/ Language: Русский / Genre:sf_humor, / Series: В сказке

Типа В Сказку Попал

Елена Плахотникова


sf_humor Елена Плахотникова Типа в сказку попал ru ru anax anax@e-mail.ru FB Tools 2005-12-06 4C54F153-4EBE-4236-9D1D-AF9184653AF7 1.0

Елена Плахотникова

ТИПА, В СКАЗКУ ПОПАЛ

Пролог

Я знал, что умираю. Но знал только я. Тот, кто убил меня, был уже мертв. Я сам подарил ему удар милосердия. Ему повезло, а вот мне… Плохое он выбрал место для нападения: нельзя здесь умирать. И я цепляюсь за Нить жизни, упрямо надеюсь на чудо. Но чуда не будет – с такими ранами не живут. Ног я уже не чувствую и правой рукой едва могу шевелить. Устал я, нет сил выбраться, а умирать страшно. Здесь страшно. Обратил бы против себя Нож, да нельзя. Неупокоенный с Ножом – это еще страшнее. И я не отпускаю жизнь, ищу свои Отражения.

Далеко они от меня. И трудно это – дотянуться, увидеть. Труднее, чем бежать со сломанной ногой. И сил много отнимает. Меж двумя вздохами сгорают годы жизни. Моей жизни. Да что ее теперь жалеть! Поздно. Нельзя мне здесь умирать, никак нельзя!…

Дотянулся, увидел.

Отражения есть у каждого, но мало кто слышал о них, мало кто верит. Я слышал. И не верил. Пришло время – сам убедился.

По-разному они жили, мои Отражения, в разных мирах. Радовались и грустили, любили и проклинали, в богатстве и бедности, во здравии и болезни… жили, не зная обо мне и друг о друге. Но, как и я, все крепко держались за жизнь. И якорными канатами были их Нити жизни.

Только у одного Нить была с надрывом. И она быстро истончалась. С каждым ударом его сердца. А он жил и не знал еще, что его уже убили. Я потянулся к нему, позвал и он откликнулся так, будто ждал меня всю жизнь.

Связать две Нити легко, если умеешь. И никто не мешает. Он не мешал, а я умел. Связал, потянул и… вздохнуть он успел там, а выдыхал уже рядом со мной.

Не осталось сил разговаривать с ним, да и время моей жизни почти закончилось. Хорошо, что я из рода долгожителей: успел передать другому свою память, а вместе с ней и свое проклятие. Вложил в его ладонь свиток знания и сапфир умения. Так пел сказитель великого тойя сто сезонов назад. И тяжесть выбора легла на плечи другого.

– Убей, – попросил я его.

Он медлил.

Тогда я сам нажал на его руку. Ту, что с Ножом. Клинок радостно вошел в мое тело. И я стал свободным.

Я знал, что скоро сдохну. Вот как увидел этих уродов, так сразу и понял: все, финиш. А ведь только-только жизнь налаживаться стала. И работа по душе, и лапа в барыше. Писал я когда-то стишата, да не получилось из меня гениального поэта. И верный, заботливый муж не получился. Думал, фигня все это – успею еще, а жизни осталось на вдох-выдох.

Понятное дело, я не собирался жить вечно, но подыхать вот так, на глазах у толпы, очень уж не хотелось. Многих мудаков порадует моя смерть. Особенно такая. И так хотелось сделать им гадость: умереть в другом месте и без свидетелей… Душу бы заложил, чтоб сбылось последнее желание!

Не знаю уж, кто там услышал меня, но попал я в незнакомое место. Сразу и совсем в незнакомое. А тот, кто мог хоть чего-то рассказать, умирал. Это я понял с первого взгляда, с такими ранами долго не живут. Его лицо показалось знакомым. Еще немного и я бы вспомнил. Но он вложил мне в ладонь нож и я отвлекся. На пару секунд, не больше. И спрашивать стало поздно. Умирающий нажал на мою руку, и сам проткнул себя ножом. А потом улыбнулся мне, как любимой мамочке, и все. Финиш.

Пугаться я не стал, не из пугливых. Только удивился, когда его тело высохло в мумию и рассыпалось. Быстро. Будто сотню лет было уже мертвым.

А мне надо было уходить. В поганое место я попал. Опасное. Не для живых оно. Никто не говорил мне этого, но я откуда-то знал. Наверняка! И я потопал к выходу. А нож удобно лежал в ладони, будто я родился с ним.

Я еще не знал, что стану проклинать этот день, и орать равнодушному желтку луны:

– Лучше бы я сгорел в том Мерсе! Лучше бы…

ЧАСТЬ 1

1

Ну, нет в жизни совершенства! Нормальному пацану всегда чего-то не хватает для полного счастья. То он готов оказаться где угодно, только бы не сдохнуть, внезапно и скоропостижно, а когда оказывается в этом самом где угодно, то сразу появляются вопросы. Типа: Куда это меня занесло? Как это я здесь очутился? Потом появятся и другие, вопросы в смысле. Но эти одни из главных. А не найдешь на них ответы, начнутся заморочки: Может, я сплю, и все это мне снится? или А может, это мой предсмертный бред? Ну, как нормальному пацану убедиться, что все вокруг не глюк? Спросить у кого-то? Ага, как же! Вдруг тот, у кого спросишь, слепой от рождения? Или дальтоник. Или не видит того, чего видишь ты. Типа, ты – избранный, а остальные так себе. Знаю я одно заведение, где на таких избранных рубашки с длинными рукавами одевают, а рукава за спиной завязывают. Не хотелось бы попасть туда.

Сказали бы вчера, что не смогу отличить живого от мертвого, ни в жисть не поверил бы. А сегодня вот иду по коридору и не знаю, живой я или как.

И на фига мне эти философские заморочки?! Пусть лучшие умы человечества ими заморачиваются. А мне бы чего попроще. Типа, гланды удалить с помощью автогена. И через то место, через что у нас, русских, все делается.

Все-таки, когда Бог хочет наказать человека, не дураком он его делает, а умным. И заставляет искать ответы на всякие дурацкие вопросы. А дураку эти ответы и на фиг не нужны. Дураку и без них хорошо.

Господи, за что наказываешь?! Чего я такого сделал?

И все-таки, куда же меня занесло?

Да уж, проблемка…

И решать ее, похоже, придется самому. А то желающие помочь в очередь не выстраиваются.

Если твоя жизнь от чего-то зависит, лучше это чего-то делать своими руками.

Не знаю, сам я придумал эту заумь или услышал где-то, но действовать решил так, будто помощи мне ждать не от кого. Да и не привык я надеяться на кого-то – помогут на копейку, а благодарности ждут на десять баксов. Стараюсь сам справляться со своими проблемами. Может, за излишнюю самостоятельность меня и… Ладно проехали.

Вернее, прошли. Переступили через груду тряпья и потопали дальше. Потом остановились, вернулись и решили рассмотреть поближе, через чего это такое мы переступили, пока наши мысли витали незнамо где.

До тряпья этим вещичкам было еще далеко. Мой знакомый, чье имя я так и не вспомнил, был одет как бы не хуже. Да и оружия среди тряпья валяться не должно, и мешочка с какими-то странными чешуйками. По виду – золотыми и серебряными. Назвать их деньгами язык не поворачивался. Чешуйка так же напоминала монету, как рулон обоев – туалетную бумагу. А уж привычные мне бабки еще меньше. И почему они в мешке? Что за примитив?…

На автомате поднял, рассмотрел и сунул в карман. Свой, понятное дело. Авось пригодится. Не бросать же такую прикольную вещь. Вот вернусь домой, покажу знакомым пацанам, пусть посмотрят, чего у некоторых лохов вместо баксов водится.

Вещи валялись грудой, здорово похожей на ту, что осталась после рассыпавшегося тела. Ту я не стал трогать, рука не поднялась, не знаю уж почему. А эту вот тряхнул. Еще и присел, чтоб виднее было. Блин! Все глаза себе запорошил: пыли столько, будто лет сто здесь не убирали. На уборщице, что ли экономят? А интерьерчик не слабый, под старину сработанный: пол и панели из дикого камня, на стенах – факелы, ну, прям, как настоящие. В такой обстановке только фильмы ужасов снимать. Или чего-то рыцарско-героицкое. Наваяли, уж. Во сколько ж им этот ремонтик обошелся? И кто это в нашем городе такой небедный? Почему не знаю?

Проморгался и занялся осмотром вещичек. Любопытные шмотки оказались. Добротные и пошиты как бы в ручную. Фасончик, правда, не знакомый, наверно, чего-то супермодное. И все натурель – никакой синтетики. А самое любопытное: их хозяина порезали. Серьезно. И совсем недавно. Кровь еще мазалась. Но раненого или мертвого тела в вещах не наблюдалось. Еще один рассыпавшийся, что ли? В занятное, однако, местечко меня занесло. А выбраться из него можно? Ну, хотя бы в принципе?

Постоял я, посмотрел на железяку, что под вещами нашлась. Странная такая железка. С четырьмя лезвиями. Будто меч сквозь меч прошел, да так и остался. Как таким пользоваться, в натуре не представляю! Ну, поднял и пошел себе дальше. А через пару метров бросил: тяжелой железка оказалась, да и ногу ей повредить элементарно.

Коридоры, повороты, еще коридоры, еще повороты и ни одной двери при этом. А где удобства, где лифты, где буфет, в конце концов?! Кто это строил? Чье хозяйство? И спросить не у кого. Если так здесь относятся ко всем посетителям, неудивительно, что они долго не живут. Чего-то и мне домой захотелось…

Еще один поворот, небольшой спуск и тут на меня накатило. Аккурат перед трещиной в полу и мостиком из темного дерева. Я только-только подошел к нему, как меня затрясло и ноги подогнулись. Хорошо хоть сил хватило к стене качнуться. Так и сполз спиной по ней, уткнулся лбом в колени и отключился, не знаю даже на сколько.

Бывает со мной такое. Иногда. Запоздалая реакция на стресс – так это называется. Небольшое такое отклонение психики. Я сначала решаю возникшую проблемку, а уж потом впадаю в ступор. Или пугаюсь тогда, когда напугавший меня придурок лежит в полной отключке. Те, кто меня мало знают, считают, что у меня нервы железные. Не железные они, а заторможенные. Но кричать об этом на каждом углу совсем не обязательно, так? Вот я и молчу в тряпочку. Не ломаю имидж крутого пацана.

Все проходит когда-нибудь, прошло и у меня, попустило что называется. В глазах посветлело, зубы перестали стучать. И соображать я нормально начал. Ну, более или менее. Только идти пока не хотелось. Вот я и решил посидеть под стеночкой, пораскинуть мозгами.

Это что ж получается? Какой-то урод хотел поджарить меня в моей же собственной машине. Типа, как пицу в микроволновке. Без моего на то согласия и разрешения! Не получилось у него. Какой-то дядя вмешался в процесс и поломал уроду весь кайф. Пожалел обиженного, так сказать. Хороший дядя, добрый – конфетку дал, а ведь убить мог… Хрен его знает, кто это сказал, но, прям, в точку попал. В моем случае монетку дали, типа, живи, Леха, долго и счастливо и ни в чем себе не отказывай. А надоест долго жить – вот тебе ножичек.

Спасибо, конечно за заботу, только где жить-то? И чем? Нормальному пацану есть и пить надо, кроме всего прочего. Чего-то я не видел здесь ничего, что на зуб положить можно. Ну, и на небо хоть раз в год посмотреть надо. На травку там. Не говоря уже о нормальном общении: долго самому с собой – это вредно. Ну, а здесь мы чего имеем?

Камень сверху, камень снизу, слева-справа тоже камень.

Это не детская песенка-дразнилка, в натуре камень со всех сторон. И давит так, словно в пещеру какую забрался, глубоко под землей. Хошь, вперед иди, хошь назад – пейзаж практицки не меняется. Подходящее местечко для долгой и счастливой жизни!… И какому мудиле сказать за него спасибо? У кого тут такое больное чувство юмора?

Я, между прочим, еще не ужинал сегодня. И обед у меня был чисто символический. Заработался конкретно. Думал, вечером доберу нужные калории и вдруг такое попадалово! И я посреди всего этого. Сам. Один. Ни спросить, ни послать, как говорится. Абыдно.

А все-таки психологи не совсем психи. Не зря советуют общаться. Типа, расскажи о своей проблеме и тебя попустит. Вот и меня попустило, а ведь поговорил только с собой, любимым, да и то, не раскрывая рта. Все равно помогло. Проблема, правда, никуда не делась. Только отошла в сторону и ждет, когда я отлеплюсь от пола и пойду себе дальше.

Отлепился, пошел. Ну, направление пока менять не станем, чего там сзади я уже видел. А вот чего впереди – это будем посмотреть.

И посмотрели очень даже скоро. Только за поворот завернули и аккурат в тупик впечатались. В натуре. И в темноте.

Всю жизнь любил такие вот приколы. Очень уж они аппетит улучшают. И для нервов они того…

Постоял, вспомнил все ругательства, какие знал, и тут до меня дошло: воздух-то свежее стал. Я быстренько забежал за поворот, схватил факел – настоящий оказался, не имитация – и стал осматривать тупик.

Завал. Огромный такой булыжник и несколько камешков поменьше. Надежно они коридор перекрыли. Не раскапывать – взрывать надо. Или другой выход искать. Вот только сквозняком тянуло и весьма настойчиво.

Не сразу, но разобрался: трещина. Снизу вверх. Широкая. Скалолазы такую камином называют. Это если снизу смотреть. Ну, а если сверху, то колодцем. Из колодца, говорят, звезды видно, даже днем. Я вот тоже увидел. Где-то очень высоко. Там, куда факел и не досвечивал. Но до этого высоко, как до горизонта. Да и не большой я любитель лазать по трещинам. Без страховки. Мне руки беречь надо. Кормят они меня. Да и костюмчик жалко. Я за него зеленью платил, кровно заработанной.

Так что постоял я, подышал свежим воздухом и обратно пошел. Вместе с факелом. А то свет здесь ну прям интимный, через каждые сто шагов факел. А между ними как хошь: хоть наощупь, хоть с закрытыми глазами. Мне вот повыделываться захотелось: то шаги считал, то факел взял. Решил, мол, я самый умный. Остальные, типа, погулять вышли.

Говорили же мне: Леха, будь проще, и люди к тебе потянутся – забыл. И совет забыл и то, что я не единственный пацан в мире – все забыл. Вот мне и напомнили. Конкретно так. Спасибо, что не до смерти. Везло мне в этот день на добрых людей.

2

Голова болит так, что аж глаза дергаются. Закрытые. И тяжесть в затылке конкретная.

Это сколько ж я вчера выпил? И чего с чем намешал?

Воспоминания объявили лежачую забастовку и расползлись по углам.

А вот кантовать меня не надо! И трясти тоже. Вы чего русского языка не понимаете? Я же сейчас блевать начну. Ну, раз не понимаете, вам же и убирать. А пинать меня зачем? Я же честно-благородно предупредил…

Ну, чего теперь трясете? Работать надо? Не-е. В таком состоянии я опасен для окружающих. Мне б отлежаться денек-другой. Оставьте меня, а? Положите, где взяли. Что я вам такого сделал?! Изверги! Лучше убейте! И зачем вы меня так напоили вчера?

Или это позавчера было?… И что за повод у отмечалова? Ни черта не помню – солидный должно быть повод.

Слышь, мужики, а на каком языке вы ругаетесь? Из десяти слов я одно только понимаю. Или два. Кажется.

Во блин, чего же такого мы отмечали?! И где это я? Домом и не пахнет. И с глазами моими что? Ни хрена же не вижу!…

Ослеп, в натуре, ослеп!

Говорили мне: будешь много пить – руки дрожать станут. Фигня! Глаза первыми отказали. Как же я теперь буду? Чего я наощупь-то могу?

Ну, мужика от бабы отличу.

Слышь, ты не обижайся, это я сослепу. Мне вообще-то бабы нравятся. А, ты не обижаешься? Вот и хорошо. Вот и путем все… Эй, я же сказал, мне бабы нравятся! Ты че, глухой? И не надо меня раздевать. В натуре, останемся друзьями. Слышь, падла, и не думай даже, я не из таких…

Я прозрел! Я снова вижу!

А всего и делов-то – открыть глаза. И сразу одной проблемой меньше. И второй тоже. Извращенцу оказывается не я нужен, а мой прикид. Ну, и забирай, не жалко, новый куплю. Только трусы оставь и документы. Эй, урод, трусы мои тебе зачем?!

Удар по кумполу.

Темень.

Мне надо делать трепанацию черепа. Срочно. А наркоза нет. Закончился. Во влип…

– Ничего, мы и без наркоза обойдемся, – изуверски улыбается доктор. Брюхо его горбатится под зеленым халатом пивным бочонком или девятым месяцем. – Применим современную технологию. Можем западную, можем восточную. Больной, вы что предпочитаете?

Я невразумительно мычу, пока мои руки привязывают к шесту.

– Хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается, – басом хохочет жирнопузый.

Появляется еще один персонаж. Старик азиатской наружности, упакованный в костюм нинзи. Но костюмчик не черный, а темно-зеленый. В руках старика длинный шнурок. Извивается в пальцах, как живой.

– Это наш главный анестезиолог, – говорит пузан. Старик кланяется. – Багдадский душитель.

– Потрошитель? – я зачем-то тяну время.

– Потрошитель вам не нужен. Аппендицит мы уже удалили. Или вы еще что-то отрезать хотите? Так мы завсегда, с радостью! – и жирдяй скалится так, словно вместе с аппендиксом удалил мне еще кое-что, чтоб танцевать не мешало. – А это вот его помощник – Ватсон Лондонский.

У мужика короткие рыжеватые усы, бледная, как в конце зимы, кожа и древний прикид. Не иначе как прошлого века. И тоже зеленого цвета. На голове панама-котелок, в руках дубинка. Конкретная такая дубинка. Пацаны в форме с такими по улице ходят.

Пока я разглядываю помощника (чьего я так и не понял), он снимает шляпу, кивает и опять напяливает ее на голову.

– Ватсон… – Имечко кажется знакомым. – Тот самый?

– Да. Из семьи потомственных палачей и анестезиологов. Мой отец мог пощупать голову больного, а потом так ударить, что тот приходил в себя в указанное время.

– Точно-точно, – радостно тараторит толстый. – Скажу, операция продлится до трех часов, так в три десять больной уже моргает.

– А сейчас он где? Отец…

– Вместо своего отца работает. Палачом.

– Семейная традиция, что вы хотите?…

Достал меня толстопузый со своим юмором. Чего я хочу? Домой хочу. А все это – чтоб только сном было. И исчезло, когда проснусь.

– Ну, вот и познакомились с нашей бригадой. Теперь можно и приступать…

– Подождите! А он что?… – киваю на старика.

– Он? Такой же виртуоз, как отец Ватсона. Только с удавкой. Считает, что так гуманнее. Его метод подходит всем, даже детям и беременным. И он не щупает пациента, а смотрит ему в глаза. Я лично лечу свои зубы только под восточной анестезией. Так что выбираем?

Ватсон хлопает дубинкой об ладонь. От размеренных шлепков меня передернуло. Посмотрел на азиата. И не подозревал, что во мне такой любитель Востока живет.

– Хороший выбор…

Это было последнее, что я услышал.

В глазах резко потемнело.

А потом пришла боль. Какой-то урод лупит меня по морде. Левая щека, правая, левая, правая… Блин, и когда ж ему надоест?

Открывать глаза не хочется. Чего, операция уже закончилась? Что-то очень быстро. Уберите от меня этого придурка и повторите все еще раз.

Глаза все-таки пришлось открыть. Кто-то настойчиво трясет меня за плечо.

– Блин, какого?…

– Просыпайтесь, Алексей Тимофеич! Просыпайтесь!…

– Ну?…

– Вы проснулись?

– Угу.

– Нужно срочно в операционную…

– Ну?…

– Черепная травма.

– Угу.

– Клиента уже готовят, а…

– Ну-ну!…

– Анестезиолог заболел.

– Угу.

– И анестезии мало.

– Что опять?!

Я, кажется, начинаю просыпаться.

– Что делать будем, Алексей Тимофеич?

– Хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается, – повторяю знакомые слова.

– Что?! Что вы сказали?…

Вижу изумленное лицо старшей сестры и окончательно просыпаюсь.

– Шутка, Семеновна, шутка. Идем в операционную. Прорвемся, не в первый раз.

Из глаз женщины исчезает озабоченность. Верит она мне. Раз Тимофеич сказал прорвемся, значит, все будет в порядке.

Легко работать с людьми, когда они в тебя верят.

За что я люблю ночные дежурства? За то, что они намного спокойнее дневных.

Намного. Спокойнее.

Яркий свет, как удар. Глаза сами собой закрываются.

3

Глаза все-таки пришлось открыть. Какой-то идиот напоил меня кислым пивом, насильно, а я эту дрянь тут же выблевал. После такого глупо притворяться спящей красавицей.

Свет по глазам не ударил. Темновато было в этой комнате. А вот вонь шибала конкретная. Похоже, кто-то здесь уже пил пиво и оно ему понравилось так же, как мне. А еще в это пойло явно чего-то подмешали. У меня начались глюки. Или продолжались.

Пол качается. Стены дрожат. По ним ползают точечные светильни или жуки-светляки. Дверь тоже дрожит. Не пойму, арочная она или обычная. И закрыта она или открыта, тоже не пойму.

Бригада врачей-изуверов куда-то подевалась. Вместо нее появилась троица… не знаю уж кого. В смысле, вот так с ходу определить профессию этих мужиков не берусь. Но то, что они садисты, и слепому видно. А кто еще станет раздевать нормального пацана, ложить ему на плечи шест и привязывать к нему руки. Только садисты и извращенцы. Нормальный грабитель не будет портить нормальный прикид. А эти уроды разодрали мои вещи на запчасти. Все. Чем им, интересно, носовой платок не понравился? Чистый же был.

Лица у всех троих настолько пусты, что кажутся одинаковыми. И, как сказал бы Витька, печать интеллекта им ставили на другое место.

Стоп, ошибочка вышла. К копью меня привязали, а не к шесту. Вот как повернул голову налево, так сразу и понял: к копью. Это чего ж получается? Стражников каких-то моя троица играет? А я, типа, главный преступник тут. Кто-то из знакомых пацанов решил фильм прикольный снять, со мной в главной роли, так что ли? Киношники и не такой пейзаж отгрохать могут. За бабки, понятное дело. Ну, а если не фильм, тогда чего?…

Кажется, со мной так уже было. Кажется, решал я уже вопрос-вопросов: И де это я?, вот только не помню, решил или как. И про пацанов я читал, что попадали в другой мир или в другое время. Целая серия была. Мужской клуб называлась. Так там герой с ходу, уже с третьей страницы врубался что по чем. То ли указатель какой читал, то ли встречал кого, кто ему все по понятиям раскладывал. Так это книги, а по жизни как разобраться? Кто я – пленник или герой кины?

Мои охраннички загалдели. Оказывается, пока я вертел головой, нашей компании прибыло.

Мрачный серокожий мужичок в рясе до колен обошел меня, осмотрел со всех сторон, потыкал пальцем в живот – еще один извращенец? – и буркнул:

– Годится.

На незнакомом языке, между прочим, сказал, а я понял. Ну, прям, полиглот. Никогда за собой такого не замечал. И то, чего старший из стражников сказал, тоже понял. Через слово-два, но понял. Типа, служим и делаем, о Великий… И тут же меня под локти и из комнаты. А чтоб быстрее ногами шевелил – в копчик копьем. Два копья оказалось у охранников. Одно ко мне примотали, а второе у какого-то урода в руках осталось. Блин, как же быстро можно идти, когда к заднице копье приставят! Я даже тому, в рясе, на пятку наступил. Мол, осади ретивого служаку. Ну, он осадил, а мне по морде лица надавал.

Сухонький старичок, сухонький кулачок, но абыдно же! Не-е, такое кино не по мне. Хотел сказать пару ласковых режиссеру, а мы, оказывается, уже пришли.

Широкий квадратный проем, стены как бы ни в мой рост толщиной, высокие каменные ступени… вниз. Пять штук насчитал. Каменные плиты под ногами, толстенные колонны.

В лесу родилась елочка, в лесу она росла. И выросла в три обхвата…

Такая вот детская песенка мне вспомнилась, как на колонны глянул. Было этих елочек тут… много, скажем, если не считая. От них зал меньше и ниже кажется.

Меня поволокли между ними. Быстро. Едва успеваю ногами перебирать. Краем глаза кубы меж колоннами замечаю. Высотой со стол. И хлам какой-то на них. Рассмотреть бы… это во мне археолог-любитель проснулся. Но мы мчались так, будто на самолет опаздывали.

Свернули раз, другой. Оказывается, и в центре зала колонны стоят. Из-за одной выскочил знакомый старик. Только поверх рясы он еще сетку накинул. С клочками меха, кожи разных цветов и шкурок с чешуей.

Падла буду, если кожа не человеческая!

Мужики, а чем это вы тут занимаетесь? Может, без меня продолжите? А я домой пойду…

Шевельнулись в голове такие мысли, а озвучить не успел. За стариком еще один персонаж нарисовался. На толстопузого доктора похожий. Только в черном прикиде. В руках – кусок каменной плиты. На манер разноса. Чего-то нарисовано на ней, финтифлюшки какие-то лежат, а в центре бокал стоит. Литра на три. Из темного стекла или полированного камня. Из бокала дым поднимается. Вроде, от ходьбы качаться он должен. Дым. Но ни фига! Столбом вверх.

Мужик с разносом оббежал меня несколько раз, старик чего-то забормотал. И тут дым ко мне потянулся. Ощупывать, вроде как, стал.

Во спецэффекты! Своими глазами вижу, а не верю.

Но дыхание на всякий случай задержал. На сколько мог, понятное дело, настолько и задержал. Приходилось нырять на глубину, но я все-таки не японская доставательница жемчуга. Даже того, чего вдохнул, мне хватило. В ушах зазвенело, перед глазами поплыло.

Пока я плакал и моргал, старик на мне какие-то знаки карябал. На груди, на животе, на этом самом, чем нормальный мужик гордится. Карябал старик и бормотал чего-то. Ни слова я не понял на это раз. И не увидел ничего. В смысле, рисунков. Тайные знаки, короче. Только вонючие, после такого шаманства мне в душ захотелось. Срочно.

Кисточку и плошку с какой-то жижей старик на плиту поставил. Потом руками помахал – благословил нас на доблестный труд, типа. А сам за колонну свалил. Бокалоносец рявкнул чего-то и за ним. С понтом, я свое дело сделал, теперь ваша очередь.

Меня потащили дальше. Только помедленнее. Я по сторонам успевал замечать кое-что. На одном столе композицию увидел. Вроде, как муляж парочки в момент соития. И в натуральных размерах. Материал, правда, не понятный. А прошли мимо стола – паленым завоняло. Запах горелой человечены я в любом состоянии узнаю.

Еще несколько столов и опять парочка. Эти горизонтально-вертикальную позу отрабатывали, когда их облили чем-то горючим и подожгли.

Да не-е, фигня… Не могли они в той же позе остаться. Поменяли бы. И не один раз. Огонь и с трупами всякие штуки выделывает: так мышцы иногда сокращаются, хоть смейся, хоть пугайся, а тут… Муляж он и есть муляж. Только материал странный. Или это специально для туристов? Чтоб пугались и не скучали, типа. Напугали ежа голой жа. Они б еще скелет поставили. Как в анатомичке.

Чего-то надоело мне все это. И развлекалово не интересное, и фильм дурацкий. Хотите дальше снимать –без меня.

Только открыл рот, а мне быстренько напомнили, что ногами все-таки надо шевелить. И я зашевелил быстрее. А чего делать, когда напоминают с помощью копья. Ну, доберусь до заказчика, все выступающие части отрежу! Бесплатно!

Возле какой-то колонны меня остановили, развязали руки, толкнули вперед. Обошли мы ее, и тут я увидел цель нашего похода, так сказать.

4

Пока я стоял и хлопал глазами, мне придали конкретное ускорение. По большой ягодичной. Я пробежал пару шагов, оперся об камень, чтоб не упасть, и оказался аккурат между ног бабы. Хотя баба из нее такая же, как из болонки волкодав.

Были у меня девки и моложе, а эта… не скажу, что она была такой плоской, чтоб перепутать ее с пацаном. Но вот одетой, да в мужской прикид – это еще как сказать. Но одежды на ней не было. Только полоски тусклого серебра. На шее, руках, животе, на широко раздвинутых коленях.

Не каждую ледь уболтаешь так раскрыться. За бесплатно они все в целомудренность играют. Говоришь, типа, Гюльчатай, покажи…, а из-под паранджи слышишь: Позолоти ручку, красивый. Позолотишь, заберешься под паранджу, а потом хоть новую ей покупай, с сеткой погуще.

Не думаю, что девке удобно. В такой позе мышцы быстро затекают. Особенно, если неподвижно лежать. А девка лежит и не шевелится. При мне, по крайней мере. Лицо у нее детское. Невинное, можно сказать. (Шлюхи с таким фэйсом большим спросом пользуются.) И спокойное, как и спящей. Или мертвой. И глаза закрыты. Только ресницы чуть подрагивают. Симулирует обморок. Или притворяется. Мол, нет никого дома, и дома самого тоже нет.

Стражники за спиной загалдели. Речь гортанная, незнакомая. Почти незнакомая. Слово из десяти я все-таки понимаю. Да тут и понимать много не надо, меня не алгеброй привели заниматься.

Баба по горизонтали, мужик по вертикали… под каким же номером эта поза в Камасутре? Не припомню чего-то.

Посмотрел еще раз на свою будущую партнершу. Смотреть там оказалось не на что. Шерстка у нее уже отросла, рыжая, а вот грудь только наметилась. Да и сама – одни кости. На такую ляжешь – оцарапаешься. Не-е, на худосочных малолеток и пацанов, похожих на девок, меня никогда не тянуло.

Обернулся, сказать это, но меня быстро переубедили. Типа, нечего перебирать харчами. Человек с ножом может быть очень убедительным. Если приставит его к горлу собеседника. Или еще к чему-то, что дорого тому, как память о детстве. А если вместо ножа меч… Спорил я недолго. Быстро понял, что карьера евнуха мне и на фиг не нужна. А малолетка… от меня не убудет, если мы познакомимся поближе. Хоть и не мой она идеал, но любые правила иногда приходится нарушать.

Я потрогал острые коленки, бедра. Кожа гладкая и горячая, как на солнце перегрелась. Тощая сразу перестала притворяться спящей, а я все не мог притвориться, что она мне нравится. Ну, не тащусь я от баб, что носят лифчик минус первого размера! Да и у тощей глаза круглыми стали, когда мой размер увидела. Что имею, тем и пользую, меньшего у меня нет. Короче, любовь с первого взгляда у нас не возникла, скорее уж наоборот. И не девку-малолетку я ненавидел, а тех, кто все это придумал.

А они топтались рядом, сопели и давали ценные указания. Уроды! Я им что, Казанова, на бис работать… Они б еще метроном принесли, чтоб я с ритма не сбился. Вот придурки – сами не могут и мне настроиться не дают, да еще торопят, будто вот-вот чемпионат по футболу начнется, а я их задерживаю.

Больше всех выделывался урод с копьем: демонстрировал, какой он великий и неутомимый, а потом сзади зашел. Типа, помочь мне. И такая злость меня взяла, что огнем полыхнуло в груди, в животе и мой спящий красавец проснулся.

Черт бы побрал вас всех!

Не дали мне времени на предварительные ласки и я сунулся в сухую и тесную норку. Запахло кровью. Девка зашипела сквозь зубы. Я невольно пожалел ее и остановился. Все-таки для первого раза нужна другая обстановка: весна, луна, бутылка вина. Ну, и никаких зрителей, понятное дело. Злость на девку исчезла. Будь у меня пистолет, не ей бы я свою крутизну доказывал, а тем, кто устроил мне сеанс незапланированного траха. Таких придурков надо топить еще при рождении.

И тут случилось несколько вещей. Почти одновременно. От моей шеи убрали меч, я даже услышал, как он зашуршал в ножны. Копье от задницы тоже убралось, и краем глаза я увидел его носителя. Но главное – у меня в руках появилось оружие! Не мой любимый пистолет, как хотелось бы. Тот остался в Мерсе. У меня был нож, подарок умирающего, всего лишь нож, но и это лучше, чем совсем ничего.

Я не великий боец на ножах, куда мне до Левы, но когда нужно, могу двигаться очень быстро. Вряд ли конвоиры ожидали от меня такой прыти. По их прикидкам, я должен быть шибко занят и не реагировать ни на что. Даже если меня станут поливать бензином и поджигать.

А вот дудки! Мне жить еще не надоело! Да и не круче Левы они были, а против него я полминуты выстоять могу. И нож у меня оказался то что надо: одной царапины хватало, чтоб враг осыпался кучей тряпья. Пять таких куч я потом насчитал. Не знаю, откуда лишние взялись, может, на шум прибежали? Нашелся и копьеносец, тот самый. Он возле стола лежал. Девкиного. Один взгляд на его физиономию, и диагноз ясен: не поспать он прилег.

Тощей на столе уже не было. Стояла рядом и приводила себя в порядок: елозила ладонью по ноге и между ногами, а потом облизывала. Зрелище то еще и я невольно засмотрелся. Словно крови никогда не видел. Подумал, что отвернуться бы надо, и не смог. Девка так зыркнула на меня, что будь у нее оружие, я бы испугался. Но оружие было у меня. Облизав ладонь в последний раз, она сказала, как плюнула:

– Нельзя здесь оставлять свою кровь. Понял?

Я только молча кивнул. Ни черта я, признаться, не понял. Но, может, тощая лучше знала правила игры.

Блин, если это кино, то я родился под квадратным солнцем!

Потом девка подошла к камню, на котором лежала и… лизнула его. Я уставился на нее, как Ромео на Джульету, в смысле, в полном обалдении. А ведь тощая совсем не в моем вкусе. Даже в такой позе. Ни одна из моих баб не вела себя так. Но до сегодняшнего дня я встречался только с нормальными бабами. И в нормальном мире. По крайней мере, знакомом.

Тощая оглянулась, еще раз царапнула меня глазищами, и направилась к куче одежды. Постояла над одной, другой и ушла за колонну. Я тряхнул головой, вытряхивая оттуда всякую дурь, и сдвинулся с места. Нож по-прежнему был у меня в руке. Не знаю уж, откуда он взялся. Будто из рукава выскочил. Но появился он в самое подходящее время. Если б еще одежду и обувь вернуть!… А то на ветру, да на каменных плитах – совсем не в кайф. Жаль не осталось живых, некого убить за то, что сотворили с моим прикидом.

Обошел колонну и чуть не столкнулся с Тощей. Она резко обернулась и уставилась на меня. Или на то, чего у меня замерзло и уменьшилось в два раза. Смутить, типа, пытается? Ну-ну. Я ответил ей таким же оценивающим взглядом.

Отличить ее от пацана стало еще труднее. Плоская грудь, кожа в пупырышках, а низ живота прикрывает рука, замотанная плащом. Пальцы на тонких ногах поджимаются от холода, но больше девка не делает ни одного движения. Только смотрит. Но от этого взгляда я покрылся мурашками. Или замерз – сквозняк здесь конкретный. Наверно, замерз. Не верю я в дурной глаз. И гипноз на меня не действует. Только ласка. Или пистолет. Но это так, шутка. Не охота мне играть в гляделки, не то настроение. А потом я понял, что на нож тощая пялится, не на меня. Нужен я ей, как не знаю чего… А вот нож, ножик, что убивает быстро и странно, ей, похоже, знаком. И защищаться она собралась от него. Я так, ходячая подставка для оружия, а вот нож опасен по-настоящему. Даже не нож, а Нож. С большой буквы.

Не знаю, откуда взялись эти мысли. Вот глянул девке в глаза, и зашевелилось чего-то в моей башке. И опять меня, как жаром обдало. Разозлился я.

– Что, так и будем стоять? Или оденемся и уйдем отсюда?

Девка посмотрела на меня с удивлением. Теперь уж точно на меня.

– А Нож ты сможешь… убрать?

На миг мне послышалось другое слово: успокоить, но чего только не послышится в таком месте.

– Запросто.

Перебросил нож в левую руку, прижал лезвие к запястью, а руку к бедру. Вот и спрятал оружие. Вроде бы. И только потом понял, что не чувствую холода. А ведь металл остыть на ветру должен до температуры льда. Или плит под ногами. Похоже, я сам остыл до такой температуры, вот и не чувствую ничего.

– Хорошо.

Тощая смотрела насторожено, но в голосе слышалось уважение. Чего-то я сделал такое, что она прониклась. Знать бы еще, чего. Зыркнула еще раз, словно мерку сняла, для гроба, и сказала:

– Одежда ларта тебе подойдет.

Я не двинулся с места.

– Остальные еще меньше, – не поняла она моего упрямства.

– А где он, этот… ларт?

Глазищи Тощей стали еще больше. На пол-лица.

– Там, где ты его убил. Возле главного алтаря.

И она качнула головой. Я пошел в ту сторону. Идти пришлось недолго.

На алтарь я только глянул и тут же зажмурился. Вроде бы камень как камень, а глаза почему-то слезятся. И в голове звенит. И колени подгибаются. Упал на четыре точки и тут же наткнулся на кучу шмоток. В знакомом беспорядке валяются. Вот только не помню, чтоб я здесь убивал кого-то. Провал в памяти, типа? Сгреб вещички с пола и на четвереньках добрался до колонны. Ближайшей. Хоть какая-то защита от ветра. И опора. Ноги у меня дрожали. И здорово при том. Словно всю ночь расслаблялся, стоя.

Там, у колонны, меня девка и нашла. Одетая уже. С ножом на поясе и шипастой дубинкой в руке.

– А ты сильный.

Я только-только обулся и пытался справиться с рубашкой. Коротковата мне одежка оказалась. Ее прежний владелец был ниже и шире меня. К тому же –с пузом. Короткие штаны я убрал в сапоги, а рубаху пришлось шнуровать на боках. На штанах тоже была шнуровка, типа, подгоняй под любой размер. Совсем не дурак придумал этот фасончик. Правда, никаких тебе змеек, кнопок, но материалец качественный, неплохая замена моей любимой кожанке. Осталось меч на пояс, нож за голенище и в лес, к толкиенистам. И нож, и меч пока лежали под ногами, а я старательно подгонял одежку. Если взял ее у мертвеца, то это еще не повод выглядеть пугалом.

Тощая тоже смотрелась вполне, и уважение в голосе явно мешалось с удивлением. Не ожидала меня увидеть, что ли? И тут же понял: точно, не ожидала.

– Так ты нарочно послала меня туда?!

– Ага.

Ни тебе страха, ни смущенья. Как так и надо. А, может, и правда, надо? Разбери-пойми чужие правила. Но можно попытаться.

– Зачем? Я же умереть там мог!

– Мог. Но настоящий ларт не умирает от своего Ножа.

Странное объяснение. Непонятное. Но непонятное только мне. Девка, похоже, ничуть не сомневается, что поступила правильно.

– Как ты меня назвала?

– Ларт. Как же еще?

– Это не мое имя.

– Не твое, – соглашается Тощая. – И не того, чья сута на тебе.

– Тогда почему…

– Потому, что ты приручил Нож и служишь Храму!

Девка злится. Я тоже.

– Никому я не служу!

Это вырвалось невольно. Давно уже я не работал только на себя, но те, кто был надо мной, остались в другом месте. Или в другом времени.

– Да?

Тощая посмотрела, как прицелилась. А до меня вдруг дошло, что в руках у нее оружие. Может, оно самое и прикончило стражника. Того, что елозил по моей заднице копьем.

– Значит, ты мне не будешь мешать?

Вот так вопрос.

– А чего ты хочешь сделать?

Совсем не лишнее уточнение. Вдруг ей нужен мой труп. Тогда я очень даже против.

– Уйти отсюда.

Ее взгляд вцепился в меня, как бультерьер. Может, и дурацкое сравнение, но я знал: одно неосторожное движение, неправильное слово, и что-то произойдет. И вряд ли это чего-то понравится мне.

– Иди, – я осторожно шевельнул плечом. – Я тоже уйду.

– Со мной?! – Тощая удивилась. Даже дубинку опустила. – Но мы же не…

– Нет. За тобой.

Только миг ее лицо было живым и почти красивым. Потом погасло, превратилось в маску. И кто меня тянул за язык? Нет, чтобы минутку послушать.

– Ты обещаешь, что не станешь мне мешать?

Дубинка чуть шевельнулась. Намек? Предупреждение?

– Иди.

Я пожал плечами. Никого задерживать я здесь не собирался. Да и сам мечтал выбраться наружу. Поганое это место. Тяжело мне здесь.

– Ты обещаешь, что не станешь мне мешать?

Все тот же равнодушный голос, только в глазах прибавилось настороженности.

– Обещаю не мешать…

– … мне уйти.

– … тебе уйти, – послушно повторил я Если без этих слов нельзя двинуться с места, то почему бы ни сказать их. Язык не отвалится.

Девка отвернулась и пошла. Я словно перестал существовать для нее. Ни тебе до свидания, ни пошли вместе. Мне пришлось быстро подбирать пояс с мечом. Нож, тот самый Нож, куда-то подевался. Никто, вроде, не трогал его, а нету. Не Нож – кот, что гуляет сам по себе. Надеюсь, вернется, когда опять понадобится.

5

Никогда не запоминал чужих стихов. Даже свои через месяц забывал, а тут только отвлечешься и…

Не плачь же гитара, не плачь.

Мне душу на части не рви.

Я знал не мало удач.

Я знал и немного любви.

И пусть не всегда получал я, Того, что от жизни хотел, Может быть, в этом и счастье, Я ни о чем не жалел.

И опять по кругу. Пятому, десятому. Вот ведь привязалось! Все время в голове эта мура крутится. Достало уже! Сказали бы вчера, что любимая песня за день может надоесть, не поверил бы! Проверил и убедился – может. И еще как!

И ничего ведь не сделаешь. Радио можно выключить. Диск затереть. А чего делать, если песня засела в башке и никак не забывается? Стукнуть чем-нибудь тяжелым? Жалко. Своя все-таки башка. Да и стукали по ней совсем недавно – не помогло. Не знаю даже, кому спасибо сказать. И за стук, и за песню. Не успел как-то познакомиться. С этим… стукальщиком. Ну, и хрен с ним. Переживу!

Хорошо хоть гитара не плачь идти не мешает. Ноги сами по себе, а голова то ли там, то ли тут. Скорее там, чем тут. Ведь я даже не заметил, как вышел из мрачного зала, где остался охранник с обгорелым лицом. И сколько уже топаю за тощей девкой, не знаю. Но это мне известно, что она не пацан, а кому другому и перепутать не долго. Тощая – она и есть тощая. Но это уже не мои проблемы, как говорят. Мои – не потерять из виду проводника. Это же не коридор, а лабиринт какой-то: повороты, повороты, а я маленький такой… Тьфу ты! Это уже другая песня, совсем допотопная.

И кто ж так строит? А, главное, зачем? Один из уровней Дума напоминает. Только монстра саблезубого не хватает для полного сходства. Ладно, замнем это воспоминание. Без клавы саблезубого не завалить.

Не знаю, как тут Тощая ориентируется, но идет она уверенно. Быстро. И не оглядывается. Будто не знает, что я следом иду. Или ей совсем по фигу? Я ведь не прячусь, вроде, и не крадусь, а то, что не топаю, так это сапоги все. Чужие. В них захочешь чечетку отбить – не получится. Подошва толстая, мягкая и ноге хорошо, как в тапке. Вот бы такие стильные тапки братве показать. Обзавидовались бы. Эксклюзив, типа. Не кожа коровы или крокодила там, а рыбья шкура с черно-серой чешуей и мех какой-то зверюги такого же цвета. Тот, кто до меня носил весь этот прикид, похоже, других цветов не признавал. И других материалов. Кожа, чешуя, мех… Это как же я смотрюсь во всем этом? Жаль, зеркала нет.

