/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Последний Хранитель

Последний Хранитель

Елена Плахотникова

Жизнь давно уже не радует его, и ничего хорошего он от нее не ждет. Раздвоение личности стало для него привычным и обыденным. И убивать ему приходится часто – работа у него такая. И на работе его могут съесть, и совсем даже не в переносном смысле. А тут еще прогулялся по городу во время праздника, потанцевал с незнакомыми девушками, прошелся по разрушенному мосту – и попал в другой Мир. Там все прошлые проблемы показалось ему мелкими неприятностями.

2007 ruru Alex977 alex_977@mail.ru FB Tools; ExportXML; FAR 2007-05-24 http://www.fenzin.org http://www.fenzin.org; Распознание и вычитка – Alex977 800c153c-9c63-102a-94d5-07de47c81719 1.0 Последний Хранитель АРМАДА: «Издательство АЛЬФА-КНИГА» М. 2007 5-93556-849-7

Елена Плахотникова

Последний Хранитель

Бывают мосты, как двери. Бывают мосты, как звери. Бывают мосты...

– Что это, деда?

– Старое, недописанное стихотворение. В нашем мире оно почти неизвестно.

– Почему?

– Тот, кто написал его, жил в другом мире и ничего не слышал о нашем. Это потом...

– Деда, не хочу о стихах!.. Расскажи о Хранителе Моста.

– Лучше я расскажу тебе о твоем отце.

– Нет. О Хранителе! Я так хочу, я приказываю!

Продолжительное молчание в ответ.

– Ну, пожалуйста, деда, расскажи о Хранителе...

Тяжелый вздох, усталый голос:

– Хорошо. Я расскажу тебе о Хранителе... и о твоем отце – хранителе Хранителя, и о его соратниках. Расскажу так, как они сами рассказали мне.

Из разговора, подслушанного ночью

1

Хранитель Башни

Не люблю я рассказывать эту историю... Но, кроме меня, ее никто не сможет рассказать. Правильно рассказать. Без прикрас и преувеличений. Мало кто слышал ее всю. Хранитель не отличается болтливостью. А остальные еще меньше любят вспоминать те давние пути-тропы. Иногда от воспоминаний больнее, чем от старой раны. Не помню, кто сказал, что воспоминания – это невидимые шрамы души. Думаю, он прожил не самую спокойную жизнь. Это мог сказать и Хранитель. Последний Хранитель... Его жизнь точно не была спокойной. А смерть не была легкой.

Когда-то их было много: много Мостов и много Хранителей. Иногда Хранитель всходил на свой Мост и шел, пока не исчезал из Мира. Сам я такого не видел. А мало ли чего могут наговорить... Никто не спрашивал Хранителя, куда он уходит и зачем. Никому и в голову не приходило что-то спрашивать! Ведь не требуют у звезд ответа, сколько еще они будут светить! Хранителям поклонялись. Хранителей боялись. Говорили о них только шепотом. Их желание было законом. Голос Хранителя повергал в трепет любого, а взгляд...

Так было когда-то.

Хранитель уходил по Мосту и возвращался. Иногда один, иногда с ним приходил кто-то еще. Так в Мире появились другие. Все они пришли из иных Миров. И были они разными: огромными и маленькими, прекрасными и уродливыми, опасными и беззащитными... Много странных и непонятных существ побывало в нашем Мире. Кто-то задержался, кто-то быстро исчез, оставив после себя воспоминания и легенды...

Не знаю, почему Хранители позволяли чужим входить в наш Мир, почему изгоняли одних и позволяли остаться другим. На этот вопрос теперь некому ответить. А в Мире появились т'анги, ильты, хосты и норторы. Их теперь называют еще Повелителями Врат.

Никто уже не помнит, какой Мост привел их в Мир, какой Хранитель... Они пришли всем кланом – мужчины, женщины, дети, – и среди них не было слабых или старых. А еще норторы были чем-то похожи на Хранителей. Словно когда-то те и другие принадлежали к одному народу. Но что-то разделило их, заставило пойти разными путями. И вот дороги снова сошлись. Но радость встречи быстро переросла в ненависть.

Норторы пожелали сравняться с Хранителями. Потребовали того же почета и власти. По праву общей крови. А Хранители смотрели на них как на неразумных детей. А еще Хранители запрещали подходить к Мостам. Всем. И только немногих впускали в свои Башни, делали Учениками. Так же они поступили и с норторами. Некоторыми из них.

И все чаще Хранители брали норторов в Ученики, не всех, но и этого хватило...

У будущих Повелителей рождалось немного детей (меньше, чем у тех, кто пришел в Мир перед ними), а вот у Хранителей детей не было вовсе. Хотя каждый год, на празднике Лета, Хранитель мог выбрать невесту. Если девочка была четвертым ребенком в семье, то чуть ли не с рожденья она знала, что Хранитель может увести ее в Башню. Такое часто случалось. И до прихода норторов, и после него, но никто не слышал, чтобы Четвертая, став женой Хранителя, стала бы еще и матерью его ребенка. Только дочери норторов не становились невестами Хранителей. Ни разу. Не смог народ норторов родить Четвертую. А Хранители никогда не меняли своих законов. Ни для кого.

Сезон сменялся сезоном, эролл – эроллом, Хранители уходили и... не всегда возвращались. Место прежних Хранителей занимали их Ученики. Почти все из них были норторами, и все продолжалось, подчиняясь давно заведенному порядку. Но если прежних Хранителей остальные норторы боялись и терпели, то с высокомерием Учеников они мириться не стали.

И тогда началась война, которая затронула все расы. Война всех против Хранителей. Война за свободу.

Мир застонал и содрогнулся. Горы задрожали и рассыпались в прах. Камень плавился, моря кипели, земля покрывалась трещинами, а города превращались в пустыни. Дожди сжигали леса. Воздух и вода становились ядом.

Война закончилась смертью всех Хранителей. А свобода... Свободу каждая раса поняла по-своему.

Со смертью Хранителей исчезли Мосты и Башни. Сами. Никто не разрушал их. Не сразу вспомнили, что Хранитель что-то хранит. Я тоже не думал об этом. Я охотился. На Хранителей.

В то же время в Мире стали появляться Врата.

Правда, оставался еще один Мост. На нем и умер последний Хранитель. Я убил его. Возле Моста. Последний был сильным бойцом. И очень упрямым. Даже смертельно раненный, он прошел несколько шагов и упал уже на Мосту. Даже мертвый, он не сразу успокоился: из его тела возник еще один Хранитель, только призрачный, но и тот не ушел от меня. Там, где он упал во второй раз, Мост обвалился и рухнул в реку. Но Башня сохранилась, хоть никто и не мог войти в нее.

Странная у меня потом началась жизнь. Иногда мне казалось, что вместе с Хранителем я убил и себя прежнего.

Я поселился рядом с Башней, и меня стали называть хранителем Башни. В шутку. А я не возражал. Кому нужен убийца Хранителей, когда убивать уже некого?

Со временем мое прежнее имя все забыли. Иногда я и сам не сразу мог вспомнить, кто такой Дода Ру. Жена не знала моего настоящего имени. Я перестал им гордиться.

А еще мне понравилось стоять у начала Моста. Там я смотрел на разрушенный пролет и думал, думал... А время текло, как вода в реке. Я даже не заметил, когда моя дочь научилась ходить и говорить.

Все чаще она появлялась у Моста, брала меня за руку и вела в дом, к столу. А жена все чаще оставалась в саду, но я почти не замечал этого. Сказать, что я был несчастлив, трудно. Но я жил как во сне.

А еще мне хорошо думалось у Моста. Раньше. Я даже не знал, что умею так думать.

Наш Мир изменился, и не в лучшую сторону. Вместо Хранителей Мостов пришли Повелители Врат; исчезли Мосты – появились Врата. А вместе с ними появились толпы чудовищ. Повелителям трудно держать Врата закрытыми и уничтожать всех чудовищ, что прорываются в наш Мир. Давно уже ходят слухи, что прежде Хранители делали ту же самую работу, только уничтожали чудовищ в начале Моста. Что Мосты были границами, а глупые Ученики разрушили их и пустили беду в дом.

Не знаю, откуда брались эти слухи, но они очень не нравились Повелителям. Их распространение каралось смертью. И тех, кто слушал, и тех, кто болтал. И теперь еще карается. Но слухи не прекращаются. Как не прекращается война возле Врат.

Каждый Повелитель мог вступить в бой и однажды исчезнуть вместе с Вратами. Через день-два Врата появлялись на прежнем месте, а вот Повелителя и незваных гостей больше не видели.

Но был один, кого звали и ждали: Хранитель. Настоящий. Последний. Его Мост хоть и уводил в реку, но все-таки был. Его Башня стояла и не разрушалась. Значит, ее хозяин где-то живет и когда-то обязательно вернется. Тогда он разделается с врагами и наведет порядок в Мире. Многие верили в это, не знаю уж почему. И, думаю, многие опасались возвращения Последнего.

Я тоже ждал его. И не боялся. В тот день, когда мою дочь забрали, я разучился бояться. Ее мать могла стать невестой Хранителя, а дочь... она была у нас первой и единственной. Жена так и не оправилась после родов. Она всегда была прекрасной и доброй женщиной, а в последние дни ее красота стала удивительно хрупкой и призрачной. Дочери было пять лет, когда ее мать заснула под деревом и не проснулась. А через десять лет нашу дочь забрали. Я не хотел ее отдавать. Ведь она не Четвертая и могла остаться... Но мне сказали, что дочь убийцы Хранителя призовет настоящего Хранителя. А я... я стал просить их. Я, который никогда никого ни о чем не просил! Я стоял на коленях и просил. А надо мной смеялись. Но я никого не убил тогда. Не смог. Моя девочка смотрела на меня так, что я до сих пор помню тот взгляд. Она сама ушла с ними.

С этого дня я остался один. Только я и Мост. Каждое утро я подходил к нему и ждал, когда из воды появится высокая фигура, поднимется по Мосту, пойдет мне навстречу... Что случится потом, я не знал. Но что-то обязательно изменится. Вечером я возвращался в пустой дом. А восход опять встречал у Моста. Волны лизали берег и мои ноги, дни сменялись днями, а я ждал.

И мне казалось, что весь Мир тогда притаился в ожидании.

2

Выездной консультант

Этот южный городок не многим отличался от сотни других городков: те же узкие улочки, та же одуряющая жара, яркие одежды прохожих, громкая и быстрая речь, а непередаваемый аромат экзотической пищи не мог перебить запах потного человеческого тела. Лачуги и отели, шикарные яхты и утлые скорлупки, что служат аборигенам десятки лет. Искатели приключений и скучающие туристы, богатые стервы и малолетние шлюхи, продавцы и покупатели, жаждущие развлечений и готовые развлекать. Дикий коктейль, где смешалось несовместимое. Такое увидишь в любом южном городе. Видел один – знаешь, на что похожи другие.

Но все-таки одно отличие было: карнавал.

Карнавал – это стихийное бедствие. Дни, когда аборигены забывают свое имя и домашний адрес, а у приезжих начинаются проблемы с головой: от состояния легкой невменяемости до буйного помешательства. Карнавал – и город превращается в опытную шлюху, что отдается любому и получает больше, чем ей собирались дать.

Карнавальные дни – и в городе много шума, музыки, цветов. А население увеличивается раз в десять, и это как минимум. Все местные жители, способные передвигаться самостоятельно, выходят на улицы. Смешиваются с армией туристов, и вся эта орда что-то жует, пьет, орет глупейшие песни, глазеет на огни в небе или на полуодетых красоток в идиотских карнавальных костюмах. Работать в такой обстановке может только гений или кретин.

Я не работал. Я возвращался после работы. Пешком. На окраину. Надеялся еще до утра убраться из города. Шансы были, конечно, небольшие, но альтернатива привлекала еще меньше. Комнату или номер снять уже нереально. Ниши и арки оккупированы целующимися парочками, а некоторые, особо нетерпеливые, совокуплялись, не обращая внимания на прохожих. И таких сексуальных маньяков к вечеру становилось все больше. А как еще можно назвать человека, который умоляет изнасиловать его, и обязательно в присутствии собственной жены. Я ничего не имею против любителей однополой любви, пока меня не пытаются к ней приобщить. Но секс посреди улицы – это не для меня. Совсем неглупые люди придумали комнату и кровать. Конечно, я слышал, что на карнавале бывает весело, но даже не думал, чтобы настолько.

В переулке меня ждал еще один сюрприз: небольшая компания, активно занятая друг другом. Я обошел клубок недораздетых человеческих тел, из которого слышались вздохи, стоны и почему-то блеянье. Не хотелось мешать людям приятно проводить время. Тем более что они не входили в круг моих профессиональных интересов. Но любители шведского варианта камасутры обратили на меня столько же внимания, сколько глубоководные рыбы на орбитальный спутник. Несколько метров я еще думал, как эти семеро разберутся со своими конечностями, а потом переключился на другое.

Декоративные фонарики давали мало света, и приходилось внимательно смотреть под ноги: в переулках попадались спящие. Прямо на земле. С бутылкой или кулаком под головой. Ни шум, ни отсутствие удобств не мешали им. Спать на земле мне не хотелось, но добраться до своей машины было непросто. Я оставил ее на окраине и взял напрокат малолитражку, но и ту пришлось бросить, когда все улицы стали пешеходными.

Переступил через очередного пьянчужку и направился к площади. Ехать по мосту я не стал, вот и пришлось идти вокруг. Город мне не нравился: ненавижу бардак карнавалов и мосты. Того и другого здесь хватало.

В последний раз я был на карнавале вместе с Амадой. Она хотела увидеть настоящий праздник, пока не стала слишком толстой для дальних поездок. Я не смог отказать ей. День и ночь мы веселились, как ненормальные, а на обратном пути попали в аварию.

Шар молнии, падающий столб, крик жены и темная вода за лобовым стеклом...

Это в кино все выглядит красиво и заканчивается легким испугом. В жизни получается по-другому.

Очнулся я в больнице. Увидел лицо шефа и сразу понял: Амады больше нет. А вот мне повезло: я не умею болтать в бреду. Шеф сообщил, что за покушением, если это было покушение, стоят чужие. И я ему поверил. Компания все делает чище, аккуратнее и, главное, результативней. А вот в другую версию, с несчастным случаем, от которого не застрахованы и особы королевской крови, я не поверил. Сам устраивал такое одному несговорчивому монарху, было дело. Но напоминать об этом шефу не стал: он не страдал забывчивостью. И излишней доверчивостью. Если уж говорит, что несчастный случай мог быть, то лучше молча кивнуть – вдруг судьба решила устроить для меня один, показательный. Хоть и не верю я в совпадения и случайности.

После больницы я вернулся в Компанию и занялся проверкой своего случая. Тщательно и дотошно, как умею. Шеф не мешал. Потом я перешел к прежней работе, той, что получается у меня лучше всего. Но всякий раз, отправляясь в командировку, я теперь интересуюсь: есть ли в пути мост и проводится ли в городе карнавал? Шеф мирится с моими причудами: работу я выполняю лучше многих, а как исполнитель добирается до нужного места – шефу все равно.

Срочное сообщение я получил, когда возвращался с очередного задания. Мне настойчиво порекомендовали отложить все дела и заняться очень важным клиентом. И вот я меняю маршрут и попадаю в город, где полно мостов, а толпы народа безумствуют на карнавале. Найти здесь клиента?.. Ха! Интересно, каким местом думают аналитики Компании? Конечно, карнавал – самое подходящее время для нашей работы: в праздник всякое может случиться. И расследование, скорее всего, будет формальным. Но чего мне стоил этот день и это задание! Боюсь, кто-то очень скоро пожалеет, что спихнул его мне.

Я уже выходил из переулка, мечтая о встрече с этим «кем-то», когда две веселые матроны, закутанные в яркие накидки, едва не столкнулись со мной. Я уклонился от их объятий и тут же услышал шорох за спиной. Лежащий бродяжка перестал притворяться пьяным, а дубинка в его руке уже не выглядела карнавальной бутафорией.

«И говорила мне мама не гулять по темным улицам без автомата, а я, дурак, не послушал...»

Усмехнулся, вспомнив любимую присказку сержанта, и отступил к стене. Этот бродяга еще не знает, с кем связался. Но тут одной из матрон приспичило танцевать. Она закружилась на месте, взмахнула широкой накидкой. Я дернул головой, но ткань все же коснулась моего лица. От сильного пряного запаха перехватило дыхание.

И яркие цвета сменились темнотой, шум – оглушительной тишиной, а удара дубинкой я вообще не почувствовал.

3

Охотник из клана Кугаров

У темноты бывает разный запах: любви и смерти, крови и охоты, ненависти и покоя. Эта темнота пахла неволей. Я попал в неволю, испив Чашу Крови. Немногие сумели не захлебнуться ею. Всего лишь четверо из тех, кто был во дворе крепости. Живой попадает в клетку, а мертвый... не знаю, куда попадают мертвые. Я выжил. Зубами и когтями дрался за свою жизнь. И выжил. Не победил. В битве, где есть враги и нет друзей, где дерутся все против всех, где раненого добьют, а упавшего затопчут... это не битва. И не охота. Это бойня, где нет победителя. Есть мертвые. И живые.

Я выжил, я получил в награду каморку с тремя каменными стенами и решеткой вместо четвертой. Соседние каморки заняли трое выживших, что разделили со мной Чашу Крови.

Нас вели коридорами и лестницами. И решетки лязгали за нашими спинами. Много решеток. Таких же прочных, как у моей клетки.

А зачем так много, если и одну не открыть?

Внизу я понял, что такое много решеток. Узкий длинный коридор и два ряда пустых каморок с открытыми дверцами-решетками. Столько металла я не видел за всю свою жизнь. И столько камня. Моей стала третья каморка по правую руку. На следующее утро привели еще четверых. И еще... Каждое утро появлялись охранники, а вместе с ними новые пленники, что не захлебнулись Чашей Крови. Воины и охотники. Лучшие бойцы своих кланов. Или изгнанники, что сумели выжить в одиночку. Такие, как я. Или Гатур. Мы не искали встречи друг с другом после той ночи. Но на охоте всякое случается. И мы опять встретились. И попали в сеть Ловчих. Не знаю, кто забрал жизнь Гатура и какой была его смерть. Но утром он не встал возле столба и не склонился перед вонючими хостами. Как я. Как все остальные.

Привыкнуть можно ко многому, но к запаху этих тварей... Он остается и после их ухода. Пленникам в дальних каморках повезло, они видят охранников реже меня. Хост и еда – плохое сочетание, но хост и еще три хоста – куда хуже. Каждое утро они проводят мимо меня пленников, от которых пахнет кровью и смертью, и возвращаются. Клетки по левую руку наполняются от дальней стены и до лестницы. И я жалею, что не попал в крепость на двухлунье. Тогда в город отправляется караван и все пленники идут с ним. В городе их ждет еще одна Чаша Крови, только поменьше. Для двоих. А тот, кто доживет до трехлунья, встретится с одним из Повелителей. Говорят, никто не вернулся после такой встречи. Но это говорят хосты. А им нет веры. Сам я не был в городе и никогда не видел Повелителей. Но если то, что о них говорят, правда, то Гатуру повезло больше.

Скоро я узнаю это. Осталось совсем немного. Четыре последние каморки скалятся голодными пастями. Ждут. И я жду. Долго. Целое двухлунье. Жду, чтобы узнать, зачем Прародитель Кугар оставил мне жизнь.

4

Выездной консультант

Голоса сливались в монотонный гул. Я с трудом отличал женские от мужских, но не понимал ни слова. Даже язык казался мне незнакомым, хотя я свободно говорю на шести и еще три понимаю более или менее. К тому же у меня дико болела голова. Боль пульсировала, словно не по барабану, а по моей голове лупил тощий, как угорь, барабанщик. Его разрисованная к празднику физиономия напоминала африканскую маску. Не знаю, красавцем или уродом он был без этой краски, но барабанщиком он точно был адским. Ему бы в аду по пустым котлам стучать. Да и сама обстановка мало напоминала ту, что я вижу в своей квартире.

Свечи, факелы, костерки и плошки с горящими фитильками образовали большой круг. Я находился внутри него. Рядом со мной – еще несколько человек. Кто-то стоял, кто-то, как и я, сидел, но никто не пытался выйти из огненного кольца. Мне тоже было все равно, где находиться.

Парочка в центре круга исполняла экзотический танец. А проще говоря, избавлялась от одежды под музыку. Если можно назвать музыкой буханье барабана и заунывное подвывание вместо песни. Одежда танцоров не снималась, а срезалась узкими полосками. Похоже, этот танец исполнялся впервые, парочка только училась пользоваться холодным оружием, и тела обоих украшали царапины. Но танцоры словно не чувствовали боли и не замечали крови.

С каким-то равнодушием я отметил, что эти двое хорошо сложены, и... слегка удивился. Обычно я куда живее реагировал на красивых полуодетых азиаток. А тут смотрел, как законченный импотент на безрукую Венеру: вроде бы женщина, а совсем не хочется. Но у танцоров было другое настроение – им хотелось. Ему уж точно! Может, и мне бы захотелось, если бы об меня так терлись. Но я был одним из зрителей, и не мне досталась такая горячая партнерша. И не меня возбудили, чтобы потом оскопить.

Обычно люди после такой операции теряют сознание или воют дурным голосом. Но танцор продолжал двигаться, бессмысленно улыбаясь. Его кровь попадала на девушку и плиты пола.

Я еще подумал, что с такой раной долго не живут, но мысль появилась и лениво уползла куда-то.

Потом танцор упал, а девушка стала отрезать от его тела кусок за куском. Она протягивала их через огненную границу, и запах паленой плоти не унюхал бы только мертвый. Куски исчезали, словно кто-то забирал или поедал их. Но почему-то это тоже не вывело меня из состояния равнодушия. Казалось, я сплю и вижу глупейший сон: закончив нарезку мяса, девушка подходит к костру в центре круга, взрезает себе живот и спокойно выкладывает внутренности в огонь. Словно только там им и место. Все это она делает с идиотской улыбкой на лице, а потом и сама ложится в костер. Как в постель заждавшегося любовника.

Конечно, я понимал, что должен бы ужаснуться или хотя бы удивиться. Ведь не каждую вечеринку устраивают такое развлечение. Но мне было невыносимо скучно. Будто я давно уже умер и ничего не могло пробудить интереса к жизни. Или к смерти. Мне было все равно, где я, как попал в эту компанию и что со мной будет.

Кажется, я заснул с открытыми глазами. Или закрытыми. Не помню. Но несколько минут или часов точно выпали из моей жизни. Мои соседи по кольцу куда-то исчезли. Все, кроме одного.

Им оказалось существо, одетое и раскрашенное настолько причудливо, что я не смог определить его пол. Как не смог помешать, когда оно стало выцарапывать что-то на моей груди. Не знаю, что чувствует дерево под ножом желающего увековечить свое имя, но мне было все равно. Думаю, если бы меня свежевали заживо, я не стал бы сопротивляться. Потом уже в моей руке оказался нож, резчик по живому мясу куда-то исчез, и я увидел то, что загораживала несуразно широкая фигура.

Алтарь.

И лежащего на алтаре человека.

Я сделал шаг к нему, и царапины на груди заныли. Это было первое чувство за весь вечер. Или ночь? Казалось, еще немного – и я стану самим собой, вспомню... Но тут порезы заныли еще сильнее, я машинально коснулся их, посмотрел на ладонь и не стал вытирать кровь. Мне хотелось слизнуть ее. А еще меня тянуло к человеку на алтаре. Неотвратимо и настойчиво. Я шел и слышал, как бьется чужое сердце. И этот стук сводил меня с ума. Еще сильнее, чем стук барабана. Я хотел вернуть тишину, даже если для этого нужно кого-то убить. Слава богу, опыт есть.

Остановился у алтаря, посмотрел на клиента.

Мужчина. Лет тридцать-тридцать пять. Кожа белая. Волосы черные. Худой. Высокий. Выше меня. Одет в дорогой карнавальный костюм. Похож на благородного разбойника или обедневшего вельможу, какими их часто рисуют на обложках женских романов. Кожаная куртка распахнута, желтая рубашка разорвана и вымазана в крови. На груди – царапины. Возможно, они складывались в какое-то слово или в символ, но кровь мешала рассмотреть. Да мне и не хотелось рассматривать. От десятка царапин клиент все равно не умрет, ему потребуется моя помощь.

Пленник задергался, но освободиться не мог. Его ноги были связаны нейлоновым шнуром. Еще два шнура – на шее и поясе – не давали жертве скатиться с алтаря. К чему крепились эти шнуры, меня мало интересовало. Как не заинтересовали свободные руки пленника. Помешать они мне не смогут.

Я улыбнулся и облизал губы. «Вельможа» смотрел на меня огромными глазами. И я вдруг понял, что мне мало его убить. Захотелось попробовать на вкус. Один мой знакомый предпочитал печенку врага, другой – мозги, а мне понадобилось укусить сердце, что стучит громче барабана.

Пленник дергался, бормотал непонятное. Пришлось прижать его свободной рукой, чтобы бессмысленные трепыхания не испортили удар. Мои пальцы устроились поверх царапин, как паук в центре паутины.

И тут «граф» заорал так, будто моя ладонь обожгла его. Я невольно отдернул руку.

Пальцы стали скользкими от крови, и мне опять захотелось облизать их. На этот раз я не стал сдерживаться.

Неправда, что только вампирам нравится чужая кровь. Мне она тоже понравилась.

А потом со мной что-то стало происходить. Я еще успел удивиться, куда это делись равнодушие и спокойствие начала вечеринки, и тут нечто растворилось во мне окончательно.

Я снова стал самим собой. Крисом Тангером – выездным «консультантом» Компании.

5

Зовущая из клана Кугаров

Запахи стали резче. Звуки громче. Даже писк луукти доносился от Длинного озера. Слышно, как растет трава и распускаются цветы куавы. Тело удивительно легкое и сильное. Будто я стала луйрой и крылья только и ждут, когда я взмахну ими, поднимусь над лесом, долечу до Мий.

Зеленая Мать улыбается мне.

Все мы ее дети. Все, кто смотрит на нее, кто помнит. И кто забыл. Только отцы у нас разные. Мий любит своих детей, но чаще приходит к дочерям. Пришла она и ко мне. И лучший воин клана услышал мой Зов. Никто не стал мешать нам. Никто не остановил. Пришло мое время.

Мы бежали знакомыми местами, потом теми, где охотники бывают редко. Я легко замечала их следы.

Старые, еще с прошлого сезона. И уводила Адри все дальше и дальше.

За Мутным ручьем начинается Старый лес. Запретное место. Там ходят только чарутти. Но для Зовущей нет запрета. Я прыгаю через ручей. Адри прыгает за мной. И настороженно принюхивается. Что-то тревожит воина. А я ничего не чувствую. Будь рядом враги, я бы учуяла их первой. Нам некого бояться. А в лесу можно охотиться. И жить. Столько, сколько позволит Зеленая Мать. Не хочу, чтобы нас быстро нашли и заставили вернуться. Я слишком долго ждала. Я и черная Тон. Четырехлапая волнуется. Ей кружит голову запах самца. Она спешит, а я не пускаю ее. Тон злится. Не понимает, чего я жду. Не знает, что, разреши я ей, и все закончится очень быстро. И Адри убежит. Мы сами прогоним его. Потом он, конечно, придет и останется, как оставался с теми, кто звал его до меня. Но это будет к концу сезона. И мне станет не до игр. Мий дала мне несколько дней, и я не хочу терять их.

Адри заворчал и сразу же смолк. А я поняла, что в лесу слишком тихо. Тихо и пусто. Куда-то подевались бабочки и светящиеся жуки. Ночные птицы и звери не подают голоса. Трава не шуршит. Листья не шелестят. Все замерло. Притаилось. Затихло, как перед дождем. Плохая примета. Очень плохая. И место неудачное. Высокие деревья, колючие кусты – они укроют от врага, но от дождя спасти не смогут.

В воздухе уже пахнет водой. Как возле реки или озера. Но озера в Старом лесу нет. Только ручьи. Редкие и мелкие. И они не пахнут смертью.

Адри посмотрел на меня. Молча. А чего говорить? И так все ясно: нам нужно укрытие. Пещера. Или большое дупло. Или старая куава. Ее листья спасут от любого дождя. Это знают все. Даже сосунки, еще не принятые в клан.

Рядом укрытия нет, и Адри забрался на дерево. Быстро и красиво, как умеет только он. А я стою внизу и смотрю. Мне нравится смотреть на него. Когда он не видит, не хвастается. Под черной шкурой бугрятся мускулы, и тело летит с ветки на ветку. Все выше и выше. Кажется, что сама Мий позвала его и Адри спешит к ней, забыв обо мне.

Нет, не забыл!

Остановился на верхних ветках. Они гнутся, но держат. Осмотрелся. Потом быстро спустился, и мы побежали. Адри впереди, я за ним. Я не спрашивала, куда мы бежим. Адри нашел укрытие, и мы помчались к нему со всех ног. Ног и лап. А дождь шелестит по листьям. Все громче и ближе.

Мы не успели.

6

Крис Тангер. Выездной консультант

Какой-то человек дергался и кричал, вцепившись в мою руку. В правую. Ну, это я еще мог понять: в ней я держу нож. Но с левой рукой происходит что-то странное. С той, что я прижал к груди незнакомца.

Кожу ладони слегка покалывает, а от запястья до плеча поднимается волна тепла. Приятно, хоть и непривычно. Да еще волоски на левой шевелятся и потрескивают. Как перед грозой.

А невнятно бубнящий голос, что чудился мне весь вечер, стал громким и отчетливым. Словно телевизор за стеной включили на полную мощность.

«...шишь меня? Крис, ты слышишь меня? Крис...»

– Слышу, – ответил я почему-то вслух. И руку с незнакомца убрал. Ну, это ясно почему.

«Тогда беги, пока можешь! Гостей здесь едят. Но сначала они развлекают хозяев...»

– Знаю.

Сам понял. Без подсказки Хранителя. Так что ничего нового он мне не сообщил. Спасибо, хоть разбудил раньше, чем я стал десертом для веселых хозяев.

Теперь я не только слышал, но и видел. За огненной границей располагались зрители. Несколько десятков. Мужчины, женщины, дети. Или карлики. Одежда и раскраска соответствуют моменту. Как у тощего барабанщика, что лупит по натянутой коже. Нет на него учителя музыки! Все зрители что-то пьют, болтают, переходят с места на место или лежат. Обычные люди, каких полно в любом городе, если не думать, что они жуют. И скольких уже сжевали.

Какой бы дрянью меня ни накачали, похоже, ее действие закончилось. И мне стало не все равно, как и когда закончится моя жизнь. Меньше всего хотелось, чтобы это случилось в чьем-то брюхе.

Незнакомец по-прежнему удерживал мою руку, хоть я и не пытался убить его. Пока не пытался. Не противник он мне – такой же гость, как и я. А вот двое, что подходили с разных сторон, – это уже серьезнее. У каждого палка с крюком, похожая на багор. До блеска отполированная рукоять. Кажется, этим оружием часто пользуются.

Разбираться, гости передо мной или хозяева, не было времени. Да и повышенное любопытство иногда вредит здоровью.

Противники приближались, и мне понадобилась вторая рука. Срочно. Но незнакомец вцепился в нее мертвой хваткой. И разговаривать с ним бесполезно. Нужно время, чтобы он успокоился и стал слышать меня, но времени как раз и не осталось.

– Извини, приятель...

Удар быстро успокоил незнакомца, но мою руку он так и не освободил.

– Ну, если ты и спать без меня не можешь, то это точно любовь.

Сказал гадость и почувствовал себя живым!

Перерезал шнуры на спящем красавце. Это быстрее, чем пальцы ему ломать. Знал я и тех, кто думал по-другому. Мир их праху.

– Значит, пойдем вместе.

Незнакомец не возражал. И еще пару часов возражать не будет. К счастью, он весил намного меньше, чем я думал. Килограммов на тридцать меньше. А при его росте и комплекции – это уже патология. Но не мне сейчас жаловаться. Устроил легкий груз на плече и пошел вперед.

Казалось, я выбрал самое неудобное место для прорыва: через алтарь, барабан и барабанщика. Но за ними было меньше всего зрителей. Когда под ногами путаются аборигены, это здорово уменьшает скорость передвижения.

Крючконосцам пришлось разделиться. Пока один обегал алтарь, второй поймал мой нож. Горлом. И настолько удивился, что не сразу упал. А я успел вернуть оружие. Оставшийся противник оказался назойливым, но не очень умным. Бросил в меня багор, промахнулся с трех шагов и пошел с голыми руками. Конечно, мужик он здоровый, но обниматься с ним я не стал. Справился ножом. На расстоянии. Только самоубийца близко подойдет к такому амбалу.

Здоровяк удачно упал, и мне не пришлось прыгать через огонь. А бежать по телу в костре так же просто, как по бревну над рекой.

«Если не можешь от чего-то избавиться – используй это».

Любимая присказка моего сержанта, который мог вбить немного ума даже в самого тупого новобранца.

Я нашел применение тому, кто держал мою руку. Вряд ли я единственный, кто умеет здесь бросать ножи, так что соня стал неплохим щитом, чтобы прикрыть мне спину.

А «музыканта» я пнул на прощание. В голову.

Я прорвался. И испортил зрителям весь кайф. За мной бросились все, кто еще мог передвигаться. Сталкиваясь, мешая друг другу, падая и ругаясь. Эта неразбериха очень помогла мне. Я успел к ближайшему выходу раньше остальных бегунов.

Темные коридоры, слабо освещенные помещения, опять коридоры. Некоторые выглядели так, будто не люди строили их.

Я знал, что бегу под землей, но в подвалах какого-то замка или в легендарных катакомбах, разбираться не стал. Важнее было уйти от погони. Двое бродяг, что попались навстречу, не смогли остановить меня. Даже не пытались. Не в том они были состоянии, чтобы пытаться. Второй вообще разговаривал со своим ножом и зачем-то целовал его. Нож я забрал. А вот прятать тела было некогда.

Я не думал. Действовал. Привычно, на уровне инстинкта. Сначала спастись. Потом разобраться. Тело справлялось с заданной нагрузкой, но в туннелях темп пришлось снизить. Налететь на засаду или подвернуть ногу было бы глупо.

Звуки привычно разделялись на безопасные и угрожающие. Свернул туда, где слышался шум воды. Неясные голоса впереди, и я остановился. Преследователи прошли мимо. Слепили друг друга фонарями, и скрыться от них было нетрудно. В этих подземельях взвод спрятать можно, и хозяева ничего не заметят. Решил пристроиться за поисковой группой и... столкнулся с отставшим. Почти наступил на него. Это стало большим сюрпризом для нас обоих.

Мальчишка задержался завязать шнурок и вдруг поймал того, за кем все гонятся. Поймал сам, как герой. А если не поймал еще, то сейчас... включить фонарь, поднять пистолет...

Эти мысли легко читались на грязной, поцарапанной физиономии. Уже и самодовольная ухмылка стала расползаться по ней.

«Самый опасный враг всегда выглядит неопасным».

Еще одна поговорка моего сержанта. Но мальчишка никогда не слышал ее и уже не услышит.

Я выглядел неопасным: щурился от яркого света, гнулся под тяжестью незнакомца и дышал так, будто вот-вот свалюсь с инфарктом. Мальчишка видел мою правую руку и думать забыл о левой. Как все правши. Откуда дурашке знать, что я левша, а в армии и правую натренировал.

Мальчишка очень удивился перед смертью. Но закричать не смог. Трудно это с перерезанным горлом. А вот выстрелить...

Дьявольщина! Бывают случаи, когда человеку не обойтись без двух рук!

Паршивец не попал в меня, но шуму наделал.

Иногда мне кажется, что любой город можно взять во время карнавала. Никто и внимания на стрельбу не обратит. Но это наверху. Там буханье фейерверка перекроет и минометный залп. А вот внизу одного выстрела хватило, чтобы поднять тревогу. И направление указать.

Топот погони сразу стал ближе.

Я рванул к реке, молясь, чтоб по пути не оказалось решетки. В лучшем случае меня пристрелят возле нее. Конечно, я тоже могу прихватить кого-то с собой, но играть в меткого стрелка не было настроения, у меня только пять патронов.

Нырнул в узкий темный коридор, слыша вопли за спиной. Кажется, преследователей стало больше, а крики – злее. Значит, выход уже рядом. Я еще прибавил, не опасаясь острых углов и крутых ступенек. Пару лишних царапин я переживу. И... ворвался в огромное темное помещение.

Эхо шагов и голосов заметалось среди невидимых стен. Звуки стали дробиться, искажаться, сбивать с толку. Рокот воды оглушал...

Вот она, река! Я почти оторвался...

Не сразу понял, что поверхность подо мной слегка пружинит.

«Мост!»

От одной этой мысли у меня перехватило дыхание и к горлу подкатила тошнота.

Но, прежде чем я остановился, нога провалилась в пустоту.

В другое время я бы сохранил равновесие, но с грузом на плече...

Я ухнул в темноту.

Полет был недолгим. Вода сомкнулась над головой. Ноги я себе не сломал. Вообще не достал до дна!

Течение подхватило меня и поволокло, не давая всплыть, вздохнуть. Я до хруста стиснул зубы.

Подводный заплыв оказался долгим. Легкие стали гореть без воздуха. Перед глазами появились звезды и круги таких расцветок, каких я никогда не видел.

Расстаться с незнакомцем мне не удалось, хоть я и не удерживал его больше. Только он держался за меня. Да еще наши тела переплелись. И был реальный шанс застрять в узком русле. К счастью, не встретилось ни одного по-настоящему узкого места. Но небольшой водопад почти вышиб из меня дух.

Жив мой попутчик или захлебнулся, об этом я не думал. Мысли не посещают головы, которыми стучат об камни. А мертвецов я давно перестал бояться.

Еще один водопад, и меня с размаху приложило к наклонной поверхности. Пальцы наткнулись на поручень, и машинально сжались.

Я вывернулся из потока, ухватился второй рукой. Ни вес чужого тела, ни напор воды не остановили меня. Я их просто не заметил. Что-то надо мной было чуть светлее окружающей темноты. И оно тянуло, притягивало меня.

7

Охотник из клана Кугаров

Я спал и видел сон. Непонятный, странный.

Я захотел проснуться.

И проснулся.

Утром.

И кто только сказал, что утро бывает добрым? Вот ночь – это да! Ночь – это самое лучшее время. Время охоты.

Я охочусь. Впереди дичь. Бежит, боится. Я догоняю ее. Вкусная добыча. Поел. И побежал дальше.

