. Но я слышал их разговор. Не знаю, почему молодой ничего не разобрал. Ведь он был в начале каравана. Кипану пришлось повторить то, что сказала Читающая.

Нельзя лезть ночью в дыру под горой – так сказала Читающая.

Сегодня мы устроили привал раньше, чем вчера. Костер уже горел, аста варилась, поалы лежали и жевали, кутобы сняли с поалов и установили, а темнота все еще не наступала. Может, над дорогой и не бывает темноты? Но спускаться с дороги кипан не разрешил. Сказал, что трещины ночью подкрадываются к спящим, и что он не хочет проснуться на дне одной из них. После этого разговора кипан и устроил большой поединок. Сначала с Лумиста – это он захотел сойти с дороги. Сухая Колючка потерял один из парных мечей, а вторым чуть не получил в живот. Едва охранник признал себя побежденным, кипан занялся Сонным Медведем. С ним кипан сражался дольше, но тоже победил, когда разрезал ему рукав чуть ниже плеча. Будь Ничату врагом – остался бы без руки. Или без головы.

Над стоянкой запахло готовой астой, но я не пошел к костру. Ролус принес мне полную миску и опять убежал. А я сидел, прижимался спиной к теплому поальему боку и ел, пока все остальные ушли к котлу с едой. Для них еда интереснее, чем смотреть, как кипан гоняет своего тисани.

Брать короткие мечи не стали – они были вчера. А сегодня кипан взял топор, а молодому дал хостанское копье. Когда кипан брал его в руки, он танцевал с ним сам, рано утром или когда все уже грели свои подстилки. Я ни разу не видел, чтобы он сражался им с кем-то из охранников. Давно, еще когда Беззубый был жив, я спросил, почему кипан не берет копье в поединок.

– Я боюсь победить не врага, Нип.

Кипан тогда засмеялся. А я поверил его шутке. Он танцевал с копьем лучше, чем Сонный Медведь с топором или Сухая Колючка со своими мечами. Молодой и тогда танцевал с копьем так, что я старался держаться от него шагах в десяти. Кипан был не таким осторожным. Он подходил к тисани очень близко, когда тот опасно махал копьем.

– Крант, ты не боишься, что он проткнет тебя?

– Не боюсь. Пока у меня есть ноги и глаза, тисани не сможет проткнуть меня.

– Сегодня копье, вчера был топор, завтра еще что-то. Ты совсем запутал своего тисани. Может, научишь его чему-то одному?

– Враг не станет ждать, пока он научится, враг придет убивать.

– Так ты решил опередить врага?

Я тоже пошутил. Совсем немного. Если бы кипан захотел взять жизнь своего ученика, молодой был бы уже мертвым.

– Я хочу научить его защищаться от всякого оружия. Чтобы враг не убил его сразу, а я успел подойти и уничтожить врага.

Много вечеров минуло с того разговора. Кипан продолжал учить молодого так, как хотел, но я пока не видел успехов. До мастера клинка подопечному было еще далеко. Сегодня удача улыбнулась ему, а молодой не заметил ее улыбки. Сегодня тисани пустил кровь наставнику и не понял этого.

У хостанского копья кроме зазубренного наконечника есть маленький шип на рукояти. Мастер может серьезно изранить им противника, если не хочет сразу взять его жизнь. Я видел такие поединки. Среди хостанцев считается большей доблестью, когда противник падает из-за потери крови, а не когда у него вспорото брюхо.

Молодой не мог упомнить, что копье опасно с двух сторон, и всегда тыкал только одной, зазубренной. А сегодня он повернулся к кипану спиной и… оцарапал ему ногу шипом. Кипан забыл, что недоученный воин опасен со всех сторон.

Говорят, дороги так пропитаны колдовством, что отравляют все вокруг себя. Думаю, дорога отравила разум кипана. Он слишком близко подошел к тисани, а потом не остановил поединок. Даже не подал вида, что ранен. Только сияние вокруг кипана стало ярче и темнее. И вокруг молодого появилось яркое. Совсем не такое, какое я видел у него раньше. Он начал плести опасные узоры – кипан не показывал ему таких. Поединок продолжался, а когда я увидел лица соперников, то испугался. Сияние сделало их совсем другими – чужими, незнакомыми.

Плиты, на которые падала кровь кипана, начали светиться. Но супротивники не замечали света. И никто в караване тоже, но поединок перестал быть просто поединком. Сражались уже не наставник и тисани – сражались два врага. И каждый хотел убить другого.

Думаю, дорога отравила и мой разум – я сидел, смотрел и ждал, когда убитый упадет на плиты. Мне было интересно, кто это будет. Сегодня я не поставил бы на кипана – молодой сражался как мастер клинка. Как настоящий хостанец. Думаю, он сильно удивил своего кипана.

Я сидел, смотрел и молчал. Я не сразу заметил, что за поединком следят и другие. Не все, но я больше не был один. Те, кто стояли возле меня, тоже молчали. Никто не разговаривал, не предлагал монету на победителя – все стояли и ждали. Я тоже встал. Опасно сидеть, когда все вокруг стоят.

Плиты под бойцами светились все сильнее. На ту, где топтался кипан, уже больно было смотреть. Я отвернулся и увидел Читающую. Она шла к нам. В плаще и качире. Даже на привале Читающая не снимала повязку с лица. На дороге стояли кутобы, лежали поалы, горел костер. Читающая торопилась, но идти быстрее не могла.

– Останови их! – услышал я ее голос.

Он был таким громким, что соперники должны были сами остановиться, а те, кто смотрел на них, оглянуться.

Никто не оглянулся, а поединок не прекратился.

Я не хотел подчиняться, но тело само шагнуло к сражающимся. Мне никто не помешал.

Молодой повернулся ко мне спиной, и я одной рукой коснулся его шеи, а второй перехватил копье. Я не сильно сжал шею – он даже не заснул, но стоять на ногах перестал.

Старший охранник не сделал из меня двух Нипов одним ударом, хотя очень старался. Я успел выкатиться из-под удара. А второй раз ударить кипан не успел – плита повернулась под ним, как крышка котла под голодным касыртом.

Кипан провалился в яму и даже не вскрикнул.

На дне котла с пахучей приманкой касырта ждут колючки Сибу-Набу. Что ожидало Кранта на дне ямы, я не знаю. Он тоже не узнал: он зацепился за ее край и не стал падать на дно. Плита свалилась не сразу. Она стояла, как сабир на ребре. Будто выбирала: ударить ей добычу по голове или по ногам. Я поднялся и подошел к яме:

– Крант, давай руку!

Кипан держался одной рукой. Второй я не видел, головы тоже. Только ниже края плит белела качира, и слышалось тяжелое дыхание. Пальцы и ногти на его руке тоже побелели. А их сияние из красного медленно становилось синим.

– Крант! Руку!

Я склонился над ямой, поглядывая на плиту. Она медленно качнулась. Не хотелось, чтобы она упала мне на голову.

– Топор…

Голос кипана был таким же хриплым, как и дыхание.

– Крант, бросай топор! Давай руку!

– Нет!..

Это был уже не голос, а рычание.

– Крант, ты гайнул! Топор не вытащит тебя из ямы!

Я не стал хватать кипана за ту руку, какой он держался. Нельзя спасти того, кто хочет умереть.

Плита начала падать, будто только и дожидалась моего крика. Если бы я не подставил копье, она ударила бы кипана по пальцам и по голове. Он как раз выбросил топор из ямы и подтянулся. Голова поднялась над краем. Но сразу выбраться он не смог. Его ноги заскребли по камню, и Крант повис, опираясь подбородком и руками о край плиты.

Лицо кипана опять стало прежним, я больше не видел за ним чужого. Он всегда убирал повязку с лица, когда сражался с тисани.

– Давай руку, Крант.

На этот раз кипан подал мне руку и выбрался из-под плиты. Держать ее одной рукой становилось все труднее. Плита давила так, что древко ползло в ладони. Еще немного и наконечник копья проткнул бы мне ногу. Он уже упирался в мое колено, а сдвинуть копье в сторону я пока не мог.

…Блин, ничего умнее не придумал? Ты б еще языком ее подпер!

Плита упала и закрыла яму. Стук был такой громкий и тяжелый, что у меня ноги задрожали. А еще под плитой что-то тихо треснуло, будто сломалась тонкая сухая ветка.

– Закрылась? Как ты смог ее открыть?

Читающая стояла рядом и смотрела на кипана. Меня она будто не замечала.

– Это не я. Она сама…

– Он ранен.

Я не хотел ничего говорить, но почему-то сказал.

Читающая долго смотрела на меня, будто удивлялась, что я стою рядом и умею разговаривать. А я тоже начал удивляться: почему никто не помог кипану? Если бы я провалился в яму и ко мне никто бы не подошел, я бы не удивился. Но почему оставили кипана?

– Ранен? Он кормил кровью дорогу?

– Да.

И опять я ответил, когда не хотел отвечать:

– Это не рана. Это совсем…

Кипан потрогал ногу. На пальцах осталось немного крови.

– Быстро перевяжи!

В Пыльных Землях все выполняют приказ проводника. Сразу и не раздумывая. Те, которые много думают и много спорят, не ходят караванными тропами. Или долго не живут.

Кипан сел возле плиты-ловушки и начал подворачивать порванную штанину.

– На, промой рану!

Я протянул ему флягу. Его фляга куда-то подевалась.

– Нет! – захрипел молодой охранник.

Он тоже сидел на плите и тер шею. С той стороны, где я слегка придавил ее. А те, кто смотрели поединок, начали расходиться. Лица у них были удивленные и задумчивые.

– Нет. – Читающая тоже покачала головой. – Здесь нельзя промывать рану. Опасно.

И она осторожно топнула по краю плиты. Той, что чуть не стала ловушкой. Остальные уже погасли, а эта еще слабо светилась.

Сегодня Читающая сказала больше, чем за все дни пути от Спящего Столба.

– Ну если нельзя, тогда держи! – Я отвязал мешочек с пылью желтого гриба. – Немного жжется, но кровь затворяет быстро.

Кипан принюхался и взял мешочек.

– Знаю. Дорогое зелье. – Он запустил пальцы в мешочек. – Спасибо, Нип. Я твой должник.

– Сочтемся, Крант. Ты же не собираешься сегодня умирать?

– Нет. Не собираюсь.

Кипан занялся своей царапиной, которая все еще кровоточила. Щепотка желтой пыли – и на ране появилась рыжая корка. А кипан зашипел и выругался сквозь зубы.

В моей руке была полная фляга, и я вдруг вспомнил, что ничего не пил с самого утра. И во рту сразу пересохло, будто я съел полный котел асты.

Быстро открыл флягу, глотнул раз, другой.

Молодой опять что-то захрипел и замахал рукой. Он сидел и даже не пытался встать.

Я так сильно его придавил?

– Ролус помоги ему подняться. Наш отважный мастер так устал, что у него ноги дрожат.

Кипан засмеялся, а Ролус бросился помогать молодому охраннику. Из всех, кто смотрел поединок, только Ролус остался возле нас.

Я сделал еще глоток и понял, что нам пора менять воду – эта уже задохнулась. Хотел сказать кипану, но что-то хрустнуло на зубах и во рту стало горько. Я выплюнул на ладонь вязкую желтоватую слюну. А вместе с ней маленького красного жучка. Уже раздавленного. Лекари делают из них мазь от ожогов и сильный яд.

Фляга вдруг сделалась очень тяжелой и упала на дорогу. Потом и я лег рядом. Таким уставшим я никогда еще не был. Быстро темнело. Теперь я знаю, что над дорогой тоже бывает ночь. А ночью трудно дышать. И голоса в темноте плохо слышно. И непонятно, кто говорит и о чем.

– …я не хотел! …он сказал!

– …ты гайнул, Ситу…

Кто-то тряс меня и кричал над ухом:

– …ости, Нип! Я не знал, зачем ему фляга!..

Я открыл глаза и увидел флягу. Вода текла и текла из нее. Вся плита намокла и опять сияла. На ней не было рун – только рисунок. Пояс Мюрту, свернутый кольцами. Вода текла по кольцам пояса к середине рисунка. Там получился маленький водоворот. А вместе с водой кружились красные жучки. Много красных жучков. Они были такие яркие, что я не мог на них смотреть. Я закрыл глаза и услышал голос демона:

И надо же было так лохануться!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Тряхнуло. И реально так… Не держался – слетел бы вниз. Камушком. А там – всмятку…

«И пораскинул он мозгами на два квартала…»

Ну это вряд ли. Сколько ж мозгов надо?

Это мне с перепугу всякая ерунда в голову лезет. Воображение у меня богатое и опыта хватает: видел, что бывает с теми, кто птицами себя воображают, да с шестнадцатого этажа… прыг. Мордой в бетон. Зрелище не для слабонервных.

Ладно, проехали. Вернее, приехали. Дальше лифты не «ездют» – дальше на своих двоих «ходют».

А Тощая дрыхнет. Даже улыбается. Спит, блин, – никакой у нее не обморок. Во нервы! Как у Наташки.

– … Все, Лёшка, я сплю. Делай, что хочешь, только не буди.

– А если камни с неба?

– У меня зонтик… – Зевает во весь рот. – Откроешь и подождешь, когда я проснусь.

На майские праздники это было. Вино, шашлычки, берег реки, старый дуб… Отметили, расслабились. Ларку на природу только под наркозом вытащишь. Или за отдельную плату. Об интиме и речи никакой – вдруг в кустах кто сидит, подглядывает?..

Блин, а пистолет на что, спрашиваю?

Так и не уболтал. С Наткой поехал…

Полгода еще не прошло, а будто в прошлой жизни все было.

Тощая спит и просыпаться, похоже, не собирается. Придется взять с собой. Оставить так – свалится. За каким тогда я ее спасал? Оставил бы под решеткой – и никаких проблем.

Может, прав был тот умник, что добреньким меня обозвал. Зацепил он меня за живое. Промолчал я в тот раз, в шутку все перевел. С таким ссориться себе дороже. А через месяц его же ко мне и доставили. В разобранном состоянии.

Может, я и добренький, может, и дурак, но у меня хватает соображалки не сажать шлюх на переднее сиденье. И езду с интимом не совмещать. А у этого «гения» сын еще на заднем сиденье был. Четыре года пацану, а порезало так, что латать долго пришлось. Живучий малек оказался. Его папаша на втором часу трупом стал, а этому только раз сердце подтолкнули.