Наваяли, понимаешь, коридоров и ни одного зеркала не поставили. Непорядок. А если мне посмотреть на себя приспичило? И некуда. Чего теперь – умирать от огорчения? Не дождетесь! Но больше в этот сарай ни ногой! А как еще назвать помещение, где нормальному пацану и отразиться не в чем.

…И пусть не всегда получал я Того, что от жизни хотел…

Вот дьявол!… И привязалась же, зараза! Песня, черт знает, кем написана, диск сгорел вместе с машиной, черт знает где, а я все мусолю одни и те же слова. Может, хватит? На-до-е-ло!

Твою ж мать! Вот так и доверяй бабе. Только расслабишься и она обязательно какую-то подлянку устроит: или забеременеет, или в засаду заведет.

Тощая ничем не лучше остальных оказалась, хоть и часу не прошло, как она бабой стала.

Ау, часики мои, вы где? Ладно, проехали.

Насчет, забеременеет – это вряд ли. Не от меня. Умеем быть осторожными. А то, что в ловушку завела – это и слепому видно. Конкретную такую ловушку, слона удержит.

Одна решетка упала перед девкой, вторая – за мной, хоть и не дышал я Тощей в затылок, Третья решетка стала опускаться сверху. Медленно и торжественно. Чтоб успели разглядеть и проникнуться. Аттракцион для законченных мазохистов, типа. Толстая такая решетка, тяжелая, наверно, и здоровыми шипами утыканная. А чтоб нам веселей подыхать было, сквозь решетку небо проглядывает. И звезды на нем. Подмигивают:

Что, братан, вляпался?

Вляпался, ясен пень, конкретно так вляпался. А выбираться теперь как? Слышь, Сусанин-без-усов, куда ты завел нас?

Проводник обернулся-обернулась, зыркнула на меня и лицо у нее стало такое, будто я это во всем виноват, а не она, бестолковая. А потом девка выдала такое, что, понимай я каждое слово, покраснел бы. В натуре. Вот уж чего не ожидал от себя. Здоровый мужик, всякого повидал, а тут… и из-за какой-то тощей малолетки… В ее возрасте я меньше таких слов знал. Намного меньше. Это в какой же подворотне она получила свое дворянское воспитание?

Пока я хлопал ушами по щекам, девка еще пару фраз кинула. Они и вывели меня из состояния обалдения. Как контрастный душ подействовали. Преступником она меня обозвала. Или клятвоотступником. И прикончить пообещала. А пока я соображал, чтоб ей такое ответить, Тощая за дубинку схватилась. Ту, что на запястье у нее болталась.

Когда надо, я могу действовать очень быстро. Как в операционной. Когда больной на тот свет задумал смыться. Важный больной, за которого и врача закопать могут. Не в средние века, блин, живем. Когда к доктору на вы и Федор Павлович. А если у него ошибка какая вышла, то Бог дал, Бог взял. И никаких проблем. А сейчас врачу, как саперу, ошибаться нельзя. И долго раздумывать некогда. Это уже потом, по свободе, можно включить соображалку и сообразить, что все сделано в лучшем виде и, главное, вовремя.

Девка еще поднимала свое оружие, а я уже рыбкой нырнул ей под ноги, и локоть вверх толкнул. Ее. Нежно так толкнул. Не стал ломать. Пожалел дуру. А она мне сапогом по я извиняюсь, как знакомый фельдшер говорил. Повезло мне, что сапоги у нее тоже мягкие. И девке повезло. Не успел ударить. Не люблю, когда меня обижают. Злым я становлюсь тогда. А себя злого я сам боюсь.

И тут над головой у нас шарахнуло так, что меня и Тощую в разные стороны раскидало. Откинуло и покатило. В натуре, покатило, без базара. А я не задохлик какой: сотня во мне будет, плюс-минус кило. И то пару метров по полу кувыркался. А девку в решетку впечатало. Будь она чуть толще, аккурат на нижние шипы нанизало бы.

Это что ж за игрушка у нее такая? Если все малолетки с такими ходят, то у баб наверняка ДСО-7 имеется. Дамский Сумочный Огнемет, типа. Один выстрел и семь хорошо прожаренных болванов в наличии. Теперь понятно, чем Тощая стражника приласкала. Хорошо, я раньше этого не знал, а то впал бы в ступор, и меня тепленького грохнули бы. А вместо мраморного памятника – зарубка на прикладе. Или на чем там девка счет убиенным ведет?

А здорово ее припечатало, конкретно: ни стонет, ни шевелится, но не похоже, чтоб ее насмерть поломало. Надо бы посмотреть. Хотя, на кой оно мне надо? Но это я умом понимаю, а тело само отлепилось от пола и направилось к потерпевшей. Тупой у меня организм. Спешит на помощь даже там, где его не просят. Профессиональной деформацией это называется. Врач – он и в аду врач. В каждом видит пациента, каждому хочет помочь. А то, что этот пациент чуть не грохнул доброго дядю доктора, так это ерунда. Может, у пациента тяжелое детство было или тоже профессиональная деформация началась: он в каждом встречном мишень видит. И такое бывает.

Так перебирая мысли, как любимые можжевеловые четки, я до решетки и добрался. Вплотную подойти не смог – шипы на ней метровые, но до девки дотянулся, вытащил. А на просторе и осмотром заняться можно. Тем более что пациент ведет себя спокойно, не мешает и не отвлекает.

А Тощей здорово повезло: ушибами отделалась и одним ожогом, на запястье. Легкое покраснение под цепочкой, до завтра само пройдет. Но цепочку надо снять, чтоб не травмировала поврежденное место. А то на ней такой брелок висит – с мой кулак величиной. В натуре. И тяжелый, зараза. Больше кило тянет. Чего-то не замечал его раньше. Прятала девка, что ли? Да ведь такую дуру и захочешь – не спрячешь. Опаньки! Это ж та шипастая штука, из которой в меня целились. Только вся покрученная и оплавленная. Любопытно. Чего нужно делать, чтоб так оружие изуродовать? Будто патрон в стволе разорвался. Повезло девке, крупно повезло. Могла ведь и без руки остаться. Или без глаз. Бабахни эта дура ближе и все, привет семье. И мне повезло. Заряд-то был не слабый. Зацепи он меня хоть краем, и звоном в ушах не отделался бы. А так позвенит день-два и перестанет. К тому времени и у Тощей голова переболит. Ни сотрясения, ни трещин, так, легкий ушиб. У малолеток они быстро заживают. Как говорила Ася Петровна, до свадьбы. Если девка проживет так долго. С ее характером, это непросто.

Когда меня тихо стукнули по макушке, я решил, что это Ларка дурью мается. Любит она меня так будить. Не знаю, что я больше ненавижу: когтем по темечку или звон будильника. Наверно, все-таки первое.

По башке снова тюкнули. Вот ведь настырная баба. Видит же, что с пациенткой занят, все равно достает. А я ведь не экстрасенс какой, мне настроиться надо. Чтоб без УЗИ и томографа внутрь больного заглянуть – такое у меня не каждый день получается. И не каждую неделю. А эта стерва давит в макушку так, что шея уже не выдерживает. Обернулся, сказать все, что о ней думаю, и пришлось это все говорить самому себе. Это каким же болваном надо быть, чтобы забыть о верхней решетке! Вроде, не ширялся ничем, а глюки начались. Ларка где-то там, наслаждается жизнью, а я здесь, под прессом, занимаюсь лечением. Вот кретин! Тут не лечением надо заниматься, а драпать. Как можно быстрее и дальше. Вот только куда?

Шипы из решетки везде торчат. Густо. Не просочишься между ними. И правильные такие шипы, трехгранные, эти хорошо в тело входят. И если очень повезет, смерть будет быстрой. Но это, если очень. Обычно, со мной такой номер не проходит. В смысле везения. А вот у Тощей может получиться. В сознание она пока не пришла и в ближайшее время вряд ли придет. Вот уж кто из нас самый везучий. А мне чего делать? Стукнуть себя по кумполу и составить ей компанию? Чего-то не хочется. А вот добраться до моей решетки – это пожалуйста. Не то что-то там с шипами. Гнутые они, кажется, и оплавленные местами. А между ними круглая дыра. Дырища! Метра два в диаметре будет.

Вряд ли ее сделали хозяева аттракциона. Скорее уж кто-то когда-то выбрался из этой ловушки, вот и оставил дыру нам.

Но как я ее не заметил, когда первый раз наверх посмотрел? Или не было ее там? Тогда, спасибо Тощей. За спасение. И мне, понятное дело, тоже спасибо. Без меня девка не стала бы вверх стрелять.

Получается, не зря я тащу ее к дыре. Не от доброты душевной. А вроде, как долг отдаю. Да и неизвестно, чем она решетку прожгла. Если ядовитое что или радиоактивное, ей же первой и достанется. В смысле, девке. А я уж за ней полезу.

Так все нормальные пацаны поступали, еще в самые древние века. В незнакомую пещеру бабу посылали. А вдруг там зверь какой?… Это уже потом всякой романтической муры напридумывали: дамы вперед и все такое. А сначала было просто и по-деловому: не схарчили бабу – значит, пещеру можно заселять, схарчили – одной стервой стало меньше и другим больше жратвы достанется. Такие вот веселые времена были.

Может, от тех баб, что первыми в пещеру заходили, феминистки и получились. Или от инопланетянок, что не смогли починить свое летающее блюдце. Баба и техника – две трудно совместимые вещи. Когда Ларка подходит к компьютеру, он сразу глючить начинает. А уж про Тощую и говорить нечего. Доверили ей крутое оружие, а она чего с ним сделала? То-то же.

Ну, вот и все, выбрались. На четвереньках, по-пластунски, а все-таки выбрались. Давно у меня такой веселухи не было. С армии еще.

Хирург героически спасает раненого бойца! Ага, как же. Героически… А то, что в раненом на пару пуль стало больше, пока герой выползал из-под обстрела, так это ерунда. Да и кто об этом знает, кроме хирурга? Того самого, что полз с раненым на спине. И боец оказался таким же живучим, как и тощая малолетка. И таким же везучим. Только ей вот повезло больше: синяками отделалась. Да одежду кое-где шипами порвало. От такого не умирают.

6

Мне всегда везло. Сколько себя помню. Но везение это было то еще. Процентов на пятьдесят срабатывало. Как в ту, так и в другую сторону. Чет-нечет. Дождь-сухо. Ударили-поцеловали.

В этот раз мне повезло точно так же: ударили и… не убили.

Решетка почти опустилась, когда я дополз до дыры. Успел еще перевернуться, рассмотреть выход на следующий уровень. Никаких острых кромок и заусениц на металле. Дыру выжгли, а не пробили. Вытолкнул в нее девку. Потом только додумался пощупать металл. Холодный. А если бы горячий был? Во, блин, голова! Работает на счет два. Повезло девке. И мне повезло. Не придется лечить ожоги. На этом мое везение кончилось. Я застрял. Что-то вцепилось в ногу. Конкретно так. И не отпускало.

Вспомнилась зимняя охота, капкан, снег, истоптанный волчьими следами, кровь на снегу. Не удержал капкан свою добычу: отгрыз волчара пару пальцев и ушел. Так и не взяли его. Хоть Михеич и обещался.

Мне ногу отгрызать или отрезать не пришлось. Так выдернул. Только в колене хрустнуло. Да в глазах потемнело. То еще у меня везение. Не умер бы я от пробитого колена. От такого не умирают. Но жить долго и счастливо у меня не получилось бы. Я ж не мазохист какой.

Выдернул ногу из-под шипа, быстро выбрался на решетку и уже там занялся осмотром потерпевшего. То есть, себя. Вроде, ничего серьезного. Оперативное вмешательство не требуется. Колено гнется. И болит. Ну, поболит и перестанет. Могло быть и хуже. Похромаю, не без того.

Смешно, но штаны у меня целыми остались. Материал крепкий попался. Интересно, как он на горючесть? Проверить бы…

Когда меня в них не будет! – это во мне осторожность проснулась. Вдруг здесь пожелания выполняют быстро и дословно?

Умостил девку на решетке и сам умостился. Рядом. Придерживать, типа. Чтоб сквозь решетку не просочилась. Решетка крепкая – толпу выдержит – и собрана из толстых брусьев. Сидеть на таких удобно, но провалиться между ними – раз плюнуть.

Дернуло так, что я сам чуть не вывалился. В дыру. С перепугу так в решетку вцепился, что аж зубы заныли. Словно ими я тоже цеплялся.

Потом начался плавный подъем. Как на лифте, в лучших домах. Я почти задремал. Почти. Но держаться не забыл. Торможение меня разбудило. Тряхнуло. И конкретно так. Не держался бы, слетел вниз. И украсил бы пол. Тонким слоем.

И пораскинул он мозгами на два квартала…

Ну, это вряд ли. Сколько ж это мозгов надо? Таких умных не бывает.

Это я с перепугу начал всякую ерунду молоть. Как глянул вниз, как представил, что было бы, свались я с высоты, да на каменный пол, так и понесло меня.

Ладно, проехали. Вернее, приехали. Дальше на своих двоих.

Ну, кто на своих, а кто на чужом горбу.

Это я на Тощую посмотрел. Весь подъем она проспала и продолжает дрыхнуть. Улыбается даже. Сны ей, типа, хорошие снятся. Оставить бы ее на месте, так ведь свалится. За каким тогда из-под решетки вытаскивал? Пришлось брать это «сонное царство и тащить куда подальше.

Дурак ты, Леха, хоть и добрый. Твоя доброта тебя и погубит.

Это мне один умный говорил. И не шибко добрый. Земля ему пухом. Пришлось мне как-то выбирать между ним и его сыном, вот я и передоверил этого умника другому врачу. Сын выжил, хоть никто и не надеялся. Кроме его мамаши. Та в ногах у меня валялась перед операцией. А потом очень благодарила. И за детеныша, и за то, что стала богатой вдовой.

Может, я и добрый, может быть, но не совсем уж дурак. Вот положу Тощую в безопасном месте и пойду себе дальше. Путешествовать в ее компании? С такими нимфетками пусть самоубийцы путешествуют. Я лучше каменного скорпиона возьму. Те только в сезон спаривания по-настоящему опасны.

И почему это широкая тавровая балка на высоте такой ненадежной кажется? На земле я по ней с завязанными глазами пробегу. В момент. А тут сто метров каких-то, а будто полдня шел. Шепотом.

И куда это мы крадемся?…

Весь мокрый я на финише был. Словно, не девку тощую нес, по прямой, а тяжеленный сейф на третий этаж пер. Спасибо, хоть колено не подвело. Скрипело, но работало.

Добрался до карниза и не сел – упал. Хватило б сил, сбросил бы сначала Тощую, а то дрыхла она на моем плече и просыпаться, похоже, не собиралась.

Ну, и черт с тобой, дрыхни. Уйду, не прощаясь. По-английски, типа. Вот отдохну, уложу тебя под стеной, и адью…

Отдохнул и сделал, как задумал. Оставил девку возле лестницы, а сам подниматься стал. Сначала возле стены держался, потом обвык – на средину вышел, даже вниз временами поглядывал.

Блин, какая все-таки живучая скотина, человек, ко всему привыкает! Когда-то у меня голова на карнизе пятого этажа кружилась, а тут выше шестнадцатого забрался и дальше поднимаюсь. Деваться-то некуда.

Лестница спиралью по куполу проложена, а он в поперечнике не меньше километра. Почти полный оборот я сделал, когда понял, что дальше ходу нету. Будь у лестницы перилла, я б еще рискнул, а без них идти по обледеневшим ступенькам… ищите другого дурака.

Одно не понятно, откуда лед взялся? На высоте, вроде, теплее стало и дыра в куполе уже недалеко, ветром в нее задувает, и вдруг такой облом. Посмотрел я на ступени, рукой даже потрогал: не лед на них блестел. Сам камень. Как полированный. Или оплавленный. Это какая температура нужна, чтоб камень поплыл? И на хрена это делать? Как дальше-то ходить? Или тут у кого-то крылья имеются?

Потом глянул вниз и знакомую дыру разглядел. В решетке.

Мы, что ли путь наверх перекрыли?

Может, и мы.

Проверить бы эти камушки на радиацию…

Мысль только шевельнулась в башке, а я уже топал обратно.

Чего делает нормальный пацан, когда видит следы от крутой разборки? Правильно, разворачивается кругом и делает вид, что ничего не видел. Шибко любопытные живут меньше, чем просто любопытные.

Вот и я притворился, что меня заинтересовал проход ниже по лестнице. Арочный такой. И без всяких там дверей или решеток. Типа, заходите, люди добрые, берите, чего хотите, вход у нас рубль, выход – два.

Знаю я такие приколы, вот и прошел тогда мимо. А теперь деваться некуда, надо заходить.

Рубль на входе платить не пришлось. Блин, даже думать боюсь, чего будет на выходе!

Арка. А за ней стены из гладкого камня. Если и этот ход прожигали, то уж точно, не мы с Тощей. Камень слева, камень справа, сверху-снизу тоже камень… Знакомая такая песенка, не помню, только, кто придумал ее. Но факелов в этом коридоре не наблюдалось. А вот свет был. Почти интимный. Светилась полоса какая-то на стене. Справа. Тронул пальцем: не мажется и не обжигает. На след от краски похоже, светящейся.

Глаза быстро привыкли к этому свету. Вроде, ярче факела он. Уже и пыль под ногами разглядеть можно. В натуре! Оглянулся и следы за собой заметил. А слой пыли толстый такой, словно я первый пешеход здесь на последние сто лет. Идти легко, похоже, коридор вниз ведет. Полчаса, наверно, шел, когда к перекрестку выбрался. Растроился ход.

Постоял я, посмотрел и вдруг заржал во весь голос. Не ожидал такого от себя. Но как гляну на три прохода, так хохот меня разбирает, ну, прям, истерический. Это ж надо, вляпаться в анекдотную ситуацию!…

Направо пойдешь – в морду получишь, налево… прямо… тоже получишь, а на месте останешься – здесь морду набьем!

Отхихикался я, поднялся с пола, отряхнулся (когда только в пыль уселся? и не заметил) ну, и прямо себе пошел. Надоело лево-право выбирать.

И почему люди так не любят темноту? Вот кроты обходятся без света и никаких тебе клаустрофобий. А еще кроты не бывают упрямыми. Решит вырыть нору в сто шагов – лишние четыреста рыть не станет. А я сначала сделал сто, потом еще столько же, потом до полштуки решил довести, и все это в полной темноте, держась за стенку. Что за прикол, так измываться над собой? А когда увидел впереди слабый свет, то поворачивать обратно совсем уж ни к чему стало.

Все-таки любопытство страшная сила. Многих нормальных пацанов погубило оно. Вот и я поперся на свет, как какая-то безмозглая мошка.

Ход вывел в большую круглую пещеру. Прямо к яме. Из которой свет светится. Большая яма, круглая. Слева или справа ее обойти еще можно. Но любопытство. Все проклятое любопытство. Интересно же, что там, почему свет?…

Сначала я подошел к краю. Осторожно. Вниз посмотрел. Ничего не понял. Нечему, вроде, светиться там. Яма, как яма. Глубокая, каменная. И пустая. Еще присмотрелся. Купол эта яма напоминает. По которому я так и не поднялся. Только перевернутый. И немного меньше. Даже лестница в ней была, спиралью. Десяток ступеней вниз, оборот по карнизу, еще десяток ступеней, еще оборот, поуже, еще ступени… и так, похоже, до самого центра. А там чего, в центре ямы?

Зачем мне понадобился ответ на этот вопрос? Брюхо от него все равно сытым не станет. Так нет же, начал спускаться. Осторожно. Медленно. С моим коленом быстро не походишь.

Ступени узкие, карнизы – тоже. Вырублены они в камне так, что с нижнего карниза не различишь верхнего.

Часть пути прошел и вдруг понял: не могу смотреть вниз – глаза слезятся. И боком идти не могу. Вот-вот, кажется, нога подвернется. Да и карниз уже стал. Может, задохлик какой и прошел бы, а мне плечи мешают. А вернуться назад… не-е. Это как важное дело недоделанным бросить. Типа, клиента посреди операции. В салфетках и зажимах. А самому кофе отойти попить. Типа, не уходи никуда, я скоро вернусь.

Не-е, взялся за дело, значит сделай. Отвечай за базар. Или не базарь.

Короче, развернулся я и так, носом в стенку, спускаться стал. Шаги считаю. Обороты все уже наматываю. Немного, вроде, осталось. А одна из лестниц мне подлянку устроила.

Последние ступеньки. Вот они, вижу их, а нога дальше не идет. Как в лед вмерзли ступеньки, а прозрачный. Одну ногу поставил. Стоит. Вторую – подвернулась. Как стоял, так и упал. Будто, падать никогда не учился. И затылком, понятное дело, об лед. С размаху. Так, что изображение пропало. На время. Но память не отшибло. Когда снова видеть стал, легко вспомнил, кто я, где и зачем.

Лежать на спине только жукам в кайф. Или черепахам. Но и тем быстро надоедает. Вот они и стараются перевернуться. Я тоже стал переворачиваться. Надо же посмотреть, чего такое подо мной.

И посмотрел.

Проклятое любопытство. Не только кошку сгубило оно…

Это была моя последняя мысль. А потом из тела ушло то, что уходит во время сна, обморока или смерти.

7

Тряхнуло. И конкретно при том. Не держался б, слетел вниз. Камушком. А внизу – всмятку.

И пораскинул он мозгами на два квартала…

Ну, это вряд ли. Сколько это ж мозгов надо?

Это мне с перепугу всякая ерунда в голову лезет. Воображение у меня богатое и опыта хватает: видел какими бывают те, что птицей себя считают, да с шестнадцатого этажа прыгают. Мордой в бетон. Зрелище на для слабонервных.

Ладно, проехали. Вернее, приехали. Дальше лифты не ездют, дальше на своих двоих ходют.

А Тощая дрыхнет. Даже улыбается. В натуре, блин, спит, не обморок. Во нервы! Как у Наташки.

– … все, Лешка, я сплю. Делай что хочешь, только не буди.

– Блин, а если камни с неба посыпятся?

– У меня зонтик… – зевает во весь рот. – Откроешь и подождешь, когда я проснусь.

На майские праздники это было. Вино, шашлычки, берег реки, старый дуб… Отметили, расслабились. Ларку на природу только под наркозом вытащишь. Или за отдельную плату. А о расслабоне и речи никакой. Вдруг в кустах кто сидит, подглядывает?… Блин, а пистолет на что, спрашиваю. Не-е, так и не уболтал. С Наткой поехал.

Полгода еще не прошло, а будто в прошлой жизни было.

Тощая спит, и просыпаться, похоже, не собирается. Придется взять с собой. Оставить так – свалится. За каким тогда спасал? Оставил бы под решеткой и никаких проблем.

Может, прав был тот умник, что добреньким меня обозвал. Зацепил он меня, блин, за живое. Промолчал я в тот раз, в шутку все перевел. С таким сориться, себе дороже выйдет. А через месяц его же ко мне и доставили. В разобранном состоянии.

Может, я и добренький, может, и дурак, но у меня хватает соображалки не садить ледь на переднее сиденье. И езду с расслабоном не совмещать. А у этого гения сын еще на заднем сиденье был. Четыре года пацану, а порезало так, что латать долго пришлось. Живучий малек оказался. Его папаша на втором часу трупом стал, а этому только раз сердце подтолкнули.

Я потом особую благодарность получил. И от мамаши пацаненка, и от его деда. А смерть папаши спустили на тормозах. У второй бригады никаких проблем потом не было. Повезло Сереге. Все ведь по-другому обернуться могло. Не зря у него после операции глаз дергался. И не только от усталости. Клиен-то из крутых был.

Вот и у меня в колене дергает. Не только от усталости. А идти-то всего ничего. Только и того, что по решетке, да на высоте. И нести… килограмм сорок пять, не больше. А ползу, блин, как черепаха, что весь мир на себе тащит. Пока до финиша дотащился, сто потов с меня сошло.

А Тощая спит, только нос морщит. Запах ей, типа, не нравится. Мой. Но тут уж ничего не поделаешь, не рассчитан дез на такие нагрузки.

Посидел я у начала лестницы, отдохнул и подниматься стал. По карнизу, что вдоль стены. Только со ступеньками. А выше стена загибается куполом. И пролом в куполе имеется. Не маленький. Я пролезу. И девка, когда проснется. Возле лестницы ее оставил. И не свалится, и тащить с собой не надо. Не охота мне с такой связываться. Я лучше скорпиона с собой возьму. Он безопаснее.

Высоко я поднялся. Сначала за стену держался, потом привык, так пошел. Даже напевать чего-то стал. Без слов. И с закрытой пастью. Говорят, во время операций я так подвываю. Когда дела не очень. Ну, там я это не просекаю, а тут просек и удивился. Вроде, никаких подлянок не видно, так какого… но идпошелмедленнее. Мало ли… Да и не спешу я особо.

Может, поэтому я и не свалился с лестницы. Успел заметить, что ступени впереди блестят. Повезло. Мог и не заметить лед при таком освещении. Сумеречное зрение не у всех работает.

Короче, понял я, что наверх ходу нет. Облом. Будь у этой лестницы перилла, я б еще рискнул. А так… Потом пощупал лед, вниз посмотрел и быстро потопал обратно. Дыра в решетке, оплавленные (а не обледенелые!) ступени, дыра в куполе – все на одной линии. Не удивлюсь, если счетчик над этими ступенями трещать станет.

Спускался быстро. И про больное колено забыл. Так увлекся, что вход в туннель проскочил. Темный такой ход, арочный. Пришлось возвращаться. Выбирать-то особо не из чего. Вход где-то на средине лестницы. И от подозрительных ступенек далеко. Вот только темно. Придется осторожненько и по стенке.

А камень-то под пальцами гладкий. Как полированный. Или оплавленный.

Блин!

Сердце бухнуло в горле и ударило под колено. Рука сама собой отдернулась от стены.

Хороша прогулочка. За арбузами. По минному полю. Было дело. По молодости, по глупости. Но ведь повезло, вернулся. Арбуз, правда, зеленоватым оказался.

То еще у меня везение.

А может, зря я себя пугаю? Ну, выжгли этот туннель, но ведь не вчера и не сегодня. Может, вся фигня давно уже безвредной стала? И воздухом этим дышать не так уж опасно… Тяжелый он, пылью отдает, но не светится же…

Блин!

Впереди и правее чего-то светилось.

Оглянулся: вход не так уж и далеко. Постоял я немного, ну, и пошел себе… на свет.

Дошел, посмотрел, пощупал даже. Вроде, ничего особенного. И ничего понятного. Полоса какая-то. Будто светящейся краской провели. Светло-желтой. И ровно, как под линейку. Не хуже факела освещение. А может, и лучше. Глаза быстро привыкли. Даже пыль под ногами разглядели.

Похоже, здесь лет сто никто не ходил…

Потом ноги подогнулись, а перед глазами…

Пыль… на горячих камнях, что прячутся под ней от солнца… на сапогах… выгоревших, но еще прочных… на одежде… в такой ходят по караванным тропам… защищают караваны… убивают их защитников… Пыль на зубах… на лице под повязкой… влажная повязка, а под ней лицо… знакомое… нечеловеческое… дрожат веки… открываются глаза… ярко-желтые, с вертикальным зрачком… шевелятся губы… за ними белеют клыки…

– Нет! Не хочу! Блин, не хочу!

Сижу в пыли, справа стена, а я луплю по ней кулаком и ору. Как истеричка, прям. Луплю и ору. А воспоминания-наваждения разлетаются во все стороны. Осколками. Мелкими. Яркими. Как стеклянный Натахин шар, который я случайно грохнул. Я потом ей десяток шаров купил. С разными узорами. Взамен, типа. Не нашел такого, какой был.

Бить стену кулаком мне быстро надоело. И орать тоже. Отдышался и взялся за ум. В натуре, подержался за голову. Мокрая и волосы дыбом.

И чего это со мной было? Какого рожна меня трясет?

Еще подышал. Так, как учили. Уши помял, шею. Где надо нажал, где надо погладил. Попустило меня.

Ну, с физиологией разобрался, с психологией не мешало бы договориться. Не зря же меня в институте учили. Вспоминай и применяй. Место подходящее. Не мешает никто, не отвлекает.

8

Что такое сон и куда он девается, когда мы просыпаемся?

Еще вчера я не стал бы заморачиваться над таким вопросом, но сегодня… Блин, мне такое приснилось, хоть кино снимай! А лучше сериал. Подробностей на два хватит. Редко мне такие сны снятся. Яркие, подробные. Как живые. Вот после таких-то снов и начинается раздвоение личности. А по-простому если говорить – крыша едет.

Улетевшая крыша не может съехать.

Это точно. Но съехавшая улететь может. А до сегодняшнего дня меня некоторые за нормального пацана держали. Да и я себя. Иногда. Больше не буду. Нормальным такие сны не снятся. Нормальные в такое не вляпываются.

А ведь еще немного и я бы поверил, что я – не Леха Серый, а этот… Нип – Непомнящий. И что не здесь я, в пыльном коридоре, а в Пустынных Землях. Незнамо где и когда.

Не дай Бог еще раз такое приснится! И чем я тогда стану, после такого сна? Трупом здесь и Нипом, что вспомнит свое прошлое, там? Может быть. А могу и психом стать, что слышит какие-то голоса и боится каких-то теней. С моим везением все возможно.

Так что лучше мне не видеть таких снов и оставаться собой как можно дольше. Я себя и таким, какой есть, люблю.

Вот на этой душещипательной ноте я и закончил свой психосеанс. Успокоил, так сказать, клиента. Пыль с запудренных мозгов стряхнул. Неплохо, вроде, получилось. Может, я не по профилю работаю? Может, от скальпеля к другим методам пора переходить? Вот выберусь из этого бардака и подумаю. Конкретно так подумаю. Как выберусь, так и сразу.

Вот отрастишь себе крылья, я тебя летать научу, – пообещал аист жабе.

Не знаю, к чему это я. Как увидел Тощую, так сразу с мысли сбился.

Только миг девка в проходе виднелась, а потом потерялась в темноте. А ведь кто-то сам-один собирался идти. Без малолетки, что опаснее каменного скорпиона. Во влип. А может, не заметит? Или мимо пройдет? В прошлый раз она одна пошла.

Ага, размечтался!…

Девке больше понравилась левая стена. Под ней она и пробиралась. Правильный в общем-то выбор: левая рука у девки здоровая, левой и щупать. А может, и не щупает она стену, может, в темноте видит? Я вот почти не вижу, скорее угадываю, а девка… поди-разбери. Но вычислила она меня точно. Аккурат напротив остановилась, а потом присела. Я-то давно сидел, спиной стену подпирал, медитировал, типа, а она за каким? Сидит, молчит. И смотрит. Знаю, что смотрит. Я чувствую, когда на меня глазеют, даже из темноты если. Долго молчали: минуту, может, две.

– Что так и будем молчать?

Ну, не самый я терпеливый пацан, чего уж поделаешь.

– Почему?…

– Что почему?

– Почему ты меня не убил?

– А за каким?

Девка не ответила.

Конкретный у нас разговор получился. Одни вопросы. И молчали мы потом еще больше. Я даже успел мозгами пораскинуть. Не на два квартала – на хрена мне это? – извилиной пошевелил.

Фигня, короче, получалась. Без базара. Быть такого не должно, не покладено, а было! Как, почему – без комментариев.

Понимал я девку. В натуре понимал. А она ведь не по-русски со мной говорила. И охранников понимал. А они по-другому базарили. Не так, как девка. Ее я лучше понимаю. Не каждое слово, ясен пень, но смысл ловил и ловлю. И отвечать мог и могу. А это уже полная фигня. Никогда я полиглотом не был. Мне русского, матерного и латыни за глаза хватало. А тут еще два языка выучил и не заметил когда.

Я така затуркана, така затуркана…

Может, про меня этот анекдот?

Долго шевелить извилинами мне не дали: девке опять болтать приспичило.

– Почему?…

Похоже, по второму кругу пошли.

– … почему ты спас меня?

– Работа у меня такая.

– Ты Спасающий?…

А в голосе большое такое сомнение.

Чая кипела?

Кипела, кипела!

Почему пара нету?

А пара за отдельную плату!

– Спасающий… с Ножом?

И дался ей этот Нож!

– Нож я только сегодня увидел. Вечером.

– Ночью, – шелестит из темноты.

– Пусть ночью. А днем я еще людей резал.

– Резал?…

– Ну, лечил, один хрен!

Блин, цепляется к словам. Русского языка что ли не понимает? И тут же вспомнил: не понимает. И я не только по-русски с ней говорю. Во, дожился!…

– Так ты лекарь?!

Ну, и чему так удивляться? Не первый и не последний, небось.

– Лекарь, лекарь. А тебе полечить чего-то надо? Так я могу.

Может быть.

– Не надо, – а, помолчав, добавляет: – И не можешь ты теперь.

– Чего это не могу?

– Исцелять. Ларт не может быть целителем.

– Ну, это еще бабка надвое сказала!

Вспомнил, что такое ларт. Это его прикид я ношу.

– Ты злишься?

– Нет, это я радуюсь! Думаешь, по кайфу целыми днями в чужих потрохах ковыряться?

А сам чуть не рычу. И какого, спрашивается. В натуре, ведь не самая кайфовая у меня работа. Но в медики меня понесло, не в дворники, и потом работу не сменил, когда понюхал и увидел что к чему.

– Ты злишься, – заявляет девка.

– А что, нельзя?

– Здесь? Не знаю. Нельзя, наверное.

– Может, и быть здесь нельзя?

Надеюсь, ей не видно моей усмешки.

– Может, и нельзя.

– Тогда, чего мы сидим? Топать надо.

– Надо.

А сама ни с места! Во, блин!…

– Особого приглашения ждешь?

Молчит. Посидели, послушали тишину. Медитативное такое занятие. Успокаивает. Некоторых.

– Так и будем молчать?

– Ты обещал не мешать мне…

– А я мешаю?!

– … не мешать мне уйти.

– Ну, и?…

– А сам шел за мной.

– А разве я обещал не идти?

– Нет, не…

– Я, кажется, ясно сказал: это развлекалово не по мне и я хочу свалить. Сказал?

– Я не…

– Сказал! А подождала б минуту, вместе б пошли.

– А…

Девка чего-то мямлит.

– А ты меня в ловушку завела.

– Нет! Это ты…

Что-то зашуршало в темноте. Похоже, девка уже на ногах.

– Слышь, красуля, ты говори да не заговаривайся. А то за базар отвечать придется. Кто у нас первым шел? Ты. Перед кем решетка упала? Перед тобой. А я тут каким боком? Ну-ка, ответь!

– Это для тебя Пасть Нуйры открылась! Для тебя!

– Ну, здрасьте вам через окно. Это почему же для меня?

– Мы вошли там. И Нуйра не проснулась. Я уходила и…

– И лафа закончилась.

– Что?

– Сколько вас было, спрашиваю.

– Зачем тебе знать?

Оказывается, и среди малолеток параноики бывают.

– Не хочешь, не отвечай. Мне, в общем-то, и так понятно.

– Что понятно?

– На счет четыре ловушка сработала – вот что. Или на счет пять. Знакомо.

– Ты знал, что там Пасть и не остановился?

Девка, похоже, на средине коридора уже. А если б там яма?…

– Знал?… С чего ты взяла?

– Ты же сам сказал…

– Я сказал, что штука знакомая. Приходилось встречать.

– Здесь?

– Нет. В… – рассказывать долго, да и не хочется. – В другом месте. Далеко отсюда. Тогда девять человек прошло, а под десятым рвануло.

– Что рвануло?

Не понимает.

А для неграмотных поясняю: на третью и четвертую рейку.

Вроде, смешной анекдот был, а смеяться почему-то не хочется.

– Что-что, ловушка сработала. Понятно?

– Понятно. А с тем что?

– С кем?

– С тем, кто в ловушку попал? Ты его исцелил?

– Ага, как же! В мешок его упаковали!

– Зачем?

– Затем. Не умею я мертвых исцелять! Понятно?

Девка промолчала. Вздохнула только.

Во, блин, поговорили. Прям, вечер вопросов и ответов получился. И все вопросы в мои ворота. Твою ж мать, и так на душе муторно, а тут еще…

Двенадцатым я тогда шел. Сколько лет пролетело, а иногда как вспомню, так вздрогну.

Ладно, пора отлепляться от пола и двигать. А то задница к камню прирастет.

9

– Стой! Туда я не пойду.

Тощая останавливается и только потом поворачивается ко мне.

– Почему?

Я осматриваюсь. Кажется, все это уже было. И поход по туннелю, и светящаяся полоса, и перекресток четырех ходов. Все повторяется. Кажется. Мне кажется, и потому я молчу. Нет гарантий, что это не бред. Гарантии только страховые компании обещают. А сколько у нас обещанного ждут? То-то же. Вот я и молчу. Тощая стоит рядом и ждет. Мы с ней попутчики, связанные клятвой и разделившие путь.

Не причинять вреда жизни или имуществу сопутника… служить щитом и посохом… делить тяготы… не умышлять предательства…

И чего-то там еще. Короче, договор о сотрудничестве и ненападении. Время действия –путешествие. Потом хоть на запчасти своего попутчика разбери. И нарушением клятвы это не будет.

Девка предложила, я не стал отказываться. Лучше пусть рядом идет, чем впереди или сзади. Это не паранойя с голубым уклоном, просто спокойнее мне так.

Если нет глаз на затылке, держи ушки на макушке, пистолет в руке, а попутчика на мушке.

Лева у нас спец по выживанию и глупых советов не дает.

Тощая поглядывает на меня с повышенным вниманием. Типа, я тебе верю. Пока вижу. Ну, прям, вторая Ларка.

– Что там? – кивает на средний туннель.

Туда она намылилась, когда я сказал свое стой!.

– Там?…

Яма… круглая… каменная… глубокая… лестница в ней… спиралью… ступени… карниз…еще ступени, еще карниз… спускаюсь к центру, к свету… каждый оборот все меньше… узкий карниз… и вот я падаю, лечу вниз… свет притягивает…из тела что-то уходит… то, что уходит во время сна, обморока или…

Нет! Не хочу!

Тощая стоит рядом, тянется рукой, но не трогает. И правильно делает. Не надо меня сейчас трогать. Страшно мне. Ударить могу. Она понимает и опускает руку.

– Что там? Ловушка?

Тихо так, насторожено спросила. Вроде того больного, что спрашивает у врача: У меня рак? И меньше всего хочет услышать да. Ответить Тощей нет я не могу. Только киваю.

– Тоже срабатывает на счет четыре?

Пялюсь на девку, будто совсем уж запредельное сказала она. Потом вспоминаю: сам же ее научил.

– Не-е. На счет раз это срабатывает. Раз – и тебя уже нет!

– Ты есть, – не соглашается. – Ты не попал в ловушку.

– Попал, – зачем-то спорю я. – Умер я в ней. Кажется.

Узкая ладошка покачивается у меня перед грудью. Вверх, вниз, влево, вправо. Линии на ладони красные. Яркие. Даже в полумраке видно.

– Ты не похож на мертвого.

А в голосе сомнение. Совсем немного, но я умею это слышать.

– А на живого?

– И на живого. Может, все ларты такие?

– Может. Я не специалист по ним.

– Я тоже.

Помолчали.

Стоим перед тремя тоннелями, выбираем. Блин, только камня не хватает, с надписью. Направо пойдешь – битым будешь, прямо – по шее накостыляют, а на лево свернешь – дома получишь. Твоя Василиса.

Ни меня, ни Тощую Василиса не ждала, вот мы и свернули налево. Девка как-то унюхала, что левый ход вниз ведет. А я возьми и брякни, что вниз катиться легче. Так и выбрали.

Идти действительно оказалось не трудно, только темно. Ну, к темноте я быстро привык. А тишина настораживала. Словно не девка впереди идет, а привидение на антиграве. Хоть бы сказала чего-нибудь.

Только подумал, она и сказала, будто мысли мои прочитала.

– А какая там ловушка?

Лучше б она молчала. Нашла тоже тему для разговора…

– Страшная, – выдыхаю гулким шепотом.

– Расскажи.

– А вдруг она услышит и сюда придет?

Дурацкая, понятно, отмазка, но очень уж не хотелось о яме рассказывать.

– Тогда не надо! – Девка, похоже, купилась. – Лучше скажи, откуда узнал про ловушку.

– А может, я сам в ней побывал?

– Ты не похож на Воскресшего.

– Откуда ты знаешь?

Ничего умнее не придумал спросить.

– Видела. Ты не такой.

Ну, дела! Тут, оказывается, и воскреснуть можно! Здорово. Или эта лафа не для всех?

– Так откуда узнал? – повторяет Тощая.

Вот привязалась!…

– Приснилось мне. Вот откуда!

При свете я бы такого не сказал. Но в темноте многое можно.

– А-а… Тогда хорошо.

– От чего это тебе хорошо?

– Сну можно верить.

Уверенно так сказала. Как отрезала. Похоже, здесь другое отношение к снам. Если то, чего было со мной, сон. Но уж лучше сон, чем в натуре! В такой натуре пусть герои живут. Или самоубийцы. А мне и… хотел сказать:…и дома не плохо, но вдруг вспомнил, что дома меня поджарить хотели. Мне лучше домой не торопиться. Здесь тоже хорошо. В темноте. Не стреляют… больше. И пока не убивают. А что еще нормальному пацану надо? Немножко света и жратвы не помешало бы. Но и без них…

Света пришла. Тонкой полосой справа. Знакомого бледно-желтого цвета. Тоньше только и ниже.

Мы тут же – шире шаг. Даже этого света хватало пыль под ногами разглядеть и половину коридора. Тощая отлепилась от стены и пошла рядом. Ноги у нее длинные, да и я не слишком широко шагаю. Не по проспекту все-таки идем… ясным солнечным днем. А темной ночью мы крадемся на полусогнутых ногах…

Во, блин, только стихоплетства мне не хватает. На трезвую голову и пустое брюхо я такого наплету – все человеконенавистники умрут от зависти.

Разговор сдох. В темноте проклюнулся, а свет его безжалостно задавил. Так всегда бывает между малознакомыми.

Шли молча. Ходьба само по себе медитативное занятие, а по пустыне… Стоп! Пустыня была во сне. А здесь коридор, я и Тощая. Ну, еще пыль под ногами, что глушит шаги.

Так беззвучно мы и шли. А нам никто не мешал. Словно мы единственные живые в этом коридоре, а может, и во всем этом, по-дурацки построенном здании.

Не заметил я, когда полоса стала утончаться. Постепенно это происходило. Глаза привыкали, а мозги не ловили изменений. Вот когда свет совсем пропал, тогда и они очнулись: темно, однако, сообщили. А я и сам уже вижу, что темно. И что нитка света обрывается сзади. Метрах в двух.

Посмотрел на Тощую. У нее глаза блеснули в темноте.

– Давай к стене, – предложил.

Она пристроилась за мной. Блин! Лучше бы, как в прошлый раз.

Я пошел быстрее. Не люблю, когда за мной кто-то идет. Потом еще быстрее. И еще. Сзади слышалось дыхание. Тяжелое, горячее. Волосы на затылке шевельнулись. Воображалка тут же включилась и, вместо тощей девки, нарисовала жуткую зверюгу, что бродит темными коридорами и харчит заблудившихся туристов. Блин, с таким воображением надо дома сидеть и книжки писать!

Еще прибавил шагу.

…темной ночью мы крадемся на полусогнутых ногах…

В натуре ведь, на полусогнутых!