Кусты. Звериная тропа. И еще одна дичь. Стоит на месте. Боится, но не бежит. Охотится.

На кого охотится? Не вижу.

У дичи-охотника только две ноги. А в руках – палка. В палке смерть. Для кого смерть?

Для меня! Моя дичь охотится на меня!

Непр-р-равильно!!!

Смерть вылетает из палки. Кусает меня за бок. Злая оса. Злее железной.

Непр-р-р-равильно! Больно!

В палке есть еще осы. Не дать им вылететь. Пусть спят.

Прыжок. Удар.

Больше нет охотника. Только дичь. Мертвая дичь. Добыча. А добычу надо съесть. Не хочется, но надо. Так пр-равильно.

Теперь домой. В логово. Пора. И лапа болит. Начинается дождь. Дождь хорошо. Смоет следы.

Собака. Боится. Скулит. Они все боятся. А зарычишь – прячутся.

Дом. Логово. Высоко. Мокро. И лапа соскальзывает. Больная. Срываюсь. Еще прыжок. Трудно допрыгнуть. Надо. Допрыгнул.

Я внутри. Дождь все сильнее. Хорошо в логове. Сухо. Тепло. Нет злых ос. Можно спать. Сплю...

Странный сон мне приснился. Странный и неправильный. Я вырывался из него, как из сети Ловчих. Вырывался и вырвался.

Я проснулся.

Утром.

И кто это сказал, что утро бывает добрым? Вот ночь – это да! Ночью снятся сны. Разные. Интересные. А утром надо просыпаться, выключать настырный будильник. Собираться на работу. Завтракать...

Ненавижу!

Просыпаться, собираться, завтракать. Я никогда не завтракаю. Просто кусок в горло не лезет. Утром я еще сплю. Поднимаюсь – и сплю. Собираюсь – и сплю. Еду на работу – и тоже еще сплю. Только за час до обеда я превращаюсь в человека. И просыпаюсь.

Не люблю просыпаться рано утром. Организм у меня такой. А если за окном дождь, то...

Стоп! За каким окном?! Дождь прямо здесь, в комнате! Стучит по подоконнику, заливается в распахнутое окно. И какой это умник не закрыл его на ночь?

Я, что ли? Да быть того не может!

А капли шлепают по полу: «может, может...»

Выбираюсь из-под одеяла, закрываю окно. Холодно. Противно.

Ну еще бы не холодно. Я голый, а под ногами мокрый ковер. Интересно, и куда это я одежду дел?

А вот она, кучей на ковре. А трусы с майкой где?

Ничего себе!

И кто это порвал их в клочья? Н-да, бельишко придется заменить.

Кажется, совсем немного выпил вчера, а чего-то натворил: бок болит. Что там у меня? Не видно. Где тут зеркало?..

Ну и дела!

Это что же у меня над лопаткой? На синяк не похоже. Ссадина. И большая. Чем же это меня? И кто?

Стою перед зеркалом, вижу в нем голого мужика и усмехаюсь. Это я сегодняшний сон вспомнил. И того придурка, что стрелял в меня серебряной пулей. Хотя почему в меня? Это же не я был, а вовкулак какой-то. Или как их там правильно называют?.. А потом увидел в зеркале ковер и перестал усмехаться.

Измазанный ковер. Кто-то прошелся по нему грязными лапами. Наследил. А следы как от большой собаки. Но у меня нет собаки. И никогда не было. И кошки нет. Не живут у меня долго кошки. А вот следы есть. От окна и до зеркала. И на зеркале след. Длинная полоса бурого цвета.

Царапаю пальцем, зачем-то облизываю его.

Во рту солоноватый привкус, в ушах звон, в глазах темнеет. Темно.

Да что это со мной?!

Нет уже ничего. Все проходит. В ушах не звенит. Стали громче звуки. Запахи резче. И в глазах светлеет. Вот и опять могу видеть.

Здоровенная псина скалится из зеркала.

Кто такая? Откуда взялась?! А где же я?

Хочу обернуться, и зверюга в зеркале дергает башкой. Потом садится, скулит.

Мне страшно... внутри зверя, а ему страшно снаружи. Сейчас не его время. Мое. В это время я обычно встаю и собираюсь на работу. Обычно. Но сегодня все не так. Сегодня я встал раньше. И сам. Обычно меня будит мама. Мне всегда не хватает будильника. Нужен еще ее голос.

Шаги за дверью. Идет мама.

Нет! Только не сейчас!

Зверь в зеркале шевелит ушами, прислушивается.

Дверная ручка поворачивается.

И зверюга скалится.

Дверь начинает открываться. Медленно. Тихо. Мама всегда заходит тихо. Чтобы не испугать «деточку».

Зверь подобрался для прыжка. А я пытаюсь вырваться из лохматой шкуры. Удержать зверя, загнать внутрь.

Дверь открывается.

Пытаюсь...

Открылась.

– Доброе утро, сы...

Прыжок!

...и мой зверь падает, сбитый тяжелой лапой.

В голове звенит. С трудом отрываю ее от ковра.

– Нужно раньше ложиться, сынок.

Надо мной стоит мама, грустно улыбается. Ладони сложены на животе и спрятаны под фартук. А серые волоски на руках быстро истончаются и светлеют.

– Мама, мне это снится? Или...

Я рвался из сна, как из собственной шкуры. И вырвался. В темноту. Горло болело, будто я кричал во сне или пытался измениться. Измениться в ошейнике. И бок болел. Левый. Царапнул о шип решетки.

Решетка. Камень. Вонь хостов и запах пленников. Все знакомо. Я проснулся. Истинно говорил наставник: нельзя спать ночью. Самые страшные сны приходят в темноте. Неправильные. Один раз только сказал. Перед Испытанием. Я не поверил. Не бывает неправильных снов. Сон или есть, или его нет. Совсем глупый тогда я был. Наставник знал, что говорил.

Нельзя спать ночью. Когда Санут гуляет по небу. Украдет он твою душу, подарит тени, и станешь жить на стене, как наставник наставника.

Хорошо, что эта ночь прошла. И я проснулся в своей шкуре. Скоро приведут последних пленников и принесут еду. Жаль только, что хосты ее приносят. А от их вони хоть нос закрывай.

Но лучше уж хостов видеть, чем такой сон. Чтобы кугар стал собакой... Страшнее только Чаша Крови. Хорошо, что сны быстро забываются. А непонятные сны – еще быстрее. Непонятный это был сон. И чужой. Совсем чужой. Не для меня.

8

Крис Тангер. Выездной консультант

В глазах было темно, и кровь бухала в висках. Как размалеванный барабанщик по своему барабану. Далеко он теперь. По ту сторону подземной реки. Мертвый барабанщик на умолкшем инструменте. Я слишком люблю музыку, чтобы простить издевательство над ней. И ненавижу, когда меня хватают за ноги. Жалость иногда опаснее ножа. Пожалеешь, и тебе воткнут его в спину. Как Курту. Или перережут глотку. Как Джефу. И еще троим. Одна маленькая вьетнамская шлюха. Которую пожалели. Потом приходится возвращаться одному. И терпеть, когда на тебя смотрят как на выродка. Не потому, что один. А потому, что ВЫШЕЛ. Выжил там, где остальные загнулись. Давно это было. Давно и далеко. Еще до Компании.

Я жадно глотаю воздух. Такой свежий и ароматный, что им можно воскрешать мертвых. Или память о них. Несколько вдохов-выдохов, и вспоминаю о настоящем. То, что случилось в последние часы, не назовешь приключением. Я не люблю их даже по телевизору. Тем более когда они случаются со мной. И если на всех карнавалах так веселятся, не удивительно, что столько людей потом пропадает без вести. Заняться бы этими любителями здоровой пищи... Но это не мое дело. Пока. Вот вернусь, доложу, а там... Вряд ли шеф откажет. Будь его воля, он бы всех вегетарианцами сделал.

Но шеф далеко, и мечтать о докладе рано. А вот осмотреться самое время. Осторожно, чтобы не подставиться луне.

Сомнительно, что за мной наблюдают, но рисковать не стоит. Вычислили же меня как-то в городе. Или это опять случайность? И всех одиночек в том переулке «приглашали» на вечеринку? Не знаю. И пока не узнаю, будем считать, что я на охоте. И охотятся на меня.

Осматриваюсь.

Темно. Ни вспышек фейерверка, ни огней города. Тихо. Как ночью на кладбище. Не ожидал, что меня унесет за город. Не думал, что могу столько барахтаться в потоке. Похоже, я выплыл в незнакомом месте.

Озеро или широкая река. Высокая постройка, похожая на водонапорную башню. Ни того, ни другого на окраине не должно быть. Конечно, я не знаток местных достопримечательностей, но в карту перед поездкой заглянуть успел. А память меня никогда не подводила. Незнакомое место, как ни крути. И по звездам сориентироваться не получилось. Небо выглядело так, будто его украсил пьяный ангел. Звезд, как огней на новогодней елке, и каждая с персик величиной. Протяни руку и срывай.

Трудно долго смотреть на такое. Еще труднее поверить, что это не бред.

Вдруг у меня очередной глюк? И я все еще сижу в огненном кольце и сплю с открытыми глазами. Хозяева так щедро угостили наркотой, что сон не отличишь от реальности.

К счастью, я не любитель астрономии, да и мост заинтересовал меня куда больше. Лежит почти на воде. Легкая волна – и его зальет. А материал... я могу отличить металл от дерева или пластика, но тут ощущение такое, будто под пальцами что-то живое. И еще одна странность – теплая вода. И это после недели холодных дождей. Но раздумывать над этой странностью не стал, вспомнил о незнакомце, что висит на руке мертвым грузом.

На берег я выбрался по мосту. Плыть не мог, а вот ползать еще не разучился. Не хотелось облегчать жизнь снайперу. Даже если его нет, идти во весь рост не казалось мне хорошей идеей. До берега метров сто; ничего с моим брюхом не сделалось – дополз.

Природы я не боюсь, ни дикой, ни окультуренной. Некоторым трудно работать за городом: небольшой парк кажется им джунглями. А мне все равно. Может, поэтому шеф и терпит мои причуды.

В армии я узнал, что несколько дней в джунглях сильно меняют человека: один до конца жизни боится и ненавидит лес, а со вторым все наоборот. Я отношусь ко вторым. Иногда выжить в лесу или в пустыне легче, чем в городе. А уж о безопасности и говорить не стоит. И там, и тут каждый сам за себя. И командой работать приходилось. Но чем меньше группа, тем меньше проблем. Идеально, когда в команде двое и один напоминает ходячий груз. Мне достался почти идеальный вариант – напарник не спорил со мной, но его приходилось нести.

Нашел удобное место – валуны в полчеловеческого роста, колючий кустарник, – с наскоку не взять, и незаметно подобраться трудно. Мне нужно было время, чтобы расстаться с попутчиком. И не требовались свидетели. Когда-то каторжникам на ногу цепляли ядро. Мне повезло больше: за мое запястье держался мертвец. Или утопленник – один черт! И разгуливать с таким грузом не самое веселое занятие. И не самое безопасное. Вот я и хотел побыстрее освободиться, а уже потом любоваться звездами и пейзажем.

Привычно проверил пульс на шее мертвеца и с удивлением понял, что мой «утопленник» еще живой. А это многое меняло. Неизвестно только, в лучшую ли сторону. Ломать попутчику пальцы я не стал. Не было крайней необходимости. Да и с двумя руками он может быть полезнее.

Свобода далась нелегко. Пришлось отогревать и разминать кисть незнакомца. Разжать его хватку оказалось труднее, чем снимать наручники.

Потом я возвращал подвижность своей руке, а заодно пытался понять, какой национальности мой спящий «друг», который не носит с собой документов. Вода смыла грим, а с тем, что осталось на лице, он родился. Но слишком уж экзотическим было это лицо. Не часто увидишь такое совершенство. Дело вряд ли обошлось без пластической хирургии. Лицо будто вырезано из белоснежного мрамора гениальным мастером. Тонкий нос, высокие скулы, слегка восточный разрез глаз. Брови как взмахнувшая крыльями птица...

Но статуи не умеют открывать глаза.

Конечно, я не ожидал, что незнакомец тут же поблагодарит меня за спасение. Но увидеть ужас на его лице, признаться, тоже не ожидал. Ужас и отвращение. Как у одного моего знакомого, который умял тарелку жаркого, а потом понял, из кого оно приготовлено. Ну, это дела прошлые. Тот псих и его сумасшедшая сестричка никогда не были моими друзьями. Скорее уж наоборот. А случайному попутчику, этому азиату европейского происхождения, я ничего плохого не сделал. Пока. Но у него, похоже, уже возникла на меня аллергия.

А я еще думал, предлагать ему совместную прогулку или нет. Одному все же спокойнее. Но когда он стал собирать одежду на груди, а обрывки все выскальзывали из непослушных пальцев... Это так напомнило трепыхания жертвы на алтаре, что я попятился. Еще немного, и я убил бы его. Без приказа. Просто так. Чтоб не трепыхался.

Не знаю, каким стало мое лицо, но незнакомец замер и постарался не дышать. Вот только ужас с лица стереть позабыл.

Так, на четвереньках, я и выбрался из кустов. А уже потом сообразил, какая «чудная» ночь была у нас обоих. После нее не мешало бы показаться психиатру. А то нервы ни к черту. Как у истерички в полнолуние.

Машинально поднял голову и... забыл обо всем.

Огромная оранжевая луна выглянула из-за высокого строения. Мрачного и темного. Что так же похоже на водонапорную башню, как боевой тесак на перочинный ножик. Задерживаться возле архитектурного памятника у меня не было ни малейшего желания. И чем дальше я отходил от него, тем лучше себя чувствовал.

Бежать по дороге было удобно. Удивляло только отсутствие машин. Я бежал почти час и не увидел ни одной. За это время успел припомнить все события прошлого вечера. Спокойно, без эмоций, как на докладе у шефа.

Я мог объяснить все, даже секту каннибалов. Единственной необъяснимой вещью оставалась луна. Слишком яркая, слишком большая, и уж точно не в той фазе. Приказ я получил на новолуние. Сутки в дороге, день в городе, а луна вдруг стала круглой.

Где я умудрился потерять почти две недели?

Или я сошел с ума, или весь мир катится в тартарары. И неизвестно, что лучше: пускать слюни в психушке или дожить до конца света. Оба варианта мне не нравились.

«Есть еще третий...»

Сначала я услышал зевок, а потом голос в своей голове.

– Хранитель?..

Обычно я говорю с ним не раскрывая рта, но иногда забываюсь и шепчу.

«А ты ждал кого-то другого?»

Мой собеседник изволил проснуться и теперь язвил. Всё как всегда. За два года я научился отличать его мысли от своих. Психиатр определил бы этот случай как раздвоение личности. Если бы узнал, конечно. Мне не светит попасть в комнату с мягкими стенами и надеть смирительную рубашку.

«Какое мудрое решение! Какая забота о себе, любимом! Это что, издержки профессии?»

Не люблю, когда насмехаются над моей профессией. Хранитель знает это, но продолжает шутить. А помешать ему я пока не могу.

«Ладно, старик, что ты говорил о третьем варианте?»

«О третьем? Скажу. Но хотелось бы увидеть луну. Чтоб уж наверняка».

Я выполнил его просьбу – сошел с дороги, оглянулся.

Холмистая местность без единого жилого строения. Чахлые растения, похожие на птичьи скелеты или пальцы кораллов. И над всем этим – ярко-оранжевая луна. Еще одна, зеленая и поменьше, висела между двух холмов. Как кулон на женской груди. Не знаю, почему я не заметил эту луну раньше. Но вид двух лун так подействовал на меня, что я смотрел на них уже сидя.

«Тебя все еще интересует третий вариант?»

«Что? – В голове не осталось ни одной моей мысли. И вопрос Хранителя не мог заполнить гулкую пустоту. – А-а-а... интересует, конечно».

«Это не твой мир».

«Да? Почему-то я так и подумал».

«О великий мыслитель! А может, ты знаешь, где мы находимся?»

«Нет. Но узнаю, если ты не можешь».

«Кто тебе сказал, что не могу? Я еще не забыл, как выглядят луны моего мира».

«Ты уверен?»

«Насчет памяти?»

«Насчет лун».

Беседа с Хранителем требует невероятного терпения.

«Абсолютно. Та, что наверху, – Санут. Зеленая – Мий. Есть еще Рата, но ее увидишь не каждую ночь. Ты все-таки доставил меня куда нужно, хоть и не очень торопился».

«Я очень привязчивый».

Легкая щекотка внутри черепа – собеседник изволит смеяться.

А вот мне не до смеха. Все-таки не каждый день я попадаю в чужой мир. Не предлагают почему-то в турагентствах. Хоть фантасты в каждой второй книге мусолят эту тему. А Мод нравилось такое читать. Потом еще и мне рассказывать. Интересно, что бы она сказала... Стоп! Проехали.

Значит, я попал в другой мир. Допустим.

Бред, конечно, но это объясняет все: и чужие луны, и незнакомую местность, и непривычно пустую дорогу... По крайней мере, я не сошел с ума. Уже хорошо.

«Еще бы. С сумасшедшими столько хлопот».

Спорить с Хранителем я не стал – себе дороже. Да и время не самое подходящее. Хотя со временем могут возникнуть проблемы. Свободного времени у меня почти не было. Никогда. И вдруг мне стало некуда спешить. Проблема... Но пусть она будет самой большой моей проблемой! А вот незнакомцу не позавидуешь. Ему никто не скажет, что две луны – это не глюки... Кстати, о незнакомце...

– Старик, хочешь перебраться в другое тело?

«В какое?»

Я опять забыл, что Хранитель слышит мои мысли.

«Тот красавчик на алтаре... помнишь? Я притащил его сюда».

«Повезло ему. Вернулся домой».

Ну надо же! Получается, это мир моего попутчика. Придется и это принять. Не мир, а гостиница какая-то: хочу – живу, надоело – ушел. Можно налегке, а можно и со своим телом. Кстати, о теле...

Но спросить не успел. Хранитель буркнул «нет!» и собрался отключиться.

– Подожди! А почему «нет»?

«Потому, что это нортор».

Объяснение для особо одаренных. То есть не для меня.

– Ты его знаешь?

«Лично его – нет. Но с расой встречался».

Ответ явно отдавал холодком.

– Значит, не хочешь, – догадался я.

Усталый голос, как у терпеливого папаши, что объясняет пятилетнему сыну, почему большую яхту нельзя купить и пускать в домашнем бассейне.

«Только в крайнем случае. Лучше уж терпеть неудобства, чем пользоваться телом нортора».

Я не маленький мальчик, которого можно отвлечь воздушной кукурузой, а Хранитель – не мой папочка. И ему грех жаловаться на неудобства. Это я едва не свихнулся, когда обнаружил соседа в своей черепушке.

«А тебя там вообще не должно было быть. Ты же ушел в Вечность и оставил тело мне».

Как же, как же, ушел я... Для кого вечность, а кого взяли и реанимировали.

Когда-то этот анекдот казался мне очень смешным. Ну еще бы: сидят души в раю, амброзией с нектаром лакомятся. Все тихо, спокойно. И вдруг прилетает еще душа, выхватывает у кого-то ложку и начинает быстро жевать. Этот «кто-то» удивляется: к чему, мол, такая спешка? Ведь впереди у всех целая вечность! А торопыга отвечает: одному, мол, вечность, а другого через пять минут реанимируют.

Хороший анекдот, но после аварии я не смеялся над ним. Когда возвращаешься к своему телу, а на него кто-то предъявляет права – это уже не смешно. В мире столько бесхозных тел, а Хранителю понадобилось мое!

«Мы уже столько раз говорили об этом. У меня не было выбора».

Собеседник вздохнул бы, если б мог. Но он не может. Пока.

– Теперь выбор есть, – сказал я вслух.

Хотелось избавиться от назойливого соседа.

«Только в крайнем случае, – повторил Хранитель. – Неподходящее тело».

– Почему?

«Плохо переносит солнце».

– Красавчик не любит солнце? Тогда понятно, почему он такой бледный.

«Солнце не любит норторов. Так что придется искать другое тело. Получше».

– Насколько лучше?

Уточнение совсем не лишнее. А то запросы у Хранителя те еще.

«Не хуже твоего!»

Ни силой, ни здоровьем меня Бог не обидел. Да и женщины уродом не считают.

– Старик, а ты от скромности не умрешь. Может, это тело оставить тебе, а самому пойти погулять?

«Иногда в твою голову забредают и разумные мысли. Жаль, что так редко».

– Это была шутка, старик!

«Я тоже пошутил».

– Я еще доберусь до тебя, когда ты обзаведешься собственным телом!

Такое обещание я давал почти каждый день. Но пока не мог его выполнить.

«Жду не дождусь!»

Наверное, со стороны это выглядело смешно: сидит человек на обочине и разговаривает сам с собой. Спорит, чтобы скучно не было. Только-только морду себе не бьет. Но никого не нашлось посмеяться надо мной. Повезло кому-то.

9

Зовущая из клана Кугаров

Добежали до поляны с огромными деревьями, и тут дождь прекратился. А мы остались живы. И укрытие нам не понадобилось. Дождь испугался и повернул обратно. Мне тоже стало страшно. Вот только вернуться мы не могли. Нужно ждать, пока солнце не убьет воду на листьях.

Не знаю, куда Адри бежал, но остановились мы в нехорошем месте. Деревья в Старом лесу только притворялись деревьями. Как танура – сухой корягой. Такой удобной, что хочется посидеть на ней. А потом в траве находят кости птиц и мелких зверьков. На больших танура не охотится, но сидеть потом долго не сможешь. То, что притворялось деревьями, было высоким, толстым и очень старым. Может, и не деревья то были, а древние, самые первые т'анги, что умели становиться кустом, облаком или зверем. Любым. Они первые дети Зеленой Матери. И у всех их был один отец, Санут. А мы уже пошли от них, от первых. Мы не умеем так, как они, – облаком, кустом, деревом. Только зверем. Одним. И таких больших деревьев не бывает. Даже старая куава у дома чарутти кажется теперь тонким деревцем. А ведь под ее ветками можно усадить весь клан.

Адри недовольно ворчит: опять я стою и думаю не о том. В Старом лесу пахло смертью. Старой и страшной. Под молодыми листьями деревья прятали шрамы. Старые и страшные. Как у вожака пуата, чью шкуру трудно пробить копьем. Все соперники, которых он одолел, оставили свой след на ней. И те, кто охотился на его детенышей, тоже оставили. У сосунков-пуатов мягкая шкурка и вкусное мясо. А у вожака и его самок – острые рога и крепкие копыта. Опасный противник даже для т'анга.

Пока я вспоминаю охоту и облизываюсь, Адри переходит от дерева к дереву. Принюхивается, тихо порыкивает. Не нравится ему эта поляна. Очень не нравится. А потом он стал меняться. Не захотел Четырехлапый идти дальше. Камней испугался.

Я подошла ближе и поняла: не камней испугался Адри, а того, чем были камни раньше. Этого все боятся, даже Повелители. Так чарутти говорит. Если развалили все Башни и Мосты, значит, боятся. Да еще прокляли развалины, чтобы никто не подходил. А мы вот взяли и подошли. Подбежали даже. От смерти спасались, а в проклятое место попали. Здесь всё не так. Все не правильно.

Круглая поляна. Совсем круглая, как луна над головой. И деревья уже не притворяются деревьями. Каменные они. И кора, и ветки. А листьев нет. Только одно дерево с листьями. На самом краю поляны стоит. Половина живая, половина из камня. Та, что на развалины смотрит, та и окаменела. Может, нельзя живым на них смотреть – каменеют? Сразу. Или к утру. Мы-то сразу не окаменели. Но до утра еще дожить надо.

Но сначала уйти с поляны. От развалин и тени Моста. Это я потом поняла, что от Моста только тень осталась. А когда впервые увидела, чуть не обмочилась, как слепой сосунок. Огромный овраг, а через него черный Мост. О таком и подумать страшно. Смотреть еще страшнее.

Смотришь, а он что-то шепчет, зовет. Хорошо, Адри подошел и за руку меня взял.

Не слышала я его. Адри говорил со мной, а я на овраг уставилась. Вот и пришлось – за руку. Без разрешения. И что я там увидела, непонятно. Ничего нет, а я смотрю.

Так Адри говорил и за руку держался. И в глаза заглядывал. Ждал чего-то.

Оглянулась. И правда, ничего нет. Почудился Мост. Приснился. Или проклятье на меня уже подействовало? Так и ушла с поляны. Даже рычать не стала. Будто меня каждый день за руку водят.

Плохое я время выбрала, неудачное. Надо было свернуться в клубок да из норы не высовываться. До утра. А мне погулять захотелось. Вот и погуляли. От развалин и до самой Дороги. А ее даже Проклятие не берет. Говорят, Учителя Хранителей строили эту Дорогу. И часть силы своей вложили. Чтобы служила до скончания Мира. Повелители так не могут. Ни построить, ни разрушить. Вот и прокляли тех, кто ходить по ней будет, смотреть.

Слышала я о Дороге, а видеть не приходилось. Чарутти не разрешала. Мол, опасное место. А что в нем опасного? Трава, равнина и Дорога. Пошире поляны будет. Камни плоские и гладкие. Тесно прижались друг к другу. И ничего не растет между ними. Светлая каменная полоса эта Дорога, только и всего. Выползает из леса и тянется до края неба. И чего тут бояться?

Адри опять стал Четырехлапым. Не чует он опасности. И я не чую. Может, потому и не чую, что ветер в лицо. И обманщик Санут появился. Морочит голову, подмигивает желтым глазом. Мол, нет ничего опасного, идите дальше.

Вот мы и пошли.

Прямо в сеть.

10

Крис Тангер. Выездной консультант

За два года человек ко многому может привыкнуть. Может даже привыкнуть жить. Хотя больше нет смысла и желания это делать.

Воспоминания пришли неожиданно и, как всегда, не торопились уходить. Река, мост, незнакомец, что так и не стал моим попутчиком, – всё это осталось в прошлом. Пока еще совсем недалеком.

На рассвете я сошел с дороги и сделал небольшой привал. Холмистая необитаемая местность, пустынная дорога – все казалось слишком тихим и спокойным, чтобы я смог поверить этой идиллии. Не хватало только таблички: «Проверено – мин нет. С дороги не сходить!» И сгоревших машин на обочине не было, чтоб я почувствовал себя как на войне.

Выбрал подходящее место и провел несколько часов, наблюдая за дорогой. Это не принесло новой информации, но, по крайней мере, я отдохнул и был готов к новому переходу. Куда-то эта дорога вела. И Хранитель мог знать об этом, но не спешил делиться информацией.

Я давно уже называл своего невидимого попутчика Хранителем. По его просьбе, а не по собственному извращенному вкусу. Почему бы не сделать кому-то приятное, если мне это ничего не стоит?

Вспомнилась и наша первая встреча. Считать ее загробной я не могу. Из-за отсутствия гроба. Тогда, наверное, заочной или ЗАпредельной. Ведь я в тот момент был за пределами своего тела. И откуда-то сверху наблюдал, как группа врачей пытается оживить его. А какой-то наглец подбирается к моему телу, как угонщик к чужому автомобилю. И никто не обращает внимания на «угонщика»! Или не замечает его. Никто не собирается мешать...

Больше всего меня разозлила его наглость. Хотя бы подождал, пока я отойду подальше... И когда разряд тока отшвырнул наглеца от тела, я рванулся в атаку. В демонов я не верил и не верю. Подарить свое тело чужаку, а самому отправиться в рай или в ад (в которые я тоже не верю) – не дождется! С таким же успехом мое тело могло остаться и на дне озера.

Трудно передать, что я испытал, столкнувшись с захватчиком. Будто врезался в бетонную стену. И получил весь комплект галлюцинаций, какой полагается при сотрясении мозга. Хотя ни тела, ни мозга у меня тогда не было. Пока я приходил в себя, чужак ускользнул и первым добрался до беззащитного тела. Но врачи опять стали запускать мое сердце, и наглецу здорово досталось. Еще пару раз я мешал «угонщику». Без особого, правда, успеха. Тот был подвижнее и сильнее, но трижды получить разряд тока, наверное, то еще удовольствие.

Наше время заканчивалось, и пришлось срочно договариваться.

Я вернулся в свое собственное тело и стал его хозяином. На меньшее я не соглашался! А чужак остался погостить. Правда, на неопределенное время. «Вот когда появится подходящее тело и найдется способ вернуться обратно...»

Я тогда не слишком вдумывался в условия договора. Вернулся – и ладно, а все остальное потом.

А потом наступило это «все остальное». Я вышел из больницы и с трудом убедил себя, что не страдаю раздвоением личности, галлюцинациями и не сошел с ума. Просто я могу слышать голос, которого не слышат другие. Вряд ли такие слова убедили бы психиатра Компании, но визит к нему я решил немного отложить.

В то же время в моей черепушке завелись воспоминания о делах, к которым я не имел ни малейшего отношения. У меня был выбор: поверить в существование Хранителя Моста или в то, что я сорвался с нарезки.

Как поступает Компания со спятившими сотрудниками, мне очень хорошо известно. Начни я болтать о каком-то Хранителе, и со мной очень скоро произойдет несчастный случай со смертельным исходом. А если я обращусь к постороннему психиатру, то произойдут два несчастных случая. И никто не свяжет их между собой и не заподозрит Компанию, где работают настоящие профессионалы.

И где продолжаю работать я.

А Хранитель... он поведал мне свою историю, довольно банальную, надо заметить. Но чего только не случается с людьми. И не людьми тоже, оказывается.

Каким-то образом Хранитель попал в этот мир, лишившись своего тела и своего мира. Переход-портал, каким обычно пользовались, был предназначен для телесных перемещений, да еще оказался поврежденным. Только чудом Хранитель не погиб при переходе. Но его бестелесную сущность стала притягивать какая-то мощная сила. Уже в последний момент он сумел понять, что эта сила не живая. Соприкосновение с ней грозило полным распадом всех оболочек. Путешественнику удалось вырваться, изменить направление полета и... встретиться со мной. Если столкновение можно назвать встречей.

Он мог занять тело женщины или не рожденного ребенка. Или мое тело. Мы все были в смертельной опасности, но я сильнее всех цеплялся за жизнь. (Ничего удивительного, меня учили этому долгие годы, иначе не выжил бы во всех переделках.) Сразу занимать мое тело Хранитель не рискнул – мы оба могли остаться на дне озера, а потом я оказался не слишком сговорчивым...

Когда изо дня в день выслушиваешь подобный бред, можно свихнуться или поверить в него. Не знаю, зачем Хранителю нужна была моя вера, но я поверил ему. Или почти поверил. И стал держаться подальше от мостов. Вдруг один из них станет переходом в чужой мир? А если кто-то хочет попасть туда, то пусть идет. Но только без меня. Сам!

«Подходящее тело» все не находилось, и мне пришлось делить свое с незваным гостем. Тот хоть не причинял лишних хлопот, но иногда был очень некстати. Некоторые дела лучше делать без свидетелей. Сделал, получил деньги и забыл. А когда в тебе живет наблюдатель, который может задать очень неприятный вопрос и в самое неподходящее время, жизнь как-то сразу становится намного сложнее.

11

Тирэлл. Охотник из клана Кугаров

Лязг запоров, тяжелые шаги по ступенькам, вонь охранников, что так и не стала привычной. Хосты ведут пленников. Тех, что пережили эту ночь. Скоро напротив меня кого-то запрут. Я из первых, он – из последних. Других не будет. Потом нас отправят в Город. Может, сегодня, может, через ночь...

Первым идет охранник. За ним – пленник. Огромный. Из клана Медведей. Даже меняя облик, они остаются такими же длиннорукими и волосатыми. Исчезают только когти и клыки, а шерсть почти вся остается. И лицо напоминает звериную морду. Как только хосты разобрались, кто перед ними? Могли ведь и сразу в зверинец отправить.

Негромкое рычание спугнуло случайную мысль. Это на воле я мог насмехаться над т'ангами других кланов. А в Крепости мы все носим ошейник, все пользуемся одним телом. Как ущербные.

Рычал т'анг из клана Медведей. Он остановился у крайней каморки и не реагировал на крики охранников. Хосты пустили в ход копейные древки, но не смогли сдвинуть упрямца с места. Только когда старший потянулся за кнутом, пленник опомнился и шагнул вперед. В пустую каморку. И решетку за собой захлопнул.

Стражники недовольно зашипели. Но, посоветовавшись, решили не вытаскивать пленника из первой каморки, чтобы закрыть его потом в четвертой.

Огромное тело Медведя прятало за собой следующего пленника. Не т'анга! Ущербного! Тот занял вторую каморку. Не дожидаясь окрика или тычка.

За ущербным шел невысокий рыжеволосый т'анг. Он скользнул в третью каморку. И так же, как и ущербный, захлопнул за собой решетку.

Четвертая от лестницы каморка осталась пустой. Четвертый пленник... Что с ним? Погиб во дворе? Такого еще ни разу не случалось на моей памяти.

Но ничего другого я придумать не мог. А запах хостов, смешиваясь с запахом ущербного, мешал думать и злил. Они все ущербные: и хосты, и чужак-пленник, и другие, не способные измениться. Только ошейник мешает измениться мне. Я вцепился в него, изо всех сил дернул, зная, что не смогу ни сломать, ни снять свой ошейник, этот толстый незапертый обруч, что свободно лежит на плечах. Но стоит щелкнуть кнуту, и шею стискивает быстро и сильно. А сам ошейник становится все горячее и горячее. Проклятое колдовство Повелителей. Каждый из пленников испытал его на себе.

И когда хост с кнутом повернулся ко мне, я уже сидел на полу, обхватив колени руками, и притворялся спящим.

Подумаешь, пришли стражники. В первый раз, что ли? Как пришли, так и уйдут. Уже уходят. Подумаешь, привели новых пленников. И это не в первый раз. Ну, троих вместо четверых. Так стоит ли из-за этого торчать у решетки? Поранишься еще об шипы. Или стражник ткнет копьем за излишнее любопытство. До обеда еще далеко, можно подремать и не думать об ущербном, что сидит в каморке напротив.

Вот только «не думать» не получалось.

Я уже встречался с ущербными. Они бывают разными. Похожими на этого, с мягкой кожей и слабыми когтями. Или с телом, покрытым чешуей. Но быть противником т'ангу они не могут. Особенно когда ущербный без оружия и доспехов, что прикрывают его слабое тело. А только так сражаются во дворе Крепости. Только так пьют Чашу Крови.

Почему же мягкотелый попал сюда? Как сумел выжить? Как оказался в сетях Ловчих и получил ошейник? Ловчие охотятся на другую добычу, с когтями и клыками. А ущербного должны были убить на месте. Непонятно. Не могли же они перепутать его с т'ангом?! Пусть и темноволосого ущербного... Они должны были учуять другой запах. Это хосты не могут отличить т'анга от ущербного, но Ловчие... Неужели все нанюхались желтого гриба?!

Обед прошел как обычно: чашка затхлой воды, две черствые лепешки и немного мяса. Может быть, того, что утром сражалось во дворе и не выжило. Но стоит ли верить в болтовню хоста? И такая еда каждый день. Она не дает умереть с голоду, а кормить нас досыта – ненужные траты. Голодный зверь злее дерется.

Ущербный не отказался от пищи, как некоторые, слишком гордые и глупые. Но голод и кнут ломают любую гордость. Мягкотелый медленно сжевал все, до последнего куска, и выпил всю воду. Такой голодный? Или уже опытный пленник? Новички обычно не знают, что если накормили раз, то принесут еще. А силы понадобятся в любое время.

Ущербный устроился под стенкой и больше не шевелился. Заснул? А вот я спать не мог и продолжал прислушиваться к знакомым звукам тюрьмы.

В первой каморке порыкивал новичок. Тот, что не захотел идти дальше. И мой сосед слева отвечал таким же рыком. Я и забыл, что этот т'анг тоже из клана Медведей. Как не помню, кто в правой от меня каморке. Но рыжий коротышка не разговаривает с ним. Только ходит и ходит, будто не может найти себе места. Равнинный пес, наверное. Или Кот. Точно Кот. Такой гибкости и походки у Пса быть не может. Почти сосунок, а уже выпил Чашу Крови. И она не стала ему поперек глотки. Что-то странное творилось сегодня во дворе. Чего еще ожидать, прародитель Кугар?

12

Крис Тангер. Выездной консультант

Чувство опасности стало невероятно острым. Я тут же распластался на дороге и быстро огляделся. Прошел уже час после заката. Зеленая луна только начала свое путешествие и еще низко висела над землей. Между холмами лежали густые тени. Я мог оказаться в одной из них, а не лежать на открытом месте.

Уйти с дороги я не успел. Две темные фигуры мелькнули рядом со мной, а еще через миг их стало намного больше.

Целый день ни единой живой души, и вдруг такая компания.

Начал подниматься, опасаясь, что меня затопчут, но тяжелая сеть сбила с ног. Заставил лежать себя неподвижно, заметив судорожные трепыхания еще двух пленников. Человек и зверь только сильнее запутывались в сети.

Кто-то наступил мне на спину, грубо рванул за волосы, заставляя поднять голову. Что-то холодное прижалось к шее. Дергаться или глотать я не торопился. Но все закончилось так же быстро и неожиданно, как и началось. Обо мне забыли на время и занялись другими пленниками. Только те были не так спокойны при этом и пострадали больше. Захватчики успокаивали их дубинками и кнутом.

Дальнейшее путешествие началось с того, что сеть подняли и с размаху опустили на твердую поверхность. Я так и не понял, это сделали случайно или преднамеренно. Затем оглушенных пленников стащили с дороги и, не распутывая сети, поволокли к ближайшему холму. Там сети прикрепили к каким-то животным. Слишком высоким для лошадей и слишком худым для слонов. Это все, что я успел заметить, прежде чем звери тронулись с места. Двигались они довольно быстро по этой пересеченной местности. Любая лошадь уже давно сломала бы себе ноги или сбросила седока. А эти твари легко перепрыгивали препятствия, что попадались на пути, прекрасно различая их в почти полной темноте. Впрочем, это могли быть и ночные животные. Тогда для них сейчас светло, как в полдень. Луна поднялась чуть выше и выбралась из полосы облаков.

Я лежал лицом кверху и любовался ночным небом. А заодно разбирался в сложившейся ситуации.