Я потом особую благодарность получил. И от мамаши пацаненка, и от его деда. А смерть папаши спустили на тормозах. У второй бригады никаких проблем потом не было. Повезло тогда Сане. Все ведь по-другому обернуться могло. Не зря у него после операции глаз дергался. И не только от усталости. Клиент-то из очень небедных был.

Вот и у меня в колене что-то творится. И тоже не от переутомления. А идти-то всего ничего. Одна беда: по решетке да на высоте. И нести… килограмм сорок пять, не больше. А ползу, как черепаха, что весь мир на себе тащит. Пока до финиша дотащился, сто потов с меня сошло.

А Тощая спит, только нос морщит. Типа запах ей не нравится. Мой. Но тут уж ничего не поделаешь – не рассчитан дезодорант на такие нагрузки.

Посидел я у начала лестницы, отдохнул и подниматься стал. По карнизу, что вдоль стены. Странный он какой-то – со ступеньками. А стена загибается куполом. И пролом в нем имеется. Не маленький. Я пролезу. И девка, когда проснется. Возле лестницы ее оставил. Так она не свалится, да и тащить с собой не придется. Неохота мне с такой связываться. Я лучше скорпиона прихвачу. Он безопаснее.

Высоко я поднялся. Сначала за стену держался, потом привык – так пошел. Даже напевать чего-то стал. Без слов. И с закрытой пастью. Говорят, во время операций я так подвываю. Когда дела не очень. Ну там я это не просекаю, а тут просек и удивился. Вроде никаких подлянок не видно, так какого… но двигаться стал медленнее. Мало ли… Может, поэтому я и не свалился с лестницы. Успел заметить, что ступени впереди блестят.

Повезло.

Мог и не заметить лед при таком освещении. Сумеречное зрение не у всех работает.

Короче, понял я, что наверх мне не пройти. Облом и западло. Будь у этой лестницы перила, я б еще рискнул. А так… Потом пощупал «лед», вниз посмотрел и быстро потопал обратно. Дыра в решетке, оплавленные (а не обледенелые!) ступени, дыра в куполе – все на одной линии. Не удивлюсь, если счетчик над этим местом трещать станет.

Спускался быстро. И про больное колено забыл. Так увлекся, что вход в туннель проскочил. Темный такой, арочный. Пришлось возвращаться. Выбирать-то особо не из чего. Вход где-то на середине лестницы. И от подозрительных ступенек далеко. Вот только темно в нем. Придется идти осторожненько и по стенке.

А камень-то под пальцами гладкий. Как полированный. Или оплавленный.

Блин!

Сердце бухнуло в горле и ударило под колено. Рука сама собой отдернулась от стены.

Хороша прогулочка! За арбузами – по минному полю. Было дело… По молодости да по глупости. Но ведь повезло тогда, вернулся. Арбуз, правда, неспелым оказался.

То еще у меня везение…

А может, зря я себя пугаю? Ну выжгли этот туннель, но ведь не вчера и не сегодня. А вдруг вся эта фигня давно уже безвредной стала? И воздухом этим дышать не так уж опасно… Тяжелый он, пылью отдает, но не светится же…

Опа-на! Впереди и правее чего-то засветилось. Присмотрелся – вход не так уж и далеко. Постоял я немного, ну и пошел себе… на свет.

Дошел, огляделся, пощупал даже. Вроде ничего особенного. И ничего понятного. Полоса какая-то. Будто светящейся краской провели. Светло-желтой. И ровно, как под линейку. Не хуже факела освещение. А может, и лучше. Глаза быстро привыкли. Даже пыль под ногами удалось разглядеть.

Похоже, здесь лет сто никто не ходил.

Вдруг ноги подогнулись, а перед взором…

Пыль… На горячих камнях, что прячутся под ней от солнца, на сапогах, выгоревших, но еще прочных, на одежде – в такой ходят по караванным тропам… Пыль на зубах, на лице под повязкой… Влажная повязка, а под ней – знакомые черты, но… нечеловеческие… Дрожат веки… открываются глаза – ярко-желтые, с вертикальным зрачком… шевелятся губы… за ними белеют клыки…

– Нет! Не хочу! Блин, не хочу!

Сижу в пыли, справа стена, а я луплю по ней кулаком и ору. Как истеричка. Луплю и ору… А воспоминания-наваждения разлетаются во все стороны. Осколками. Мелкими. Яркими. Как стеклянный Натахин шар, который я случайно грохнул. Я потом ей десяток шаров купил. С разными узорами. Взамен типа… Но такого же не нашел… Бить стену кулаком мне быстро надоело. И орать тоже. Отдышался и взялся за ум.

Реально – подержался за голову. Мокрая она, волосы дыбом.

«И чего это со мной было? Какого рожна меня трясет?»

Еще подышал. Так, кажется, меня учили. Уши помял, шею. Где надо нажал, где надо погладил. Попустило немного…

Ну с физиологией разобрался, с психикой теперь не мешало бы договориться. Не зря же меня в институте учили. Вспоминай и применяй. Место подходящее. Не мешает никто, не отвлекает.

2

Что такое сон и куда он девается, когда мы просыпаемся? Еще вчера я не стал бы заморачиваться над таким вопросом, но сегодня… Блин, мне такое приснилось, хоть кино снимай! А лучше сериал. Подробностей аж на два хватит. Редко мне такие сны снятся. Яркие, подробные. Как живые. Вот после таких-то и начинается раздвоение личности. А по-простому если сказать – крыша едет.

Улетевшая крыша не может съехать.

Это точно. Но съехавшая улететь – это без проблем… До сегодняшнего дня меня некоторые за нормального мужика держали. Да и я себя таковым считал. Иногда. Больше не буду. Нормальным такие сны не снятся. Нормальные в такое не вляпываются.

А ведь еще немного… и я бы поверил, что я не Лёха Серый, а этот… Нип Непомнящий. И что не здесь я, в пыльном коридоре, а в Проклятых Землях. Незнамо где и когда.

Не дай бог еще раз такое приснится! И чем я тогда стану, после такого-то сна? Трупом здесь и Нипом, что вспомнит свое прошлое, там? Может быть. А могу и просто психом стать, что слышит чьи-то голоса и боится каких-то теней. С моим везением все возможно.

Так что лучше мне не видеть таких снов и оставаться собой как можно дольше. Я себя и таким, какой я есть, люблю.

Вот на этой душещипательной ноте я и закончил свой психосеанс. Успокоил, так сказать, «клиента». Пыль с запудренных мозгов стряхнул. Неплохо вроде получилось. Может, я не по профилю работаю? От скальпеля к другим методам пора переходить? Вот выберусь из этого бардака и подумаю. Реально. Как только… так и сразу.

«Вот отрастишь себе крылья, я тебя летать научу», – пообещал аист жабе.

Не знаю, к чему это я. Как увидел Тощую, так сразу с мысли сбился.

Только миг девка в проходе виднелась, а потом затерялась в темноте. А ведь кто-то сам собирался идти. Без малолетки, что опаснее живого скорпиона. Во влип! А что, если не заметит? Или мимо пройдет? В прошлый раз она же одна пошла.

Ага, размечтался!..

Девке больше понравилась левая стена. Под ней она и пробиралась. Правильный в общем-то выбор: левая рука у нее здоровая, ею и щупать. А вдруг ей и щупать ничего не надо – так в темноте видит? Я вот почти не вижу, скорее угадываю, а девка… поди разбери. Но вычислила она меня точно. Аккурат напротив остановилась, а потом присела. Я-то давно сидел, спиной стену подпирал, медитировал типа, а она за каким? Сидит, молчит и смотрит. Знаю, что смотрит. Я чувствую, когда на меня глазеют, даже из темноты. Минута прошла, может, две…

– Что, так и будем молчать?

Ну не самый я терпеливый мужик, чего уж поделаешь.

– Почему?..

– Что «почему»?

– Почему ты меня не убил?

– А на фига мне это надо?

Тощая не ответила.

Занятный у нас разговор получился – одни вопросы. И снова замолчали. Надолго. Я даже успел мозгами пораскинуть. Не «на два квартала», конечно.

Фигня, короче, получалась. Реальная. Быть такого не должно, не «покладено», а вот вышло! «Как?», «почему?» – без комментариев.

Понимал я девку. А она ведь не по-русски со мной говорила. И охранников понимал. А они по-другому слова закручивали. Не как Тощая. С ней попроще: не каждое слово, ясен пень, но смысл я улавливал, да и отвечал без запинки. А это уже полная фигня. Никогда я полиглотом не был. Мне русского, матерного и латыни за глаза хватало. А тут еще два языка выучил и не заметил когда.

«Я такая затурканная, такая затурканная…»

Может, про меня этот анекдот?

Долго шевелить извилинами мне не дали: Тощей опять поболтать приспичило.

– Почему?.. – Похоже, по второму кругу пошли. – Почему ты спас меня?

– Работа у меня такая.

– Ты Спасающий?.. – А в голосе у нее большое такое сомнение. Мне по этому поводу анекдот вспомнился: «Чая кипела?» – «Кипела, кипела!» – «Почему пара нету?» – «А пара за отдельную плату!» – Спасающий… с Ножом?

И дался ей этот ножик!

– Нож я только сегодня увидел. Вечером.

– Ночью, – раздался шелест из темноты.

– Пусть ночью. А днем я еще людей резал.

– Резал?..

– Ну лечил, один хрен!

Блин, цепляется к словам. Русского языка, что ли, не понимает? И тут же вспомнил: не понимает. И я не только по-русски с ней говорю. Во дожил!..

– Так ты лекарь?!

Ну и чему так удивляться? Не первый и не последний небось.

– Лекарь, лекарь. А тебе полечить чего-то надо? Так я могу.

– Не надо… – Помолчав, она добавила: – И не можешь ты теперь.

– Чего это «не могу»?

– Исцелять. Ларт не может быть целителем. И лекарем ларт быть не может.

– Это почему же?

– Нож съедает мозг ларта! Нож становится хозяином ларта!

Девка заговорила как запела.

– Хозяином?! Съедает?! Ну это еще бабка надвое сказала!

Вспомнил, что такое «ларт». Это его прикид я ношу.

– Ты злишься?

– Нет, это я радуюсь! Думаешь, по кайфу целыми днями в чужих потрохах ковыряться?

А сам чуть не рычу. И на фига, спрашивается. В натуре, ведь не самая кайфовая у меня работа. Но в медики меня понесло, не в дворники, и потом работу не сменил, когда понюхал и увидел что к чему. Вот и не фиг злиться, и на девку орать тоже не фиг.

– Ты злишься, – повторила она.

– А что, нельзя?

– Здесь? Не знаю. Нельзя, наверное.

– Может, и быть здесь нельзя?

Надеюсь, ей не видно моей усмешки.

– Возможно.

– Тогда чего мы сидим? Топать надо.

– Надо.

А сама ни с места! Во блин!..

– Особого приглашения ждешь? – Молчит. Посидели, послушали тишину. Медитативное такое занятие. Успокаивает. Некоторых. – Так и будем молчать?

– Ты обещал не мешать мне…

– А я мешаю?!

– … не мешать мне уйти.

– Ну и?..

– А сам шел за мной.

– А разве я обещал не идти?

– Нет, не…

– Я, кажется, ясно сказал: это развлекалово не по мне и я хочу свалить. Сказал?

– Я не…

– Сказал! А подождала б минуту, вместе б пошли.

– А… – она замямлила.

– А ты меня в ловушку завела.

– Нет! Это ты…

Что-то зашуршало в темноте. Похоже, девка уже на ногах.

– Слышь, красуля, ты говори, да не заговаривайся. А то за базар отвечать придется. Реально! Вот кто у нас первым шел? Ты! Перед кем решетка упала? Перед тобой! А я тут каким боком примазался? Ну-ка, ответь!

– Это для тебя Пасть Нуйры открылась! Для тебя!

– Ну здрасте вам через окно! Это почему же для меня?

– Мы вошли там. И Нуйра не проснулась. Я уходила и…

– И лафа закончилась.

– Что?

– Сколько вас было, спрашиваю.

– Зачем тебе знать?

Оказывается, и среди малолеток параноики бывают.

– Не хочешь, не отвечай. Мне в общем-то и так понятно.

– Что понятно?

– На счет «четыре» ловушка сработала – вот что. Или на счет «пять». Знакомо.

– Ты знал, что там Пасть, и не остановился?

Девка, похоже, на середине коридора уже. А если там яма?.. Большая, круглая и… без света.

– Знал?.. С чего это ты взяла?

– Ты же сам сказал…

– Я сказал, что штука знакомая. Приходилось встречать.

– Здесь?

– Нет. В… – Рассказывать долго, да и не хочется. – В другом месте. Далеко отсюда. Тогда девять человек прошло, а под десятым рвануло.

– Что рвануло?

Не понимает.

«А для неграмотных поясняю: на третью и четвертую рейку». Вроде смешной анекдот был, а смеяться почему-то не хочется.

– Что-что, ловушка сработала. Понятно?

– Понятно. А с тем что?

– С кем?

– С тем, кто в ловушку попал? Ты его исцелил?

– Ага, как же! В мешок его упаковали!

– Зачем?

– Затем. Не умею я мертвых исцелять! Понятно?

Девка промолчала. Вздохнула только.

Та-ак, поговорили. Прям вечер вопросов и ответов получился. И все вопросы в мои ворота. Твою ж мать, и так на душе муторно, а тут еще…

Двенадцатым я тогда шел. Сколько лет пролетело, а иногда как вспомню, так вздрогну.

Ладно, пора отлепляться от пола и двигать. А то задница к камню прирастет.

3

– Стой! Туда я не пойду.

Тощая останавливается и только потом поворачивается ко мне:

– Почему?

Я осматриваюсь. Кажется, все это уже было. И поход по туннелю, и светящаяся полоса, и перекресток четырех ходов. Все повторяется. Кажется. У меня нет уверенности, и потому я молчу. Нет гарантий, что это не бред. Гарантии только страховые компании обещают. А сколько у нас обещанного ждут? То-то же. Вот я и помалкиваю. Тощая стоит рядом и ждет. Мы с ней теперь сопопутчики, или сопутчики, связанные клятвой и разделившие путь. Что-то типа соратников, собутыльников, сотрапезников, соучастников и еще кого-то. А клятва древняя и нудная:

«Не причинять вреда жизни или имуществу сопутчика… служить щитом и посохом… делить тяготы… не умышлять предательства…»

И чего-то там еще. Короче, договор о сотрудничестве и ненападении. Время действия – путешествие. Потом хоть на запчасти своего попутчика разбери. И нарушением клятвы это не будет.