Впереди крутой спуск. Будто, с горы. Подниматься на такую с помощью рук пришлось бы.

Потом я услышал шаги. Свои. И Тощей. И остановился.

Если уж пыль здесь не держится, то…

Додумать я не успел. Девка врезалась в меня.

Испуганное ой! и твою мать! раздалось одновременно – и пол вырвался у меня из-под ног.

Зря я не пустил Тощую вперед, зря!

10

Давно я катался на заднице. В мальковом возрасте еще. А тут вот впал в детство, а до старости лет – дважды по столько.

Хорошо хоть братва моего позора не видит. Жизни б не дали. Леху Серого малолетки с ног сбивают! Стыдоба! Леха на заднице спускается!… Дважды позор. Ты б еще ноутбук подложил, посоветуют. Если узнают.

Я и подложил бы, будь он со мной.

Ничего у меня не было. Подложить. Только меч. Повезло, хоть штаны кожаные. Тряпка давно бы протерлась. А мне только ожога на заднице не хватает. И так сегодня не день, а сплошное развлекалово.

Меня занесло на повороте, повалило на бок. Где-то сзади пискнула Тощая. Интересно, она на своих двоих спускается, или так же как я. И чему здесь скользить, тоже интересно. Вроде, по камню шли. А несет как с горки ледяной.

Еще один поворот в темноте; приложило об стену, аж колено хрустнуло. То самое, больное. И понесло еще быстрее. Теперь уже на спине. Чуть круче и спуск в свободное падение перешел бы. Даже думать не хочу, какая смертельная машинерия прячется впереди. На такой скорости любая железяка может дел наделать.

Свет я увидел неожиданно. Ярче, чем тот, что в тоннеле. Зажмурился, моргнул, и вот уже вынесло на финишную прямую. А скорость у меня конкретная. Как тормозить будем? Где комиссия по встрече?

Хочешь ходить – умей падать. Или освоишь инвалидную коляску.

Такой вот прикольный плакатик наши физтерапевты соорудили. И рисунок соответствующий пришлепнули. Как глянешь на него, так и зарыдаешь. От умиления. Слабонервные шарахаются от этого шедевра. Снять просят. А главному нравится. То еще у него чувство юмора.

Как у строителей этого аттракциона.

Хочешь ходить – научись падать…

Хочешь-нехочешь, а придется. Вряд ли на выходе медбригада дежурит.

Последние секунды до финиша…

Гора поднатужилась и родила… Леху Серого. И приняли новорожденного нежные объятия куста.

Костоправы мне не понадобились. Но вот одежка потолще не помешала бы.

Скрестили ежа и ужа и получилось… тот самый куст и получился, который принял меня. Четырех-пяти метровые плети, где колючки больше листьев, а цветы пахнут так, что толпе кошек хватит кайфануть.

Только я выцарапался из этого букета, как Тощая в него попала. И тоже ногами вперед. Но лицо рукавом прикрыла. Повезло девке. Морда целее будет. Мою конкретно так ободрало. Хорошо хоть глаза на месте остались. Могло и хуже быть. Тощая могла на башку свалиться. Тощая она-то тощая, но получить полсотни кило на кумпол – мало радости.

А так стою себе в стороне, озираю пейзаж и учусь чужому матерному. Некоторые обороты я в натуре не догнал. Надо будет уточнить. Потом, когда девка из куста выберется.

Пейзаж чем-то Крым напоминает. Горный склон, трава, кусты, ниже они в густые заросли переходят, еще ниже – деревья, чего-то хвойное, кажется. На таком расстоянии не разглядеть, да и прячутся они в чем-то, вроде тумана.

Лайша – само собой вспомнилось слово. Так эти деревья называются. Потом дошло: вспомнилось, как же! Не знал и забыл – это про меня, а забыл и вспомнил – это уже про кого-то другого.

В башке паника и противный скулеж: не так все, не правильно…

Пришлось наводить порядок. Мои мозги, а вытворяют хрен знает чего. И так тошно, а тут еще незапланированная истерика. А нормальный, вроде, пацан.

Короче, отвернулся от деревьев с дурацким названием, закрыл глаза и стал дышать, как учили: вдох-выдох, тишина-покой, а вся суета-сует мне на фиг не нужна. Подышал, попустило, вроде, открыл глаза и впал в ступор.

Восход.

Только глянул на него, и сразу захотелось прилечь и отрубиться. На час или два. А когда проснусь, чтоб все в порядке было. Нормально и привычно.

Зеленое, как неспелое яблоко, солнце цепляется за горизонт. Еще одно, желтое и крупнее апельсина, наблюдается выше.

Может, это и красиво. Может, и удобно даже. На одно, типа, туча наехала, второе на подхвате. Но мы, на Земле, не привыкли к таким излишествам. Нам и одного вполне хватает.

Посмотрел я на оба солнышка, внимательно так, – рано утром это еще можно – и что-то перегорело в душе. Окончательно. Я ведь до последней минуты надеялся, что на Земле я. Пусть в Африке, в Австралии, у черта на куличках, но на Земле все-таки! Что кто-то из братков пошутить решил или подарок ко дню рождения сделал…

Блин! А ведь сегодня и впрямь у меня день рождения! Тридцатник стукнуло. Могли и организовать сюприз по такому поводу. Но устроить круиз на другую планету – такое никто не потянет. Даже всем вместе слабо. Второе солнце Земле организовать?… Это уж полная фигня!

Получается, Земля там, а Леха Серый незнамо где. Пейзажем, типа, любуется. Поздравления нужны или хватит соболезнований?

Еще раз посмотрел на восход: зеленое солнце отцепилось от горизонта, а на желтое уже и смотреть больно.

Шуршать за спиной перестало и я повернулся к светилам задом. Они не обиделись, светить не перестали.

Тощая выбралась из куста. Растрепанная, с исцарапанными руками и щекой. И смотрит не на меня, а на восток. Солнце ей в глаза, а она не щурится. Глаза у нее желто-зеленые. Как у кошки. Что родилась и выросла на улице. Такие дикие киски редко идут на контакт. И собаки держатся от них подальше. Умные собаки, битые жизнью.

Тощая пригладила рыжие, спутанные лохмы, вытащила из них листья и колючки, натянула на голову капюшон. И все это, делая вид, что меня рядом нет. Ни тебе с добрым утром, ни с днем рождения, Леха. Ну, про день рождения я и сам не сразу вспомнил, но пару слов-то можно сказать! А то пошла себе и…

– Почему стоишь? Идти надо.

Ну, ладно, идти так идти. Не для того мы выбирались, чтоб рядом с выходом привал устроить. И мы пошли вниз. Светло, тепло и мухи не кусают. В натуре, нет мух и комаров! Лафа!

Лафа скоро закончилась. Сотня-другая шагов – и мы побежали со всех ног. То, что я принял за туман, оказалось дымом. Лесной пожар это такая штука… По телеку тоже круто смотрится, но в натуре… Блин, не хотел бы я пережить такое еще раз!

Мы бежали. Тощая впереди, я за ней. По узкой, ломоногой тропке. Козьей, не иначе. Среди кустов, потом деревьев, тех самых лайша. Вблизи они оказались высокими и тонкостволыми. Бежать было легко. С горы. И местность больше парк напоминала, чем лес. Да еще ветер в спину. Вот только дымом тянуло все сильнее.

– Куда бежим, знаешь? – выдохнул-выкрикнул в рыжий затылок. Капюшон давно свалился и подпрыгивает на спине.

– К мосту!

И взмах правой рукой.

Ну, к мосту, так к мосту. Я не против.

Мелькают кусты, деревья, опять кусты. Вот дерево с тремя стволами, скрученными в жгут. Таких уродцев специально растят. Долгие годы. Украшение дома, типа. А это в парке само выросло, вымахало в три обхвата!

От дерева взяли еще правее. Теперь уже без тропинки. Прямиком через поляну, по какой-то траве и цветам. Бежать стало тяжелее. Не по стадиону, типа. И с горы мы уже спустились.

Впереди заросли кустов – помесь ежа и ужа – а Тощая и не думает сворачивать. Рыбкой ныряем под ветки, и вот она тропа, выбитая звериными лапами. И мы, как звери, пробираемся на четырех. За кустами опять деревья. Высокие. Лес граничит с парком, хвойные деревья – с лиственными. Дым, треск, жара. По верхушкам прыгает огонь. Вниз чего-то сыпется: то ли крупные шишки, то ли тушки мелких зверушек, обгоревшие до неузнаваемости. Мне не до ботаники с зоологией. Тут как бы свою тушку уберечь.

Как мы бежали! Селезенка чуть не выскочила. Да еще корни под ногами и какие-то ямины. А Тощей они и не помеха, вроде, не бежит девка – скользит, просачивается сквозь заросли. Я-то себя крутым охотником считал, думал, все могу, с моей подготовкой мне сам черт не страшен. Н-да-а… повезло, хоть рыбалкой не увлекался. Бег по пересеченной местности – это не для рыбака.

Ветер ударил в лицо, и дым отнесло. Огонь где-то за нами и сбоку. А впереди поляна с огромным камнем. К нему жмутся кусты. Охватывают ветками где-то на уровне колена. Не моего – камня. Самый большой куст растет отдельно. Между ним и остальными – метра два свободного места. Тощая рванула туда и вдруг остановилась. Как на стену налетела. Я не успел так быстро затормозить. Вроде, легко толкнул, а девка уже на четырех. Пока она поднималась, я разглядел эту стену.

Здоровый волчара черно-коричневого цвета, а глаза ярко-зеленые. И взгляд равнодушный. Сквозь нас. Кто хоть раз видел волка, с собакой не спутает. Другой у нее взгляд. Головой зверь до плеча мне мог достать. И лапы у него толще моего запястья. Стоит, нос морщит. Зубы показывает. Предупреждает, типа, что дальше нам ходу нету.

Стоим. Не двигаемся. Серьезный зверь.

Может, и подействует против него Нож. А может, нет. Я его против человеков только применял.

Треск и запах дыма, поляну затягивает белесой мутью. Ветер опять меняется. Скоро здесь будет жарко.

Тощая смотрит на меня, на волка, облизывает губы. Надо уходить, шепчет. Ну, это я и сам понял. Но ответить не успеваю.

Что-то большое прыгает от камня.

Еще один зверь. Мельче, светлее, с детенышем в пасти. Крупный детеныш, но пузо голое, и глаз только один открылся. Недели нет щенку. Еще прыжок, и оба волка рядом. Зеленоглазый следит за нами, а самка оставила детеныша и обратно в кусты. Малой заскулил, сунулся за ней. Волк прижал его лапой. Типа, жди здесь.

Тощая дергает меня за руку. Я качаю головой.

– Ждем здесь.

Волк рычит. Может, голос мой не понравился. Резко прыгает. В сторону. И детеныша успевает подхватить. На его место падает деревцо. Горящее. Закрывает проход, ломает кусты возле камня. Листья на них чернеют, сворачиваются. Огонь прячется за вонючим дымом, потрескивает. Из кустов слышится вой-плач. Еще один – из-за дерева.

В руках Тощей комок плаща. Когда его сняла, зачем – не до того. Выхватываю, начинаю сбивать пламя. Оно пытается схватить меня за руки, дотянуться до живота. Повезло, что дерево тонкое, что пламя ослабело на живой траве и листьях.

– Ну, давай же, давай!…

Ору, словно меня могут понять, помочь.

Понимают.

Сквозь дым и черные ветки проламывается волчица. В зубах еще один детеныш.

Волк замолкает. Рано оплакивать, все пока живы.

Самка смотрит на меня. Глаза у нее желто-коричневые, цвета гречишного меда. Не волчьи глаза. Не равнодушные. Стоит близко. Серьезная зверюга. На ладонь ниже самца. Таких крупных волков я не видел. Даже не знал, что такие бывают. Детеныш тоже крупный. С небольшую дворнягу. И еще незрячий.

Волк нетерпеливо рыкнул. Пора, мол. Он по ту сторону дерева, самка по эту. Между ними путаница дымящихся веток. Сбитый огонь собирается с силами, лижет кору, тонкие сучья. Дым становится гуще. Острый, сосновый. Такой же запах у костров, что горят после Нового года. Когда в окнах перестают мелькать огни гирлянд.

Треск. Огонь отвоевал крупную ветку. Сейчас полыхнет.

Самка прыгает к большому кусту. Под ним лаз.

Тощая за мной, я за волчицей. Когда выбрался, только хвост ее мелькнул.

– Быстрее, – крикнул Тощей и рванул вперед.

Дожидаться не стал. Догонит, не догонит – один черт, а упущу волков – все, финиш. Зверь – он чует, он выведет, кратчайшей дорогой.

Вспомнилась клятва путников – другого времени, блин, не нашлось! – и как-то само собой выкрикнулось:

– Эге-гей, я здесь!

И еще раз. И еще. Возле ручья.

Тощая так и не догнала меня, а я так и не потерял своих волков. И не сменил их на другую живность, что мелькала впереди или рядом. Прыгал через овражки, бежал по старым, давно упавшим деверьям, огибал или проныривал сквозь кусты. Будто второе дыхание у меня открылось, и глаза на ногах выросли – я перестал спотыкаться. Да и волки мои не так уж быстро бежали. Не отстал я от них.

Возле ручья волки задержались, понюхали воздух, вроде как посовещались. А потом взяли левее.

Мне пришлось выхватывать Тощую из воды. Тормоза у нее не сработали. На мокрой траве. Брызги до неба. И я, и она обсыхали уже на бегу. Жаль, в другом ручье искупаться не удалось.

Ветер часто менялся. То в лоб, то в правую щеку. И тогда мы плакали и кашляли от дыма. Впереди мелькали волчьи хвосты и ляжки. Тощая только раз крикнула, что мост в другую сторону, а потом бежала молча. За волками. Не до разговоров нам было.

Опять дымовая завеса. И деревья в дыму. Тонкие стволы, тоньше руки. Листьями не шелестят, значит хвойные. Два метра вперед, три вверх – и уже ничего не видно. Направление держим то же, но как долго оно останется тем же?

К счастью, ветер в лицо, и дым быстро редеет. Мы почти не сбились с курса. Волки взяли чуть левее, а прямо перед нами горящее дерево. Дождалось зрителей и начало падать. Как в замедленной съемке. Ну, прям, знаменитый артист на сцене-поляне. Еще и руку-ветку к нам протянул. Горящую. Типа, эпизод первый – оцените и не дышите…

Волки пластаются по краю поляны. По границе травы и песка. Чистого, гладкого. С редкими пучками цветущей травы. Сочно-зеленой. Таким же ярким песком дорожки посыпали. Лет пятнадцать назад. На кладбище.

Дерево все-таки падает. Ветки пружинят, переворачивают ствол. Горящая ветка тянется к волкам, тянется… Волчица останавливается. Резко. Из-под лап трава и комки земли. Волк бежит. И не разглядеть, сколько лап у него.

Ветка не дотянулась, хлестнула траву поляны. Дым, искры. Вонь паленой шерсти перешибает запах горящего дерева.

Волка вынесло на песок, и задние лапы тут же проваливаются. Как в яму или в трясину.

Зверь скребнул передними лапами, дернул головой и щенок подкатился к волчице. Она роняет своего, нюхает обоих, лижет. Не унести самке двоих детенышей. И опять вой-плач.

Блин, как же я ненавижу этот звук!

Волк дергается и проваливается еще глубже.

– Держись, братело!

Сдергиваю с Тощей плащ, про свой и не вспоминаю.

Я не вытаскивал зверей из зыбучих песков. Человека. Из трясины. Приходилось. Волка…

Оказалось, это не труднее, чем человека. Только нужно то, чего не перекусят волчьи зубы. Ножны, например. Вместе с мечом. Тот еще из меня мечник.

Волки куда умнее собак. А этот волчара, наверно, гений. Не дергался, ждал, пока я начну спасательные работы. Потом рванулся изо всех сил, когда мы потянули. Втроем. Вместе с волчицей. Ну, прям, бабка за дедку… И не цапнул меня, когда я схватил его за холку. Сообразил что к чему. И стерпел.

Песок недовольно хлюпнул и выпустил добычу. А мы несколько мгновений лежали тесной кучей: звери, люди, лапы, ноги. Один детеныш полез под брюхо волчицы, второй сунулся мне в ладонь. Я смотрел, как тонет в песке меч, с привязанным к нему плащом, и не мог пошевелиться.

И понять не мог: на фига мне эти спасательные работы понадобились… Вроде, никогда синдромом Мазая не страдал.

Ну, прям, идиллия получилась: когда лев возляжет рядом с бараном. Или как там правильно?

Идиллия быстро закончилась. Треснул какой-то сучок, надо мной клацнули зубы. Детеныш обвис в волчьей пасти. Второго детеныша подхватила самка и побежала вперед. Первой. Волк похромал следом.

Ветер дохнул нам в спину.

11

Из пожара мы вырвались. Надолго ли – не знаю. Дым, огонь, бег по пересеченной местности – все это в прошлом. Наше настоящее – это зеленая трава и большие одуванчики. Белые, пушистые… с кулак величиной. Странные такие одуванчики: пахнут и не облетают. При таком ветре они голыми должны стоять, а ни один парашютик не оторвался, даже у тех цветов, какие мы потоптали.

Над бело-зеленой клумбой раскинулось дерево. Темный, почти черный ствол –Тощая не разрешила к нему подходить – гладкая на вид кора, до нижних веток метров двадцать. Ветви редкие, листья узкие, врастопырку. Свет сочится сквозь них зеленоватыми сумерками. Никогда не увлекался зелеными насаждениями, а тут засмотрелся. Красиво, в общем-то, хоть время для красивости не самое подходящее.

Ветер в нашу сторону, небо бледно-рыжее от близкого пожара. По верхушка огонь идет, скоро здесь будет. И тогда – финиш. Каждый из нас это знает, но деваться-то некуда: с двух сторон горящий лес, а две другие с обрывом граничат. Большим Каньоном, типа. А может, и еще больше.

Каньон. Дно не просматривается – темно внизу. Другой берег едва видно. Даже с моей дальнозоркостью. От нашего берега к тому – ряд столбов. Огромных, каменных. Не меньше небоскребов. Тех самых, которых уже нет. Похоже, здесь начали строить мост, вбили сваи, а потом все бросили. Лет тысячу назад. За это время столбы конкретно выветрились. Лучше б достроили, было б по чем нам выбраться. А так… Налево посмотришь – дым, направо – огонь. Ну, прям, как на Земле, только стрельбы не слышно.

– Это и есть твой мост? – киваю на недостройку.

Тощая качает головой.

– Мост там, дальше, – и показывает направо.

Там дальше берега каньона сходятся очень близко. Видно, что дальний чуть выше нашего, и между ними – широкая плита, типа помоста.

– Не похоже, чтоб это кто-то строил.

– Его строили боги, – говорит Тощая, хоть я ничего не спрашивал у нее. – Это Мост Богов.

Ну, боги так боги. На Земле тоже хватает причуд природы. И не только из камня.

Горящее дерево валится с обрыва, закрывая обзор. Дым перекинул белесый мост на другой берег. Ветер превращает его в недостройку.

Кажется, наше дерево зашумело еще громче.

– Ты тоже там будешь. Подожди, – успокаиваю его. – А было б умным, упало б на столб. А мы бы по тебе, как по мосту. Вот и спасли бы свои задницы. А тебе спасибо перед строем сказали б. А то стоишь-боишься. Ни себе пользы, ни людям помощи.

И на хрена я затеял этот базар? Можно подумать, дерево слушаю и повинуюсь скажет и на камень повалится.

Тощая пялится на меня, словно я окраску поменял. В клеточку там стал или в горошек. Веселенького такого цвета.

– Чего надо?… – спрашиваю у нее.

– Ты зачем Ему это говоришь?

– Жить мне еще не надоело, вот и говорю. А было б чем срубить этот дуб, болтать бы не стал.

– Это не… дуб…

– Один хрен! Хоть баобаб. Свалить мне его нечем.

Мой меч утонул в зыбучих песках. Вместе с плащом Тощей. А хоть бы и не утонул. Рубить бревно в два обхвата мечом недомерком… ну-ну. Я его завалю не раньше, чем резиновая баба кайф поймает.

– Скажи… – Тощая трогает меня за рукав. Осторожно так трогает, словно обжечься боится. – Ты истинно готов принять на себя Его смерть?

– А тебе то что?

– Если ты примешь ее на себя, то я сделаю все остальное.

– Чего сделаешь? Завалишь этот дуб?

– Это не дуб…

– Один хрен! Так завалишь или нет?!

Я начал заводиться. Неподходящее время для шуток, а девка… может, и не шутит она.

– Я не хочу умирать в дыму. Но Его смерть на себя не возьму. На мне и так…

Замолкает, отводит глаза.

– А тебя типа, бригада лесорубов в рукаве?

– Мы можем не успеть.

Я едва разобрал ее шепот. Она смотрит на дальние кусты. Нижние ветки и траву трогает белесый дым. Пока редкий. Но ветер в нашу сторону. Зелень быстро подсохнет и полыхнет. А как горят сухие травы, я уже видел. Если бы не ручеек, так бы и остались на той лужайке.

– Блин! – Хватаю Тощую за плечо. – Говори, чего делать…

Она смотрит на мою руку, потом на дерево. Мельком. И тут же отворачивается. Лицо бледное до синевы, и веки дрожат. Боится девка.

– Говори, – встряхиваю ее. Голова дергается на тонкой шее. Глаза кажутся черными от огромных зрачков. В них такой ужас, у меня пря мурашки по спине, а горло… словно крепкое, дружеское рукопожатие на нем. – Говори, – хриплю я.

– Подойди к Нему. Скажи: Тиама, я готов взять на себя твою смерть. Проснись и услышь. Потом подожди немного и приложи ладони к Нему.

– Это все?

– Да.

– Очень просто, вроде как.

– Просто, – соглашается девка. – Но если Он не услышит, ты умрешь. Потом – я.

– Почему?

– Потому, что научила.

Не это спрашивал, ну да ладно. С трудом разжимаю пальцы. Ноги, как ватой набиты, так и норовят подогнуться.

– Осторожней, – от голоса Тощей волосы шевелятся на затылке. – Он отличает истину от обмана.

До дерева метров сто, а я иду, кажется, полжизни. Качаются шары одуванчиков. Как же они будут гореть! – подумал я, и цветы шарахнулись от моих ног.

А вот и наши проводники: волк вылизывает обожженный бок, а возле брюха волчицы копошатся детеныши. Блин, прям идиллия! Только запах дыма лишний.

Останавливаюсь возле дерева, а мне в спину целятся три пары глаз. Говорю то, чего сказала Тощая и жду. Дурацкое такое ощущение, словно в игру какую-то играю, в какую и в детстве никогда не играл. Стыдную такую игру, не для пацанов.

Кто-то погладил меня по голове. Как пожалел. Блин, вот только этого не надо!

Листья зашелестели. Порыв ветра качнул меня к стволу. Чуть мордой в него не впечатался. Нет, не правильно так. Тощая о ладонях что-то говорила. А они уже прилипли к коре. Теплой, шелковистой. Похожей на кожу. Гладкую, ухоженную. Такая же черная и душистая была у Саманты. Жаль, не оказалось меня рядом, когда понадоился чернушке. Хорошая девочка Сама… но до смерти самостоятельная.

Что-то толкнуло меня в грудь, и я понял: с объятиями и воспоминаниями пора завязывать.

Обратно шел легко. Отдохнувшим, спокойным. Словно и не было сумасшедшего бега, и не грозит нам изжариться под этим деревом. Понятно теперь, почему Тощая так его уважает, а вот почему боится?…

Она бежала ко мне. Лицо бледное, а рыжие лохмы казались огненными языками. В глазах – коктейль из страха и восторга. Желто-оранжевый. Такой же, как у Знойной страсти, если смотреть на солнце сквозь бокал. Неплохое вино попадается на Кипре.

– Я делаю это для тебя, – выдохнула Тощая. – Повтори!

Я повторил. Она побежала к дереву. А я не стал оборачиваться. Смотреть, как оно умирает… не то было настроение.

У меня на плече лежал листок. Похожий на ладошку младенца. Только с четырьмя пальцами.

На память, типа, – усмехнулся я. – Спасибо…

И тут же засунул эту усмешку куда подальше.

Плечо обожгло и сквозь одежду Рука сама схватилась за больное место. Проклятый инстинкт! Даже у врачей он срабатывает. Знаю, что нельзя тереть ожог, а сам… Ладонь отдернулась. Как от горячего. Поверх всех линий отпечатался четырехпалый листок.

Волки резко вскочили, зарычали, прижав уши. Взгляд сквозь меня и выше.

Чего-то огромное шевельнулось у меня за спиной, тяжело вздохнуло. Зеленый полумрак дрогнул и пополз к обрыву. Сначала медленно, неохотно, потом быстрее.

Яркий свет рухнул на поляну. Цветы задрожали и стали гнуться под его тяжестью.

Глаза заслезились, как от дыма.

– Ты первый.

Тощая стояла рядом. Руки прижала к груди, кулаки спрятала в рукава, и гнется, словно мерзнет.

– Чего?

– Ты первый, – повторила она.

Я пошел к дереву.

Не знаю, как девка сделала это, но… дерево лежало. Я шел к нему и не верил. Глаза видели, а я не верил собственным глазам. Дерево стало мостом, как я и хотел. Ветки на Столбе, конец ствола на нашем берегу. И ни одной опилки возле низкого пня. Срез ровный и гладкий. Как скальпелем сделанный. И ярко-красная середина.

– Прости, – зачем-то сказал я, коснувшись коры.

Она была теплой.

Мертвые тоже не сразу остывают.

12

У каждого бывает в жизни бесконечно-долгий день. Мой закончился вчера. Или позавчера. Когда мы перебрались на макушку каменного столба и стали пережидать пожар, потом грозу, что перешла в нудный, холодный дождь. Пожар давно погас, но возвращаться по мокрому стволу – желающих нет. Мы устроились в гуще веток. Кто как смог. Мерзнем, мокнем, голодаем и спим. Больше здесь делать нечего. Поговорить, разве что…

– Иди сюда. Хватит зубами стучать.

Тощая косится на меня, как хорошая девочка Маша на Серого Волка, что схарчил бабку у нее на глазах. И пусть это не ее бабка была – по фигу! – хорошие девочки так смотрят на всех, кто делает нехорошо.

А дать бы ей такую погремуху! Типа, Машка вместо Тощая. Называть эту девку тощей, все равно, что воду водянистой. А спросил малолетку про имя, так на меня зыркнула, будто я это бабку схарчил. Ее собственную. Да еще с особой жестокостью.

– Давай, шевели ногами! Хватит мерзнуть.

Подошла. Стоит, дрожит. Обняла себя за плечи и колотится. А я на нее глядя, сам инеем покрываюсь. Тут в натуре не Кипр в сезон дождей. Там этот дождь раз в месяц бывает, да и то всего час, от силы. А потом всех вином угощают, типа, извините нас, гости дорогие, за плохую погоду. Здесь уже второй день льет, а вина никто не предложил. И зуб даю, не предложит.

– Ну, чего стоишь? Ложись! Согрею.

Зыркнула так, что будь на мне сухой плащ, задымился бы.

– Не льсти себе. Не то у меня настроение…

Среди веток блеснули четыре глаза. Это наши проводники проснулись. В самое время. А то ляпнул бы что-нибудь. Типа, я на мощи не бросаюсь. Брехня. Бросаюсь, когда деваться некуда. Это я дома перебирал: чтоб и баба в теле и фэйс как у модели. А здесь, чего было, то и… Даже вспомнить противно! Не люблю, когда мне выбора не оставляют. Огорчаюсь я тогда. А в огорчительном состоянии много чего могу натворить. В натуре! Машка тоже может. Как она того охранника!… Или это он сам? Типа, неосторожное обращение с огнем. Прям, как у нас на Земле: пуля в голову – чистил заряженное оружие, вспороли глотку – порезался, когда брился. И никаких заморочек!

А девка стучит зубами, как метроном. Так и замедитировать недолго.

– Давай, Машка, иди сюда. Поделюсь плащом. Добрый я сегодня.

– Как ты меня назвал?

– Как надо, так и назвал. Другого ж имени у тебя нет.

– Есть!

– А мне его скажешь?

– Нет!

– Значит, будешь Машкой. И давай лезь под плащ. Теплее будет. Быстро! Пока не передумал.

Послушалась, залезла, повернулась спиной. И сразу стало холоднее. Согреешься тут, как же! Со всех сторон дуть стало. Все-таки у меня плащ, а не палатка. Подгреб девку ближе, она зашипела, как кошка, царапаться начала. Хорошо хоть перчатки надел.

– Да нужна ты мне! Я спать хочу в тепле!

Затихла. И дергаться перестала. Бываю я иногда убедительным, сам себе поражаюсь.

– А сейчас нельзя спать.

– Это почему же?

Машка промолчала и я начал дремать. Все-таки вдвоем теплее. В натуре. Только не выспишься вдвоем. Один шевельнулся – второй тоже глаза открыл. Какой уж тут сон! Дрыхнуть одному нужно, а вдвоем…

– Не спи! – девка дернула лопатками. Острыми. Даже сквозь куртки чувствуются. – Скоро Санут придет.

– Да? – спрашиваю, а сам зеваю во весь рот. – И кто он такой, твой Санут?

На всякий случай оглядываюсь, пока Машка молчит. В натуре, может подбирается кто? Но все спокойно, вроде. Та же мокрая темень, тот же нудный, осенний дождь, под который мне всегда хорошо спится. Спалось. Дома, в теплой постели. А здесь… Впереди и слева огоньки светятся. Два зеленых и два желтых. Это волчары не спят. Соседи наши. Жрать, небось, хотят.

Надо было сразу раскинуть все по понятиям. Чтоб знали, кто в доме хозяин. В смысле, на столбе. Теперь вот присматривай за ними, а то схарчат еще.

Желтые огни мигнули и исчезли. Остались зеленые. Эти глаза напротив… Вот ведь где вспомнилось! Двадцать лет не вспоминал и на тебе! Из песни это. Я тогда совсем мальком был, когда ее пели. Типа, ретро. Для тех, с кого песок уже сыпется. Здесь таких песен не поют, ясен пень. Может, и радио не знают. Как в странах третьего мира. Где жрут все, чего не может тебя сожрать. Без базара! Сам видел. И не хочу чтоб меня харчили. Это может, буддисту какому все по барабану: для него душа главное, а тело – темница. А мне мое тело еще понадобится. В ближайшие сорок лет – это уж точно. Слышал, и после семидесяти мужики очень даже могут… но в это я поверю, когда доживу. Если доживу! А то зеленоглазый пялится на меня, как голодный на полную миску.

– Слышь, братело, ты даже не думай на меня, как на жратву. Не надо. Я ведь тоже жрать хочу. Могу и тебя за харч посчитать. Или твоих щенят.

Тихо ему так сказал, спокойно. Как Ада Абрамовна с нами говорила. Лучшая училка во всем городе. И в моей жизни. В натуре! Если бы ни она, не дожил бы до половозрелого возраста. Как счас помню, подзывает к своему столу, смотрит сверху вниз, – а я в десять лет совсем заморышем был, вполовину меньше Машки, – и говорит:

– Лешенька, если ты не бросишь курить, то умрешь. Годик, может, еще поживешь, и все. Твои друзья будут кушать мороженое, а тебя будут кушать черви.

И все это шепотом и с улыбкой. А бас у Ады ну прям Шаляпинский. Я потом ни у кого такого голоса не слышал. И остальное все под стать голосу. Всем бабам баба была. В автобусе головой потолок подпирала, в лифте на четверых – сама ездила. Бедра у нее такие, что им на двух сиденьях тесно, а грудь из-за спины углядеть можно было. Душевная баба, монументальная, теперь таких не делают. И говорила так, словно гвозди заколачивала; на всю оставшуюся запомнишь.

Вот подумал о ней, и уже мороз по шкуре. А тогда я прям к полу примерз, как услышал:…а тебя будут кушать черви. В классе так тихо стало, что в ушах зазвенело. У Ады всегда на уроке тихо, а тут прям гробовая тишина – дышать забыли. Я потом по ночам просыпался от своего крика, но курить бросил, как отрезало. И не только я. Леву с Савой тоже проняло.

Зеленоглазый моргнул, отвернулся – доброе слово и зверь понимает, в натуре. Тут и Машка зашевелилась. Типа, повернуться хотела, а потом передумала.

– Ты с кем это говоришь?

– С волком.

– С кем?!

– С зеленоглазым, ясен пень! – Может, и по-другому эту зверюгу зовут, но цвета она должна различать. Машка, в смысле, не зеленоглазый. Если не дальтоник. – Договорились не жрать друг друга.

– Договорились?!

– Без базара! Я же нормальный пацан, если не доставать меня. Да и не так уж я люблю собачатину…

Машка поерзала, укрылась с головой плащом. Я тоже. Холодно снаружи, сырость пробирает до костей, а под плащом тепло и Машкой пахнет. В смысле, ее волосами. Я ткнулся в них носом и дремать начал. Сказали б, что с бабой в одной постели спать стану, – без базара, только спать! – не поверил бы.

Машка зашевелилась, и я открыл глаза. Стало темно. С закрытыми глазами я картинки какие-то видел, а так полный мрак.

– Ты истинно не знаешь, что такое Санут?

Я зеваю. И для этого она меня из сна вытащила?! Чтоб вопросы спрашивать? Не спится, лежи молча, и не мешай другому! Еще раз зеваю и только потом отвечаю:

– Знаю! Только притворяюсь! В натуре! – Это я уже ору на нее. Зачем-то.

Машка дернулась, потом затихла. Не выпустил я ее из-под плаща. А мне вот спать перехотелось. Как отрезало. Можно и разговор какой завести. Так девка сжалась вся и сопит. Обиделась, типа. Вот так всегда: сначала рявкну, а потом думать начинаю.

– Слышь, Машка, а когда твой Санут придет?

Вздохнула, но все-таки ответила:

– Уже пришел.

Выглядываю из-под плаща – темно, даже волчара не смотрит в нашу сторону.

– Ничего не вижу. В натуре.

– В такую ночь его не видно.

– Это в какую же?

– В такую, как над нами.

– В дождь, что ли?

Молчит.

– Так может, его и нет сегодня?

– Есть. Я чувствую его.

Ага, еще одна чувствующая! Знал я когда-то такую. Тоже Машкой звали. Так она за два квартала чувствовала, кто ее хочет. Вот так и со мной познакомилась, а потом к Толяну ушла. Через неделю.

– Ну ладно, Машка, спать сейчас нельзя. А чего можно?

Она стала вырываться и шипеть. Блин, прям, как девочка! Я прижал ее сильнее.

– Хватит дергаться! Ты говори, не дергайся.

– Ничего нельзя!

– Совсем?

– Совсем!

– И спать нельзя?

– Нельзя!

– Не проснешься, что ли, если заснешь?…

– Может, проснешься, может, нет.

Хороший ответ, понятный. Типа, для самого умного.

– А когда проснешься, в порядке будешь или как?

– Может, в порядке, может, нет.

Ну, блин, ответы!

– А нет – это как?

– По-разному бывает.

И замолчала. В загадки вздумала поиграть? Ну-ну. Счас поиграем!

– Слышь, Машка, ты мне мозги не пудри. Не даешь спать, так я живо придумаю, чем нам заняться!

Ноги у девки длинные, стройные. Такими по подиуму надо ходить. А то, что тонкие, так в темноте не видно. А какие на ощупь можно проверить: Машкины штаны с теми же шнурками и клапанами, что и мои. Разберусь.

– Нельзя! Санут смотрит! – девка задергалась, как под током.

Не знаю, как она язык себе не откусила. Я перестал щупать ее ноги. Так и заиграться можно. Мне ведь поговорить с ней надо, а не что другое. Другое я дня два назад получил. Кайфа – ноль целых шиш десятых.

– Так уж и нельзя… Мы типа единственные, кто забрался под одеяло?

Девка замерла. Совершенно. Я крепче прижал ее. На всякий случай. Так она и не пискнула. Только сказала тихо-тихо, я едва услышал:

– Так ты истинно ничего не знаешь…

Будто калеку пожалела.

– Тогда говори!

И встряхнул ее. Не люблю, когда меня жалеют.

– Ладно, скажу. Только не дави так.

Я немного ослабил хватку и почувствовал, как девка вздохнула. Глубоко. Потом выдохнула. Еще вздохнула. Пришлось напомнить, что меня не дыхание ее интересует.

– Если мужчина познает женщину или еще кого-то под взглядом Санута, то мужчина может стать женщиной или еще кем-то, – сказала Машка.

Как из книжки прочитала. Аксиому. В смысле, верно, доказывать можно, если совсем уж заняться нечем. Ну, принцип я понял: секс на природе вредит этой самой природе. Кажется, чего-то из заповедей зеленых. Слышал когда-то.

– А если в доме, можно?…

– Пока Санут на небе, для его взора нет преград.

Еще одна аксиома. И столько торжественности в голосе, будто Машка сама ее придумала.

– Понятненько. Нигде, значит, нельзя. А если очень захочется и мужик…как бы это…станет упорствовать в… познаниях, вот! Так у него чего отвалится или чего-то другое вырастет?

Во, загнул! Так закрутил вопросец, аж сам себя удивил!

– Нет, – Машка покачала головой, и я чихнул. Не собирался, а вот само собой получилось. Когда по носу елозят волосами, и не захочешь чихать, а чихнешь. Рецепт для тех, у кого проблемы с нормальным чихом. Ну, это я отвлекся, а Машка меня ждать не стала: –…тела останутся прежними, а сущности могут не только соприкоснуться, но и проникнуть одна в другую, частично или полностью, а то и перепутать тела…

Дальше я не слушал. И так все понятно: упаковка одна, а содержимое другое. Знакомо, в общем-то. Только у нас так с товаром бывает, а тут… Ну, и мир, твою мать! Нельзя даже бабу потискать, когда захочешь. Интересно, сколько раз в месяц такое воздержание бывает?

Спросил.

Оказалось, почти каждую ночь. Только время разное: от нескольких минут до нескольких часов. В натуре! А Санут – это луна такая. Желтая. И пока она в небе, вся сексуальная жизнь внизу замирает. Спать в это время тоже нельзя.

Машка сказала, что некоторые не могли себя вспомнить потом. Совсем не могли. Типа, файл стерт, восстановлению не подлежит. Кто-то близких забудет, профессию там свою, речь человеческую, а то и зверем себя считать начнет. В общем, как я понял, у тех, кто спит, когда нельзя, глюкается память. Конкретно так, на всю оставшуюся жизнь.

– Ну, а чего можно-то делать?!

И я опять тряхнул Машку. Словно она придумала эти дурацкие правила.

– Ни-че-го.

По слогам сказали мне. Как особо непонятливому.

– Что совсем ничего?! Даже думать нельзя?

Тогда я точно свихнусь.

– Думать можно.

Уже легче. Но, кажется, я удивил девку. Или она думала, что я думать не умею? Ну, это она мне польстила. В натуре. И очень сильно. Всю жизнь я прикидывался глупее, чем есть. Да и то не всегда получалось. Ладно, проехали.

– А разговаривать можно?

– Можно.

– Так, как мы, лежа?

– Можно сидя. Можно молча.

– А это еще как?!

Телепаты тут что ли водятся?

– Молиться.

– Ага, понятно. А кому?

– Хранителю.

– Не понял. Кому-кому?

– Хранителю. Тому, кто тебя охраняет.

– Ага. А кто тебя охраняет?

Машка замолчала, попыталась оглянуться. Будто могла видеть в темноте. А может, и могла, шут его знает. Другая игра, другие правила.

– А зачем тебе?

– Чего мне «зачем»?

Задумался я и про девку забыл. И про разговор наш очень уж любопытный. А помолчи Машка еще немного, уснул бы.

– Зачем тебе мой Хранитель?

– Ну, надо же кому-то молиться.

– Не надо! Мужчинам он не помогает.

– Понятно. А чего помогает?

Пожимает плечами. В темноте это не видно, но хорошо чувствуется.

– Разное. В каждом клане по-своему.

– А точнее? – И легко так прижимаю ее. Тогда она снова начинает говорить.

– То, что охраняет здоровье, богатство, мастерство, семью… Что кому нужнее. У каждого мужчины свое.

– И у каждой женщины. Так ведь?

Девка замерла, даже дышать перестала. Потом быстро повернулась, заглянула мне в лицо. Значит, видит в темноте. И я вижу. Кажется. Глаза у девки светятся. Немного.

– Ты кто? – выдохнула.

Испугал я Машку, в натуре, испугал. Вот так всегда: как забуду прикинуться дураком, так людей пугаю. А шибко умные долго не живут. И умирают бедными. Проверено веками.

– Кто ты? Откуда узнал?

– Откуда-откуда. Догадался! Не так уж и трудно.

Машка перестала светить глазищами, дернула плечом и отвернулась.

– Может, и не трудно. Но никто не догадывался раньше.

А вот в это я не верю. Про мир непуганых идиотов кому-другому рассказывайте. Я в сказки давно не верю. С детского сада, ползунковой группы. Думаю, с догадливыми тут чего-нибудь случается. Не очень полезное для жизни. А особо догадливые молчат себе в тряпочку и прикидываются дураками. Может, хранитель таких бережет их ум?… Интересно, а чего Машкин хранитель стерег?

Спросил.

Послала. И не ответила.

Нет, в натуре, интересно же! Чего можно охранять у такой девки? Вряд ли невинность. На нее ж никто два раза не глянет. На девку, в смысле. Хотя, черт его знает, вдруг такие, как она, тут самые первые раскрасавицы. Тогда – ужас! Надеюсь, все не так мрачно. Надеюсь, нормальные бабы тут тоже попадаются. Такие, вроде Ада Абрамовны. Уменьшенная копия тоже сойдет. Только не сильно уменьшенная!…

– Все!

– Чего «все»?

– Санут ушел.

– Какой Санут? А… вспомнил.

– Ты что, спал?

В голосе беспокойство и забота. Приятно. Но совсем не нужно. Не нужна ты мне, Машка. В натуре. И беспокойство твое тоже.

– Нет. Ни в одном глазу!

– С хранителем говорил?

Догадливая какая.

– Ага. Только, чего он хранит, я тебе не скажу.

– И не надо! Об этом никому не говорят.

Тут она меня озадачила. Конкретно так.

– Что, даже близким?

– Особенно близким! Если не хочешь, чтобы тебя предали, молчи!

Хороший такой совет, душевный. Похожий мне дала одна баба лет двадцать назад. Ада-из-ада… Пожалуй, так я и Машку начну уважать, как ее.

Что ж это за мир такой, где мальки дают ТАКИЕ советы? Мир для нормальных пацанов, типа Диснейленд для детей небедных родителей? Тогда я попал туда, куда надо. А то взрослому в детской песочнице, как голодному в бане.

Осталось с хранителем вопрос решить, и можно жить дальше. В смысле, спокойно и под защитой. Как под крышей. Это кто ж моей крышей здесь будет? И защищать чего станет? Чего тут у меня самое ценное? Да, вроде, ничего, кроме меня не осталось. Может, меня и надо беречь, стеречь и защищать? Точно! А то все, кому не лень, обидеть норовят. Два дня, как приехал, и уже пять трупов за спиной. Или шесть? Того, в переходе, я тоже, кажется, достал. Жаль, про Нож тогда не вспомнил…

О, чем ни хранитель!

…в дни бед и горестных сомнений ты один мне надежда и защита…

Стоп! Куда это меня понесло? Мне только русского языка и Ады Абрамовны во сне не хватает. Для полного счастья. Лучше уж чего-другое вспомнить. Спокойное. Хотя бы день, когда меня зажали три отморозка, укуренных до зеленых собак… и если бы ни Сава…Хороший такой день рождения выдался, памятный. Но на ночь глядя его лучше не вспоминать. Одиннадцать мне тогда было. И Саве. Не мальки уже, но людей еще не убивали. Если тех троих можно назвать людьми…

Чего-то на душевные воспоминания меня потянуло. После таких кошмары могут быть. Слышь, Хранитель, ты уж присмотри, чтоб они обошли меня стороной, а я спать буду. Вон, Машка уже сопит, и мне самое время.