«Группа захвата» действовала четко и слаженно. За всю «операцию» они не произнесли ни одного слова. Такое же молчание сохраняется и дальше. Ну, это я еще могу понять. Но почему молчат пленники? Ни возмущений, ни угроз, ни мольбы о пощаде. Вот это уже странно. Они не хотят говорить или не могут? И еще одна странность: если охотились за ними, то при чем тогда я? Просто взяли за компанию? Или всё совсем наоборот, и это они нежелательные свидетели? Тогда почему они еще живы? И за что меня арестовали? Почему не предъявили обвинений? Хотя бы формальных. Я так недавно в этом мире, что не успел узнать его законы. Да и совершить что-нибудь такое, из-за чего меня стоило бы... Да я вообще еще не успел ничего, кроме небольшой прогулки по дороге! Или это как раз и запрещено? Тогда где указатель: «За хождение по дороге – десять лет тюрьмы»? А может, все намного проще: здесь хватают всех, кто ходит, а не ездит?.. И сразу становится понятным молчание пленников. Их преступление понятно им и их пленителям, и никаких обвинений не требуется.

Я выбрал самое рациональное объяснение. Но ведь могут быть и другие, более экзотические. Например, в этом мире не пользуются обычной речью – в ходу телепатия. А те «выродки», кто не владеет ею, подлежат аресту. И принудительному лечению или уничтожению. Чтобы не портили чистоту расы.

Тоже объяснение не хуже первого. Только пленный зверь в него не очень вписывается. Или звери здесь также обладают разумом и могут читать мысли? Кстати, о мыслях...

Короткий отрывистый приказ невидимого в темноте командира, и скакуны увеличили скорость. Если их шаг не был вершиной комфорта, то бег мог запросто вытрясти душу.

Луна запрыгала, как теннисный мячик. Звезды в любой миг грозили сорваться вниз, сливаясь то в продольные, то в поперечные полосы. Сетка пыталась разрезать тело на мелкие квадраты.

Я закрыл глаза, стало только хуже. «Боже! А я-то думал, что не страдаю морской болезнью. Зачем все это?»

«Если они хотят получить плату сегодня, то должны доставить пленников до восхода».

Хранитель отозвался, как всегда, неожиданно.

«Что?.. Куда доставить?»

Общение с Хранителем отвлекало от безумной скачки и от возмущенного этой тряской желудка.

«Не знаю, куда доставить. Я перевел тебе речь их предводителя».

«А разве...»

«Читать их мысли? – Хранитель не стал дожидаться, пока я соберу непослушные слова в более или менее связный вопрос, а потом адресую этот вопрос ему. – А зачем мне их читать? Вряд ли они сильно отличаются от твоих. Закончить побыстрее скачку, вот что хочет каждый из них. В конце пути их ждет плата за пленников, а вот что ждет тебя – неизвестно».

«И ты не собираешься вмешаться?»

«Зачем? – кажется, искренне удивился Хранитель. – Ни мне, ни телу пока ничего не угрожает. А ты сам можешь позаботиться о себе».

«Спасибо! – Я постарался вложить в ответ побольше сарказма. – Просто потрясен твоей заботой и сочувствием».

«Думаю, тебе не нужно ни то, ни другое».

Ответ Хранителя согревал, как глыба льда в морозную ночь.

«Кто они, старик?»

«Не знаю».

«Не знаешь или не хочешь говорить?»

Я решил выжать максимум информации.

«Не забывай, я смотрю твоими глазами. За неимением лучшего. Может, ты успел разглядеть, кто на тебя напал?»

«Какие-то люди в плащах».

Информацией пришлось делиться мне.

«Здесь многие носят плащи. И не только люди. Что еще заметил?»

«Их речь... На каком языке они говорили?»

«Этим языком здесь пользуются все».

«Господи, когда же закончится эта тряска?!»

Даже беседа с Хранителем уже не спасала.

«Хорошо, что я в сетке один и не придется потом извиняться».

Такие мысли появились у меня после очередного приступа рвоты. Пустой желудок пытался вывернуться наизнанку.

Когда мне стало чуть лучше, я сумел расслышать Хранителя:

«Не понимаю, чем ты недоволен? Тебя быстро доставят к месту назначения. Не то что в твоем мире: пленников выстраивали в колонны, сковывали цепью, потом много дней гнали по пустыне... А ты проделаешь весь этот путь за несколько часов. Ну подумаешь, слегка трясет...»

«Слегка трясет?! Да я бы предпочел идти по пустыне несколько дней, чем так “слегка трястись”!»

«Кто знает? Может, твое желание и осуществится. В этом мире хватало пустынь перед моим уходом. Вряд ли все пустыни превратились в цветущие сады...»

Хранитель неожиданно «отключился», оставив ощущение холодного сквозняка под черепом. Эти внезапные «включения» и «отключения» случались довольно часто. Иногда в самое неподходящее время. «Беседа» почти всегда велась по желанию Хранителя и прекращалась, когда тот терял к ней интерес. Мнение хозяина, как правило, не бралось в расчет. Первое время я злился и возмущался по этому поводу. А Хранитель равнодушно отмалчивался. Потом я привык к такой реакции, но так и не избавился от подозрения, что гость каким-то образом находится в курсе всех моих мыслей. Возможно, он и не хочет этого, но подслушивает. А вот собственными мыслями делится только по желанию, умудряясь «глушить» их в другое время.

«Мне было бы намного легче, если бы ты тоже “глушил” свои мысли. Хотя бы некоторые из них», – возмущенно заметил Хранитель.

«Ты бы мог научить меня».

«Такому нельзя научить. Это врожденный талант!»

Меня опять затошнило от высокомерного тона Хранителя. Или от тряски. А может, от того и другого одновременно. Но мне удалось справиться с тошнотой.

«Так уж и нельзя? Человек ведь может научиться плавать, хоть и не рождается с плавниками».

«Возможно, ты и прав. – Кажется, Хранитель был слегка озадачен. – Я подумаю над этим...»

«Подумай. Только не очень долго. Я еще в этой жизни хочу узнать, до чего ты додумаешься».

13

Тирэлл. Охотник из клана Кугаров

Что-то должно было произойти. Я чуял это так же хорошо, как приближение дождя в родных лесах. Звуки стали громче, запахи сильнее, колючий холодок пробегал по спине, шерсть на теле встала дыбом и потрескивала. Что-то... Скоро...

Шаги на лестнице отвлекли от непонятного ожидания. Опять хосты. Только рановато для ужина. Привычный звук шагов нарушался шорохом и скрипом. Что-то ползло за хостами. Или хосты что-то тащили.

Еще один пленник. Опутанный сетью и неподвижный. Вот он, пропавший четвертый.

О, первый Кугар! Это же четвертая!..

Я с трудом сдержался. С трудом смог остаться на месте, когда хосты швырнули свой груз напротив моей каморки.

Пленница не издала ни звука, хотя не могла не чувствовать боли. Кнут оставил следы на ее теле. Кто-то хотел научить т'ангайю покорности.

Хосты редко интересуются самками других рас, но для этой сделали исключение. Неудивительно: я и сам с трудом сдерживался. Пришлось прижать колени к груди и стиснуть их руками. Рядом была не только т'ангайя, это была самка в период Зова. Не удивительно и то, что она осталась жива, не захлебнулась Чашей Крови. Никто не поднимет коготь на Зовущую. Ее запах отпугнет любого, кроме избранника. И вряд ли какой-то хост стал этим избранником.

Я ощутил вкус крови и не сразу понял, что прокусил себе руку. Трудно сдерживаться, чуя самку своей породы. Нет! Т'ангайю из своего народа. Если я окликну ее, она может и позвать! Что будет, если она выберет меня?! Здесь, в тюрьме, на глазах у стражников и других пленников...

Я сильнее стиснул зубы. Рот опять наполнился кровью, отвлекая от... Нет, лучше думать о другом. Теперь многое стало понятным. Ловчие, что не заметили ущербного. Где уж им! Запах Зовущей действует и на них, только по-другому. И почему мне было тревожно... Ущербный был рядом с Зовущей и принес ее запах с собой. Кровь и пот слегка приглушили аромат, но не смогли полностью истребить.

Я не сразу понял, о чем спорят стражники. Слышал, но не слушал их. А те не могли решить: запереть пленницу в пустую камеру или выполнить приказ какого-то хоста. Что почему-то заинтересовался этой уродиной и... пострадал.

Когда я все-таки услышал стражников, те закончили спорить и решили, что приказы надо выполнять. Женщину швырнули к ущербному и захлопнули решетку.

Но хосты не спешили уходить. Они остались посмотреть, что станут делать двое пленников, запертых в тесной каморке.

Говорят, хосты не зря ходят по трое и больше. Если двое хостов, даже самцов, останутся в одной норе, они тут же найдут чем заняться.

Стражники немного постояли и недовольно зашипели. Они не дождались ничего интересного. Пленники не стали убивать друг друга или заниматься спариванием. Ничего не происходило, совсем ничего. Может, непокорную надо отправить в другую камеру, хотя бы напротив?

Я слушал и стискивал зубы, чтобы рычанье не вырвалось из глотки. Так же яростно я сжимал прутья решетки, радуясь, что шипы ранят ладони. Боль и запах крови помогали. Я мог удержать зверя, учуявшего самку. Пока держал. Но что будет, когда самка окажется рядом? Кто победит тогда? Человек, зверь, я, она?.. Или никто не победит? Тогда в каморке останется двое мертвых. И хосты не успеют помешать. Или только один мертвый?

Всё как в том страшном сне, когда я держал и не мог удержать зверя, а дверь открывалась. И за дверью была моя родительница. А я почему-то забыл, что и она из народа т'ангов.

Дверь открылась.

Нет, не моя. А в каморке напротив.

Пленнице приказывают выйти, трясут кнутом. И она выходит. Медленно, неохотно. Идет, сжимая руками ошейник, что стал душить и обжигать ее.

На ущербного не смотрят. Никому до него нет дела. Тот не шевельнулся, только подобрал ноги, когда в камере появился еще один обитатель. Кажется, ничто не интересовало ущербного. Наверное, он сильно устал после Чаши Крови. Или испугался опасной соседки, или не успел проснуться...

Ущербные – не т'анги. Запах Зовущей на них действует не. так.

Решетка захлопнулась. Только каморка ущербного была уже пустой.

14

Крис Тангер

Бойня закончилась.

Нас было чуть больше двух десятков, осталось четверо.

«Если кровь проливают, значит, это кому-то нужно», – сказал я Хранителю, когда понял, что меня уже не пытаются убить и что мне тоже не надо убивать. Все закончилось.

Если бы кто сказал, зачем это было надо.

«Не отвлекайся, – предостерег Хранитель. – Все только начинается».

Весь двор был завален мертвыми и умирающими. Изуродованные тела застыли в самых причудливых позах. Человеку не нужно оружие, чтобы убить или искалечить себе подобного. Никто не спешил помочь раненым. Или добить их. Во всем этом не было смысла: небольшой двор, высокие каменные стены без окон и небольшая группа людей. Сначала они стоят молча и неподвижно, потом начинают убивать друг друга. Будто внезапно и одновременно все сошли с ума. Убивают, чтобы добраться до столбов посреди двора. Четыре столба – четыре кандидата. Остальные люди оказались лишними в этой жизни. И ни правил, ни объяснений, ни зрителей. Мне уже приходилось играть в «каждый сам за себя», но там хотя бы заранее знаешь, чего ожидать. Еще в Древнем Риме развлекались похожим образом, но там всегда были зрители. А здесь?! Никто не наблюдает за боем, не приветствует победителей, не освистывает побежденных... В чем смысл? Или здесь нет победителей и побежденных, а есть только прошедшие отборочный тур? Тогда для чего же нас отбирают?!

«Что думаешь, старик? Отвечай, Хранитель! Я прав или...»

На этот раз мне не пришлось долго ждать.

«Посмотри вниз», – предложил Хранитель.

Посмотрел. Мертвые и умирающие...

«Еще ниже!» – нетерпеливое требование.

И я опять подчинился. Ниже мог быть только камень или песок. Я не так хорошо вижу перед рассветом.

«Куда девается кровь?»

«Уходит в песок. – Я не сразу понял, к чему этот вопрос, а когда присмотрелся... – Старик, это совсем не песок!»

Под ногами был какой-то пористый материал. Возле столбов тела лежали слишком плотно, а ближайшее свободное место было основательно залито кровью. Кажется, ее становилось меньше.

«Похоже на... фильтр, – с трудом подобрал я подходящее слово. – Кровь просачивается куда-то... Что это за чертовщина?! Старик, ты знаешь?»

«Кровь собирается под ареной. В бассейн».

«Собирается? Зачем?!»

«Н-не уверен... не знаю».

Хранитель замолчал. Но мне показалось, что он знает. Или о чем-то догадывается, но не хочет сказать.

«Не молчи, старик. Ради всего святого для тебя, ответь! Зачем все это? И чего еще здесь ждать?»

Думаю, если бы я закричал, мои соседи все равно ничего бы не заметили. Слева стоял блондинистый амбал и, покачиваясь, смотрел перед собой. Не уверен, что он видел хоть что-нибудь. А вот рыжий худой парнишка, что жался спиной к столбу, дрожал всем телом и всхлипывал. Колоритная парочка. На победителей совсем не похожи. В странные игры играет Смерть, и у нее то еще чувство юмора.

«Крис, у меня нет твердой уверенности...»

«Плевать!»

«Когда-то я слышал о подобном месте... давно. Сам я ничего такого не видел и... я не поверил, что такое может быть».

Хранитель говорил с трудом, через силу. Возможно, его тоже мутило от вида выпотрошенных мертвецов и запаха скотобойни, которым пропитались камни двора.

«Чье это хозяйство? Кому это нужно? Говори!»

И Хранитель ответил:

«Я знал расу, что использовала чужую кровь для своих... ритуалов. Но им не надо было так много крови. Может, появились последователи?»

«Или изменился ритуал».

«Возможно, наши предположения дополняют друг друга», – не стал спорить Хранитель.

«Хотел бы я потолковать с этими... охочими до чужой крови! Взглянуть бы на них...»

Я только представил, что мог бы сделать с таким любителем красненького, и тут же услышал:

«Одного ты уже видел».

«Когда?!»

И я завертел головой. Соседи на любителя похожи не были.

«На алтаре. Вам еще так понравилось плавать в обнимку!»

Я так удивился, что не сразу придумал достойный ответ.

«Жаль, не знал этого раньше. Задавил бы гаденыша еще на берегу».

15

Тирэлл. Охотник из клана Кугаров

Ни хосты, ни я не заметили, когда ущербный выскользнул из каморки и оказался посреди коридора.

Старший из хостов поднял на пленницу кнут, двое других теснили ее копьями, а последний... Он был уже мертв. Это его тело захлопнуло решетку.

От сонной лени ущербного не осталось и следа. Он двигался, как атакующая арусга. Одно, казалось бы, легкое касание, и жертва падает, не заметив своей смерти. Арусга – это длинная безногая тварь, что жрет все подряд, если оно живое и теплое. Так арусга отращивает себе крылья. И ее очень трудно убить. Потом, когда крылья отрастут, убить арусгу еще труднее. Но крылатые арусги живут всего несколько дней. И ничего не едят. Только спариваются и... убивают тех глупцов, кто помешал им.

Еще один хост упал. Я не видел, что чужак сделал с ним, но так падать может только мертвый. Пока его сосед поворачивал голову, чтобы посмотреть, что случилось с приятелем, смерть добралась и до него. Жало копья вошло третьему под мышку и застряло в теле. Удар швырнул раненого к решетке напротив, и шипы проткнули ему руку и бок.

Хосты давно уже не надевали доспехи. Не пленников же им опасаться? Носить на себе лишнюю тяжесть не хотелось никому. Особенно в такую жару. Проверка прибудет только вместе с караваном. Вот тогда хосты напялят все положенное железо. А пока даже старший был только в кожаной юбке и безрукавке.

Беспечность – плохое оружие. Это знает любой т'анг. А хосты... Им три раза можно наступить на хвост, и они три раза забудут.

Один вырвавшийся пленник – и двое охранников уже мертвые, да и третьему жить осталось совсем немного.

Старший хост зашипел и отпрыгнул в сторону. Он оставил задыхающуюся пленницу и направил кнут на безумца. Но пленник, вместо того чтобы замереть, а потом покорно упасть на колени, вдруг покатился по полу. Под ноги хосту. И старший сам упал! Но так и не выпустил кнута. Рукоять была с петлей и крепко держалась на запястье.

Ущербный выскользнул из-под падающего тела и был уже на ногах, пока хост только пытался подняться. Но не поднялся. Еще один удар – ногой по ребрам – швырнул его на прутья решетки.

Рыжий т'анг, такой же недавний пленник, как и ущербный, вмешался в чужую драку. Он схватил хоста за ногу. Охранник рванулся, пытаясь подняться, но рыжий держал крепко. И словно не замечал, что шипы на решетке ранят его. Ударить кнутом хост не успел. Ущербный прыгнул ему на спину и свернул шею.

Это была самая странная драка, какую я только видел. Быстрая и жестокая. Хотя мягкотелые редко бывают такими быстрыми. Еще они никогда не бывают такими жестокими и равнодушными. Чужак даже не злился на хостов и не радовался своей победе.

Раненый хост остановился передо мной, чтобы удобнее ударить копьем. Этот глупец подошел близко к решетке и повернулся ко мне спиной. Я не стал гадать, в кого он хочет ударить – в Зовущую, что стояла ближе, или в чужака, что был за ней. Мои руки все сделали сами: одна вцепилась в древко копья, а другая дотянулась до запястья. Пришлось прижаться к решетке, но что такое несколько царапин в обмен на жизнь Зовущей. Вот так и я вмешался в чужую драку. Я подумал, что ущербный сумеет уклониться, а вот т'ангайя, оглушенная кнутом и тесным ошейником... не знаю.

Хост довольно живучая тварь. Мало смертельно ранить его, надо обязательно убить, пока он не убил тебя. Кажется, чужак быстро понял это. Одним прыжком он оказался возле раненого. Такого прыжка не постыдился бы и я сам. Рукоятью кнута он отбил копье в сторону. Когда только успел взять кнут и как не побоялся колдовского оружия?

А свободной рукой мягкотелый ударил хоста по морде. Один только раз ударил, и хост подох. Потом чужак вытер пальцы об его жилетку и отошел. Кажется, убивать для него так же привычно, как для водоноса набирать воду.

Я смотрел на мертвое тело и не верил своим глазам. Убил... пальцами, на которых нет когтей... Не думал, что ущербные могут так.

Теперь я понял, как этот выжил в Чаше Крови. Он опасная добыча и плохой враг. Не хочу, чтобы у меня был такой. А тот, кто назовет меня трусом, пусть сначала выпьет Чашу Крови и оставит за собой трех мертвых. А потом мы поспорим – словом или ножом, когтем или клыком – и решим, кто из нас прав.

16

Зовущая из клана Кугаров

– И что дальше? – Не дождавшись ответа, я спросила еще раз: – Что дальше, чужак? Они мертвы, а мы живы. Пока живы. Думаешь, тебе этих простят? – Я толкнула ногой стражника в черно-белой юбке. Он лежал ближе остальных. – За ними ведь придут. И что тогда? Что ты будешь делать?

Сперва мне показалось, что чужак не может говорить. А он просто привык долго думать перед каждым ответом.

– Нужно уходить.

Голос чужака был низким и хриплым, а говорил он так, что я с трудом поняла его.

– А другие стражники? Ты забыл про них? Думаешь, они пустят тебя к воротам, а потом легкого пути пожелают?

– Они не бессмертные.

Он тоже тронул ногой мертвое тело. То самое, в полосатой юбке.

– А ты?

– И я не собираюсь жить вечно.

Чужак будто не заметил, что я насмехаюсь над ним. Он посмотрел в сторону лестницы, прислушался.

Я тоже. Никто пока не шел по ней.

– Ты можешь остаться, женщина. Если хочешь. А я ухожу.

Так разговаривать с Зовущей! Но зарычать на обидчика или ударить его я не успела. Послышался еще один голос:

– Я тоже не хочу оставаться! Выпусти меня!

Это сказал т'анг из клана Котов. Он стоял у решетчатой двери и следил за беседой двух свободных пленников. Как смешно это звучит! Он и все остальные были «несвободными», запертыми в тесной норе, а вот я и чужак – «свободными», хоть между нами и свободой были вооруженные охранники и несколько запертых дверей. А ведь были еще и ошейники!..

– Выпусти! – попросил рыжий т'анг, вцепившись в прутья решетки.

Из его сжатых кулаков начала капать кровь.

Чужак неторопливо подошел к нему и, наблюдая кровавую капель, стал прислушиваться к чему-то. А может, он думал, нужен ему попутчик или лучше уйти одному?..

Не знаю, как он смог открыть дверь. Но решетка поползла в сторону, и рыжий одним прыжком выскочил на середину коридора. Словно боялся, что чужак вдруг передумает и захлопнет дверь.

– Я тоже не хочу оставаться!

Это было так неожиданно, что я оглянулась. И увидела Кугара. Он стоял возле решетчатой двери и смотрел на меня. Ел глазами. Пожирал. Его взгляд напомнил мне Адри. И я шагнула к Кугару. Тон нетерпеливо зарычала. Кажется, ей все равно, кто потрется об ее шкурку. А вот мне – нет! И наваждение закончилось. Я отвернулась и посмотрела на чужака. Уж его-то Тон не считает подходящим самцом.

– Я тоже хочу уйти!

В голосе Кугара было много рычания. Похоже, он давно уже не разговаривал.

Кугар все еще стоял у двери и сжимал прутья решетки. Он старался не смотреть на меня. А кровь текла и текла по его пальцам.

Я не должна была звать его. А он – откликаться на мой зов. Мы оба понимали это, но все-таки забылись. На один удар сердца всего...

– Выпусти его! – потребовала я у чужака.

– Ты уверена?

Не думала, что он хоть что-то заметит. Говорят, что ущербные никогда ничего не замечают. А этот... Да, мне не хотелось, чтобы какой-то Кугар крутился рядом, когда Адри не будет возле меня. Но если Кугар хочет выбраться из клетки, то нельзя его в ней оставлять.

– Да. Выпусти! – повторила я. – Он из моего народа.

Чужак фыркнул. Совсем как Адри. И ударил кнутом по решетчатой двери. Та открылась.

Кугар переступил через хоста и вышел.

Ни я, ни Кугар благодарить не стали. За что благодарить-то? За свободу, которой не было? Или за жизнь, что могла скоро погаснуть?

От копья или от кнута стражника. Убийцам стражников нет пощады. И разбираться не станут: кто убивал, а кто стоял рядом. Никого из нас не оставят в мире живых. Может, только меня не станут сразу убивать...

– Ты не уйдешь без нас!

Всего несколько шагов до лестницы. И там начнется путь к свободе. Или к смерти. Но этот путь перекрыли две пары рук. Настолько длинных, что почти соединялись в середине коридора.

Сквозь решетки первой каморки тянул руки воин из клана Медведей. А ему навстречу тянулась похожая пара рук. В каморке напротив сидел соплеменник Медведя. Про этих т'ангов говорят, что их легче убить, чем заставить не делать того, что взбредет в их лохматые головы.

Хотя «легче убить» – это только так говорят. Даже одного Медведя убить очень трудно. Не хотела бы я прорываться сквозь пару таких рук. Или лучше сказать «лап»? Даже если и прорвусь – если еще прорвусь! – про встречу с хостами можно уже не думать. До нее ведь дожить надо, а это у меня не получится. Если приласкают четыре медвежьи лапы, а ошейник не даст измениться и исцелиться...

Удача улыбалась мне – я шла последней. Передо мной – Кот. (Так я решила называть рыжего т'анга.) Вторым был Кугар. Охотник. А первым шел чужак. Вот ему и решать, как заставить Медведей пропустить нас.

17

Тирэлл. Охотник из клана Кугаров

Ущербный стоял посреди коридора и смотрел на одного из Медведей. Того, что привели вместе с ним. А потом взял и открыл его каморку.

Огромная светло-желтая туша боком протиснулась в дверь. Высокому т'ангу пришлось пригнуть голову. Потолки здесь низкие. Хосты никогда не вырастают в таких великанов. Даже среди т'ангов Медведи самые высокие.

А еще они только притворяются медлительными и неповоротливыми. Я всего лишь моргнул, а Медведь уже был рядом с чужаком. Нависал над ним меховой глыбой и не уступал дорогу. Если чужак думал, что на свободе Медведь забудет о соплеменнике, то он совсем не знает т'ангов. А выпускать еще одного Медведя ущербному не хотелось.

Понятно, чего он боялся. Рядом с Медведями всегда идут неприятности. А когда этих т'ангов двое... Врагу не пожелаю таких попутчиков!

Не знаю, как мягкотелый будет справляться с одним Медведем. Нечего и надеяться сдвинуть эту тушу. А еще раз лезть в чужую драку я не собираюсь. Лучше вернусь обратно, чем прикоснусь к Лохматому. Если еще успею прикоснуться!.. Нет уж, пусть чужак сам справляется, если хватило ума открыть каморку Медведя. А я посмотрю, чем это все закончится.

Долго ждать не пришлось. Все закончилось быстро.

Второй Медведь тоже выбрался в коридор. Но этот был моложе первого. Такой же лохматый, длиннорукий, только темнее и уже в плечах. Но и ему приходится гнуться под низким потолком.

– А теперь – наверх!

Ну и голос у чужака! Я скорее догадался, чем понял, что он сказал.

Старший из Медведей тут же отошел в сторону, уступая дорогу. Затем пристроился за чужаком. Младший – за соплеменником.

Спорить с ними из-за места? Я еще не выжил из ума. И не настолько одичал здесь. Помню, на кого можно рычать, а на кого лучше молчать. Я могу пойти и за Медведями. Мне все равно, каким умирать – вторым или четвертым. Со всеми охранниками нам не справиться. Выбраться за стену? Не стоит и мечтать. Не понимаю, зачем я пошел охотиться на арусг?

Может, мы так напугаем хостов, что они прикончат нас сразу?..

Не ожидал, но у нас получилось!

Переходы, крутые лестницы, запертые двери – все осталось позади. Там же остались еще восемь стражников. Две руки, как привыкли считать хосты. Только у них по четыре пальца на руках. Вместо пяти или шести, как у всех т'ангов. Ущербные, что с них возьмешь, кроме вонючей шкуры.

Правда, у чужака тоже пять пальцев на руках. И эти руки неплохо потрудились по пути наверх.

Удивительно, как быстро он договорился со старшим Медведем. Будь они из одного клана, я бы и удивляться не стал. Подумаешь, разговор без слов. Такое часто случается между т'ангами одной крови. Я тоже так умею. Приходилось говорить, не открывая рта, с братом или сестрой во время охоты. Когда голос мог спугнуть добычу. И отца я «слышал». А с матерью мог «говорить». И с матерью матери.

Но тут другое: мягкотелый и Медведь. Они ведь из разных кланов. И даже из разных народов. А понимают друг друга без слов. Взгляд, жест – и один нападает, отвлекая врага, а другой добивает. Младший из Медведей тоже попытался помочь, но чужак отшвырнул его назад. «Не путайся под ногами!» – сказал. И это Медведю! А Старший так глянул на Младшего, что тот проглотил рычание и перестал помогать, когда не просят. Тоже мне, нашелся герой! Я и сам хочу прикончить хоть одного хоста – за все то, что они со мной делали, но ведь не лезу. В узких коридорах троим тесно, а вот двоим – в самый раз. А этим двоим моя помощь не нужна.

Мы прошли, не подняв тревоги. Все двери открывались так же легко, как и решетка моей каморки.

Не всегда мягкотелый пользовался кнутом как ключом. Один раз он ударил им хоста по глазам. Еще раз – отвел копье в сторону, пока Медведь убивал врага. В руках Старшего короткое копье хостов стало страшным оружием.

Стражники умирали молча, не успев поднять тревогу. А мы тихо шли дальше, выбирая узкие темные коридоры. Почти все они были пустыми. О приближении хостов мы узнавали заранее. Они не видят в темноте, как т'анги. И свет факела их выдает. Легкая добыча. Непуганая. Никто из них не ждет побега. Не боится за свою жизнь. Когда-то пленники убегали, но по пути в Город, а не из Крепости. Только те времена уже прошли. Мой отец еще помнит их. Он тоже пережил сети Ловчих и Чашу Крови. Тогда пленников отправляли в город с небольшой охраной. Отца отбили воины из клана Ипш, когда освобождали соплеменников. А потом они отпустили его вместе с другими. Кнутов и ошейников тогда было еще мало. Ими редко пользовались в пограничных крепостях.

Отцу улыбнулась удача. Мне тоже улыбнется, если я умру не на пыточной раме.

Воздух стал почти свежим, темнота сменилась полумраком. Наверху, наверное, уже закат. Приближается время ужина, и в коридорах будет больше стражников. Похоже, Младший из Медведей подумал о том же самом. И сообщил Старшему. А Старший едва слышно заговорил с вожаком.

«С вожаком?!»

С каких это пор ущербные стали вожаками для т'ангов?!

Хорошо, что никто не услышал моих мыслей – убили бы на месте.

Наружная дверь была из серого пористого камня.

Говорят, что деревьев в этих местах очень мало. А вот камня и металла в карьерах у хостов много. Хватает и для построек, и на продажу.

Не знаю, как можно жить в каменных норах, но хосты строят и живут. А еще с каждым караваном они отправляют не только пленников, но еще груз камня и металла. Иногда даже редкий, белый, из которого делают самое страшное оружие. Дротик с белым наконечником вызывает безумие. И наконечник не вытащить самому – только чарутти может помочь. Не стряхнуть наконечник и при изменении. Он не дает изменяться, как и ошейник. Их делают из одного металла.

Все двери внутри крепости тоже из металла. Обычного, темного. Решетки с шипами – для пленников, решетки без шипов – в переходах, а в норах, где живут хосты, стоят кованые фигурные решетки, и сквозь них почти ничего не видно. Особенно если в норе горит факел, а мимо двери идти очень тихо.

Только наружные двери были каменные. Две цельные плиты с большими металлическими кольцами.

Чужак сначала рассмотрел эти кольца, даже зачем-то коснулся кнутом, словно тот мог открыть двери, а потом слегка толкнул их. Толчка хватило только на узкую щель. Но открывать дверь шире и выходить чужак не спешил. Он стал прислушиваться и даже принюхиваться к чему-то. Совсем как т'анг. Но какие у ущербного могут быть слух и нюх?..

У меня кружилась голова. Мне хотелось наружу. Я уже начал забывать, чем пахнет ночь и свобода. Топтание перед дверью злило и меня, и других за моей спиной. Младший из Медведей нетерпеливо шевельнулся. Я еще успел заметить, как чужак поднимает два пальца вверх и проводит ими по горлу. А потом...

Дверь распахнулась. Два хоста вошли в нее, вернее, вбежали. Чужак и Медведь рванули копья у них из рук, заставив хостов быстрее перебирать ногами. И те перебирали, чтобы угнаться за своим оружием! Младший из Медведей боком скользнул меж двух копий и опустил кулаки на головы стражников. Их смешные круглые шляпы легли им прямо на плечи.

За первыми двумя вбежал третий стражник. Всё сделали так быстро и тихо, что он не успел ничего заподозрить. И уж точно не ожидал увидеть перед собой сбежавших пленников. Но это не помешало ему ткнуть копьем в живот Медведя. Младший не смог отпрыгнуть или отвести наконечник. Он даже руки не успел еще опустить.

Старший чуть слышно застонал, но не мог помешать удару. Он убивал четвертого стражника. А вот чужак смог! Одна его ладонь коснулась горла хоста, а вторая, так же ребром, опустилась на древко копья. Кажется, и двигается чужак медленно, а я едва успел заметить его удары. Потом еще услышал двойной треск – шеи и копья. Чужак заставил тяжелое копье опуститься. Так же легко, как ветер качает ветку. Хост умер с удивленно открытым ртом. Наверное, мой рот тоже был открыт. Я еще не видел, чтобы так убивали. Если уж добрался до горла, то его надо разодрать или перегрызть. А перебить горло голой рукой...

Не знаю, как вожаку это удалось, но он перебил и спас Младшего.

«Вожаку?!»

Я опять думаю о нем как о вожаке. Первому Кугару это может не понравиться.

– Ты спас жизнь моему сыну. Я твой должник, незнакомец.

Низкий глухой рокот, казалось, шел из земли, а не из широченной груди т'анга. Старший из Медведей тоже не называл чужака ущербным. Но признать за собой долг я бы не смог. Чужак – не т'анг, и законы т'ангов не для него.

Он молча посмотрел на обоих Медведей, кивнул в сторону двери и первым переступил через тела хостов.

18

Зовущая из клана Кугаров

За дверью был тихий теплый вечер. До настоящей темноты осталось совсем недолго. После вонючих коридоров воздух снаружи был удивительно вкусным и свежим.

Чужак свернул и быстро пошел под стеной. Остальные привычно двинулись следом. Я задумалась: почему иду за ними, почему не выбираю другую тропу?

Тогда я не успела додумать, но если бы я свернула, то моя жизнь стала бы другой. Сколько бы я ни прожила...

Меня отвлекло радостное ворчание. Такое знакомое ворчание... И я бросилась вперед, обгоняя медлительных и неуклюжих самцов. Мне не мешали, не останавливали. Прикасаться к Зовущей без ее позволения очень вредно для шкуры.

Только поравнявшись с чужаком, я увидела освещенную факелами площадку. Похожую на Чашу Крови, но без столбов. На площадке стояли ряды клеток с пленными т'ангами. Покрытыми шкурой или мехом, четырехлапыми или четырехногими, с когтями или с копытами... Этих т'ангов захватили уже измененными, как и Адри. Они не смогли измениться под сетью Ловчих, ошейник им не дает изменяться в клетке. Многие пленники станут безумцами раньше, чем доберутся до Города. Но кого это беспокоит? Бешеный зверь дерется еще злее голодного.

Ближайшую клетку занимал Кугар. Такой же черный, как моя Тон. С таким знакомым и волнующим запахом...

– Адри!

Выбежать на площадку мне не дали.

Чужак ударил меня об стену, передавил горло над ошейником. Ноги у меня вдруг подогнулись, и я бы упала, если б не чужак. Он держал меня за шею.

– Жить надоело? – зашипел он на жутком всеобщем. – Тогда подыхай без меня.

И кто только учил его разговаривать?

– Отпусти!..

Я дернулась, пытаясь вырваться, и дышать мне сразу стало нечем.

– Адри... отпусти его...

– Его? – Чужак слегка ослабил хватку. – Этого черного? Зачем?

– Я выбрала... его...

– Ну и что?

Я больше не дергалась. Не люблю, когда нечем дышать. И когда смотрят на меня так, будто хотят убить.

– Отпусти его.

Чужак не знает наших законов. Если ты выбираешь, то избранник защищает тебя. А ты защищаешь избранника. Будущему детенышу нужны двое родителей-защитников. Только через три года его примут в клан. С одним защитником детенышу-сосунку не выжить. Это знает любой т'анг, из любого клана. А если Зовущая выбирает изгнанника, то он остается в клане на эти три года.

– Адри пойдет со мной. Выпусти его, чужак!

– Он тоже из твоего народа?

И зачем он спрашивает? И так же видно, что из моего. Хотя, говорят, что ущербные не могут отличить дикого зверя от измененного т'анга.

– Да. Он мой...

Чужак недоверчиво усмехнулся.

– Выпусти его! – громко сказала я и дернулась. Пальцы на моем горле тут же сжались сильнее.

Ночь пришла очень быстро. Чужак исчез среди маленьких ярких огоньков.

– Я не оставлю Адри... – еще успела сказать я и... рассвет пришел тоже очень быстро.

Потом я поняла, что это все-таки вечер, что я сижу под стеной и дышу так, словно убегала от дождя. Дышу и не могу надышаться. А чужак стоит рядом и смотрит на площадку с клетками. Но едва я пошевелила рукой, он повернулся ко мне и... улыбнулся. Наверное, так улыбаются крылатые арусги, когда убивают не для добычи.

– Хорошо. Выпущу. Но ты останешься здесь. Пойдешь за мной – убью.

Я поверила сразу, как верят словам чарутти. И не стала спорить. С дождем и арусгой не спорят.

– Я останусь здесь, – повторила я.

– Умная девочка, – сказал чужак.

Не знаю, кому сказал. Но спрашивать не хотелось. Подниматься – тоже. Только кивнула.

Чужак медленно пошел вдоль стены и растворился среди теней. Я не заметила, куда он делся. А когда посмотрела на Адри, то увидела чужака возле клетки. Чужак выпустил Адри, но возвращаться не стал. Переходил от одной клетки к другой, открывая все подряд. Скоро многие клетки стали пустыми, а бывшие пленники побежали к воротам. Беглецов быстро заметили. Раздались крики, рычание, защелкали кнуты, кто-то завыл... Но все перекрывал топот лап и ног.

– Нам в другую сторону.

Хорошо, что чужак быстро вернулся. Еще немного, и я побежала бы к воротам.

– Тебе надоело убивать? – с насмешкой спросил младший из Медведей.

– Мне надоело быть здесь, – очень медленно и очень тихо сказал чужак. Но его почему-то услышали. – Я убью любого, кто помешает мне уйти.

И я опять поверила. Каждому слову. И тяжелому, как у чарутти, взгляду.

– Я с тобой. – Старший из Медведей шагнул вперед. Он зацепил Младшего плечом, и тот едва устоял на ногах. Младшему тут же расхотелось смеяться. Он молча пошел за Старшим, а Кот и Кугар заняли привычные места. Я тоже пошла за чужаком. Будто и не собиралась бежать к воротам, убивать хостов, искать смерти на их копьях. Словно перестала слышать, что возле ворот продолжают убивать и умирать.

Потом я услышала шаги за спиной.

19

Тирэлл. Охотник из клана Кугаров

– Подходящее место, – сказал чужак, осматривая стену в четыре моих роста.

Не так уж высоко для Кугара и совсем немало для меня. И как чужак будет подниматься? Отрастит крылья? Или его клан может изменяться в ошейнике?

Все оказалось намного проще. Чужак поставил Медведя возле стены и залез ему на плечи. Т'анг подставил ладонь – там могли уместиться и две ноги чужака, – и подбросил свой груз вверх. Легко, будто тот был камешком для игры. А этот «камешек» не может быть легче меня!

Чужак вцепился в край стены, подтянулся...

Только когда он уже лежал наверху, я заметил, что тоже сжимал кулаки и напрягал мускулы. Словно мне, а не чужаку пришлось лезть на защитную стену.

Кто-то облегченно вздохнул за спиной. Значит, не только я мысленно поднимался вместе с чужаком.