Девка предложила, я не стал отказываться. Лучше пусть рядом идет, чем впереди или сзади. Это не паранойя с голубым уклоном, просто спокойнее мне так.

«Если нет глаз на затылке, держи ушки на макушке, пистолет в руке, а попутчика на мушке».

Лёва у нас спец по выживанию и глупых советов не дает.

Тощая поглядывает на меня с повышенным вниманием. Типа я тебе верю. Пока вижу. Ну прям вторая Ларка.

– Что там? – кивает на средний туннель.

Туда она намылилась, когда я сказал свое «стой!».

– Там?..

Яма… круглая… каменная… глубокая… лестница в ней… спиралью… ступени… карниз… еще ступени, еще карниз… Спускаюсь к центру, к свету… каждый оборот все меньше… Узкий карниз… и – я падаю, лечу вниз… Свет притягивает… Из тела что-то уходит… то, что уходит во время сна, обморока или…

Нет! Не хочу!

Тощая стоит рядом, протягивает руку, но не трогает. И правильно делает. Не надо меня сейчас тревожить. Страшно мне. Ударить могу. Она понимает и опускает руку.

– Что там? Ловушка? – тихо так, настороженно спросила. Вроде того больного, что спрашивает у врача: «У меня рак?» И меньше всего хочет услышать «да». Ответить Тощей «нет» я не могу. Только киваю.

– Тоже срабатывает на счет «четыре»?

Пялюсь на девку, будто совсем уж запредельное сказала она. Потом вспоминаю: сам же ее научил.

– Не-э. На счет «раз» это срабатывает. Раз – и тебя уже нет!

– Ты есть, – не соглашается. – Ты не попал в ловушку.

– Попал, – зачем-то спорю я. – Умер я в ней. Кажется.

Узкая ладошка покачивается у меня перед грудью. Вверх, вниз, влево, вправо. Линии на ладони красные. Яркие. Даже в полумраке видно.

– Ты не похож на мертвого. – А в голосе сомнение. Совсем немного, но я умею это слышать.

– А на живого?

– И на живого. Может, все ларты такие?

– Может. Я не специалист по ним.

– Я тоже.

Помолчали.

Стоим перед тремя тоннелями, выбираем. Блин, только камня не хватает, с надписью: «Направо пойдешь – битым будешь, прямо – по шее накостыляют, а налево свернешь – дома получишь. Твоя Василиса».

Ни меня, ни Тощую Василиса не ждала, вот мы и свернули налево. Девка как-то унюхала, что левый ход вниз ведет. А я возьми и брякни, что вниз катиться легче. Так и выбрали.

Идти оказалось нетрудно, только темно. Ну к темноте я быстро привык. А тишина настораживала. Словно не девка впереди, а привидение на антиграве. Хоть бы сказала чего-нибудь.

Только подумал, Тощая тотчас заговорила, будто мысли мои прочитала.

– А какая там ловушка?

Лучше б она молчала. Нашла тоже тему для разговора…

– Страшная, – выдыхаю гулким шепотом.

– Расскажи.

– А вдруг она услышит и сюда придет?

Дурацкая, понятно, отмазка, но очень уж не хотелось о яме рассказывать.

– Тогда не надо! – Она, похоже, купилась. – Лучше скажи, откуда узнал про ловушку.

– А может, я сам в ней побывал?

– Ты не похож на Воскресшего.

– Откуда ты знаешь?

Ничего умнее не придумал спросить.

– Видела. Ты не такой.

Ну дела!.. Тут, оказывается, и воскреснуть можно! Здорово. Или эта лафа не для всех?

– Так откуда узнал? – повторяет Тощая.

Вот привязалась!..

– Приснилось мне. Вот откуда!

При свете дня или под фонарем я бы такого не сказал. Но в темноте многое можно.

– А-а… Тогда хорошо, – вздыхает моя попутчица и замолкает.

– От чего это тебе хорошо?

– Сну можно верить.

Уверенно так сказала. Как отрезала. Похоже, здесь другое отношение к снам. Если то, чего со мной было, сон. Но уж лучше сон, чем реально! В таком реале пусть герои живут. Или самоубийцы. А мне и… Хотел сказать: «…и дома неплохо», но вдруг вспомнил, что дома меня чуть не поджарили. Мне лучше домой не торопиться. Здесь тоже пока хорошо. В темноте. Не стреляют… больше. И пока не убивают. А что еще нормальному мужику надо? Немножко света и жратвы не помешало бы. Но и без них…

«Света», как говорится, пришла. Тонкой полосой справа. Знакомого бледно-желтого цвета.

Мы с Тощей тут же – шире шаг. Даже этого интимного света хватало, чтобы пыль под ногами разглядеть и половину коридора. Моя попутчица отлепилась от стены и пошла рядом. Ноги у нее длинные, да и я не слишком широко шагаю. Не по проспекту все-таки идем… ясным солнечным днем. А темной ночью мы крадемся на полусогнутых ногах…

Во, блин, только стихоплетства мне не хватает. На трезвую голову и пустое брюхо я такого наплету – все человеконенавистники умрут от зависти.

Разговор сдох. В темноте проклюнулся, а свет его безжалостно задавил. Так всегда бывает между малознакомыми.

Шли молча. Ходьба само по себе медитативное занятие, а по пустыне… Стоп! Пустыня была во сне. А здесь коридор, я и Тощая. Ну еще пыль под ногами, что глушит шаги.

Так беззвучно мы и шли. А нам никто не мешал. Словно мы единственные живые в этом коридоре, а может, и во всем этом по-дурацки построенном здании.

Не заметил я, когда полоса стала утончаться. Постепенно это происходило. Глаза привыкали, а мозги не уловили изменений. Вот когда свет совсем пропал, тогда и они очнулись: «Темно, однако!» – сообщили. А я и сам уже вижу, что темно. И что нитка света обрывается сзади. Метрах в двух.

Посмотрел на Тощую. У нее глаза блеснули в темноте.

– Давай к стене, – предложил.

Она пристроилась за мной. Блин! Лучше бы как в прошлый раз. Чтобы она тропу прокладывала.

Я пошел быстрее. Не люблю, когда за мной кто-то идет. Потом еще быстрее. И еще. Сзади слышалось дыхание. Тяжелое, горячее. Волосы на затылке шевельнулись. Воображалка тут же включилась и вместо тощей девки нарисовала жуткую зверюгу, что бродит темными коридорами и харчит заблудившихся туристов.

Блин, с таким воображением надо дома сидеть и книжки писать!

Еще прибавил шагу.

«…Темной ночью мы крадемся на полусогнутых ногах…»

Реально ведь, на полусогнутых!

Впереди резкий спуск. Будто с горы. Подниматься на такую с помощью рук пришлось бы.

Потом я услышал шаги. Свои. И Тощей. И остановился.

«Если уж пыль здесь не держится, то…»

Додумать я не успел. Девка врезалась в меня.

Испуганное «ой!» и «твою мать!» раздались одновременно – и пол вырвался у меня из-под ног.

Зря я не пустил Тощую вперед, зря!

4

Давно я катался на заднице. В мальковом возрасте еще. А тут вот впал в детство, а до старости лет – еще дважды по столько… Это если мне до девяноста дожить удастся. Кажется, тогда мужикам писец улыбается. Пушистый и серебристый.

Хорошо хоть дружбаны моего позора не видят. Жизни б не дали. Только представить: Лёху Серого малолетки с ног сбивают! Стыдоба! Лёха на заднице спускается!.. Дважды позор. Ты б еще ноутбук подложил, – посоветовали бы…

Я и подложил бы, будь он со мной.

Ничего у меня не было. Подложить. Только меч. Повезло, хоть штаны на мне кожаные. Тряпка давно бы протерлась. А мне только ожога на заднице не хватает. И так сегодня не день, а сплошное развлекалово. Аттракцион для тех, кто устал от толпы и сидячей работы.

Меня занесло на повороте, повалило на бок. Где-то сзади пискнула Тощая. Интересно, она на своих двоих спускается, или как и я? И чему здесь скользить, тоже интересно. Вроде по камню шли. А несет как с горки ледяной!

Еще один поворот в темноте – меня приложило об стену так, что аж колено хрустнуло. То самое, больное. И понесло еще быстрее. Теперь уже на спине. Чуть круче – и спуск в свободное падение перешел бы. Даже думать не хочу, какая смертельная машинерия прячется впереди. На такой скорости любая железяка может дел наделать.

Свет я увидел неожиданно. Ярче, чем тот, что в тоннеле. Зажмурился, моргнул, и вот уже меня вынесло на финишную прямую. А скорость конкретная… Как тормозить будем? Где комиссия по встрече?

«Хочешь ходить – научись падать. Или освоишь инвалидную коляску».

Такой вот прикольный плакатик наши физтерапевты соорудили. И рисунок соответствующий пришлепнули. Как глянешь на него, так и зарыдаешь. От умиления. Слабонервные шарахаются от этого «шедевра». Снять просят. А главному нравится. То еще у него чувство юмора. Как у строителей этого «аттракциона».

«Хочешь ходить – научись падать…»

Хочешь – не хочешь, а придется. Вряд ли на выходе медбригада дежурит.

Последние секунды до финиша…

Гора поднатужилась и родила… Лёху Серого.

И приняли новорожденного «нежные» объятия куста.

Костоправы мне не понадобились. Но вот одежка потолще не помешала бы.

Скрестили ежа и ужа и получилось… тот самый куст и получился, который принял меня. Четырех-пятиметровые плети, где колючки длиннее листьев, а цветы пахнут так, что стае кошек хватит кайфануть.

Только я выцарапался из этого «букета», как Тощая в него I попала. И тоже ногами вперед. Но лицо рукавом прикрыла. Повезло девке. Морда целее будет. Мою реально так ободрало. Хорошо, хоть глаза на месте остались. Могло и хуже быть. Девка, например, на башку свалиться. Тощая она-то тощая, но получить полсотни кило на кумпол – мало радости.

А так стою себе в стороне, озираю пейзаж и учусь чужому матерному. Некоторые обороты я в натуре не догнал. Надо будет уточнить. Потом, когда она из куста выберется.

Пейзаж чем-то Крым напоминает. Горный склон, трава, кусты. Ниже кусты в густые заросли переходят, еще ниже – деревья, чего-то хвойное, кажется. На таком расстоянии не разглядеть, да и прячутся деревья в чем-то вроде тумана.

«Лайша» – само собой вспомнилось слово. Так эти деревья называются.

Потом до меня дошло: «вспомнилось», как же! Не знал и забыл – это про меня, а забыл и вспомнил – это уже про кого-то другого.

В башке паника и противный скулеж: «не так все, неправильно…»

Пришлось наводить порядок. Мои мозги, а вытворяют хрен знает чего. И так муторно, а тут еще незапланированная истерика. А нормальный, казалось бы, мужик.

Короче, отвернулся от деревьев с дурацким названием, закрыл глаза и стал дышать, как учили: вдох-выдох, тишина-покой, а вся суета сует мне и на фиг не нужна.

Подышал. Попустило. Вроде. Открыл глаза и впал в ступор.

Восход.

Только глянул на него, и сразу захотелось прилечь и отрубиться. На час или два. А когда проснусь, чтоб все в порядке было. Нормально и привычно.

Зеленое, как неспелое яблоко, солнце цепляется за горизонт. Еще одно, желтое и крупнее апельсина, наблюдается выше.

Может, это и красиво. Может, и удобно даже. На одно типа туча наехала – второе на подхвате. Но мы на Земле не привыкли к таким излишествам. Нам, земляным жителям, и одного солнца вполне хватает.

Посмотрел я на оба солнышка, внимательно так – рано утром это еще можно, – и что-то перегорело в душе. Окончательно. Я ведь до последней минуты надеялся, что на Земле я. Пусть в Африке, в Австралии, у черта на куличках, но на своей планете! Что кто-то из дружбанов поприкалываться решил. Или подарок ко дню рождения сделал…

Блин! А ведь сегодня и впрямь у меня день рождения! Тридцатник стукнуло. Могли и организовать сюрприз по такому поводу. Но устроить круиз на другую планету – такое никто не потянет. Даже всем вместе слабо. Второе солнце Земле организовать?.. Это уж полная фигня! Такое только в фильмах бывает. Или в сказках. Для не самых мелких.

Получается, Земля там, а Лёха Серый незнамо где. Пейзажем любуется. Поздравления нужны или хватит соболезнований?

Еще раз глянул на восход: зеленое солнце отцепилось от горизонта, а на желтое уже и смотреть больно.

Шуршание за спиной прекратилось, и я повернулся к светилам задом. Они не обиделись – светить не перестали.

Тощая выбралась из куста. Растрепанная, с исцарапанными руками и щекой. И смотрит не на меня, а в сторону солнц. Они ей в глаза, а она не щурится. Глаза у нее желто-зеленые. Как у кошки. Что родилась и выросла на улице. Такие дикие киски редко идут на контакт. И собаки держатся от них подальше. Умные собаки, битые жизнью.

Тощая пригладила рыжие, спутанные лохмы, вытащила из них листья и колючки, натянула на голову капюшон. И все это, делая вид, что меня рядом нет. Ни тебе «с добрым утром», ни «с днем рождения, Лёха». Ну про день рождения и сам я не сразу вспомнил, но пару слов-то сказать можно? А то пошла себе и…

– Почему стоишь? Идти надо.

Ну ладно, идти – так идти. Не для того мы выбирались, чтоб рядом с выходом привал устроить. И мы пошли вниз. Светло, тепло и мухи не кусают. Реально, нет мух и комаров! Лафа!

Лафа скоро закончилась. Сотня-другая шагов – и мы побежали со всех ног. То, что я принял за туман, оказалось дымом. Лесной пожар это такая штука… По телику тоже круто смотрится, но в натуре… Блин, не хотел бы я пережить такое еще раз!

Мы бежали. Тощая впереди, я за ней. По узкой ломоногой тропке. Козьей, не иначе. Среди кустов, потом деревьев, тех самых лайша. Вблизи они оказались высокими и тонкостволыми. Бежать было легко. С горы. И местность больше парк напоминала, чем лес. Да еще ветер в спину. Вот только дымом тянуло все сильнее.

– Куда бежим, знаешь? – выдохнул-выкрикнул я в рыжий затылок. Капюшон давно свалился и подпрыгивал на спине.