13

Я спал и видел сон. Не часто так бывает, чтобы спал и помнил, что спишь. А еще я знал, что это не мой сон. Меня в него пригласили. Как на экскурсию. Я не помнил, кто пригласил. Но это и не важно. Узнаю в свое время. Или не узнаю. Такой вот пофигизм меня разобрал.

Я шел по тоннелям. Камень цвета мышиной шкурки, с потеками и пятнами, как от подсохшей крови. Веселенькая такая расцветка. Здорово помогает при паранойе и депрессии. Длительный и устойчивый эффект гарантирован.

Знакомыми такими тоннелями шел. Сначала я думал, что в Дум попал. Или в Еретик. Антиквариат тот еще, но когда-то мне нравилось. Днем играешь, а ночью снится. И такое бывало.

Потом пригляделся и понял: не в игру меня занесло, а в Храм. Тот, что в горе. Был я там только раз, и не во сне, а теперь вот опять теми же коридорами иду. Возвращаюсь к тому месту, где незнакомец умер. Тогда я так и не вспомнил, кто он такой, вот и остался он для меня незнакомцем. А тут и вспоминать не пришлось, только глянул и сразу понял – я это. Другую одежду носил, в другом мире жил, а все равно – это я. Пока жил он-я – сходство не так заметно было, умер и все лишнее исчезло, облетело, как шелуха. Осталась суть, слепок с меня-другого. Полупрозрачный такой и, наверное, проницаемый. Но проверять не стал, обошел след прошлого стороной.

В этом сне я знал, что оставил безопасный выход за спиной. Но возвращаться не стал, не было ни желания, ни потребности. Впереди ждал другой выход, а может и не один. А еще впереди была засада.

В этот раз я переиграл сценарий – напал первым. С Ножом в руке. А хирург с ножом – это опасное сочетание. Даже с осколком стекла – не слабый противник. Было дело. Но это в другом мире и в другой жизни, от которой остались воспоминания. А здесь у меня есть самое лучшее оружие и самый надежный спутник – Нож. Имя у него такое, а не название. И думать его надо с большой буквы. Или писать, если есть на чем. Но мне было не до орфографии. Все-таки четыре противника – это на четыре больше, чем мне надо.

Все закончилось быстро, быстрее, чем в прошлый раз, и я пошел дальше. Неторопливо и спокойно, как по знакомым местам, когда и под ноги смотреть незачем, каждый камень давно знаешь. И думать не думаешь, что в родных местах с тобой может чего-то случиться. Будто не ломают ног в собственной квартире или не тонут в своей ванне.

Остановился я у развилки. Два входа. Направо и налево. Вот только направо мне делать нечего. Там мрачный зал, где только ужасы снимать. Там бочки-колонны, вырезанные из серо-пятнистого камня. Между ними приткнулись кубы столов, куда длиннее операционного. В центре зала – алтарь, с непременным жрецом и охраной. По жизни, была еще девочка Маша, разложенная, как курица после жарки окорочками кверху. Но это по жизни, а во сне? Шут его знает! Но если есть там девочка Маша, то пусть и дальше остается девочкой, а я налево пошел. По-дурацки, понятное дело, звучит, но что делать, если мне в левый коридор надо?…

По жизни я не задумывался, кто такая Машка, а во сне знал наверняка: ведьма она, ведьмочка. Молодая и глупая. За силой и знаниями она в Храм пришла. Сама в пекло полезла и подружек с собой потащила. А Храм делится силой только со своими слугами. Мертвыми слугами. Какие сами умерли здесь. Потому-то я-второй и хотел быть убитым.

Многое мне понятно во сне. Многое известно. Вот Машка тоже могла пополнить армию мертвых слуг, но ей повезло больше, чем двум ее подружкам, что угодили в ловушку, как мухи на липкую ленту. Не смогла Машка справиться с колдовством, замешанным на смерти, хоть и была самой сильной в тройке. А я помог ей. Невольно. И неожиданно. Разозлил ее до белого каления. Вот она и пережгла колдовские путы. И мне чертовски повезло, что остался жив при этом. А увлекся бы ее недозрелыми прелестями и все, поджарился бы. Как цыпленок табака. До румяной корочки. И это не шутка. Свои у этих ведьмочек отношения с огнем, особые. И не стоит мне вмешиваться в них. И пытаться понять не стоит. По жизни я думал, факелом в морду охраннику ткнули, а теперь вот знаю – рукой. И еще знаю, что прикоснись он, стражник, к Машке, и она обожглась бы тоже. Могла и насмерть, как ее подружки. Поцелуй огня не должен быть взаимным. Он куда опаснее Горячего дыхания, каким зажигают дрова или свечи, и сил требует намного больше. И восстанавливаться после него долго…

Такую вот информацию получил я, пока стоял на развилке. Будто книжку какую открыл наугад. Или инструкцию.

Что такое воспламеняющая взглядом и как жить с нею рядом. Издание второе, доработанное. Тем, кто пользуется первым и еще жив, настоятельно рекомендуется приобрести!

Это я над собой смеюсь и над своим героизмом. Как много подвигов совершается по незнанию. Когда человек не знает, он кто? Правильно. А когда не знает и потому не боится? Тоже правильно – героический дурак.

Вот ты и определился с диагнозом, доктор Леха. А говорят, что врач не может поставить себе диагноз. Брехня! Может, если больше некому. Не терять же квалификацию, когда единственный пациент, что имеется в наличии, это ты сам. То есть – я. Но содержательный монолог с собой любимым пришлось временно прекратить.

Что-то заставило меня оглянуться.

Три здоровых мужика тащили четвертого. Обмотанного сетью. И этим четвертым был я. Тот я, что не знал о засаде. А тот я, что знал, стоял себе посреди коридора, а на меня смотрели, как на пустое место. Еще один охранник лежал у стены. Телом без признаков жизнедеятельности. Все правильно, так и закончилась наша прошлая встреча.

Выходит, предыдущий сценарий тоже не отменяется? Но возвращаться и спасать себя плененного не стану. Мне-то никто не помогал. Сам справился. И тот я, что подставился стражникам, тоже справится. Умнее будет в следующий раз. А мне дальше надо. Я ведь не в День сурка попал. Надеюсь.

А вот другую ловушку я обойти не смог, не научился еще проходить сквозь стены. И свернуть некуда было. Все как в прошлый раз: одновременно упали решетки впереди и сзади, превращая коридор в маленькую комнату ужасов. Шипы на стенах-решетках, такие же шипы на опускающемся потолке. И светлое небо сквозь потолок-решетку. Однако, утро снаружи начинается.

Метаться и выть от страха не стал. Не тот характер все-таки. Неврастеников не берут в хирурги. Неврастениками потом становятся. Некоторые. От хорошей жизни. Да и страха как такового не было. Скорее уж досада. Пережил же я ловушку по жизни, выберусь и на этот раз. Так чего нервы мне трепать? Если действует старый сценарий, значится и дыра в потолке есть. Та, Машкой пробитая. А то, что ни Машки, ни дыры не видно, так это ерунда, все равно их никто не отменял.

Стал на то самое место, где стоял в прошлый раз, и спокойно так смотрел, как опускается решетка. И даже тени сомнения не было, что выберусь из-под нее. Иллюзия целостности сохранялась до последней секунды. А потом я взмыл вверх и оказался на карнизе. В тот раз я шел к нему по брусьям решетки. Да еще Машку нес. А вот во сне – захотел и полетел. Без крыльев обошелся. Уже с карниза посмотрел вниз.

Проклятое любопытство… не только кошек губит оно.

Решетка почти коснулась пола, и сквозь брусья виднелось чье-то тело. В знакомом таком прикиде. Очень не хотелось думать, что это мое тело. Того меня, что не смог выбраться. Хотя, какое мне дело до того, чего было или могло быть?! Со мной этого не случилось. Точка! Или случилось в другом сценарии. Том, где Машка осталась в зале. Еще одной кучей тряпья. Мелькала у меня такая мысль. По жизни. Не люблю, когда меня подставляют. Мелькнула и пропала. Как пропала охота смотреть вниз. Что я мертвецов мало видел? Этого добра в любом мире хватает. И в любом морге.

Ступени вели вверх. Лестница без перил охватывала купол спиралью, и исчезала в камне. Вырубленная в горе неведомо когда и незнамо кем. Но мне не было дела до лестничных дел мастеров. Меня манило небо в проломе огромного свода. А как он получился этот пролом и этот свод – меня мало интересовало. Точнее, совсем никак. Занимало меня другое: надо мной был выход, а лететь я не смогу. Это я знал точно. Не то настроение. Запал, похоже, весь вышел. Или интуиция включилась. Бывает со мной такое. Вот и по лестнице не хочется идти выше того, что прошли вместе с Машкой. По жизни, там ступени оплавленные были, а во сне все вроде в порядке. Но чего-то не тянет меня проверять их и все тут.

Справа скалится знакомый ход. Тогда мы свернули в него. И ничего – выжили. Пыли на полу, конечно, много, а так все нормально. Как в прошлый раз. Сворачиваю. Иду вдоль широкой полосы. На уровне плеча мне она. Не знаю, чего это за минерал, но светится он так, что и факела не надо. Не понадобился он и во сне. Вниз идти было легко, а без компании, спокойней. К перекрестку четырех тоннелей я вышел быстрее, чем в первый раз. И выбирать долго не пришлось: я знал, куда ведут три из четырех ходов. А в тот, что не знал, меня и не тянуло. Странно. Обычно я любопытнее бываю. Но тут, как отрезало. Вот и свернул туда, где мы с Машкой прошли. И отговаривать никого не пришлось. Прямо она хотела идти. А я там уже был. Наверное. Но проверять не захотел. Тогда. А во сне я точно знал, что этот коридор ведет к воронке. И мне не нужно подходить к ее краю, чтобы увидеть серпантин лестницы, что спускается к озеру статиса. А на его поверхности раскинулось тело. Мое тело. Того меня, что подошел к воронке и спустился к озеру. И я очень сомневаюсь, что в этом теле осталась жизнь. Не бывает жизни и смерти там, где время величина постоянная. Но какое мне дело до другого меня, который делал глупости в другом сне. Если это был сон, конечно, а не еще один вариант сценария. И я пошел дальше, быстро, не оборачиваясь.

Закончилась светящаяся полоса на стене. Она становилась все уже, пока ни истончилась в ниточку, а потом и совсем пропала. И света тоже становилось все меньше. А рядом с пропавшей полосой какая-то добрая душа положила связку факелов. На полу в смысле. Мол, будешь проходить мимо, зажги и ступай себе дальше. И как это мы с Машкой их в прошлый раз не заметили?… Так и топали в темноте. А теперь я сам-один и устроить иллюминацию мне нечем. Не обучен я Машкиному огненному дыханию. Придется обойтись. Да тут и в темноте не заблудишься. Один коридор, ни развилок, ни поворотов. Все вниз и вниз. Ноги сами несут. А темнота? Плевать! Я ведь не Алик Массуров, что боялся темноты. Вот он и не спал ночью. Даже при свете. Все на ночное дежурство пристроиться норовил. Болтал, мол, зовет его кто-то в темноте, увести хочет. Под психа косит, короче. Так все во взводе считали. А потом ранили Алика, и операцию под общим ему пришлось делать. Так он все просил, чтоб разбудили его потом. Не дали спать ночью. Врач обещался и… забыл. Много раненых тогда привезли, вот и замотался. А когда вспомнил, Алик уже мертвым был. А лицо такое счастливое… Ну, не должно быть у мертвых таких лиц! Живым завидно становится.

Ну вот уклон стал еще уклонистее. Или уклончивее? А хрен его знает! Не знаток я русского литературного и все тут. Я больше матом да по-латыни. Был бы это подъем, сказал бы офигительно крутой, а чего сказать о спуске? В прошлый раз мы шли здесь дрожа коленками и сильно откинувшись назад. А в этот мне не захотелось идти на полусогнутых, и я отчебучил очередную чучу. Каких только глупостей ни делаешь во сне! И самое главное – все получается в лучшем виде! Короче, подпрыгнул я, как на трамплине и щучкой вдоль по коридору полетел. Метров через сто на пузо шлепнулся. Может, и дальше бы летел, если б удивлялся меньше, или хоть руками додумался помахать. А так прилег на камень и заскользил, как по льду. Уклон-то в конкретный спуск превратился. В прошлый раз тут Машка упала и меня с ног сбила. Так на спине да на пятой точке мы и спустились. Честно говоря, страшновато было: несет незнамо куда, темно, хоть глаз выколи, да еще скорость конкретная. Повезло хоть, штаны кожаные у меня и у Машки были, а то пришлось бы потом ожоги и потертости лечить. На этот раз я скользил головой вперед, знакомым уже путем. Еще и руки вперед вытянул, против всех правил родовой науки. В такой позе меня гора и вытолкнула из себя. Уже в воздухе мне пришлось заняться акробатикой, чтобы опять не попасть в куст держи-хватай.

Лес ничуть не изменился с прошлого раза. Ветер уже доносил запах дыма, но сам пожар был еще далеко. И дожидаться его у меня не было ни малейшего желания.

Как тамшутят: ноги в руки и пошел? Ну, я и пошел. Сначала. А потом побежал. Большими прыжками, как говорил знакомый старшина. Ветер переменился, и дымом уже не пахло, пахло остатками свежего воздуха. И я бежал, куда глаза глядят, а ноги сами несли меня привычной тропой.

Мелькнуло знакомое дерево. Три его ствола скручены внизу, будто кто-то начал плести косицу да так и бросил. Показался огромный камень рядом с колючим кустом. Из-за этого куста выскочил в прошлый раз зеленоглазый зверюга, которого я посчитал за волка. А сейчас никого. Где-то через минуту слышу за спиной треск дерева. А то дерево падает или другое – разбери-пойми. Поляна, звонкий ручей среди цветочков-василечков. Тогда-то все в дыму было, только ручей звенел. И Машка с размаху влетела в него. И сама забрызгалась, и мне досталось. Она еще упасть тогда пыталась. Пришлось помешать. Не было у нас времени для водных процедур. А сейчас вот никого придерживать не надо, и я сухим перепрыгнул на другой берег. За поляной опять заросли кустов, а еще молодые деревца. Без листьев, зато в цветах. Но их я тоже в прошлый раз не заметил. Цветы. И запаха их не чувствовал. Только тонкие стволы в дыму видел. Иногда. А сейчас дым отстает от меня. Совсем немного, но дышать еще можно. И запахи различать. Доносится рев огня, значит, ветер опять переменился. Вот и горящее дерево. Падает, едва не задев меня веткой. Может, эта самая ветка и обожгла зверюгу в прошлый раз. Но зеленоглазого нет сейчас рядом – это же мой сон, а не его. А раз этот сон мой, то я могу сделать так, чтобы дым не выедал мне глаза.

Ну вот, только подумал, и дым тут же прижался к земле. И деревья вместе с ним. Самые высокие мне по пояс стали. Хорошо! Так я быстрее доберусь. Вот только искры летят. Как мошкара кусают за руки. Птицы вот еще… орут, мечутся над горящими деревьями, падают в огонь.

Я прибавил шагу. Сверху мне видно полосу белого дыма, что тянется к мосту. Дым становится темнее и вот уже свечой на именинном пироге вспыхивает дерево. Одно, другое, огонь прыгает по верхушкам деревьев, перехлестывает через дорогу. А по дороге бегут звери и спешит караван. Падают тюки, о них спотыкаются люди и животные, тоже падают. Те, кто может подняться, поднимаются и, не оглядываясь, бегут к мосту. И никому нет дела, человек рядом или зверь, дикий зверь или домашний. Не до вражды сейчас, страшнее враг ревет за спиной.

К мосту мне не успеть – это я быстро сообразил, и направился к знакомому дереву. Наверно, самому большому в этом лесу. Даже сейчас оно выше меня, а тогда… Мостом оно для нас стало. Спасением от огня. Это сейчас я знаю, почему Машка так тряслась перед деревом, так уважительно говорила о нем. Тиама – это не дерево. Не только дерево. Это одна из форм бывшего, будущего или спящего существа. Настолько духовно продвинутого, что ему тесно в человеческом или зверином теле. Местные считают таких продвинутых богами. А я… не такой уж я и верующий. Да и перебраться мне как-то надо на ту сторону. Вот только нет со мной Машки, и свалить дерево некому в этот раз. Как же мне на Столб Великана попасть? По воздуху аки посуху? Ага, как только, так и сразу!

Смех смехом, а на этом берегу становится все теплее. Еще пара минут и доктор Леха станет жареным доктором.

Веселенькие сны мне снятся. Но в самых крутых местах я обычно просыпался и слушал как работает моя сердечная мышца. Иногда даже шептал радостно: Все-таки сон, все-таки приснилось… На этот раз, кажется, пробуждением и не пахнет. Зато скоро запахнет паленым мясцом. Моим, между прочим, мясцом. И чем быстрее я чего-нибудь придумаю, тем больше шансов у меня остаться сырым и живым. Не хочется на практике выяснять, как чувствует себя горящий заживо. Теории мне за глаза хватит. Каким я проснусь после такого выяснения и проснусь ли – вилкой по бульону писано.

Огонь добрался до поляны Тиама и я сделал то, что первым пришло мне в башку: шагнул к Столбу Великана. Идиотизм, понятное дело, но ничего умнее в тот момент не придумалось. И самое странное, у меня получилось. Просто пришлось сделать большой шаг. И все! Я ведь не таким уж маленьким был в этот раз. А захотел перешагнуть, так и еще подрос. На второй Столб уже без напряга ступил. Третий, четвертый. Так и перешел каньон. По остаткам древнего моста. А для местных они – Дорога Великанов. Забылось уже, кто такие Хранители. Только посвященные еще чего-то помнят. Да и то…

На другом берегу каньона я оглянулся. Тиама пылал. И даже на таком расстоянии я слышал, как трещат его ветви. Чего-то сыпалось с них вниз, на выгоревшую дочерна землю. А на земле, у ствола, клубок огня. Катается, воет. Человек? Зверь? Не разобрать с такого расстояния. Да и что мне за дело? Даже если я это там, под деревом. Сложись все по-другому и… Но все сложилось так, что я выбрался. Спасся из горящего леса. Сначала с Машкой, потом сам. А то, чего было между сначала и потом лежит теперь под деревом и уже не дергается. Вот и не за чем на него оглядываться. Вперед мне надо идти. А зачем надо еще не знаю. Но иду. Семимильными шагами, как говорится. А чего, может, и семимильными, я же их не мерил, эти шаги. Да и росту во мне, дай боже! Мне сверху видно все, очень хорошо видно.

Горы. Ближе, чем на горизонте. И не такие уж высокие. Два города. Один у подножия, другой по ту сторону гор. Дорога связывает оба города и башню, что на перевале. По дороге идет караван. Большой. Не тот, что спешил к мосту. Другой. К городу караван направляется. А те, кто спасались от огня, все еще на мосту. Выскакивают из дыма и бегут дальше. Или идут. Это уж у кого сколько сил осталось. Вижу зверя с большими рогами. Манул. Он оглядывается, топчется на месте. К нему бредет еще один, такой же. Вот несколько человек останавливаются возле упавшего животного и перевернутой повозки. Еще звери, еще люди. Вот уже кто-то решил поохотиться… человек на зверя, звери на человека. Все правильно, жизнь продолжается. Большая смерть отступила, можно поиграть с меньшей.

А меня зовут, торопят. Не знаю еще, куда и кто. Узнаю. Обязательно. Не зря же меня сюда привели.

Запах.

Одуряющий.

Густой.

Почти знакомый.

14

Я видел вывернутую с корнем черемуху. Как-то весной. И она цвела. Обильно и намного раньше растущих своих соседок.

Перед смертью не надышишься… Наверно, дерево не знало этой студенческой истины, вот и спешило отцвестись, дать плоды. Не знало, что солнце быстро высушит голые корни, и цветы повянут, не дав семян. Дерево цвело. Наперекор и вопреки. Лева только головой покрутил. Во, силища жизни! Куда нам, человекам, до нее… Не часто Леву философствовать тянет. Не его это стиль. Но смеяться никто не стал.

Меня разбудил одуряющий аромат. Почти черемуховый. И ни Левы, ни братков рядом не оказалось. Прямо надо мной висел цветок. С блюдце величиной. Он смотрел на меня, а я смотрел на него и пытался вспомнить нечто важное. Никак нельзя было это забывать! Укрылся с головой плащом, зажмурился. Машкины волосы пахли сыростью и дымом.

Дождь и пожар…

Огонь и вода…

Ветер, скрученный в тугую воронку…

Да, это оно! То самое. Сон. Который не совсем сон. И пока никто не мешает, надо вспомнить его и запомнить. Надо. Чтобы разобраться потом, когда стану понимать что к чему.

Так, с чего там все начиналось?…

Кажется, с утра. Не такого уж раннего. Оба солнца уже на небе. Смотрят вниз. На глупых людей и глупость, сотворенную ими. Это же надо, устроить пожар в конце сухого сезона, когда все живое с нетерпением ждет влаги и любви.

Нет, кажется, не так. По-другому у меня утро началось. Не так, как у местных светил. Я тоже смотрел на горящий лес. Сухой бурьян он мне напомнил. Что каждую весну поджигают на пустырях и возле дороги. А каждую осень он вырастает в половину человеческого роста. Как там говорил Лева? Сила жизни? Это он точно приметил. Наверно, для какого-то жука такой пожар – катастрофа вселенского масштаба. Как для меня и Машки горящий лес, когда мы были в нем. Хоть мы сами и подожгли его. Случайно. Еще из Храма. Но теперь, когда я во много раз больше себя прежнего, когда смотрю на огонь сверху и на расстоянии…

Нет, опять не так.

Горящий лес остался далеко внизу. Вернее, далеко и внизу. И с каждым моим шагом оставался все дальше. Земля не содрогалась от моей поступи, и деревья не гнулись от моего дыхания. Даже люди не разбегались в ужасе, увидев меня. И не в крепких нервах зрителей тут было дело. Или в привычке. Даже для этого мира, великаны моего роста, редкость. Очень большая и очень редкая. И невидимая почти для всех.

Зато мне сверху видно очень многое. Колыхание воздуха над горящим лесом. И быстрые сборы команды спасения: тяжелых, беременных грозой туч, что собьют пламя, и темных, рыхлых облаков, полных мелким, затяжным дождем, он погасит все угольки, пережившие грозу, и мечтающие устроить новый пожар; вижу и небольшой ураган, способный домчать мокрую команду до нужного места, не расплескав по пути…

Странно, никогда не изъяснялся высоким стилем, и не тянуло даже, а тут… может все дело в росте?

Небо темнело над горами, недовольно ворчал гром, запертый в клетке из молний. Тяжелое томление скорой грозы, от которой потрескивали волосы и пощипывало голую кожу. Это были странные и новые для меня впечатления. Не первая гроза в моей жизни, но чтобы так остро ощущалось… Но даже это не было главным. Скорее уж фоном, на котором развернется то самое действо.

Зов становился все громче и отчетливей. Я уже знал направление и шел туда, но зовущего все еще не видел. Горы не остановили меня. Они показались барьером на беговой дорожке. Не очень низким, но вполне преодолимым. Кажется, я еще немного подрос, пока шел к ним от каньона. Удивительно, каким острым стало мое зрение. Я мог разглядеть полоски на халате караванщика, и тонкие веревки, на тугих тюках, и клочок белой шерсти, на правой передней вожака шорнов.

Счастливая примета…

Караван остановился. Животных заставляли лечь, и укрывали их головы попоной. Люди привязывались к животным и заворачивались в плащи. Что-то ждали эти люди, чего-то опасались. Но действовали без паники и суеты. Движения красивые, экономно-профессиональные, привычные до автоматизма. Наблюдать за людьми было интересно.

А потом я увидел большую воронку. Большую даже для меня. Вращаясь, она скользила к дороге.

Смерч, ураган, торнадо, шалак, римусо, кихолма – много названий, много имен.

Между небом и землей, Скрученный в воронку ветер…

Проклятие и благословение, равнодушие и сила. Погибший урожай и потопленные корабли захватчиков, озеро с живой рыбой и повозка, груженная бревнами, песок и листья, камни и птицы, все вращается в огромной воронке, все это откуда-то взлетело, все это где-то упадет. Как падает посреди каравана одно из бревен, на треть втыкаясь в землю. А по дороге уже тащит двух груженых шорнов, с последнего срывает тюки и попону. Человек вцепился в голову животного, не дает ему подняться. Вот их подтащило к краю дороги и… облило дождем из рыбы.

И что так не везет караванам сегодня?!

Миг и я забываю о сочувствии. Воронка направляется ко мне. Тот, кто меня зовет, в ней.

– Ларт, ларт!

Открываю глаза. Машка лежит рядом и… хлопает в ладоши. Звук получается громким и звонким. Оригинальный, однако, метод побудки. А еще Машка смешно вывернула шею. Наблюдает за действием аплодисментов. Но увидел ее лицо, и сразу расхотелось смеяться. Бледно-зеленое, с огромными, почти круглыми глазами.

– Ларт!…

Да еще голос, что прерывается от ужаса.

– Чего тебе?!

А в руке у меня сам собой появился Нож. Машка пока не видит его. Она заглядывает мне в лицо.

– Ларт, Тиама зацвел!

До меня не сразу доходит.

– Ти… что?

Машка трясется, стучит зубами. Говорить членораздельно она больше не может.

Разжимаю пальцы, и Нож куда-то исчезает. Сейчас он мне не помощник. Переворачиваю девчонку на спину. Смотрю в глаза. В них по-прежнему паника на грани истерики. Еще немного и я тоже испугаюсь. На что способна огненная ведьма, я точно не знаю, но чего может натворить испуганная баба, приходилось видеть.

Мужики, никогда не целуйте спящую бабу! Даже если она ваша жена. Вам будет больно, а врачу прибавится работы.

Я начал разговаривать с Машкой. Тихо, спокойно, как говорил бы с Молчуном.

Не помогло.

Кажется, я перестал существовать для Машки. Она смотрела сквозь меня – глазищи на пол-лица! – и шевелила губами. Без звука. Пришлось шлепнуть ее по щеке. Потом еще раз.

Реакция превзошла все мои ожидания.

Меня не только услышали, но и увидели! И тут же попытались поджарить. Вместо меня досталось плащу. Не слишком сухому. Будто горячий утюг к нему приложили. Шипение, запах… это плащ. Шипение и возмущенные взгляды – это Машка.

Глаза мечут искры… – тоже она.

Почти в натуре мечут. А не разрядись девка через ладонь, без почти было бы.

Повезло мне с попутчицей.

Не зря мне хотелось идти одному. Интуиция великая вещь, если не ложить на ее предупреждения.

– Ты зачем меня ударил?!

Сидим по разные стороны дерева и сквозь ветки пялимся друг на друга.

Кажется, я поставил рекорд по прыжкам через бревна из положения лежа. Интересно, а здесь есть Книга Гиннеса? Или чего-нибудь в том же духе.

– А зачем ты меня разбудила?

Про Книгу спрошу потом. Когда Машка успокоится.

– Я!…

Смотрит в сторону. Губы опять начинают дрожать.

– Отвечай! – рявкаю. – Или опять схлопочешь.

Блин! Иногда доброе слово творит чудеса. А иногда, совсем даже не доброе. Но тоже творит. Главное, не перепутать, к кому чего применять. Передозировка или неправильное назначение тоже могут убить.

– Тиама цветет. Вот, – сказала Машка, стараясь не смотреть на огромный цветок. Трудновато ей это делать. Между нами он висит. И пахнет так, что голова кружится.

– Ну, цветет. Ну, и что?

– Это… это же Тиама!

– Дальше чего?

Машка забыла закрыть рот. Выражение дебильности ей не очень шло.

– Говори!

Молчание, конечно, золото, но иногда информация бывает дороже алмаза.

– Он цветет раз в жизни!

Не пойму, чего она хочет мне втолковать.

– Значит, нам с тобой повезло, – пытаюсь придать голосу хоть немного энтузиазма.

– Тот, кто это увидит – умрет!

– Когда?

Кажется, с энтузиазмом я поторопился.

– Не знаю.

– От чего?

– Не знаю.

Я криво усмехаюсь.

– Но видевший, всегда умирает! старательно убеждает меня Машка.

Смотрю на цветок, потом на нее и… ничего не могу поделать со своей усмешкой. Девка обижено шмыгает носом. Блин, я думал, что лучше контролирую свой организм.

– Все умирают, Маш. Когда-нибудь. Даже бессмертные.

– Ты говоришь страшные слова…

Машка опять пугается. Теперь уже меня.

– Может, и страшные. Но это правильные слова. Вот я лично не собираюсь жить вечно. А ты?

– Меня не обучали этому.

– Тогда понюхай цветочек, – на Машкином лице такое выражение, словно я предложил ей прыгнуть в каньон. – А не хочешь, так иди на… погуляй, короче.

Мы еще не так близко знакомы, чтобы я учил ее таким словам.

– А ты?

Машка уже стоит. Готова к прогулке.

– А у меня есть незаконченное дело. В постели. Давай сюда мой плащ!

И я остался один. Машка ушла к колодцу. Истерика на тему: Мы все умрем! отменяется. Вот и хорошо. Нет у меня настроения возиться с истеричкой. И гулять по пятачку в двадцать соток тоже не хочется.

Не люблю, когда меня резко будят. Все время кажется, что не дали досмотреть самое интересное. Так и хочется послать будителя, укрыться с головой и настроиться на вторую серию. Иногда так и делаю. Иногда получается. Если не мешают.

Получилось.

Меня трясло и крутило. Наверно, так себя чувствует кот в стиральной машине. Была когда-то такая реклама. Там черного кота загружали в машину вместе с черными носками. Рабочий режим. В паузе – японка энергично пилит скрипку. А на выходе получили белоснежные носки и белого пушистого кота. Так и не понял, чего там рекламировали. Натаха говорила, отбеливатель. Ларка – стиральную. А Лева… ну, у Левы всегда проблемы с бабами. Вернее с их количеством. Ему все мало.

– Тебе бы хозяином гарема родиться, – прикалывались пацаны над ним.

– Четыреста лет назад у меня был самый большой гарем в Персии, – отвечал он им.

Может, тоже прикалывался, а может… Реинкарнацию еще не отменяли. Говорят, некоторые помнят свои прежние воплощения. Или говорят, что помнят.

Похоже, меня занесло не туда. И мыслями, и телом. Как затянуло в воронку римусо, так и несет. Все выше и выше. Дорога стала не толще нити, а караван на ней и не разглядеть.

Только моргнул и нет уже ничего. Темно. Как безлунной ночью. И беззвездной к тому же. В воронке меня крутит или на лифте поднимает, непонятно. Да и без разницы.

Если это сон, то лучше б мне проснуться, а если совсем наоборот, то самое время лечь и увидеть интересный сон.

Эй, кто там отвечает за этот аттракцион? Мне скучно! Делайте чего-нибудь или верните бабаки!…

Кажется, моя наглость подействовала: что-нибудь начало делаться.

Темнота куда-то исчезла. Вместе с воронкой римусо и тем, что там со мной вращалось. Появился густой туман. Видимость на длину руки.

Раздались аплодисменты. Сначала – жидкие, потом переходящие в овации. Интересно, за что это мне? Я ведь ничего такого не сделал. Послышались какие-то голоса. Слов не разобрать. Многоголосое бормотание. Пытаюсь понять, будто от этого зависит моя жизнь. В сумятице голосов улавливаю знакомый. Чей, не помню, да это и не важно. Слова важнее. И я цепляюсь за них, ищу смысл. Как цеплялся когда-то за осыпающийся карниз и лихорадочно искал опору. А до земли было пять этажей.

Многоголосица становится слаженным хором, что скандирует одно-единственное слово. Аплодисменты задают ритм. Слово почти понятное, почти знакомое…

– Ларт, ларт!

Еще немного и я пойму, что это такое, еще немного…

– Ларт, ларт.

Зов, от которого не отмахнуться, не…

– Слышу, иду, – хочу крикнуть я, а голоса нет. Только хрип.

И оглушительный, рвущий барабанные перепонки крик:

– Ларт!

Меня подхватывает вал оваций и с размаху швыряет в темноту.

Задыхаюсь от запаха цветов и сырой земли. Кажется, я попал на кладбище…

Не надо закапывать меня – я еще живой!…

15

Самое страшное проклятие, какое может услышать врач: чтоб все твои клиенты были врачами! Кажется, фигня, чего там страшного?… А попробуй полечи умного больного. Все-то ему не так, все-то он лучше своего лечащего знает и со справочником в руках докажет, что врач болван и коновал, которого и к лошадям подпускать нельзя. А если больной сам врач – все, тушите свет. Этот умник в точно таком же случае назначает своему клиенту совсем другое и… Короче, коррида и пирожки с котятами обеспечены. Ну, не умеют врачи нормально болеть и все тут! Из двадцати только один принимает все назначения с улыбкой великомученика и страстотерпца, а потом спокойно отправляет рецепт в мусорку. И никакого мордобития и ора, с использованием ненормативной латыни.

К этому единственному и почти идеальному больному я не отношусь. Болеть я терпеть ненавижу. И точно знаю, что покупать лекарства – это выбрасывать бабаки на ветер. Организм сам должен… а если не может, то пора его закапывать. Такая вот у меня житейская философия. Раз в год, да и то в високосный, цепляется ко мне злобный гриппер или простудифилис и тогда мне приходится общаться с врачом. Делаю это исключительно по телефону. И оба – я и врач – пока еще живы. И телефон цел.

У меня свой собственный ритуал борьбы с болячкой: запереться в квартире и ругать все, чего на ум придет и на глаза попадется. Окружающую обстановку и вид за окном, изображение в зеркале и предательский организм, что подло сдал меня болячке. И саму болячку тоже. Всеми знакомыми и новопридуманными ругательствами. Главное, не видеть никого и протемпературить по полной программе. Ну, с первым у меня никаких проблем. В больнице знают, если АТС закрылся на карантин, то соваться ко мне не стоит. АТС – так сотрудники сократили мое имя-фамилию. А с температурой мне и делать ничего не надо. Организм сам нагревает градусник до сорока. А я брожу по квартире, пью дурацкие травяные чаи. И сплю. Сплю много! Словно на пожарника тренируюсь. Через несколько дней болезнь уходит, обиженная на такое к ней отношение. А я возвращаюсь в мир живых и здоровых.

Такая вот у меня метода. Но всем ее советовать не могу. Мне помогает, а какой-нибудь задохлик загнется на второй день. Организмусы у всех разные, станешь лечить по одной методе и мир превратится в очень малолюдное место. (Это я специально для тех, кого беспокоит перенаселение планеты.) Болею я сейчас. А в таком состоянии я много доброго и полезного могу насоветовать. И не дома я болею, а под сваленным деревом и нудной моросью, какая только притворяется дождем.

Тапки, халат, травы для чая – все это незнамо где. Из рекомендованного методикой остались ругань и сон. А для полного счастья у меня зрители и слушатели имеются. Один даже членораздельной речью владеет. И достает одним и тем же вопросом: А сегодня мы пойдем?… Я молчу в ответ. Иногда. Кутаюсь в плащ. Или отбрасываю его. Это когда меня жаром обдает. А еще я сплю. И смотрю самый дурацкий сон в моей жизни. Один и тот же. Или его продолжение.

Мне снится, что я муха или паук какой-то.

Рекомендация для тех, кто боится пауков: поймать этого страшного зверя, оторвать ему пару или две пары лап и… отпустить. Теперь это не паук, а неведомый жук с четырьмя или шестью лапами. А пауков нет и никогда не было. Все! Конец лечению.

Чего-то я отвлекся. Кажется, у меня опять бред от высокой температуры. На чем я там остановился?…

Так вот, мне снится, что я неведомый мух, с маленькими крыльями ( токмо для красоты), и ползу по листу бумаги. Огромному такому листу. Сто метров в ширину, километр в длину. Переползаю со строчки на строчку. А в каждой строке – буквы. Знакомые и не очень. Арабские завитушки и японо-китайские иероглифы, фигурки с птичьими и волчьими головами, круги и треугольники… все они – в перемешку! – составляют слова. А слова – предложения. Мое дело – постичь смысл и набраться мудрости. Ничего себе задачка так. На раз плюнуть. С моими размерами читать одну строчку можно с утра и до горизонта.

Такой вот веселенький сон. Просыпаюсь – дождь и Машка со своим а мы сегодня…, засыпаю – и снова ползу по буквам. Знакомые ищу.

Давно у меня таких продвинутых кошмаров не было. Только в детдоме. Тогда я попробовал крутую наркоту и похожих глюков насмотрелся. Но потом меня таким отходняком скрутило, что я от наркоты шарахался, как щирый мусульманин от кошерного сала.

Я опять проснулся. В надцатый или сто надцатый раз. И попытался понять, чего в мире изменилось. Минут пять пялился в светлое небо, пока понял, что ночь закончилась. А еще меня попустило. Кажется. Может, болезнь и совсем ушла. Шевельнулся, охнул… насчет совсем и ушла это я размечтался. Но я не умер. Пока еще. И ко мне кто-то быстро приближался.

16

– А сегодня мы пойдем?

Я не первый мужик, для кого утро начинается с этого вопроса. Кого-то тянут в театр, кого-то в ресторан, в гости, в магазин, к маме – список практически бесконечный – и я не первый, кто отвечает:

– Не знаю.

Не бог весть как оригинально, зато близко к правде. Я в натуре не знаю, смогу уйти или нам еще придется куковать на столбе. Я и нам. Я один, а нас, если считать уже прозревших щенят, шестеро. Пятеро ждут одного. А этот один не может вразумительно сказать, сколько еще ждать и из-за чего все тормозится. Будь я на месте ожидающих, я б очень не полюбил тормозящего. Но так получилось, что в роли тормоза я сам. А себя, любимого, я ругаю только тогда, когда все остальные меня очень сильно хвалят. Но такого еще не было. Ни разу.

Рассвет. Третий рассвет без дождя. Без нудной мороси, переходящей временами в самый настоящий ливень. Не теплый и не холодный. Такой бывает на границе лета и осени. Или весны и лета. Что ближе к истине. То, что сухой сезон закончился и начался мокрый, мне объяснили. Машка и объяснила. В первый же день, когда выяснилось, что я не могу идти по дереву. Вернее, уйти ОТ дерева.

Как бы это красивше сказать… чтоб без мата… В первый день, когда я понял как влип, без мата даже думать не получалось. На второй – тоже. Может, хоть сегодня…

Несколько дней надоедливого дождя и сплошной облачности любому подпортят настроение. А если все эти дни просидеть и пролежать нежрамши, в компании зверюг, что тоже жрать хотят, понятно, как я радовался хорошей погоде.

Трогаться решили, когда ствол немного подсохнет. Обсудили порядок передвижения. Первым пойду я, за мной – Машка, за ней – волчье семейство. Направляемся к Мосту Богов и по пути ищем чего пожевать. Такая вот программа минимум для меня и Машки. Четырехлапые свои планы на будущее мне не сообщили.

А перед самым уходом меня и скрутило.

Есть умники, которые любят расписывать как и чего у них болит. И сравнения подбирать такие, чтоб у слушателя дыхание в зобу сперло. От страха. Но самое прикольное: их слушают и еще как! Не знаю, в чем тут кайф. Да и не люблю я такие истории. Ни слушать не люблю, ни рассказывать. Да и не получится у меня так рассказать, чтоб дыхание… воображалки не хватит. А если по-простому…

Днем, когда тени совсем уж маленькими стали, мы решили уходить. Я подошел к дереву, похлопал кору, попрощался, типа, и полез на ствол. Тогда-то меня и скрутило. Хорошо, хоть не позже. Не на средине бревна, например.

От боли я потерял сознание. Терпел, пока мог, а могу я долго, потом отрубился. Там же под деревом я и пришел в себя.

Провалялся я немало. Одно солнце на покой закатилось, второе за горизонт цеплялось. Со дна каньона поднимались сумерки и теплый ветер. Пахло мокрой гарью и засыхающими листьями. Короче, полдня как не бывало. А переходить ночью глубокую ямину по жердочке… не-е, это без меня.

Не похоже, чтоб мне из обморока выбраться помогали. Спасибо, хоть не сожрали, пока я в отключке валялся. Но смотрели так, будто я крайний. Мол, хочешь болеть – болей в другом месте. И в другое время. А то ждать заставляешь.

Ага, заставляю! Ну, прям, цепями всех к себе приковал и ключ проглотил. Хорошо вечерок начинается: Машка бурчит, волчара глазеет так, будто интересно ему, какой я на вкус, а у меня все тело словно ватой и осколками стекла набито. И сушняк такой, как с конкретного бодуна.

– Нельзя меня жрать! Отравишься!

Это я зверюге сказал. Машке тоже хотел чего-нибудь. Из русского разговорного. Так она подевалась куда-то. И на глаза мне не показывалась до самой ночи. А Санут на небо выполз, и она тут как тут. Спать мне мешать пришла. А вечер я просидел сам-один. Звезды считал и выл на луну. Куда там волчаре.

Поганое у меня было настроение. Несколько дней подряд. Совсем поганое. Я терпеть ненавижу болеть. Врач исцели себя сам… Убил бы того, кто придумал эту бредятину. Был один, что сам себе аппендикс резал. Так это не от хорошей жизни или склонности к мазохизму. Деваться мужику было некуда.

Вот и мне некуда и не к кому. Единственный врач в этой глухомани – я сам. И у меня здорово распухли плечо и ладонь. Те самые, с отпечатком листа. Три дня было все в порядке, а как собрался уходить… Чего делать и кто виноват – не знаю. И спросить не у кого. И диагноз поставить некому. В смысле, больной есть, а вразумительного объяснения нет. Это у меня нет, а Машка очень даже легко объяснение нашла. Или придумала.

– Тиама тебя не отпускает.

Глянула на мои пальцы-сардельки и тут же информацию для размышления выдала.

– Откуда знаешь? – Спрашиваю.

– Вижу.

А сама старается на ладонь мою не смотреть. И на цветок, что в темноте светится. Я пошевелил пальцами. Гнутся плохо. И болят уже не так сильно. До второго обморока дело не дошло.

– Ну, и как это лечить?

Машка аж дернулась:

– Я не целительница!

Будто я ее в чем неприличном заподозрил.

– Да знаю я, что не целительница. Ну, может, видела или слышала там?…

– Я тайнами чужой гильдии не интересуюсь!

А у самой голос дрожит. Я тогда не понял, почему. Да и в слова не особенно вдумывался. Не до того было.

– Блин! Пока ты тут в секреты играешь, я, может, умираю. И в натуре, могу умереть! Видишь? – помахал ладонью, что была толще левой раза в три. – Это тебе не хухры-мухры, это резать надо. Если уже не поздно. А ты…

Вот тогда Машка и сказала, что Тиама не хочет меня отпускать. И что никакой целитель мне не поможет. От яда тиа нет противоядия. Но я хранитель жизни Тиама и сам себя могу исцелить. Если Тиама захочет. И если я захочу. Очень сильно.

Я-то хотел, понятное дело, вот только не знал, как.

Мне предложили заглянуть в себя и посоветоваться с духом Ти. Но не сразу. А когда Санут уйдет. Тогда я получу истинный совет истинного духа. А под взглядом Санута приходят странные желания и страшные мысли. Нельзя прислушиваться к ним.

Спорить я не стал.

Дождался, когда Желтяк упадет за горизонт, и занялся общением со своим внутренним Я. Лег поудобнее, закрыл глаза и…

Не ожидал, что у меня так быстро получится. Словно толкнул дверь, а с той стороны ее дернули.