Старший Медведь опустил руки, сложил по-хитрому пальцы и посмотрел на Кота. А вид у Медведя был такой сонно-спокойный, будто воин каждый день притворяется деревом, по которому лазят все, кому не лень.

Его соплеменник что-то заворчал про неуважение и оскорбление. Старший шевельнул глыбой плеча, и мускулы запрыгали под шкурой, а с заросшего по самые глаза лица блеснули два зеленых огня. И Младший попятился, опустив голову. Похоже, до него все-таки дошло, что сонное спокойствие Старшего так же опасно, как тишина перед дождем. И если уж Медведь касается чужаков из других кланов, то и его терпение имеет границу. А переходить ее – совсем не жалеть свою шкуру.

Старший удовлетворенно вздохнул и опять посмотрел на Кота. Тот не стал дожидаться еще одного приглашения. Нога наступила на огромную ладонь, тело гибко метнулось вверх и... не достало до края стены. Медведь успел подхватить падающего. Кот казался детенышем-сосунком в бережных руках отца. А каждая рука была не тоньше тела рыжего т'анга. Лицо Кота стало очень удивленным. Ясно, что он никогда не попадал в такие «любящие» объятия.

Я тоже не хотел бы в них попасть.

Второй прыжок.

Тоже неудачный.

Но на этот раз Кот устоял на раскрытой ладони. Прыгуну не хватало роста, длины рук и веса. В клане Кота не бывает толстых и высоких самцов, а рыжий едва доставал мне до плеча. Я ниже чужака всего на полголовы, и я-то смогу допрыгнуть, а вот Кот... Он весит ратт восемнадцать, не больше. А при таком весе да в сильный ветер – лучше из норы совсем не высовываться.

Чужак перегнулся над краем стены, опустил вниз копье. А я еще удивлялся: зачем он тащит лишнюю тяжесть. На древке была намотана тряпка. Чужак не пожалел своей одежды, чтобы рука Кота не соскользнула и не покалечилась.

Я бы не подумал о таком, если бы оказался на месте чужака. Да и никогда бы я там не оказался. Просто не смог бы заставить Медведя «стать деревом». Хотя сам Создатель сотворил этот клан для такого дела. Наградив силой, ростом, длинными руками и крепкими ногами. А еще – диким упрямством, огромной гордостью и страшной злобой. Заставить Медведя делать то, что оскорбляет гордость и достоинство воина... до сегодняшней ночи я думал, что это невозможно. Понятно теперь, почему чужак, а не я идет первым. Я не стал бы выполнять приказы Лохматого. Будь он хоть трижды воин и четырежды лохматый. А Медведь... он не стал бы даже слушать мои. Это если бы у меня хватило глупости что-то приказать Лохматому. А вот приказу чужака Старший подчинился. Значит, послушается и Младший. Я тоже послушаюсь. Когда стану подниматься за Котом. Но только на этот раз!

Третий прыжок оказался удачным.

Кот допрыгнул до копья, а чужак втащил т'анга наверх, будто тот ничего не весил.

Потом копье опустили для меня. Я дотянулся до него с первого прыжка. Вдвоем меня быстро подняли на стену. С собой я принес второе копье.

Я запретил себе думать, что чужаки из других кланов прикасаются ко мне. И что я прикасаюсь к чужим, тоже не думал. Просто смотрел на высокую стену, на швы между тяжелыми большими камнями, на темное небо и... дышал запахом ночи. А запах чужаков почти затерялся в ней.

Поднять т'ангайю было легче – нас трое. А Кугары прыгать умеют, даже самки в период зова. Но когда я почуял Зовущую рядом с собой, то чуть не свалился со стены. Хорошо, что хосты строят толстые стены. Я отполз к дальнему краю, а Зовущая придвинулась к чужаку, заставив Кота сесть ближе ко мне. Ветер нес наши запахи в Крепость, и очень скоро мне стало интересно, как поднимется Младший из Медведей.

Тот с несчастным видом подошел к соплеменнику, но не решался поставить ногу на его ладонь. Я не слышал, что Старший говорил ему, и рад, что не слышал. Медведи не любят, когда кто-то вынюхивает следы их дел. А опаснее разозленного Медведя только Ипша. Говорят, Ипши сильно попортили шкуру Повелителям. И те устроили настоящую охоту на клан Ипш и, кажется, всех выбили. Уже много сезонов никто не видел живого Ипши.

Младший тоже не дотягивался до края, но прыгать не стал. Нам понадобились оба копья, чтобы втащить его наверх. И сила всех четверых! Лохматый весил больше сотни ратт.

– Килограммов двести, не меньше, – простонал чужак, когда Медведь сидел уже на стене.

Но тот будто не слышал слов чужака, смотрел вниз и молчал. А я подумал: какая разница, в чем измерять вес т'анга, легче он все равно не станет. Потом вспомнил, что остался еще Старший, и чуть тоже не застонал. Если мы его и поднимем, то руки у всех станут длиннее, чем у Лохматых. А откажешься поднимать – Младший сбросит вниз, внутрь Крепости. Из проклятого медвежьего упрямства и злобы. А Старший раза в два тяжелее Младшего. И это только на вид!

Не одному мне стало интересно, как чужак справится с таким грузом. Младший тоже повернулся к чужаку. А тот, словно не замечая его взгляда, что-то высматривал внизу.

– Что? – тихо спросила Зовущая.

Она тоже заметила настороженность чужака и... коснулась его плечом.

Я едва сдержал рычание, что вдруг заклокотало в глотке. А еще шерсть вздыбилась вдоль хребта и меня затрясло. От холода или от чего-то другого?.. Т'ангайя не выбирала меня, тогда почему я злюсь, когда она трется об чужака? Как я вообще заметил это, когда между мной и Зовущей сидит туша из клана Медведей...

– За нами следят, – тихо ответил чужак.

Вот так – «следят». Охотник сказал бы «смотрят», а воин всегда говорит «следят».

– Ты точно знаешь?

– Да. Проход между зданием и стеной.

Я тоже посмотрел на этот проход. По нему мы пришли в это укромное место, и никто пока не мешал нам.

Т'ангайя смотрела, нюхала, слушала, потом повернулась к чужаку:

– Я ничего не вижу. И не слышу.

– Я тоже. Но там точно кто-то есть. И мне это не нравится.

Мне тоже это не понравилось. Мы слишком долго дергали удачу за хвост. В любой миг она рыкнет, ударит когтистой лапой, и нас заметят. А что потом? Умирать на стене или бежать в сети Ловчих?

Из прохода темным ветром вырвался Кугар. Извернулся в прыжке, словно что-то вдруг появилось перед ним. За Кугаром выбежал хост. Они не могут долго и быстро бегать, но если бежать недолго, то их прыти хватает, чтобы не отстать от волка или от Кугара. Вот только чутья и ловкости мало. Хост не заметил того, кто испугал беглеца.

В два прыжка Кугар оказался возле стены. Медведь только поворачивал голову, а хвостатый уже вспрыгнул ему на плечо, сжался в комок и перемахнул через стену, не зацепив никого из нас.

– Великий Создатель! Ипша!

Вскрик Кота словно разбудил меня. Я засмотрелся вслед Кугару – избраннику Зовущей и пожалел, что его не прикончили у ворот. О том, что за ним кто-то гнался, я и думать забыл.

Сначала я увидел стражника. Он лежал, изогнувшись, как живые хосты лежать не могут, а над ним стоял ИПША.

Кошмар Повелителей. Ожившая легенда.

Коричневый мех Ипши ночью стал черным. Ряд шипов на спине едва угадывался под вздыбленной шерстью. Голова опущена, мощные челюсти тянут голову книзу. Верхние клыки не помещаются в пасти. Они длиннее остальных на целую ладонь.

Когда-то Ипши наводили ужас на поселения хостов и других ущербных. Все остальные т'анги уходили с пути длиннозубых. Даже Медведи не ссорились с ними, хоть крупнее их и тяжелее. Но шипы на спине Ипши – это не глупое украшение, как кисточки на ушах хоста. В шипах сильный яд. Хватит царапины, чтобы противник замер на несколько ударов сердца. А промедление в драке – это очень плохо. Отец говорил, что Ипши всегда охотились вдвоем: один сбивал добычу с ног, второй подставлял шипы. Ипши брали такую добычу, о которой Кугары могут только мечтать.

А теперь Ипша медленно подходит к Медведю, а глаза, что видят и днем и ночью, поблескивают красным. Не хотел бы я оказаться сейчас внизу. Даже один Ипша – опасный противник. Медведь сам и не справится. А позовет на помощь Младшего, и под стеной останутся трое мертвых т'ангов.

– Я сам! – рыкнул Старший, вытягивая вперед руки и пригибаясь.

Ипша подобрался, как для прыжка, но прыгнуть не успел.

Чужак бросил копье.

– Нет! Проклятие Ипши!.. – вскрикнула Зовущая, но не остановить летящее копье.

Проклятие умирающего Ипши опаснее живого Ипши. Только слишком поздно Повелители узнали об этом.

В Ипшу чужак не попал.

Еще один хост выбежал из прохода и упал, когда в его живот воткнулось копье.

Ипша заворчал, как заговорил. Чужак тоже заворчал, словно передразнивал его.

– Добей и забери оружие, – сказал он потом Медведю.

И Медведь послушался! Подошел к хосту, что царапал себе живот. Ноги хоста дергались, и копье вздрагивало, как молодое дерево под ветром. Ипша даже не шевельнулся, когда т'анг наступил на голову раненому и выдернул копье. Второе копье Лохматый тоже взял. Я не стал бы нюхать чужую добычу, а если это добыча Ипши, даже близко подходить не стал бы. Медведь рискнул, подошел, но его не тронули. Даже не зарычали на него.

Потом чужак опять заговорил. Тихо, спокойно и очень медленно. Все его слова были простые и понятные.

– Он хочет уйти. Помоги ему. Как тому черному. Вернись к стене.

Я не стал бы выполнять этот приказ. Чужак мне не вождь. Да и не смог бы я повернуться к Ипше спиной. Пускай мягкотелый сам поворачивается! Если ему жить надоело.

Медведь ничего не сказал. Только попятился, глядя на Ипшу. Тот оставался на месте и даже не шевелился. Потом Лохматый прижался к стене и стоял так очень долго – три или четыре удара сердца.

– Давай, мужик. Все получится.

Это сказал чужак. Младший Медведь недоверчиво заворчал. А Старший поверил. Повернулся к Ипше спиной, уперся ладонями в камень, опустил голову.

Ипша перестал притворяться мертвым. Кугары бегают быстрее и легче. Когда Ипша бежал, казалось, стена и все, кто под стеной, содрогались.

Ипша прыгнул между Зовущей и чужаком. Со спины Медведя – вверх, выше, еще выше, совсем рядом край стены. Тяжелое тело распласталось в прыжке, когти царапнули камень... на пару ладоней ниже кромки, заскользили вниз. Быстро, еще быстрее...

Чужак вытянулся во всю толщину стены. Его руки атакующими арусгами метнулись к ошейнику, вцепились, потащили...

Тяжелая гривастая голова стала подниматься к краю стены, а мощные лапы изо всех сил заскребли камень. Ипша кашлял, задыхался в ошейнике, но упрямо лез наверх и смотрел, СМОТРЕЛ на чужака. А тот что-то рычал сквозь зубы.

Потом они лежали на стене – Ипша и чужак – рядом, касаясь друг друга, и тяжело дышали.

Младший и Зовущая сидели очень тихо, чтобы не мешать опасной соседке. Эта Длиннозубая оказалась самкой.

Когда она поднялась и спрыгнула со стены Крепости, все вздохнули с облегчением. Все, кроме чужака. Может, он каждый день обнимается с Ипшами?

– Легкого пути, – сказал чужак, глядя вслед Длиннозубой. А потом сказал совсем уж непонятное: – Какая отличная псина!

Ну не мог же он думать, что встретил т'анга из клана Пса?! Ипши больше похожи на горного тигра или снежного волка. Но совсем немного. Ипшу не спутаешь ни с кем! Хорошо, что Длиннозубая не слышала чужака. И никто из клана Псов не слышал. Без драки бы не обошлось.

Когда Ипша ушла, Младший захотел, чтобы подняли старшего Лохматого.

– Давай поднимать, – согласился чужак. – А ты придумал как?

– Придумай ты. Это легко. А я сделаю, – сказал Младший.

– Ищешь тяжелой работы?

Чужак засмеялся, и у меня ветер пробежал по спине. Точно так же смеялся мой отец перед дракой. Он всегда говорил, что после Чаши Крови и боя, когда Ипши отбивали пленников, ему уже бояться нечего.

Младшему тоже не понравился смех чужака, как не понравилось то, что чужак придумал.

– Не нравится? – Мягкотелый шевельнул плечом. Совсем как Старший из Медведей. – Тогда придумывай сам. Только думай быстрее.

Сказал – и потянулся, как кот. И подниматься со стены не стал. Еще и руку под голову подложил.

Нашел место, где отдыхать!

Что-то такое проворчал Младший, когда так и не смог дотянуться до соплеменника. Между их руками оставалось не меньше клима. А так высоко Медведю не прыгнуть. Даже молодому Медведю.

И Младший согласился с придумкой чужака. Повис вниз головой, держась ногами за стену. А мы навалились на его ноги, не давая им соскользнуть. Я слышал, как Старший вбивает копья под стеной, но не стал говорить, что они его не выдержат. Меня не спрашивали. Да и злить Медведя станет только глупец.

Копья сломались.

Но Старший успел схватиться за руку соплеменника.

Потом Медведь лез, а мы держали. Мы держали, а он лез...

20

Зовущая из клана Кугаров

В этот вечер я узнала много нового: как убежать из Крепости, как забраться на высокую стену, как поднять неподъемную тяжесть. И еще, и еще... Только зачем все это Зовущей? Я ведь не наставник воинов. Но главное – я жива и свободна, если забыть про ошейник. Жив и свободен Адри. Хоть и тоже в ошейнике. Чарутти легко снимет их, когда мы доберемся до клана. Если доберемся. Пока мы снаружи Крепости, и до восхода хосты не выйдут за стену. Даже если пленники затоптали охрану и вырвались за ворота. После восхода хосты тоже не погонятся, но скажут о беглецах Ловчим. А уж те...

– И куда теперь? – спросила я чужака.

Может, он знает, где спрятаться от Ловчих? Ведь сумел вывести из Крепости...

– Туда. К горам, – ответил чужак и показал рукой на холмы.

Младший из Лохматых негромко фыркнул, а вот мне смеяться не хотелось.

– Ты совсем сбесился? Там же пустыня!

Даже в начале ночи из холмов несло горячим ветром.

– А за пустыней горы, – уверенно сказал чужак.

Будто видел эти горы. А я, как глупыш-сосунок, не вижу дальше своего носа.

– Ты вытащил меня из клетки, чтобы я сдохла в пустыне?!

Шаг за шагом чужак отходил от стены, а я шла за ним. Не будешь же стоять на месте, когда тот, с кем говоришь, куда-то идет.

– Ты знаешь, что за твари живут в пустыне?! – Я уже кричала, а чужак молчал. Шел и молчал. – Даже Ипша не справится с ними! Даже Повелители! – Чужак молчал. – Если удача улыбнется – тебя быстро сожрут. И ты не будешь подыхать несколько дней. В пустыне полно тварей, что любят тухлятину. А иногда в пустыне бывают Ловчие. И за нами они точно поедут! Хосты заплатят. После того что ты сделал в Крепости, они...

Чужак резко остановился. Я остановилась не сразу. Пришлось возвращаться. А он стоял и смотрел на меня. Я знала, что он меня видит. Мало ущербных, что видят в темноте. Как мало ущербных, что убивают своими мягкими, слабыми пальцами.

– Я. Никого. Не звал. За собой, – сказал чужак, когда я подошла. Тихо и медленно сказал. Словно никуда не спешил, словно не говорил, а жесткое мясо рвал, кусок за куском. – Я. Никого. За собой. Не тяну. Каждый идет, куда хочет. Мне надо к горам.

Он посмотрел на остальных, потом опять на меня. Посмотрел, как прикоснулся. И мне стало холодно. Наверное, от ветра. Ночью из пустыни дует холодный ветер. А чужак отвернулся и пошел к своим глупым горам.

Я не сразу заметила, что Крепости не видно за холмом. Что мои следы и следы чужака перепутаны еще четырьмя нитками следов. Что недалеко от меня стоят еще четыре т'анга, и среди них нет моего Адри.

– Я с тобой, незнакомец.

Голос Медведя нельзя спутать ни с чем. Такой голос бывает у далекого дождя. Когда все притихло и ждет. А младший из Лохматых промолчал, только вздохнул. Кот тоже ничего не сказал, он вприпрыжку побежал за чужаком. Скоро Кот догнал его и пошел слева. И Медведи пошли – не побежали, но догнали чужака тоже быстро.

– А мы? – спросил меня Кугар-охотник.

– Мы? – удивилась я. Какое может быть «мы», если у меня есть Адри. – Можешь идти, куда лапы несут, а я пойду за мягкотелым.

– Он же совсем бешеный!

И Кугар подошел ближе.

– Не зли меня, охотник.

Я даже не стала показывать зубы. Тихого рычания хватило, чтобы т'анг вспомнил: злить Зовущую вредно для шкуры.

А Адри... он найдет меня. Если живой. Если не разозлил Ипшу. Эти длиннозубые такие же бешеные, как и чужак.

21

Мерантос. Воин из клана Медведей

Старый Фастос говорил: «Видишь путь – иди, и другие пойдут за тобой. А если не видишь, то иди за тем, кто видит. Но тогда уже не ворчи, что его когти короче твоих, а шерсть на загривке не так густа...»

Я не видел пути и второй день шел за тем, кто ведет. Шел, пока шел он, отдыхал там, где он устраивался на привал, поднимался, когда он опять начинал идти.

Не знаю, почему другие пошли за незнакомцем – охотник и Зовущая из клана Кугаров, молодой воин из клана Котов. Может, почувствовали то же, что и я? Или в каждом клане есть свой старый Фастос, который учит: иди за тем, кто ведет. Вот Игратос пошел только за мной. И каждый взгляд его, каждый жест кричит: почему ущербный, почему не ты идешь впереди?! Сказать, что чувствую в незнакомце Силу? Не ту силу, что дает воину прародитель Медведь, похожую, но не такую. В чарутти тоже есть сила, но чарутти не воины. Игратос знает, что ущербные не бывают воинами или чарутти – они всего лишь ущербные. Я тоже верил в это. До Чаши Крови. Когда мертвых стало много, а живых совсем мало, я увидел незнакомца. Мягкотелого. Живого. И он удивил меня. Спасибо Прародителю, что в то утро мы не сошлись с мягкотелым в бою. «Если сражаешься с врагом, которого не понимаешь, то найдешь поражение и смерть». Так меня учили. Нет худшего бесчестья для воина, чем умереть, не исполнив клятву. Мне надо жить, стиснув зубы и забыв о гордости, пока я выполняю наказ старейшин, а потом... может, первый Медведь не отвернется от меня.

Часть наказа я уже выполнил: нашел Игратоса и выбрался с ним на волю. Осталось вернуть его клану. Там он узнает, что вождь и старейшины хотят от него. Мне не приказывали хранить тайну, но рассказывать я не хочу. Пусть старый Фастос...

– Ты слышишь?

Незнакомец повернулся к т'ангу из клана Котов, что всегда держался за ним. Так же Игратос идет за мной: младший воин на шаг позади старшего, ученик – за наставником. Похоже, Кот выбрал себе наставника, хотя он не т'анг и едва замечает его.

Умный ученик учится на примере наставника. А многие слова не заменят одного дела. Мой наставник разговаривал не каждый день, но это он научил меня быть воином. И вожаком.

– Слышу, – ответил т'анг из клана Котов. – Я не знаю, что это.

Рыжий воин не знает пустыню так, как родные равнины, но он видел песка больше, чем я или лесные Кугары. Но, кажется, незнакомец понимает пустыню лучше всех нас. Вот только какой народ породил его, я еще не понял.

Незнакомец резко остановился, упал и прижался к песку, словно хотел вдавиться в него. Пять ударов сердца он лежал, закрыв глаза, и не двигался. Так устал, что сразу заснул? Но лицо у спящего бывает другим. Даже у смертельно уставшего...

Охотник пренебрежительно фыркнул, открыл рот... Я так и не узнал, какую глупость он хотел сказать.

– Бежим!

Незнакомец сорвался с места. А я не заметил, когда он успел подняться.

Голос хлестнул, как кнут, а бегущего впереди хотелось догнать, схватить!.. Догнать, потому что убегает.

Мы побежали. Все. Сначала так, как бегут на охоте за быстроногой дичью. Но дичь убегала всё дальше, а мы... Мы сами вдруг стали дичью, что изо всех сил спасается от смерти. А смерть мчится по пятам, и ее дыхание чувствуется спиной.

Я не мог оглянуться, посмотреть в лицо смерти. Нет, тогда я не думал о наказе, забыл о том, что жизнь уже не принадлежит мне – я больше не мог думать. Я перестал быть воином и мог только бежать... А смерть бежала за мной.

22

Симорли. Воин из клана Котов

После бега наперегонки с ветром – наставник назвал его санум – мне очень хотелось пить. Пересохшее горло просило воды, любой, даже мутной и затхлой, какую я пил в Крепости.

Пить хотели все, кто сидел и кто лежал рядом на песке, но первой заговорила о воде т'ангайя. Ей можно, она не воин и не т'анг, ей не надо терпеть молча. Над просьбой детеныша или т'ангайи не смеются. Не знаю, как принято у чужаков, а вот т'анги такие просьбы стараются выполнить. Если они настоящие т'анги, а не забывшие о чести изгои.

– Да, вода нам бы не помешала, – согласился наставник. – Сможешь найти?

Я не сразу понял, что он спрашивает меня. Не знаю, зачем он придумал такую проверку. Мне очень не хотелось говорить, что я не могу справиться с его заданием. Найти воду здесь еще труднее, чем убежать от санума. Вот если бы мы были в Долине! Там бы я быстро отыскал источник. Даже с закрытыми глазами отыскал бы. По запахам, по звукам нашел бы. А здесь...

Наставник смотрел на меня и ждал. Остальные тоже смотрели и ждали, что я скажу. И я сказал: «Найти не могу». Пальцами сказал. А наставник по-прежнему смотрел, будто не понял моего ответа. Наверное, он хотел, чтобы я вслух признался, какой я бесполезный и неумелый. Наверное, воин должен научиться и такому. Даже если не понимает, где такое умение может пригодиться. Наставник лучше знает, наставник не ошибается. И я сказал:

– Воду? Здесь? Нет, не смогу. – И добавил уже для остальных: – Здесь все чужое. Я не знаю, что тут растет возле воды, что можно пожевать вместо нее.

К моим ногам подкатился маленький сухой кустик, и я подпрыгнул, чтобы не поцарапаться об него. Охотник-Кугар фыркнул. Я не успел ничего сказать, за меня ему сказал наставник:

– Тебе смешно? Ты точно знаешь, что эта трава не ядовита? Не знаешь? Зачем тогда смеешься? Жить захочешь – сам так прыгать станешь.

– Я не Ипша, – буркнул Охотник и отвернулся. Но смеяться он перестал.

– Ипша? А Ипша здесь при чем?

На эту загадку я мог ответить. И ответил, хоть спрашивали не меня.

– В этих местах жили Ипши.

– Жили? А теперь не живут?

Наставник спрашивает, ученик отвечает. Все правильно, так и надо.

– Ипш убили. Почти всех, – быстро добавил я, вспомнив длиннозубую т'ангайю, что бежала с нами.

Наставник сам помог ей в Крепости и знает, что Ипш перебили не всех.

– Ипша? – повторил он, будто пробуя слово на вкус – Ну и где их искать? Может, они и не живут здесь больше.

– Живут. Я видел, – вырвалось у меня.

– Тогда веди к Ипшам, – тут же потребовал наставник.

В его голосе не слышалось смеха, но он точно смеялся надо мной. Все знают, что найти место, где живет Ипша, не сможет никто, только Повелители. Но Повелителей здесь нет. Лучше бы я промолчал! Тогда бы мне не пришлось говорить:

– Я не знаю, где живут Ипши. – Наставник нахмурился, и я заговорил быстрее: – Но одну я видел! Совсем недавно.

И посмотрел по сторонам, надеясь опять увидеть четырехлапую т'ангайю.

– Ты ищешь нашего черного приятеля?

– Нет!

Наставник опять шутит. Он не может спрашивать такое серьезно. Ведь даже хост не перепутает Кугара с Ипшей, когда они четырехлапые.

– Ты уверен, что он не Ипша?

Если наставник спрашивает, ему нельзя не ответить.

– Он Кугар. Их клан живет среди деревьев. В лесу, – повторил я незнакомое слово.

Мой первый наставник как-то рассказывал мне про это необыкновенное место. Говорил, что деревья там вырастают такими высокими, что три воина, став друг другу на плечи, не дотянутся до нижней ветки. А еще деревья бывают такими толстыми, что два длиннолапых т'анга не обхватят их.

Но всего этого я не стал говорить моему новому наставнику. Он меня про Ипшу спрашивал, а не про деревья.

– Ипши другие, – добавил я.

– Какие?

Как будто бы сам не знает! Мой прежний наставник тоже так поступал: начинал рассказывать, потом притворялся, что все забыл, и требовал повторить с самого начала. И я стал рассказывать про Ипш то, что смог вспомнить.

– Ипши – самый старый клан, самый древний. Говорят, что они первыми пришли в этот мир, первыми встретили Хранителей и первыми стали учиться у них. Другие кланы пришли потом, каждый в свой срок. Еще у Ипш была своя магия, не такая, как у Хранителей. Когда началась Война, то всех Хранителей убили, а Ипши погибли не все. Повелители еще охотятся на них. Они на всех теперь охотятся.

Пока я думал, рассказывать, какая магия была у Ипш или не надо, наставник улыбнулся и сказал:

– Все это очень интересно, только я так и не понял, как же выглядят Ипши и где их искать.

– Не знаю, – сначала пальцами, а потом голосом ответил я.

Тогда наставник посмотрел на старшего из воинов-Медведей.

Тот недовольно передернул плечами, будто взгляд обжигал его.

– Я тоже не знаю, где может быть Ипша. Где-то здесь... – Голос у Медведя громкий и низкий, как у бородатой пирру. – Одна из Ипш крутилась возле нас. Та, с кем ты обнимался на стене.

– А... красный пес! – Наставник радостно улыбнулся. – Так он – Ипша?

– Не он, – поправил Медведь. – Она. Это самка.

Т'ангайя из клана Кугаров негромко рыкнула: ей не понравилось, что другую т'ангайю назвали самкой. Медведь забыл, что даже четырехлапая т'ангайя остается т'ангайей. Нужно быть поосторожнее со словами: т'анг, затеявший ссору с Зовущей, долго не живет. Хорошо, что Ипша не слышала Медведя и не слышала, как наставник назвал ее. Говорят, Ипши подолгу находились в звериной личине и убивали всех двуногих чужаков, попавших на землю Ипш. Даже если эти двуногие были т'ангами. А может, это только слухи, что распускают Повелители. Ведь Повелителям все равно, кого убивать – воина или охотника, обычную т'ангайю или Зовущую – любой, кто не из народа Повелителей, может стать их добычей. Наверное, нельзя верить словам Повелителей...

– С тобой на стене была т'ангайя из клана Ипш, – сказал воин-Медведь, не глядя на Зовущую.

Та медленно выдохнула сквозь зубы. А наставник посмотрел на воина так, словно хотел спросить, как тот узнал, что Ипша – т'ангайя, а не т'анг. Но не спросил. Наверное, вспомнил, что он мой наставник, а не воина-Медведя. Хотя старший из воинов сам бы мог быть наставником.

Но даже Старшему стало интересно, когда мой наставник повернулся и надолго засмотрелся на что-то позади Кугара. Тот лежал на ближайшем склоне и старательно вылизывал лапы. Ветер доносил запах крови. Наверное, Кугар поранил лапы, когда бежал от санума. Кугары хуже бегают, чем Псы или Волки, а чтобы долго бежать по песку, надо быть Ипшей.

– Ты видишь ее?

Я сначала спросил, а потом заметил, как смотрит на меня старший из Медведей. И мне стало стыдно. Будто я был детенышем-глупышом, еще не принятым в клан. Только детеныш говорит и делает такое, что имеющий наставника подумает и промолчит. Как промолчал старший воин, хоть тоже хотел спросить.

– Вижу, – ответил наставник, не оборачиваясь, будто мог взглядом удержать Ипшу на месте. – Попробую поговорить с ней. Вдруг она нам поможет.

И медленно пошел вперед, словно боялся спугнуть кого-то. Напрасно он этого боится. Ипши никогда не были пугливым кланом, скорее наоборот. А еще Ипши невероятно гордые. Длиннозубая может и не захотеть помогать нам. Мы чужаки для нее, почти как хосты или Ловчие. И то, что наставник помог ей, ничего не значит. Но он почему-то думает по-другому и, похоже, не сомневается, что Ипша станет говорить с ним. А вот знает ли она, где найти воду, в этом он не совсем уверен. Странно. Но, может, так и надо решать неразрешимые загадки? Скоро я это узнаю. Вот как вернется наставник, так и узнаю.

Или не так скоро, как я надеялся.

Наставник обошел Кугара, сел на песок, по-хитрому скрестив ноги, и просидел так от заката до первой луны.

23

Мерантос. Воин из клана Медведей

На закате стена санума стала почти незаметной, а потом и вовсе исчезла. Вместе с ней исчез неприятный, едва различимый скрип, к которому я уже начал привыкать. Мне даже стало чего-то не хватать, когда прекратилась «песня пустыни». Так красиво обозвал этот скрип незнакомец.

А сам мягкотелый как пошел говорить с Ипшей, так и продолжал с ней разговаривать. Сидя к нам спиной и не двигаясь. До восхода зеленой луны я его почти не видел. И если бы не чувствовал, как за мной следят из темноты – а это не спутаешь ни с чем! – то решил бы, что незнакомец привык спать сидя. А беседу с Ипшей он придумал, чтобы побыть одному.

Песок быстро остывал. Еще немного, и он станет холодить зад. Рядом нетерпеливо шевельнулся Игратос. Молодому надоело спать вполглаза и ждать неизвестно чего. Я беззвучно напомнил ему, что он носит воинский пояс, и попросил не позориться перед другим молодым воином. Чтобы тот не подумал, будто у Медведей нет хороших наставников.

Теперь Игратос злится, закрыв от меня свои мысли. Пускай! Ему это пойдет на пользу.

Охотник из клана Медведей может полдня лежать неподвижно, чтобы добыть пугливую горную козу. А настоящий воин обманет даже охотника. Ученик надевает пояс воина только тогда, когда охотники начинают принимать ученика за покрытый мхом валун.

Я был наставником Игратоса, а он был понятливым учеником. Хотя... больше терпения и выдержки ему не помешало бы. А плен и тесная клетка не сделали его характер лучше. Но все поправимо. Я рядом, мы на свободе, и у меня есть силы заниматься воспитанием. Терпение и выдержка нужны не только воину. Игратос еще не знает, что скоро перестанет носить воинский пояс. И не узнает до нашего возвращения. Я не хочу говорить, что старейшины решили на последнем Совете. Слишком много чужих ушей и чужих глаз рядом. Даже мне нужны были три дня одиночества, чтобы смириться с решением Совета. А что будет с Игратосом, когда он узнает?.. Пусть это случится среди камней и льда, и чтобы ничего живого не было поблизости. Совету совсем не нужна новая война кланов или чтобы Игратос погиб, подравшись с кем-то вроде нашего мягкотелого вожака.

Решение Совета мог передать и другой воин, но я так привык заботиться о Младшем, что вызвался сам. Его мать была последней женой моего отца, а Игратос – последним его детенышем. Детеныш еще не умел ходить, когда наш отец погиб. Жена отца по закону стала моей женой, а глупыш-сосунок – моим детенышем. Потом, когда детенышу пришла пора учиться, я стал его наставником, и он многому смог научиться. Я надеялся сделать из него вожака. Не Вождя! Ни у меня, ни у Игратоса нет того, что надо для настоящего. Вождя. А вот вожак из молодого мог бы получиться неплохой. Не хуже, чем из меня или из нашего отца.

Вождь нужен всегда – и в мирные дни, и в дни войны. За Вождем идут все – от Совета старейшин до последнего малыша, только что принятого в клан. А вожак нужен в дни войны, и за ним идут те, кто носит пояс воина. Вождь у клана один, а вожаков может быть много. Одним больше, одним меньше...

Игратос не станет вожаком. Теперь уже не станет. Так решил Совет. Так решил Вождь. Его приказу должны повиноваться все. Ослушавшийся изгоняется из клана. Ибо «...Вождь – это сердце клана, а мудрость Вождя – благо клана». Так меня учил старый Фастос. Этому же я учил Игратоса.

Если мне захочется уйти из жизни самым недостойным способом – я стану изгоем, а потом притворюсь, что не услышал Зовущую. Но пока до этого не дошло...

Последние мысли меня удивили. Будто их думал не я, а какой-то безумец. Может, это «песня пустыни» так подействовала? Или то, что рядом Зовущая из другого клана? Надо бы держаться от нее подальше и присматривать за Игратосом. Он впервые так близко от самки, желающей зачать детеныша. А такое соседство опаснее, чем встреча с Белой Смертью. Скажешь что-то не то или сделаешь – и Зовущая нападет. А как она может наказать назойливого самца, я уже видел. В такое трудно поверить, пока не увидишь. А Игратос нужен клану живым и здоровым. Как-то я сказал молодому, что лучше потереться об самку другого народа, чем об т'ангайю чужого клана. А если т'ангайя стала Зовущей, то лучше не попадаться ей на глаза. Хотя это не всегда помогает. Мне не помогало. Меня находили, звали, и я сразу откликался на Зов. Я никогда не злил Зовущих. Может, потому и дожил до сегодняшней ночи.

Надеюсь, Игратос помнит, чему я учил его. А если забыл, то я напомню.

24

Симорли. Воин из клана Котов

Песок рядом с наставником зашевелился и стал Ипшей, заметной на фоне низкой луны. Ипша быстро исчезла, только глаза сверкнули красным. Говорят, Ипши могут убить взглядом, если захотят. Эта даже не оцарапала меня. Или наставник позаботился обо мне и обо всех остальных?

– Чудно провел времечко, – сказал он, когда подошел и остановился между мной и Старшим из Медведей.

Оба воина, что притворялись спящими, тут же сели и стали смотреть на моего наставника. И оба молчали, словно им было совсем не интересно, о чем он так долго разговаривал с Ипшей.

– Что она тебе сказала?

Это спросила т'ангайя. Она тоже перестала притворяться спящей, но сидеть и молча ждать не захотела. Так поступают все т'ангайи, не только Зовущие. Мой прежний наставник говорил, что т'ангайи похожи на детенышей – им тоже все интересно – и не стоит злиться на них из-за этого. Так было всегда и так будет, пока живут т'анги. Т'ангайю не переделать. А еще наставник говорил, что если Зовущая чего-то хочет, то лучше дать ей это, а то она возьмет сама.

– Сказала она много интересного. – Мой новый наставник повернул голову к т'ангайе из клана Кугаров. – Но то, что нам надо, можно найти возле Старой дороги.

– Где это?

– Не очень далеко. Если санум не засыпал ее и если нам повезет, то найдем.

– А если нет?

Такое могла спросить только т'ангайя!

– А если нет, тогда нам не повезет.

Наставник шутит, и шутит опасно. С Зовущей лучше не шутить. Но, может быть, в клане наставника так принято или их Зовущие не так опасны, как наши?..

– Ну что, идем к Старой дороге? – спросил он, и все сразу зашевелились.

И я понял, что никто не скажет «нет», все пойдут. А еще я понял, о какой дороге говорила Ипша.

– Подождите! Туда нельзя!

Я успел встать перед наставником до того, как он пошел. И быстро заговорил, спеша сказать все, что знаю. Ведь если мне прикажут замолчать и идти, мне придется идти молча. Идти к Старой дороге.

– Это место проклято! Это дорога Хранителей. По ней давно никто не ходит. Повелители запретили...

Зовущая насмешливо фыркнула.

Я поперхнулся словами, будто куском непережеванного мяса. Сквозь кашель и слезы я посмотрел на наставника. Он не смеялся и даже не улыбался, как все остальные. Он услышал меня и теперь думал.

– Ну, а ты что скажешь? – спросил он Старшего Медведя.

С Младшим он не разговаривает и притворяется, что не замечает его. Хорошо притворяется, я так еще не умею. А вот отдыхать так, чтобы видеть сразу всех и чтобы никого не было за спиной – этому я уже научился. Вот посмотрел, как это делает наставник, и научился. Старший из Медведей тоже так умеет.

– Я согласен с т'ангайей, – ответил Старший. – Повелители много чего запрещают.

– А поточнее? – заинтересовался наставник, когда Медведь надолго замолчал.

А мы стояли и слушали ночную пустыню.

– Нам запрещают жить и умирать по нашим законам! – зло выдохнул воин.

– Зато мы можем умирать в Чаше Крови, – буркнул его молодой соплеменник.

– Еще они запретили нам наших чарутти. Но пока ни в один клан не пришли чарутти от Повелителей.

– Почему?

Большой т'анг злился и говорил тише и тише, но от его голоса у меня все дрожало внутри. Нет, не от страха, а так, как дрожит тропа над болотом. Наставник тоже тихо заговорил, и его вопрос вплелся в голос Медведя, как ветер в траву. Вплелся и качнул туда, куда ему надо.

– Почему запретили?.. Потому что чарутти могут снять ошейник с беглеца, могут защитить от Белой Смерти и приход Карающей могут предсказать раньше, чем она появится на небе, и... Чарутти многое могут. Клан без чарутти как воин без руки!

Медведь замолчал, тяжело дыша, но с каждым выдохом его злость уходила, растворялась в темноте.

Наставник молча ждал, и т'анг сказал уже совсем спокойно:

– А почему своих чарутти Повелители не присылают, этого я не знаю.

– А зачем? – Наставник не смеялся, но казалось, будто смеется. И не над воином-Медведем, а над самими Повелителями! – Чтобы они делали то же, что и ваши? Так у вас для этого свои чарутти есть. Только не говори мне, что от своих вы избавились в угоду Повелителям.

– Мы не избавились. Не знаю, как другие...

Медведь посмотрел на Кугаров, потом на меня.

– Пока хоть один Кугар жив, – начал Охотник, но т'ангайя перебила его:

– Мы защищаем нашу чарутти, как мать защищает детеныша!