– К мосту! – И взмах правой рукой.

Ну к мосту так к мосту. Я не против.

Мелькают кусты, деревья, опять кусты. Вот дерево с тремя стволами, скрученными в жгут. Таких уродцев специально растят. Долгие годы. Украшение дома, типа. А это само выросло, вымахало в три обхвата!

От дерева взяли еще правее. Теперь уже без тропинки. Прямиком через поляну, по какой-то траве и цветам. Бежать стало тяжелее. Не по стадиону все-таки… И с горы мы уже спустились.

Впереди заросли кустов – помесь ежа и ужа, а Тощая и не думает сворачивать. Рыбкой ныряем под ветки – и вот она, тропа, выбитая звериными лапами. И мы, как звери, пробираемся на четвереньках. За кустами опять деревья. Высокие. За парком начался лес, за хвойными деревьями – лиственные. Дым, треск, жара. По верхушкам прыгает огонь. Вниз чего-то падает: то ли крупные шишки, то ли тушки мелких зверушек, обгоревшие до неузнаваемости. Мне не до ботаники с зоологией. Тут как бы свою тушку уберечь.

Как мы бежали! Селезенка чуть не выскочила. Да еще корни под ногами и какие-то ямины. А Тощей они не помеха, вроде не бежит девка – скользит, просачивается сквозь заросли. Я-то себя реальным мужиком считал. Охотником, блин! Думал, все могу. Думал, что с моей подготовкой мне сам черт не страшен. Н-да… повезло, хоть рыбалкой не увлекался. Бег по пересеченной местности – это не для рыбака.

Ветер ударил в лицо, и дым отнесло в сторону. Огонь где-то за нами и сбоку. А впереди поляна с огромным камнем. К нему жмутся кусты. Обхватывают ветками. Самый большой из них растет отдельно. Между ним и остальными – метра два свободного места. Тощая рванула туда и вдруг остановилась. Как на стену налетела. Я не успел так быстро затормозить. Вроде легко толкнул, а девка уже на четырех. Пока она поднималась, я разглядел эту «стену».

Здоровый волчара черно-коричневого цвета, а глаза ярко-зеленые. И взгляд равнодушный. Сквозь нас. Кто хоть раз видел волка, с собакой его не спутает.

Головой зверюга до плеча мне мог достать. И лапы у него толще моего запястья. Стоит, нос морщит. Зубы показывает. Предупреждает типа, что дальше нам ходу нету.

Стоим. Не двигаемся. Серьезный зверь.

Может, и подействует против него Нож. А может, и нет. Я его против человеков только применял.

Треск и запах дыма, поляну затягивает белесой мутью. Ветер опять меняется. Скоро здесь будет жарко.

Тощая смотрит на меня, на волка, облизывает губы. «Надо уходить», – шепчет. Ну это я и сам понял. Но ответить не успеваю.

Что-то большое прыгает от камня.

Еще один зверь. Мельче, светлее, с детенышем в пасти. Крупный детеныш, но пузо голое, и глаз только один открылся. Недели нет щенку.

Еще прыжок, и вот уже оба волка рядом. Зеленоглазый следит за нами, а самка оставила детеныша и обратно в кусты вернулась. Малой заскулил, сунулся за ней. Волк прижал его лапой. Мол, жди здесь.

Тощая дергает меня за руку. Я качаю головой.

– Ждем здесь.

Волк рычит. Может, голос мой не понравился. Или еще чего. Вдруг он резко прыгает. В сторону. И детеныша успевает подхватить. А на место детеныша падает деревцо. Горящее. Закрывает проход, ломает кусты возле камня. Листья на них чернеют, сворачиваются. Огонь прячется за вонючим дымом, потрескивает. Из кустов слышится вой-плач. Еще один – из-за горящего дерева.

В руках Тощей комок плаща. Когда его сняла, зачем – не до того. Выхватываю, начинаю сбивать пламя. Оно пытается схватить меня за руки, дотянуться до живота.

Повезло, что дерево тонкое, пламя ослабело на живой траве и листьях.

– Ну давай же, давай!.. – ору, словно меня могут понять, помочь.

Понимают.

Сквозь дым и черные ветки проламывается волчица. В зубах еще один детеныш.

Волк замолкает. Рано оплакивать, все пока живы.

Самка смотрит на меня. Глаза у нее желто-коричневые, цвета гречишного меда. Не волчьи глаза. Не равнодушные. Стоит близко. Серьезная зверюга. На ладонь ниже самца. Таких крупных волков я еще не видел. Даже не знал, что такие бывают. Детеныш тоже крупный. С небольшую дворнягу. Но еще незрячий.

Волк нетерпеливо рыкнул. Пора, мол. Он по ту сторону дерева, самка по эту. Между ними путаница дымящихся веток. Сбитый огонь собирается с силами, лижет кору, тонкие сучья. Дым становится гуще. Острый, сосновый. Такой же запах у костров, что горят после Нового года. Когда в окнах перестают мелькать огни гирлянд.

Треск. Огонь отвоевал крупную ветку. Сейчас полыхнет.

Самка прыгает к большому кусту. Под ним лаз.

Девка полезла за мной, я лезу за волчицей. Когда выбрался, только хвост ее мелькнул.

– Быстрее! – крикнул Тощей и рванул вперед.

Дожидаться не стал. Догонит, не догонит – один черт, а упущу волков – все, финиш. Зверь – он чует, он выведет. Кратчайшей дорогой.

Вспомнилась клятва путников – другого времени, блин, не нашлось! – и как-то само собой выкрикнулось:

– Э-ге-гей, я здесь!

И еще раз. И еще. Возле ручья уже.

Тощая так и не догнала меня, а я так и не потерял своих волков. И не сменил их на другую живность, что мелькала впереди или рядом. Прыгал через овражки, бежал по старым, давно упавшим деревьям, огибал или проныривал сквозь кусты. Будто второе дыхание у меня открылось и глаза на ногах выросли – я перестал спотыкаться. Да и волки мои не так уж быстро бежали. Наверно, детеныши мешали. Короче, не отстал я от них.

Возле ручья они задержались, понюхали воздух, вроде как посовещались. А потом взяли левее.

Мне пришлось выхватывать девку из воды. Тормоза у нее не сработали на мокрой траве. Перед ручьем.

Брызги до неба!

И я, и она обсыхали уже на бегу. Жаль, в другом ручье искупаться не удалось.

Ветер часто менялся. То в лоб, то в правую щеку. И тогда мы плакали и кашляли от дыма. Впереди мелькали волчьи хвосты и ляжки. Тощая только раз крикнула, что мост в другую сторону, а потом бежала молча. За волками. Не до разговоров нам было.

Опять дымовая завеса. И деревья в дыму. Тонкие стволы, тоньше руки, – листьями не шелестят, значит, хвойные. Два метра вперед, три вверх – и уже ничего не видно. Направление держим то же, но как долго оно тем же останется?

К счастью, ветер в лицо – и дым быстро редеет. Мы почти не сбились с курса. Волки взяли чуть левее, а прямо перед нами – горящее дерево. Дождалось зрителей и начало падать. Как в замедленной съемке. Ну прям знаменитый артист на сцене-поляне. Еще и руку-ветку к нам протянул. Горящую. Типа эпизод первый – зацените и не дышите…

Волки пластаются по краю поляны. По границе травы и песка. Чистого, гладкого. С редкими пучками цветущей травы. Сочно-зеленой. Таким же ярким песком дорожки посыпали. Лет пятнадцать назад. На кладбище.

Дерево все-таки падает. Ветки пружинят, переворачивают ствол. Одна, горящая, тянется к волкам, тянется… Волчица останавливается. Резко. Из-под лап трава и комки земли. Волк бежит. И не разглядеть, сколько лап у него.

Ветка не дотянулась, хлестнула траву поляны. Дым, искры, визг. Вонь от паленой шерсти перешибает запах горящего дерева.

Волка вынесло на песок, и задние лапы тут же провалились. Как в яму или в трясину.

Зверь скребнул передними, дернул головой и щенок подкатился к волчице. Она роняет своего, нюхает обоих, лижет.

Не унести самке двоих детенышей.

И опять вой-плач. Блин, как же я ненавижу этот звук!

Волк дергается и проваливается еще глубже.

– Держись, братело!

Сдергиваю с Тощей обгорелый плащ. Про свой и не вспоминаю.

Я не вытаскивал зверей из зыбучих песков. Человека из трясины приходилось, но волка…

Оказалось, это не труднее, чем человека. Только нужно то, чего не перекусят волчьи зубы. Ножны, например, вместе с мечом. Тот еще из меня мечник.

Волки куда умнее собак. А этот волчара, наверно, гений. Не дергался, ждал, пока я начну спасательные работы. Потом рванулся изо всех сил, когда мы потянули. Втроем. Вместе с волчицей. Ну прям бабка за дедку… И не цапнул меня, когда я схватил его за холку. Сообразил, что к чему. И стерпел.

Песок недовольно хлюпнул и выпустил добычу. А мы несколько мгновений лежали тесной кучей: звери, люди, лапы, ноги. Один детеныш полез под брюхо волчицы, второй сунулся мне в ладонь. А я смотрел, как тонет в песке меч с привязанным к нему плащом, и не мог пошевелиться.

И понять не мог: на фига мне эти спасательные работы понадобились… Вроде никогда синдромом Мазая не страдал.

Ну прям идиллия получилась: когда лев возляжет рядом с бараном. Или как там правильно?

Идиллия быстро закончилась. Треснул какой-то сучок, надо мной клацнули зубы. Детеныш обвис в волчьей пасти. Второго волчонка подхватила самка и побежала вперед. Первой. Волк похромал следом.

Ветер дохнул нам в спину.

5

Из пожара мы вырвались. Надолго ли – не знаю. Дым, огонь, бег по пересеченной местности – все это в прошлом. Наше настоящее – это зеленая трава и большие одуванчики. Белые, пушистые… с кулак величиной. Странные такие одуванчики: пахнут и не облетают. При таком ветре они голыми должны стоять, а ни один парашютик не оторвался. Даже у тех цветов, какие мы потоптали.

Над бело-зеленой клумбой раскинулось дерево. Темный, почти черный ствол – Тощая не разрешила к нему подходить – гладкая на вид кора, до нижних веток метров двадцать, а сами они какие-то редкие, листья узкие, врастопырку. Свет сочится сквозь них зеленоватыми сумерками. Никогда не увлекался «зелеными насаждениями», а тут засмотрелся. Красиво в общем-то, хоть время для любования не самое подходящее.

Ветер в нашу сторону, небо бледно-рыжее от близкого пожара. По верхушкам огонь прыгает, скоро здесь будет. И тогда – финиш. Каждый из нас это знает, но деваться-то некуда: с двух сторон горящий лес, а две другие с обрывом граничат. Большим каньоном типа… А может, и еще больше. Дно его даже не просматривается – темно внизу. Другой «берег» едва виден. Даже с моей дальнозоркостью. А от того места, где мы сейчас, до него – ряд столбов. Огромных, каменных. Каждый не уступил бы по размерам небоскребам из «Кинг-Конга». Похоже, здесь начали строить мост, вбили сваи, а потом все бросили. Лет тысячу назад. За это время столбы конкретно выветрились.

Лучше б достроили, а так… Налево посмотришь – дым, направо – огонь. Ну прям как на Земле, только стрельбы не слышно.

– Это и есть твой мост? – киваю на недостройку.

Тощая качает головой.

– Мост там, дальше, – и показывает направо.

«Там дальше» берега каньона сходятся очень близко. Видно, что дальний чуть выше нашего, и между ними – широкая плита типа помоста.

– Не похоже, чтоб это кто-то строил.

– Его строили боги, – говорит девка, хоть я ничего и не спрашивал у нее. – Это Мост Богов.

Ну боги так боги. На Земле тоже хватает причуд природы. И не только из камня.

Горящее дерево валится с обрыва, закрывая обзор. Дым перекинул белесый мост на другой берег. Ветер превращает его в недостройку.

Кажется, наше дерево зашумело еще громче.

– Ты тоже там будешь. Подожди, – успокаиваю его. – А было б умным, упало б на столб. А мы бы по тебе, как по мосту. Вот и спасли бы свои задницы. А тебе «спасибо» перед строем сказали б… За спасение обгорающих. А то стоишь-боишься. Ни себе пользы, ни людям помощи.

И на хрена я затеял этот базар? Можно подумать, дерево «слушаю и повинуюсь» скажет, а потом и на камень повалится.

Тощая пялится на меня, словно я окраску поменял. В клеточку там стал или в горошек, веселенького такого цвета.

– Чего надо?.. – спрашиваю у нее.

– Ты зачем Ему это говоришь?

– Жить мне еще не надоело, вот и говорю. А было б чем срубить этот дуб, болтать бы не стал.

– Это не… дуб…

– Один хрен! Хоть баобаб. Свалить мне его нечем.

Мой меч утонул в зыбучих песках. Вместе с плащом Тощей. А хоть бы и не утонул. Рубить бревно в два обхвата мечом-недомерком… Ну-ну. Я его завалю не раньше, чем резиновая баба кайф поймает.

– Скажи… – Девка трогает меня за рукав. Осторожно так трогает, словно обжечься боится. – Ты истинно готов принять на себя Его смерть?

– А тебе-то что?

– Если ты примешь ее на себя, то я сделаю все остальное.

– Чего сделаешь? Завалишь этот дуб?

– Это не дуб…

– Один хрен! Так завалишь или нет?!

Я начал заводиться. Неподходящее время для шуток, а девка… может, и не шутит она.

– Я не хочу умирать в дыму. Но Его смерть на себя не возьму. На мне и так… – Замолкает, отводит глаза.

– У тебя типа бригада лесорубов в рукаве?

– Мы можем не успеть.

Я едва разобрал ее шепот. Тощая смотрит на дальние кусты Нижние ветки и траву трогает белесый дым. Пока редкий. Но ветер в нашу сторону. Зелень быстро подсохнет и полыхнет. А как горят сухие травы, я уже видел. Если бы не ручеек, так бы и остались на той лужайке.

– Блин! – Хватаю девку за плечо. – Говори, чего делать?!

Она смотрит на мою руку, потом на дерево. Мельком. И тут же отворачивается. Лицо бледное до синевы и веки дрожат. Боится.