Не знаю, озарение это было или дух пошептал… На сон получилось похоже. Тот самый, надоедливый. Помню голос и большой лист бумаги. С текстом. Вот только язык незнакомый. Ни на слух, ни на вид. Потом стали попадаться знакомые буквы и слова. Но мало. Чертовски мало! Я знал, что та информация нужна мне, а получить сумел всего ничего. Типа, вкусный запах вместо жареной курицы. Вот подрастешь, тогда и курочку пожуешь, – такое общение с духом у меня получилось. Может, пошутил дух, а может, в натуре, быстрее умнеть посоветовал.

Спать больше не хотелось. А вот искупаться организм был очень даже не против. Желательно, с травяным бальзамом. Тем самым, что у Ларки в ванной стоит. Запросы у моего организма те еще. Спасибо, хоть Ларку с Наташкой не пожелал. Мог ведь.

17

Странное все-таки создание человек. Что бы с ним или вокруг него ни происходило, он все равно продолжает дышать. Если остается жив, понятное дело. Только иногда дышит так часто, что рискует устроить себе гипервентиляцию легких. Вот как я после ночного купания. А еще человек обладает удивительной способностью находить себе неприятности. В любое время. И в любом месте. Мне даже ходить далеко не пришлось. Можно сказать, вляпался в двух шагах от своей лежки.

Дело говорила Машка, плохие мысли бродят в голове, когда Санут болтается над головой. И желания те еще появляются. Лучше бы их аккуратно складировать, а потом спускать в унитаз. Во избежание.

Такой вот я умный стал. Потом. А мог бы до этого потом и не дожить. Блин, еще немного и у меня бы это точно получилось. В смысле, не дожить.

А началось-то все с пустяка. Пить мне приспичило. И так приспичило, что встал среди ночи и поперся к колодцу. Пока еще луна на небе. Пока еще хоть что-то разглядеть можно. Какая тут темень бывает перед рассветом, я уже видел. А то, что эта луна – Санут, так наплевать и растереть. Нам ли, крутым пацанам, чего-то бояться!… Цыкнул на Машку, чтоб не лезла с советами, и пошел искать приключений на большую ягодичную. Свою собственную, между прочим. Не на чужую.

До колодца добрался довольно быстро. В этом месте все расстояния короткие. От одного края до противоположного – минут пять. Это если по-пластунски. Лежать мне, признаться, смертельно надоело. Так что к колодцу я пошел. Походкой моряка. Что после конкретного такого шторма ступил на землю. Пока я шел, обнаружил в этой в этой самой земле несколько впуклостей и выпуклостей. Громко и внятно сообщил, чего думаю о некачественном строительстве вообще и о халтурщиках-строителях конкретно.

Будь на моем месте геолог или спец по древним сооружениям, умом бы тронулся, разгадывая загадку столба и колодца. А мне вот по барабану. Ну, торчит из каньона здоровенный столб, ну, имеется на столбе ямина с водой, ну, и ладушки. Пусть себе торчит, пусть имеется. Чему тут удивляться? Может, так и надо. Вот если б у Машки вместо сердца пламенный мотор оказался, вот тогда бы я удивился. А так… Есть на столбе вода и хорошо. Не надо кверху пузом лежать и ждать, когда из тучи чего-нибудь в рот упадет. Здесь из туч не только дождь падает. Бывает – рыба живая. Или бревно. Кубов на пять. И не известно еще, что чаще падает.

Короче, вода на столбе имелась. Теплая. И с пузырьками. Блин, прям джакузи! Хочешь пей, хочешь купайся. Только про технику безопасности не забывай – край столба рядом. И камни мокрые. Вода из колодца течет. Слабо, но постоянно.

Вот кое-кто в этой воде и купался. Не скажу, что Машке это нравилось, но… вот люблю я купаться, и чего она может с этим поделать? Я ведь не мешаю ей встречать закат. Голой. Смотрю, правда, в другую сторону, чтоб не колоть глаза об ее мощи. Вода, конечно, может притупить голод, но на одной воде не растолстеешь. А Машке вообще растолстеть не грозит. Толстых по другому проекту делают.

Такие вот мысли крутились в моей голове, пока я брел к колодцу. И на луну глазел. Круглую, как ямина с водой.

Пять дней я к этой яме ходил. Каждое утро. Устраивал себе лечебные водные процедуры. Натирался листьями с дерева и – в колодец. Мок, пока кожа снова посветлеет. А вместо боли, только легкое покалывание останется. Потом выбирался из воды и обратно к дереву. Досыпать. А устраивался аккурат под цветком. Словно другого места найти не мог. Вот Машка и звери держали дистанцию. Не нравился им чем-то этот цветок. А я так привык к его запаху, что хватать мне его не стало, когда цветок скукожился. Прям, настоящая ломка была, как у наркоши какого. Даже листья пришлось пожевать. Только к вечеру и попустило. А вместо цветка стручок вырос. С мою ладонь шириной. Со здоровую. И семена в нем. Длинные. Как пулеметные патроны. Полночи я на этот стручок смотрел, а потом к воде пошел. Не стал дожидаться рассвета. Желтяк как раз до горизонта добрался.

С дороги я не сбился. И ноги себе не поломал. Вот только…

Права была Машка. Не самые лучшие мысли приходят под взглядом Санута. И желания тоже. Не самые полезные. Для здоровья.

Мало мне показалось выхлебать полведра воды. Захотелось весь организм в ней намочить. И обязательно ночью. Как в шальные, школьные годы. Когда из одежды только кепка. Чтоб бритая башка не отсвечивала. И когда рядом девка плыла. У которой стыдливости всего ничего. Ну, и одежды, само собой. Пользительно это для здоровья. Ночные купания. Голышом. И вспомнить есть потом что. Знал я одну пловчиху. Нравилось ей за выступающие части хвататься. За чужие. Хорошо, меня заранее предупредили. А то утонул бы, к чертям собачим! Любила она поиграть. И понырять любила…

Вспомнил ее, и мне нырнуть захотелось. На глубине вода еще теплее.

Нырнул.

Кайф!

А выныривать стал, зацепился за что-то ногой. И выступающей частью. Или меня кто-то зацепил.

Я не заорал и не дернулся – спасибо Светке за науку. Нырнул еще глубже и ухватил того, кто со мной пошутить решил. Да только в гробу я видел такие шутки! Внизу не вода оказалась, а жидкий лед. Наверх я рванул, как ошпаренный. И шутника с собой потащил. А глубина конкретной оказалось. И когда на такую ушел, не заметил. Спасибо, дыхалки хватило и сердце выдержало.

Вынырнул, а в руке чего-то длинное и белесое извивается.

Нибра. Водяной, безглазый червь. Хищник. Обитает в холодной воде, семьями до десятка особей.

Удивляться своим познаниям я не стал. Не до того. Отправил добычу в полет и сам птичкой из воды.

И уже на берегу начал дышать. Очень активно.

В кустах червяка встретили. Сначала волчара. Потом самка подошла. А там и сосунки к ним притопали.

Удивительно как обостряется нюх и слух у человека. В особых случаях. Таких, как этот. И сила откуда-то берется такая, сам себе потом удивляешься. Червяк-то метра полтора. И весит, соответственно. А я его – одной левой. На правой же – свой вес выжал. Когда из колодца выпорхнул. И даже не вспомнил, что правая болит у меня.

Из кустов слышалось благодарное ворчание и жадное чавканье. Ну, хоть кто-то доволен. Не зря, получается, я в воду лазил. Накормил вот зверюг. А то они за пару дней всю живность на столбе приели. Теперь можно спать спокойно. Правда, чуть не лишился важной части организма. Но ведь обошлось же!… Кажется. Надеюсь, это не повлияет на ее работоспособность. Единственный объект, на ком можно испытать, – Машка, но, боюсь, на нее у меня только домкратом поднимется.

Или я себя недооцениваю?…

18

Если смешать потоп и пожар, то ничего хорошего не получится. Идти по мокрой почве, среди черных обгорелых стволов, удовольствие то еще. «Приятнее» только – лежать среди всего этого. И стараться не уснуть. Потому что спать в это время нельзя. Но очень даже хочется. Вот и слушаю Машкину болтовню.

Мужик, баба, луна и сказки ночь напролет чего-то мне все это напоминает… Фыркнул и Машка тут же:

– Тебе не интересно, ларт? Мне замолчать?

– Интересно. Говори дальше.

Машка в натуре интересную информацию дает. Но после ее рассказов покой мне только снится. Забавный Машка зверек. Как и те волчары, что еще два дня назад были нашими соседями. Мы расстались, когда перешли каньон. Волк как спрыгнул с бревна, так и пошел, не оглядываясь. Детеныши за ним потрусили. А вот волчица подошла ко мне. Близко. «Улыбнулась» на все свои сколько там у нее зубов? и сунулась мне в пах. Я настолько обалдел, что даже не сообразил заорать там или отойти. Ну, позади каньон, а в сторону бежать… и далеко бы я убежал от такой зверюги? Пока изображал из себя вусмерть перепуганного, самка потыкалась в меня носом, а потом глянула одним глазом. Искоса. Низко голову наклоня. Вроде, сказать хотела: «Встретимся еще, милый. Теперь я знаю как пахнет твой „мaльчик“. И ушла. Не оглядываясь.

– Забавная зверушка, – сказaл я потом. Когда голос ко мне вернулся.

Машка тогда посмотрела на меня тоже искоса. Только голову наклонять не стала.

– Я за ней не пойду, – заявила.

Как отpезaла.

И я за ней не пошел. 3а волчицей, в смысле.

– Я могу рассказать о них, если ты не знаешь. Потом, – предложила Машка ближе к вечеру.

– А почему потом?

Не так уж мне любопытно было, про волков я и сам такие побасенки знаю закачаешься, но идти полдня молча… Вот и спросил для поддержания разговора.

– Нельзя говорить о хозяине в его доме.

Ответила и замолчала. До ночи.

И вот это «потом» наступило. Небольшой получается «дом» у четырехлапых. Полтора дня на запад и… Не знаю, правда, сколько на север и восток. Но вряд ли очень много. У наших серых тоже территория не co штат Юта.

К мосту мы выйдем завтра. До пожара в лесу были тропинки. Не самые короткие, но довольно безопасные. А теперь весь лес стал сплошной ловушкой. Идти лучше всего вдоль разлома. Его дыхание не дало сгореть всем кустам и тpавам. От них начнется новая жизнь в лесу. И еда в них найдется. Какая-нибудь. Так сказала Машка. Еще вчера. Когда выбирала путь. А я не стал с ней спорить. Было бы из-за чего. Мне пополам куда идти и чего делать. Настроение, как в отпуске. Когда день выдался совсем уж свободный. Типа, иди куда хочешь, делай, чего можешь. Чего душа желает и кошелек дозволяет. А не хочешь идти, вызови «массажистку» в номер и расслабляйся по полной программе. Получишь все, чего сможешь придумать и оплатить.

Придумать-то я много чего могу. И с оплатой дело не засохнет. Спасибо тому придурку, что обобрал меня. Вернул я свое добро. Потом. В барахле одного безвременно почившего нашел. И блокнот с ручкой отыскался. У другого. И мешочек co знакомой уже чешуей. «Свои» взял или чужие мертвому они без надобности. Брал, вроде как для прикола, а «чешуя» самой ходовой монетой этого мира оказалась. Так что из Храма я вышел совсем даже не бедным. Да только мало радости от бабок, если купить ничего не можешь. В лесу ни супермаркета, ни такси нету. Чего нашел, то и пожевал, а потом на своих двоих дальше потопал. И гостиницы здесь нету. Под куст лег и небом прикрылся. А вместо крутой ночной программы Машкины рассказки.

– … нельзя поймать свою тень. А Храм это тень Неназываемого. В его тень и приходят чарутти, прожившие одну жизнь. Приходят, чтобы измениться и прожить еще одну…

– Стоп, Машка! А волчара тут при чем?

Ну, сказочница!… Обещала одно рассказать, а метет совсем другое. Пользуется тем, что слушаю ее вполуха.

– Кто?

– Волчара. Ну, лохматый наш приятель. Зеленоглазый.

– Ты меня не слушал, ларт.

И тяжелый такой вздох. Будто жуть как огорчил ее своим поведением.

– Да слушал я, слушал.

– Тогда должен был услышать, что тот, кого ты называешь Зеленоглазым, это чарутти. Они понимают язык зверей и птиц. И разговаривать с ними умеют. Это всем известно.

Я промолчал. Всем так всем. Не говорить же, что я первый раз об этом слышу.

– Когда у чарутти заканчивается Нить Жизни, он становится арсиром…

– Кем?!

Еще один вздох.

– Арсиром, ларт. Тело арсира покрыто шерстью и он похож на зверя. Того зверя, кем он чаще всего становился, когда был чарутти. Слуги Неназываемого не могут отыскать его в таком облике. Раз в сезон арсир может принять свой прежний вид. В ту ночь он возвращается к племени и разговаривает с кем хочет. А его ученик становится зверем вместо него.

– Значит, волчары и есть эти самые… как их? Арсиры.

– Нет.

– Как это нет?! Ты же сама сказала…

– Это ты так понял. А я…

– Вот что, давай дальше о зверюгах. А обо мне и тебе потом поговорим.

Может быть. Но озвyчивать это я не стал. Не знаю уж, почему.

– Среди них нет арсиров. Он арсойл. Она чарутти. Или ученица чарутти.

– Откуда ты…

– Это же видно.

– Ну-ну…

Нет слов. Хочешь верь, не хочешь вставай и проверяй.

Машка зашевелилась под боком. Перевернулась, чтобы на меня посмотреть. Никак не привыкну, что глаза у нее ночью светятся.

– А ты не знал этого?

– Чего?

– Про чарутти и арсойла.

– Ты рассказывай, Машка. А вопросы здесь спрашиваю я.

Странно, но это подействовало. Она стала говорить дальше. Уткнулась в меня лбом и острыми коленками и зашептала:

– Чем дольше живет арсир, тем труднее ему возвращать свой прежний вид. А если ученик редко приходит к арсиру, то чарутти может так крепко уснуть в теле зверя, что не проснется даже в Ночь возвращения. Если арсир пропустит несколько Ночей подряд, то станет арсойлом. И только очень сильный чарутти может разбудить его. Если захочет.

– Ага. Если захочет. Стало быть, она пришла его будить.

– Нет.

– Как же «нет»?! А зачем, тогда?…

– Когда старый чарутти yxодит, его ученик ищет себе yченика. Или рождает.

– Блин, детеныши! дошло до меня. Я невольно привстал и стянул с Машки плащ. Она передернула плечами. Ночь не слишком теплой выдалась. Но они же эти… четырехлапые.

Машка тихо засмеялась.

– Они изменят свой облик раньше, чем научатся говорить.

– А волчица? Ну, их мать?…

– Она тоже. Кому-то надо учить нового чарутти.

– Но их же двое. Детенышей.

– Не все ученики доживают до испытания.

– А сколько гробится на самих испытаниях… вырвалось у меня.

– Зачем тебе это знать?

Машка светит на меня своими глазищами.

– Ну, – я не сразу нахожу подходящий ответ. Может и без них можно обойтись?… Без испытаний.

– Нельзя. Племени нужен сильный защитник.

– А co слабыми тогда чего?

Машка моргнула, закрыла глаза и ткнулась мне в грудь.

Полежали молча, а сна ни в одном глазу.

– Вместе с сестрой я проходила испытание.

Я едва услышал Машкин голос. А когда она замолчала, не стал торопить.

– Нас было девять на Испытании.

Затрещал кузнечик. Или как там зовyт этих красных попрыгунчиков?

Тибус.

Какой-то умник поселился в моей башке и делится иногда информацией. Редко, правда, ценной. Но я, в общем-то, не против.

– Только двое вышли из лабиринта.

Я еще подождал. Потревоженный попрыгунчик успокоился и опять затpещaл. А Машка все молчала. И тогда я сказал:

– Эта вторая… она не была твоей сестрой.

Будто увидел двух перепуганных девчонок возле древних развалин. Рыжую и темноволосую.

– Нет. Не моей.

Девять и два. Ничего себе соотношение. Что ж там за учителя, в этой ведьмовской школе? Будь у меня такая смертность, быстро бы вылетел с работы.

– Все, – выдохнула Машка. Теперь можно спать.

– Спи, – укрыл ее полой плаща. Мне пока не хочется.

Машка поерзала, устраиваясь.

– Ларт, хочу тебя спросить…

– Спрашивай. Но не обещаю, что отвечу.

– Тогда я завтра спрошу, – зевает во весь рот.

Пока я думал, чего бы такого ей сказать, она заснула.

19

Есть дни, когда я жaлею, что не умею рисовать. Обидно. Такой рассвет пропадает зря. Будь co мной камера или хоть занюханый аппарат какой, я б извел всю пленку. Оно того стоит. Розоватое, крупнее апельсина солнце, жмурится из полос облаков. Ярких. Будто шелковые шарфы растянули, иммитируя радугу. Только у радуги вроде семь цветов, а тут раза в два больше. И половину из них не знаю как обозвать. Ну, не учился я на художника. А жаль. Говорят у них жизнь интереснее. И спокойнее. Не слышал я что-то про художника, которого в собственной тачке взорвали бы. В чужой, да за компанию случалось.

А светило в натуре грейпфрут напоминает. И по цвету и по величине. Такие Ларка часто потребляла. Только подумал про нее и тут же во рту кисло-горько стало. А Ларка жевала эти грейпы и нахвaливала. Очень они пользительные для здоровья, говорила. Я не спорил. А то ведь нaкормит, с нее станется. И все возражения для нее, как красная тряпка для быка. Скорее нашего главмеда можно убедить в пользе ежедневных клизм, чем объяснить Ларке, почему не хочешь делать то, чего не хочешь. Некоторых слов просто нет в ее словаре. «Свобода личности», например. А вот «облом» и «отвянь» Ларка очень даже понимала. И сама ими часто пользовaлась. Это, конечно, удобно. Не надо напрягаться. Типа, братья и сестры по разуму. Поняли друг друга с полумата. Но хочется иногда чего-то этакого. Чтоб душа развернулась. Напиться там. Или стих сочинить. С «напиться» вряд ли получится. Про воду я даже думать не хочу. А вот стихи, да в такое утро – сам Бог велел. Чего-то вроде:

Тонкий шелк облаков Розовых на востоке Лиловых на западе Серебро юной луны между ними.

Раннее утро. Спит художник.

H-да. От дурных привычек трудно избавиться. Особенно от своих собственных. Это не художник спит. А стихоплет. Во мне. Ну, и спи себе дальше. Мир твоему праху.

Хорошо, что Машка тоже спит. Не видит моих литературных потуг. Некоторые вещи лучше делать без свидетелей. Творить такую бредятину, например. Не то чтобы стыдно. Стыдливость умерла во мне раньше, чем я научился говорить. А пить, курить и говорить я научился одновременнo. Ну, почти одновременно. Шутка. Насчет «почти».

Блин, какой все-таки рассвет!

Спать в такое время – преступление. А Машка спит. Полночи болтала, а теперь сопит в две дырочки. Может, рaзбудить? Да только не любит Машка просьшаться рано. Совсем как Ларка. Дай ей волю – и обед проспит. Ларка, понятное дело. А нам с Машкой и позавтракать нечем. Так что пусть спит. А то опять вопросы спрашивать начнет. Они у нее те еще. С поворот-подвывертом. Как-то увидела меня с блокнотом и спрашивает: «А что это ты делаешь?» «Пишу», отвечаю. Она так удивилаcь, будто писать это еще круче, чем по воде ходить. Потом опять спрашивает: «Зачем?» А я знаю, зачем? Вот перевожу чистую бумагу, и все тут. Нет, чтобы помять ее да использовать по назначению. Больной, наверное, совсем больной. Но говорить такое Машке не стал. Не поймут-c, дикари-c. Да я и сам себя не совсем понимаю. А может, и совсем не… Отшутиться решил: «Чтоб запомнить», сказал. Мол, «не запишу, так обязательно забуду. Прям, проклятие какое»… А вот запишу – помню. И в бумажку заглядывать не надо. Проверено. И это уже без шуток. Так Машка удивилась еще больше. У нее глаза почти квадратными стали. «Ты обладаешь даром забывать?», спрашивает. А в голосе такое благоговение. Ну, прям чудо всех времен и народов узрела. Да мне этого «дара» и даром не надо! «Ты что ли все помнишь?», говорю. А она: «Помню. Такое вот у меня проклятие». Я возьми и ляпни, не подумав: «Разве ж это проклятие? Мне бы так!» Машка посмотрела на меня очень уж внимательно. «Мы можем поменяться, – предложила. – Я научусь забывать, а ты будешь помнить. ВСЕ. Но это получится не равный обмен…» «Доплатить, что ли придется?» Это я отшутиться думaл, а глянул ей в глаза, и во рту пересохло. Не шутила Машка. На полном серьезе обмен предлагала. «Все помнить буду?» Спрашиваю, а сам не знаю как прикрыть этот базар. «ВСЕ, – отвечает Машка. – Каждый миг, каждый день, сезон за сезоном. И так до самой смерти. Ты подумай, ларт. Помнить – это не дар. Но если ты хочешь…» Я на секунду представил себе такой, мягко говоря, «дар», и мне сразу поплохело. Да половину из того, чего забыл, я б и врагу не пожелaл. А большую часть того, чего помню, отдал бы на хранение. Лет на шестьдесят. Или на семьдесят. Чтоб уж с гарантией. И постарался б забыть, кому отдал. Короче, извинился я перед Машкой. Мол, глупо пошутил. И дня два мы с ней не разговаривaли. А может, и три. Не до рaзговоров мне было. Душевных. Заболел я. На том Столбе еще дело было. А теперь вот вспомнилось.

Да и сейчас мне болтать не хoчется. В такое утро красоту мира надобно созерцать. Будь я древним эстетом, описал бы это утро в стихах и принял бы яду. Поскольку все самое лучшее в жизни уже видел. Кажется, харакири в те времена не увлекались.

Интересно, чего это меня на такую тему потянуло? Нет, чтобы жизнерадостное чего вспомнить. «В лесу родилась елочка», спеть. А что, самое то. Среди обгорелых пней очень бы жизнеутверждающе прозвучало. Не солидно из детского репертуара? Можно и для взрослых подобрать. Стряхнуть пыль с архивов памяти, и найти чегo-нибудь веселенькое. Типа:

Как много в жизни мы теряем.

Находим то, что не можем понять.

Зачем слепому все краски мира?

Зачем глухому музыки звуки?

Что есть смерть для краткоживущих?

А для бессмертных что значит жизнь?

Стоп! А вот этого я точно не писал. Размер не знакомый, тема та идея не мои. И не читал раньше. Не такой уж я любитель стихов, чтоб чьи-то, кроме своих читать. Или тех, что пихали нам в школе. Кажется, мой внутренний автоподсказчик начал глючить. Вот уже и странные звуки выдавать стaл. Похоже гудят пустые кувшины в стенах старой крепости. Любили древние строители такие приколы.

– Ларт, слышишь?

Машка проснулась и водит рукой у меня перед глазами. Вверх, вниз. Типа, меня кто-нибудь видит?

– Вижу… Слышу, то есть. Чего тебе?

– Ларт, караван идет.

20

Ходьба за караваном здорово напоминает ходьбу за поездом – то же дерьмо под ногами, всякая дрянь, – только через шпалы переступать не надо.

Мы с Машкой опять поцапaлись и молчим. Последние дни только тем и занимаемся – цапаемся, а потом молчим. Караван ушел без нас и Машка не может простить этого. Себе. Она так спешила, что совсем не смотрела под ноги. А гладких дорог в лесу не бывает – не пpoспект, типа. А в лесу после пожара, тем более. Ну, и… Как в том фильме: шел, упал, очнулся – нога бо-бо. Повезло еще Машке, что не перелом.

С вывихом возни – минут пять, не больше. Четыре, чтобы успокоить и подготовить пациента, и еще минyта на работу. С Машкой я часа два возился. И не успокаивал даже, а посмотpеть только просил. Ногу. Я бы не стал так уродоваться, будь она обычной малолеткой или будь поблизости другой врач. Но и к сожалению… Лечить огненную ведьму, то еще удовольствие. «Не хочет сама, так насильно и прямо в ее присутствии?…» С Машкой такой номер не пройдет. Или пройдет один раз. Как с поганками. Которые тоже можно есть. Только раз в жизни.

Пока уболтал, нога у Машки распухла. И синеть начала. Местами. А Машка все идти порывалась. На ней. Ненормальная.

– Ты не целитель, – вопила. – Ты ларт!

– Ларт – не ларт, а лечить yмею

– Ларт не может лечить!

Ларт, может, и не может, а я полжизни не асфальт укладывал. Но Машка ничего понимать и слышать не хочет. «Не целитель» и все тут.

В конце концов я не выдержал.

– Еще раз вякнешь – дам в дыню и семечки посыпятся!

Подействовало.

Посмотрел, вправил вывих и порекомендовал постельный режим, пока опyxоль ни спадет. Стандартная рекомендация, короче.

А Машка на меня так посмотрела – я чуть не задымился. И это вместо благодарности.

– Ты мне глазки не строй! Нести я тебя не стану. Сама пойдешь. Завтра.

Вот так мы и упустили караван.

Но я еще не знал, как мне повезло.

У Машки свои планы имелись на мой счет. Хорошо, я услышал о них потом. А то и вторую ногу ей неходильной сделал бы.

– Ты неправильный ларт. И неправильный целитель, – заявила Машка на следующий день. После того, как я ей палку принес. Чтоб идти легче было.

– Ну, неправильный, так неправильный, – отмахнулся я.

Мне, признаться, ее болтовня была по фигу. После той дряни, сжеванной утром, в пузе так урчало, что я не знал: бежать в кусты сразу или немного погодить.

– Вот догоним караван, и я найду тебе хозяина.

– Зачем?

Кусты подождут, решил я тогда. Не потому, что такой интересный разговор у нас начался, просто не так уж сильно мне приспичило.

– Чтобы хозяин приказывал, а ты выполнял приказы.

– Это с какой же радости?!

Брюхо поддержало мой возмущенный вопль.

– Рабы и слуги должны выполнять приказы хозяина, а хозяин…

– Раб?! Хозяин?!

Кажется, до Машки чегo-то дошло. Она заткнулась и начала пятиться. Уперлась спиной в черный ствол, а дальше ни с места. И страха – ни в одном глазу. Только непокабелимая уверенность. Мол, я права, а ты как знаешь и можешь. Такой же взгляд был у моей бывшей.

– Значит, хозяин?… Что будет мне приказывать?… – навис я над Машкой.

Был у меня недавно такой… «Хозяин», мать его так. И мне досмерти надоели его приказы. Вернее, очень убедительные просьбы. Вроде как: «Этого, Алексей Тимофеевич, надо обязательно вылечить. Уж постарайтесь. И у вас получится. А вот второй ваш клиент может и не пережить операцию: сердце у него слабое, так ведь?»

И это «может» означает «обязательно должен». Тот еще наш главмед «пасхальный зайчик». Волка сожрать может. И не подавится. Мог, точнее. Далеко он теперь. «Хозяин». И вот опять…

– Я сам буду решать, кого лечить, а кого резать! Без всякого хозяина… Поняла?!

Потом схватил Машку за плечо.

Напрасно я это сделал.

До волдырей или обугливания дело не дошло, но день я этой рукой пользоваться не мог. Одно хорошо: в брюхе все успокоилось. Как бабка пошептала.

A на следующий день Машка опять тот же разговор завела:

– …тебе же будет лучше. Жизнь у слуги легкая: есть, спать и служить.

– Ну, да, легкая…

– Слуге не надо ни о чем думать, только выполнять. А хозяину нужно думать и за себя и за своих слуг.

– Какая тяжелая работа, блин! Прям, до слез мне жалко этого… хозяина.

– Это тяжелая ноша, – вздохнула Машка. Будто насмешки не просекла. – Вот тебе приходилось думать за других?

Напрасно она надеялась, что я скажу «нет».

– Приходилось, и ни один раз.

Взгляд у Машки стал очень внимательным. «Не верю» она не сказала, но… чужих мыслей я пока читать не умею.

– А у тебя был хозяин или слуга? – спросил я. Не все же ей спрашивать.

– Нет.

– Почему это? Мозги у тебя есть. Вроде как…

Меня опять чуть не покусали глазами. Когда-нибудь меня за мой язык… ладно, замнем.

– Я колдунья. Меня учили думать и делать.

– Ну, и…

– И отвечать за свои дела!

Сказано было так, что мне расхотелось болтать. Сразу и надолго.

День прошел в глубокомысленном молчании. Больше мы к теме «раб и хозяин» не возвращались.

И не пытались догнать караван.

Только шли по его следам. А идти по следам каравана… Ну, это я уже говорил.

21

– Ларт, ты куда идешь?

– Ага. Счас я.

– Ларт!…

– Я только гляну, и вернемся на дорогу. Хорошо?

– Ларт, туда нельзя.

– Еще пару метров и…

– Ларт!!!

– Ну, ладно, ладно. Мне и отсюда хорошо видно.

Остановился.

Машка стояла сзади и дышала так, будто перегон за поездом бежала. С чемоданом в зубах. А всего-то и делов – сошли с дороги и шагов десять вправо протопали. Там, среди обгорелых стволов, камень забавный виднелся. Очень уж знакомой формы.

Четыре стенки, крыша, круглая дырка в одной стенке… Скворечник это здорово напоминает. Цельнокаменный. И «скворец» двухметровый должен быть, чтоб этому сооружению соответствовать.

– Ларт…

– Машка, как это у вас называют?

– Ларт, уходить надо.

– Ответь, и пойдем.

– Ларт…

– Отвечай, Машка. Быстрее получится. И легче. А то ведь меня уносить придется. А я сопротивляться стану. И орать, что меня насилуют.

Девка аж в лице изменилась, пока я хохмил. И глаза у нее забегали, то на меня, то на каменный домик.

– Ну, и кто такой страшный в теремочке живет?

Не знаю, чего ее могло напугать. Мне вот наоборот, весело и легко стало. Будто домой вернулся. И все теперь будет тип-топ.

– Нельзя говорить. И смотреть нельзя. Непосвященным.

Шепчет Машка. И глаза в сторону отводит.

– Непосвященным, может, и нельзя. А мне можно.

– Только чарутти разрешено. А ты не…

– Откуда ты знаешь?

– Вижу.

Я хмыкаю под нос. Ладно, видящая ты моя, не хочешь по-хорошему, сделаем по-другому.

– Хорошая, кстати, идея, насчет «вижу». Пойду посмотрю, как там внутри.

– Ларт! Нельзя!…

– Машка, не надо за меня хвататься. Горячими руками.

Это я уже сквозь зубы говорю. Чтоб не заорать. Руки у Машки, в натуре, горячие. И кожаный прикид мало защищает.

– Ларт…

– Спокойно, Машка. Все путем. Видел я уже такие избушки. Даже спал в одной. Блин, ты опять за меня хватаешься!…

– Ты истину говорил?

А в голосе недоверие с надеждой перемешались. И глаза у девки едва на морде умещаются.

– Да на кой мне тебе врать?!

– Тогда я скажу тебе. Возле дороги.

– Ладно, идем к дороге.

Не очень-то мне и нужен ее рассказ. Все, чего надо, я еще от Пал Нилыча узнал. Лет семь назад. Но сначала он мне адресок дал. Типа, будешь на каникулах, заедь, отдохни. Места там чудные, море рядом и хозяйка добрая… А какой дед у этой «хозяйки», про то ни-ни. И про все остальное –молчок. Знал, Нилыч мой сволочной характер. Знал, что обязательно открою ту дверь, где «Посторонним вход запрещен» написано.

«Я че, типа, читать уметь должен? Так на это у меня адвокат имеется. И я совсем даже не посторонний. Я, в натуре, член народного контроля!…»

Любил я тогда такие приколы.

Но в тот раз прикалываться не пришлось. Очень уж сильно. Так, по мелочи.

«…что, заброшенная дорога? Ладно. Запретная долина? Схожу, посмотрю по случаю. Что, не для всех она? А я осторожно. Все равно нельзя? Тогда, еще осторожнее…»

Так и добрался до каменной избушки. И, если б ни гроза с грязевыми потоками, обратно б повернул. Снаружи-то ничего особенного. Грубые, толстенные плиты, круглая, метр в поперечнике, дыра, а рядом пробка-дверка для дыры валяется. Тоже каменная. Было б из чего тайну делать. Вот когда внутрь забрался, тогда да… Все стены в орнаментах. И потолок. И пол. Странные такие рисунки. Как резьба по кости. Чем больше на них смотришь, тем страннее себя чувствуешь. Будто проваливаешься в рисунок. Или стены отодвигаются – места больше становится. И звуки другие. И воздух вкуснее.

Ни «добрая хозяйка», ни ее дед ничего мне потом не сказали. Словно не знали, откуда я вернулся. Или им все равно было. Типа, хозяин-барин: хочет – живет, не хочет – удавится. А вот Пал Нилыч в молчанку играть не стал. Только глянул на меня, и фыркнул в усы: «Нашел-таки дольмен, беспокойная душа. Теперь прислушивайся и присматривайся: много странного в тебе и вокруг тебя станет происходить».

Ну, тут он загнул. Ничего особенно странного со мной не случилось. Женился, развелся, в армию сходил. Картины, как Пал Нилыч, я малевать не стал. И экстрасенсом не заделался. Правда, стишата мне хотелось писать одно время. Но как захотелось, так и расхотелось. Врач я – не стихоплет.

И телепатом я не стал. Только раз и получилось всего. Года четыре назад. Когда Нилыча сердце прихватило. Я это и с Кипра услышал. Так все бросил и прилетел. Рано старикан на тот свет собрался. На нем ведь полбольницы держалось. А вторая половина – на мне. Одному мне все не вытянуть. «Молодой, зеленый, краска на дипломе еще не обсохла…»

А больного изнутри видеть я и раньше мог. До крымского дольмена еще. Кажется. Да и не так часто это получается. Видеть, а не только смотреть. «Тренироваться больше надо, уважаемый…» Старику легко говорить. С его опытом ни рентген, ни анализы не нужны. Только глянул – и готовый диагноз. А мне руками щупать надо. И настроение соответствующее требуется. «Тренироваться…» Типа, завалил в спортзал: «Мне тут пресс подкачать надо и ясновидение. Какой аппарат порекомендуешь?…»

– Долм-И.

– Чего?…

Я так резко остановился, что чуть не упал. Меня толкнули в спину.

Лежа тоже оказалось очень даже неплохо.

Машка осталась стоять.

– Ты спрашивал, как называется дом чарутти. Долм-И.

– Ага. Понятно. У нас эти домики по-другому обзывают. Но очень похоже. Совпадение, наверно. Хоть мой наставник говорил, что совпадений не бывает.

С земли подниматься не хотелось. Теплой она была. И молодой травой пахла.

– Так ты истинно их видел?

– Чарутти?

– Нет. Долм-И.

– Видел. Раза три. Или четыре.

Тепло как весной. И настроение весеннее. Рюкзачок жратвы, подходящую компашку, и такой пикничок можно было бы устроить!…

– А я первый раз вижу.

– Ну, и…

– Говорят, те, кто их видят, умирают.

– Ага. Про тиаму тоже так говорили.

Машка промолчала, только покосилась на мою правую руку. С ладони так и не сошел след листа. Я вот почти забыл о нем. Не болит, не мешает – ну, и ладушки. Некоторые с родимым пятном живут. На лице. И ничего. А у меня – вроде как след от ожога. Старого. Не сразу и заметишь, если не знаешь, где смотреть.

– Слышь, Машка, надеюсь, хозяин не обидится, что мы на его дом глазели?

– Кто?

– Ну, чарутти, что живет там.

– Чарутти не живут в Долм-И.

– Да? Тогда на фига им этот дворец?

– Чтобы умереть в нем.

– Подожди-подожди, – я перевернулся на спину, закинул руки за голову. Хорошо так, аж глаза закрываются. – А кто мне говорил: «…прожив одну жизнь, они меняют облик…» и все такое?…

– Я говорила. Только…

– Ну, ну…

– Не все чарутти изменяются. Те, кто не хочет, или не может, приходят умирать в Долм-И.

– Ага. И дверь за собой закрывают.

– Откуда ты знаешь?!

Машка присела, склонилась надо мной. Глазищи огромные. И светятся. Днем.

А это что-то новенькое.

– Пошутил я. Пошутил. Чего ты так перепугалась?

– С этим не шутят, ларт.

– Ладно, не буду больше.

– Ларт…

– Чего тебе?

Так не хочется открывать глаза. А Машка аплодирует. Пока тихо и редко. Вроде как шепотом. Но с нее станется и овацию устроить.

– Ларт, уходить надо.

– Зачем?

– Мы слишком близко к Долм-И. Я не знаю, что это за место и…

– Нормальное место. Тихое, спокойное. И совсем рядом с дорогой. Странно.

– До пожара его видно не было. И теперь не всякий увидит. И не всех оно примет.

– Ну, меня оно приняло. И тебя, похоже, не гонит. Так что ложись, расслабься. Глядишь, и хромота твоя пройдет.

Машка подумала немного, и устроилась рядом.

– Ларт, – дохнула мне в ухо.

– Чего?

– А как там? Внутри?

– Странно там. В одни словно тянет. А вот в другие и за деньги лезть не хочется.

– Деньги? А зачем они тебе?

– Ну, блин, ты спросила!… Чего-нибудь полегче спроси.

Что Машка и сделала.

– Последний хозяин Долм-И был целителем, да?

– А мне откуда знать? Может, и был.

– Ты тоже был целителем.

– Почему был? Я и сейчас…

– Сейчас ты ларт. Без хозяина.

Надоел мне этот базар. Про хозяина. И вообще…

– Знаешь, что, Машка! «Спать» была команда!

Машка затихла.

А я еще раз глянул на каменный «скворечник». Здорово он напоминал крымский дольмен. Вообще-то, все эти домики похожи друг на друга. Как по одному проекту деланные. Или как дети одной матери и одного отца. А эти – прям близнецы братья.

Солнце светило на стену, ту, что со входом. Но заходить внутрь мне не хотелось. Может, потом. Как-нибудь. Когда пробки в нем не будет.

ЧАСТЬ 2

22

– Легкого пути, мин.

– И тебе легкого пути, миной, – отозвалась Машка на приветствие.

Это я так думаю, что приветствие. Надеюсь. Не хочется, чтоб после ее слов началась крутая кабацкая разборка. Не то у меня настроение, как для разборки. Да и запахи в кабаке очень уж аппетитные. Я невольно сглотнул, и брюхо тут же громко заурчало, напоминая, что последние дни я кормил его всякой дрянью. Подножным кормом, можно сказать. В другое время я бы и не глянул на этот корм, но когда в пузе пусто, то и горелый прошлогодний орех жратвой покажется. Другие пункты нашего походного меню лучше не вспоминать.

Сытый человек отличается большей брезгливостью и переборчивостью. Но пара недель строгого поста и он сжует что угодно, не заморачиваясь вопросами: Кого это я ем? И почему без соуса?

Машка за эти дни превратилась в ходячие мощи. Я тоже не оброс жиром.

И доказывать сейчас, что я круче крутых яиц, не было ни малейшего желания.

Наверно, кто-то наверху очень любит меня: ничего и никому доказывать не пришлось. Даже когда хозяин кабака обратил на меня самое пристальное внимание.

– Легкого пути, миной. Рад тебя видеть.

Я промолчал. Только кивнул. А чего тут говорить? Мол, я тоже рад и все такое?… Так это по моим голодным глазам видно. Похоже, кабатчик разглядел в них чего-то еще.

– Ты сильно изменился, миной Рид. Я не сразу узнал тебя.

А я не сразу сообразил, что миной Рид – это я. Бывает. Иногда я соображаю быстро, а иногда так, будто пью по утрам тормозную жидкость. Завместо кофе.

Здоровяк-кабатчик радовался моему появлению. Очень активно. А я молча улыбался. Сказать ему, что он обознался? Ага, счаз… Вот только завещание напишу.

Шути с равными себе или с умными.

Слышал я как-то этот совет. Очень неглупый мужик сказал. Вот я смотрел на хозяина кабака и понять пытался: умный он или как. То, что мы разных весовых категорий, – это я сообразил сразу.

Роста я с ним одинакового, но в плечах он шире раза в два, в толщину же – в три с половиной, а то и в четыре. Центнера два в нем. Как минимум. Но назвать мужика жирным, язык не поворачивается. Таким точно жиром обрастают борцы сумо. А какими неповоротливыми и медлительными бывают толстяки, я уже видел. В Японии. В стране, не в кабаке. А как тот кабак обзывался, не помню. По-английски чего-то. Там один из таких вот сумистов-сумоистов с места, без разбега, вспрыгнул на стойку бара. А она мне по грудь была. И тут же рухнул вниз. На того придурка, что был по другую сторону стойки.

Не знаю уж, из-за чего у них вышел спор, но сила удара получилась такой, что меня на полметра подбросило. Вместе со стулом и чашкой. Не пьют японцы свою водку из нормальных стаканов. И приезжим в пиалки наливают. Пока я спасал свою выпивку, обидчик и обиженный на полу кряхтели. Будь один из них нормальной комплекции, получился бы несчастный случай с летальным исходом. В смысле, летала бы душа над плоским телом и удивлялась: под какой это каток оно угодило. А так, помяли немного колобки друг друга, встали, отряхнулись и разошлись в разные стороны. Каждый к своим почитателям.

Такое вот жирные и ленивые могут отчебучить. В нашем мире. А чего могут в этом, проверять как-то не тянет. Да и хозяина не хочется нервировать. До обеда. Выгонит еще не жрамши, а под такие запахи я и жареные гвозди сжевал бы. Те, что в Пекине подавали. Веселый такой кабак. Не для бедных. А где эти гвозди жили и чем питались, когда сырыми червями были, мне по барабану. Это Ларка закатила потом истерику: вроде, отравить ее кто-то хотел. Не поймешь этих баб: то ей экзотику подавай, то чтоб все понятно и привычно было. Сами не знают, чего хотят.

Вот Машка знает. Сразу обед и комнату заказала. А здоровяк ей:

– Как пожелаешь, мин.

Потом ко мне:

– А тебе, миной, нужна комната, еда или то и другое?

– Сначала еда. А потом я хочу помыться.

Мужик хлопнул себя по животу и широко улыбнулся.

Н-да, а зубки у него не совсем человеческие. Такими кости хорошо дробить. Мозговые.

– Все тот же миной Рид! В прошлый раз ты один извел больше воды, чем все остальные мои гости.

Я составил компанию кабатчику, хотя смеяться на голодный желудок мало радости.

– Знаешь, миной, твоя комната сейчас свободна. И в ней стоит новая джакка. Самая большая, какую я только видел. Ты должен на нее посмотреть.

Спорить я не стал.

– Разумеется, посмотрю. Если ты покажешь.

– Вот так сразу? А как же еда?

– Потом. Надеюсь, все не съедят, пока я буду ходить с тобой.

Не мог же я сказать, что не знаю, куда идти, и даже не представляю на чего смотреть надо.

– Чтоб у толстого Ранула все съели?! – возмутился хозяин кабака. – Ты забыл, как тебя здесь кормили?

– А зачем бы еще я сюда вернулся? Поглазеть на тебя, да узнать, на сколько ты потолстел?

Я рискнул и пошутил. К счастью, не ошибся. Ранул оглушительно захохотал и хлопнул здоровенной – куда там моей! – ладонью по перилам. Хорошо, что не по моему плечу. От его шлепка вся лестница затряслась.

– Идем, миной Рид. А потом я накормлю тебя самыми вкусными чибо. Слышишь, бездельник? Остаешься за меня!