– У Котов тоже есть чарутти, и мы оберегаем его. – Мне не хотелось, чтобы о моем клане думали плохо. Пусть Коты слабее Медведей и меньше Кугаров, но мы не глупцы и еду от отравы можем отличить. – Чарутти – это богатство клана, а Башня, Мост и Дорога – это запретные места, и если Повелители говорят...

– А если Повелители завтра скажут не дышать, Коты сделают, как они скажут?

Это спросил охотник-Кугар, красуясь перед Зовущей. Та фыркнула. Надо мной она смеялась или над Охотником, я не понял. Да это и не важно. Какой боец из Охотника, я не знаю, а как дралась Зовущая, видел. Но не вызывают Зовущих на поединок, даже обычных т'ангай не вызывают.

Подраться с Охотником я не успел, даже вызов ему бросить не смог. Я только начал рычать, Кугар еще не перестал ухмыляться, когда мой наставник рявкнул:

– Отдохнули? Сил девать некуда?! Тогда к Дороге! Бегом!

Этот голос заставил бы бежать и Повелителя. У меня просто сердце замерло, а четырехлапый Кугар вжался в песок. Потом наставник скользнул между мной и Медведем, выдохнул уже на бегу: «За мной!» – и мы сорвались с места, будто за нами гнался еще один санум.

25

Мерантпос. Воин из клана Медведей

Мы опять бежали. Незнакомец первым, за ним – воин из клана Котов, потом я, Игратос, Охотник и Зовущая. За несколько дней все уже привыкли занимать свои места и занимали их, не раздумывая и не споря. В этот раз мы бежали не от санума, а от драки, которую я давно уже ждал.

Бег сменился шагом, потом походным бегом, опять шагом... Опытный вожак умеет много пройти и сохранить силу воинов.

С вожаком нам повезло: незнакомец – опытный вожак (или как у его народа называют того, за кем идут воины?). Глядя на его размеренный и неутомимый шаг, я думал, что ему не раз приходилось вести за собой стаю, отдавать приказы, следить за порядком, прекращать драки между глупым молодняком, сбивать наглость с самоуверенных «стариков», видеть дальше, делать больше, помнить и думать за всю стаю. Обычные заботы любого вожака, я и сам часто выполнял их.

Вожак всегда должен знать, что нужно сделать, как и когда. Этим он и отличается от воина.

Удача улыбнулась мне: здесь, в пустыне, я всего лишь обычный воин. Только старше других. Игратос может думать и хотеть что угодно, но я не стану искать места вожака. В пустыне – не стану. Вот в горах... Но до гор еще нужно дойти.

Краем глаза заметил бегущую Ипшу. Где-то за нами хромал четырехлапый Кугар. Когда у ветра появлялся запах крови, Зовущая начинала идти медленнее, оглядываться, сбиваться с шага. Я не смотрел на нее, только слушал, и наш вожак не оглядывался, но идти он начинал медленнее. Хоть и не очень долго.

Не повезло Кугару. Четырехлапому идти по пустыне труднее, чем двуногому. Но пока на нем ошейник, ничего не изменишь.

Желтая луна уже прошла половину своего пути, а зеленая пряталась за верхушками холмов, когда вожак поднял руку, призывая к осторожности, и остановился. В пути мы не разговаривали, но привалы не всегда были безмолвными. На этот раз никто не издал ни звука. Все замерли, настороженно принюхиваясь и прислушиваясь.

Я не чуял опасности, но торопиться не стал – это не мой поход, не я веду стаю, а вокруг меня совсем чужие места.

Вожак молча подозвал воина из клана Котов, и оба склонились над чем-то. Потом Кот добежал до подножия холма, вернулся... Слов я не слышал, но на расстоянии ощутил настороженное внимание незнакомца и горячее нетерпение Кота. Как раскаленный на солнце камень и холодную тень за ним. Даже летом в горах не бывает слишком жарко. Иначе мы не носили бы такую густую шерсть.

Со стороны Игратоса потянуло сомнением и недоверием. Как ветром от ледника. Без слов я приказал Младшему приготовить копье, а еще поделился уверенностью и спокойствием, которые если и не переполняли меня, то хотя бы не оставляли.

Потом вожак подозвал меня, тоже без слов, и я смог рассмотреть, из-за чего он остановил стаю.

Ряды полузасыпанных ямок. Одни чуть больше, другие поменьше. Кажется, ничего особенного. Но когда я присмотрелся, то понял, что это следы, и они тянутся поперек нашей тропы. Похоже, нам придется добавить к ним свои. Если вожак не проложит другой путь.

И я повернулся к вожаку. Молча. Ведь не только смотреть на песок он позвал меня. Тихо хмыкнув, вожак заговорил:

– Караван. Прошли перед санумом. Туда, – он указал в темноту между холмами. – Их больше, чем нас. Есть верховые животные.

– Караван Ловчих?

Это первое, что просилось с языка.

– Нет, – быстро ответил молодой Кот. – Следы у их тварей другие.

А я продолжал смотреть на вожака, притворяясь, что не слышал Кота. У отряда может быть только один вожак – ему решать, ему и отвечать. Незнакомец понимающе усмехнулся и негромко сказал:

– Пока будем считать их обычным караваном. Но постараемся не попадаться на глаза.

– Рабы... – буркнул я словно бы сам себе.

Ни один караван не обходится без рабов. И без охраны. И охранники не откажутся от еще одного раба или от беглеца в ошейнике. Хоть один колдовской кнут в караване да найдется. А где за беглеца могут заплатить, знает любой караванщик.

– Можем стать, – согласился со мной вожак. – Если будем неосторожны. Пока нам по пути. Вот и пойдем по их следам. Только не очень быстро.

Разумный план. Наши следы смешаются со следами каравана. Ловчим будет труднее найти нас, даже если их твари такие хорошие нюхачи, как о них говорят.

По следам каравана мы шли почти до рассвета. Не очень быстро, как и обещал вожак. Четырехлапый уже не отставал от нас. Я постоянно чуял его запах.

Места вокруг медленно менялись: высокие холмы становились все ниже, их уже и холмами назвать было нельзя. Так, кучи слежавшегося песка, поросшие травой. Перед заходом зеленой луны сильно похолодало. Почти как в горах. Молодому Коту было холодно. Нашему вожаку тоже. Но согреться бегом он не захотел. А скоро и совсем остановился. Неожиданно и не предупреждая об опасности. Устроить привал он тоже не приказывал, вот мы и стояли молча, ждали. Потом вожак обернулся, зацепился взглядом за меня и за Кота. Я не стал гадать, зачем нас зовут. Подойду – узнаю. Вожак не делает глупостей или быстро перестает быть вожаком. Если он остановился, значит, надо стоять, если зовет – надо идти.

Мысли появлялись и исчезали, как ночные бабочки в костре, а ноги быстро несли к вожаку. Я остановился в шаге от него. Рядом молча замер Кот.

– Ну, и как вам это нравится?

Я уже начал привыкать к кривоватой усмешке незнакомца. Когда он так улыбался, о веселье можно было не думать.

Вот и сейчас ничего веселого я не увидел. Впереди лежала ровная поверхность, без единой травинки и... без следов каравана. Вид сверкающего под луной песка мне не понравился. После лавины остается очень похожий след и снег лежит так же ровно и красиво. Но можно сорваться в едва присыпанную трещину или разбудить еще одну лавину. И чем дольше я смотрел на песок впереди, тем меньше мне хотелось идти по нему. Потом у меня появился вопрос, и я спросил, надеясь, что ответ будет не таким, как я опасаюсь.

– Где дорога?

– Хороший вопрос, старик. Очень хороший. Дорога там, – и вожак махнул в сторону блестящего песка.

Я невольно зарычал. Нет, не на то, что меня назвали стариком. Незнакомец сказал это так, будто признал во мне такого же вожака, как и сам. Но когда сбывается неприятное, пусть оно и ожидалось, радоваться как-то не хочется.

Пока мы с вожаком улыбались друг другу, воин из клана Котов спросил сначала пальцами, потом голосом:

– А дальше что?

– А дальше всё. – Вожак повернулся к несмышленышу. – Дальше самим надо идти. По этой красоте.

– А почему мы не идем?

Ну точно несмышленыш, еще не принятый в клан!

– Скажи ему, – приказал вожак.

И я сказал. Про лавины и трещины. Как говорят детенышу, еще не ходившему по горам.

Вожак слушал меня и кивал, будто рассказ о горах и обвалах для него не шум ветра. Это воин-Кот каждое мое слово глотал, как снег глотает кровь.

Рано он оторвался от наставника, ему бы сезонов пять побыть возле него. Да и моложе он Игратоса сезонов на пять. А много ума накопилось в Игратосе за эти сезоны?

Вот и на этот раз, когда я замолчал, Кот не стал спрашивать (пальцами или голосом), истину ли я говорю и зачем рассказывать о лавинах в пустыне. А Игратос не сразу понял, что у других тоже есть уши и глаза и другие могут услышать и увидеть то, чего им не полагается. Он все еще думает, что мысленная связь нужна для того, чтобы наставник знал все мысли ученика. Делать мне больше нечего, как всякие глупости слушать! Дверь Тишины не зря придумали, закрыл – и никто тебя не слышит. Из-за Игратоса я себе такую Дверь нарастил – тараном не прошибешь.

– Мне этот песочек тоже не нравится, – сказал наш вожак. – Лавину мы здесь вряд ли разбудим, – он с удовольствием повторил мои слова. И даже зажмурился, будто что-то вкусное съел. – А вот провалиться можем. Ловушек в этих местах хватает. Какие будут предложения?

И посмотрел на Кота.

Правильно. Я тоже, когда устраивал совет, то выслушивал всех, от младшего до старшего, если им было что сказать. А уже потом решал сам.

– Идти вдоль следа санума? – спросил молодой Кот и тут же убил свой вопрос – Нет!..

– Почему? – заинтересовался незнакомец.

– Долго. И может увести от Дороги.

Да, Кот умнее, чем кажется. Повезло его наставнику. Незнакомец, похоже, стал-таки наставником Кота. Жаль, что между мягкотелыми и т'ангами не бывает мысленной связи. Думаю, молодой Кот узнал бы много интересного не для чужих ушей, раз уж заполучил себе такого наставника. И когда только упросить успел? Ведь постоянно рядом и перед глазами. Шустрый воин растет. Доживет – вожаком станет.

– Долго, – согласился наш вожак, похвалив Кота взглядом, и воин будто выше ростом стал. – А что делают у вас, когда нельзя обойти след лавины?

Этот вопрос достался мне. И я почти уверен, что мягкотелый знает ответ, только хочет, чтобы другой сказал его. Я не стал усмехаться, принимая знакомую игру. Ничего веселого в ней не было. Ведь на месте Кота мог оказаться Игратос.

– Тогда первым идет самый легкий из стаи. – То, что он еще и самый молодой из воинов, я тоже не сказал. Понятно, что чем старше Медведь, тем тяжелее. – И все связываются поясами. Если кто-то провалится, можно вытащить.

Я не стал говорить, что не всегда пояс выдерживает, что лед бывает острее когтя, что в широкой трещине может исчезнуть вся стая или почти вся, как это случилось со стаей моего отца. В живых тогда остались только двое последних. Лопнул пояс или кто-то успел обрезать его... Зачем говорить о таком? Здесь другие места и другие опасности.

– Хорошо придумано.

Не ожидал, что похвала мягкотелого даст мне немного утешения. Не думал даже, что мне нужно это утешение, а вот поди ж ты... И дышать стало легче, и холод от сердца убрался. Будто сняли с груди ледяную глыбу.

– Только связываться со всеми мы не будем, – решил наш вожак. – Хватит и нас троих. Остальные пойдут по следам. Побудешь героем? – спросил он Кота, и тот радостно согласился на самое опасное дело. – Я пойду за тобой. Если вдруг что, вытащу сам. А он, – и оба посмотрели на меня, – запросто вытащит нас двоих.

Я согласно кивнул. Все правильно, вытащу, запросто. Эти двое весят меньше Игратоса. И задумано хорошо. Я и сам бы расставил воинов так же, и связывался бы только с теми, кому доверяю. Вот только кто будет вытаскивать меня, если и со мной случится это «вдруг что»? Еще двое воинов покрепче совсем бы не помешали. Игратос с Кугарами вряд ли удержат меня одного, а уж нас троих... И если Кугары еще захотят помочь...

Не сразу вспомнил, что мы не в горах и что таких широких трещин здесь быть не должно. Песок – не снег, он не может забить трещину только поверху. Так что вожак рассчитал правильно: нас троих хватит, чтобы проложить тропу для остальных. Вот только остальных четверых или Ипшу тоже считать?

– И копье свое используй, – приказал вожак, когда мы связали пояса. Каждый из нас нес по два копья, только у Кота было одно. – Сначала прощупай впереди, а потом уже ставь ногу.

Меня коснулось удивление Игратоса. Он и Кугары были уже рядом и во все глаза и уши следили за нами. Только Четырехлапый притворялся спящим.

Я открыл Дверь Тишины, чтобы Игратос узнал, что под песком есть ловушки и для чего Коту копье, если врага нет рядом. Я не учил этому Игратоса. И не потому, что забыл или не захотел, – я и сам этого не знал. В горах нет таких копий, у нас и дерева такого нет, вот и не пришло никому в голову прощупывать перед собой путь. Вот и топаем по опасному месту. И проваливаемся иногда. Вернусь домой, расскажу новый способ, он пригодится воинам. И не воинам тоже. А не вернусь, Игратос расскажет.

Он согласился и быстро закрыл свою Дверь Тишины. Слабенькая она у него, совсем тонкая...

– А мы берем длинный шест, когда идем по болоту. – И воин из клана Котов ткнул копьем в блестящий песок.

– Я и не знал, что у вас бывают болота. Думал, Сухие Земли похожи на это... – И я показал на низкие холмы за спиной и ровную поверхность перед нами.

– Конечно, бывают! И еще какие! – возмущенно зашипел Кот.

Мне даже показалось, что он ткнет в меня копьем. Не ткнул. Сдержался. А когда я извинился, то опустил острие книзу.

Ну и кто меня за язык тянул? Чужой дом хвалить надо, если можешь, а не можешь – молчи. Попробовал бы кто при мне горы обругать!..

И я опять извинился. На этот раз голосом, не пальцами.

Игратос дернулся, как от удара. И такая обида зарычала в нем! Все-таки тонкая у него Дверь, ничего не держит.

А молодой Кот принял мои извинения и заговорил уже спокойно. О том, что Игратосу и мне узнать больше не от кого. Молодому бы слушать да запоминать, а он обиду свою кормит.

– ...весной много рек и болот. Вода сама идет из земли! И везде, куда ни посмотришь, трава, цветы, кусты. Даже деревья есть! – Кто-то из Кугаров фыркнул, и Кот заговорил быстрее. – Конечно, не такие большие, как в настоящем лесу, но выше меня вырастают. А болотные шесты из особого дерева делают. Оно очень прочное и в воде не гниет. Отцу служит, и сыну, и сыну сына может послужить. А в жаркий сезон вода уходит глубоко в землю, реки и болота почти пересыхают. Тогда мы много охотимся. Но даже в жару легко найти воду. Не то что здесь... – Кот вдруг замолчал и оглянулся. – Здесь только Ипши могут выжить, – добавил он совсем тихо и засмотрелся на песок под ногами.

Да, много молодой Кот наболтал, а теперь вот стыдится. Я и сам так же хвастался перед другими, когда был глупышом, а наставник меня тогда услышал. Так я едва язык не проглотил от стыда. Я ведь своим наставником как раз и хвастался. И про горы я могу говорить долго и много. Наверное, как Кугары про свои леса или Ипша про пустыню. Все-таки хорошо, что Ипши живут в этих местах. Пока на земле живут, она не мертвая. Может, и мы здесь выживем.

Мы все-таки ступили на гладкий песок. Еще и Зеленая Мать не ушла на покой. Кугары легко согласились идти по нашим следам – только по следам! – это не трудно и привычно. А то, что трое первых связались поясами, так у воинов свои секреты. Как у охотников или у других мастеров. Все знают это и принимают спокойно, только Игратос разозлился. Он почему-то решил, что я выдаю тайны воинов клана. Он с такой обидой смотрел мне в спину, что у меня шкура зудела между лопаток. Я уже подумывал забрать у него копья, но потом решил наградить молодого доверием. Правосудие вершат Вождь и прародитель Медведь. Не думаю, что Игратос считает себя выше их. Но разочаровал я его сильно. Может, и отказ от наставника скоро услышу. Вот успокоится немного молодой, подумает – и услышу.

А кому он нужен, такой наставник?! То место вожака уступает, и не сильнейшему т'ангу, а какому-то чужаку, ущербному и мягкотелому, то позволяет оскорблять себя, все тому же слабейшему, то извинения приносит. И кому?! Да этого Котенка на одну ладонь посадить, а другой прихлопнуть можно!

Я не сразу понял, что ловлю не только обиду, но и мысли Игратоса. И не тонкая Дверь тут виновата. Молодой вообще не закрыл ее, чтобы я слышал и знал, что он обо мне думает. А мысли – это не слова, за мысли на поединок не вызовешь. Да и не стану я его вызывать. А без вызова – это не поединок, а наказание. А наказывать может только наставник. То есть я.

Бедный Игратос... Провалился в трещину между «правильно» и «надо» и не знает, как выбраться из нее. Придется поговорить с ним на привале. Я еще не рассказывал ему про поводыря слепых и слепого поводыря. Может, тогда Игратос поймет, что вожак не только приказывает, но и подчиняется, если надо. Я-то понял, когда Фастос рассказал мне про слепцов. Надеюсь, старик не слишком разозлится. Ведь такое рассказывают будущим вожакам, а Игратос... Ну а если Фастос разозлится, то пусть накажет меня, как захочет и как сможет. Ведь старик по-прежнему мой наставник.

Мне не пришлось нарушать правила, Младший сам нарушил их. Он ослушался вожака и сошел с тропы. Не захотел по моим следам идти...

...тропой, проложенной трусом и предателем...

Это все, что я успел уловить в его мыслях. Успел еще повернуть голову и заметить, что молодой идет рядом, но в паре шагов от остальных. А перед ним блестит гладкий песок. Едва заметный склон вдруг подался под ногой Игратоса, пополз и... стремительно рухнул вниз. Вместе с Игратосом.

26

Симорли из клана Котов

Идти по песку было не трудно. И совсем уж привычное дело искать безопасную тропу. А шест можно и копьем заменить. Если б еще и тропа под ногой прогибалась, больше бы на родные места похоже было. Но даже в темноте пустыню не спутаешь с болотом. Только тот, кто не видел болота, скажет, что они похожи. Что все ровное и все одинаковое. А запахи, а звуки, а земля?.. Она ведь колышется, дышит, живет, она напоит и накормит, защитит и спасет. Это чужакам у нас опасно. Так чужакам везде опасно. Вон в горах, говорят, так холодно, что вода твердой становится. И трескается. И земля там трескается, и камень, и все эти трещины только и ждут, чтобы в них кто-нибудь провалился. Болота не такие, они совсем уж глупых берут, а остальных...

Додумать я не успел: тропа вырвалась у меня из-под ног, затем сильно ткнулась в ладони и в колени. Дышать я не мог, меня будто начали разрывать надвое, потом отбросили. Недоразорванным, полуживым.

Я не сразу понял, что это пояс мешает мне дышать. Даже что такое «пояс», я вспомнил не сразу. Как не сразу испугался, когда понял, где я оказался.

Я стоял на четвереньках между наставником и старшим из Медведей. А большая, как дерево, нога шевелилась рядом со мной. Если она поднимется, а потом опустится, то опустится мне на спину. А Медведь и не заметит этого. Он сильно занят: рычит и злится. И наставник мой занят, он не злится, но тоже рычит. А еще он стоит за мной, и я не могу убраться в сторону. Он ведь сам сказал, чтобы с тропы ни шагу. Но кто-то все-таки сошел с тропы, и его следы закончились по ту сторону большой ямы. А мы по эту. И очень близко.

О чем наставник спорит с Медведем, я тоже понял не сразу. Только когда сказали «яма», я начал слушать. И Медведь тогда стал меньше двигать ногами. И говорить стал, а не рычать.

– Я должен вытащить его!

Вот что Медведь говорил. И он услышал, когда мой наставник ответил:

– Вытащим.

Так ответил, что даже я поверил. Не знаю, как песок, а болото неохотно отдает тех, кого поймало.

Потом наставник говорил, а Медведь громко дышал и слушал. Он уже не рвался сойти с тропы и утащить нас за собой. Мы стояли возле большой круглой ямы, а песок сыпался и сыпался в нее. Не понимаю, как я не заметил яму раньше?

– А тебе не интересно, куда девается песок? Или кто живет в этой ямке?

Медведь шумно выдохнул и замер. Совсем. Неживым и неопасным притворился. Как яркая зеленая трава над болотом.

И наставник мой фыркнул. Он иногда так делает, когда плохого больше, чем смешного.

– Значит, сначала смотрим, думаем, а потом вытаскиваем. Но смотреть будет наш герой, которого мы чуть не затоптали. Поднимайся, – и наставник подергал за мой воинский пояс.

Медведь не шевельнулся, наставник тоже не двинулся с места, хоть я поднялся между ними. И оказался очень близко, на расстоянии смертельного удара. А с такого расстояния не промахнешься. Убить можно не только в горло. Живот тоже надо защищать. И то, что ниже живота. До медвежьего горла мне не допрыгнуть, а вот ниже... только руку протянуть и выпустить когти. А если удачно извернуться, то и от медвежьей лапы ускользнуть можно.

Но быть победителем Медведя мне быстро перехотелось. Вот как глянул на яму возле тропы, так сразу о другом думать стал. А наставник будто услышал мои мысли.

– Кажется, скоро мы познакомимся с хозяином этой норки. Вон он, шевелится, видишь?

Я не успел ответить, ответил Медведь. А я присел, когда у меня над головой загудело:

– Нет. Слишком темно.

Не от страха я присел, просто не ожидал, что голос воина так похож на стон голодного болота. И не знал, что Медведи плохо видят в темноте. Как же они охотятся по ночам? И как он будет сражаться с тем, что шевелится на дне ямы, дрожит, колышется, собирается в большой комок. Где лапы, где хвост, где голова – не понять.

Я нагнулся над краем, насколько хватило пояса, вытянул шею и заметил соплеменника Медведя. Он был выше хозяина ямы и пытался выбраться, но песок тек меж его когтей, и не за что было уцепиться, чтобы дождаться помощи. Да и как тут поможешь? Это ведь не болото. И шеста надежного нет. Откуда шесту взяться в пустыне? И как тут найти надежное место, чтобы тоже не сорваться в яму. Чтобы и самому не пришлось вжиматься в осыпающийся песок, держать испуганного зверя, что станет рваться из ловушки и с каждым рывком будет вязнуть все глубже. Вот так и гибнут глупые в трясине. Не глупые тоже гибнут, если ждут помощи, которой все равно не будет.

– Я должен вытащить его.

Кажется, Медведь уже говорил это. И я уже вздрагивал от «стона голодного болота». Но наставник не стал смеяться над моим страхом. Остальные тоже не смеялись. Может, не заметили. Или смотрели на хозяина ямы, и смеяться им совсем не хотелось. Как и мне. А от медвежьего голоса-стона у меня шерсть шевелилась на загривке. А может, и не только у меня.

– В горах я бы спустился в трещину, обвязал его, и нас бы вытащили. А что делать здесь? Как спуститься и не засыпать...

– Никто спускаться не будет, – сказал мой наставник, и Медведь сразу замолчал.

Он опять притворялся неживым и неопасным. А я знал, но не мог сказать, что под травой сидит пятнистая гизли.

– Больше никто не полезет в эту яму. Оба там останутся.

Гизли шевельнулась под травой – Медведь напрягся.

– Но твоего парня мы вытащим. Бросим веревку. У него будет шанс. Но только один!

Гизли не стала просыпаться.

А Медведь не стал спорить с моим наставником. И никто не спорил с ним. Даже когда он приказал приготовить копья. И не только мне, Кугары тоже приготовились. И пояса свои отдали. Веревка получилась странной, но прочной. Медведь сам проверил ее, а потом привязал к копью. Длины хватало с небольшим запасом, если упавший не сползет ниже. Достать его со дна мы не сможем.

Тогда я еще не знал, что хозяин ямы не отпускает свою добычу.

27

Мерантос. Воин из клана Медведей

Возле меня стояли Кугары. Настороженные, готовые к битве, даже слегка испуганные, но у каждого было копье. А я не видел, с кем надо сражаться.

Вожак тоже был рядом. Проверил «веревку» из поясов, кольцами уложенную между мной и Котом, стал в ряд копьеносцев, выдохнул: «Приготовились...» Спокойный, уверенный, как и положено вожаку перед битвой.

Похоже, я один не вижу врага! До этой ночи я и не задумывался, какое зрение бывает у ущербных. Оказывается, такое же, как и у т'ангов: могут видеть днем, могут – ночью, а могут, как Ипши, и днем, и ночью. Хороший у нас вожак!

– Давай! – еще один приказ.

Я не успел удивиться его непонятности. Кот понял и бросил копье. «Веревочные» кольца быстро разматывались и исчезали в темноте. Два копья полетели следом. Кугары бросили их почти одновременно и тут же рванули из песка запасные. Приготовились, вглядываясь в темноту. Вожак тоже застыл, как перед прыжком.

И вдруг я словно бы раздвоился. Одна моя часть ухватилась за копье, что воткнулось в склон чуть выше моей головы. И у меня из-под локтей, коленей, из-под пальцев ног потекли песчаные ручейки. Будто я за ледяной карниз цеплялся, а он таял под солнцем. Что-то, может быть весенняя вода, поднималось к моим ногам. Но ни оглянуться, ни поджать ноги... Вторая моя часть стояла над ямой и быстро выбирала веревку. Кажется, скоро начнется что-то странное. Или уже началось.

– Тащи!..

Остальные слова вожака заглушил крик. Но я и так тащил. Изо всех сил. Никогда и никого я не вытаскивал так быстро. И никогда я не просил прародителя Медведя даровать крепость веревке и терпение тому, кто кричит. Не знаю, что нужно сделать, чтобы т'анг так закричал. Я слышал крик Игратоса, но не мог поверить этому – воины клана Медведей умеют не замечать боль. Плох тот наставник, кто воспитал слабого воина.

Игратос кричал, пока я тащил его, и все слышали этот крик.

Еще два копья полетели в яму, и безоружные Кугары остановились за моей спиной. А вожак и Кот замерли впереди меня. Их копья ждали врага.

Появилась луна, и две тени ринулись в яму, навстречу поднимающейся темноте. А голодная темнота смотрела на меня. Я не видел ее глаз и не знаю, нужны ли они темноте.

Потом веревка закончилась, и показались копье и руки Игратоса, мертвой хваткой вцепившиеся в древко. Так держатся за горло врага, которому нельзя оставить жизнь.

Еще один рывок – и выдернулось все тело. Словно бы молодого подкинули там, внизу. И научили летать.

Игратос летел над песком. Низко, бесшумно и вытянувшись во весь рост.

Но летел он недолго. Едва слышный визг свалил меня с ног, оглушил и ослепил.

Последнее, что я заметил, это черный язык темноты, облизывающий ногу Игратоса. Еще было копье вожака, ударившее по этой темноте.

Потом пришла боль, от которой я закричал и... попал в пустоту. Странную, непонятную и неправильную. В ней не было прародителя Медведя, не было Игратоса и... в ней не было меня.

Я быстро ушел из этого чужого места и оказался еще в одном чужом и опасном месте. Но возле меня нашелся Игратос, а рядом с нами сидел вожак. Это его руки трясли меня, это его голос приказывал подняться и идти. Я поднялся и пошел, потом побежал, прижимая к себе Младшего.

Еще один визг, от которого ночь сделалась красной и запахла кровью, еще один удар, теперь уже в спину, и ноги опять не удержали меня. И опять чужая и непонятная пустота вокруг. Совсем чужая. Погибшие Медведи не заходят сюда.

На этот раз я выбрался из пустоты сам. Никто не мешал мне лежать и радоваться тишине. Чужая боль была далекой и едва слышной. Тихий и частый стук, слабый и кислый запах тоже почти не мешали. Заснуть я не мог, но открывать глаза не хотелось. И я отпустил тень своего Зверя бродить между пустотой и сном. И Зверь бродил и встретился с тенью хозяйки этих мест. Она не очень обрадовалась гостю, тогда Зверь быстро вернулся ко мне.

Потом я открыл глаза и понял, что лежу лицом вниз, уткнувшись в грудь Игратоса, а где-то недалеко лежат все остальные.

А когда я увидел наши следы, то удивился: они были такие же странные, как и наш мягкокожий вожак. К большой круглой яме вела только одна прямая тропка, а за ямой все тропки сделались волнистыми, как шерсть горной козы.

Хорошо, что рядом с одной ямой не нашлось еще второй. Сражаться с ее хозяином мы бы не смогли. Да и не скоро сможем.

Сразу за мной лежали Охотник и Охотница из клана Кугаров. Т'ангайя уже шевелилась, пыталась удержаться на дрожащих руках, а вот Охотник еще спал или бродил в неправильной Пустоте. За Кугарами нашлись вожак и воин из клана Котов. Тоже живые. Запах смерти не спутаешь ни с чем. Вожак лежал сверху, подмяв воина под себя. Похоже, он нес Кота так же, как я Игратоса. Молодой воин тоже живой, только еще не проснулся. Значит, мы все живы. Все шестеро. Шестеро? А где же?..

Я быстро пересчитал тропинки следов и нашел еще одного Кугара. Четырехлапого. Он протоптал самую длинную тропку и лежал впереди всех нас. А вот следов Ипши я не заметил.

– Милая зверушка. И как любит компанию!

Сзади послышался знакомый насмешливый голос, и я улыбнулся, чего не делал уже очень давно.

Пока я осматривался и считал попутчиков, вожак успел проснуться и сесть, странно скрестив ноги. Я представил себя в этой позе и содрогнулся. Надеюсь, никто не додумается использовать ее вместо пытки. Не знаю, как можно выдержать такое. И почему наш вожак так сидит? По-другому не умеет? Или в этой позе все вожаки чужих доказывают свою выносливость? Хорошо, что старый Фастос не видит мягкотелого. А то наставнику интересно все новое и необычное. Вот только проверять, годится ли оно Медведям, приходится ученикам.

– И что это было?

Т'ангайя справилась со своим телом и уселась, положив голову на колени.

– Тхарха.

– Что?

– Тхарха, – спокойно повторил вожак.

– Первый раз слышу, – прошептал воин из клана Котов.

Он лежал на спине, смотрел на луну, что клонилась к верхушкам холмов, и не шевелился.

Ученику легче сказать «не знаю». А у воина и бывшего вожака язык не повернется такое сказать. Будто, сидя в тишине, станешь умнее. И я заставил свой язык повернуться.

– Тхарха. Никогда не слышал такого слова. – А губы сами сложились в улыбку. Мне и заставлять их не пришлось.

– Так называли эту зверушку Хранители.

Вожак тоже улыбнулся.

– Большая зверушка. – Кот лениво потянулся, повернулся на бок и... заснул.

– Что это с ним?

Не ожидал, что Зовущая станет спрашивать о ком-то чужом. Обычно Зовущие интересуются только собой и своим избранником. И в дальние походы Зовущие не ходят, и в Чаше Крови не сражаются.

– Малыш получил основной удар. А мы... все, что осталось.

Голос вожака стал неожиданно мягким и заботливым. Как у Фастоса, когда ученику доставалось намного больше, чем тот мог выдержать.

– Меня никто не бил. – Глаза т'ангайи блеснули, а в голосе послышалось рычание. – До меня никто не дотрагивался, а все тело болит, как...

Она так и не сказала, как же болит ее тело, но мне и не надо было говорить – мое тело болело не меньше.

– Похоже, нас ударили ультразвуком.

– Еще одно слово Хранителей? – зло оскалилась Зовущая.

Думаю, она не поняла объяснений вожака. Как и я. Но незнакомое слово я повторил. Не открывая рта. Во рту остался привкус крови.

– Нет, не Хранителей. – Вожак качнул головой. – На этот раз мое. Нам еще повезло, что мы не ослепли и не оглохли.

– А могли?!

Кажется, я не сумел скрыть испуг. Смерти я не боюсь, но стать калекой, не выполнить порученное дело...

– Запросто. Нам попалась молодая зверушка. А дорасти она до своих обычных размеров... От взрослой твари мы бы не ушли.

– Обрадовал, нечего сказать. – Т'ангайя зашипела так, будто тхарха была любимой игрушкой вожака и он решил немного пошутить над нами. – Этот тоже хорош. – Зовущая кивнула на Игратоса. – Оставил нас без оружия. В следующий раз даже ухом не дерну, чтобы помочь глупцу. Если надоело жить, умирай так, чтобы другим не пришлось с тобой возиться. Передай ему это, когда он проснется.

Последний рык разгневанной т'ангайи достался уже мне.

Я не стал прятать Игратоса под своей лапой.

– Он уже проснулся, – сказал я Зовущей. – Если хочешь еще что-то сказать, говори – он услышит.

– О чем с глупышом говорить? – Она пренебрежительно махнула рукой и пошла к Кугару, что вылизывал свои лапы.

Но двигалась т'ангайя так, словно это я был ее избранником. И для меня играло и манило ее тело. Или для Игратоса. Или для вожака, что не смотрел на нее. Вряд ли мягкотелого учили видеть краем глаза. Я не сразу вспомнил, что она – Кугар, что ей не нужен самец из чужого клана. А вот отомстить за обиду Зовущая может и так. И это больнее и обиднее удара когтем.

И вдруг все мысли о Зовущей куда-то подевались – это боль Игратоса захлестнула меня. Я сумел сдержать крик, отгородиться от боли и страха. Игратос тоже не издал ни звука, но тень его Зверя выла и рвалась из западни. Хорошо, что никому, кроме меня, не услышать этого воя. Надеюсь, что никому. Игратос и так наделал глупостей, а если кто-то узнает о его слабости... Переживет ли это мой ученик? Он привык быть сильным. Сначала среди учеников, потом – среди молодых воинов; он всегда гордился своей силой, и вдруг яма, боль, крик...

Позорный крик, что рвется сквозь стиснутые зубы. Тело тоже стало предателем. Притворяется слабым и больным и каждым вздохом, каждым движением напоминает о страхе и боли.

Я не стал поворачиваться к Игратосу. Не хочу, чтобы он понял, что я все слышу и знаю, ведь его Дверь Тишины почти ничего не скрывает. Лучше уж сидеть и смотреть на луну или на дальние холмы.

– Кажется, твой парень получил подарок от зверушки.

Я оглянулся на голос вожака. Это лучше, чем смотреть в глаза Игратоса и притворяться, что ничего плохого не было и нет, что все правильно и так, как надо.

Вожак оказался ближе к нам, но в той же странной и неудобной позе. Он вертел в пальцах тонкий шнурок, завязывал на нем узелки и смотрел между мной и Игратосом. Словно никогда не видел, как Кугар вылизывает свою лапу.

Голос у вожака ленивый и равнодушный, тело кажется спящим, и только пальцы слегка шевелятся. Но я не первый год хожу тропой воина, чтобы поверить в эти покой и безразличие. Это Игратос может обмануться, не понять, что плохое уже случилось и случится еще.

– Не хотел бы я заполучить такой подарочек... – Пальцы вожака заскользили по узелкам, то сворачивая шнурок кольцами, то наматывая его на кулак, то опять расправляя и пробуя на прочность каждый узелок.

На эти движения хотелось смотреть и смотреть. Все остальное исчезало – звуки, запахи, даже боль притаилась, – остались только шнурок с узелками и пальцы, длинные, гибкие, безволосые. Они жили своей жизнью и уже не казались уродливыми.

Я с трудом отвлекся от мыслей Игратоса, поднял голову и увидел глаза вожака – внимательные, настороженные, готовые. Танец шнурка предназначался Младшему – я понял это так ясно, будто услышал мысли вожака. А вот для меня найдется совсем другая работа. Плохой подарок получил Игратос от твари Хранителей. От подарка воняло, как из ямы, в которую свалился мой неосторожный ученик. И запах не выветривался, а становился сильнее. Теперь эту вонь унюхает даже хост.

На ноге Игратоса темнел браслет шириной в полладони. Иногда он слегка шевелился, скрипел блестящими чешуйками и, кажется, врастал в тело. Смотреть на это шевеление было очень противно. Мой живот начал притворяться, что съел что-то плохое и хочет срыгнуть, а мои глаза вдруг заслезились, будто злой ветер дунул в них песком. Но когда я смотрел на холмы или на луну, глаза не болели. Живот тоже вел себя как и полагается пустому и голодному животу, пока я не вспоминал, что молодого жрут заживо. И тогда к горлу подкатывал кисло-горький комок. При одном только взгляде на живой браслет у меня начинали дрожать пальцы, как круглолист под ветром. И прикоснуться к браслету я не мог – нельзя тронуть круглолист и остаться живым. Придется отдать твари часть лапы Игратоса. Лучше уж трехлапый ученик, чем мертвый. Калечить молодого мне не хотелось, но другого спасения я придумать не мог. Не мог, пока не увидел глаза вожака. Он готов мне помочь, а вдвоем мы справимся... надеюсь, что справимся. Так не хочется отгрызать ногу Игратосу! Чарутти может быть и трехлапым, но лучше, если у него останется все, с чем он родился.

Вожак глазами сказал «Пора!», и я навалился на Игратоса. Он взвыл, обиженный моим предательством, попытался вывернуться. Я держал его изо всех сил, медленно выдавливая дыхание. Молодой едва не вырвался, пришлось немного придушить его. Не надо отвлекать вожака, когда тот занят врачеванием.

– Все! Можешь отпускать!

Наша возня длилась совсем недолго. Воин из клана Котов только поворачивался к нам, Кугары – Зовущая и Четырехлапый – смотрели издалека, но не подходили, а Кугар-охотник не мог решить: возвращаться ему или еще побыть в неправильной пустоте.

То, что делали мы трое, волновало их еще меньше, чем восход вчерашней луны. Что им жизнь Игратоса? Ничего. Совсем ничего она не значит для них. Когда-то Фастос сказал, что лавина не страшна песчаному коту. А когда я спросил почему, наставник ответил, что песчаные коты не живут в горах. Вот никто из попутчиков и не стал мешать нам. И помогать не стал бы, попроси я их о помощи. А вожака и просить не пришлось. На то он и вожак, чтобы знать, когда без его помощи не обойтись.