– Говори, – встряхиваю ее. Голова дергается на тонкой шее. Глаза кажутся черными от огромных зрачков. В них такой ужас, у меня прям мурашки по спине, а горло… словно крепкое, дружеское рукопожатие на нем. – Говори, – хриплю я.

– Подойди к Нему. Скажи: «Тиама, я готов взять на себя твою смерть. Проснись и услышь». Потом подожди немного и приложи ладони к Нему.

– Это все?

– Да.

– Очень просто вроде как.

– Просто, – соглашается она. – Но если Он не услышит, ты умрешь. Потом – я.

– Почему?

– Потому что научила.

Не это я спрашивал, ну да ладно. С трудом разжимаю пальцы. Ноги как ватой набиты, так и норовят подогнуться.

– Осторожней. – От голоса Тощей волосы шевелятся на затылке. – Он отличает истину от обмана.

До дерева метров сто, а я иду, кажется, полжизни. Качаются шары одуванчиков. «Как же они будут гореть!» – подумал я, и цветы шарахнулись от моих ног.

А вот и наши проводники: волк вылизывает обожженный бок, а возле брюха волчицы копошатся детеныши. Блин, прям идиллия! Только запах дыма лишний.

Останавливаюсь возле дерева, а мне в спину целятся три пары глаз. Говорю то, чего сказала Тощая, и жду. Дурацкое такое ощущение, словно в игру какую-то играю, в какую и в детстве никогда не сподобилось. Постыдную такую игру, не для пацанов.

Кто-то погладил меня по голове. Как пожалел. Вот только этого не надо!

Листья зашелестели. Порыв ветра качнул меня к стволу. Чуть мордой в него не впечатался. Нет, неправильно так. Девка о ладонях чего-то говорила. А ладони уже прилипли к коре. Теплой, шелковистой, похожей на кожу. Гладкую, ухоженную. Такая же черная и душистая была у Саманты. Жаль, не оказалось меня рядом, когда я понадобился чернушке. Хорошая девочка Сама… но до смерти самостоятельная.

Что-то толкнуло меня в грудь, и я понял: с объятиями и воспоминаниями пора завязывать.

Обратно шел легко. Отдохнувшим, спокойным. Словно и не было сумасшедшего бега и не грозит нам изжариться под этим деревом. Понятно теперь, почему Тощая так его уважает, а вот почему боится?..

Она бежала ко мне. Лицо бледное, а рыжие лохмы казались огненными языками. В глазах – коктейль из страха и восторга, желто-оранжевый. Такой же, как у «Знойной страсти», если смотреть на солнце сквозь бокал. Неплохое вино попадается на Кипре.

– Я делаю это для тебя, – выдохнула Тощая. – Повтори!

Я повторил. Девка побежала к дереву. А я не стал оборачиваться. Смотреть, как оно умирает, – не то настроение.

У меня на плече лежал листок. Похожий на ладошку младенца. Только с четырьмя пальцами.

«На память типа, – усмехнулся я. – Спасибо…»

И тут же засунул эту усмешку куда подальше.

Плечо обожгло и сквозь одежду. Рука сама схватилась за больное место.

Проклятый инстинкт! Даже у врачей он срабатывает. Знаю, что нельзя тереть ожог, а сам… Ладонь отдернулась. Как от горячего. Поверх всех линий отпечатался четырехпалый листок.

Волки резко вскочили, зарычали, прижав уши. Взгляд сквозь меня и выше.

Чего-то огромное шевельнулось у меня за спиной, тяжело вздохнуло. Зеленый полумрак дрогнул и пополз к обрыву. Сначала медленно, неохотно, потом быстрее.

Яркий свет рухнул на поляну. Цветы задрожали и стали гнуться под его тяжестью.

Глаза заслезились, как от дыма.

– Ты первый.

Тощая стояла рядом. Руки прижала к груди, кулаки спрятала в рукава, и гнется, словно мерзнет.

– Чего?

– Ты первый иди, – повторила она.

Я пошел к дереву.

Не знаю, как девка сделала это, но… дерево лежало. Я шел к нему и не верил. Глаза видели, а я не верил собственным глазам. Дерево стало мостом, как я и хотел. Ветки на Столбе, конец ствола на нашем берегу. И ни одной опилки возле низкого пня. Срез ровный и гладкий, как скальпелем сделанный.

Под черной корой пряталась ярко-красная древесина.

– Прости, – зачем-то сказал я, коснувшись коры.

Она была теплой.

Мертвые тоже не сразу остывают.

6

У каждого бывает в жизни бесконечно долгий день. Мой закончился вчера. Или позавчера. Когда мы перебрались на макушку каменного столба и стали пережидать пожар, потом грозу, что перешла в нудный, холодный дождь. Пожар давно погас, но возвращаться по мокрому стволу – желающих нет. Мы устроились в гуще веток. Кто как смог. Мерзнем, мокнем, голодаем и спим. Больше здесь делать нечего. Поговорить разве что…

– Иди сюда. Хватит зубами стучать.

Тощая косится на меня, как в старом детском фильме хорошая девочка Маша на Серого Волка, что хотел сожрать бабку у нее на глазах. А может, и не Машей, а Красной Шапочкой ее звали, – давно было, не помню, да и по мне – все равно Маша. И пусть это не ее бабка была – по фигу! – хорошие девочки так смотрят на всех, кто делает плохо.

А дать бы ей такую погремуху! Типа Машка вместо Тощая. Называть эту девку тощей все равно, что воду водянистой. Когда я спросил малолетку про имя – она так на меня зыркнула, будто я это бабку схарчил. Ее собственную. Да еще с особой жестокостью.

– Давай, шевели ногами! Хватит мерзнуть.

Подошла. Стоит, дрожит. Обняла себя за плечи и колотится. А я, на нее глядя, сам инеем покрываюсь. Тут в натуре не Кипр в сезон дождей. Там этот дождь раз в месяц бывает, да и то всего час от силы. А потом всех вином угощают. Типа извините нас, гости дорогие, за плохую погоду. Здесь уже второй день льет, а вина никто не предложил. И зуб даю, не предложит.

– Ну чего стоишь? Ложись! Согрею.

Зыркнула так, что, будь на мне сухой плащ, задымился бы.

– Не льсти себе. Не то у меня настроение…

Среди веток блеснули четыре глаза. Это наши проводники проснулись. В самое время. А то ляпнул бы что-нибудь, типа я на мощи не бросаюсь. Брехня! Бросаюсь, когда деваться некуда. Или если очень настойчиво предлагают. С ножом у горла. Это я дома перебирал: чтоб и баба в теле и чтоб морда как у модели. А здесь, чего было, то и… Даже вспомнить противно! Не люблю, когда мне выбора не оставляют. Огорчаюсь я тогда. А в таком состоянии много чего могу натворить. Реально! Машка тоже может. Как она того охранника!.. Или это он сам? Неосторожное обращение с огнем. Прям как у нас на Земле: пуля в голову – чистил заряженное оружие, вспороли глотку – порезался, когда брился. И никаких заморочек!

А девка стучит зубами, как метроном. Так и замедитировать недолго.

– Давай, Машка, иди сюда. Поделюсь плащом. Добрый я сегодня.

– Как ты меня назвал?

– Как надо, так и назвал. Другого ж имени у тебя нет.

– Есть!

– А мне его скажешь?

– Нет!

– Значит, будешь Машкой. И давай лезь под плащ. Теплее будет. Быстро! Пока не передумал.

Послушалась, залезла, повернулась спиной. И сразу стало холоднее. Согреешься тут, как же! Со всех сторон дуть стало. Все-таки у меня плащ, а не палатка. Подгреб девку ближе, она зашипела, как кошка, царапаться начала. Хорошо хоть перчатки надел.

– Да нужна ты мне! Я спать хочу в тепле!

Затихла. И дергаться перестала. Иногда я бываю таким убедительным, сам себе поражаюсь.

– А сейчас нельзя спать.

– Это почему же?

Машка промолчала, и я начал дремать. Все-таки вдвоем теплее. В натуре. Только не выспишься вдвоем. Один шевельнулся – второй тоже глаза открыл. Какой уж тут сон! Дрыхнуть одному нужно, а вдвоем…

– Не спи! – Девка дернула лопатками. Острыми. Даже сквозь куртки чувствуются. – Скоро Санут придет.

– Да? – спрашиваю, а сам зеваю во весь рот. – И кто он такой, твой Санут?

На всякий случай оглядываюсь, пока Машка молчит. Вдруг подбирается кто?

Но все спокойно. Вроде. Та же мокрая темень, тот же нудный осенний дождь, под который мне всегда хорошо спится. Спалось. Дома, в теплой постели. А здесь… Впереди и слева огоньки светятся. Два зеленых и два желтых. Это волчары не спят. Соседи наши. Жрать небось хотят.

Надо было сразу раскинуть все по понятиям. Чтоб знали, кто в доме хозяин. В смысле, на столбе. Теперь вот присматривай за ними, а то схарчат еще.

Желтые огни мигнули и исчезли. Остались зеленые. «Эти глаза напротив…» Вот ведь где вспомнилось! Двадцать лет не вспоминал – и на тебе! Из песни это. Я тогда совсем мальком был, когда ее пели. Типа ретро. Для тех, из кого песок уже сыпется. Здесь таких песен не поют, ясен пень. Может, и радио не знают. Как в странах третьего мира. Где жрут все, чего не может тебя сожрать. Реально, не шучу! Сам видел. И не хочу, чтоб меня тоже вот так… Это, может, буддисту какому все по барабану: для него душа главное, а тело – темница, а мне мое тело еще понадобится. В ближайшие сорок лет – это уж точно. Слышал, и после семидесяти мужики очень даже могут… но в это я поверю, когда доживу. Если доживу! А то зеленоглазый пялится на меня, как голодный на полную миску.

– Слышь, братело, ты даже не думай на меня как на жратву. Не надо. Я ведь тоже жрать хочу. Могу и тебя за харч посчитать. Или твоих щенят.

Тихо ему так сказал, спокойно. Как Ада Абрамовна с нами говорила. Лучшая училка во всем городе. И в моей жизни. Если бы не она, не дожил бы я до половозрелого возраста. Как сейчас помню, подзывает меня к своему столу, смотрит сверху вниз – а я в десять лет совсем заморышем был, вполовину ниже Машки, – и говорит:

– Лешенька, если ты не бросишь курить, то умрешь. Годик, может, еще поживешь, и все. Твои друзья будут кушать мороженое, а тебя будут кушать черви.

И все это шепотом и с улыбкой. А бас у Ады, ну прям как у Шаляпина! Я потом ни у кого такого голоса не слышал. Ну и остальное все у нее было под стать голосу. Всем бабам баба была! В автобусе она головой потолок подпирала, а в лифте, рассчитанном на четверых, одна ездила. Бедра у нее такие, что им на двух сиденьях тесно, а грудь из-за спины углядеть можно было. Душевная баба, монументальная, теперь таких не делают. И говорила так, словно гвозди заколачивала. На всю оставшуюся запомнишь то, чего скажет.

Вот подумал про нее, и уже мороз по шкуре. А тогда я прям к полу примерз, как услышал: «…а тебя будут кушать черви». В классе так тихо стало, что в ушах зазвенело. У Ады всегда на уроке тишина, а тут гробовая – дышать все забыли. Я потом по ночам просыпался от своего крика, но курить бросил – как отрезало. И не только я. Лёву со Славкой тоже проняло. Это потом мы его Савой стали называть, когда его вверх и вширь поперло. А тогда он был для нас Славкой Ранежским… Вспомнилось вот.

Зеленоглазый моргнул, отвернулся – доброе слово и зверь понимает. Реально! Тут и Машка зашевелилась. Типа повернуться хотела, а потом передумала.

– Ты с кем это говоришь?

– С волком.

– С кем?!

– С зеленоглазым, ясен пень! – Может, и по-другому эту зверюгу зовут, но цвета она должна различать. Машка, в смысле, не волк. Если не дальтоник. – Договорились не жрать друг друга.

– Договорились?!

– А то! Я же нормальный мужик, если не доставать меня. Да и не так уж я люблю собачатину…

Она поерзала, укрылась с головой плащом. Я тоже. Холодно снаружи, сырость пробирает до костей, а под плащом тепло и Машкой пахнет. В смысле, ее волосами. Я ткнулся в них носом, и дремать начал. Сказали б, что с бабой в одной постели спать стану, – без прикола, только спать! – не поверил бы.

Машка зашевелилась, и я открыл глаза. Стало темно. С закрытыми глазами я картинки какие-то смотрел, а так – полный мрак.

– Ты истинно не знаешь, что такое Санут?

Я зеваю. И для этого она меня из сна вытащила?! Чтоб вопросы задавать? Не спится, так лежи молча и не мешай другому!

Еще раз зеваю и только потом отвечаю:

– Знаю! Только притворяюсь! В натуре! – Это я уже ору на нее. Зачем-то.

Машка дернулась, потом затихла. Не выпустил я ее из-под плаща. А мне вот спать перехотелось. Как отрезало. Можно и разговор какой завести. Так девка сжалась вся и сопит. Обиделась. Вот так всегда: сначала рявкну, а потом думать начинаю.

– Слышь, Машка, а когда твой Санут придет?

Вздохнула, но все-таки ответила:

– Уже пришел.

Выглядываю из-под плаща – темно, даже волчара не смотрит в нашу сторону.

– Ничего не вижу. В натуре.

– В такую ночь его не видно.

– Это в какую же?

– В такую, как над нами.

– В дождь, что ли?

Молчит.

– Так, может, его и нет сегодня?

– Есть. Я чувствую его.

Ага, еще одна чувствующая! Знал я когда-то такую. Тоже, кстати, Машкой звали. Так она за два квартала чувствовала, кто ее хочет. Вот так и со мной познакомилась, а потом к Толяну ушла. Через неделю.

– Ну ладно, Машка, спать сейчас нельзя. А чего можно? – Она стала вырываться и шипеть. Блин, прям как девочка! Я прижал ее сильнее. – Хватит дергаться! Ты говори, не дергайся.

– Ничего нельзя!

– Совсем?

– Совсем!

– И спать нельзя?

– Нельзя!

– Не проснешься, что ли, если заснешь?..

– Может, проснешься, может, нет.

Хороший ответ, понятный. Типа для самого умного.

– А когда проснешься, в порядке будешь или как?

– Может, в порядке, может, нет.

– Ну блин, ответы!

– А нет – это как?

– По-разному бывает.