От стены отделился Ранул-номер-два. Только выше, тоньше, моложе и мрачнее. А вот с таким я шутить не рискнул бы. У пацана лицо прирожденного омоновца. Страдающего от несварения желудка Рядом с настоящим Ранулом пацан смотрелся несчастным заморышем. А вот рядом со мной – очень даже наоборот. «Бездельник» взял в руки дубинку, чуть больше бейсбольной биты, и стал напротив двери. Не знаю, зачем ему при таких кулаках еще и дубинка понадобилась. Для милосердия, разве что.

Лестница застонала под ногами Ранула. Пожалуй, идти рядом с ним смог бы кто-то совсем уж тощий. Вроде Машки, что осталась внизу. Разговорилась она там с парочкой в синих плащах, пока я общался с кабатчиком. Мешать я ей не стал. В последние дни она была неприступней Марианской впадины и холоднее арктической ночи. Кажется, Машка злилась на меня из-за чего-то. Знать бы еще, из-за чего. Я кивнул на прощание. Она не ответила. Прикинулась очень занятой. Или думала, что я вернусь и устрою сцену ревности? Так за красавцем в синем есть кому присмотреть. И она куда аппетитнее Машки будет.

Еще пара ступеней, поворот и тех, кто внизу, закрыли высокие перила. Ранул целеустремленно топал впереди. И дышал размеренно и мощно. Сердце и дыхалка у него в норме. Это и без рентгена видно. И с давлением, похоже, никаких проблем. Такие нагрузки, а цвет затылка не изменился. Могучий мужик. Я вот поднялся на второй этаж всего, а в глазах уже темно. Надеюсь, от недоедания, только. Мне бы поесть и отоспаться по-человечески. Отдых и нормальное питание творят чудеса. Не со всеми и не всегда. Но в моем случае должно сработать.

Дверь у моего «люкса» оказалась такой же добротной, как и все в этом кабаке.

– Трудный Путь был? – спросил Ранул, когда мы вошли в комнату и я привалился к стене. Чтоб не рухнула, вроде как.

– Трудный, – не стал отнекиваться. – А по мне не видно?

– Трудный Путь, вкусная еда, теплая грелка и спокойный сон – а что еще нужно настоящему мужчине?

Я согласился со всем, кроме грелки. Ранул захохотал. Мощно, раскатисто. И голос у него такой же. Низкий и густой. Отрастить бороду, крест на пузо – и от попа не отличишь. Ряса в наличии имеется. Или как там эта хламида обзывается?

Хатума.

– Даже подумать боюсь, какой Путь ты прошел, если от грелки отказываешься.

– Правильно делаешь, миной Ранул. Твое дело – кормить уставших гостей, а не думать. Или хочешь поменяться со мной?

Хозяин кабака покачал головой.

– Стар я для дальнего Пути. Силы уже не те. Да и хорошую еду я люблю больше, чем хорошую дорогу.

– Это видно, миной. Это очень даже заметно. И насколько ты стал… тяжелее, с нашей последней встречи?

Ранул огладил грудь и живот, изобразил на лице задумчивость.

– Стобов девять, думаю.

– Да?…

– Или десять, – еще один проход по груди и животу.

– Сколько же в тебе всего?

– Сто двадцать два.

– Всего лишь?!

Сначала удивился, а потом сообразил, не о килограммах мужик говорит.

– А что?

– Я думал, больше. Думал, лестница не выдержит.

Пошутил это я так, а Ранул на полном серьезе все принял. Обиделся за родные пенаты.

– Ее еще мой отец топтал. А в нем сто шестьдесят девять стобов было!

Ни фига себе! Если в этом за двести, то его папочка за триста кило весил. И он ходил еще при этом?! Могучая однако семейка. Интересно, а лестницу с тех пор чинили?

Спросил.

Оказалось, ни разу.

М-да. Больше я с Ранулом ходить по ней не буду. Мне еще не настолько жить надоело.

23

Заходить в комнату без приглашения здесь не принято.

У нас вообще-то тоже не любят, когда дверь открывают в самый неподходящий момент. Могут и послать. По известному адресу. А здесь с незваными гостями поступают еще радикальнее. Это я на собственном опыте выяснил.

Поболтали мы с Ранулом, душевно так, и он на кухню свалил. Обед мне готовить. Как особо дорогому гостю. А я в номере остался. Решил не откладывать мытье. Жратва через час будет готова, а воду горячую мне сразу принести обещали. Ну и… чем-то время надо занять. Спать? Грязным и голодным – мне уже надоело. А тут все удобства в номере. С экзотическим, понятно, уклоном.

Джакка нашлась за ширмой. Широкая бочка, вместо сидячей ванны приспособленная. Странная такая емкость – легкая, прочная и без единого шва.

Джакку из джаккасы делают. Трава здесь такая растет. Вроде нашего бамбука. Только размерами больше. Если траву правильно порезать, бочки получаются. И дно вставлять не надо: внутри джаккасы толстые перемычки. Все это я во время обеда выяснил. Ранул мне компанию составил. А под вино и чибо я много чего узнал. Интересного.

Ремонт в этом номере делали. Гости в нем небольшую разборку устроили – …немножко поспорили, поколдовали и… – пришлось, короче, перестилать полы, красить стены и ставить новую мебель… пожар совсем небольшим был… Ранул, понятное дело, в убытке не остался. Вот только во время ремонта нашелся «мой» тайник. Никто его специально не искал. Так уж получилось. И меня убедительно просили не обижаться и принять все обратно.

Вместе с обедом, Ранул принес и «мои» вещи.

Небольшую коробку, перемотанную шнуром и запечатанную печатью. И сверток. Побольше. На нем два шнурка оказалось. И две печати. Полустертая – на старом и красная, с крылатой кошкой, – поверх нового шнура. Я повертел, вроде как, свои вещицы и рядом положил. А хозяин кабака вздохнул. Глубоко и громко.

Похоже, Ранул спал и мечтал быстрее избавиться от них. Чего ж не загнал тогда их, а меня дожидался? Чем это я-другой так впечатлил его? Прям, до дрожи в руках. Вряд ли теперь узнаешь.

А вот куда здесь ходят по надобности, я узнал. За ширму. Не ту, что джакку прикрывает. Я, наверно, минуту пялился на стул с крышкой и высокий кувшин под ним. Видел я похожее сооружение. В магазине для ползунковых. Не думал, что такое же устройство для взрослых делают. Для вполне здоровых, что и во дворе удобства поискать могут.

Ранул удивился не меньше моего:

– Зачем тебе усул в кустах, если есть куст?

– Чтоб нюхать цветы, а не дерьмо!

– Дорога научила тебя шутить, миной, –сказал здоровяк, отдышавшись.

Ну, научила, так научила. Интересно только, чего смешного я сказал.

Еще выпили-поели, еще поговорили.

Идею передвижного туалета Ранул встретил таким хохотом, я даже испугался за его здоровье. Так же внезапно мужик успокоился и сказал, мол в этом новшестве чего-то есть и, если в других странах…

Короче, расстались мы лучшими друзьями, и до лестницы шли в обнимку. Потом я обратно повернул. Машку решил проведать, да и за жизнь поговорить. Не очень-то мы ладили последние дни. Не знаю, с чего она взяла, что мне нужен хозяин. Вроде как, позаботиться о себе я сам не могу. Вбила в свою башку, что я – обиженный Санутом. Гайнул, короче. Есть у этого слова другой перевод, но он мне нравится еще меньше, чем «стукнутый».

Ну, не знаю я некоторых очевидных вещей – для Машки очевидных, не для меня! – так это не повод считать меня дебилом и обзывать гайнулом. Моему незнанию есть вполне разумное объяснение. Но Машка мне не верит. Чего она думает, я не знаю, а вот чего говорит – так лучше и не повторять. И откуда она такие слова знает? Или этому в ведьмовских школах учат?

Не таким уж я пьяным был, когда возле Машкиной двери остановился. Просто не учел, что дверь толстая. Стукнул разок и ручку на себя. А дверь и открылась.

Маленькая комната оказалась у Машки. Куда как меньше моей. И почти все место занимает кровать. А на ней – скромная такая групповушка. На троих.

Лица мужика я не увидел. Только синий плащ ковром на полу. И такого же цвета штаны. На златовласке остались только сапоги. Голой она оказалась еще аппетитнее, чем я думал. А Машка почти затерялась между ними. И была единственной, кто меня заметил.

Извиниться или ругнуться я не успел. Чего-то остро-стальное вдруг появилось в Машкиных пальцах, хищно блеснуло сквозь рыжие лохмы и я тут же захлопнул дверь. Чего-то ударило в нее с той стороны. А может, мне показалось. Но открывать дверь еще раз я не стал.

И когда протрезветь успел, не заметил.

Добрел до своего номера – медленно шел, все ждал, что Машка выйдет, позовет, – закрыл дверь на засов, в руку мою толщиной, и одетым повалился спать. До восхода Санута у меня еще было время.

24

«…было его имя Онан… и уронил он свое семя на землю…» Кажется, так писано в древней и мудрой книге, которая вряд ли есть в этом мире.

Чего это я об онанизме вспомнил? А чем еще мужику заняться, когда все общественно полезные дела запрещены? Правильно, им самым и заниматься. Физическим или виртуальным. Ну, до физического у меня… не то чтобы руки не дошли… дошли бы они, куда бы делись. Просто стремно мне развлекать самого себя во время желтой луны. Машка столько ужасов про нее рассказала, я и не знаю уже, чему верить. А в другое время все остальные развлечения к моим услугам. Вот и не искушаю судьбу. Видал я бедолаг со съехавшей крышей. В своем мире видал, не в этом. Вот и приходится заниматься виртуальным онанизмом – думать.

А чем мысль отличается от других отходов жизнедеятельности? Тем, что невидима? Так это для меня она невидима, а для других, может, очень даже… Вот если человек не видит свое отражение или вообще слепой – так он чего, и не существует вовсе?

Вопрос тот еще.

Был у меня приятель, любил спрашивать такие вопросы. Пять минут базара с ним и у неподготовленного человека планка падала. У подготовленного – через десять. Витька Карамазин звали его. «Куда остальных братков дел?» – прикалывались мы над ним. А ведь никто из нас так и не читал этих «Братьев Карамазовых». Не было потребности. Ни у кого. Кроме Витьки. Подподушечной книгой она стала у него. За неимением личного стола. Днем в сумке, ночью – под подушкой. «Я не такой, как они, – тыкал Витька в обложку. – Я еще круче!» Может, и круче, сравнить-то мне не с чем. Долго он с ней носился – года три, а потом сам чего-то кропать начал. Карандашом. Напишет и сотрет, опять напишет – сотрет. Так и прозвали его – Писарь. Потом, когда он зачитывать свою писанину начал – Писателем. С ударением на первый слог. Кто кого всерьез принимает в тринадцать лет? И кто тогда думал, что Витька в натуре им станет? Настоящим, многочитаемым и издаваемым. Самым первым из нас выйдет в люди.

«Вышел в люди и не вернулся». Была у меня ручка с такой надписью. Была да куда-то делась. Вместо нее мне другую подсунули: «Злые вы, уйду я от вас». Так и не узнал я, кто это сделал. Не до того мне как-то стало. Пришло мое время «выходить в люди». Но для меня это была репетиция взрослой жизни, пока еще, а для Витьки настоящая смена приговора. Медленное утопление вместо удушения. Это когда он отдался и продался издателю. Со всеми потрохами отдался. И каждый год теперь по три книжки на-гора выдает. Кошмар. Я бы так не смог. Каждый день двоих резать – это куда ни шло – выдержу. Даже троих, если хорошо попросят. Но десять часов в день насиловать свои мозги!… Каждый божий день, из года в год… Это без меня, при любой погоде. А Витек как-то справляется: кропает книжки, живет со своей издательшей или редакторшей – не помню, кто она у него, но то, что мадам старше лет на пятнадцать – тут и без рентгена видно. А Витьке по барабану. В последнюю встречу такую загадку загадал, даже у Левы крыша съехала. А ведь ее у Левы отродясь не было. Типа, человек-кабриолет: крыша не предусмотрена заводом изготовителем. Хорошо хоть Сава не слышал эту загадку. Он от Витькиной болтовни в ступор впадает. Да я и сам обалдел, когда услышал: «Смешали в одном стакане водку с водой и что испортили в итоге: воду, водку или стакан?»

Не люблю я таких вопросов, чего бы ни ответил, все равно чувствуешь себя идиотом.

А ведь до четырнадцати мне тоже было все по барабану. Ни времени, ни желания заморачиваться философскими вопросами у меня не было. Типа, мое предназначение в этой жизни или для чего встречаются двое. Понятное дело, для чего! Или объяснять надо? Тогда для неграмотных поясняю…

Ну, встретились он и она, ну, было у них подходящее настроение, а у нее еще подходящий день к тому же… ну, и того… дали начало новой жизни. Желанной или не очень, а то и вовсе ненужной. Тут уж кому как повезет. Мне вот повезло – я родился. А многие так и не дожили до этого дня. Их извлекли раньше срока и по частям. Неприятное, надо сказать, зрелище, и работа грязная. Может, поэтому я и не стал гинекологом. У хирурга тоже руки в тепле… и в крови по локоть, но все же больше возможностей сказать жизни «спасибо». (Такая вот философская заумь забредает в башку, когда пялишься на полную луну). Я вряд ли когда вслух сознаюсь в таких душещипательных мыслях. Отнекиваться стану, если заподозрят в них. Не вяжутся они с моим имиджем. Не положено их иметь нормальному пацану. Другие мысли у него должны быть.

«В башке Серого одни бабы и бабки». Обо мне это сказано. Вернее, говорилось. А Серый – фамилие это мое. И спасибо матери за нее. Могло ведь и хуже быть. А как живется с дурацкой фамилией, я не понаслышке знаю. Трудно было там, где я обитал до начала половозрелого возраста. В дур… пардон, в детдоме таких лупили все, кому не лень. Терпи, а жить хочешь – дерись. Вот и жил, как все нормальные пацаны. А после четырнадцати, как в сказку попал: чем дальше, тем смешнее. Вспомнила обо мне вдруг родительница. Замуж она опять вышла, и в тот раз за того, от кого меня родила. Бывают же совпадения! Вот папа с мамой подумали и решили вернуть мне «вырванные годы», искупить отсутствие внимания. Приехали, забрали. И окружили, так сказать, родительской любовью. Основательно так окружили, чтоб не вырвался. Мне еще повезло, что в четырнадцать к ним попал, а не в четыре – «залюбили» бы до смерти. Или до полной потери индивидуальности.

Смешно сказать, в школу меня возили и из школы. Да еще охрану приставили: «…чтобы деточку никто не обидел». Чтобы мама и папа за меня не боялись. Хотел сказать, что в той школе меня бояться надо, да вовремя сдержался. Меня уже тогда медицина интересовала, а «горячо любимый» папа обещал в институт пристроить. Ума-то у меня хватало, вот с зеленью туго было. Я ведь не абы кем хотел стать – хирургом, а это не самая дешевая специальность. И не для самых тупых.

Дураком меня мать не родила, спасибо ей за это. Умная была стерва. Самая умная из тех, кого я знал. И чертовски красивая. Настолько, что ее стервозный характер муж терпел ни один год. А потом маман находила следующую кормушку, пожирнее и – «прощай, дорогой, останемся друзьями». Так она и моему папаше лет через пять заявила. Но к тому времени он уже привык считать себя отцом гения и будущего хирурга. С большой буквы, понятное дело!

Лучшим студентом на курсе я был. А то и на всем потоке. Уже на третьем году латал Левыных пацанов. Пулю там вытащить или скобы наложить – это и зубной врач сможет. Если попросить как следует. Между баксом и пистолетом умный человек чего выбирает? То-то же. А я не идиотом родился. Скорее уж наоборот. Вот и приходилось дураком прикидываться. У кого весь ум в талант ушел. Гением от скальпеля меня считали. А я скромно молчал в тряпочку. Не болтать же, что практики у меня больше, чем у всего курса. И практиковать я начал раньше, чем вторичные половые признаки проклюнулись. И погремуха у меня была – Херург. С ударением на первый слог. И до четырнадцати лет я считал, что так и надо. Это потом я понял, что классный хирург через «и» пишется. Когда родителями обзавелся. И настоящим скальпелем работать научился.

Но крутой папа тоже не все может, если подставишься по полной программе. А меня угораздило в разборке засветиться. Скромной такой. Всего лишь со стрельбой и поножовщиной. Сначала зрителем, а потом действующим лицом. Почти главным. Из меня объект для анатомички хотели сделать, вот и пришлось возразить. Действием. А чего может хороший хирург с осколком стекла – словами трудно описать – это видеть надо. Или сразу переходить на латынь. Короче, когда все закончилось, мне пришлось выбирать между армией и тюрьмой.

В армии мне тоже работу по специальности предложили, вот я и отказался от тюрьмы. Конечно, работа полевого хирурга отличается от работы обычного, но азы я уже знал, а все остальное добрал на месте.

Чудное это местечко называлось Богудал. Маленький такой городок в горах. На границе трех стран-соседок. И две из них никак не могли поделить его меж собой. Третьей долго было по фигу, а потом надоело, что всякие по ее территории шастают, и раскатала она этот городок по камушку. В то время я уже на гражданке был. А вот в Богудале мне каждый день людей пачками приходилось резать. И не только в операционной.

Был у меня дружок, даже не друг, а так, чего-то среднее между знакомым и приятелем. Иногда спирт вместе пили, иногда бабу на двоих делили. Витьку-писателя он мне напоминал. Тоже любил загадки загадывать. Заковыристые такие.

Типа, чего общего между могильщиком и археологом? Ответ: оба с прахом дело имеют. А в чем разница между ними? В том, что один закапывает, а другой совсем наоборот.

Такие вот вопросы задавал Саид. А на последний он не успел ответить. Обещал, когда вернется, но…

то, чего вернулось, уже не было им.

Ходить, смотреть и говорить он не мог. Рук ему тоже не оставили. И мужиком он перестал быть. Остался от человека обрубок, воняющий кровью и паленым мясом. Еще живой обрубок.

«Лучше б они его убили», – подумал я тогда. А лейтенант повторил мои мысли вслух. Потом на двоих указал. Их захватили рядом с Саидом. И прикончить не успели. Почему-то. Подбросить нам Саида они хотели. Как обычно. Как других до него. Но с теми другими я не пил вместе, не говорил за жизнь…

Чего общего между врачом и палачом я не знаю. А вот какой палач получается из врача – это мне известно. Хороший палач, опытный. По крайней мере, из одного врача, которого я регулярно вижу в зеркале.

Вот тогда я впервые испугался себя. По-настоящему. До дрожи в руках. А хирург, у которого дрожат руки – это уже не хирург. Наш начмед отправил меня в командировку. На неделю. С понтом, за медикаментами и прочей ерундой. А если без «понта», то дурь из башки выветрить.

Перед отъездом знакомый лейтенант мне «спасибо» сказал. Я послал его и в морду дал. А потом узнал, что Саид умер в мою смену. От передозировки. Не знаю, кто сделал ему лишний укол. Может, и я…

Ничего, это тоже замяли. Как и драку двух офицеров. Чего только ни бывает на войне… И, слава Богу, что на гражданке так мало знают об этом. Меньше знают, крепче спят.

А вот спать мне сейчас не надо. Вредно это для здоровья. И пялиться на луну тоже, наверное, хватит. Плохо влияет она на меня. Дурные воспоминания будит. Если б мог, стер их на фиг. Типа, файл уничтожен, восстановлению не подлежит. Нет бы, чего хорошее вспомнилось… А то всякая дрянь в башку лезет. И так каждую ночь. Под этой самой желтой дурищей. А были ж ночки и денечки, были! Жаркие ночки, веселые денечки… Вспоминай же, кретин, их. Не надо всю грязь наружу тащить. Жаловаться, типа, на судьбу. В мире и так на одного счастливого дурака приходится два нытика и полтора маньяка. Почему полтора? А один скрытый.

Санут дополз до горизонта и зацепился за облако. Вид получился тот еще: серое небо, белое облако, желтый круг луны. На яичницу здорово похоже. Огромную такую глазунью на гигантской сковороде. И какая птичка снесла это «яичко»? И кто готовит его себе на завтрак?

(Прикинул примерные размеры – планета рядом с ним вроде мяча получается).

Машка говорит, что весь этот мир – огромное блюдо, которое Неназываемый доверил Ша – гигантскому змею, чье тело опутало чудовищную одноглазую Тамру. Иногда Ша засыпает, немного распускает свои кольца, и Тамра открывает глаз, пытается вырваться. Ураганы, штормы, засуха и страшные болезни обрушиваются тогда на мир. А в небе дни и ночи висит красное солнце. Потом Ша просыпается…

Как может солнце светить днем и ночью, не знаю. Чего не видел, того не видел. Но, похоже, нечто странное и глобальное тут происходит регулярно. Не каждый месяц или год, но и не раз в тысячу лет. Люди помнят и даже отсчет ведут. Типа, «за три сезона до прихода Карающей» или «он пережил два Прихода» (той же самой Карающей или, проще говоря, красного солнца, что светит, якобы, и днем и ночью).

Вот так занесло меня: от гор Богудала к мифологии этого мира. А ведь только на секунду отвлекся, и куда мысль ускакала… На привязи мысли надо держать. В строгом ошейнике. А то хрен знает до чего додуматься можно. Странного. Или страшного. Мне один умник как-то говорил, что мысль материальна. И, вроде как, на полном серьезе говорил. Русским языком. Но повторить, да еще на трезвую голову… Всего-то и запомнилось: «…фильтруй не только базар, Леха, но и мысли, ибо они…» Может, он прав, и мне лучше какой прикол сейчас вспомнить, а не ужасы минувших дней? Чего-нибудь по-настоящему смешное. Что не только под водочку и селедочку идет.

Блин, как на зло, ничего веселого не вспоминается. Одна лобудень в голове вертится. А ведь было же, было! И в институте, и в армии, и в больнице. Даже просто так, по жизни, и то бывало. Много всего, а вспомнилась почему-то толстая баба в трамвае. Ей сиденье неудобное попалось. С болтом. Мы такие «сексуальным стулом» называли. Так она всю дорогу ерзала и бурчала. Мол, о людях совсем не заботятся, болт, мол, с краю. Но так и не встала. А я так и не понял, чего она возмущалась: того, что болт или того, что с краю. Мальком был, не додумался спросить. Хотя, спроси, обозвала б как-нибудь. Наверняка. У нас народ простой, редко говорит стихами. И добрый – не сразу бьет, сначала ругает. Но, ясное дело, не без странностей. А у кого их нет? И за границей есть, и у нас. Только там каждую странность лелеют, как редкий цветок, ходят с ней к психиатру, хвалятся перед знакомыми и мемуары пишут. У нас же на все странности ложат болт на сорок шесть, с левой резьбой, и живут себе. А кому не нравится – им же хуже.

Ну, бабы они все странные. Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь. Взять хотя бы моих бывших – Ларку с Натахой. Обе классные девахи, даже похожи немного, одинаковый возраст и образование, но характеры!… Как день и ночь. Летний день и зимняя ночь. Ларка без сотни баксов из дому не выйдет – голой, босой и нищей себя чувствует. А Натка с десяткой в кармане – самая богатая и счастливая во всем городе. А может, и во всем мире. Это про нее Рустам придумал: Наталы, Наталы, Наталы, Всо работаэш ты за рублы.

Ты хады у кабак до мэнэ – Палучат будэш толко у.э.

Всякий раз пел, как ее видел. А Натаха смеялась: «Рустик, из меня такая же стриптизерша, как из тебя воспитатель детского сада». И заходила в бар «У Рустама» раз или два в месяц. А для Ларки это дорого, хоть получает в «зеленых» столько, сколько Натаха в «деревянных». И все равно ноет: «мало», и занимает у Натахи на такси. А та дает. И довольна своей работой, зарплатой и жизнью.

Такая вот необъяснимая причуда психики. У обоих.

А, может, и у меня Сижу вот, делаю из чистого листа грязный. Словно мне заняться больше нечем.

Санут-то уже ушел.

Пора бросать это глупое дело и греть постель. Меня же Марла ждет!

Я еще не рассказывал о ней? Значит, расскажу. Если будет настроение. И если мне голову не откусят этой ночью. За опоздание.

25

Марла ростом с меня. Или Аду Абрамовну. Только раза в полтора тоньше ее. Аккурат, мой любимый размер. И волосы такие же – черные, блестящие, только короче. В общем, баба что надо. А голос!… Низкий, грудной. Напоминает мурлыканье кошки. Большой, полосатой и настолько сытой, что лень ей открыть глаз или дернуть лапой. Но подойти, погладить кису – тут нужна смелость. И ловкость исключительная. Или глупость. Тоже исключительная. Пришлось мне как-то иметь дело с таким смелым – если ловкости нет, решетка вряд ли поможет – спас ему три пальца из пяти. По кусочкам, можно сказать, собрал. А он недовольным остался. Требовал и те два, что тигр проглотить успел. Но промывать зверю желудок… Да и вряд ли б это помогло. Часа три прошло после контакта. Не меньше.

Вот и Марла из той же породы. Крупнохищной. Такую бабу не удивишь силой или деньгами, с такой разговаривать надо. День разговаривать, два и при этом никакого намека на интим. Поговорил и ушел, опять поговорил и опять ушел – тогда она сама придет. Проверенный метод. Всегда срабатывал. С такими. Сработал и в этот раз. Даже раньше, чем я думал.

Только потом я узнал, что баба она скромная: ничего ни у кого не просит – сама берет то, чего ей надо. И никогда никого не уговаривает – не любит она много болтать. Свести бы ее с Меченым, так дети вообще без языка родятся.

Но это я сейчас такой умный, а дней десять назад я еще и смелым был. До потери защитных инстинктов. Сам подошел к ней и заговорил. Удивил и Марлу, и всех остальных. Ее-то хорошо знали, а меня первый раз в том кабаке видели. И то, что я знаком с хозяином кабака, всем по барабану. Ранул мои проблемы решать не станет. Но об этих самых проблемах я даже не догадывался. И про дни одиночества – ни сном, ни духом. Бабы нашего мира по-другому их называют. Одно только общее – в эти дни мужик им и на фиг не нужен. Вот умные мужики и держались от Марлы на расстоянии. Во избежание. Рука у нее тяжелая. И характер не ангельский. Но это я тоже потом узнал. А тогда… увидел я роскошную бабу – первую нормальную бабу после Машки-худышки, ну, крышу слегка и перекосило. И мысли не возникло, почему такая баба сидит за столом сама. А за другими – впятером-шестером теснятся. Сама – значит, мне здорово повезло, значит, полный вперед! и отрабатываем сценарий знакомства…

Говорят, что бог хранит дураков и пьяных. Не знаю, кем я был в то утро, но ребра мне не намяли, и голову не откусили. Смех смехом, а зубки у Марлы те еще. Я когда ее улыбку увидел, обалдел. Трудно сказать, кем были ее далекие предки, но мясо они любили – это точно.

– Не бойся, я не кусаюсь, – сказала Марла.

Через пару дней, когда пришла разделить со мной завтрак.

А чего мужик отвечает, когда баба говорит ему не бойся? Да еще при свидетелях говорит. Вот и я сказал: не боюсь. И Нож убрал. И в комнату их пустил. Ее и разносчика с разносом. Ньюлта. Так этот ньюлт поднос на стол брякнул, а сам на фиг свалил. Быстро. А выпивки и жратвы на двоих притащил. Пообедать. Или на троих. Позавтракать если.

Пока я думал, как бы от завтрака перейти к интиму, мне без лишних слов показали как.

Свои тут понятия о предварительных ласках. Толчок в грудь – и ты сидишь на кровати. Хлопок по плечу – уже лежишь. Хлопок по животу – и разговаривать нет ни малейшего желания. А как Марла помогает снять одежду – лучше не вспоминать. Все равно я новую хотел купить. Повезло, хоть руку ее успел придержать. Хлопнула б еще раз, пониже, и делать тем утром нам с ней было бы нечего.

Ну, насчет не кусаюсь – только чтоб успокоить меня было обещано. А как увлеклась, так и про обещания забыла. До смерти, спасибо, не загрызла, но кое-где кровь пустила. Сама же эту кровь потом и слизала.

Как, с кем и в какой позе – про это недоростки пускай болтают. А мне ни перед кем выделываться не надо. Чего могу и сколько – только меня и Марлу колыхает. Вернее, ее-то как раз и не колыхает. Сейчас. Спит она. В моей комнате и на моей кровати. Впервые за эти дни спит у меня. Прежде – уходила.

Марла спит голой – жарко – только шею ее прикрывает тонкое смятое покрывало. Шею она защищает зубами и когтями. С некоторых пор такие шутки не кажутся мне смешными. Марла раскинулась на полкровати. Крупные бабы всегда занимают много места. Но и того, чего осталось – на кровати – мне хватит. Большая в комнате кровать. Самая большая во всей гостинице. Люкс, как никак. Все удобства в номере. Плюс лучшая жратва. Я ведь Ранулу только одну чешуйку дал – светлую, – а по местным расценкам получилось, что за полгода вперед заплатил. Вот щедрый хозяин и старается, чтоб я как можно больше потратил в кратчайшие сроки. Сдачу тут хоть и принято давать, но срабатывает принцип: чем меньше дашь, тем больше себе останется. Это мне Машка потом объяснила, после того, как я разделил с Марлой завтрак. Ближе к обеду у нас это получилось. И обед здесь можно разделить. Вот только на ужин не приглашают. Не принято тут мять кровать после заката. Пока Санут в небе, на нее и не смотрят. А потом – спи-отдыхай сам, утро будет раннее, а день – нелегким.

Короче, такие вот правила. Нравятся – хорошо, не нравятся – это только твои проблемы. Мои, в смысле.

Не скажу, что я был очень уж против них, но непривычно как-то, все с ног на голову перевернуто. Обычно, я бабу выбирал и развлечения заказывал, а тут меня, и по полной программе. И что с Марлой у меня так затянется, не думал. И какие пацаны за ней стоят, не знал. И даже не за ней, а под ней. Один Меченый чего стоит.

Здоровый он мужик. Кость широкая, но тощий, как медведь весной. Руки длинные. До колена почти. Ладони, как лопаты. Такими голову прикрыть – и незаметно: голова там, мяч или вообще ничего нет. Да еще шрам на лице приметный. Через лоб, нос и правую щеку. На след от когтей похожий, двойной. Интересно, что за зверушка такие следы оставляет? А сам Меченый на матерого волчару похож. Что еще ни один год будет водить стаю.

Вот только поговорить с ним – за счастье: три слова в час. Это когда у мужика болтливое настроение. Остальные его пацаны держат дистанцию. Наверно, крут я для них. Слишком. Раз уж Марла со мной. Или это я с ней? Ладно, потом разберемся.

А вот Машка стала шарахаться от меня. Как убежденный алкаш от общества трезвости. То хозяина мне хотела найти, чтоб я не пропал сам-один. А когда я вышел на нормальную компашку, стала обходить меня десятой дорогой. Словно и не знакомы мы ни разу. Похоже, у девочки Маши мозги повернуты не в ту сторону. То ларт без хозяина – спасайся кто может!, то ларт, что спит с бабой – конец света и все всадники Апокалипсиса. Так и не сказала, к чему все эти страсти. Но из гостиницы рванула с ближайшим караваном. Как крыса с тонущего корабля. Я едва успел поговорить с ней перед отъездом. Странный такой разговор получился, сумбурный. Так и не понял, чего она от меня хотела. Советовала не задерживаться на одном месте, а почему, не сказала. И с собой не звала. Скорее наоборот. Как я понял, от меня бежала. С теми двумя, что в постели ее кувыркались. Договор попутчиков они так заключали. Забавный, однако, метод.

– А чего ж ты со мной ничего такого? Только на словах…

Как тогда на меня Машка посмотрела! Будто укусить хотела.

– С тобой слова потом были. А с ними – все по правилам.

Я открыл рот, вспомнил кой-чего и закрыл. Молча. А что я мог сказать? Если то, чего было у нас в Храме, было, то, получается, и мы заключали.

– А теперь чего?

– Чего? – не поняла Машка.

– Мы, вроде как, обещали чего-то друг другу…

– Ты мне ничего не должен. Я тебе ничего не должна. Повтори, и мы свободны.

– Обязательно повторять?

– Нет. Хватит и того, что я сказала.

Вот только уверенности в Машкином голосе не было.

Тогда я сказал то, чего она хотела. А потом про нож спросил. В дверь брошенный.

– Я не стала бы тебя убивать. Нож – это не огонь.

А сама в глаза не смотрит.

– Ага, пожалела, вроде как. Или тех двоих побоялась обжечь?

Машка ничего не ответила. Молча встала и пошла на выход. А у двери чуть не столкнулась с Марлой. Сказала ей чего-то, и посторонилась.

В тот же вечер Машка уехала. А Марла… Я так и не спросил, чего ей наговорила рыжая ведьма.

И с отъездом я торопиться не стал. А куда спешить-то? К кому и зачем? Вот надоест здесь, тогда можно и манатки собирать. С караваном прогуляться или на пароме прокатиться там… Говорят, и такое развлекалово здесь есть. Но я за эти дни так ни разу и не видел его. А спросил Марлу, оказалось, раньше аукциона парома не будет. Ладно, подождем. Мне и без него найдется чем заняться. Поспать, поесть, пообщаться с бабой, еще поесть-поспать. Блин, прям, отдых в глубинке, где нет ни телевизора, ни интернета. Веду такой здоровый образ жизни, что сам себе поражаюсь. Если б ни Марла, растолстел бы, к чертям собачим! Правда, есть еще Меченый с пацанами, но махать оружием в их компании меня чего-то не тянет. Я лучше зарядкой займусь. Потом. После аукциона. Дня два до него осталось. Кажется.

26

Меченый по-быстрячку ввел меня в курс дела. Умный он мужик, с понятием. Своих пацанов держит в кулаке. Тех, кто круче его, не задирает. А раз уж мы с Марлой делим завтрак и обед, значит я очень крутой пацан, и меня можно уважать. И развлекать, когда Марлы нету рядом. Не в том смысле «развлекать», а чтоб весело мне было. Короче, это он привел меня на аукцион невест. Посмотреть, выпить на халяву. Ну, и прикупить чего, если глянется.

Простые здесь правила оказались.

То, чего продается, само себя и рекламирует. А зрители и покупатели платят на входе медный грошик – боал – берут здоровую деревянную кружку (на литр, не меньше!) и садятся за стол. И не на лавку там общую садятся – на табуретку. Персональную. Высокую, трехногую и с запасом прочности таким, что не сразу и поднимешь. На века делалась, не иначе.

А сам аукцион в большом дворе организовали. В том, что за гостиницей. Ранул его почему-то загоном называет. Но я пока не видел, чтоб в нем чего-то загоняли. Большие столы во дворе установили. Буквой «П». С разрывом верхней планки. Сквозь этот разрыв и ходят «невесты». По одной. Обносят зрителей выпивкой. Те под стеной сидят. Средина для променада и поединков оставлена. Не невест, а претендентов. Стать им не сложно. Надо только выпить все из кружки, бросить в нее означенную сумму и поставить тару на поднос, с которым ходит «лот номер такой-то». Сколько кружек, столько и претендентов. А дальше – как на обычном аукционе: небольшая разборка между желающими, и победил тот, кто остался. Только в ход не монеты идут – кулаки: кто даст больше, а сам на ногах устоит. Проиграл – ни фига не получишь; в смысле, деньги не возвращают. А не нравятся правила – не играй.

Вот я и подумал, что мало найдется желающих играть по таким-то правилам.

Оказалось, играют, и еще как!

Когда первая «невеста» вышла, я чуть с табурета не упал.

У нее из одежды – кожаный мешок. На голове. С дырками для глаз, понятное дело. И кувшин литров на пятнадцать. В руке. А баба несет его одной левой, правой знаки какие-то делает. Кокетничает, типа. Так ее гулом и топотом встретили. Довольно громким. Хоть по земле не очень-то потопаешь. Всех она обошла, но наливала едва по треть кружки. Может, принято так, может, чтоб всем хватило.

Мы с Меченым ближе к выходу сидели, так что нам выпивка не сразу досталась. Зато успели рассмотреть «невесту» во всех подробностях.

Слышал, говорят «бой-баба» – вот она ею и была. Вроде моей Марлы, только в кости потоньше. И кожа темнее. Красно-коричневая, блестящая, как маслом смазанная. А может, и в натуре, маслом. Из украшений – шрамы. Синей и белой краской нарисованы. В чем прикол, я не понял. А подошла ближе, рассмотрел.

Шрамы у нее были настоящие. Такие от резаных и рваных ран остаются. Если зашить вовремя и лечить правильно. Чтоб воспаления не было. У Марлы тоже шрамы есть. Так она воин, а эта… Потом присмотрелся, как «невеста» движется, как руку свободной держит, да пальцами шевелит, и сообразил: не кокетничает баба – оружие ищет. А его нет на привычном месте. Наверно, голой без него себя чувствует.

И кто ж позарится на такое «чудо»? Неужто найдутся психи?… Я б трижды подумал…

Марла тоже не нежная пери, но ее-то без одежды я потом увидел. Говорить, «останемся друзьями» было уже поздно.

Не знаю, сколько монет платили за первую, но восемь кружек она унесла. И разборка за нее вышла конкретная. Типа, бой без правил, с использованием всех подручных средств. Начиная с табурета и заканчивая личным оружием.

Автомата и гранатомета у претендентов не наблюдалось, копьями и ножами в зрителей не бросали, так что мы наслаждались зрелищем по полной программе.

Как ни странно, раненых было мало, а убитых вообще ни оказалось. Хоть мужики подобрались не слабые. Я рядом с ними как малек-недомерок смотрелся б.

Оказалось, на аукционе не принято убивать. Дурной тон, типа.

Площадку стали приводить в порядок. После боя. А наш слух вышел терзать какой-то певец. Ему принесли помост на низких ножках, покрытый ярким ковриком, и чашу с питьем поставили. Певцом или песнопевцем, как тут говорят, оказался старик, с косой до зада. Даже длиннее. А чтоб не мешала, вокруг тела обернута. И за пояс заправлена. За толстый и зеленый шнурок. Что поверх халата повязан. Полосатый такой халат, пижамной расцветки, и едва до колена. А под халатом зеленые штаны. И шлепки. На босу ногу.

«Крутой», однако прикид у «великого» артиста. Может, ему на новый подать?

Старик шел легко, чуть пританцовывал, и я не сразу врубился, что одна нога у него короче. С ним еще пацан был. Такой же тонкий, узкоплечий, и волосы собраны в косицу. До лопаток. Только у старика она «соль с перцем», а у пацана – темно-коричневая, почти черная. Глаза тоже темные, как у старика. И лица похожие. Может, дед и внук, если певец рано начал, или отец и сын. Младший сын старичка-бодрячка. Не больше семидесяти бодрячку. На вид.

Пока старик усаживался, Меченый мне шептал о нем. С восторженным придыханием.

Мол, ученик самого Многострунного, а песнь исполнит Райсы Четырехлапого. Тоже ученика Многострунного. Почему Четырехлапого? Потому что Райса из народа ящеров, и больше на четырех бегал, чем на двух. Почему бегал? Так он летать научился. Без крыльев. Говорить? Умеет Райса говорить, а как же! И песни про героев сочиняет. Тех, кого видел и с кем путешествовал. Разные у него песни. Про капитана Барга и затерянный город, про халка и Белую Смерть, про аникарцев и камень Накора…

Кажется, за минуту Меченый сказал больше, чем за весь месяц.

Ладно, послушали песню. Под выпивку она нормально пошла.

Песня, вернее рассказ, оказалась той еще. Про Волта из Холодных Гор. Если хоть четверть в ней правда, то не скучно здесь живут: ссорятся с вождями и уходят из племени, попадают в рабство и освобождаются, возвращаются домой и устраивают разборку третьей степени. Ту, что без ядерного оружия. Короче, нормальная жизнь крутого пацана.

Голос у старика негромкий, но какой-то сочный и гулкий. Говорит, вроде, тихо, а слышно всем. И это на улице, где народу с полсотни собралось. При этом слушали его так, что и не шевелились лишний раз. А если уж кому пить приспичило, то кружка потом так в руках и оставалась. Чтоб не шумнуть случаем. Уборщики тоже двигались тихо, как привидения. Может, потому и возились полчаса, пока у старика клубок ни закончился. Небольшой такой клубок, с кулак величиной; на нитке камешки и узелки какие-то. Старик все перематывал его, пока рассказывал. Сын или внук рядом сидел, миску с клубком держал, да питье иногда подавал. У деда-отца, типа, руки заняты. Тот за весь рассказ ни разу нитки из пальцев ни выпустил, даже когда пил. А пальцы у него – пианисту впору – тонкие, длинные. И чуткие, как у слепца. Только не буквы он ими нащупывал, а узелки да бусинки. И поверх голов наших смотрел, словно видел все, о чем говорил.

Провожали песняра так же, как встречали невесту: топотом и гулом. Замена аплодисментов, типа. Только кланяться и выходить на «бис» тут не принято.

Потом следующая невеста появилась. Тоже с мешком на голове, только помельче первой. Светлокожая. И волосы светлые. Те, что на теле. Почти блондинка. Если не крашеная, понятное дело. Это у нас многие бабы блондинками хотят быть, а в другом мире, может, другие стандарты. Из одежды у нее – черная бахрома ниже коленей. И кувшин. Тот же самый. Только несла она его двумя руками. И прижимала к себе, как родной.

Паузу после поединка заполнял какой-то клоун-гимнаст. Всякие штуки с копьем проделывал. Кто-то смеялся, кто-то топал, а я с Меченым общался. Он мне популярно объяснил, зачем невесте мешок.

– …лица не видно? А зачем тебе лицо? То, что надо, – все на виду. Нравится – плати-дерись, не нравится – сиди и пей.

И первый приложился к кружке. Пример, вроде как, подал.

– Слышь, а если не с кем драться?

– Как это?

– Ну, один вышел на площадку. И все. Тогда чего?

Меченый посмотрел в кружку, словно в ней мог плавать ответ, потом повернулся к соседу справа. Пара фраз и я получил исчерпывающую информацию. Из первых рук, так сказать.

Нашим соседом оказался мужик из клана вортов. Тех самых, что устроили аукцион. В прошлом сезоне мужик остался без жены, вот и решил попытать счастье.

– Во времена матери моей матери случилось так, что только одну кружку принесла невеста. Жену отдали без поединка, но монеты мужу не вернули.

– Не понял, сообщил я рассказчику.

Объяснил Меченый.

– Победитель получает жену и половину того, что положил в кружку.

Нормально. Типа, заходите в наш магазин и за каждую покупку – подарок от фирмы. За ваши же деньги.

Вот только говорить это вслух я не стал. Вряд ли б меня здесь поняли, да и третья невеста появилась.

Эта была разрисована с ног до шеи цветными узорами. Я так и не понял, краска это или татуировка, и какого цвета кожа не разобрал. Шесть кружек получила эта расписная красавица.

После нее выступали жонглеры. Трое.

Невесты были разные. Даже такая, что фигурой Тощую напоминала. Один к одному. Только шорстка черная. Нашлись и на эту покупатели. Из тех, наверно, кому змеи и ящерицы красивыми кажутся. Была и такая, чье тело украшали полоски змеиной шкуры. Держались они, как приклеенные. Хотя, может это и не украшение вовсе, а свое родное…

Как мне сказали, ворты – клан торговцев, и торгуют они со многими народами. А в некоторых местах, чем больше продавец похож на покупателя, тем лучше. Это хорошо там, где не любят чужих. А есть места, где совсем наоборот. Там скорее глотку себе перережут, чем станут презренным торгашом. Но покупать они тоже будут. Если не смогут украсть. Или отнять. Так что жизнь у торговцев не легкая, а у охранников каравана – не долгая.