Я уже видел, как врачуют раненых воинов, видел, что т'анг из клана Медведей может сделать с неосторожным врачевателем, если тот не чарутти. Усыпить раненого и успокоить его боль чарутти могут одним взглядом, но такие умельцы всегда нужны клану, вот их и уберегают от походов. С воинами и охотниками идут ученики чарутти. Те, что не прошли еще главного посвящения. Но учеников у чарутти никогда не было много. Всех можно пересчитать по пальцам одной руки. Мало рождается таких, в ком дремлет особый дар. Что только и ждет, чтобы его разбудили и обучили. Вот как в Игратосе.

В прошлом сезоне Повелители охотились в горах и уничтожили дальние поселения. Из трех чарутти выжил только один. Он добрался до нас вместе с раненым учеником. А доживет ли ученик до следующего сезона, не знал и его наставник. Да и сам чарутти очень стар, еще старше Фастоса, что видел Хранителя Моста. Вот наши старейшины и решили найти всех т'ангов и т'ангай, в ком спит дар. Пусть обучатся тому, чему смогут, пока еще есть у кого учиться. Чтобы мы не пропали, как Ипши.

Игратос тяжело дышал и растирал помятое горло. Сам виноват – нужно больше доверять наставнику, тот плохого не сделает. Но молодой так почему-то не думал. Ему хотелось добраться до меня и до нашего вожака, только он не мог выбрать, до кого раньше. Мы оба стояли далеко, а застать нас врасплох у него вряд ли получится.

Да еще отвлекал шнурок в руке вожака. На шнурке дергалось то, что совсем недавно жрало ногу Игратоса. Я не стал бы злить охотника на таких тварей.

Вожак отшвырнул свою добычу, и мы с Игратосом стали следить, как тварь закапывается в песок. Быстро и вместе со шнурком. Когда она полностью закопалась, я облегченно вздохнул и услышал такой же вздох.

Молодой занялся раной на ноге и уже не хотел сражаться с «обидчиками».

– Через пару лет здесь появится еще одна тхарха. Построит яму-ловушку и будет поджидать неосторожную живность.

Вожак говорил спокойно, вроде бы с улыбкой, но очень старательно вытирал пальцы песком.

Молодой отвлекся от своей раны и стал смотреть на вожака. Если бы на месте мягкотелого был вожак т'ангов, Игратос уже получил бы трепку. Но мягкотелый не стал наказывать за наглый взгляд, и Младший может посчитать это слабостью. А когда поймет, что ошибся, боюсь, будет поздно. Я приготовился удержать Игратоса, если он захочет напасть. Его я смогу остановить, а нашего вожака... не знаю. Но проверять не хочется.

Клану нужен живой Игратос, и я верну его живым, даже если услышу потом отказ от наставника.

Мне не пришлось никого останавливать. Молодой только глянул туда, где зарылся живой браслет, и громко сглотнул. Может, его живот тоже притворился отравленным?

– Здесь будет такая же яма, как и там? – спросил Игратос, опустив голову.

Я промолчал. Ответить мог только вожак, и он ответил:

– Нет. Намного меньше. Вот лет через пятьдесят-шестьдесят, когда зверушка подрастет, тогда и ямку большую выроет.

– Так долго?!

Я тоже удивился, но спрашивать не стал. Не дело воину вмешиваться в чужой разговор. Даже показывать, что слышишь его, не дело.

– Долго? – Вожак пожал плечами. – Этой твари некуда торопиться. Она живет столько, что по сравнению с нами почти бессмертна.

– Ее нельзя убить?!

– Можно. Хранители охотились на них.

– Тогда и мы можем! – Младший вскочил и тут же упал, схватившись за раненую ногу.

– Как? – спросил вожак, когда Игратос перестал вылизывать рану. – Как ты будешь убивать ее?

– Копьем! – ответ неуверенный, но громкий. Молодой так часто отвечает. – Пока тварь маленькая... можно попробовать.

Сколько я учил его: «Не пробуй – делай!» – а он все равно «можно попробовать»... И чьим он копьем собрался пробовать? Моим? Так я не дам. Свои не уберег, нечего зариться на мои. Я одно лучше Коту дам. Ему нужнее.

– Ну попробуй. И сделаешь из одной твари две, поменьше. Или три, или... Сколько раз ты собираешься бить копьем? – поинтересовался вожак. Я не заметил в вопросе насмешки. Игратос тоже. – Тогда этим зверушкам понадобится не шестьдесят лет, а сто шестьдесят. Только и всего.

Смириться с поражением молодой не мог.

– Но Хранители убивали их! Как?

– У них были... свои способы.

Вожак резко замолчал. Может, нельзя говорить о тайне Хранителей. Или только нам нельзя ее слышать. Думаю, мягкотелый знает много тайн, но вот кому он их расскажет? Кого возьмет в ученики?

– А что же мы будем с ней делать?

Игратос не мог успокоиться. Он хотел доказать всем, и прежде всего себе, что он смелый и удачливый воин.

– Держаться от тхархи подальше.

Вожак будто услышал мои мысли.

– Так делает трус! А настоящий воин...

– ...идет в яму тхархи и там остается? Очень смелый поступок. Но не очень умный.

– Весь клан будет слушать песню про героя и гордиться им!

– Это если герой победил и вернулся живым, а если его сожрала тварь и стала больше... Тогда он не спас свой клан, а только навредил ему.

Молодой тяжело вздохнул, искоса глянул на меня.

Когда-то Фастос сказал: «Иногда, чтобы быть трусом, нужна большая смелость». Кажется, теперь я понял наставника.

– Значит, те, кто пойдет за нами, встретятся с этой тварью?

– Могут, – кивнул вожак. – Если будут неосторожными. Мы тоже можем встретить большую и голодную зверушку. Уже сегодня. Или завтра. Тут кому как повезет.

Я не вмешивался в разговор, хоть Игратос несколько раз просил взглядом помощи. Но я согласен с вожаком – этот противник нам не по зубам. Кстати, о зубах...

– А есть эту тварь можно? – спросил я, и оба спорщика тут же забыли о споре.

– Я бы не стал, – осторожно ответил вожак.

Молодой с отвращением кивнул. Похоже, в этом он был согласен с вожаком.

– А что вы там собираетесь есть?

Вот и охотник-Кугар вернулся из пустоты. Очень и очень голодный. Как и все остальные.

Мы засмеялись, все трое. Охотник удивленно посмотрел на каждого из нас, старательно принюхался, чихнул... А мы засмеялись еще громче.

Интересно, Охотник стал бы жрать тхарху?

28

Толилан. Зовущая из клана Кугаров

Трое сидели на песке и смеялись. Веселились так, будто и не они совсем недавно собирались попортить шкуру друг другу. Ненормальные, как и все самцы. Трое смеялись, а я думала: почему это я здесь, среди этих ненормальных, почему не иду своей тропой? После Чаши Крови и побега можно было выбрать любую тропу, почему же я выбрала эту?

Выбрала? Сама? Или чужак заколдовал меня?

Раньше я не думала о таком, но увидела, как он лечит Лохматого, и задумалась.

Колдовства в чужаке я не чуяла, но поверить, что этого в нем нет... Как же, как же! Солнца тоже прячутся ночью, а днем оба бродят по небу.

Ну и как без колдовства чужак справился с охраной? А хлыст колдовской как смог приручить? Тоже без колдовства обошелся? А как Ипшу на стену втащил и не сдох при этом? Тоже проделал, не колдуя?

Даже глупыш-сосунок знает, что трогать Ипшу нельзя – останешься без руки. Или без головы. А может, у этой Ипши в ту ночь было хорошее настроение? Такое хорошее, что она не захотела пустить кому-нибудь кровь? С чего бы это? Мир, конечно, меняется, но не в лучшую же сторону! Вот как увидела я ту зверюгу в яме, так сразу и вспомнила, в каком замечательном мире живу. Никогда не слышала о таких тварях, а вот довелось поохотиться. С удачной охотой, Толилан. Хорошо, хоть сама ничьей добычей не стала.

Еще и понюхала, чем пахнет ее логово, пока один Лохматый тащил из ямы другого. Таких недоумков надо топить сразу после рождения. Сам едва не подох и других под удар подставил. А чужак еще лечить его вздумал! Как же, как же, у волосатика лапка болит! А об Адри кто-нибудь подумал? У него все лапы стерты и никак не заживают. Не успевают зарасти. Но Адри идет молча и не просит: полечите меня! Волосатик тоже молчит и хромает впереди. Теперь он ставит свои лапы в следы старшего. Раньше надо было так делать, тогда б и ногу не погрызли...

Вот и солнце появилось. Пока только одно. А воды все нет. Ну и сколько еще мы протянем без воды? День, два? И есть ли вода там, куда мы идем, или чужаку напекло голову, пока он сидел и болтал с Ипшей?..

Не знаю.

Не знаю, но все равно иду за ним.

Если это не из-за колдовства, значит, мне тоже напекло голову. И не только мне.

Самым первым идет Кот. Знает, что может свалиться в такую же яму, как и Медведь, но все едино идет. Только копьем перед собой тыкает. И на кого он там охотится? Что-то добычи пока не видать. Плохой из воина охотник. Не зря наставница говорила, что тот, кто не может быть охотником, становится воином.

И как чужак заставил Кота идти первым? Сам-то он идет за ним.

Только до настоящего Кота нашему прокладывателю тропы еще расти и расти. Так, котенок-малоросток, даже до плеча мне не достает. Я этого мелкого помню еще по Чаше Крови. Живых тогда осталось совсем мало, можно было и по сторонам посматривать. Тогда-то я и заметила его. Похоже, он даже самку близко не нюхал, и вдруг – я! Котенок так боялся, что убивал всех, кто мешал ему быть от меня подальше. Первый раз встречаю самца, который бы так шарахался от самки.

А вот младший из Лохматых не шарахается. На привалах садится так, чтобы видеть меня. Еще и принюхивается, когда ветер в его сторону.

Хорошо пахну, волосатик? Знаю, что пахну, и знаю, что хорошо. Но слишком близко не подходи, урод надкушенный. А то ведь поточу об тебя когти, и соплеменник тебя не спасет. Да он и вмешиваться не станет. Вот уж в ком глупости почти нет. А если бы мне и впрямь напекло голову, то я не младшего стала бы звать, а старшего. Жаль, что мы из разных кланов. Старший-то хорош! Даже лучше Адри. Этому Лохматому не в первый раз откликаться на Зов, и, похоже, он неплохо справляется со своим делом. Ведь не зря Зовущие отметили его особыми шрамами, понятными только для другой Зовущей.

Есть тут еще один шрамоносец. И ведет он себя так же, как молодой волосатик: крутится поблизости, но не очень близко – умный, принюхивается, только что не облизывается. Ждет, мечтает, когда же я его позову. Не дождешься, Охотник. Может, ты и единственный Кугар-самец (о четырехлапом Адри пока забудем), может, и покрыт шрамами от плеча до колена, но эти шрамы для глупеньких самочек, которым в первый раз потребовался самец. Ни одна Зовущая не выбрала тебя и не выберет. Можешь и дальше гордиться своими шрамами. Шрамы украшают самцов, но в играх с Зовущими не только сила нужна. Сколько самок вернулось к тебе после первой встречи? Нашлась хоть одна, что осталась с тобой на несколько дней?.. Судя по шрамам, таких не было. Приходилось, наверное, довольствоваться рабынями. Тем некуда деваться. Да и рабыни уходили от тебя после праздника Трех Лун. Если доживали до него. Вряд ли ты берег их больше, чем своих самок.

Жаль, что Адри не может измениться. Посмотрел бы на его шрамы, поговорил бы с ним, может, и понял бы тогда, какого самца зовут и оставляют рядом, от какого рождают детенышей.

Если бы Адри изменился раньше, чем на нас надели ошейник! Сколько раз нам говорили: лучше быть двуногим в ошейнике, чем четырехлапым. Забыл Адри. Заигрался и забыл.

Четырехлапый может сожрать двуногого внутри себя, а двуногий... он может долго носить в себе дремлющего Зверя. Сними ошейник с меня, и мой Зверь тут же проснется. А как быть с Адри? С каждым днем мне все труднее будить в нем двуногого. Останется хоть что-то от прежнего Адри, когда мы избавимся от ошейников? Или Адри погиб после встречи с Ловчими? Или умер при побеге, когда его ранили? Теперь в боку четырехлапого засел дротик. Маленький, едва заметный, из БЕЛОГО МЕТАЛЛА.

Любой другой я бы давно вытащила, и без врачевателя справилась бы, а этот... тут без чарутти не обойтись. Только бы успеть к нему до прихода белой луны! Страшнее Белого безумия только проклятие Ипши, и остановить безумца еще труднее, чем убить.

Меня еще и в клан не приняли, когда я увидела безумца. Страшно вспомнить, что творил воин, отравленный Белым Металлом. После Чаши Крови многое уже кажется не таким страшным, но вспоминать дела безумца все равно не хочется. Безумного не только убили и свалили, его тело разрубили на куски и сожгли возле тел убитых им. Сколько убитых, столько и кусков. Потом убитых зарыли вместе с пеплом убийцы. Чтобы они не стали новыми безумцами. Ведь безумие заразно.

Если Адри не избавится от дротика, то в первую же ночь белой луны у нас будет еще одна Чаша Крови, только без Столбов Жизни. Я уже говорила об этом с Адри. Он хочет, чтобы я попросила помощи у Лохматого. У старшего из Лохматых. Тот не откажется убить того, кто может стать безумцем. Чтобы спасти себя и соплеменника, Лохматый сделает это. И проклятия мертвого не испугается. Да и чего бояться этого проклятия, Адри ведь не Ипша.

Я так задумалась, что и не заметила, когда закончился след санума. (Странное слово, страшное, от него у меня шерсть дыбом.) Под ногами зашуршала трава. Чуть дальше показались чахлые кустики. Да в нашем лесу трава выше этих кустов!

Слева мелькнуло тело Ипши и тут же исчезло. Длиннозубую трудно разглядеть среди песка и травы. Вроде бы заметишь что-то краем глаза, повернешься, а ничего нет. Но запах свой она спрятать не может. Похоже, Длиннозубая скоро станет Зовущей. Вот уж задергаются самцы! Даже одной Зовущей хватит, чтобы весь клан начал беспокоиться. А когда Зовущих две, и одна в теле зверя, и неизвестно, сколько она была такой... Если быстро не отыщется самец Ипши, то у многих в нашей стае шкура попортится.

Да и стая у нас подобралась та еще. Кто бы сказал, что я стану разговаривать с Медведем или Котом, не поверила бы. А уж идти с ними куда-то несколько ночей подряд... такое и в бреду не привидится! Про Ипшу и говорить нечего: вспоминать Длиннозубых – значит, не беречь свою шкуру. Ипши и Повелители не любят, когда о них много болтают.

Привал. Вчерашний день был жарким, сегодня еще жарче, а каким будет день завтрашний?

Что это со мной? Зачем мне нужен завтрашний день, если я не знаю, доживу ли до сегодняшней ночи. Воды нет, в горле сухо, песок блестит так, что больно глазам. Но слез нет, как нет слюны. А на треснувшей губе выступила капля крови, густая, как смола.

Привал. Мы сидим и лежим в тени большого камня. Молчим. Разговаривать не хочется, да и нет сил. А если бы и были, о чем говорить? Что нового случилось от восхода и до привала? Только чужаку не сидится. Ходит вокруг камня, что-то высматривает на нем, водит пальцем по трещинам. Или остановится, наклонит голову к плечу и к чему-то прислушивается. А к чему тут прислушиваться? Я вот ничего не слышу, другие тоже спокойны, даже Старший из Лохматых. А уж его врасплох не застанешь и со спины не нападешь – спит вполглаза, еще и за Младшим приглядывает. Они-то чего увязались за чужаком? Ну Младший понятно, пошел за Старшим, а Старший-то почему? Силы ему не занимать, сразу видно – битый зверь, травленный, не одну ловушку обошел, а все равно идет за чужаком. И не вместе с ним, не притворяется, что им по пути, а за ним, словно чужак единственный, кто знает правильную тропу. А может, и знает?.. И старый Медведь это чует лучше меня. Или Лохматого тоже заколдовали?

Ну вот, чужак перестал ковырять трещины и вышел из тени – посмотреть на свою работу издали. И долго он так будет стоять? Все равно ведь корни не пустит. Это в лесу сломанная ветка может пустить корни, если долго лежит на сыром месте. А на этой земле ничего не растет, кроме чахлой травы. Ее даже пожевать нельзя – колючая, горькая и ни капли сока.

Ну а теперь чужаку понадобилась компания – подозвал Кота. И оба смотрят на камень, и оба торчат под солнцем. Ну Коты к жаре привычные. Говорят, что Сухие Земли похожи на это место. А вот каково чужаку? Не знаю, откуда он, но уж точно не из пустыни. В пустынях живут Ипши... если Длиннозубая не последняя из своего рода.

А вот и она, Длиннозубая. Легла рядом с чужаком и тоже пялится на камень. Ну что они на нем такого увидели?! Встать, что ли, и самой посмотреть?.. Снизу видны только трещины, а издали? Но так не хочется шевелиться, выходить под солнце. В тени хоть немного прохладнее. Ладно, потом посмотрю, когда будем уходить.

Похоже, чужаку таки напекло голову. Он содрал с себя верхнюю часть одежды, оторвал от нее кусок и повязал на голову. А изодранную одежду натянул на себя. Все ущербные стыдятся своих уродливых тел и носят одежду. Хотя тело чужака не такое уж и уродливое.

А это уже интересно – у него тоже есть шрамы! Их не так много, как у Охотника или у Медведя, но среди шрамов чужака попадаются совсем уж незнакомые. Они маленькие, круглые, затянутые сморщенной кожицей. Один шрам на руке, два под левым плечом, еще один на животе, тоже слева. На животе чужака растет темная и редкая шерсть, на груди шерсть тоже есть, и она закручивается, а вот на руках и на животе – ровная и, похоже, жесткая.

Потрогала свою руку – мягкий короткий пушок. Он станет гуще и длиннее, когда я сниму ошейник и снова побегу на четырех лапах. Но моя шерсть никогда не завивалась колечками! Ни на руках, ни на груди. Там у меня меньше всего волос.

А это еще интереснее! У чужака след от зубов на правом плече. Какая-то Зовущая уже отметила нашего вожака. Интересно, очень интересно... надо подумать...

– Какой у тебя странный шрам. Откуда такой?

Кот прочитал мои мысли.

– Оставила на память одна киска, – ответил чужак, поправляя свою ободранную одежду.

– Слишком глубокий для кошки, – задумчиво сказал Кот, а чужак фыркнул. Наверное, что-то смешное вспомнил.

Медведь лежит на боку, прикрыл глаза, только узкие щелки поблескивают. Притворяется, что ему все едино, о чем болтают эти двое. Так я и поверила в это «все едино». А нос по ветру, а уши торчком зачем тогда держит? Вот младшему из Лохматых и впрямь все едино, его ничего, кроме больной ноги, не интересует. То гладит ее, то вылизывает.

– Так и киска большая была, вот и разодрала глубоко, – отозвался чужак, но настырный котейка не унимался:

– Если большая, то это была не Кошка, а Кугар. Или Ларувл.

– Ларувл? – Чужак будто попробовал на зуб незнакомую дичь. – А он больше нашего черного друга или меньше?

Оба посмотрели на Адри. Тот зашипел и дернул хвостом. Я бы удивилась, если бы Адри не злился: в друзья он никому не напрашивался, а тут еще сравнивают с каким-то рыбоедом.

– Меньше, – тихо сказал Кот.

Я так и не поняла, посмеялся над ним чужак или и впрямь не знает.

– И этот Ларувл... он желтый в черные пятна?

– Нет! Серый! – Кот рявкнул так, будто ему наступили на хвост. Кто-то большой и тяжелый, вроде Старшего Медведя. Оба Лохматых очень внимательно посмотрели на крикуна. Кот передернул плечами и уже тише сказал: – Он серый в темные полосы.

Чужак задумчиво кивнул. Похоже, он еще не встречался с кланом сумеречных. Кому-то очень повезло. Вот только кому?

– А ты видел желтого с черными пятнами? – настороженно спросил Кот.

Если бы он не спросил, спросила бы я. Желтые с черными пятнами – уродство какое!

– Видел, – уверенно сказал чужак.

Ответ не понравился Коту. Мне тоже не понравился.

– От черной матери и желтого отца? Полукровка?

Кот старался не смотреть на меня. А я не успела сказать, что думаю о наглом недомерке, – пришлось успокаивать Адри. Ему хотелось повалять Кота по песку. И за дело. Может, Зовущие из клана Кошек и рожают всяких полукровок, что позорят потом оба клана, но среди Кугаров такого нет и не будет.

– Почему полукровка? – удивился чужак. – Обычный леопард. У него и мать и отец в пятнах.

– Никогда не слышал о таком клане, – задумчиво сказал Кот и тут же добавил, пока чужак не решил, что его хотят оскорбить: – Я тебе верю! Я еще так мало знаю...

Я тоже ничего не знаю о леопардах и о пятнистых полукровках не слышала, но... о тхархе я тоже узнала совсем недавно. Может, чужак подрался с каким-то зверем или т'ангом из неизвестного нам клана?

Кот будто услышал мои мысли.

– А этот пятнистый... он ходил на четырех лапах или мог и на двух ногах?

– На двух? – Чужак удивился так, будто ему загадали загадку, у которой нет отгадки. – А, понял... – Он посмотрел на меня, потом на Адри и повторил: – Понял. Этот леопард не был оборотнем. Он был обычным зверем.

– Это хорошо.

Кот даже мурлыкнул от радости, а я смогла сдержаться.

– Конечно, хорошо, – согласился чужак. – Мне только леопарда-оборотня тогда не хватало. У меня как раз закончились серебряные пули...

От короткого злого смешка мне стало вдруг холодно.

– А зачем они нужны? – заинтересовался Кот, а старший из Лохматых шевельнул ушами.

– Как зачем? Оборотней убивать. Обычной пулей его не остановишь, это все знают.

Чужак говорил так, будто все остальные должны знать, кто эти оборотни и чем их надо останавливать. Интересно, а Медведь слышал о них или только Кугары не знают дальше своего леса?

– А этого пятнистого ты... убил? – спросил Кот.

Чужак молча кивнул.

– А зачем?

– Зачем, зачем... Есть хотел, вот и убил!

Кажется, чужаку не хотелось рассказывать об этой охоте.

– Так ты его съел?!

И чего это Кот так удивился? Ведь чужак охотился не на т'анга.

– Нет, не его, – буркнул чужак. – Только то, что он поймал.

– Ты убил его, чтобы отнять добычу?! – Охотник-Кугар удивился и разозлился так, что перестал притворяться спящим. Будь он в зверином теле, то дергал бы хвостом и выл, пугая соперника. Но Охотник только покачивался, топчась возле камня, да сжимал и разжимал кулаки. Будто когти втягивал и выпускал. Может, он знал того леопарда?

Думаю, напрасно Охотник напрашивается на поединок. Хотя... какое мне дело, кто и кому попортит шкуру или свернет шею.

– Ну убил. А поделился бы он со мной, остался бы живым. Мне и нужно-то было немного. Может, я и не стал бы его убивать, но он напал на меня. Вот и пришлось... А тебе-то что до этого?

Даже голос у чужака изменился, и глаза стали как у т'анга, готового убивать. Охотник вздрогнул, будто увидел двух крылатых арусг, и прижался спиной к камню.

– Мне? Ничего. Я так...

– Интересуешься, значит? Тогда и мне интересно, сколько мы пройдем до следующего привала. Все, хватит отдыхать! Подъем!

Не похоже, чтобы чужак страдал от жары. Может, его племя живет в землях, похожих на эту? И охотится на черно-желтых леопардов? У которых лапа не меньше, чем у Адри. Или у меня. Только драться с чужаком мне совсем не хочется. Это не он, а Охотник не дал нам отдохнуть. Вот и придется теперь идти и думать о шрамах на боку чужака. Шрамы у него старые, давно зажившие, а его память твердит, что леопарда он убил только вчера. И эти воспоминания почему-то злят чужака.

29

Симорли. Воин из клана Котов

Ипша! На камне был Ипша!

Другие тоже подошли, остановились возле моего наставника и стали смотреть на камень. А с камня на нас скалился Ипша. Как живой. Будто страшным колдовством его закрыли внутри камня. Давно. Очень давно. Но камень постарел, растрескался. Скоро он не сможет удерживать пленника. И тогда Ипша вырвется на волю. Будет ли он искать тех, кто его пленил, или станет убивать всех чужих, что встретятся на пути?

Я хотел спросить наставника, но рядом было много ушей и глаз, которым не надо знать, о чем мы говорим.

Потом старший Медведь сказал, что на камне что-то написано. Уверенно сказал, будто видел надпись или похожий камень.

– Написано, – подтвердил мой наставник.

Он тоже видел то, чего я не замечал. Может, и я когда-нибудь научусь замечать невидимое для других?

Наставник присел, провел рукой по мелким трещинам на камне; больше всего их было внизу, над самым песком.

– Здесь написано: «На этой земле живут Ипши. Ты стоишь на границе, путник. Подумай, прежде чем ступить за нее. Выбери другой путь, если тебе нужна твоя жизнь. Или ступай прямо, если...»

Наставник разогнулся, отряхнул руки.

– Вот и все, – сказал он и подошел к нам.

– Все? – не поверила Зовущая.

Будто любимое дело моего наставника – это обманывать т'ангай.

– Там еще что-то есть, – наставник словно бы не заметил оскорбления, – только затерто так, что не прочитаешь.

– Наверное, ветер испортил след, – отозвался вдруг Охотник.

А Зовущая фыркнула. Мне тоже стало смешно. Разве след может жить дольше, чем надпись на камне?

– Не понимаю, зачем Ипши поставили этот камень? И предупреждение это глупое. Все знали, что к Ипшам лучше не соваться. А теперь их и нет. Почти. – Зовущая посмотрела на лежащую Ипшу и отвернулась. Та притворялась спящей. – Глупый камень, и зачем мы возле него стоим?

От голоса Зовущей мне хотелось куда-то бежать, что-то делать. Не знаю куда, не знаю что... Никогда еще голоса т'ангай не действовали на меня так.

– Этот камень поставили Хранители. Очень давно, – сказал наставник, и я сразу поверил ему.

А кто еще, кроме Хранителей, мог сделать такое?

– Предупреждение тоже они сделали, – добавил старый Медведь.

Говорил он не так уверенно, как мой наставник. Воин скорее догадался, чем истинно знал.

Наверное, наставник подумал так же. Он внимательно посмотрел на Медведя. Тот опустил голову, слегка сгорбился.

– Я уже видел такие надписи, – пророкотал он, будто оправдываясь. – У нас в горах.

Наверное, мне показалось. С чего бы Медведю оправдываться?

– И у нас тоже есть такой камень, – неожиданно сказал Охотник. – Только он черный. И на нем Кугар нацарапан. И трещины внизу похожи на эти.

– А что на камне написано? – заинтересовался наставник.

Но Охотник почему-то не ответил. Он только сжимал и разжимал пальцы. Жаль, что у Кугара нет сейчас хвоста; не поймешь, злится Охотник или просто так молчит.

– Не помнишь? – спросил наставник.

– Я не воин и не чарутти! Мое дело – читать следы и охотиться. А всякими... – т'анг вдруг замолчал, покосился на Медведей, на моего наставника и сказал уже совсем тихо: – ...другими делами занимаются другие.

Медведь смотрел на Охотника так, будто хотел узнать, какой тот на вкус, но увидел, что мой наставник следит за ним, и извинился. Пальцами. Перед наставником, не перед Кугаром, тот и не заметил ничего.

Если Охотник и дальше будет дергать смерть за хвост, то останется без головы.

– Тогда вперед. Раньше выйдем, быстрее выйдем к Дороге.

Наставник сказал, и никто не стал спорить. Даже Зовущая, хотя у нее имелись зубастые словечки, готовые вцепиться в бок Охотнику. Или еще кому-нибудь. Но слово «дорога» отвлекло т'ангайю. Где дорога, там и колодец, а где колодец, там должна быть вода. Ради такого можно и помолчать немного. Много молчать т'ангайи не умеют.

А может, я напрасно подумал на Зовущую? Может, и не отвлеклась она, а просто не интересно ей стало разговаривать. У т'ангов свои разговоры, у т'ангай – свои, а когда т'ангайя становится Зовущей, только Прародитель знает, о чем она думает. И думает ли.

Мы пошли. Теперь наставник шел первым, я – за ним, остальные...

Я оглянулся. Сразу за мной были Медведи – Старший и Младший, потом Охотник, за ним – Зовущая со своим четырехлапым воином. Они шли рядом, т'ангайя положила руку на ошейник воина. Держалась, чтобы не упасть, или подталкивала Кугара вперед? Не знаю. Жара путает мысли. В Сухих Землях редко бывает так жарко и так мало воды. Проклятая это земля; с тех пор как в ней не стало Ипш, из нее ушла жизнь.

Только подумал об Ипшах и увидел Длиннозубую. Она сидела у камня и смотрела, как мы идем по земле ее народа.

Потом я споткнулся и чуть не упал. Но старший из Медведей удержал меня за шею. Ему и нагибаться для этого не пришлось. Всего лишь протянул руку и... Он ничего мне не сказал, покачал только головой, но я сразу перестал оглядываться.

Мы шли. Слабый ветер шелестел колючей травой. А там, где травы не было, блестел песок и приходилось щуриться. Нам в спину смотрело солнце. Второе уже спряталось. Перед нами ползли длинные темные тени. Я следил за ними. Думаю, другие тоже смотрели на тени, чтобы дать глазам отдохнуть.

Мы шли. Я следил за ногами наставника и заставлял свои двигаться. Левая, правая, левая, правая... шаг, еще шаг... Земля качалась под ногами, как тропа на болоте. В голове начало звенеть. Хотелось упасть и не двигаться, и пусть будет как будет.

Левой, правой, шаг, еще шаг...

Я все еще жив и пока иду. Слева тянется полузасыпанная Дорога, а справа солнце цепляется за холмы. На него уже можно смотреть, но совсем недолго. Потом перед глазами появляются черные круги. А Дорога, наставник, холмы и песок куда-то исчезают. Потом исчезают круги, а все остальное возвращается. И на песок уже не больно смотреть. Он перестал блестеть. Темные длинные тени разрисовали его странными узорами. Говорят, чарутти из клана Ипш гадали по этим узорам. А может, и теперь еще гадают. Где-то далеко отсюда. Не думаю, что наша Ипша последняя. Она так и не осталась возле камня. Совсем недавно я видел ее. Не понимаю, зачем она увязалась за нами?

Наши тени ползут по Дороге, а мы идем по земле. Наставник не стал подниматься на Дорогу, пошел рядом а мы – за ним.

Когда я увидел Дорогу, то даже не вспомнил, что она проклятая, что на нее нельзя смотреть и нельзя по ней ходить. И, если бы наставник поднялся на Дорогу, я бы пошел за ним. И проклятия бы не испугался. Я слишком устал, чтобы помнить, что надо бояться.

Земля возле Дороги твердая, как тропа в сухой сезон. Идти стало легче, чем по песку. Я шел, отдыхал и начал вспоминать.

В наших землях нет Дороги, а вот в землях соседнего клана она есть. И соседи верят, что тот, кто пройдет по проклятой Дороге, тоже станет проклятым. И до него доберутся Ловчие. А до меня Ловчие добрались раньше, чем я увидел Дорогу.

Не знаю, во что верят в клане наставника, но, похоже, древних проклятий они боятся меньше, чем мы. Или умеют защищаться от них.

Жара быстро уходила. Песок остывал и уже не обжигал ноги. Толстая подошва тонби от него мало защищает. А у Кугара-воина и такой защиты нет. Его пара тонби засунута за пояс – четырехлапые не ходят в обуви. Звери тоже ее не носят, даже если ходят на задних лапах. И пояса звери не носят – нечего им цеплять к поясам. Ущербные тоже не носят тонби, их обувь такая же странная, как и у моего наставника. И одежда у них странная, у всех, чье тело без шерсти и без чешуи. А зачем мне одежда, если ветер шевелит шерсть на теле, и это приятно. Вот вечером станет холоднее, но и тогда одежда – слабая защита. Я знаю, что наставник мерзнет. И все мерзнут, кроме Медведей. Говорят, у них и в жаркий сезон холодно. Чтобы согреться, мы станем бежать всю ночь, а утром будем так радоваться восходу, словно днем солнце не подарит нам жару. Но до следующего дня еще очень далеко, а пока хорошо, не жарко, только пить хочется.

Колодец мы нашли, когда земля съела половину солнца. Если бы не наставник, я бы прошел мимо. Подумаешь, еще один камень возле Дороги. Сколько их уже было...

– Колодец, – выдохнул наставник и остановился.

И только тут я заметил, как он устал. Наставник оглянулся, почувствовав, что я смотрю на него, а может, и не только я, улыбнулся, расправил плечи, как птица расправляет крылья, когда хочет взлететь, и начал обходить то, что назвал колодцем.

Я видел дома колодцы и воду из них доставал. Это только Повелители и их слуги думают, что мы пьем из луж. Но те колодцы совсем не похожи на этот. Надеюсь, что наставник не решил пошутить над нами. Остальные могут и не понять этой шутки. А если т'ангайя разозлится...

– Это колодец? – недоверчиво прошипел Охотник.

Похоже, его язык очень хочет воды.

– И там есть вода? – спросила Зовущая.

Ей тоже нужно смочить язык.

– Колодец не поврежден, значит, вода в нем есть.

Наставник встал так, что колодец оказался между ним и всеми нами. Медведь одобрительно кивнул каким-то своим мыслям и не двинулся с места. Я тоже не пошел к наставнику. Если он хочет побыть один, то его желание надо уважать.

– А может, это и не колодец вовсе?!

Голос Охотника сорвался, перешел в сиплый кашель.

– Здесь на крышке руна воды. – Наставник сделал над камнем знакомый всем знак. – Слегка засыпана, но еще можно разглядеть. А на стенках должна быть надпись.

– Зачем? – спросила Зовущая. – Это ведь не камень Ипш, здесь надпись не нужна.

– Нужна, – не согласился с ней наставник. – Здесь должна быть инструкция по открытию колодца.

– Что здесь должно быть?.. – Т'ангайя шевельнула ушами и принюхалась. – Ты не заболел?

Но от наставника не пахло болезнью.

– Без этой надписи мы не откроем колодец. Теперь понятно? – сказал он.

Зовущая еще раз принюхалась, а потом медленно кивнула.

– Откуда ты знаешь? – спросил Охотник.

Я тоже хотел это спросить, но не стал при всех. А Старший Медведь посмотрел на Охотника и насмешливо фыркнул. Что-то знал воин такое, из-за чего он верил моему наставнику. А может, и не знал, а только чуял, как один зверь чует в другом больше силы.

– Этот колодец построили Хранители, – ответил наставник так, будто это все объясняло.

Не знаю, может, и объясняло. Медведь подошел к колодцу и стал очищать пыль на одной из его сторон. Младший воин немного потоптался возле нас, а потом присоединился к соплеменнику. Я тоже подошел к наставнику, и он показал, где надо чистить.

Этот колодец был похож на обычный камень, только с плоскими и слегка наклонными местами ближе к верхушке. На каждом плоском месте, кроме руны воды, виднелась еще какая-то надпись, если эти царапины можно назвать надписью. Медведи так старательно выдували песок со своей стороны, что мне захотелось чихать. Подошла Зовущая и тоже стала помогать нам.

Не знаю, зачем мы все этим занимаемся. Может, хватило бы и одной надписи? Наставник будто услышал мои мысли – закончив с одним ровным местом, тут же перешел к другому.

– У нас мало времени, – сказал он как бы сам себе. – Не успеем до заката, будем ждать восхода. В темноте ничего не получится.

И у нас словно прибавилось сил. Охотник тоже начал помогать нам. А Ипша и Четырехлапый терлись боками там, куда мы еще не добрались. Очищать после них оказалось легче и быстрее.

– Успели, – выдохнул старший Медведь.

Вершина камня мягко блестела, будто радовалась солнцу. А оно выглядывало из-за холма и удивлялось, что там такое блестит?

– А теперь что делать? – спросил Младший Медведь. Это был его первый вопрос за весь день.

– А теперь отдохнем и подождем. Камень давно не видел света.

И наставник отошел в сторону, чтобы его тень не падала на камень. Старший Медведь так и остался сидеть возле колодца, наполовину в его тени, а Младший лег и занялся своей ногой. Остальные тоже устроились так, чтобы видеть моего наставника. Я тихонько спросил его:

– Ты понял, как открыть колодец? Или эта надпись тоже испорчена?

Сидеть и не знать я больше не мог, а остальные не могли притворяться, что им не интересно. Даже старший из Медведей повернул ухо в нашу сторону.

– Понял. Все в порядке. Здесь на каждой панели написано одно и то же. Вот только хватит ли энергии?.. Подождем еще немного.

И наставник посмотрел на солнце. На маленький яркий кусок, что выглядывал из-за холма.

Я не все понял из того, что сказал наставник, но то, что солнце заставит колодец дать воду, это я понял. А если не хватит света, что тогда?

Я не заметил, как спросил это вслух, и вдруг услышал:

– Тогда мы дождемся луны и попробуем еще раз.

– Что-то он не похож на колодец, – сказала Зовущая и легла животом на песок.

Если бы она захотела, то дотянулась бы до наших ног.

Наставник не стал поджимать ногу, а его ноги длиннее моих, и сидел он не так, как всегда. Я тоже не поджал ноги.

– Колодец построен специально для пустыни. Любой другой давно бы уже засыпало.

Наставник разговаривал с Зовущей так, будто она была обычной т'ангайей или даже... самкой из его клана, которой можно кивнуть, и она тут же побежит за воином. Или за наставником воина. А еще мой наставник не вздрагивал, когда Зовущая проходила рядом с ним. Даже старший из Медведей вздрагивал, а наставник будто не замечал колдовства Зовущей. Или оно не действовало на него? Вот бы и мне такому научиться!

Все мои мысли куда-то подевались, когда наставник подошел к колодцу. Называть это камнем я больше не мог, слишком много сил потратил на него. Все силы и все надежды, что еще оставались. Не знаю, смогу ли я подняться и идти дальше, если колодец не даст нам воды.

Наставник ходил вокруг колодца и тыкал в него кнутом хостов. А я все думал, зачем он несет его, почему не выбросит; даже спросил как-то. Пригодится, ответил мне тогда наставник. Вот и пригодился.