И замолчала. В загадки вздумала поиграть? Ну-ну…

– Слышь, Машка, ты мне мозги не пудри. Не даешь спать, так я живо придумаю, чем нам заняться!

Ноги у девки длинные, стройные. Такими по подиуму ходить надо. А то, что тонкие, так в темноте не видно. А какие на ощупь можно проверить: ее штаны с такими же шнурками и клапанами, что и мои. Разберусь.

– Нельзя! Санут смотрит! – Девка задергалась как под током.

Не знаю, как она язык себе не откусила. Я перестал щупать ее ноги. Так и заиграться можно. Мне ведь поговорить с ней надо, а не что другое. Другое я дня два назад получил. Кайфа – ноль целых шиш десятых.

– Так уж и нельзя… Мы типа единственные, кто забрался под одеяло?

Девка замерла. Совершенно. Я крепче прижал ее. На всякий случай. Она и не пискнула. Только сказала тихо-тихо, я едва услышал:

– Так ты истинно ничего не знаешь…

Будто калеку пожалела.

– Тогда говори! – Я встряхнул ее. Не люблю, когда меня жалеют.

– Ладно, скажу. Только не дави так.

Я немного ослабил хватку и почувствовал, как она вдохнула. Глубоко. Потом выдохнула. Еще вдохнула. Пришлось напомнить, что меня дыхание ее не интересует.

– Если мужчина познает женщину или еще кого-то под взглядом Санута, то мужчина может стать женщиной или еще кем-то, – сказала Машка.

Как из книжки прочитала. Аксиому. В смысле, верно – доказывать можно, если совсем уж заняться нечем. Ну принцип я понял: секс на природе вредит этой самой природе. Кажется, чего-то из заповедей «зеленых». Слышал когда-то.

– А если в доме, то можно?..

– Пока Санут на небе, для его взора нет преград.

Еще одна аксиома. И столько торжественности в голосе, будто Машка сама ее придумала.

– Понятненько. Нигде, значит, нельзя. А если очень захочется и мужик… как бы это сказать?.. станет упорствовать в… познаниях, вот! Так у него чего?.. Свое отвалится, а другое чего-то вырастет? – Во, загнул! Так закрутил вопросец, аж сам себя удивил!

– Нет. – Машка покачала головой, и я чихнул. Не собирался, а вот само собой получилось. Когда по носу елозят волосами, и не захочешь чихать, а чихнешь. Рецепт для тех, у кого проблемы с нормальным чихом.

Ну это я отвлекся, а Машка меня ждать не стала, забубнила чего-то:

– …тела останутся прежними, а сущности могут не только соприкоснуться, но и проникнуть одна в другую, частично или полностью, а то и перепутать тела…

Дальше я не слушал. И так все понятно: упаковка одна, а содержимое другое. Знакомо в общем-то. Только у нас так с товаром бывает, а тут… Ну и мир! Нельзя даже бабу потискать, когда захочешь. Интересно, сколько раз в месяц такое воздержание бывает?

Спросил.

Оказалось, почти каждую ночь. Только время разное: от нескольких минут до нескольких часов. В натуре! А Санут – это луна такая. Желтая. И пока она в небе, вся сексуальная жизнь внизу замирает. Спать в это время тоже нельзя.

Машка сказала, что некоторые не могли себя вспомнить потом. Совсем не могли. Типа файл стерт, восстановлению не подлежит. Кто-то близких забудет, профессию там свою, речь человеческую, а то и зверем себя считать начнет. В общем, как я понял, у тех, кто спит, когда нельзя, глюкается память. Конкретно так, на всю оставшуюся жизнь.

– Ну а чего можно-то делать?! – И я опять тряхнул Машку. Словно она придумала эти дурацкие правила.

– Ни-че-го, – по слогам сказали мне. Как особо непонятливому.

– Что совсем ничего?! Даже думать нельзя?

Тогда я точно свихнусь.

– Думать можно.

Уже легче. Но, кажется, я удивил девку. Или она предположила, что я думать не умею? Ну это она мне польстила. Реально. И очень сильно.

Всю жизнь я прикидывался глупее, чем есть. Да и то не всегда получалось. Ладно, проехали.

– А разговаривать можно?

– Можно.

– Так, как мы, лежа?

– Можно сидя. Можно молча.

– А это еще как?!

Телепаты тут, что ли, водятся?

– Молиться.

– Ага, понятно. А кому?

– Хранителю.

– Не понял. Кому-кому?

– Хранителю. Тому, кто тебя охраняет.

– Ага. А кто тебя охраняет?

Машка замолчала, попыталась оглянуться. Будто могла видеть в темноте. А может, и могла, шут ее знает. Другая игра, другие правила.

– А зачем тебе?

– Чего мне «зачем»?

Задумался я и про девку забыл. И про разговор наш очень уж любопытственный. А помолчи Машка еще немного, уснул бы.

– Зачем тебе мой Хранитель?

– Ну надо же кому-то молиться.

– Не надо! Мужчинам он не помогает.

– Понятно. А чего помогает?

Пожимает плечами. В темноте это не видно, но хорошо чувствуется.

– Разное. В каждом клане по-своему.

– А точнее? – Я легко так прижимаю девку. Тогда она снова начинает говорить:

– То, что охраняет здоровье, богатство, мастерство, семью… Что кому нужнее. У каждого мужа свое.

– И у каждой женщины. Так ведь?

Девка замерла, даже дышать перестала. Потом быстро повернулась, заглянула мне в лицо. Значит, видит в темноте. И я вижу. Кажется. Глаза у девки светятся. Немного.

– Ты кто?! – выдохнула.

Испугал я Машку, реально испугал!

Вот так всегда: как забуду прикинуться дураком, так людей пугаю. А шибко умные долго не живут. И умирают бедными. Проверено веками.

– Кто ты? Откуда узнал?

– Откуда, откуда?.. Догадался! Не так уж и трудно.

Машка перестала светить глазищами, дернула плечом и отвернулась.

– Может, и не трудно. Но никто не догадывался раньше.

А вот в это я не верю. Про мир непуганых идиотов кому другому рассказывайте. Я в сказки давно не верю. С детского сада, ползунковой группы. Думаю, с догадливыми тут чего-нибудь случается. Не очень полезное для жизни. А особо догадливые молчат себе в тряпочку и прикидываются дураками. Может, Хранитель таких бережет их ум?.. Интересно, а чего Машкин Хранитель стерег?

Спросил.

Послала. И не ответила.

Нет, в натуре, интересно же! Чего можно охранять у такой девки? Вряд ли невинность. На нее ж никто два раза не глянет. На девку, в смысле. Хотя черт его знает, вдруг такие, как она, тут самые первые раскрасавицы. Тогда – ужас!

Надеюсь, все-таки здесь не так мрачно, как я подумал. Надеюсь, нормальные бабы тут тоже попадаются. Такие, вроде Ады Абрамовны. Уменьшенная копия тоже сойдет. Только не сильно уменьшенная!..

– Все!

– Чего «все»?

– Санут ушел.

– Какой Санут? А-а… вспомнил.

– Ты что, спал? – В голосе беспокойство и забота. Приятно. Но совсем не нужно. Не нужна ты мне, Машка. В натуре. И беспокойство твое тоже не нужно.

– Нет. Ни в одном глазу!

– С Хранителем говорил?

Догадливая какая.

– Ага. Только чего он хранит, я тебе не скажу.

– И не надо! Об этом никому не говорят.

Тут она меня озадачила. Реально так.

– Что, даже близким?

– Особенно им! Если не хочешь, чтобы тебя предали, молчи!

Хороший такой совет, душевный. Похожий мне дала одна баба лет двадцать назад. Ада-из-ада… Пожалуй, я и Машку так же начну уважать, как ее.

Что ж это за мир такой, где мальки дают такие советы? Мир для нормальных мужиков типа Диснейленд для детей небедных родителей? Тогда я попал туда, куда надо. А то взрослому в детской песочнице, как голодному в бане.

Осталось с Хранителем вопрос решить, и можно жить дальше. В смысле, спокойно и под защитой. Как под «крышей». Это кто ж моей «крышей» здесь будет? И защищать чего станет? Чего тут у меня самое ценное? Да вроде ничего, кроме меня, не осталось. Может, меня и надо беречь, стеречь и защищать? Точно! А то все кому не лень обидеть норовят. Два дня как приехал, и уже пять трупов за спиной. Или шесть? Того, в переходе, я тоже, кажется, достал. Жаль, про Нож тогда не вспомнил…

О, чем не Хранитель!

«…в дни бед и горестных сомнений ты один мне надежда и защита…»

Стоп! Куда это меня понесло? Мне только русского языка и Ады Абрамовны во сне не хватает. Для полного счастья. Лучше уж чего другое вспомнить. Спокойное. Хотя бы день, когда меня зажали три отморозка, обкуренные до зеленых собак… и если бы не Слава с Левой… Хороший такой день рождения выдался, памятный. Но на ночь глядя его лучше не вспоминать. Одиннадцать мне тогда было. И Леве, и Славке. Не мальки уже, но людей до этого еще не убивали. Если тех троих можно назвать людьми…

Чего-то на душевные воспоминания меня потянуло. После таких кошмары могут начать мерещиться. «Слышь, Хранитель, ты уж присмотри, чтоб они обошли меня стороной, а я спать буду. Вон Машка уже сопит, и мне самое время».

7

Я спал и видел сон. Не часто так бывает, чтобы спать и понимать, что спишь. А еще я знал, что это не мой сон. Меня в него пригласили. Как на экскурсию. Я не помнил, кто, но это и неважно. Узнаю в свое время. Или не узнаю. Такой вот пофигизм меня разобрал.

Я шел по туннелям. Камень цвета мышиной шкурки, с потеками и пятнами, как от подсохшей крови, – «веселенькая» такая расцветка. Здорово помогает при паранойе и депрессии: длительный и устойчивый эффект гарантирован.

Знакомыми такими тоннелями шел. Сначала я думал, что в «Дум» попал. Или в «Еретик». Антиквариат тот еще, но когда-то мне нравилось. Днем играешь, а ночью снится. И такое бывало.

Потом пригляделся и понял: не в игру меня занесло, а в Храм. Тот, что в горе. Был я там только раз, и не во сне, а теперь вот опять теми же коридорами иду. Возвращаюсь к тому месту, где незнакомец умер. Тогда я так и не вспомнил, кто он такой, вот и остался он для меня незнакомцем. А тут и вспоминать не пришлось, только глянул и сразу понял – я это. Другую одежду носил, в другом мире жил, а все равно – это я. Пока жил он-я – сходство не так заметно было, умер – и все лишнее исчезло, облетело, как шелуха. Осталась суть, слепок с меня-другого. Полупрозрачный такой и, наверное, проницаемый. Но проверять не стал, обошел стороной.

В этом сне я знал, что оставил безопасный выход за спиной. Но возвращаться не стал, не было ни желания, ни потребности. Впереди ждал другой выход, а может, и не один. А еще там была засада.

В этот раз я переиграл сценарий – напал первым. С Ножом в руке. А хирург с ножом – это опасное сочетание. Даже с осколком стекла – не слабый противник. Было дело. Но это в другом мире и в другой жизни, от которой остались воспоминания. А здесь у меня есть самое лучшее оружие и самый надежный спутник – Нож. Имя у него такое, а не название. И думать о нем надо как бы с большой буквы. Или писать, если есть чем и на чем. Но мне было не до орфографии. Все-таки четыре противника – это больше, чем мне надо.

Все закончилось быстро, быстрее, чем в прошлый раз, и я пошел дальше. Неторопливо и спокойно, как по знакомым местам, когда и под ноги смотреть незачем – каждый камень давно знаешь. И думать не думаешь, что в родных местах с тобой вдруг чего-то случится. Будто не ломают ног в собственной квартире или не тонут в своей ванне.

Остановился я у развилки. Два входа: направо и налево. В правом мне делать нечего. Там мрачный зал, где только ужасы снимать: бочки-колонны, вырезанные из серо-пятнистого камня, между ними приткнулись кубы столов, куда длиннее операционных, а в центре – алтарь, с непременным жрецом и охраной. В реальности была там еще девочка – назовем ее Маша, – разложенная как курица на блюде – окорочками кверху. Но это в жизни, а во сне? Шут его знает! Но если есть там девочка Маша, то пусть и дальше остается девочкой, а я налево пошел. По-дурацки, понятное дело, звучит, но мне-то в левый коридор надо.

По жизни я не задумывался, кто такая Машка, а во сне знал наверняка: ведьма она, ведьмочка. Молодая и глупая. За силой и знаниями она в Храм пришла. Сама в пекло полезла и подружек с собой потащила. А Храм делится силой только со своими слугами. Мертвыми слугами. Какие сами умерли здесь. Потому-то я-второй и хотел быть убитым.

Многое мне понятно во сне. И известно. Вот Машка тоже имела шанс пополнить армию мертвых слуг, но ей повезло больше, чем двум ее подружкам, что угодили в ловушку, как мухи на липкую ленту. Не смогла она справиться с колдовством, замешенным на смерти, хоть и была самой сильной в тройке. А я помог ей. Невольно. И неожиданно. Разозлил ее до белого каления. Вот она и пережгла колдовские путы. А мне чертовски повезло, что остался жив при этом. Но если бы я увлекся ее недозрелыми прелестями, то все – поджарился бы. Как цыпленок табака. До румяной корочки. И это не шутка. Свои у этих ведьмочек отношения с огнем, особые. И не стоит мне вмешиваться в них. Даже попытаться понять. Раньше я думал, что факелом в морду охраннику ткнули, а теперь вот знаю – рукой. И уверен, что, прикоснись стражник к Машке, и она бы тоже обожглась. Могла и насмерть, как ее подружки. «Поцелуй огня» не должен быть взаимным. Он куда опаснее «Горячего дыхания», каким зажигают дрова или свечи. Соответственно, и сил он требует намного больше, и восстанавливаться после него пришлось бы долго…

Такую вот информацию получил я, пока стоял на развилке. Будто книжку какую открыл наугад или инструкцию.

«Что такое воспламеняющая взглядом и как жить с нею рядом». Издание второе, доработанное. Тем, кто пользуется первым и еще жив, настоятельно рекомендуется приобрести!»

Это я над собой смеюсь и над своим героизмом. Как много подвигов совершается по незнанию. Когда человек ничего не знает, он кто? Правильно… А когда не знает и потому не боится? Тоже правильно – героический дурак.