– …все зависит от удачи, – рассказывал Суфир, сосед Меченного. Мы разговорились после пятой или шестой невесты. – Вот моя мать сорок сезонов хранила караваны. И почти каждый сезон выходила с кувшином. Так ей меньше десяти монет в кружку не ложили. Первая, помнишь, кто вышла? – спросил он Меченого. Тот кивнул:

– Такую не скоро забудешь.

– Сестра моя. Старшая.

– О… – Это я рот открыл. – И много их у тебя?

– Шесть. Седьмую убили недавно. И двух братьев убили. Нелегкой была Дорога.

– И больше не осталось? Братьев.

– Четверо еще.

На этом разговор прервался. Появилась высокая мускулистая девка, с фигурой пловчихи. Эта кувшин несла на бедре, а левую руку держала свободной. И пальцами шевелила. Словно нащупать что-то пыталась. Напомнили мне эти движения кое-что. Я наклонился над столом.

– Слышь, Суфир, а эта не твоя сестричка случайно?

– Моя. Мужа ее убили в прошлом сезоне.

– И сколько монет за нее хотят? – заинтересовался Меченый

– Десять. Будешь со мной драться за нее?

– С тобой? Нет, не буду.

– Почему?

– Нет у меня столько монет. А тебе удачи.

– А… Спасибо.

И никаких обид или выпендрежа: я богаче – значит круче.

Одно меня зацепило: Меченый говорил так спокойно, будто жениться на сестрах здесь в порядке вещей. А мне это не показалось таким уж нормальным.

– Слыш, Суфир, она точно твоя сестра?

– Моя.

– У вас одна мать и один отец?

– Нет, отцы разные.

– Не правильно это…

Закончить я не успел.

– Почему неправильно?! Моего отца убили, мать взяла другого мужа. Что здесь неправильного?!

Горячий пацан Суфир, нетерпеливый.

– Понимаешь, дети от такого брака…

– Дети? У Сифур уже трое детей. И все мужи. Она сказала, если не дам ей дочь, она опять выйдет с кувшином.

Я так и не успел объяснить ему ничего. Потом подумал и решил не вмешиваться. У нас вон фараоны женились на сестрах и получали нормальных, вроде, наследников. Да и на фига мне вмешиваться в дела двух мечников? Здоровье девать некуда? Не знаю, что может сестра, а Суфир победил троих и, похоже, ничуть не устал. Мне такие танцы с мечом даже во сне не снились. К тому же это самый быстрый и бескровный поединок оказался.

– Ворты они все, – буркнул Меченый. – Эти проливают свою кровь только в бою.

Чего-то совсем у него настроение испортилось. После каждого поединка он становился все мрачнее и мрачнее. Разговор с соседом хоть немного отвлекал его. Но Суфир получил свой приз, помахал нам рукой и ушел. А я заметил Марлу. У входа. За столом напротив. Она о чем-то болтала с двумя мужиками. Здоровыми такими лосями. В полтора раза шире меня в плечах будут. И раза в два тяжелее. На вид.

Но тут появилась очередная невеста и я забыл о них.

Ростом девка на голову выше меня. А весу – килл пятьдесят. Не больше. Даже среди манекенщиц моего мира таких дистрофичек не видел. Но самое странное, девка не выглядела костлявой. Только высокой и тонкой. С длинными руками и ногами. Очень высокой и очень тонкой. Как бы такую ветром не сдуло.

Не знаю, что за красоту она прятала под мешком, но тело ее покрывала серая кожа. Плечи узкие. Грудь маленькая, с ее кулачок, а соски в полпальца длиной. Черные. И мех вокруг них курчавится. Темно-серый. Язык не поворачивается назвать это волосом. У самых волосатых мужиков такого не видел. А под первой парой сосков – вторая. Грудь чуть припухшая, как у десятилетней девочки, и соски поменьше. Меха тоже почти нет. Еще ниже, на плавающих ребрах, третья пара. На той, ни сосков, ни меха. Одни только ореолы. Типа, родимых пятен. Под ними круглый живот. Как футбольный мяч. А посредине мяча шнурок повязан. И бахрома к нему приделана. С ракушками. Бедра узкие. На левое здоровенный кувшин опирается.

Блин, да он же толще самой невесты будет! Не знаю, как она его поднимать станет.

– Слышь, – я толкнул Меченого локтем. – Ты только на это глянь.

– Уже, – буркнул он, продолжая заглядывать в кружку.

Похоже, настроение у него упало ниже уровня городской канализации. Хотя, откуда ей здесь взяться? Днем все удобства во дворе. Ночью усул есть.

– Так ты вообще покупать не будешь?

– Эту точно не буду.

– А других?

– Дорогие в этом сезоне невесты, – сообщил кружке Меченый.

– Слышь, а этой что, одной пары мало?

– Чего одной?…

Я хлопнул себя по груди.

– Ты что тиу никогда не видел?

– Не видел.

Говорить, что и не слышал никогда об этих тиу, я не стал. Думаю, Меченый и сам все понял. Не дурак он. Посмотрел на меня, усмехнулся криво, но спрашивать, откуда я такой безграмотный взялся, не стал.

– Родит она скоро. Видишь?

– Ну, вижу.

– Троих. Или четверых.

– А… откуда ты знаешь?

– Было бы двое, только б верхние сосалки налились. А так…

– А почему двое, а не один?

– У тиу меньше двух никогда не бывает. Даже у старых.

– А…

– Не про нас она. Тех видишь?

– Каких?

– Напротив. В серых плащах.

– Ага.

– Вот они и будут драться за нее. Если захотят. Тиу редко дерутся меж собой.

Меченый не ошибся. Худышка быстро обслужила наш стол, наливая всем по глотку, чуть дольше задержалась у соседнего. А когда заменила кувшин на поднос, то получила всего две кружки. Те самые, что стояли перед людьми в сером. Или покупателями, а не людьми. Мне без разницы.

На арену здесь попадают просто – через стол. Как быстро – зависит от исполнителя. А как тиу через стол перебрались, я и не заметил. Только что сидели и вот уже посреди двора. Стоят лицом друг к другу и не двигаются. Поклонились слегка и начали… Следить за поединком? Ага, как же! Лица у обоих закрыты. Попробуй отличи одного от другого. И двигаются с такой скоростью, что только размытое пятно и разглядишь. Пять секунд и все закончилось. Замерли, опять поклонились друг другу. Тот, что ниже кланялся, развернулся и пошел на выход. Проиграл, вроде как. А тот, что едва кивнул, в другую сторону направился. За невестой. Ну, вот и весь поединок. Если его можно так назвать. После него и площадку ровнять не стали.

И Марла после серых ушла. С мужиками. Она впереди, двое за ней. Шли легко, мягко. Ну, Марла всегда так ходит, а эти… От их шагов должны б кружки на столах подпрыгивать да следы в камнях оставаться. Глубокие. Ни фига! Когда мужики подошли к воротам, Марлу за их спинами я и не увидел. Каждый мужик мог створку собой заменить. Легко. У нас таких раньше под балконами ставили. Только каменных. А тут такие ходят еще. Тепленькие. Один с дубиной – мне б руки не хватило ее ухватить, другой с шестом – бревнышко куба на три. И думать не хочу, что такой тросточкой можно сделать. У меня не настолько крепкие нервы.

Долго пялиться на этих культуристов мне не дали. Меченый дернулся так, что чуть с табурета меня не свалил. Хотел я сказать пару ласковых, но увидел его рожу и на очередную невесту решил глянуть. Да-а-а. На такое стоило посмотреть.

Прям, как в песне: Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть ни оглянулся ли я… Вряд ли эта стала бы оглядываться. Она и так знает, что на нее только слепой пялиться не будет. Или извращенец. У которого на баб совсем ничего не шевелится.

В общем, была она…

Блин, ну почему, когда хочешь сказать о чем-то необыкновенном, не хватает слов. Одни буквы и желания остаются.

Короче, одета эта невеста была куда богаче остальных. Все стратегические точки украшены шнурками и закрыты чешуей. Не той, что завместо денег здесь, помельче. И радужной. Три шнура на груди. А размер куда больше моего любимого будет! Четвертый шнур на талии. У таких пышных баб редко бывает талия. У этой имелась. И даже тонкая, как для ее габаритов. Пятый шнур шел по бедрам. Аккурат выше шорстки. А ту бахрома с чешуйками прикрывала. Вроде как, прикрывала. Чисто символически.

Короче, к столу шла баба с большой буквы. У которой все выпуклости и вогнутости были там, где им и положено быть. А то, что они таких размеров, так это ничего. Глаз радует. И не только глаз. Как говорил Рустам:…дэвушка такых выдающихся форм, что так и поднымают… настоэние.

Кувшин на фоне этой дэвушки казался совсем небольшим. И совсем нетяжелым.

Марлу тоже не назовешь мелкой бабой. Но на нее не каждый решится так пялиться. Откровенно. И облизываться при этом. Все дело в пропорциях. На Марлу глянешь – сильная баба. Сначала сильная, а потом уже баба. На эту смотришь – баба, баба и еще раз баба. И только потом сильная. И уж в самую последнюю очередь подумаешь, что она и делать чего-то умеет. В смысле, работать. Не будь у нее профессии, не пустили бы на аукцион. Победитель получает не только жену, но и место в клане. А вдвоем легче выжить, чем одному. Но это если двое чего-то могут.

Все это мне Меченый объяснял, не сводя глаз с идущей. В конце добавил:

– Стумала она.

– Кто?

– Стумала. Стумать умеет.

– Что умеет? – не врубился я.

– Стумать. – Меченый все-таки повернул голову ко мне. Наверно, у меня был очень тупой вид. И я не на бабу пялился, а на своего соседа. Вот он и сказал: – Рыбу она приманивает. Стуму.

– А…

Стуму я уже пробовал. Класс! Но то, что она рыба, узнал только сейчас.

– Люблю рыбку, – Меченый облизнулся и поднял свою кружку. В нее тут же зажурчало из кувшина.

Вблизи баба выглядела еще аппетитнее. Светлая кожа, покрытая легким загаром и золотистым пушком, мягко светилась. Дурацкое, понятно, сравнение, но кожа и вправду напоминала бархат или шкурку персика. Так и хотелось потрогать. Жаль, что тут не щупают будущую покупку.

– Сколько? – шепнул Меченый.

– Шесть, – донеслось из-под мешка.

Сосед кивнул и приложился к кружке.

Сзади баба выглядела тоже здорово. А не о каждой такое скажешь. Потом она подошла к открытым воротам, остановилась и ее осветило заходящее солнце. Не золотистой она стала, а золотой. Прикинул, сколько желтяка на такую статую пошло б. Центнеров шесть получалось. Не меньше. В общем, охренительное количество. Такое не у каждой страны в запасниках найдется.

Толкнул Меченого плечом:

– Ты только глянь, чего делает, стерва!…

– Видел уже, – рычит. И в кружку пялится.

– Ты че, мужик, в натуре не понял? Она ж для тебя там стояла!

– Знаю!

Если б глазами можно было покусать, уколы от бешенства мне б не понадобились. Не болеют мертвые бешенством.

– Ну, так в чем дело? Шесть монет не такие уж деньги…

– Не такие. Но у многих здесь и половины не будет.

– А у тебя? Сколько в твоем загашнике шуршит?

Что такое загашник Меченый спрашивать не стал. Только глянул на бабу, что начала обход другого стола, и тоскливо выдохнул:

– Четыре.

– Здорово. Больше половины есть. Добавь еще две…

– Нету! У! Меня!

– Да я слышу, слышу. Чего так орать? А нету – займи. Для такого дела – сам Бог велел.

– Кто мне займет? ЗДЕСЬ! Ты?

И пальцы соседа сжались в кулаки. Даже те, что держались за кружку. Для такого дела он освободил пальцы.

– Да хоть и я. За такую бабу не жалко, – вырвалось у меня.

Сначала ляпнул, а потом подумал. Ну, есть у меня монеты, есть. Но лезть на средину и драться там… Ага, счаз. Только зубы почищу и шнурки поглажу. Чего я без Ножа могу? Грыжу вправить, да массаж сделать? Очень мне это поможет. На арене. А светиться с Ножом чего-то не хочется. Да и зачем мне невеста? Даже такая аппетитная. Подержаться за нее я б не отказался, а вот жениться… это без меня, при любой погоде.

Морда у Меченого стала такая, хоть табличку под ней вешай: Удивление. До полного обалдения. Наглядное пособие.

– Ты займешь мне два сабира?

– Без базара. И прям сразу. Допивай свое пойло.

Он одним глотком опустошил кружку и поставил передо мной. Я достал две квадратные монеты и положил рядом. Все еще недоверчиво Меченый потрогал их пальцем, потом вытряхнул свои, пересчитал, шевеля губами, и ссыпал в кружку. Только, когда она опустилась на поднос, рядом с двумя другими, на лице Меченого появилась тень улыбки.

Короче, в том, чего потом случилось, я виноват не меньше, чем мой сосед.

27

Кирпич, вроде как, прямоугольный. А бросаешь его в воду, следы круглые. Почему бы это? Может, по этой же самой причине и случаются всякие заподлянки. Потому, что могут случиться. Вот и в этот раз так получилось.

С первым противником Меченый быстро разобрался, прямо возле стола. Остальные четверо ближе к середине сошлись. Ну, мой сосед туда и направился. А дальше…

Блин, ну не умею я комментировать бой без правил. Особенно, если в нем участвует целая толпа. Другому меня учили. Короче, на четырех квадратных метрах собрались пятеро неслабых мужиков. И стараются друг друга, если не замочить, то уж вырубить, точно. Надолго, при этом. Попробуй тут уследи, кто кого и каким приемом. А еще имелись в этой толпе два отморозка. Один с табуретом и здоровыми кулаками – с голову, не меньше! – другой с чем-то увесистым на цепочке. Так эти двое больше всего места и занимали, да обзор мне загораживали. Сначала пятеро поединщиков было, но скоро их меньше стало. Не заметил я, кто еще двоих положил. Может, Меченый поучаствовал. Может, отморозки сами справились. Они ведь между собой еще не дрались. Не подставлялись друг другу, ясное дело, но больше одной командой работали. Когда и договориться успели? Остальные-то – каждый за себя и сам против всех, как в любой нормальной драке. Вот Меченый и остался один против двоих. А они его начали к воротам теснить. Вот выпрут за них и все – плакали мои денежки. А чего коротким мечом против таких оболтусов сделаешь? Один верткий, как угорь, другой – ходячий плательный шкаф. Такого мало убить, надо еще свалить и на запчасти разобрать. Для надежности. Но и Меченый хорош, не давал им себя заломать. Но развернуть их спиной к воротам у него не получалось. Уступал он шаг за шагом. Огрызался, но отступал. Будь у него один противник, справился бы, думаю. А двое, да еще таких… Тот, что побольше, табуретку крутил да перебрасывал с руки на руку так, будто и не весила она ничего. Но Меченый пару раз эту меблю зацепил, так и зарубки, кажется, не осталось. Да еще руки у амбала длинные. Как у гориллы. Против такого копье нужно, а не меч недомерок. А юркий все круги наворачивал, да оружие свое то пропеллером крутил, то восьмеркой. Меченый едва уворачиваться успевал.

Короче, понял я, что не справится он с этими двумя, и на ворота глянул – долго ему еще пятиться? Тут трое в воротах и нарисовались. Новые зрители, типа. Самое подходящее время выбрали. Два высоких пацана в темном, а рядом квадратный такой мужик – что в длину, что в ширину, – в красно-желтом прикиде. Слева от входа кружки продают, вот он с одним темным и потопал туда. Второй сместился чуть, типа, прикрыл босса со спины.

А я уставился на пацана во все глаза. Худой, высокий, не ниже тиу. Про таких еще говорят: Ветром сдувает. Фигня! Это шнурок сдует, а не ремень. (И такие породы пацанов бывают.) Если ремень качественный, то цепь стальную легче разорвать, чем этот ремень. Видал я такие приколы в спортзале. И с людями и с вещами. Так один людь ладонь себе до кости прорезал. Ремешком. Кожаным, хорошо выделанным. А другому плечо вспороло. Звеном цепи. И самое смешное, не тому, кто эту цепь разорвал.

Вот и пацан возле ворот из той же породы – кожаных ремней. Вроде, плоский как таранька, и мускулы – смотреть не на что, но драться с таким, все равно, как с тренажером. Ни усталости он не чувствует, ни злости, а отвлечешься на миг, приложит так, что мало не покажется.

Встречал я похожего в армии. Тихий, вежливый. А глянешь в глаза… у псов-убийц еще такие глаза. Лучшим снайпером полка он был. Слышал, на гражданке телохранителем заделался. Ну-ну. Бог в помощь тому, кого он охраняет. И пес кусает своего хозяина. Если тот его предает.

Вот и пацан в темном одной породы с Олегом. А наш мир или этот – один хрен. У снайпера и пианиста есть кой-чего общее – чуткие пальцы. Это еще одна из загадок Саида.

Потом я увидел лицо пацана и выпал в осадок. Без химической реакции.

Бледные, серые губы. Бледная кожа. О такой можно сказать: Бэлый-бэлый, аж сыный… Правда, о волосах это говорят, ну да ладно. Волосы, кстати, у него черные. Радикально. И брови такие же. Как углем нарисованные. А глаза светлые. То ли бледно-бледно голубые, то ли светло-светло серые. Такое вот лицо. И выражение соответствующее. Типа, о чем мне с вами, живыми, говорить; не доставайте меня и доживете до утра.

Потом пацан посмотрел на меня. Не сквозь меня, как он всех созерцал, а в глаза заглянул. И лицо у него вдруг стало такое, будто знал он меня, да только имя позабыл. И срочно вспомнить надо. А то ведь я развернуться могу и уйти. Потому как не он мне нужен, а я ему. И нужен очень.

Такая вот фигня мне почудилась, пока мы глядели друг на друга. С расстояния в полдвора.

Потом я вспомнил про Меченого и отвернулся.

Он как раз упал и катился к ногам юркого. Табуретка и чего-то еще летели к открытым воротам. А в них бледный пацан. Стоит с задумчиво-обалделым видом.

Первый снаряд он взял, похоже, на автомате. Работа у пацана такая – босса защищать. Вот он и защитил. Махнул рукой и оружие юркого справа от ворот впечаталось. А не слева, куда направлялось. Но о себе пацан забыл. Глянул на меня, и от второго снаряда уклоняться не стал. Вот табуретка ему в плечо и въехала. Звук получился такой, словно дерево с деревом столкнулось.

Меня сквозняком на средину вынесло. Не заметил, как и выбрался из-за стола. Меченый юркого завалил и шею ему пометил. Мечом. Убил, типа. Мелкая царапина. Такие через полчаса заживают, если ничего не делать.

Амбал стал и не двигается. Как замороженный. Ну, Меченый прыгнул к нему и кулаком! Зря это он, пожалел бы кулак. На такого с кувалдой выходить надо. Амбал уклоняться не стал. Принял удар и не пикнул. А потом грохнулся так, что кружки на столах подпрыгнули.

И только тут до меня дошло, какая тишина на аукционе. До Меченого тоже, похоже, дошло. Или он почуял чего-то за спиной. И стал оборачиваться. А заметил пацана у ворот и остановился. Так и замер, недоповернутым. Кажется, и дышать перестал. А лицо у него еще бледнее, чем у светлоглазого сделалось.

Долго это рассказывать, еще дольше записывать, а произошло все быстро. В пять секунд, наверно, уложилось. Тот, в желто-красном, еще и за кружку не заплатил, а меня уже несло к воротам. И боль пацана я чувствовал так, словно это мне плечо выбили, не ему. Возле Меченого я тормознул. Морда у него была такая, что мертвые живее выглядят. А глаза… никакие они стали. Ни мысли, ни желания, ни жизни. Не мог я пройти мимо него такого. Взял за плечо, тряхнул.

– Забирай свою стуму. Ты победил. Слышишь?

Он мотнул головой, а с места не сдвинулся. Пришлось развернуть и толкнуть в спину. Пошел. Но как не на своих. Не знаю, может, погладили его по кумполу, пока я на бледного пацана пялился.

Только подумал о пацане, и опять на меня боль накатила.

Ну, люблю я свою работу, и делать ее умею со знаком совести, и бабки за нее получал не слабые. Но никогда меня не тянуло к больному, как нарика к косяку. А тут мчался, прям, на крыльях. И мысль колотилась: Не пустят – повбываю. Всех!

Оказалось, всех не надо. Только одного. Вернее, одну. Напарницу пацана. Его сестру-двойняшку. Похожи они – не сразу и отличишь. Словно Бог мужика начал лепить, а в последний момент бабу решил сделать, вот и внес в исходную модель пару изменений. Неплохо получилось. Красиво. Может быть. Но это для тех, кому бабу госпожой нравится называть. И чтоб она в коже да с плеткой была. Эта как раз из тех, с плеткой. В кружавчиках-пеньюарчиках я ее не представляю.

А еще у меня, прям, пальцы зудели прощупать руку пацана. Ну, не гнутся так суставы у нормального человека. И мышцы такую нагрузку выдерживать не могут. Изучал я в свое время анатомию. И не по диагонали, как некоторые, а в полном объеме. И со всем прилежанием. И анатомичку десятой дорогой не обходил. Сколько я там трупов покромсал – не сосчитать! Так что соображаю, что к чему. А тут вот смотрю и глазам своим не верю. Не может, не должно, а есть. Глаза видят, а мозги принять отказываются. Мол, галюны все это, обман здрения, руками щупать надо!

Такую вот истерику устроили мои мозги, будь они неладны!

Руками, говорите? Ладно, дойду, пощупаю. А если мне голову потом оторвут, вам же хуже. Мозгам, в смысле.

Не оторвали.

Не знаю, как я убедил сестренку пацана. И чего бы делать стал, если б остановить меня захотела. Но сказал: Я врач! Ему нужна помощь! и прошел сквозь нее. Ну, почти сквозь. В последний момент «сестренка» отступила. Пацан чего-то буркнул. То ли согласился со мной, то ли еще чего. И на табуретку сел. Та рядом валялась. На боку. А он только ногой шевельнул, и она сразу на ножки стала. Садись, мол, дорогой, устраивайся поудобнее. Вот он и сел. Спиной к стене. Аккурат под оружием юркого. Только теперь я рассмотрел его. Оружие. Пальцы одним делом заняты, глаза – другим. Так даже лучше получается. У меня, по крайней мере.

В каменной стене торчал шар. С мой кулак величиной. Шипы еще у него были, и ручка. А вот к ручке уже крепился ремень. С проволокой вместе он сплетен, вот и блестел как цепь. Короче, оружие многопланового действия. Можно, по близкой цели постучать, а можно и в полет отправить. И угадай, Леха, с трех раз, как будет тому, кто не пригнулся.

Кость легко стала на место. Словно не впервой выходит из суставной сумки. Не знаю, как можно было выбить такой сустав. В смысле, только выбить. Удар же был такой, что раскрошиться кость могла. Похоже, тут не только мебель делают с офигенным запасом прочности, но и людей такими же клепают. Некоторых.

Пока я вправлял плечо, пацан, кажется, и не дышал. Будто прислушивался к чему-то. Девка рядом стояла. Спокойно, как неживая.

Тогда я еще не знал, что хороший телохранитель так целый день простоять может. И минут через пять его замечать перестанут. А через десять – посчитают за предмет обстановки. Так это хороший. А высококлассный уже через пару минут становится незаметным. И никаких колдовских штучек, типа, невидимости или отвода глаз. Только психология и мастерство.

Все это мне Ранул ближе к ночи рассказал. И в другой обстановке. А во дворе я сделал свое дело, посоветовал пацану беречься, и ушел с аукциона. Надоело это действо. Да и пялились на меня все так, словно я вторую голову себе отрастил. Не люблю такое внимание. Вроде как, мишень на спине навесили и не знаешь, сколько снайперов ее видят. Да и ужинать давно пора. После работы меня всегда на жор пробивает.

28

Стучат, откройте дверь? Ага, как же. К тому, кто это придумал, стучали раз в год, да и то в высокосный. А тут всем открывать, здоровья не хватит. И неизвестно еще, кто там, за дверью. Не в сказке живем, понятное дело. Это там мир становится лучше с каждым днем. Не скажу, что меня очень уж тянет в ту сказку. Нас и здесь неплохо кормят, – как говорил толстый кот одному блудному попугаю.

К чему весь этот базар? К тому, что незваные гости не всегда в кайф. Тем более, когда хозяин жрать хочет. А ньюлт с моей жратвой где-то запропастился. Знал бы я, что так долго ждать придется, поел бы внизу. Но очень уж пялился на меня один бледный пацан своими белыми глазами. А такое повышенное внимание я только от женщин терплю. Приятной, как говорится, наружности. Я ведь не Витька. Это для него каждый незнакомец, типа, новой жратвы. И в жизни надо попробовать все, хоть один раз – это не мой девиз. Обойдусь. Мне достоверно о группе сексменьшинств писать не надо.

Короче, пока бледный со своей двойняшкой болтал, я наверх поднялся. Выпить и закусить в номере не возбраняется. Особенно, мне.

Опять стучат. Это не разносчик разносолов. Он по-другому в дверь барабанит. Ладно, постучат и на фиг свалят. Я ужин на одного заказал.

Марла сняла двух мужиков и ушла. Еще аукцион не закончился, а они уже смылись.

Всегда думал, что трудно быть верным одной бабе, когда вокруг столько других. Наоборот, оказывается, это тоже работает. Равноправие, твою мать! Обидно выяснять, что не такой уж ты великий и могучий, раз твоя баба не с тобой. И не настолько умный. Вон сколько девок внизу было! Пригласил бы одну на ужин, и всех делов. Так нет же, приперся к холодной постели, идиот. Хотя, насчет холодной, это я загнул. Сейчас только в погребе не жарко. Лето, однако.

В дверь опять стучат. Не ньюлт, но я пошел открывать. Не поем, так поругаюсь. За каким хреном голодного человека достают?!

Открыл. На распашку. И за косяк схватился.

За дверью оказалась девка, у которой грудные и ягодичные мышцы одного размера – девятого. А между ними талия – обалдеть! Не девка, а прям мисс совершенство – сто шестьдесят, девяносто, сто шестьдесят. И при таких габаритах ростом почти с меня. А из одежды – тесемки с чешуей и плащ. Зеленый. В руке. Совсем недавно я такой же видел у Меченого.

– Чего тебе?

Девка опускает голову и дергает плечом. От этого движения тесемки едва не лопаются под напором девятого вала. Чешуйки шуршат и переливаются. Короче, будь на моем месте Рубенс, тут же бросился б… к холсту. Малевать. У меня совсем другое желание возникло.

– Миной, меня прислали к тебе.

За этим маловразумительным ответом последовал глубокий вздох. И опять движение-колыхание упругой плоти, шорох-блеск чешуек и… звон. Но звон у меня в ушах. Да еще внезапно пересохшее горло. Тоже у меня.

– Зачем? – сумел прокаркать я.

А вот отойти от двери и взять на столе кувшин, такое уже не по силам.

– Мне приказали служить тебе.

– Чего?!

Честно говоря, я не поверил. Слишком уж быстро моя невысказанная мечта сбылась. Неужто Меченый умеет читать мысли? Типа, попользовался сам – поделись с другом. Может, и думал я это на аукционе, но не озвучивал, точно. И не такие уж мы друзья, чтоб он через десять минут отдал мне свою бабу. Чего можно успеть за это время? Люди все-таки не кролики. Да и не гнал его никто в шею. Я и до завтра потерпеть могу. Мог. Вот дернет девка еще плечом, и я тут же у двери оприходую этот девятый вал.

Плечом она дергать не стала, только насчет службы повторила. Спокойно так сказала, будто сотни раз приходилось говорить.

И зачем я спросил, скольким она послужить успела. В кого такой любопытный уродился?

– Ты первый, миной. Ни один муж еще не познал меня.

Блин, а Меченый чего ушами хлопает. Или так устал после драки? Одноко мало верится. Не выглядел он очень помятым. А такую бабу только мертвый не захочет. Хоть и не баба она, оказывается.

Чего-то везет мне на девственниц. Ну, прям, каждая вторая! Или это не во мне дело? Может, мир такой, а? Тогда чем тут в свободное время занимаются: молятся да бисером вышивают? А детей им страус приносит? Если у аиста выходной. Типа, в порядке очереди. И с предоплатой.

Блин, во влип! Хорошо хоть Марла нормальной бабой оказалась. Такой ничего долго объяснять не надо, сама все понимает. И учиться любит.

Только подумал про Марлу и сразу понял, чего с этой красоткой делать. Дверь перед ней не захлопнешь, понятное дело. Меченый со мной своей покупкой делился, а не со всей гостиницей. Придется завернуть это сокровище в плащ, и конвоировать к хозяину. Спасибо за такой щедрый подарок сказать, а заодно и выяснить, все ли в порядке с головой у дарителя.

– Знаешь, где Меченый?

Девка кивнула. Я едва успел закрыть глаза. Если б еще уши мог заткнуть. А то этот шорох-шелест…

Че-е-ерт! Я ведь живой мужик. Не железный. И терпение у меня не железное. Еще этот запах!… Не знаю, что за духи у девки, но заводят конкретно.

– У себя в комнате, миной.

– Тогда одень плащ, и пошли к нему.

Она зашуршала тканью.

Бли-ин! Ну, нельзя же так!… И почему этот придурок не зашел ко мне сам? Мы бы поговорили с ним, разобрались, что к чему. Как два нормальных мужика. Нет, прислал вместо себя эту… этот… ходячий заменитель Виагры. И как мне теперь через весь коридор топать? Плащ придется надевать. И это в такую жару! Дьявольщина! Но не пугать же местных готовностью номер один. Пусть лучше идиотом меня считают, для кого и летом зима.

– Миной?…

Я решился открыть глаза, а через пару вдохов-выдохов даже отпустить косяк. Все-таки не зря умные люди придумали одежду. И спасибо всем демонам и богам, что я не видел, как девка снимает свой плащ. Разговаривать с ней я стал бы потом. Намного позже.

– Миной?

– Ну, чего тебе?

Мне, понимаешь ли, до стула надо дойти, и не забыть, зачем я туда иду, а тут она отвлекает. Но останавливаться и оборачиваться не буду. И для нее же лучше, что не буду.

– Миной, что с твоими штанами?

Остановился.

– А чего с ними не так?!

– Они очень тесные.

Вот же глазастая! Нет, чтобы опустить гляделки и… твою ж мать! Пялиться на мои сапоги. Или не задавать глупых вопросов, хотя бы.

– Тогда завтра куплю просторные! Понятно?

Сквозь зубы говорю, не оборачиваясь.

– Да, ми…

– И закрой свой… хорошенький ротик. Пожалуйста.

Тишина-а-а! Целая минута тишины. Это очень много. Я успел взять плащ. Завернуться в него. Выйти из комнаты. Закрыть за собой дверь. И только потом услышал:

– Миной, а откуда ты знаешь, какой у меня рот? Ты не видел еще моего лица.

Точно, не видел. Ни разу даже не вспомнил, что у тела этого есть голова. А в ней и на ней то, чего полагается иметь нормальной человеческой голове. Слишком уж засмотрелся на все остальное. Слишком уж много всего остального, чтобы помнить еще о голове.

А лицо оказалось совсем обычным. В золотых конопушках. И полудетским. Лет на шестнадцать.

– Ну вот, посмотрел. А теперь идем к Меченому. Он уже заждался нас.

– Он не ждет нас, миной. Он заказал вино.

– Тогда идем быстрее! Пока все не выпил.

И мы пошли. Рядом. Сначала я девку вперед пустил, но ее походка вызывала у меня настолько стойкий эффект, что пришлось срочно менять дислокацию.

Двери у Ранула толстые. Такие и топором не сразу вскроешь. И стучать в них принято кулаком. Со всей дури. Или ногой. Если сапоги не жалко. Варварство, одним словом. Ни глазка, ни звонка на двери нет. Потому и открывают ее с мечом в руке. Мало ли кого принесла нелегкая.

Ну, прям, как в старом анекдоте. За безопасность постояльцев и сохранность их вещей администрация не отвечает. Вот прочитал приезжий такое и спрашивает: А за что отвечает-то? Ему и говорят, мол, за то, чтобы в двадцать три ноль-ноль все свет выключали. Для этого и рубильник особый имеется. Типа, щелк и во всем здании ночь.

А в кабаке Ранула свет не экономят. Но и бесплатно свечи не выдают.

Дверь открылась. Оружия у Меченого не было. Вместо него пальцы сжимали горло кувшина. Не такого уж маленького и, похоже, не совсем пустого.

Вовремя успели.

Меченый посмотрел на меня, потом на девку, опять на меня и кивнул.

– Входите.

Буркнул и повернулся спиной. Спиной ко мне! К вооруженному! А на самом кольчуги нет. И дверь открыта.

Похоже, мужику жить надоело. С чего бы это?

29

Мы устроились за столом. Второй кувшин допивали. Девка как присела между стеной и кроватью, так в том углу и осталась. Я сначала поглядывал на нее, потом перестал. А Меченый словно забыл про свою невесту. Все к кувшину прикладывался. В натуре, пил из горла! И захлебнуться не боялся. И только сам пил. Мне не предлагал. Хорошо, мой ужин подоспел. И ньюлт так в дверь барабанил, что я и с другого конца коридора услышал.

Меченый аж в лице изменился, когда я жратву в номер занести приказал. В его номер. Мрачным он был, Меченый, а тут совсем никаким стал. Как на аукционе, когда бледного пацана увидел. Потом порозовел. Это когда я жевать начал и ему предложил. А то не по-людски получалось, я жрать буду, он нюхать. Так Меченый сначала на меня, потом на девку глянул, потом снова на меня. И за меч свой схватился. Как за рукоять стоп-крана. Подержался немного, посверкал глазами, потом сел за стол и тоже жевать начал.

Ну, может, закон я какой нарушил, не совсем учтиво пригласил там или еще чего, но извиняться я не стал – так только хуже. Все равно, что после каждого чиха говорить: Звыняйтэ, цэ я ротом. Только внимание привлекать. Типа, считайте меня самым культурным. А какие счеты между друзьями? Даже сильно культурными…

Меченый избытком культуры не страдал: чавкал, облизал пальцы и нож, пару раз рыгнул в конце обеда, вернее, ужина. Потом посуду со стола сгреб и за дверь выставил. Как положено. А сам на меня посматривал. Вроде, ждал, что я этой посудой займусь. Вместо него. Так у меня свой номер есть – там я хозяйничаю. А здесь пырсона женского полу имеется, мог ее припахать, если самому в облом. Так нет же – за стол не посадил, работой не нагрузил. Будто и нет девки в комнате.

Ну, мне в чужую семейную жизнь мешаться не с руки. Чужая семья, как другая страна. Со своими законами и закидонами. Есть страны, где хозяйка за стол не сядет, чтобы не оскорбить гостя. А кое-где, если хозяйки нет дома, то дальше порога тебя не пустят.

На обратном пути Меченый зашел за ширму, пожурчал в усул. И опять к столу. Руки, понятное дело, мыть не стал. Негде, вроде как. Да и не принято здесь такой ерундой заморачиваться. Это у меня маничка: мыться по два раза на день, если три нельзя. Вообще-то можно, но не всегда получается. То то отвлекает, то се…то вилочку помою, то рюмочку сполосну. Шутка, насчет вилочки. Руками едят. Или с ножа. И пьют из крупной посуды. Если не в облом из горла.

Кто заскучал по первобытной жизни? Гребите сюда!

Жратва закончилась, кувшин опустел, и я засобирался к себе. И тут Меченый меня удивил. Довел до двери, подождал, когда я ее открою, и меч свой достал. Мне показал. Я испугаться не успел, под ноги он оружие бросил. И сам рядом с ним прилег.

– Ты че, мужик, мало выпил?

Я настолько обалдел, что ничего другого спросить не придумал.

Невнятное бормотание в ответ.

– Чего, чего? Погромче.

– Возьми меня… – и опять чего-то невнятное.

И как он может говорить, уткнувшись мордой в пол? Потом до меня дошла его скромная просьба.

– Взять? Тебя? Ага. Как только меня растащит на извращения, так и сразу. А пока поднимайся. А то не удобно как-то: я стою, ты лежишь. И возле двери лежишь, не на кровати…

Мужик поднялся, а железку свою на полу оставил.

– Вот и хорошо, тогда я пошел.

А то приперся, понимаешь ли, в гости. Во время брачной ночи. И не своей собственной – другим кайф ломаю. Повезло, хозяева добрые попались. Другие всю мебель об меня обломали бы.

– Не уходи!

Меченый вцепился в край двери, и выйти стало проблемой. Силищи у него, как у медведя-шатуна. А всемирной скорби на роже столько, что всем постояльцам хватит.

– Ну, так и будем стоять?

– Нет.

– Тогда говори, чего надо, и дверь отпускай.

– Ты можешь взять здесь, что хочешь: ее, его, меня.

Я не сразу сообразил, о чем он говорит. Потом посмотрел на девку, что большим зеленым тюком виднелась из-за лежанки, глянул на меч – хорошее оружие, но не мое, потом на хозяина комнаты. Тут вообще без комментариев!

– Мужик, с чего такое щедрое предложение? Внезапный приступ доброты случился или еще чего?

Меченый шмыгнул носом и спросил:

– Так что ты берешь?

Блин, я что, на суахили с ним разговариваю?

– Из того, что ты предложил?

– Да.

– Ничего.

– Ты можешь взять ее.

– Нет.

– Его.

На меч свой посмотрел.

– Нет!

– М-м… меня…

С энтузиазмом он это предложил. Вроде, бери, но лучше не надо.

– Нет же! Ты что языка человеческого не понимаешь? Мне ни фига от тебя не надо!

– Тогда, помоги мне умереть, а ее верни клану.

Весь вечер мужик двигался так, словно засыпал на ходу, и вдруг проснулся! Поднял оружие, упер в меня рукоять, а острие себе в горло – все в одну секунду. Еще и на колени стать успел!

Блин, весело вечеруха началась, а заканчивается, вообще обхохочешься.

– Стоп! – Уперся рукой в лоб Меченого, а второй пытаюсь оружие убрать. Отойти-то мне некуда, лопатками в косяк упираюсь, а в пузо меч давит. – Стоять! была команда! – Подействовало, вроде как. – Слышь, мужик, я сегодня новый прикид одел, ты меня кровью не марай.

А тут как раз официант появился. Типа, посуду забрать. И на нашу мелодраму глаза выпучил. Ну, я его за винцом отослал, рысью, а Меченого к столу повел. За жизнь поговорить.

Выпьет, расслабится, глядишь, не таким шустрым будет. А то помоги умереть… А труп потом куда девать? А свидетельницу? И чего тут полагается за такую помощь?

Еще посидели, поговорили.

Укушенным смертью Меченый оказался. Так называют тех, кто нортору дорогу перейдет. А тот бледный пацан на аукционе и был нортором. Страшные враги из них получаются.

И плевать, что не Меченый его стулом приласкал. Победитель всегда прав. И отвечает за все тоже он. Если найдется кто-то круче его, и ответа потребует. Так что Меченый, вроде как, мертвец. Для всех. И для себя. Ходит еще, дышит, но для него уже музыка играет и венки везут. Только для меня он живее всех живых.

Укушенный может сразу умереть, а может сезон мучаться – это как его победитель захочет. Нортор еще не заходил к Меченому, но обязательно придет. Ни дверь, ни охрана его не остановят. Лучше принять смерть из рук друга, чем ту, что даст нортор. Прощение и милосердие ему не знакомо…

Короче, содержательный такой разговор получился. Мужик говорил, я слушал. В основном. И подливал. Поговорили и кувшин допили. Не хотелось Меченому умирать должником. Вот и пытался хоть как-то рассчитаться со мной. Чтоб не тянуть долг в следующую жизнь. Тогда уж с процентами отдавать придется.

Вот я и пообещал потолковать с бледным пацаном. Он тоже со мной не рассчитался. За лечение. А раз здесь так строго с долгами, то… как у нас в объявлениях писали, торг уместен.

Можно деньгами взять, можно услугой, а можно попросить, чтоб не обижал знакомого мне мужика. Со шрамом через всю морду. Типа, слуга он мой. Дорогой и горячо любимый. А чтоб нас обманщиками не посчитали, я Меченому свой плащ дал. Вместо контракта. Он принял и вроде как обязанности слуги на себя возложил.

Я не сразу и вспомнил, зачем этот плащ напялил, когда к нему шел.

Короче, успокоил мужика, как мог, и домой потопал.

Только вышел, а за дверью ОН. Нортор. Стоит, смотрит на меня. Может, секунду стоит, может, час. Пойми-разбери по бледной неподвижной роже.

Возвращаться к Меченому я не стал. Мужик найдет, чем заняться этой ночью.

– Ну, чего стоишь? Идем, поговорим.

И нортор пошел за мной.

30

Кажется, я впал в прострацию или медитацию. Усталый мужик домой, обычно, короткой дорогой идет, а я вот окружной. Хорошо хоть через окно не полез. Встреча с нортором здорово подействовала на мои мозги.

У Ранула самые дешевые комнаты – рядом с лестницами. Те, что подороже – подальше. А люкс вообще в конце коридора. Чтоб лишний раз мимо двери не ходили, дорогих гостей не тревожили.

Так сначала я пошел не в ту сторону. Спустился по ближайшей лестнице. Прогулялся по первому этажу. Встретил Ранула. Тот даже в лице изменился, когда увидел мой эскорт. Это со мной, – кивнул я на пацана и направился к дальней лестнице. Встречные прям по стенам размазывались, чтоб мне места больше было. Если свернуть никуда не могли. (Блин, такие забота и уважение, что с ума спрыгнуть и загордиться). Поднялся по лестнице. Протопал в дальний конец коридора. Все, кто хотел выйти, вдруг резко передумали. Остановился перед своей дверью. Приложил пятерню к опознающему знаку, что вместо замка здесь работает. Открыл дверь. Все. Я дома.

Эта прогулка заняла у меня минут десять. А дойти до моего люкса можно было и за две. Если думать башкой, а не тем, чего ниже. Ногами, в смысле. Для бешеной собаки сто верст не крюк, а для замечтавшегося Лехи – десять минут не время. Да и куда спешить, в наши-то годы?

– Ну, чего стоишь? Заходи, раз уж пришел.

Это я нортору.

А не сказал бы, может, до утра тот на пороге топтался б. Я не сразу вспомнил, что не сам домой заявился. Пацан будто в тень мою превратился: болтается где-то за спиной, не слышно и почти не видно его. А тень, вроде, не принято в дом приглашать. Сама заходит. А мне вот очень вежливая тень попалась. Без приглашения не входит, без разрешения не говорит.

Ну, зашел, быстро осмотрелся. Цепкий взгляд у моего гостя. Словно каждый предмет взглядом пощупал. И ценник повесил.

Может, мой люкс и считается самым дорогим и шикарным в этом кабаке, но я и лучше номера видел. Нортор, кажется, тоже. Только стол его мой заинтересовал. Вернее, то, чего на столе валялось. В творческом беспорядке.

Я ведь начал писать скорее по привычке, да от нечего делать. Типа, культурный голод замучил. Ни тебе телевизора, ни газеты. Так и буквы забыть можно. Вместе с родной речью. Вот и стал карябать чего-то вроде отчетов: как день прожил, чего интересного видел. Потом втянулся. Из скучающего лентяя в графомана на отдыхе превратился. Весь ежедневник исписал. Черте чем. Но так и не успокоился. Пальцы зудят, а писать уже нечем. И не на чем. Пришлось к Ранулу обратиться. Тот аж заикаться стал от такой просьбы. Наверно, я-другой не озадачивал его такими.