Потом наставник пошел быстрее, побежал, а постукивание стало частым, будоражащим. Сердце у меня билось очень громко, нюх обострился, и от запахов закружилась голова. Что-то необыкновенное должно было произойти, оно произойдет, оно уже происходит!..

Низкий протяжный скрип или стон. От него заныли зубы, а уши прижались к голове.

Потом какая-то сила подбросила меня с песка. Краем глаза заметил, что все уже на ногах. Ожидание закончилось, осталось узнать, подарит нам удача клок своей шкуры или махнет хвостом и убежит?

– Помоги. – Наставник навалился на верхушку колодца.

Мы рванулись к нему, но Старший Медведь успел первым.

– Стой!

Медведь остановился, нам не дал подойти.

– Хватит одного. – Наставник оглянулся на нас и кивнул Медведю. – Осторожно берись. Тут, за моими руками.

Старший обошел колодец, потоптался, примериваясь, и опустил свои лапы. Руки наставника рядом с ними казались совсем маленькими.

– И будешь толкать ко мне. Понял? Ко мне.

Наставник говорил так, как говорят с глупышом, еще не принятым в клан. Но воин не обиделся, а молча кивнул.

– Если захлопнем замок, придется начинать все сначала. Понял?

Еще один молчаливый кивок. И вдруг я заметил, что остальные тоже кивают. Может, и я кивнул, не знаю.

– Ну а если понял, тогда толкай. Ко мне, – тихо и ласково напомнил наставник, будто мог испугать кого-то. – Медленно, осторожно. Еще осторожнее. Этой штуке сотни лет, кто знает, когда ее открывали в последний раз. Хорошо. Очень хорошо. Есть!

Вначале медленно и неохотно, потом быстрее тяжелая каменная крышка сдвинулась с места. Открылась узкая каменная горловина. Из нее пахло сыростью и холодом.

Все захотели заглянуть в колодец, убедиться, что вода в нем есть, что она не сон.

Наставник отошел подальше и сел, чтобы не мешать нам.

Солнце ушло, а ночь одним прыжком выбралась из своей норы. И сразу стало холоднее.

Старший Медведь первым вспомнил, что вести себя как глупыш можно, пока маленький и глупый. Он медленно отошел от колодца, словно все интересное уже закончилось, медленно и осторожно сел, не дойдя немного до моего наставника, подтянул колени к груди и застыл меховой глыбой, похожий в темноте на большой камень. Мне тоже захотелось уйти от колодца.

– Что там? – тихо спросил наставник.

Он лежал на спине и смотрел на небо.

– Стоят у колодца, нюхают воду, – так же тихо ответил Медведь.

Не знал, что он может так говорить. Я помню его рык в Чаше Крови. Потом у меня долго что-то дрожало внутри и шумело в ушах. А вчера днем его голос рокотал, как далекий гром.

– Вода там глубоко. Я не смог дотянуться.

Медведь тяжело вздохнул, будто его руки были самыми короткими в нашей стае, а он не захотел отрастить себе длиннее.

– Скоро и другие поймут это. И что тогда? Станем спускать друг друга на поясах?

Он замолчал, ожидая, что ответит наш вожак, а я перестал дышать, чтобы ничего не пропустить. Как жаль, что я не подошел еще ближе! Те, у колодца, так громко нюхают...

– Думаю, нам не хватит поясов. Да и не каждого они выдержат.

А если пояс выдержит Старшего, то его не удержим мы.

– Значит, до воды не добраться? – еще тише спросил Медведь, и я едва услышал его.

– Здесь должен быть насос. Но вот работает он или нет, не знаю. Надо проверить.

– Проверь, – попросил Медведь.

Оказывается, и Медведи умеют просить. Сказали бы раньше, не поверил бы.

– Проверю, – отозвался наставник. – Когда взойдет луна. Я не так хорошо вижу в темноте. Все-таки у меня не кошачье зрение.

Кажется, он улыбнулся, и мои губы тоже расползлись в улыбке.

– А я вижу только днем. – Медведь шевельнул плечами. – Ночью по горам не ходят, – добавил он. – Даже когда там холодно и светло от снега. Опасно ходить. Можно принять тень за трещину. Или трещину перепутать с тенью.

– Я тоже бывал в горах. Правда, летом и днем. А ночью мы сидели у костра, пели и пили. Красиво там, в горах, но мы тогда так и не добрались до вершины. Мой друг сорвался, сломал ногу – пришлось вернуться. Давно это было, еще до... – Наставник почему-то замолчал, зевнул и уже совсем другим голосом сказал: – Я немного посплю, если ты не против.

– Спи, – тут же отозвался Медведь. И его шепот услышали все. – Я присмотрю, чтобы тебе не мешали.

Не думаю, что кто-то захочет помешать наставнику, пока Старший Медведь стережет его сон.

Я тоже остался на месте. Подойду к наставнику потом, когда он выспится.

30

Крис Тангер. Выездной консультант

Темно. Песок приятно греет спину. Воздух сухой, прохладный. «Очень полезно для вашего легкого», – мог бы сказать очкарик в зеленом халате. Он изрядно поковырялся во мне, когда мы вернулись из джунглей. Тогда-то он и порекомендовал сменить климат. Мне еще повезло, а другим и перемена климата не помогла – не видел я, чтобы мертвые воскресали от этого. Вот и после армии мне повезло, когда в горах не выдержало крепление и Алекс сорвался. А я один крюк только успел забить. Вот и повисли мы вдвоем на нем одном и не знали, удержимся или ниже посыплемся, с камнями и снаряжением. Еще и Амаду прихватим с собой. Удержались. Алекс отделался сломанной ногой, я – легким испугом, а Мод нащелкала горных пейзажей. Давно это было. Сейчас Алекс весит больше, чем мы тогда вдвоем и в полном снаряжении. Подняться без лифта на второй этаж для него теперь такое же безумное приключение, как наша внезапная прогулка в горы. Тогда мы оба были только друзьями для одной смешной рыжеволосой девчонки. Она еще не выбрала кого-то из нас, и нам было хорошо вместе, весело, легко. Я только вернулся из армии и пока не получил приглашение от Компании. Алекс не хромал тогда, не жрал столько шоколада, не пил кофе со сливками в таких количествах и не писал книг, что принесли ему деньги и славу. Тогда никто не называл его Мастером Ужасных Триллеров. Бедняга Алекс!.. И как только не обзывают его теперь! Кто же мог подумать, что один выпавший крюк так изменит наши жизни. Сломанная нога – и молодой преуспевающий журналист станет известным писателем. Надежное крепление – и бывший десантник получает высокооплачиваемую работу по специальности, с регулярными командировками. «Поездите, посмотрите мир, узнаете много интересных людей... и, может быть, они не будут в вас стрелять». Так пошутил тот, кто принимал меня на работу. А рыжеволосая девчонка все-таки определилась с выбором. Жизнь казалась мне прекрасной и удивительной. И еще годы и годы были до упавшей опоры. Тогда слово «хранитель» не ассоциировалось у меня с мостом, да и сами мосты не казались чем-то опасным, похожим на зверя в засаде.

Тогда мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь я окажусь в компании полулюдей-полузверей. Или как их правильно назвать?

«Т'анги», – подсказал Хранитель.

«Ну это в твоем мире они т'анги, а в моем их называют оборотнями».

Я – и компания оборотней. Кому сказать, не поверят. Я и сам себе не верю. Пока не вижу этой «веселой компании», не разговариваю с кем-нибудь из них при свете. Нет, вру. Даже тогда не верю.

Вот сидит один из них, охраняет мой покой... Ну какой он оборотень? Мужик как мужик, таких, как он, – десять на дюжину. Ну это я немного приврал. Такие экземпляры и в моем мире встречаются нечасто. Но пара-тройка из дюжины «качков», может, и найдется. Не думаю, правда, что он специально качался до таких габаритов. А уж заполучить такие длинные руки... тут никакой тренажер не поможет. Как говорится, с этим родиться надо. И сын со временем станет копией отца. Ростом и длиной рук он и сейчас не уступает. Осталось только набрать вес – центнера полтора-два – да проследить, чтобы эти центнеры перешли не в жир, а в мускулы. Вот и получится второй Мерантос.

Я знаю его имя, а он знает мое, мы обращаемся друг к другу на «ты» и идем к каким-то горам, которых я в жизни не видел. И до сих пор не знаю, зачем мне нужна эта прогулка. Хранитель попросил, а я вот не смог отказаться. А за мной идет компания оборотней-беглецов, которые почему-то решили, что я здесь самый главный и меня можно нагружать всякими проблемами. А я бы с большим удовольствием переложил все проблемы на могучие плечи Мерантоса и отошел за его широкую спину. Так нет же, опять меня понесло в командиры. Мол, кому еще командовать, как не мне. По армии соскучился, наверно. Тогда командуй, а не строй из себя утомленного властью. У тебя люди пить хотят, так придумай, как достать им воду, а то они совсем озвереют и порвут тебя в клочья за обманутые надежды.

То, что колодец работает от солнечной или лунной энергии – в это я поверил достаточно быстро, понять бы еще принцип действия насоса.

И тут я будто услышал ворчуна Курта: «Зачем мне этот принцип действия? Главное – знать, за что держаться, на что нажимать и с какой стороны от этой штуки стоять». Старшина частенько выдавал подобные перлы. Новобранцы слушали, выпучив глаза, когда он орал, расхаживая перед ними: «Запомните, мы делаем дело, а умники думают, сидя на своих задницах! И нам платят за то, чтобы умникам никто не мешал думать. Нам платят за дело, а не за то, чтобы мы думали всякие дурацкие мысли! А кому не нравится такой расклад, тому нечего делать в армии!..» Так орать Курт мог часами, и габаритами он слегка напоминал Мерантоса. А еще один оборотень немного похож на Паоло. Нет, Испанец был темным, а не рыжеватым и ростом повыше, но тоже двигался как молодой кот или как танцор-матадор. И Паоло жутко обижался, когда его называли «кисонька». И погиб он из-за моей глупости – психанул на «кисоньку», приподнялся и поймал глазом пулю. Я потом тоже психанул и пошел охотиться на снайпера. Как же орал на меня сержант, когда я вернулся! Мне еще повезло, что я не оглох. Думал, он и винтовку об меня обломает, ту, что я притащил из «самовольной отлучки». А он только бросил ее в меня и сказал, чтобы я проваливал с этой долбанной винтовкой. Уж если я прикончил снайпера, то и добром его могу пользоваться, не дожидаясь, пока суд введет меня в наследство. Винтовка стала первой ниточкой, что связала меня с Компанией. Это было еще до встречи с Амадой. Тогда я и не думал уходить из армии. А Мод... вряд ли она была приманкой Компании (очень надеюсь на это). И совсем не важно, что она там работала. Просто Амада так удачно вписалась в расклад, что не было смысла заменять ее другой. А потом произошел несчастный случай, и у меня не стало жены. Но появился занятный собеседник, что отвлек меня от мыслей о ее смерти. И появился не на работе или дома, а прямо в моей собственной голове. И как я не свихнулся после такого?! Если, конечно, не свихнулся... А то, может, лежу себе сейчас в тихой уютной палате, в каком-нибудь неприметном заведении для уставших от реальности сотрудников Компании. Может быть, прогулка по ржавым пескам с местными оборотнями – это всего лишь галлюцинация?

«Чем быстрее ты поверишь, что это реальность, тем больше у тебя шансов выжить в моем мире».

А вот и мой «занятный собеседник» отозвался. И что бы я без него делал?

«Без меня ты бы делал глупости. И погиб бы в Чаше Крови. Если бы я не подсказал тебе стать на колени...»

«Так вот как называется то безумие, что нам устроили в каменном мешке! Какое поэтическое название! У кого-то из местных нездоровое чувство юмора. Вот уж по кому плачет психушка!»

«Не надо мерить мой мир мерками своего. Меньше ошибок сделаешь».

«Какой “разумный” совет. А почему ж ты раньше молчал, когда я пошел по той дороге и попался? А в той же самой Чаше очень ты мне помог? Там же все дрались со всеми, без разбора, и каждый убивал того, до кого мог дотянуться. И что, это очень похоже на разумное поведение? От такой реальности сразу в психушку хочется!»

Но Хранитель промолчал.

Вот так всегда: то болтает, когда его не просят, то молчит, когда к нему обращаются. Очень похож на отца Амады. Тот еще тип – слышал только себя и из всех видов беседы предпочитал монологи. Свои собственные, конечно.

– Не обижайся на папу. Он немножко сдвинутый на Моцарте, – сказала мне Мод перед знакомством с родителями.

Ну «немножко» – это было слабо сказано. Дать единственной дочери первое имя Модеста, – а второе Амадея, обращаться к жене «моя скрипочка», называть всех своих собак Моцарт, слушать его музыку каждую свободную минуту... Для «немножко сдвинутого» это как-то слишком много.

«Нормальный человек, но его нормальность может выдержать только он сам», – так говорил мой знакомый о своем сыне. Тот у него компьютерный гений, и уже через пять минут общения с ним у обычного человека не выдерживали нервы.

Мои мозги начинали плавиться уже на третьей минуте общения с отцом Мод. В первые месяцы после свадьбы я даже подумывал о маленьком несчастном случае для него. Нет, ничего летального, просто легкое повреждение голосовых связок, не более. Потом я научился отключаться. Говорил «добрый вечер, сэр», кивал иногда во время его бесконечных монологов, сохранял на лице вежливую, в меру заинтересованную улыбку и... не слышал ни слова из лекций о Моцарте. Одного слова «Моцарт» мне хватало, чтобы впасть в медитативное состояние. Амада часто говорила, что ее папа просто обожает меня. Как мало человеку надо для счастья!..

Самое смешное, что во всех других вопросах отец Мод был вполне нормальным человеком: преподавал математику в университете, а по выходным ходил на охоту. И, кстати, очень неплохо стрелял. Все меня порывался научить и приобщить и очень удивлялся, почему я отказываюсь. А я не мог сказать, что прикасаюсь к оружию только на работе. И мне давно уже все равно, какое оружие у меня в руках и есть ли оно вообще. «Палец тоже оружие, и его нельзя забыть рядом с трупом», – так нам говорил инструктор Компании. Вот мне и пришлось пользоваться пальцами, руками, локтями, чтобы выжить в той бойне, которую Хранитель обозвал Кровавой Чашей.

«Чаша Крови, – отозвался вдруг Хранитель. – И больше не путай. Это разные понятия».

«Вот как? А в чем разница?»

«Как-нибудь потом объясню. Когда будет время».

Вот так всегда – «когда будет время». А времени, как правило, не находится. Чтобы свернуть кому-то шею или трое суток тащиться по пустыне – на это время есть. А объяснить, что за ерунда происходит в этом мире, на это времени почему-то не находится. Иногда мне кажется, что Хранитель и сам еще не разобрался в...

«Твой отдых закончен. Луна восходит».

И это все, что Хранитель решил сообщить.

«Спасибо за предупреждение. А то бы я сам луны не заметил. И никто другой не сообщил бы мне эту новость».

Ответа я не дождался.

А вот мои попутчики зашевелились, стали поглядывать то на меня, то... И в это время у меня появился замечательный вопрос:

«Послушай, Хранитель, а здесь есть запад, восток и все такое? Как тут называются стороны света?»

И почему я раньше не додумался спросить? Видел же, что тут два солнца и две луны, а как ориентироваться среди них, не выяснил.

«Три», – прошелестел в голове голос Хранителя.

«Что?»

«Здесь три луны и...»

«А я видел только две!» – пытаюсь возразить.

Нашел кому!

«Увидишь и третью, – пообещал Хранитель, и что-то мне не понравилось в его обещании. Какая-то угроза почудилась. – И третье солнце увидишь, если доживешь».

«С ума сойти, как здесь всего много! А вы не скупились на спецэффекты...»

Если я рассчитывал получить ответ, то напрасно надеялся.

31

Мерантос. Воин из клана Медведей

Вожак не спал.

Я знал, как его зовут, но только со второй попытки смог сказать «Крисс-Танн-Танн» – не совсем правильно, но похоже. Вожак не обиделся на мой неповоротливый язык, а только улыбнулся. Он не стал говорить, что у меня уши забиты мехом, но называть его неправильным прозвищем мне больше не хотелось.

Вожак лежал молча, не двигался, но чем дольше я вслушивался в его дыхание, тем больше мне казалось, что он разговаривает или даже спорит с кем-то, кого не видят мои глаза и не чует нос. Скоро я перестал удивляться и принюхиваться. Вожак умеет говорить с теми, чье тело не пахнет, чьи шаги не слышны, а голос настолько тих, что только чарутти могут услышать его. К нашему чарутти тоже приходят тени предков, а иногда с ним говорит сам Медведь-прародитель. Он рассказывает о засухе и о сильных дождях, о приходе Карающей и о том дне, когда гора начнет дрожать, трескаться, выплевывать в небо дым, камни и жидкий огонь. Предупреждает, чтобы чарутти увел клан в безопасное место. Вот так клан и ушел из долины, где родились моя мать, мать моей матери и я. Мои отец и мать были тогда еще вместе, и моя жизнь принадлежала им, а не клану. Я помню, как они несли меня на гору. Вместе с нами поднимались другие пары и одиночки. Все очень спешили. Когда появилась белая луна, горы застонали и вздрогнули. Свет луны сделал их очень красивыми и опасными. Кто-то впереди нас сорвался в трещину, укрытую тенью, и отец долго потом искал обход. Иногда слышались грохот камней и вскрик упавших. Утром многих не досчитались, один из пяти так и не смог уйти из долины. Но наш клан выжил! А там, где мы раньше жили, появилось озеро. И оно все еще там. Многие, рожденные после ночи исхода, с трудом верят, что клан когда-то обитал в другом месте и что само озеро образовалось не в ту далекую пору, когда рождался весь Мир, а меньше сорока лет назад.

Я удивился не тому, что наш вожак разговаривает с невидимым, удивительно, что он может с ним говорить. Чарутти говорят с невидимыми, а воины нет. Но ведь наш вожак воин! Я видел, как умирали те, кто мешал ему дойти до Столбов Жизни. Умирали все, до кого он мог дотянуться своими короткими руками. А еще он дрался ногами. Я только слышал, что ногами можно драться, и не верил, пока не увидел сам.

Наш вожак – кто он? Воин, вожак, чарутти?.. Сначала воин, потом вожак, после стал чарутти?.. Так может быть? Не знаю. И воин, и вожак, и чарутти сразу: нет, так быть не может. Тогда кто он? Почему делает такое, чего воин и вожак делать не должен?

Я закрыл глаза и стал слушать ночь. Так учил меня наставник: когда глаза не видят, то уши слышат дальше, а нос чует больше. Вслушиваюсь, внюхиваюсь... спокойно, тихо... Слишком спокойно и слишком тихо. Так тихо бывает летом перед дождем, а зимой перед обвалом. Тогда и шепот может разбудить лавину.

Вожак лежал и не спал. Недалеко лежали и сидели четверо т'ангов, у которых пересохли глотки. Иногда кто-то из них поднимался, подходил к колодцу и заглядывал туда. Воды все еще не было. Я не слышал, чтобы кто-нибудь пил, только дышали сыростью, что поднималась из глубины колодца.

Скоро взойдет зеленая луна. Тогда наш вожак обещал достать воду. Не знаю, как он собирается сделать это. Но все остальные верят, что у него получится, даже охотник верит, а я... я только надеюсь. Вожак может больше, чем воин, чарутти умеет больше вожака. Не знаю, кто тот, что ведет нас, и потому я только надеюсь. Это все, что я могу.

Охотник вздохнул, зашевелился. Я понял, что он хочет встать, подойти к колодцу, и... не ошибся. Песок тихо зашуршал под ногами охотника. Игратос посмотрел в мою сторону и тут же отвернулся. Я умею чувствовать долгий взгляд, а тут было по-другому, будто снежинка коснулась носа. Или белая бабочка. Иногда их можно увидеть в горах. Зимой. Ночью. Они живут всего одну ночь. Немногие видели их живыми, смотрели, как они танцуют в свете луны. Тогда они похожи на огромные белые цветы, что распускаются весной на самых неприступных склонах, где солнце раньше всего съедает снег. Т'ангайям очень нравятся эти цветы, даже Зовущим. А еще бабочки похожи на большие снежинки, что летят и медленно падают, падают... и никак не упадут. Бабочки летают всю ночь, и эта ночь только белой луны. А утром на снегу останется много маленьких тел с изломанными крыльями. Мало кто видел белых бабочек. Их еще называют Бабочки Счастья. Тот, на кого она сядет, будет счастлив. А к тому, кто увидел их танец, придет удача. Наверное, я очень удачливый т'анг.

Когда я вернулся после ночи белой луны, то рассказал чарутти, что видел бабочек. Он посмотрел мне в глаза и молча кивнул. Через несколько лет, уже став вожаком, я узнал, что бабочка оставляет след на избраннике. След, который легко заметит знающий и легко разоблачит обманщика. А такие иногда бывают. Ведь т'ангайи тянутся к счастливчикам и удачливым. Тогда обманщика в ближайшую белую ночь учат летать с обрыва.

Когда охотник вернулся, Игратос опять вздохнул, но идти к колодцу не стал. Из-за меня или из-за больной ноги, не знаю.

Я больше не подходил к колодцу после того первого раза. Только перекатывал камешек во рту.

Вожак подобрал такой же возле камня Ипши. Он тогда повертел камешек в пальцах, дунул на него и... засунул в рот. Я тогда тоже открыл рот, но спросить ничего не успел, молодой Кот опередил меня.

– Зачем ты это сделал? – спросил он.

А я поблагодарил Прародителя за то, что молодые не умеют ждать и молчать.

– Что? – не понял вожак, занятый своими мыслями. Он к чему-то прислушивался, разглядывая большой камень. Тогда я еще не видел рисунка и надписи. – Что я сделал?

– Нельзя есть камни. Они не сделают голодный живот сытым.

И я был согласен с молодым воином.

Вожак улыбнулся. Хорошо улыбнулся, по-доброму, чуть насмешливо, чуть устало и совсем не обидно. Я не умею так улыбаться. Не многие так умеют. Старый Вождь умел, помню, и чарутти иногда так может. Другие не могут. Наш вожак улыбнулся так, что усталость, жара, пересохшее горло и пустой живот – все забылось. Не надолго, но забылось.

– Я не ем камень...

Вожак вдруг замолчал, а я почти услышал то, что он хотел сказать, но так и не сказал. «Малыш». И правильно, что не сказал. Так говорить может только наставник своему ученику. Даже если ученик давно уже надел пояс. Но говорить можно, если никого чужого рядом нет. Кот учится у нашего вожака, я тоже иногда учусь тому, о чем старый Фастос и не слышал, но рядом много чужих ушей, чтобы называть Кота «малыш». Такое оскорбление молодому воину придется смывать кровью и, скорее всего, своей. Но мне почему-то очень не хотелось этого. Вот уж не думал, что мне будет какое-то дело до т'анга из чужого клана.

– Я не ем, – повторил вожак, перекладывая камешек за щеку. – Это помогает от жажды. Попробуй. – Он бросил воину маленький камень. – Представь, что это глоток воды, и держи его во рту.

Я недоверчиво хмыкнул тогда. Очень тихо, Кот и не заметил, а наш вожак услышал. Он не должен был услышать, но почему-то услышал.

– Или кусочек льда, – сказал вожак уже для меня. – Мелочь, ерунда, а выжить помогает. – Он пожал плечами и опять повернулся к большому камню. – Мне помог...

Вожак говорил так, будто ему все едино, поверим мы или нет. Он наставник, он учит, а ученик учится. Умный ученик – тот, что наденет воинский пояс и сам когда-нибудь станет наставником. Старый Фастос говорил, что глупых воинов не бывает; что есть умные, из них получаются вожаки, и не очень умные – это они подчиняются вожакам, а глупые... таких нет. Глупец не выдержит Испытания, он даже не доживет до него. Вот такой у меня наставник. Сначала я понимал одно из десяти сказанных им слов, но запоминал все. Думал – пока не понимаю, так пойму потом. Когда я стал понимать одно слово из семи, то перестал чувствовать себя глупцом, что не доживет до Испытания. Перед этим походом я думал, что понимаю почти все, о чем говорит старый Фастос. И вдруг опять почувствовал себя глупцом, что смеется над словами наставника.

Еще до заката я поверил словам вожака. Перекатывал во рту маленький камешек, думал о куске льда и... это помогало. Пить хотелось меньше, и язык не напоминал подошву старых тонби. Иногда я совсем забывал, что хочу пить, и только шел и шел, думая... Не помню, о чем я тогда думал, может, и не думал совсем, а просто передвигал ноги и смотрел через голову молодого воина вперед, на спину нашего вожака. Тот уверенно вел нас к далекой Дороге, будто не раз и не два прошел этим путем. Ветер трепал концы выгоревшего лоскута, каким вожак повязал себе голову. Может, это тоже помогает выжить?.. Но спрашивать не хотелось, не было лишних сил, и лоскута такого у меня не было. Думать тоже не хотелось, мысли уползали подальше от горячей головы. Зачем мне думать о вожаке? Тот дойдет, куда ему надо. Переживет всех нас и дойдет. Я... дойду, может быть. А Игратос?.. С такой ногой...

Земля вздрагивала подо мной, как гора при оползне. Воздух обжигал в носу, а песок что-то шептал горячему ветру.

Все это было днем, до заката, а теперь я сижу на песке, слушаю дыхание стаи, перекатываю во рту уже привычный камешек и жду восхода зеленой луны. Теплый ветер шевелит мех на спине.

Мы бежали. Давно бежали, долго. Ночь и день. Еще ночь и еще один день. И еще... Эта ночь последняя. Для нас и для тех, кто не найдет укрытия, когда придет завтрашний день.

Мы бежали. Тени испуганно вздрагивали впереди, пытались оторваться от нас и... не могли. Ветер толкал в спину, подгонял. Сильный ветер, теплый, он пока не обжигал, пока... Его пора придет завтра утром. А сегодня – ночь. Последняя ночь. Она и обе ночи перед ней изменились, они перестали быть темными. А привычные луны – зеленая и оранжевая, уже не следят за нами. И ночи становятся все светлее и светлее. Эта ночь самая светлая, еще светлее ночи белой луны. Но ее пора еще не настала, а оранжевая и зеленая затерялись в блеске Карающей. Вчера ночью их еще можно было увидеть, а теперь все небо в облаках. И у них цвет крови на снегу. Завтра...

А завтра ночи не будет.

Будет день. Долгий, долгий ДЕНЬ.

День, когда на небо приходит третье солнце. День, когда все живое прячется под землю, в пещеры и убежища, прячется и ждет. Ждет, когда долгий, долгий день сменится ночью. Ночь будет короткой и светлой, за ночью придет обычный день, теплый или жаркий. Потом опять ночь и опять день... Пройдет еще много лет до следующего долгого-долгого дня. Дня, что длится три обычных дня и три обычные ночи. Дня, после которого умирают все, кто не нашел убежища. Умирают сразу или через сезон-другой. Теряя шерсть, зубы, глаза, покрываясь ранами и струпьями.

Идет День Смерти, День Кары.

Ту, что смотрит на нас багровым глазом, так и называют – Карающая.

Мы бежали от Карающей.

Не знаю, смог ли кто-нибудь убежать от нее. Убегу – узнаю. Кажется, я научился смеяться над собой. Вожак тоже иногда так смеется.

Наш долгий бег начался с вопроса.

Вожак разговаривал с Зовущей. Я слышал их и не слушал. Т'ангайя иногда говорила с вожаком, не часто, но чаще, чем со мной или с другим т'ангом. Часто она разговаривала только со своим Четырехлапым. Я старался не подходить к Зовущей. От ее запаха кружилась голова, кровь приливала к низу живота, и Зверь начинал ворочаться и рваться к самке. Думаю, у Зовущей подходила пора выбора. Или уже подошла. И кого она выберет? До поиска Игратоса я бы, не задумываясь, сказал, что кого-то из Кугаров. Но после Чаши Крови так уже не скажу. Просто не знаю. Нет, не после Чаши, позже. После камня Ипши. Когда я заметил, как Зовущая смотрит на меня. Или на нашего вожака. Вот я и не знаю, кого она выберет. Может, любого из нас. Я только прошу Прародителя, чтобы это был не Игратос. Лучше уж меня. Или Кота. Вряд ли она позовет Охотника. Думаю, его она позовет, если он останется единственным самцом возле нее. Или не позовет – только Прародитель знает, что творится в голове Зовущей. Почему одного т'анга выбирают два-три раза подряд, а другого ни разу? Не знаю. Ни одна из них так и не сказала.

Чтобы Зовущая выбрала не т'анга... Еще вчера я бы сказал, что такого быть не может. Но вот смотрю на Зовущую рядом с нашим гладкокожим вожаком, и «быть не может» медленно тает, как лед в руке. Почему быть не может? А надевать ошейник на Зовущую – это можно? А собрать такую стаю, как у нас? А у кого еще был такой вожак?

Очень странное мне думалось, пока я смотрел на двоих, что сидели рядом, но как бы в стороне от всех. Их тихие голоса терялись в темноте, ветер трепал клочки слов и тут же уносил их дальше в пески.

Это было на привале, после заката, когда темнота обступает со всех сторон, лун еще нет и кажется, что света никогда не было и уже не будет. После того привала, с колодцем, мы целый день уходили от Дороги, а горячий песок хватал нас за ноги и не торопился отпускать. Я лежал, вспоминал вчерашний колодец и вкус его воды. Только вспоминал, набрать воду нам было некуда. С собой мы взяли только то, что смогли выпить.

Вожак сумел-таки достать воду. Он походил вокруг колодца, потрогал руны на крышке, постучал по ним рукоятью кнута и... вода поднялась до самого верха.

– Как?!

Воин из клана Котов смотрел на вожака с таким обожанием, что тот не выдержал, отвернулся и махнул рукой.

– Я просто включил насос. Только не спрашивай как я это сделал.

– Не буду, – восторженно выдохнул Кот.

Я тоже не стал спрашивать, хоть и понял половину сказанного, а несколько слов вообще были на незнакомом языке. Он отличался от всеобщего, как снег от талой воды.

Ну вот, опять о воде. Все мысли возвращаются только к ней.

Перед уходом вожак закрыл колодец.

– Чтобы другим не досталось, – фыркнул Охотник.

Вожак промолчал, двигая крышку на место. Кажется, я слышал тогда слабый треск, будто неуклюжий ученик наступил на тонкую сухую ветку.

– Зачем? – спросил молодой Кот и добавил, когда вожак посмотрел на него: – Зачем надо закрывать?

– Песок быстро забьет открытый колодец, испортит механизмы... – Вожак отвечал так, будто думал о чем-то своем, а говорил... говорил для того, чтобы ему не мешали думать.

– А как открыть... потом?

Если ученик хочет учиться, он спрашивает, а если наставник не хочет отвечать... Но молчать вожак не стал. Он ответил, все еще о чем-то думая:

– Потом? Знающий всегда откроет, а дураков везде хватает – одним больше, одним меньше...

После такого ответа Кот надолго замолчал.

Ветер шепнул «Карающая», и колодец с холодной и вкусной водой перестал занимать мои мысли. Усталость тоже исчезла, словно долгий жаркий день мне только снился. Тело наполнилось силой, мысли стали ясными и четкими, а слух и нюх обострились. Так всегда было со мной, когда опасность смотрела на меня голодными глазами или дышала в спину.

– ...не знаю, сколько прошло лет. Это чарутти считают сезоны и лета. А я просто живу, – донесся до меня голос Зовущей. – Давно они ушли. Мать моей матери помнит Хранителей. И Войну она помнит. А вот моя мать родилась уже без них.

– Когда это было?

Голос у вожака тихий, спокойный и требовательный. Таким голосом говорят с молодыми воинами, и не ответить никак нельзя.

– Давно, – повторила Зовущая. – В тот год приходила Карающая. Потом моя мать стала Зовущей, родила меня, и Карающая опять приходила. Теперь я стала Зовущей, а чарутти говорила, что Карающая скоро откроет свой глаз.

Вожак тяжело вздохнул и долго сидел молча.

– О чем молчишь? Зачем спрашивал? – Кажется, Зовущей надоело сидеть в тишине.

– Считаю, – опять вздохнул вожак. – Много лет прошло, получается.

– Ты чарутти? Умеешь считать?

– Умею.

Я не видел улыбку вожака, только слышал, но эта улыбка не показалась мне веселой.

– Последнего Хранителя у... ушли за три года до прихода Карающей, потом было два эролла – два раза по двадцать пять, вот и получается пятьдесят три года. Или сто шесть сезонов, – добавил он задумчиво. – Много. Много времени прошло.

– Не знаю, о чем ты говоришь, – зло рыкнула Зовущая. – И не понимаю зачем. А то, что мы скоро все передохнем, – это я понимаю. Нас убьет жара или Карающая.

– Думаешь, это Карающая? Может, я ошибся...

– Не думаю, не знаю. – Т'ангайе явно надоел этот разговор. – Я редко смотрю на небо. Но вчера там этого не было. И для белой луны еще рано.

– Значит, все-таки Карающая. – Похоже, вожаку очень не хотелось верить своим глазам. Не хотелось, но приходилось верить. – Тогда нам нужно быстро найти укрытие. Осталось мало времени.

– Сколько?

– Где-то трое суток.

– Не понимаю этих слов! И зачем они Хранителям?

Зовущая злилась, и у меня мех шевелился на загривке.

– У нас осталось три дня и три ночи, не считая этой.

Вожак ответил так спокойно, будто злая т'ангайя сидела не рядом с ним, а в нескольких днях пути от этого места.

– Тогда почему мы сидим?! Почему не спасаем свои шкуры? – рыкнула Зовущая.

Все встревоженно зашевелились, а глаза Четырехлапого опасно блеснули.

– А куда бежать, знаешь? – тихо спросил вожак. – Скажи, и я побегу за тобой.

– Я не знаю этой земли, – уже спокойнее ответила т'ангайя. – Здесь жили Ипши...

– Спасибо за совет. Пойду, поговорю с ней. Может, она подскажет. Когда-то здесь была Башня, а рядом с ней должно быть убежище.

– Иди, – фыркнула Зовущая. – Может, и подскажет она тебе, если проклятия боится меньше, чем гнева Карающей.

Вожак поговорил с Ипшей. Очень быстро. А потом начался наш бег. И побежали все. Он никого не звал за собой, но... В пустыню он тоже никого не звал.

Мы бежали, а сверху за нами следила зеленая луна, потом – вместе с оранжевой, пока им не надоели глупцы, что бегут от одной смерти к другой.

На землях всех кланов есть старые дороги, ведущие к разрушенным жилищам Хранителей. По этим дорогам не ходят и к развалинам стараются не приближаться. Не все, кто ходил к ним, вернулись, а тот, кто вернулся, стал изменяться. Изменяться внутри, в голове. Кто-то потом стал изгнанником, а кто-то учеником чарутти.

И мы станем искать спасения в таком месте?..

Мы бежали, шли, опять бежали и мало, совсем мало отдыхали. Я заставил Игратоса бежать впереди себя, и когда он падал, я поднимал его, а если он не мог идти – нес его. Он только скрипел зубами и молчал. Я тоже молчал. В эти дни и ночи мы мало говорили и много молчали.

Сезонов тридцать назад я в последний раз брал Игратоса на руки. В тот день я передал его в руки Вождя и сказал то, что полагается по Закону. С того дня жизнь Игратоса принадлежит клану. Клан стал защищать его, кормить, учить и наказывать. В тот день мать Игратоса могла уйти от меня или я от нее. Но мы остались вместе, потом другая Зовущая позвала меня, потом еще одна, и еще... После ритуала вхождения в клан я уходил от них и возвращался к матери Игратоса. Второй раз Зовущей она не стала и позвать меня или другого т'анга не могла, но почему-то мы всегда выбирали друг друга, когда были свободны.

32

Симорли. Воин из клана Котов

Гневная, Карающая, Очищающий огонь, Око смерти... По-разному называют ее. Она приходит редко, остается недолго, а когда уходит, то живые радуются ее уходу, зарывают мертвых, дают быструю смерть больным и долго вспоминают приход Карающей.

Среди наших старейшин есть такой, кто помнит шесть приходов Багровоглазой. Если он дожил до этого дня, то в седьмой раз обманет Око смерти. Старейшины помнят ту пору, когда о приходе Карающей узнавали до того, как она начинала следить за новой добычей, еще до того, как глаза т'анга могли разглядеть Гневную на небе. В те далекие лета разные кланы собирались в убежищах под землей и устраивали праздник, который длился целый ДЕНЬ. Когда приходила ночь, обычная ночь, все т'анги выходили под звезды, чтобы провести Карающую, и праздник Жизни продолжался до рассвета. Говорят, что тогда Карающая была добрее к живущим и карала только совсем уж глупых и неосторожных. Теперь в это трудно поверить, но старейшины говорят, что так оно и было. А праздник Жизни теперь устраивают каждый год на одну ночь и один день в память о той далекой поре.

То была пора Хранителей.

Они не только говорили, когда придет Карающая или когда земля начнет дрожать и трескаться под ногами, они умели строить большие мосты, высокие башни, стены в море, что не давали воде смывать дома на берегу. А еще Хранители строили дороги, и те светились в темноте, но даже в самый жаркий день не обжигали ноги идущих по ним.

А потом все, что построили Хранители, вдруг разрушилось или стало проклятым.

Вот по такой проклятой Дороге мы и бежали с самого утра. Мы вышли к ней после восхода, и наставник первым ступил на Дорогу, а мы... мы не решались идти по древним плитам.

– Что? – спросил он, когда мы остановились.

– Проклятие, – ответила Зовущая за всех нас – Оно падет на того, кто ходит по Дороге.

Наставник посмотрел себе под ноги, притопнул, прислушался к чему-то, а потом сказал:

– И когда оно падет?

– Скоро.

– Раньше, чем до нас доберется Карающая?

– Не знаю.

– А какое же это проклятие? Что такое случится... со мной, например?

– До проклятого доберется Ловчий, поймает в свою сеть и наденет ошейник.

После слов Зовущей мне стало холодно. А наставник только посмотрел на каждого из нас, как прикоснулся.

– Думаю, нам не стоит бояться такого проклятия. Ошейники у нас уже есть, в сетях Ловчих каждый успел побывать, а сами Ловчие прячутся сейчас в укрытиях и не скоро высунутся наружу.

Я восхищался смелостью наставника. (Его прозвище я уже слышал и даже повторил в мыслях, но для меня он все равно наставник и вожак.) Я не смог бы так разговаривать с Зовущей, и взять на себя тяжесть Проклятия, как сделал это он, я тоже не смог бы. Вот бы мне стать похожим на наставника! Ну хоть когда-нибудь...