Вот ты и определился с диагнозом, доктор Лёха. А говорят, что врач не может поставить себе диагноз. Брехня! Может, если больше некому. Не терять же квалификацию, когда единственный пациент, что имеется в наличии, это ты сам… Вот только содержательный монолог с собой любимым пришлось временно прекратить.

Что-то заставило меня оглянуться.

Три здоровенных мужика тащили четвертого. Обмотанного сетью. И этим четвертым был тоже я – тот я, который не знал о засаде. Другой же я – тот, что обо всем знал, – стоял себе посреди коридора, но на меня смотрели как на пустое место. Еще один охранник лежал у стены. Он был без признаков жизнедеятельности. Все правильно, так и закончилась наша прошлая встреча.

Выходит, предыдущий сценарий тоже не отменяется? Но возвращаться и спасать себя плененного не стану. Мне-то тогда никто не помогал. Сам справился. Вот и другой я, который подставился стражникам, тоже сможет. Умнее будет в следующий раз. А мне дальше надо. Я ведь не в «День сурка» попал. Надеюсь.

А вот другую ловушку я обойти не смог, не научился еще проходить сквозь стены. И свернуть некуда было. Все как в прошлый раз: одновременно упали решетки впереди и сзади, превращая коридор в маленькую комнату ужасов. Шипы на стенах-решетках, такие же – на опускающемся «потолке»… И светлое небо проглядывает сквозь потолок-решетку. Однако утро снаружи начинается.

Метаться и выть от страха не стал. Не тот характер все-таки. Неврастеников не берут в хирурги. Неврастениками они потом становятся. Некоторые. От «хорошей» жизни. Страха как такового у меня не было – скорее уж досада. Пережил же я ловушку один раз, выберусь снова. Так чего нервы трепать? Если действует старый сценарий, значится, и дыра в «потолке» есть. Та, Машкой пробитая. А то, что ни самой Машки, ни отверстия не видно, так это ерунда, все равно их никто не отменял.

Стал на то самое место, где стоял в прошлый раз, и спокойно так смотрел, как опускается решетка. И даже тени сомнения не было, что выкарабкаюсь из-под нее. Иллюзия целостности сохранялась до последней секунды. А потом я взмыл вверх и оказался на карнизе. В тот раз я шел к нему по решетке. Да еще Машку нес. А вот во сне – полетел. Без крыльев обошелся. Главное, сильно захотеть – тогда все получится.

Уже с карниза посмотрел вниз.

Проклятое любопытство… не только кошек губит оно.

Решетка почти коснулась пола, и сквозь нее виднелось чье-то тело. В знакомом таком прикиде. Очень не хотелось думать, что это мое тело. Того меня, что не смог спастись. Хотя какое мне дело до того, что было или могло быть?! Со мной этого не случилось. Точка! Или имело место в другом сценарии. Том, где Машка осталась в зале. Еще одной кучей тряпья. Мелькала у меня такая мысль. По жизни. Не люблю, когда меня подставляют. Промелькнула мыслишка и пропала. Как и охота смотреть вниз. Что я, мертвецов мало видел? Этого добра в любом мире хватает. И в любом морге.

Ступени вели вверх. Лестница без перил охватывала купол спиралью и исчезала в камне. Вырубленная в горе неведомо когда и незнамо кем. Но мне не было дела до лестничных дел мастеров. Меня манило небо в проломе огромного свода. А как он получился – и этот пролом, и этот свод – меня мало интересовало. Точнее, совсем никак. Занимало меня другое: надо мной был выход, а вылететь я не смогу. Уверен. Не то настроение. Запал, похоже, весь вышел. Или интуиция включилась. Бывает со мной такое. Вот и по лестнице не хочется подниматься выше того, что прошли вместе с Машкой. Помнится, там ступени оплавленные были, а во сне все вроде в порядке. Но чего-то не тянет меня проверять их – и все тут.

Справа скалится знакомый ход. Тогда мы свернули в него. И ничего – выжили. Пыли на полу, конечно, много, а так – все нормально. Как в прошлый раз. Сворачиваю. Иду вдоль широкой полосы. На уровне плеча мне она. Не знаю, чего это за минерал, но светится он так, что и факела не надо. Не понадобился он и во сне. Вниз идти было легко, а без компании спокойней. К перекрестку четырех тоннелей я вышел быстрее, чем в первый раз. И выбирать долго не пришлось: я знал, куда ведут три из четырех ходов. А в тот, что не знал, меня и не тянуло. Странно. Обычно я любопытнее бываю. Но тут как отрезало. Вот и свернул туда, где мы с Машкой прошли. И отговаривать никого не пришлось. Прямо она хотела, а я там уже был. Наверное. Но проверять не захотел. Тогда. А во сне я точно знал, что этот коридор ведет к воронке. Или Водовороту Времени. И мне не нужно подходить к краю ямины, чтобы увидеть серпантин лестницы. Я и так знаю, что она спускается к озеру статиса. А на его поверхности раскинулось тело. Мое тело. Того меня, что подошел к воронке и спустился к озеру. И я очень сомневаюсь, что в этом теле осталась жизнь. Не бывает жизни и смерти там, где время величина постоянная. Но какое мне дело до другого меня, который делал глупости в другом сне. Если это был сон, конечно, а не еще один вариант сценария. И я пошел дальше, быстро, не оборачиваясь.

Закончилась светящаяся полоса на стене. Она становилась все уже, пока не истончилась в ниточку, а потом и совсем пропала. И света тоже оставалось все меньше. А рядом с пропавшей полосой какая-то добрая душа положила связку факелов. На полу, в смысле. Мол, будешь проходить мимо, возьми, если надо, зажги и ступай себе дальше. И как это мы с Машкой их в прошлый раз не заметили?.. Так и топали в темноте. А теперь я сам-один и устроить иллюминацию мне нечем. Не обучен я Машкиному «огненному дыханию». Придется обойтись. Да тут и в темноте не заблудишься. Один коридор – ни развилок, ни поворотов, – все вниз и вниз. Ноги сами несут. А темнота? Плевать! Я ведь не Алик Массуров, что боялся темноты. Вот он и не спал ночью. Даже при свете. Все на ночное дежурство пристроиться норовил. Болтал, мол, зовет его кто-то в темноте, увести хочет. Под психа косил, короче. Так все во взводе считали. А потом ранили Алика, и операцию под общим ему пришлось делать. Так он все просил, чтоб разбудили его потом, не дали спать ночью. Врач обещался и… забыл. Много раненых тогда привезли, вот и замотался. А когда вспомнил, Алик уже мертвым был. А лицо такое счастливое… Ну не должно быть у мертвых таких лиц! Живым завидно становится.

Вот уклон стал еще уклонистее. Или как? Не знаток я русского литературного, и все тут! Я больше матом да по-латыни… Был бы это подъем, сказал бы «охренительно крутой», а чего сказать о спуске? В прошлый раз мы шли здесь, дрожа коленками и сильно откинувшись назад. А сейчас мне не захотелось идти на полусогнутых, и я отчебучил очередную чучу. Каких только глупостей не делаешь во сне! И самое главное – все получается в лучшем виде! Короче, подпрыгнул я, как на трамплине, и щучкой вдоль по коридору полетел. Метров через сто на пузо шлепнулся. Может, и дальше бы получилось, если б удивлялся меньше или хоть руками додумался помахать. А так прилег на камень и заскользил, как по льду. Уклон-то в реальный спуск превратился. В прошлый раз тут Машка упала и меня с ног сбила. Так на спине да на пятой точке мы и спустились. Честно говоря, страшновато было: несет незнамо куда, темно, хоть глаз выколи, да еще скорость совсем неслабая. Повезло хоть, штаны кожаные у меня и у Машки были, а то пришлось бы потом ожоги и потертости лечить. На этот раз я съезжал головой вперед, знакомым уже путем. Еще и руки перед собой вытянул, против всех правил родовой науки. В такой позе меня гора и вытолкнула из себя. Уже в воздухе мне пришлось заняться акробатикой, чтобы опять не попасть в куст «держи-хватай».

Лес ничуть не изменился с прошлого раза. Ветер уже доносил запах дыма, но сам пожар был еще далеко. И дожидаться его у меня не было ни малейшего желания.

Как там шутят: ноги в руки и пошел? Ну я и припустил. Сначала вразвалочку, а потом побежал. Большими прыжками, как говорил знакомый старшина. Ветер переменился, и дымом уже не пахло, а только остатками свежего воздуха. И я бежал куда глаза глядят, а ноги сами несли меня привычной тропой.

Мелькнуло знакомое дерево. Три его ствола скручены внизу, будто кто-то начал плести косицу, да так и бросил. Показался огромный камень рядом с колючим кустом. Из-за этого куста выскочил в прошлый раз зеленоглазый зверюга, которого я посчитал за волка. А сейчас никого. Где-то через минуту слышу за спиной треск дерева. А то дерево падает или другое – разбери-пойми. Поляна, звонкий ручей среди цветочков-василечков. Тогда-то все в дыму было, только ручей звенел, и Машка с размаху влетела в него. И сама забрызгалась, и мне досталось. Она еще упасть тогда пыталась. Пришлось помешать. Не было у нас времени для водных процедур. А сейчас вот никого придерживать не надо, и я сухим перепрыгнул на другой берег. За поляной опять заросли кустов, а еще молодые деревца. Без листьев, зато в цветах. Но их я тоже в прошлый раз не заметил. Цветы. И запаха их не чувствовал. Только тонкие стволы в дыму видел. Иногда. А сейчас дым отстал от меня. Совсем немного, но дышать свежим воздухом еще можно. И запахи различать. Доносится рев огня, значит, ветер опять переменился. Вот и горящее дерево. Падает, едва не задев меня веткой. Может, эта самая ветка и обожгла зверюгу в прошлый раз. Но зеленоглазого нет сейчас рядом – это же мой сон, а не его. А раз он мой, то я могу сделать так, чтобы дым не выедал мне глаза.

Ну вот, только подумал, и дым тут же прижался к земле. И деревья вместе с ним. Самые высокие мне по пояс стали. Хорошо! Так я быстрее доберусь. Вот только искры летят. Как мошкара кусают за руки. Птицы вот еще… мечутся над горящими деревьями, падают в огонь.

Я прибавил шагу. Сверху мне видно полосу белого дыма, что тянется к мосту. Дым становится темнее, и вот уже свечой на именинном пироге вспыхивает дерево. Одно, другое, огонь прыгает по верхушкам, перехлестывает через дорогу. А по ней бегут звери и спешит караван. Падают тюки, о них спотыкаются люди и животные… Те, кто может подняться, вскакивают и, не оглядываясь, бегут к мосту. И никому нет дела, человек рядом или зверь, дикий зверь или домашний. Не до вражды сейчас, общий враг ревет за спиной.

К мосту мне не успеть – это я быстро сообразил и направился к знакомому дереву. Наверное, самому большому в этом лесу. Даже сейчас оно выше меня, а тогда… Мостом оно для нас стало. Спасением от огня. Это сейчас я знаю, почему Машка так тряслась перед деревом, так уважительно говорила о нем. Тиама – это не дерево. Не только дерево. Это одна из форм бывшего, будущего или спящего существа. Настолько духовно продвинутого, что ему тесно в человеческом или зверином теле. Местные считают таких продвинутых богами. А я… не такой уж я и верующий. Да и перебраться мне как-то надо на ту сторону. Вот только нет со мной Машки, и свалить дерево некому в этот раз. Как же мне на Столб Великана попасть? По воздуху аки посуху? Ага, как только, так и сразу!

Смех смехом, а на этом берегу становится все теплее. Еще пара минут – и доктор Лёха станет жареным.

«Веселенькие» сны мне редко снились. Но все-таки иногда бывало. Тогда на самых крутых поворотах я обычно просыпался и слушал, как работает моя сердечная мышца. Иногда даже шептал радостно: «Все-таки сон, все-таки приснилось…» На этот раз, кажется, пробуждением и не пахнет. Зато скоро запахнет паленым мясцом. Моим, между прочим. И чем быстрее я чего-нибудь придумаю, тем больше шансов у меня остаться сырым и живым. Не хочется на практике выяснять, как чувствует себя горящий заживо. Теории мне за глаза хватит. Каким я проснусь после такого выяснения и проснусь ли – вилкой по бульону писано.

Огонь добрался до поляны Тиама, полыхнули одуванчики, и я сделал то, что первым пришло мне в башку: шагнул к Столбу Великана. Идиотизм, понятное дело, но ничего умнее в тот момент не придумалось. И самое странное – у меня получилось. Просто пришлось сделать большой шаг – и все! Я ведь не таким уж маленьким был в этот раз. А захотел перешагнуть, так и еще подрос. На второй Столб уже без напряга ступил. Третий, четвертый… Так и перешел каньон. По остаткам древнего моста А для местных они – Дорога Великанов. Забылось уже, кто такие Хранители. Только посвященные еще чего-то помнят. Да и то…

На другом берегу каньона я оглянулся. Тиама пылал. И даже на таком расстоянии я слышал, как трещат его ветви. Чего-то сыпалось с них вниз, на выгоревшую дочерна землю. А на ней, прямо у ствола, клубок огня – катается, воет. Человек? Зверь? Не разобрать с такого расстояния. Да и что мне за дело? Даже если я это там, под деревом. Сложись все по-другому и… Но все вышло как надо, я выбрался. Спасся из горящего леса. Сначала с Машкой, потом сам. А то, чего было между «сначала» и «потом», лежит теперь под деревом и уже не дергается. Вот и незачем на него оглядываться. Вперед мне надо идти. А зачем – еще не знаю. Но иду. Семимильными шагами, как говорится. А чего, может, и на самом деле семимильными, я же их не мерил, эти шаги. Да и росту во мне – дай боже! Мне сверху видно все, очень хорошо видно.

Горы. Ближе, чем на горизонте. И не такие уж высокие. Два города. Один у подножия, другой по другую сторону хребта. Дорога связывает их оба и башню, что на перевале. По дороге идет караван. Большой. Не тот, что спешил к мосту, а другой. К городу караван направляется. А те, которые спасались от огня, все еще на мосту. Выскакивают из дыма и бегут дальше. Или идут. Это уж у кого сколько сил осталось. Вижу зверя с большими рогами. Манул. Он оглядывается, топчется на месте. К нему бредет еще один, такой же. Вот несколько человек останавливаются возле упавшего животного и перевернутой повозки. Еще звери, еще люди. Вот уже кто-то решил поохотиться… человек на зверя, зверь на человека. Все правильно, жизнь продолжается. Большая смерть отступила, можно поиграть с меньшей.

А меня зовут, торопят. Не знаю еще, куда и кто. Узнаю. Обязательно. Не зря же меня сюда привели.

Запах.

Одуряющий.

Густой.

Почти знакомый.

8

Я видел вывернутую с корнем черемуху. Как-то весной. И она цвела. Обильно и намного раньше растущих своих соседок.

Перед смертью не надышишься… Наверно, дерево не знало этой студенческой истины, вот и спешило отцвести, дать плоды. Не знало, что солнце быстро высушит голые корни, и цветы повянут, не дав семян. Дерево цвело. Наперекор и вопреки. Лёва только головой покрутил. «Во, силища жизни! Куда нам, человекам, до нее…» Не часто Леву философствовать тянет. Не его это стиль. Но смеяться никто не стал.

Меня разбудил одуряющий аромат. Почти черемуховый. И ни Левы, ни дружбанов рядом не оказалось. Прямо надо мной висел цветок. С блюдце величиной. Он смотрел на меня, а я смотрел на него и пытался вспомнить нечто важное. Никак нельзя было это забывать! Укрылся с головой плащом, зажмурился. Машкины волосы пахли сыростью и дымом.

Дождь и пожар…

Огонь и вода…

Ветер, скрученный в тугую воронку…

Да, это оно! То самое. Сон. Который не совсем сон. И пока никто не мешает, надо вспомнить его и запомнить. Надо. Чтобы разобраться потом, когда стану понимать, что к чему.

Так, с чего там все начиналось?..

Кажется, с утра. Не такого уж раннего. Оба солнца уже на небе. Смотрят вниз. На глупых людей и глупость, сотворенную ими. Это же надо, устроить пожар в конце сухого сезона, когда все живое с нетерпением ждет влаги и спаривания.

Нет, кажется, не так. По-другому у меня утро началось. Не то что у местных светил. Я тоже смотрел на горящий лес. Сухой бурьян он мне напомнил. Что каждую весну поджигают на пустырях и возле дороги. А каждую осень он вырастает в половину человеческого роста. Как там говорил Лева? «Сила жизни»? Это он точно приметил. Быть может, для какого-то жука такой пожар – катастрофа вселенского масштаба. Как для меня и Машки горящий лес, когда мы в нем были. Хоть мы сами и подожгли его. Случайно. Еще из Храма. Но теперь, когда я во много раз больше себя прежнего, когда смотрю на огонь сверху и на расстоянии…

Нет, опять не так.

Горящий лес остался далеко внизу. Вернее, далеко и внизу. И с каждым моим шагом отходил все дальше. Земля не содрогалась от моей поступи, и деревья не гнулись от моего дыхания. Даже люди не разбегались в ужасе, увидев меня. И не в крепких нервах зрителей тут было дело или же в привычке. Даже для этого мира великаны моего роста редкость. Очень большая. И невидимая практически для всех.

Зато мне сверху видно очень многое. Колыхание воздуха над горящим лесом. И быстрые сборы «команды спасения»: тяжелых, беременных грозой туч, что собьют пламя, и темных рыхлых облаков, полных мелким затяжным дождем, – он погасит все угольки, пережившие грозу и мечтающие устроить новый пожар. Вижу и небольшой ураган, способный домчать мокрую команду до нужного места, не расплескав по пути…

Странно, никогда не изъяснялся высоким стилем, и не тянуло даже, а тут… может, все дело в росте?

Небо темнело над горами, недовольно ворчал гром, запертый в клетке из молний. Тяжелое томление от приближения грозы, от нее у меня потрескивали волосы и пощипывало голую кожу. Это были странные и новые для меня впечатления. Не первая гроза в моей жизни, но чтобы так остро ощущалось… Однако даже это не было главным. Скорее уж фоном, на котором развернется то самое действо.

Зов становился все громче и отчетливей. Я уже знал направление и шел туда, но зовущего все еще не видел. Горы не остановили меня. Они показались барьером на беговой дорожке. Не очень низким, но вполне преодолимым. Кажется, я еще немного подрос, пока шел к ним от каньона. Удивительно, каким острым стало мое зрение. Я мог разглядеть полоски на халате караванщика и тонкие веревки на тугих тюках, даже клочок белой шерсти на правой передней вожака шорное.

Счастливая примета…

Караван остановился. Животных заставили лечь и стали укрывать их головы попонами. Сами люди заворачивались в плащи, привязывали себя к шорнам. Чего-то они ждали или же опасались. Но действовали без паники и суеты. Движения у них красивые, экономно-профессиональные, привычные до автоматизма. Наблюдать за ними было интересно.

А потом я увидел большую воронку. Большую даже для меня. Вращаясь, она скользила к дороге.

Смерч, ураган, торнадо, шалак, римусо, кихолма – много названий, много имен.

Между небом и землей,
Скрученный в воронку ветер…
Рвет с повозки ткань тугую
И зовет лететь с собой!

Проклятие и благословение, равнодушие и сила. Погибший урожай и потопленные корабли захватчиков, озеро с живой рыбой и повозка, груженная бревнами, песок и листья, камни и птицы – все вращается в огромной воронке, все это откуда-то взлетело, все это где-то упадет. Как падает посреди каравана одно из бревен, на треть втыкаясь в землю. А по дороге смерч уже тащит двух груженых шорнов, с последнего срывает тюки и попону. Человек вцепился в голову животного, не дает ему подняться. Вот их подтащило к краю дороги и… облило дождем из рыбы.

И что так не везет караванам сегодня?!

Миг – и я забываю о сочувствии. Воронка направляется ко мне. Тот, кто меня зовет, в ней.

– Ларт, ларт!

Открываю глаза. Машка лежит рядом, прижалась ко мне спиной и… хлопает в ладоши. Звук получается громким и звонким. Оригинальный, однако, метод побудки. А еще она как-то смешно вывернула шею. Наблюдает за действием «аплодисментов». Но когда я увидел ее лицо, мне сразу расхотелось смеяться.

Бледно-зеленое, с огромными, почти круглыми глазами.

– Ларт!..

Да еще голос, что прерывается от ужаса.

– Чего тебе?!

А в руке у меня сам собой появился Нож. Машка пока не видит его. Она заглядывает мне в лицо.

– Ларт, Тиама зацвел!

До меня не сразу доходит.

– Ти… что?

Машка трясется, стучит зубами. Говорить членораздельно она больше не может.

Разжимаю пальцы, и Нож куда-то исчезает. Сейчас он мне не помощник. Переворачиваю девчонку на спину. Смотрю в глаза В них по-прежнему паника на грани истерики. Еще немного, и я тоже испугаюсь. На что способна огненная ведьма, я точно не знаю, но чего может натворить испуганная баба, приходилось видеть.

Мужики, никогда не целуйте спящую бабу! Даже если она ваша жена. Вам будет больно, а врачу прибавится работы.

Я начал разговаривать с Машкой. Тихо, спокойно, как говорил бы с Молчуном.

Не помогло.

Кажется, я перестал существовать для Машки. Она смотрела сквозь меня – глазищи на пол-лица! – и шевелила губами. Без звука. Пришлось шлепнуть ее по щеке. Легко и небольно. Потом еще раз. Чуть сильнее.

Реакция превзошла все мои ожидания.

Меня не только услышали, но и увидели! И тут же попытались поджарить. Вместо меня досталось плащу. Не слишком сухому. Будто горячий утюг к нему приложили. Шипение, запах… это плащ. Шипение и возмущенные взгляды – это Машка.

Глаза мечут искры… – это тоже она.

Почти реально мечут. А не разрядись девка через ладонь, без «почти» было бы.

«Повезло» мне с попутчицей.

Не зря мне хотелось идти одному. Интуиция великая вещь, если не «дожить» на ее предупреждения.

– Ты зачем меня ударил?!

Сидим по разные стороны дерева и сквозь ветки пялимся друг на друга.

Кажется, я поставил рекорд по прыжкам через бревна из положения «лежа». Интересно, а здесь есть Книга Гиннесса? Или чего-нибудь в том же духе.

– А зачем ты меня разбудила?

Про Книгу спрошу потом. Когда Машка успокоится.

– Я?..

Смотрит в сторону. Губы опять начинают дрожать.

– Отвечай! – рявкаю. – Или опять схлопочешь.

Блин! Иногда доброе слово творит чудеса. А другой раз – совсем даже не доброе. Но тоже творит. Главное, не перепутать, к кому чего применять. Передозировка или неправильное назначение тоже могут убить.

– Тиама цветет. Вот, – сказала Машка, стараясь не смотреть на огромный цветок. Трудновато ей это делать. Между нами он висит. И пахнет так, что голова кружится.

– Ну цветет. Ну и что?

– Это… это же Тиама!

– Дальше чего?

Машка забыла закрыть рот. Выражение дебильности ей не очень к лицу.

– Говори!

Молчание, конечно, золото, но иногда информация бывает дороже алмаза.

– Он цветет раз в жизни!

Не пойму, чего она хочет мне втолковать.

– Значит, нам с тобой повезло. – Я пытаюсь придать голосу хоть немного энтузиазма.

– Тот, кто это увидит, – умрет!

– Когда?

Кажется, с энтузиазмом я поторопился.

– Не знаю.

– От чего?

– Не знаю.

Я криво усмехнулся.

– Но увидевший это всегда умирает! – старательно убеждает меня Машка.

Смотрю на цветок, потом на нее и… ничего не могу поделать со своей усмешкой. Девка обиженно шмыгнула носом. Блин, а я думал, что лучше контролирую свою физиономию.

– Все умирают, Маш. Когда-нибудь. Даже бессмертные.

– Ты говоришь страшные слова…

Машка опять испугалась. Теперь уже меня.

– Может, и страшные. Но это правильные слова. Вот я лично не собираюсь жить вечно. А ты?

– Меня не обучали этому.

– Тогда понюхай цветочек. – На Машкином лице появилось такое выражение, словно я предложил ей прыгнуть в каньон. Вниз головой. – А не хочешь, так иди… погуляй, короче. – Мы еще не так близко знакомы, чтобы я учил ее таким словам.

– А ты?

Машка уже стоит. Готова к прогулке.

– А у меня есть незаконченное дело. В постели. Давай сюда мой плащ!

И я остался один. Машка ушла к колодцу. Истерика на тему: «Мы все умрем!» отменяется. Вот и хорошо. Нет у меня настроения возиться с истеричкой. И гулять по пятачку в двадцать соток тоже не хочется.

Не люблю, когда меня резко будят. Все время кажется, что не дали досмотреть самое интересное. Так и хочется послать будителя, укрыться с головой и настроиться на «вторую серию». Иногда так и делаю. Бывает, что и получается. Если не мешают.

Получилось…

Меня трясло и крутило. Возможно, так себя чувствует кот в стиральной машине. Была когда-то такая реклама. Там черного кота загружали в машину вместе с черными носками. Рабочий режим. В паузе – японка энергично пилит скрипку. А на выходе получили белоснежные носки и белого пушистого кота. Живого, как ни странно.

Я так и не понял, чего там рекламировали. Натаха говорила, что отбеливатель. Ларка – стиральную. А Лёва… ну у Лёвы всегда проблемы с бабами. Вернее с их количеством. Ему все мало.

– Тебе бы хозяином гарема родиться, – прикалывались мужики над ним.

– Четыреста лет назад у меня был самый большой гарем в Персии. – Это обычный Левин ответ на такие подначки.

Может, тоже прикалывался, а может… Реинкарнацию еще не отменяли. Говорят, некоторые помнят свои прежние воплощения. Или говорят, что помнят.

Похоже, меня занесло не туда. И мыслями, и телом. Как затянуло в воронку римусо, так и несет. Все выше и выше. Дорога стала не толще нити, а караван на ней и не разглядеть.

Только моргнул – и нет уже ничего. Темно. Как безлунной ночью. И беззвездной к тому же. В воронке меня крутит или на лифте поднимает, непонятно. Да и без разницы.

Если это сон, то лучше б мне проснуться, а если совсем наоборот, то самое время лечь и увидеть интересный сон.

Эй, кто там отвечает за этот аттракцион? Мне скучно! Делайте чего-нибудь или верните бабки!..

Кажется, моя наглость подействовала: «что-нибудь» начало делаться.

Темнота куда-то исчезла. Вместе с воронкой римусо и тем, что там со мной вращалось. Появился густой туман. Видимость – на длину руки.

Топать в таком тумане? Облом страшный! Или несите меня, или убирайте туман на фиг!

Туман резко начал таять. Потом и вовсе исчез. Будто и не было его никогда. И тут я увидел их.

9

Собралась как-то группа энтузиастов, чтобы помедитировать и дымом особым подышать. Для расширения сознания. Чтобы стать такими же продвинутыми, как и наставник. Или еще продвинутее. Короче, надышались и намедитировались так, что сами в дым превратились. Или в туман. Сиреневый – с поворот-подвывертом. У каждого энтузиаста свой подвыверт имелся. А когда из медитации начали выбираться, то не смогли договориться, кто и каким до этого был. У каждого свое особое мнение завелось. На мир и на собственное место в нем. Да и на те игрушки, какие в процессе медитации придумали и сотворили.

Ну поспорили энтузиасты немного. Развеяли кое-кого на тучки и клочки. А как же без этого? Родится истина в споре или нет – это еще надо посмотреть, а вот несколько реально замордованных спорщиков – завсегда найдутся.

Когда спорить и развеивать надоело, решили все оставить так как есть. И подождать. Вот выйдет наставник из медитации и наведет порядок. А пока гуляй, душа, на всю ширину расширенного сознания!

Вот так и ждут десять или сто десять миллиардов лет.

Такая вот ерундень забрела в мою башку, пока я смотрел на этих дымообразных и туманоподобных. Только мужик с большим воображением способен увидеть в них человеческие фигуры. У меня оно средних размеров. Может, и есть любители пялиться на облака или в кляксах на бумаге высматривать продолжение Камасутры, я такими извращениями не страдаю. Я и на небо смотрю через раз. День – смотрю, а месяц – нет. И на этих долго таращиться не стал. Пусть сначала определятся, какими им быть полагается, а потом уже гостей приглашают.

Кстати, ведь кто-то же меня сюда позвал. Или мне дальше топать надо? Типа посмотрел немного, ну и ступай себе дальше. И «спасибо» скажи, что денег за просмотр не взяли.