«Когда ты точно знаешь, что сегодня умрешь, и смерть уже не за спиной, а скалится в лицо, тогда можно сделать такое, чего не делал раньше. Тогда просыпается веселая неудержимая злость, и ты творишь такое, чему сам потом удивляешься...»

Я запомнил слова прежнего наставника, но до Чаши Крови они были для меня странными и непонятными словами. А в Чаше я убивал всех, кто подходил ко мне слишком близко; смерть тогда была вокруг, она рычала и скалилась на меня, а я рычал в ответ и отвечал ударом на замах. В то утро я умер, а возле Столба Жизни родился снова.

«...а страх маленьким котенком сворачивается внутри и ждет своей поры».

Да, наставник, так оно и было. Страх дождался поры, когда я зализывал раны в плену у хостов. Тело тогда вдруг начало дрожать, а руки и ноги – трястись, как у слепого старейшины. А потом страх опять «свернулся», когда вожак убил охранников и устроил нам побег. Страх стал совсем маленьким, а веселая злость кипела в крови наполняя тело легкостью и силой, подкидывала его вверх, на стену, к протянутой руке вожака. Тогда мне было все равно, камень под ногой или ладонь воина-Медведя, которая тверже камня.

Теперь у меня под ногами древняя Дорога, что помнит еще Хранителей. Плиты мягко светятся, когда на них наступают. А еще я слышу шепот, еле слышный и непонятный. Дорога живет своей тайной жизнью, как река или болото. У дорожных плит по шесть углов, и шов между плитами похож на маленькую болотную змею. У нее тело тоньше пальца, но если она укусит, то умирают быстрее, чем успевают заметить ее. Вот я и стараюсь не наступать на эти швы, и на руну посреди плиты, похожую на свернувшуюся змею, тоже не наступаю. Не хочу дергать смерть за хвост. Мне не видно, как наставник ступает по древним плитам, между нами Зовущая и ее четырехлапый соплеменник. Он идет за ней и подергивает хвостом. Они не сразу поднялись на Дорогу, с утра они бежали рядом с ней. Но бежать по Дороге легче, песок не хватает за ноги, и после привала мы все топтали Дорогу. Все, кроме охотника-Кугара.

На привале он слишком близко подошел к Зовущей, а когда та зарычала на него, сказал, что она все равно его выберет и тогда он заставит ее рычать по-другому. И пусть она поторопится с Зовом, Карающая может ее опередить.

– Пока тебя не позвали, держись от меня подальше. Может, я захочу выбрать его. – И Зовущая посмотрела на меня. – Пойдешь за мной, воин?

Это был почти ритуальный вопрос, я знал ответ на него и ответил, как полагается:

– Если это выбор Зовущей, то я подчиняюсь ему.

Это первая Зовущая, которая заговорила со мной, и первая Карающая в моей жизни. Они обе могут стать последними, но я рад, что они есть.

– Позови тогда уж ущербного, если тебе так хочется поваляться в грязи.

Охотник оскалился, и я вспомнил тех, кто остался в Чаше Крови. Не знаю, почему его не убили там. Может, достойные воины прикончили друг друга раньше, а на этого уже некому было поднять лапу? Я не видел, как он сражается. Его шрамы показывают, что он смелый охотник, но он не воин. То, как он дышит, двигается, спит, сидит, – все говорит об этом. Ученик станет воином, когда победит охотника. Я могу убить охотника-Кугара и знаю, что останусь живым. Если мой Зверь станет драться за самку, когда «котенок страха свернется клубком»... Я не хочу этой драки и не хочу этой самки, но выбор Зовущей – это ВЫБОР Зовущей, а тот, кто противится выбору, живет очень недолго.

И я стал в позу вызова.

– Ты хочешь со мной подраться, мелкий? – Охотник и обрадовался, и удивился. – Давай подеремся. А то заскучал я что-то.

– Тогда побегай вокруг холма, – сказал мой наставник. – Думаю, десять кругов по такой жаре развеют твою скуку.

Охотник тут же стал так, чтобы видеть нас двоих.

Он быстро двигается, не так быстро, как воин, но для охотника достаточно.

Наставник сидел недалеко от нас и, кажется, дремал. Он не пошевелился и даже не открыл глаза, словно ему не интересно, сделает Охотник то, что он посоветовал, или нет. Голос и поза наставника могли разозлить очень многих, а Охотник уже давно злился на него, еще с того привала, когда Зовущая впервые заговорила с моим наставником.

Дыхание Охотника изменилось, и я понял, что он хочет напасть. Напасть, не вызывая противника, как зверь на добычу. Я приготовился помешать ему, но тут заговорил Старший Медведь:

– Давай, Охотник. Смелее. А тем, что оставит от тебя вожак, я набью брюхо. Могу даже поделиться. – Он дернул верхней губой, и у меня шерсть зашевелилась от такой улыбки. – Пока у меня хорошее настроение.

Если это хорошее, то я хочу быть за три перехода от Медведя, когда настроение у него испортится.

Охотник оглянулся на Старшего Медведя, на все еще сидящего вожака, потом на меня и... передумал нападать. Нас было много для него одного, и мы очень опасная дичь. Даже голодный зверь не нападает на стаю, он выжидает, когда кто-то отстанет и ослабеет. Охотник не похож на глупого, думаю, он дождется удобного случая, чтобы никто не помешал напасть на одного из нас. Вряд ли он нападет на Медведей, но и забывать не станет. У Кугаров хорошая память, они не прощают и не забывают обиды. А опаснее обиженного т'анга только Зовущая.

Ну что ж, поживем – увидим, как говорит наставник.

А жить нам осталось до рассвета.

Четырехлапый хромает все сильнее. На каждом привале он старательно вылизывает стертые лапы, но отдых быстро заканчивается, а привалы с каждым разом становятся короче и короче. Мы шли, потом бежали, и скоро лапы Кугара начинали опять кровоточить. Кровь на древних плитах была особенно заметна. Когда она попадала на знак или руну, те светились ярче самих плит. И потом еще светились. Несколько раз я оглядывался и видел, как над забытой Дорогой дрожит холодный свет. Дорога долго спала, а мы разбудили ее и накормили живой кровью. Не знаю, сколько еще она будет так светиться. Теперь Ловчие легко найдут нас, даже без своих нюхачей. Если кто-то пошел по нашему следу, а не спрятался в убежище. Наставник говорит, что в мире полно смелых глупцов и глупых безумцев.

Еще один замысловато свернутый знак вспыхнул под ногами, и я отпрыгнул в сторону, на ту плиту, по которой прошлась Зовущая. Я старался не топтать следы Четырехлапого. Меня научили беречь свою кровь и остерегаться чужой. Кровь связывает, дает власть над тем, кто пролил ее. Я мало слышал о ритуалах Хранителей. Только то, что шепотом рассказывают старейшины у костра. Говорят, что Хранители Мостов знали и умели больше, чем могут теперь Повелители Врат. Что из одной капли крови Хранители создавали того, кто обронил эту кровь, и даже Повелители не могли отличить, где созданный, а где обронивший кровь. Мне не хочется верить этим рассказам, уж очень страшные они. Еще говорят, что Повелители кровью привязывают к себе пленников и делают из них слуг или Ловчих. Вот этим рассказам я верю. Наш чарутти тоже берет волосы и кровь пленного. Пленный может убежать, но до него всегда можно дотянуться, ведь волосы и кровь ему никто не вернет. Это знают воины и те, кто еще не стал воином. А может, и охотники знают. Легче избавиться от ошейника, чем от проклятия чарутти. То, что нашлет один, не всегда снимет другой. Но об этом не говорят перед сном, зачем ссориться с чарутти... В них жизнь и память клана, они стоят между нами и гневом Повелителей. Для тех мы почти звери, на которых можно охотиться или напустить Ловчих, и все едино, кто попадет в сети. Говорят, что при Хранителях было по-другому: нас не всегда замечали, но и добычей не считали, а избранных т'ангов учили, и те сделались чарутти. Трудно такому поверить, но старейшины говорят, что так было.

Наставник тоже спрашивал про Хранителей. Как-то на привале перед сном он заговорил о них, стал спрашивать, что было, когда Хранителей не стало, что случилось с их Башнями и Мостами. Ему очень не понравилось, что Мосты обвалились, а Башни разрушили по приказу Повелителей. А почему не понравилось, не сказал. Ну какая польза от старых башен? Все равно никто не может там жить, даже быть рядом с ними опасно. Только чарутти ходят к развалинам, да и то в особые дни или ночи.

Зовущая и Старший Медведь сказали то же самое: в землях их кланов есть заброшенные развалины, и Хранителей вспоминают все реже, особенно те, кто родился уже после Войны. А те, кто застали их, шепотом и с оглядкой ругают Повелителей, но Хранителей не хвалят, как хвалят их чарутти. Странными и непонятными были эти Хранители, мало т'ангов видело их близко, да и тех, кто видел, становится все меньше.

Сзади тихо застонали, и думать о древних мне расхотелось. Я не стал оборачиваться, чтобы узнать, что там. Один раз, еще в самом начале, я оглянулся и наткнулся на взгляд Младшего Медведя. Больше оглядываться мне не хочется. Я и так знаю, что раненый шел, пока мог, потом еще столько же, подволакивая несгибающуюся ногу, а потом тень его Зверя сбежала от измученного болью тела. Тело без хозяина может застонать, может упасть и лежать, но, когда хозяин вернется, тело поднимется и пойдет дальше, забыв про жалобы и стоны. После ямы с тхархой Младший Медведь сильно изменился. На каждом привале он вылизывает свою рану, и я стараюсь не смотреть на него, когда он это делает. Охотник посмотрел как-то, только посмотрел, даже сказать ничего не успел, и наставнику пришлось успокаивать обоих. На прошлом привале я мельком увидел эту рану – нога стала еще толще, и опухоль доползла до колена. А рана воняла так, что мне захотелось чихать. Больше я его ногу не видел, но не верю, что Медведь стал здоровым. Он много молчит, а от его тела так и веет жаром, даже ночью. И еще этот запах... здоровые так не пахнут. Вчера наставник нашел еще один колодец, так раненый почти не отходил от колодца и выпил больше нас всех. Старший Медведь озабоченно посматривал на вожака, но тот махнут рукой: пусть пьет, сколько влезет.

Дыхание за спиной стало глубже и тяжелее – это Старший воин поднял раненого. Удивляюсь его выносливости, почти старик уже, а несет груз раза в три тяжелее меня и, даже когда мы бежим, не отстает.

Еще один привал, а потом мы опять побежали. Бегать мы стали много, а ходить мало, но ходить надо было быстро. Наставник сказал, что осталось совсем немного. А «немного» до чего – не сказал. Может, до прихода Карающей или еще до чего-то.

Раненый опять упал, молча.

– Его придется оставить.

– Что?

Старший Медведь поднял голову. Он присел возле раненого и смотрел на вожака снизу вверх, а в его тихом голосе угадывалось рычание.

– Твой сын пойдет сам, – так же тихо ответил мой наставник. – А нам придется бежать. Быстро. Со всех ног.

– Я смогу нести его.

В первый раз я услышал, как старый воин спорит с вожаком. И мне стало страшно.

– Так быстро не сможешь. – Не знаю, откуда наставник это узнал, но я поверил ему. Даже большой и сильный устает, только это не так заметно. Вот я и не сразу понял, что Медведь устал, очень сильно устал. – А времени осталось совсем мало. Не успеем – погибнем. И он тоже. Ты нужен нам.

– А он? – Медведь посмотрел на соплеменника, тряхнул его за плечо. Раненый открыл глаза, заморгал. – Он не нужен? Его можно бросить на Дороге?

Вожак промолчал, остальные тоже ничего не сказали. А о чем говорить, когда надо спасать шкуру, а раненый всех задерживает.

– Он должен жить. Его жизнь нужнее моей. – Медведь поднял соплеменника.

Тот стоял, скособочившись, не наступая на больную ногу. После слов Старшего он вздрогнул, поднял голову, но так ничего и не сказал. Вместо него заговорил Старший:

– Я никуда не пойду без него.

В его голосе было столько силы и упрямства, что я побоялся бы спорить с ним.

Но мой наставник не боялся, он и дальше хотел говорить с Медведем, только охотник-Кугар помешал ему. Он остановился в трех прыжках от нас и сказал:

– Пусть остаются. Без них обойдемся.

Потом Охотник фыркнул и махнул рукой, а наставник притворился, что не слышит его, и продолжал высматривать что-то там, куда мы бежали.

– Мерантос, ты видишь те камни? – спросил он и показал рукой. – Те, возле холма.

Т'анг прищурился. Он плохо видел ночью, но ночи больше не было, вместо ночи были сумерки, только красноватые и без звезд.

– Вижу, – ответил Медведь.

Его голос был тихим, но упрямства в нем уже не слышалось.

– Нам туда, – сказал вожак. – Сначала по Дороге, а потом...

Договаривать он не стал. Между Дорогой и камнями виднелся песок. Много песка. И камни были большие. Многие больше меня.

– До утра успеем. Даже если я понесу Игратоса, – и Медведь посмотрел на вожака.

Почему-то воины из клана Медведей очень не любят спрашивать. Будто за каждый вопрос из них клок шерсти могут выдрать. Вот и теперь Старший не понял, но молчит и ждет, когда мой наставник сам все расскажет. А ведь он мой наставник, не Медведя!

– Ты видишь, как лежат камни?

Если это объяснение, то я наставника не понял.

– Вижу. – Медведь подошел к краю дороги и прищурился еще сильнее. – Вижу. Как упали, так и валяются.

– Валяются как попало, – сказал наш вожак. – Тут ты прав. А еще они валяются неправильно. Понимаешь, неправильно. Когда-то они были аркой, и ее видели издалека.

– Зачем?..

Я даже не понял, о чем спрашиваю и зачем говорю, когда наставник рассказывает, – мой рот сам открылся и заговорил. Я сразу же замолчал, но Медведь уже смотрел на меня, как на болотную вонючку: и сбил бы в воду, но трогать не хочется. А наставник улыбнулся мне, словно я не помешал ему.

– Затем, чтобы никто не прошел мимо убежища, если оно ему нужно. Мы тоже не пройдем мимо, но нам придется ворочать камни, чтобы добраться до входа. И нам очень повезет, если мы управимся до рассвета. Нам придется расчистить вход, а твоему сыну придется добраться до убежища. И все это до рассвета. Вот и выбирай, кому помогать.

Старый, очень старый Медведь посмотрел на раненого, потом на развалины арки, опять на раненого. Когда т'анг заговорил, у него был такой усталый голос, будто мы сегодня ни разу не отдыхали.

– Если я понесу Игратоса, то не успею поворочать камни. Если стану расчищать вход, а Игратос не успеет...

– Ему придется успеть, – перебил воина наш вожак. Строго это он сказал, я бы не смог так говорить с Медведем и не знаю, что бы я выбрал, если бы мне пришлось выбирать так же, как ему. – Не может идти на двух, пускай идет на четырех. Хочет спасти свою задницу – пускай старается. Нечего прятаться за твою спину и ждать, когда ты сделаешь все за него. А станешь возиться с ним – мы все подохнем перед закрытым входом. – Наставник говорил, как камни бросал – каждый камень в цель. Казалось, он не слышит, как тяжело дышат Медведи, не замечает, что Старший до хруста сжал плечо раненого и то ли удерживает того от нападения, то ли сам старается удержаться. Не думаю, что с Медведями часто так разговаривали. – Одно я могу обещать точно, – слова наставника уже не хлестали, как горячий ветер, теперь они обещали прохладу и отдых: – Вход для твоего сына будет открыт до последней секунды. Все остальное зависит от него самого. И от тебя. Ты нужен нам.

Старший вздохнул, словно уже начал ворочать камни.

– Я успею, – сказал раненый. – Я буду ползти, если надо.

Первый раз за последние дни он сказал так много.

– Не сомневаюсь, – отозвался наш вожак. – Ведь ты его сын. А мы откроем убежище к твоему приходу.

– Не сомневаюсь, – буркнул Младший Медведь. – Ведь ты...

Остальное он сказал так тихо, что только потом, когда мы уже бежали, я понял. Последний Хранитель, вот как назвал раненый моего наставника. Это не Медведь говорил, а болезнь сказала за него. Ну какой Хранитель из моего наставника? Хранители не такие, они совсем-совсем другие! И Хранителей уже нет. Давно нет.

Мы бежали так, словно за нами опять гнался санум. Будто после этой ночи нам уже никогда не придется бегать. Бежали, словно хотели выскочить из своей шкуры. Бежали, а Дорога сама шевелилась у нас под ногами, мерцала слабо светящимися плитами, скручивала и раскручивала вырезанные на них руны и совсем уж незнакомые знаки; Дорога стала свитком с древними письменами. Иногда мне казалось, что еще немного, и я пойму их или вспомню, и сердце замирало от предчувствия. Потом я видел знак, разбуженный кровью, и мое тело дрожало от ужаса или звенело от счастья.

Трудно вспомнить и рассказать, что творилось со мной в ту ночь, когда я бежал по проклятой Повелителями Дороге.

Дорога что-то делала со мной, что-то шептала и показывала мне, как-то меняла меня, и, кажется, не только меня. Я видел лица Медведя, Зовущей, Охотника, они были не такими, как всегда.

Сначала мне было страшно и почему-то весело, потом страх исчез, осталась только веселая злость. И тело стало легким и неутомимым, а голова пустой и звенящей. Все мысли исчезли, остался горячий ветер, он толкал меня в спину и подгонял. Холмы стали притворяться стеной крепости, а я бежал и бежал вдоль стены, все быстрее и быстрее. Остались ночные запахи, они смешались с запахом Зовущей, и от них кружилась голова. Остались... многое осталось, и многое забылось после той страшной ночи, а еще многому нет названий ни на языке т'ангов, ни на всеобщем. Может быть, Хранители смогли бы понять и объяснить, что тогда творилось со мной. Может быть, наставник...

Одно я помню точно: тогда я жил так, как никогда не жил до этого. Раньше я спал, я был зерном в сухой земле, а та ночь, дорога и бег стали для меня светом, дождем, теплом, и я проснулся к жизни. Можно до самой смерти быть спящим зерном и так и не узнать, на что похожа жизнь. Удивительно, но я понял это тогда, когда Око смерти готово было глянуть на нас всех, и непонятно, зачем я это узнал, такое надо знать чарутти и его ученикам, а не мне, воину...

Ноги стали вязнуть в песке; я не заметил, когда мы сошли с дороги. Ветер дул нам в бок и больше мешал, чем помогал. Но вожак подумал и об этом: мы свернули не напротив камней, а немного не доходя их, и мы не боролись с ветром, тот сам немного подталкивал нас к развалинам.

Всю левую часть неба затянуло туманом. Я видел туманы на болоте, но этот был почему-то багровым, и сквозь него не видно было луны и звезд. Смотреть на небо не хотелось, я боялся того, что там видел. Но мои глаза почему-то смотрели, когда я забывал, что надо бояться. Остальные тоже поглядывали на небо, даже Четырехлапый, а потом бежали еще быстрее. Небо казалось больным и отравленным, как младший из Медведей. Чарутти может спасти больного, врачеватель – спасти, отгрызя ему ногу, но как вылечить небо? Оно было горячим от болезни, и его жар обжигал нас. Тяжело раненному воину дарят быструю смерть. Все воины умеют это делать. Но Старший Медведь не хочет убивать соплеменника. Не знаю, чего он ждет.

Когда мы остановились возле развалин, я перестал думать о небе и о раненом Медведе. Я еще успел оглянуться, заметить, как тот ковыляет по дороге, пока вожак ходил среди камней, трогал их, что-то бормотал. Прислушался, а он говорит не со мной, а со Старшим и с собой.

– Ну и повезло же нам, Мерантос! Самые большие камни и лежат на люке! Другого места для них не нашлось. А некоторые и больше тебя будут. И ни крана, ни домкрата. Как думаешь, сдвинем?

Медведь обошел самый большой камень, ухватился за него, качнул, удовлетворенно рыкнул.

– Я так понимаю, что справимся, – сказал вожак. – Тогда убираем вот эту площадку. – Он шагами отмерил место и воткнул по краям копья. – Остальные камни не трогаем. И эти два оставь! – Старый т'анг перестал тянуть широкий плоский камень высотой в мой рост. – Это основа арки. Без них мы не откроем вход. Все понятно? Тогда приступаем.

И мы «приступили». Мы тащили и катили большие камни, те, что полегче, уносили вдвоем-втроем. Медведь ворочал совсем уж неподъемные глыбы, на которые я поглядывал со страхом и старался не попасться ему под ноги. Может, и не наступит, но за камнем попробуй что-то углядеть. Не зря Прародитель говорил, что у осторожного Кота шкура целее.

Мы трудились, как рабы на каменоломне, а может, и еще тяжелее. Иногда я слышал сиплый голос вожака, или шорох песка, или стук камней, и все это жадно глотала притихшая пустыня. Ветер обжигал тело, слизывал пот, а кровь на разбитых пальцах и треснувших губах засыхала сразу же. Хорошо, что на камнях были какие-то рисунки – руки не так скользили, но острые края резали кожу. Скоро я весь был поцарапанный, будто попал в куст царапун-травы. Царапины были и на остальных, даже на Четырехлапом. Он отгребал песок от сильно засыпанных камней.

Под камнями и песком нашлась огромная плита, покрытая резьбой. Ветер сдул песок, и рисунок появился весь, красивый и целый. Асимский камень очень трудно повредить. Но доставить его сюда, вырезать на нем такой удивительный рисунок могли только Хранители. То, что делают наши мастера, кажется мне теперь грубым и некрасивым. Повелители тоже делают не так красиво, как Хранители. Вот тогда я и понял, почему проклято все, чего касались Хранители.

– Осталось только открыть...

После слов наставника я будто проснулся и заметил, что остальные тоже стоят перед асимской плитой и смотрят на нее так, словно Карающая и не собиралась покарать нас.

– Как? – прохрипел Медведь.

Он стоял возле одного из двух камней, что остались на площадке. К другому камню прижимались Зовущая и Охотник, будто не могли стоять без опоры. Не успел я подумать об опоре, как ноги перестали держать меня. Песок был теплым, почти горячим, но мне не хотелось вставать с него. А еще мне не хотелось видеть, как раненый ползет от дороги к нам, и глаза сразу же закрылись, словно только и ждали этого пожелания. Хотел открыть их, но веки стали тяжелее камня. И я решил: пускай они немного побудут закрытыми, а потом...

Потом наступили темнота и тишина.

33

Крис Тангер

– Устал парень. – Я повернулся к Мерантосу.

Тот согласно кивнул, посмотрел на рыжеволосого, который упал после работы там, где стоял, и сразу заснул. Потом Мерантос медленно, очень медленно повернул голову к Дороге, и я услышал, как скрипит его шея.

Этот тоже устал, может быть, больше всех нас, но он и работал больше всех. Не представляю, как бы мы справились без него. К некоторым глыбам я и подступиться боялся, а он... Иногда мне казалось, что его мускулы вот-вот прорвут кожу – или шкуру? – не знаю, как точно назвать то, чем покрыто тело этого мужика. Я видел много волосатых парней, но растительность на теле Мерантоса превосходила все разумные пределы. Она вполне заменяет одежду. Неудивительно, что он обходится только ремнями. Вообще этот народ отличается повышенной волосатостью. Или я в компашку такую попал? Нудисты-волосатики, из всей одежды только ремни и сандалии. Даже у женщины. У нее, конечно, не такие заросли, как у Мерантоса, но короткий пушок имеется. Хотя он совсем не портит ее. Наоборот, так и тянет убедиться, правда ли он такой мягкий, каким кажется. Сомневаюсь, что кто-то из моих соотечественниц нашел бы это красивым. Они столько сил и средств тратят, чтобы избавиться от лишнего волоска на теле. «Волосатая девушка – фу, какое уродство!» Пожалуй, вытащить такую из дома можно только под угрозой оружия. А когда я увидел грудь этой нудистки, пушок вокруг соска – то не сразу поверил, что она не плод моей извращенной фантазии. Мне снились экзотические женщины, когда я был подростком, но оказалось, что у меня не настолько богатое воображение. Жизнь любит разнообразие, и не только в моем мире.

«Твой мир еще более странный, чем мой».

Иногда я забываю о Хранителе, и появление невидимого собеседника оказывается для меня не самым приятным сюрпризом.

«Доброй ночи, Хранитель! – Я постарался вложить в свою мысль всю “радость” от общения с ним. – Или уже доброе утро? Ты очень вовремя. Я тут раздумываю, как бы открыть одну хитрую дверцу...»

«Неужели? И какая “дверца” тебя интересует: та, что в земле, или та, что между ног т'ангайи? – Его вопрос, как зеркало, отразил мой же собственный сарказм. – Мечтать, конечно, не вредно, но, Крис, выбери другое время и место. Да и объект мечтаний постарайся заменить, если надумаешь реализовать свои фантазии. Самки этого народа не самые нежные и безопасные партнерши. В момент страсти они легко меняют человеческую форму на звериную, и наоборот. С таким же успехом ты мог бы домогаться львицы или тигрицы из своего мира. И с теми же последствиями».

«А если домогаться будут меня?»

Спросил я это в шутку, но ответ Хранителя отдавал тревожным холодком:

«Тогда, как говорят в твоем мире, расслабься и получай удовольствие. Может, и живым останешься. И не вздумай отказаться!»

«Спасибо за совет, – мысленно процедил я сквозь зубы. – С ума сойти, как ты заботишься о моей безопасности!»

«Приходится, – думаю, будь у Хранителя свое тело, он бы пожал плечами. – Если ты повредишь это тело, мне срочно придется искать замену. А рядом нет ничего достойного внимания. Довольствоваться же отбросами мне не хочется».

«Скажите, пожалуйста, какие мы переборчивые! Значит, тело этого черного для тебя отбросы? Рыжего парнишку не предлагаю – не тот калибр. А вот заиметь такое тело, как у Мерантоса, мечтает половина мужиков моего мира. Думаю, и многие женщины не отказались бы получить его во временное пользование».

«У них дурной вкус, – уверенно заявил Хранитель. – Но это уже их проблемы. Я же предпочитаю что-то менее громоздкое и волосатое. А еще это тело должно быть лучше твоего. В крайнем случае, не хуже».

«Иначе на обмен ты не согласен?»

«Ни в коем случае! Мне и здесь неплохо. Есть время подумать... Правда, приходится иногда слушать твои бредовые мысли. К счастью, это бывает не часто».

«Ты имеешь в виду бред? Конечно, я иногда увлекаюсь...»

«Я имел в виду мысли, – уточнил Хранитель с изрядной долей злорадства. – Они весьма редкие гости в твоей голове. В другое время там бродят инстинкты или гуляет ветер. Даже не знаю, что лучше...»

«Спасибо на добром слове. Ты умеешь сказать приятное собеседнику. А знаешь, ты ведь меняешься. И не в лучшую сторону».

«На меня плохо влияет общение с тобой».

«Кто бы говорил! – Мое возмущение было почти искренним. – Это ты плохо влияешь на меня! Стою я тут, выслушиваю какие-то гадости, а мне ведь делом надо заниматься».

«Вот-вот. Давно пора. Пока тебе не поджарили что-нибудь».

«Кстати, кто-то обещался показать мне третье солнце», – припомнились мне слова Хранителя.

«Вот и посмотришь на него из убежища. Это и приятнее, и для здоровья не так вредно».

«Ну и как я попаду в это убежище? Поднять плиту вряд ли...»

«А поднимать не надо. Здесь такой же замок, как у колодцев. Тот же принцип...»

«Не надо принцип! Скажи только, на что нажимать...» – повторил я слова сержанта.

«...и с какой стороны стоять», – усмехнулся Хранитель.

Похоже, моя память для него давно уже не тайна за семью печатями.

Уточнение «где стоять» оказалось не пустыми словами.

Плита раскололась посредине, и обе части беззвучно поднялись и раскрылись, как страницы толстенного фолианта, вмяв в песок попавшие под них камни. Не хотел бы я оказаться под одной из таких «страничек».

Вход в убежище располагался у подножия невысокого холма. Сама плита – или ее лучше назвать воротами? – установлена так, чтобы удачно вписываться в холм, не нарушая его очертаний, и чтобы песок не мог полностью засыпать ее. Если бы не камни, он и удержаться на плите не смог бы – ночи в пустыне ветреные.

Убежище напоминало бункер, способный выдержать бомбовый удар, а толщина плиты выдержала бы и прямое попадание. Широкие удобные ступени вели вниз, слева вместо ступеней была наклонная дорожка, по которой мог бы спуститься грузовик.

«Или караван с вьючными животными и повозками. – Мысленный голос мог принадлежать усталому и разочарованному в жизни старику. – Похоже, этим убежищем не пользовались уже пару эроллов. И Дорогой тоже. Все приходит в запустение. Видеть, как рушится мир...»

Что я мог сказать в ответ? Когда наш дом сровняли с землей, чтобы построить автостоянку, мне тоже было горько. Тогда дом был для меня целым миром, а гибель всего мира для семилетнего мальчишки – не слабое событие. Все равно что смерть жены и сына для тридцатилетнего мужчины. Совсем не то, о чем бы я хотел часто вспоминать или пережить еще раз.

«Тогда ты понимаешь, – прошелестел голос Хранителя. – Это не то же самое, но немного похоже».

«Сколько тебе лет?» – зачем-то спросил я.

Мне вдруг показалось, что со мной разговаривает невероятно древнее существо.

«Я давно пришел в этот мир. Помню почти сотню эроллов. Но это совсем немного для моей расы».

«Больше двух тысяч лет! – быстро прикинул я. – И это немного?!»

«Немного», – повторил Хранитель.

«Сколько же вы живете?»

«Раз в пять-шесть больше, чем я прожил. Если не погибаем раньше».

«С ума сойти!»

У меня в голове плохо укладывались такие цифры. Они лучше смотрятся на чеке, чем в графе «возраст».

«Не надо, Крис. Делить тело с сумасшедшим очень утомительно».

«А ты уже пробовал?»

«Принцип перемещения в другое тело достаточно прост. Обычно это тело уже оставалось без хозяина, но пару раз случались небольшие просчеты».

«Как со мной?» – мне потребовалось уточнение.

«Да. Только у прежних моих соседей психика оказалась послабее».

«Так ты и правда делил тело с настоящим психом?!» – Я с трудом верил тому, что узнал.

«Да. Но тогда я в любое время мог вернуться в свое тело».

«А вы здорово развлекались, ребята! И куда, интересно, смотрели защитники домашних животных или общество помощи развивающимся народам?»

«О чем ты говоришь?»

Меня позабавило изумление Хранителя.

«Так, ни о чем. Не обращай внимания. Кажется, я потихоньку схожу с ума».

«Тебе лучше спуститься в убежище».

«И закрыть за собой дверь», – вдруг засмеялся я.

Почему-то совет Хранителя так развеселил меня, что захотелось упасть на песок и колотить по нему руками.

«Не надо закрывать. Она сама закроется в нужный момент».

«Сработает автоматика?!»

Меня переполняло безудержное веселье, и хотелось, чтобы всем остальным тоже было весело.

«Да. Что-то в этом роде. Крис, тебе действительно пора спускаться. Излучение уже начало действовать на тебя. Твоя странная радость... и усталость твоих спутников...»

«Пожалуй, ты прав: надо убираться. Здесь становится все жарче. Только наш раненый что-то запаздывает...»

«Ему лучше поторопиться!»

«Да знаю, знаю! – Веселье исчезло, словно его и не было. Во мне стала просыпаться злость. – Вон он, плетется наш хромоногий. Осталось не так уж и много...»

«С такими темпами... Карающая доберется до него скорее, чем он до вас».

«Твою мать!.. А ты уверен?..»

«Да».

Ответ меня совсем не устраивал.

«Да Мерантос мной дверь заклинит, если его драгоценный сыночек не успеет... О, идея! Как заклинить эту дверь?»

«Что?!»

Похоже, за две тысячи лет Хранитель так и не разучился удивляться.

«Что надо сделать, чтобы эта чертова дверь не закрылась?!»

«Ты действительно...»

«Да!» – Я мысленно уже орал от нетерпения.

«Нижняя дверь. Если не дать ей закрыться, то и верхняя не закроется».

«И какой идиот придумал такую конструкцию?»

«Так надо, чтобы можно было выйти после ухода Карающей».

«А как же автоматика или что там у вас?»

«Это не всегда срабатывает», – сообщил Хранитель.

«Здорово! Как меня это радует! Ладно, беру «идиота» обратно».

«Зачем тебе это надо?»

«Что? Брать “идиота”?..» – прикинулся я непонимающим.

«Рисковать нашим телом. Этот приступ благородства...»

Похоже, мой невидимый собеседник был в курсе многих моих мыслей, даже тех, что находятся в стадии обдумывания. Где вы, добрые старые законы о свободе слова и вероисповедания? К вам надо бы добавить еще один – о свободе мысли.

«Ты же знаешь, что это никакое не благородство, просто я обещал Мерантосу...»

«Некоторые обещания лучше не давать. Или брать обратно, если их невозможно выполнить».

Эти заумствования окончательно разозлили меня.

«Это обещание выполнить можно. И хватит философствовать!..»

Хранитель ничего не ответил, понял, что спорить бесполезно. Ну еще бы, если мои мысли всегда открыты для него. Очень удобно: не надо тратить силы и время на лишние споры, просто заглянул в чужую черепушку и знаешь, что там творится.

«Хорошо быть телепатом, а? Хранитель, я к тебе обращаюсь! Не скучно так жить? Небось чувствуешь себя самым умным...»

«Кристофер Тангер, тебе пора войти в убежище, пока у тебя еще есть мозги. И позаботься о своих попутчиках – им нужна помощь».

Ровный и бесстрастный тон мысленного голоса подействовал на меня лучше любых уговоров. Как холодный душ на разгоряченную голову. От неожиданной истерики не осталось и следа.

«Да, мамочка. Слушаюсь, мамочка. Сейчас сделаю, мамочка», – веселился я, поднимая спящего парнишку. Тот даже не проснулся, только пробормотал что-то и затих, уткнувшись носом мне в шею.

Мерантос медленно втянул воздух сквозь зубы. Я оглянулся. Он был явно чем-то озабочен, я бы даже сказал, испуган, но не представляю, чем можно напугать этого огромного мужика. Он же спокойный, как дверь – в нее стучишь, а она молчит. Мужик понял мой взгляд и пророкотал:

– Спящий воин опаснее неспящего: он может проснуться и... испугаться.

Мне прозрачно намекнули, что я веду себя неосторожно. И Мерантос совершенно прав: спросонья испуганный человек может сотворить такое, о чем потом будет жалеть и он сам, и тот идиот, что его разбудил. А кто знает, на что способен оборотень, если его напугать. Ну и пусть парнишка ниже меня на две головы, и пускай в нем меньше пятидесяти килограммов – человеку неведомы пределы своих возможностей, а чужих тем более. Так что спи спокойно, рыжий, не обижай глупого Криса, и пусть тебе снится что-нибудь хорошее, а кошмаров нам и в жизни хватит.

Ступени, по которым прошла, наверное, не одна тысяча ног, слегка стертые от многолетнего использования привели нас в большое подземное помещение. Стоило наступить на пол, как плиты тут же слабо засветились. Света хватало, чтобы не натыкаться друг на друга, но вот рассмотреть все подробнее... Кажется, до ближайшей стены около сотни метров.

«Это сколько же человек можно сюда спрятать?» – подумалось мне, пока я осторожно устраивал Симорли на полу. Он так и не проснулся, только свернулся калачиком и тихонько засопел под моей драной курткой.

– Много. Очень много, – ответил Мерантос.

Его голос гулко раскатился по пустому помещению. Эхо стало повторять ответ, каждый раз слегка изменяя голос Мерантоса.

Вздрогнув, я так быстро обернулся, что захрустели позвонки. Мерантос стоял у меня за спиной, а я и не слышал, как он подошел. При такой комплекции и так тихо ходит! А может, он еще и телепат, для полного счастья? Или это я стал думать вслух?..

Вот и остальные: женщина со своей ручной пантерой (кто-то говорил, что это самец) и явно озабоченный парень, что едва не облизывается, глядя на единственную женщину среди нас. И ладно бы хоть намек на взаимность был с ее стороны, наоборот, но засранец никак не уймется. И бывают же такие – если им хочется, то плевать на последствия. Похоже, у нас намечаются серьезные проблемы.

А вот и еще одна зверушка – местные называют ее Ипша и очень нервничают в ее присутствии. А чего тут нервничать? Ну собака, ну, большая, ну, выглядит опасной, но я столько больших и опасных собак повидал... Правда, за прогулку с такой по улице и оштрафовать могут, а в некоторых городах могут и пристрелить. Для начала собаку, а там... ну, как поведет себя хозяин. Но это же все в моем мире, а здесь почему так реагируют на большую псину? Укусит? Кого, Мерантоса? Он же ее одной левой удавить может, а все равно опасается. Наверное, это какая-то местная традиция, как у египтян с их жуками-скарабеями.

Ипша осторожно спустилась по ступеням и легла в сторонке. Лежит, никого не трогает, только глазами поблескивает, да плита под ней светится. Мне намекали, что Ипши тоже оборотни и могут стать похожими на людей, если захотят, конечно. Но говорить – это одно, а поверить сказанному – совсем другое. Алекс часто повторял: я знаю, что Земля круглая, но поверю в это, когда увижу. Вроде бы в шутку говорил, но... Вот и я поверю в оборотней, когда вместо зверя увижу человека, да и то если изменение произойдет в моем присутствии. В детстве я несколько раз бывал в цирке и еще с тех пор отношусь ко всем чудесам с большим недоверием: все они в итоге оказывались ловкостью рук и отвлечением внимания.

«Ну хватит отвлекаться! – пришлось напомнить самому себе. – Пора идти за Игратосом. Без меня он еще долго будет добираться».

– Надо идти за Игратосом. – Мерантос словно заглянул в мои мысли. – Я пойду...

– Нет! Пойду я. А ты останешься.

Эхо тут же подхватило наши голоса и начало играть с ними.

Мерантос не спорил, только молча посмотрел на меня. Вот за что мне нравится этот мужик: не задает лишних вопросов, спокойно дожидается приказа и почти без возражений выполняет его. Побольше бы таких мужиков, и жизнь стала бы намного проще и... скучнее.

«Ничего, Крис, – утешил я себя. – Сейчас ты займешься горячим дельцем и сразу забудешь про скуку».