Бумага здесь не самым дешевым товаром оказалась. Ну, сезон в этом кабаке я жить не собирался, так что пару чистых свитков мог себе позволить. Не напрягаясь. И писучую палочку вместе с чернильным камнем. Забавные такие штуки. Палочка на заостренную сигару похожа, только тверже. А камень… ну, камень и есть. Тяжелый, маслянисто-черный, в полкулака. И дырка в камне. Как пальцем вдавленная. Для воды. И для палочки. Налил, подождал, пока она воду впитает, и пиши себе. И час, и два, и три. Потом опять вода нужна. А облом за водой идти – плюнуть можно. Тоже работает. Только чернила темнее станут.

Вот на стол с моей писаниной гость и уставился. Внимательно. Вроде как, прочитать хотел. Не разворачивая свиток.

Блин, еще один любопытный! Его что, Машка прислала? Вместо себя, типа? Чтоб я не расслаблялся.

– Ты сюда молчать пришел?

– Нет.

Глухой у нортора голос. Не часто он им пользуется.

– Тогда, говори, зачем я тебе понадобился?

А то, что он возле двери Меченого отирался, так наплевать и растереть. За мной пошел, значит ко мне. Я ведь не обязан все помнить. Что целую вечность назад было. Для кого-то десять лет – как вчера, а для другого – каждые пять минут новый приступ склероза. И жизнь начинается с чистого листа. Может, и я, как тот другой…

– У тебя есть имя?

Это я вежливым пытаюсь быть.

– Есть.

И продолжения не следует.

Так, кажется, в эту игру мы уже играли. С Машкой.

– Ну, и как мне тебя называть?

– Как хочешь.

– Ладно, как хочешь, говори, с чем пришел.

А сам на стуле устроился. Возле стола. Нортору, понятное дело, сесть не предложил. На кровати – рано, вроде бы, а другой стул у меня за ширмой остался. Да и быстрее стоя разговор закругляется. Нет у меня желания до утра болтать.

– Я хочу попросить тебя…

И замолчал.

– Ну, так проси!

– Возьми меня и дай свой плащ.

Блин, и этот тоже!

Может, я не знаю чего? Может, сегодня день взятия, и мне тоже нужно попросить кого-то?… Ту же Марлу, хотя бы. Уж она возьмет, так возьмет! Мало никому не покажется.

– А на фига тебе мой плащ? У тебя и свой есть.

Правда фасон и материал не в моем вкусе. Чего-то широкое, легкое, с неровно обрезанным краем. Как собаки рвали. Странно этот прикид на мужике смотрится. Сомнения возникают в его ориентации. Но говорить это нортору… чего-то не хочется. У Ларки пеньюар из такой же ткани. И цвет точь-в-точь – Черный жемчуг называется.

– Да и нет у меня плаща…

На этом я пасть захлопнул. Дошло все-таки до меня. Сообразил что к чему. Лучше уж поздно, чем совсем никак. Смотрел я в черные провалы глаз, а в башке вертелось: Я отдал плащ Меченому… отдал плащ… отдал…

Ритуал здесь такой: слуга носит плащ господина. А если есть ритуал, то должны быть и ритуальные слова. Напрасно я на Меченого грешил. На пацана этого. Не извращенцы они. Это у меня с головой чего-то не то. Простейшей вещи понять не могу. Вернее, двух…

– Мне вот чего не понятно: зачем тебе служить у меня?

Глаза нортора малость изменились. Будто тень промелькнула в них.

Тени в темноте? Ну-ну. Кажется, у меня не только с головой проблемы, но и с воображением. Какая темнота, блин? Светлые глаза у пацана, совсем светлые!

Пока я мысленно делаю себе комплименты, он говорит. Всего несколько слов, но мне хватило.

– Ладно, я понял, что норторы самые лучшие и самые дорогие телохранители. Гроза врагов своего господина и все такое. Но зачем тебе у меня служить?

– Тебе не нужен оберегатель??

Оказывается и нортора можно удивить.

– Честно? Я как-то не думал об этом. Да и не так я богат, чтобы столько платить…

– Мне платить не надо.

Ну, да. Халява, конечно, сладкое слово, но мне говорили, где бывает бесплатный сыр.

– Ты хочешь служить без платы?

– Да.

– Зачем?

– Чтобы оберегать тебя днем и ночью, чтобы…

– Стоп! Это я уже слышал. И чего с этого буду иметь – понял. Ты мне скажи, зачем тебе это надо? Тебе. Понятно?

Пацан закрыл глаза. Молча. А когда нортор молчит и не смотрит, хочется убедиться, что он живой, а не галлюцинация. Умеют они молчать и не двигаться. И дышать через раз.

– Смотри. – Пацан подошел, положил руку на стол. – Видишь? Я – урод!

Рука как рука. Ничего особенного я не заметил. Тонкая, но сильная кисть, длинные пальцы. Форма и пропорции – в пределах нормы. И если это уродство, то что же тогда красота?

– Видишь?

Пальцы вцепились в край стола, и я увидел темную полосу на них. Чуть выше серых ногтей.

Смотрю… до звона в ушах смотрю… И вот уже ногти не серые, а белые от напряжения. И не край стола они сжимают, а край каменной плиты. А вторая плита медленно поворачивается, чтобы упасть на эти пальцы и на их хозяина.

– Говорил же тебе: брось топор! А ты вцепился в него, как в родного. А если бы я не удержал плиту? Отбило бы пальцы на фиг! Вместе с башкой твоей тупой.

– Ты помнишь!

Ногти скользят по столу, оставляют глубокие царапины.

Н-да. А Ранул говорил, что это дерево даже нож не берет.

– Помнишь!…

Черные глаза заглядывают, кажется, в самое нутро, будят там давно уснувшее и забытое. И что-то глубоко внутри начинает болеть. Как старая рана на непогоду.

– Ни хрена я не помню! Так болтаю невесть чего.

Гость недоверчиво улыбается. Бледными узкими губами.

– Ты не помнишь – я помню. И они забыть не дадут.

Опять шевелит рукой, с темной полосой у ногтей. Потом сдергивает налобную повязку. Не волосы она придерживала. Волосы и без повязки нормально лежат. Под ней тоже полоса оказалась. Словно вторые брови пацану нарисовали. Только светлее. Забавный вид получился. Но смеяться над нортором… Вряд ли это полезно для здоровья. Хорошо, у меня подготовка та еще. Всякого повидал. И смешного, и совсем даже наоборот.

– Ладно, посмотрел я. Дальше чего?

– Теперь ты понял, почему я пришел…

И замолчал. Только руку со стола убрал.

А я мысли его читать должен? Или догадываться? Ни хрена подобного!

– Или объясняй, как тупому. Или иди на фиг!

Разозлил меня этот пацан. Так разозлил, что я забыл, какой он страшный и опасный.

Странно, но мой наезд восприняли как надо. Словно так с норторами и разговаривают. Или с этим, конкретно взятым.

– Я твой должник… нутер.

А нутер это куда круче, чем миной. Но и проблем больше.

– Не помню я твоего долга!

– Тебе и не нужно помнить, нутер. Я помню. И знаки на моем теле говорят.

– И чего ж они такого говорят?

– Я не отдал свой долг в прошлой жизни. А в этой родился уродом. И оберегателем.

Урод? Ну-ну. У пацана явно занижена самооценка.

– Зачем же… так…

Договорить мне не дали.

– Чтобы отдать долг тебе.

– А если не получится?

– Тогда в следующей жизни я стану твоим рабом.

– Веселая перспектива…

Похоже, с чувством юмора у гостя тоже туго. С таким серьезным видом гнать такую пургу.

– И кто тебе наговорил такого… этакого?…

– Прорицатели. И Наставник.

– И чего конкретно они тебе сказали?

– Что я должен найти тебя и стать твоим оберегателем.

– Н-да?… Именно моим?

– Я оберегал других. Сезон или Путь. Но постоянного Обещания не давал никому.

И торжественно так сказал! Типа, я тебе не изменял, любимая, на мне был презерватив. Ну, ладно…

– Мне, стало быть, ты хочешь дать… это обещание.

– Да.

– Чтоб снять проклятие и все такое…

– Да, нутер!

– А если ты ошибся? Вдруг не я тебе нужен, а кто-то еще. Чего тогда?

– Я знаю, ты мой нутер!

– А я вот сомневаюсь.

Легкий плащ заколыхался. Может, от ветра. А может гость заряжает гранатомет. Или делает себе харакири. Поди-разгляди, чего творится под темной тканью.

– Нутер, позволь мне коснуться твоей руки.

– Зачем?

– Ты сам все увидишь.

– Ладно, касайся, только… нежно.

И чуть не ляпнул: ненавижу грубости, проти-и-ивный… Нет, как-то не так действует на меня этот пацан. Совсем не так.

«Скромнее, Леха, и серьезнее, – пришлось напомнить себе. – Меченый ведь не трусливая истеричка, а о смерти замечтал, чтоб с нортором не встретиться. Из ничего такая репутация не возникает».

Ну, положил я руку на стол. Левую. Правой я привык Нож держать. И скальпель. Иногда.

Гость подошел, посмотрел на мою руку. Внимательно так, словно ничего похожего раньше не видел. Потом поднес свою. Осторожно поднес. Как к горячему. Подержал немного навесу и прикоснулся. Пальцами.

Гром и молния, искры, разряд тока, трубный глас и колебание тверди земной… – ничего этого не было.

Только полоса на руке нортора стала бледнее. И на лбу сделалась почти незаметной.

– Видишь? – выдохнул он.

– Ну, вижу.

– Вижу и запоминаю.

Два эти ответа слились в один.

– Какого?!

Нож сам собой прыгнул мне в руку. Грохнулся тяжеленный стул. А пацан метнулся к открытому окну. И плащ грозовой тучей летел следом.

– Ты кто?

– Зачем ты здесь?

И опять два голоса смешались, наложились, как некачественная запись.

Но ответили только на один вопрос. Не мой.

– Смотреть и запоминать.

За окном, на карнизе, стоял еще один нортор. Вернее, одна. Сестренка моего гостя.

– Ты не можешь сюда войти.

– Кто меня остановит?

– Я.

Плащ пацана лег складками. Тяжелыми. Гранитными. А плащ сестренки трепетал крыльями летучей мыши.

Маленькая семейная разборка. И я в ней, явно, лишний.

– Ты не оберегатель его.

– Он мой нутер.

– Ты станешь защищать его?

– От смерти и до смерти!

Целая вечность тишины.

Только б не испортить все. У кого-то торжественно-ответственный момент, а меня на смех растаскивает. По нормальному, я испугаться должен, а не давить в себе хихиканье. Но к нормальным норторы в окна не лазят. И в слуги не набиваются.

– Тогда я ухожу.

Сказала и исчезла. Растворилась, что называется, в ночи.

– Нутер…

Пацан уже стоит передо мной. И когда он успел пройти полкомнаты?

– …тебе нужен оберегающий.

– Зачем?

– Она может вернуться.

– С какой это радости?

– Ты ей понравился.

– Блин, как я польщен! Но, знаешь, она не в моем вкусе, так что…

– Это не важно.

– Да-а?

Оригинальные здесь, однако, порядки. Сначала Марла, потом эта. Ну, против Марлы я ничего не имею, но бледная…

– Я не хочу, чтобы вы умирали.

Вообще-то я тоже не хочу. В самое ближайшее время. Стоп! А с какой это стати он ко мне на вы обращаться начал?… Внезапный приступ вежливости или я чего-то недопонял?

– Я себя и защитить могу. При случае.

– Я вижу, нутер. – Он глянул на Нож в моей руке. – Но Лирта тоже умеет защищаться. И оберегать. Как я.

– Ладно, договорились. Я ее не обижаю, если она ко мне не лезет.

– Ей не понравится этот договор.

– А мне…

– Тебе нужен оберегатель.

– Нужен, так нужен…

Плащ взметнулся крыльями и сложился за спиной нортора. Пацан протянул ко мне руки. Не знаю, чего он прятал под плащом, но теперь в его руках ничего не было.

– Возьми меня и дай мне свой плащ.

Я смог выслушать эту бредятину без улыбки. Во второй раз даже самый смешной анекдот не таким смешным кажется.

– В общем-то, я не против. Насчет, взять. Вот только с плащом проблемка. Я его уже отдал.

– Оберегателю или слуге?

– А есть какая-то разница?

– Слуг может быть много. Оберегатель один.

– Значит, слуге.

– Кто он?

– Меченый.

Молчание. Нортору, явно, требовалось продолжение.

– Он победил на аукционе. Худой, выше меня, со шрамом через всю морду.

– Я видел его.

– Надеюсь, никаких проблем не будет?

– Он твой слуга.

– Вот и ладушки. А утром я куплю новый плащ и тогда…

– Не утром. Сейчас.

– И где я сейчас плащ возьму? У тебя, что ли одолжить?… Дашь?

– Нет!

– Почему-то я так и думал.

– Дай мне тот плащ, что на тебе сейчас.

– Сейчас? Ну-ну…

Посмотрел я на свою одежку: сапоги, штаны, пояс, рубашка, жилет на шнуровке, Нож в руке… (Все еще. Разжал пальцы. До пола Нож не долетел). Что там еще? Ну, шарф на шее. Без него ни один, уважающий себя миной, на люди не выходит. Вот, кажется, и все. А плаща нет. Ни короткого, летнего. Ни длинного, походного. И кто из нас дурак?

Не спросил я этого, но очень уж внимательно посмотрел на гостя. У того на физиономии стопроцентная невозмутимость.

– Закрой глаза, нутер, и ты увидишь свой плащ.

Издевается, гад? Ладно, будет ему воображаемый плащик. Сделаем.

Зажмурился и пошевелил плечами. Удобно мне в этом плаще или как? Оказалось, вполне удобно. И не тот плащ на мне, что я Меченому отдал. Другой совсем. Тут таких не носят. Длинный, теплый, на белом меху. А сам ярко-красный. С большим белым воротником. И клочки белого меха по красному. Блин, и где я такой прикид подсмотрел? На бабский немного смахивает.

Хотел открыть глаза, а нортор опять завел: возьми меня и дай…

– Сейчас дам, сейчас!

Застежка у плаща не на плече, а под горлом оказалась. Здоровенная такая блямба из белого металла. Пока расстегнул ее, чуть ногти не обломал. Снял, подержал в руках – тяжелый прикид! – и бросил на руки нортору. Как гардеробщице в театре.

– Бери и береги.

У пацана даже руки прогнулись под моим подарочком. И вид стал обалденно-растеряный. Это у нортора-то? Не-е, показалось мне. Наверное.

– От смерти и до смерти. Обещаю!

Чего-то еще он хотел сказать. Соответствующее моменту, но я влез со своими приколами.

– До чьей смерти: твоей или моей?

– Если я умру, то кто будет тебя оберегать?

Так, ясненько, моей, значится. Дальше развивать эту тему не будем. А то дашь, случайно, какую-нибудь идею и неизвестно, чего потом с этой идеей сделают.

В дверь постучали. Кулаком. Уверенно так, по-хозяйски.

Марла пришла.

Я открыл дверь. Сразу. Не задумываясь.

И увидел улыбку.

Когда Марла так улыбается, кому-то становится плохо. Очень. Надеюсь, не я вызвал у нее такую радость.

Воздух за спиной застонал. Какая-то сила отбросила меня от двери и впечатала в стену. Я только раз моргнул, а в комнате уже завертелся смерч. Красно-зеленый.

Марла… носит… зеленое…

– Всем стоять!!!

У меня в ушах зазвенело от собственного ора.

Хорошо, что стенка оказалась за спиной, сполз по ней на пол.

Смерч распался надвое. Темное и зеленое. Нортор и Марла. Блин, и почему мне красное приглючилось?

Хлопнул в ладоши. Тихо это у меня получилось, но внимание привлек. Гости перестали бодать друг друга взглядами, уставились на меня.

– Слушаем сюда! Говорю только один раз. Сначала тебе, Марла. Это… Кран. – Вдруг вспомнилось имя того, кто цеплялся за край плиты. Нортор вздрогнул и побледнел. Хотя, куда ему еще бледнее. – Я дал ему свой плащ. Теперь он мой оберегатель. Все понятно?

– Да.

Блин, я прям млею от голоса этой бабы.

– Теперь тебе, Крант. Это – Марла. Я д елю с ней завтрак, обед и постель. Понятно?

– Да, нутер.

– Когда она приходит, ты делаешь так, чтоб я тебя не видел. Это тоже понятно?

– Да-а…

Кажется, у моего телохранителя возникли какие-то сомнения. Я подождал немного – возражений не услышал.

– И еще одно. – Вдох-выдох, подняться, отлепиться от стены. Нет, от стены, пожалуй, рановато. Ладно, стоя тоже можно командовать. – Последнее. Чтобы больше такого бардака не-уст-ра-ива-ли! Мне несчастные случаи в быту не нужны. Все все поняли? Тогда свободны.

Еще одна попытка отойти от стены. Ладно, постоим, подождем. Все когда-нибудь проходит. И звон в ушах пройдет, и ноги дрожать перестанут.

– Марла, лапушка, дай мне попить.

Какое вкусное вино у Ранула! Язык проглотить можно Промочил пересохшее горло. Полегчало. И в глазах перестало двоиться. Хорошо. Марла рядом. Трется, мурлыкает…

А посреди комнаты стоит нортор.

– Крант! Я чего тебе сказал, сукин ты сын!…

– Я стараюсь, нутер.

– Иди, старайся за дверью!

Крант тихо вышел. Ни шелеста, ни вздоха. На миг показалось, что сквозь него я вижу засов на двери. Глюк, наверно. При легком сотрясении и не такое покажется.

– Ты лучше всех! – сообщает мне Марла.

– Ага. Вот только до кровати дойти не могу.

– Я тебя донесу!

Вас носили когда-нибудь женщины на руках?

Непередаваемые ощущения.

31

Когда говорят: ты лучше всех – не надо спрашивать, сколько этих всех было. И куда они подевались. Лучше промолчать. И усмехнуться. Гордо и снисходительно. Типа, я знаю, и ты не сомневайся. Лучше меня все равно не найдешь.

Вот я и не стал ничего спрашивать у Марлы. А у Снежаны спросил. Семь лет прошло, а я все думаю иногда, может, напрасно спорол горячку? Может, надо было усмехнуться и промолчать?

Я должна была сравнить. Чтобы не сомневаться, – сказала Снежана тогда.

Ну, сравнила. Так сравнение не в пользу того лоха получилось. Ко мне ведь вернулась. И рассказала. А мне обиженного из себя строить понадобилось. Тоже сравнивать стал. Ну, и досравнивался. Ни жены, ни ребенка.

Кто ж знал, что она беременна?…

Так и разошлись пути-дорожки. Не простила мне Снежа загула, и срыва своего не простила. А больше меня кольцеваться не тянуло. И мальков заводить тоже не хотелось.

А с Марлой… Ну, какие с ней могут быть разборки? Если она после тех двоих ко мне пришла. И с нортором из-за меня сцепилась. Защищала, типа. Тут гордиться надо, а не разбираться.

Я и с больной головой круче тех лохов оказался.

Перед самым Санутом Марла от меня ушла. Первый раз так задержалась. Сказала, утром еще один аукцион будет.

Ладно, доживем до утра, посмотрим. Может, и сходим с Меченым. Если он не слишком занят будет. Заодно и с нортором познакомится.

Кстати, как он там за дверью? Крант…

Вроде, завтракать пора идти.

32

Была у меня одна знакомая. Вроде, баба как баба, мой любимый размер, к тому же. И молчит – красавица, и говорит – кошки с заборов не падают. А до интима – так ее, как рояль, час настраивать надо. И очень ей сама настройка нравилась. Доходит дело до основного, а баба уже спит. Как недоросток какой, после конкретной случки. Здорово мне это анекдот напоминало. Когда мужик заваливает среди ночи домой, а на двери записка: Еда в холодильнике, холодильник на кухне, будешь иметь секс – не буди.

Я этот анекдот Меченому рассказал. Утром. После его брачной ночи. Он выслушал, а потом такой вопросец задал – обалдеть. А зачем будить надо? – спросил. Каково, а? Я ему опять рассказываю, медленно, подробно, в общем, как для тех, кто на бронепоезде, потом и говорю:

– Понял?

– Понял.

– Все понял?

– Одно не понял. Зачем жену будить?

У меня, прям, дар речи пропал. А он продолжает так задумчиво:

– Все, что надо, жена сделала. Остальное муж и сам возьмет.

Поговорили, называется. Содержательный такой разговор получился. Как у слепого с глухим. Содержательнее только у немых получается. В полной темноте. Но я на этом не успокоился. Думаю, или я очень умный или собеседник совсем уж юморист попался. Ничего мужику доказывать не стал, к Марле пошел. С тем же самым анекдотом. Так она мне тот же самый вопрос задала. Не стал я с ней спорить. Пошутила она, наверное. Такая умная баба не может такое на полном серьезе думать. Пусть другой мир, другие люди, другое воспитание. И сексуальное, понятно, тоже. Но Марла, лапушка, она ведь не спать ко мне приходит. Не только спать.

Ну, ладно, к чему, думаю, эти заморочки? Пока мне козу в постель не суют, меня все устраивает. А пацана от девки я завсегда отличу. В любом состоянии.

Ага, как же! Я еще не знал, какое тут вино бывает. И с какими добавками! После него бревно от живого человека не сразу отличишь, а имя свое на следующий день только вспомнишь. Может быть.

Попробовал я этого пойла. Не специально, по незнанию. Но как у нас говорят: Незнание не освобождает от будущих проблем, – так, кажется? Проблем мне хватило с избытком.

А началось все с моего проклятого любопытства.

Попал я на аукцион.

Невест здесь раз в сезон продают. А после него аукцион грелок устраивают.

Ну, грелка она и в Африке грелка. Из-за чего тогда ажиотаж?

Спросил у знакомца, что со мной на аукцион пришел, а он говорит: Посмотришь, и улыбается хитро так. Ладно, посмотрю, отчего не посмотреть. Каким тут делают аукцион, я уже видел. Шоу то еще. С танцами, песнями и выпивкой за счет заведения. В это раз еще и акробатки были.

Понравилась там одна мне. С деревянными ножами. Высокая, тощая, но пластика… обалдеть! У нас такие вешалки по подиуму ходят. В одежде – глаз не отвести, без одежды – обнять и зарыдать. На этой одежды было даже больше, чем на остальных, но такое вытворяла… смесь эротики с акробатикой. Любительница экстремального секса, типа. Смотрится здорово, хоть с непривычки может и напугать. Вот я и засмотрелся. А мой сосед спрашивает:

– Нравится? Хочешь?

– Нравится, – отвечаю. – Не мой размер только.

А он смеется:

– Ты ж еще не мерял. На вот, выпей. Пусть это будет моим подарком.

Я пью и тоже смеюсь. Подарок, как же, тут вся выпивка бесплатно.

Этот хитрован неделю как в кабаке появился. Завтракал и обедал. А видел меня, раскланивался и улыбался. Прям, восточная вежливость. Сегодня вот на аукцион позвал.

Очень уж не хотелось Меченому далеко от своего номера отходить. А этот… нормальный, вроде, мужик. Лучше уж ним идти, чем с Крантом. От этого хоть люди не шарахаются.

Пока болтали, акробатка ушла. Вместо нее танцовщица появилась. Танец живота исполнила. Потом другая. Вернее, другой. И, похоже, из нетрадиционно повернутых. Потом еще несколько пацанов прыгали-гнулись. К концу аукциона даже звери появились. Помню, коза среди них была. В парчовой попоне. А под попоной – золотое руно. В натуре! Никогда такого не видел. Несколько мужиков даже подрались из-за нее. Скотоводы, наверное. А вот чем все закончилось, не помню. К тому времени напробовался я бесплатного и игристого так, что две желтых козы видел. Иногда. И десять пальцев на своей руке. Я их еще пересчитать пытался. Сбился на восьмом и понял, что пора в люлю.

Давно меня так не разбирало. С Богудала, наверное. К себе я дошел на автопилоте. Еще и с лестницей поругался: не хотела она меня наверх везти, все вниз и вниз. А дурацкие перила из рук выскальзывали. Пришлось пешком на второй этаж ползти. Жаль, Ранула не встретил, я б его научил правильные лестницы строить. Потом еще по коридору шел. Шаг вперед, два в бок. Типа, беспорядочно-пристеночное движение. Но дошел! А у себя в люксе я подвиг совершил – нашел кровать. И отрубился.

Про Кранта даже не вспомнил. Если он и оберегал меня в тот вечер, то уж точно не от падений с лестницы.

Повезло мне в ту ночь: только круг Санут на небе висел. А если я и спал в неподходящее время, то ничего плохого со мной не случилось. Санут может взять разум только у тех, у кого он есть.

Обычно, после такого расслабона я просыпаюсь с головой, как ватой набитой. Вперемешку с осколками стекла. Да еще такой дикий сушняк мучает, словно я бочку селедки схарчил, а попить забыл. Называется все это последствия алкогольного опьянения. В общем, никакой романтики, одна физиология. А в этот раз – никаких последствий! Скорее уж, наоборот.

Проснулся рано утром, а не ближе к обеду. И дикий сушняк не мучил. Так, самый умеренный. Можно б поспать еще, но слишком бодрым я себя чувствовал, чтобы валяться в постели. Даже странно как-то.

Да и кувшин сам ко мне в кровать не придет.

Пришлось встать, направиться к столу. Под ноги, понятное дело, не особо смотрел. У себя я или где? Раздеваться вчера не стал, на полу валяться ничего не должно. Еще и темновато в комнате. Оказывается, спал я с закрытым окном. Не иначе, Крант озаботился.

Когда я споткнулся…

Назвать это приятной неожиданностью – язык не повернется. Вот на что другое он очень даже хорошо повернулся.

Окончательно я проснулся уже возле стола. Допивая кувшин кисляка. Не знаю, из чего Ранул этот сок делает, но лучшего я в жизни не пробовал. Сонного – разбудит, пьяного – протрезвит, уставшему сил прибавит. Марла всегда ко мне с этим пойлом приходит. Кроме всего прочего. Раз уж кисляк мне так нравится.

Вот когда я проснулся, протрезвел и набрался сил для новых свершений, тогда и окно открыл, чтоб свежего воздуха запустить. Тогда и свертком решил заняться, какой на полу нашел. Но чего-то не помню я, чтобы ложил его возле кровати. Да и не покупал ничего вчера. Кроме плаща. Что так на мне и остался. Ну, поднял сверток, бросил на кровать. Не такой уж легкий он оказался. И не такой уж маленький. Килограмм на шестьдесят где-то.

Посмотрел на упаковку. Подарочное оформление. Бантики, шнурочки, блестящие висюльки. Тонкая ткань. Мерцает, переливается. Не иначе, Марла сюрприз приготовила.

Принято здесь так: вместо прости, любимый, подарок делать.

Ну, недостатком любопытства я не страдаю.

И избытком терпения тоже.

Подергал за шнурки-узелки – не развязывается. Пришлось Ножом. Тем самым. Про обеденный ножик и не вспомнил. Я им для еды только пользуюсь.

Осторожно надрезал, потянул, а упаковка вдруг исчезать стала. Как сосулька в кипятке. А из-под упаковки подарок показался. Шнурками и висюльками украшенный. Еще больше, чем сама упаковка.

Пока я стоял и смотрел, подарок на пол сползать начал.

Танцовщицей оказался подарок. Той, что с деревянными ножами была. Вчера. А сегодня ни оружия, ни лишней одежды на ней не наблюдалось. Только кусок ткани, какого едва хватило на платье. Короткое. И без рукавов.

Вчера я не особенно лицо ее разглядывал, а сегодня глянул – малолетка совсем. Еще моложе Машки.

Симпатичная девчонка и пахнет вкусно, но… малявка ведь. Лет одиннадцать, от силы, двенадцать подарочку.

Интересно, что здесь полагается за совращение такого малька?…

И кто мне ее подсунул, тоже интересно.

Вряд ли, Марла.

Мой вежливый восточный друг? А на фига ему так подставлять меня? Чего он поимеет со всего этого?…

Девчонка извивалась и сползала с кровати. Платье задиралось. А я стоял и пялился. Будто стриптиза ни разу не видел.

Да в некоторых странах стриптизерши уже в четырнадцать на пенсию идут. Не кондиция, типа.

Твою ж мать! Вот попадалово!

Не девку мне подсунули – пацана. Это за кого и кто меня здесь держит?! За такой ведь прикол и убить можно. Ну, а добрался б я до подарочка вчера… много б разглядел с пьяных-то глаз? И проснулся б утром живым, тоже еще вопрос. Умело пацан обращался со своими ножиками. Очень. И не похоже, чтоб мечтал разделить со мной постель. А то зачем бы его так связали?…

Нет, тут явно чего-то не то.

Ладно, разберемся.

– Ну, че глазеешь? Вставай, развяжу.

Подарок как сел возле кровати, так и не сдвинулся с места. И дышит тяжело. Словно полдня вагоны разгружал. На жаре. Вон как вспотел! И не от страха. Другой у страха запах. Так после долгой болезни потеют. Когда сил мало, а нагрузка большая.

– Не можешь встать? Ладно, сиди. Я и так разрежу. Только не дергайся.

С моим Ножом и царапины хватит.

У пацана глаза круглыми стали, когда увидел, чем я его путы режу.

Я тоже малость удивился.

Только один шнурок разрезал, а все остальные сами исчезли. Вместе с платьем.

Пацана затрясло. От холода. Наверное.

На рассвете ветер с гор в мои окна. Ледяной. Одетому – нормально, а голому – кайф тот еще.

– На, – стянул с себя плащ.

Пацан уставился на меня очень уж внимательно.

– Бери! Чего смотришь?

– Зачем?… – Не голос, а полузадушенный хрип.

А сам руку тянет. И дрожит.

– Надень. Смотреть на тебя холодно.

– Это истинно мне?! Я могу взять и одеть? – Недоверчиво так.

– Бери и одевай!

Достал уже. Сине-пупырчатый.

– Спасибо, миной!

Схватил, завернулся и, вроде, выше стал. И старше. Годков тринадцать моему гостю. И ненависть куда-то с его морды подевалась. Стоит пацан, лыбится. Вроде как, осчастливил я его этим плащом. Малек он и есть малек. Хоть и в другом мире.

Думай теперь, куда пацана пристроить. Может, Меченый в свою бригаду возьмет?…

33

– У тебя еще один слуга появился?

– Слуга?… Да вроде как.

Только-только с оберегателем своим базар закончил, Марла зашла. С тем же самым вопросом. И завтраком. На четверых, не меньше.

А пацан вцепился в плащ, аж пальцы побелели. Теперь, чтобы вернуть одежку мне, придется руки ему поотрывать. На фиг. Ну, Кранта бы это не остановило. Похоже, он из тех, кто выполняет приказ любой ценой, во что бы то ни стало, и до последней буквы. А размышлением и грызней с совестью пусть занимается нутер.

Кажется, были в прошлом веке такие пацаны, что устроили большой бардак на моей бывшей родине, а когда их к ногтю и к ответу – такую же отмазку придумали. Типа, мне приказали и я выполнял приказ…

– Есть хочешь?

Это я мальцу, гостю своему незваному.

Жратва на столе, ароматы по всей комнате, малек принюхивается и сглатывает, а у меня аппетита нету. Почему-то.

– Миной хочет, чтобы я разделил с ним еду?

Настороженно так спросил, будто тонкий лед пробовал: выдержит, провалится?…

– Тебя я просто угощаю. А завтрак, обед и постель делю с ней! – Кивок в сторону Марлы, что внимательно так к пацану приглядывается. – Мужиков я в постель не приглашаю и сам таких приглашений не принимаю. Понятно?

– Да, миной.

– Чего тебе понятно?

– Я ем еду миноя, выполняю приказы миноя, но не делю ложе с миноем.

– Все правильно. Умный малек.

– Это мое имя?

– Какое?

– М… малек…

– Ну-у…

До меня вдруг дошло, что я не знаю имени пацана. Одел, накормил, на службу взял, а как звать-величать не спросил. Не правильно это как-то.

Ну, спросил.

Оказалось, нету имени у пацана.

– А как тебя раньше звали?

Сказал.

Три слова.

Два из них матерные.

Третье тоже. Если верить Кранту.

Наехал я на него с утра пораньше. Какого, спрашиваю, посторонние предметы и личности в моей комнате валяются? А он, мол, ничего постороннего нет и не было… Тогда я на пацана показал. Это, типа, чего? Оказалось, что я сам дурак: принял подарок и забыл. А добрые люди принесли и на кровать положили. Аккурат перед моим приходом.

Пришлось напомнить кое-чего Кранту. Про опасные подарки в том числе. Что здорово укорачивают жизнь.

– Я знаю о таком, – отвечает. Спокойно и невозмутимо.

– Ну, и… Или хочешь сказать, что этот малек совершенно безопасен?

– Тени все опасны. А он подходит к перелому.

– Так какого ты его в комнату пустил?

– Он твой подарок. И его принесли.

– Один хрен! Этот подарочек мог глотку мне перерезать. Моим же ножиком. Или нет, скажешь?

– Мог.

– Ну, так?…

– Я был рядом и оберегал тебя.

– Из-за двери?!

– Да, нутер.

– А если б не успел?

– Такого не может быть.

– Ну да, не может. Отошел, там, по надобности, а меня в это время…

– Я знал, что у тебя омлакс.

– Кто?!

Оказалось, грелка. Одноразовая. Грелки тут разные бывают. Есть и живые. Не только для обогрева хозяина или его постели, но и для интимных услуг. Если у хозяина есть настроение. Живыми грелками рождаются и становятся. Одноразовыми – только становятся. С помощью крутого колдуна. Пошептал он и устроил кое-кому небольшую амнезию. В грелку во весь рост превратил. А попользовались грелкой по полной программе, память и вернулась. И пока омлакс своего хозяина не обидел, до смерти, с ним разбираются. Самым радикальным образом. Ножом по горлу и в колодец… Один из вариантов.

Такие вот правила и нравы.

А я, за каким-то хреном, эту одноразовую бомбу замедленного действия в слуги взял.

Плохо быть дураком. А пьяный дурак вообще опасное сочетание.

Малек ест – имя теперь у пацана такое, а я с Марлой разговариваю. Рядом Крант стоит-молчит. Надежный, как железобетонная стена. Что от ветра и пули защитит. И заботливый… как эта же самая… железобетонная. Чихнешь, и будь здоров от него не дождешься. Или пей, Леха, ралмуси, хоть залейся!… И ни словом про его побочные эффекты. Если бы ни Марла, я б так и считал, что обычным вином набрался. До розовых ежиков.

Пацан жует так, будто неделю жратвы не видел. Марла глянула на него и спрашивает. У меня.

– Ты приказал ему раздеться? Или он так, без покровов, к тебе и пришел?

Пришлось объяснять.

Малек под мои объяснения половину жратвы умял.

– Ты купил омлакс, чтобы сделать из него слугу?!

– Я его вообще не покупал!

То, что мне подложили пацана, это ей по фигу, а когда я его в слуги взял, – не специально, так уж получилось, – вот этому Марла удивляется. Странные бабы существа. В любых мирах.

– Зачем ты принял подарок, если он тебе не нужен?

– Да пьяный я был, пьяный! Не сообразил, что к чему.

– Ты не бываешь пьяным.

Вообще-то, бываю. Но мне и количество больше надо, и до состояния бревно упиться не получалось. Нет здесь водки Буратино, чтоб выпил и почувствовал себя дровами…

И вдруг такой конфуз.

Каким-то слабеньким винцом –и до полной потери соображения.

Первый раз со мной такое.

А Малек жевать перестал. Уставился на стол и катает недогрызеную лепешку. Пока о нем самом болтали, вроде как, по фигу было, а обо мне заговорили – у пацана ушки на макушке.

Марла первая заметила перемены.

– Прикажи своему слуге говорить, – сказала. Мне.

Ну, приказал.

Малек из-за стола выгребся, и ко мне. А Крант между нами стал.

Телохранитель… Как же, как же!

– Миной ралмуси пил.

– Зачем?! Он и без ралмуси хорошо может…

Марла так удивилась, что с Мальком говорить стала. Не со мной.

– Чего могу?

Сказала чего.

Ралмуси сильным возбуждающим средством считается. Вроде, нашей Виагры.

Н-да, попадалово…

Марла обошла меня, принюхалась. Потом Малька пару раз нюхнула. Потом Кранта. Тот даже порозовел чуть.

– Кто был с тобой в комнате?

Я сказал.

– А почему ты его не…

Не думал, что лапушка такие слова знает, и что русский – не самый великий и могучий.

– Почему, почему… Вот пусть Малек и отвечает. А я спал. И ничего не помню.

– Спал?! После ралмуси?

Крант тоже удивился, но промолчал.

– Ага. Наверно, перебрал я этого пойла.

Ну, Малек и ответил.

– Миной не нашел меня.

– Не нашел на своей лежанке? Она большая, но…

Они что меня за дурака держат? Слепого, к тому же?

– Да не было никого на кровати! Я б заметил.

– Если ты не отличаешь мужа от жены, когда на них нет покровов…

– Стоп, лапушка. Во-первых, до мужа этому еще расти и расти…

– Он родился мужем.

Малек одернул короткий плащ.

– А во-вторых, на нем была… были какие-то покровы. И совсем не мало, к тому же.

Пацан открыл рот и тут же закрыл его. С лязгом.

– Пусть говорит, – предложила Марла.

– Пусть.

После аукциона Мальку приказали раздеться и танцевать. Так уже было. И ни один раз. Потом его отпускали. Всегда. Но в этот раз он упал. Во время танца. Запутался в чем-то. И не увидел. Хотел подняться, освободиться, но только сильнее запутывался. Даже двигаться больно было. Потом еще и темно стало. А голос какой-то все говорил и говорил…

Крант схватил пацана за горло, поднял на вытянутой руке. Их глаза оказались на одном уровне.

– Убей и принеси… – захрипел Малек. – Убей и принеси…

Он стал бледнее нортора.

– Что принести тебе велели?

Не приятный все-таки голос у моего телохранителя. Царапает, как щетка для железа.

Пацан не ответил. И освободиться не пытался. Висел, как дохлая крыса, и не трепыхался.

– Он не помнит, – сообщил Крант.

– Ничего?

Это Марла такая любопытная.

– Его последний танец видели трое: прежний хозяин, кто-то с закрытым лицом и миной. С ним нутер был на аукционе.

Не знаю, Марле Крант отвечал или мне рассказывал.

– Мне убить его?

– Кого? – вырвалось у меня.

Крант тряхнул мальца. Молча. И тот не издал ни звука.

– Зачем?

– Он опасен?

Мы с Марлой спросили одновременно.

– Тени все опасны.

И опять непонятно, кому ответили.

– Тень может стать хорошим слугой.

Это уже Марла. Мне.

– Отпусти Малька, Крант. Он мой слуга.

– Он твой слуга, нутер.

И разжал пальцы.

Типа, брось кису, детка. И детка бросает. С размаху. И об стенку.

Пацан упал на четыре кости. Миг – и поднялся. Будто за нитки его кто потянул. Лицо, как у живого. В глазах настороженность. Чего это вы со мной делали?, типа.

А меня другое зацепило: кто нас подставить хотел?

– Нас?

Оказывается, я вслух думаю.

– Нас, Малек. Тебя и меня. На фига ты мне в подарочном варианте? Да еще под ралмуси? Я в такие игры не играю. Подстава была. В натуре, подстава!

– Потому миной и не стал искать меня?

Марла хмыкнула.

– Твой миной не знал, что ты в комнате. А то б обязательно нашел. Меня вот он всегда находил. Даже под лежанкой.

– Ла-апушка, не надо интимных подробностей. Я стесняюсь.

Умеет Марла смеяться так, что ставни ходуном ходят.

Малек посмотрел на нее. Снизу вверх. Потом на меня. Тоже снизу. И запахнулся в плащ. Не жарко все-таки в комнате. Хоть и солнце взошло. Латуа. То есть – Первое.

– Как ты на полу оказался? Крант говорит, тебя на кровать ложили.

– Я сполз, миной.

– Как это?…

В пакете все-таки был.

– Как змея.

– Больно было? – быстро спросила Марла.

– Очень, – вырвалось у пацана. Он тут же лязгнул зубами, но сказанного не вернешь.

– Тогда и упали с тебя невидимые путы? Отвечай! Я не враг твоему миною.

Малек покосился на меня. Я кивнул.

– Путы с меня снял миной.

– А потом дал тебе свой плащ.

– Да.

– Зачем?

– Чтобы служил ему и оберегал…

– Я не у тебя спрашиваю.

– У нутера уже есть оберегатель!

Это Крант вмешался. Непререкаемым таким тоном. И избавил меня от лишних объяснений. Хотел я пошутить – в миг желание пропало.

– Ладно, кончай базар! Меня сейчас тот интересует, кто подставил нас с Мальком.

Пацан вроде выше стал после этих слов. И старше.

– Он сам это придумал? По доброте душевной. Или подсказали ему? Тогда, кто и зачем. Вопрос понятен? Как выяснять станем?…

– Это приказ, миной?

– Это любопытство, Малек. Большое и горячее. Такой вот хозяин тебе попался. Любопытный.

Малек усмехнулся.

М-да. Не думал, что у четырнадцатилетнего пацана может быть такая усмешка. Как у хищного звереныша.

– Я бы тоже хотел поговорить с этим… содрелом.

Незнакомое слово. Скорее всего, матерное.

– Миной разрешает?

Миной, то есть я, кивнул.

– Давай. Может, ты его быстрее меня найдешь.

– Найду!

Кажется, мой слуга плохо забывает обиды. Блин, весь в меня!

– Миной знает, кого мне надо искать?

– Подозреваю я тут одного. Только подозреваю, но… Кажется, Фаруст его зовут. Или Фарумс? Короче, спросишь у Ранула. Он его кормил несколько дней. Или, может, ты запомнил. Танцевал ты для него после аукциона…

Пацан отвердел скулами. И словно кто-то другой посмотрел из его глаз. Много видевший. И мало прощавший.

– Я найду его, миной.

Даже голос у пацана изменился. Сиплым стал, низким. Наверно, ломается. В таком возрасте это обычное дело.

– Что мне потом с ним сделать?

– Без разницы. Хоть съешь. Но сначала узнай: кто и зачем. Понятно?

– Слушаю и выполняю.

Быстро повернулся. Плащ вздулся, задрался до пояса. А под плащом у пацана – ничего, кроме голого тела.

– Стоп, Малек! Держи!

Швырнул ему монету. В полсабира.

– Зачем?

Сначала поймал, потом спросил.

– Оденься.

– Как?

– Так, чтобы никто не подумал, будто ты сбежал с моего ложа.

Малек задумчиво нахмурился.

– Я могу одеться, как мой миной?

– Одевайся.

– Только без шарфа! – вмешалась Марла.

– Без шарфа.

Пацан кивнул.

Он был возле двери, когда Марла еще чего-то сказала. На незнакомом мне языке. Больше на рычание похожем.

Малек остановился. Даже плащ не скрывал, как напряжена его спина. Глянул на меня, подождал. Мне нечего было ему сказать. Вышел. И дверь за собой закрыл. Тихо. И плотно.

Марла подошла ко мне сзади, обняла и шепнула в ухо:

– А многоглупый миной знает, что его новый слуга старше, чем притворяется?

Крант старательно делал вид, что его нет в комнате. Даже дышал через раз.

Ладно, пусть остается. Мы ничем интимным, пока не занимаемся.

34

– Ты самый везучий муж из всех, кого я знаю.

– Да? Приятно слышать.

– И самый глупый.

– А вот это не так приятно…

Крант за дверью. Марла решила, что поговорить можно и без свидетелей. Потом.

Я не возражал. Ни против разговора. Ни против того, что было до него.

Перед уходом Крант вопрос задал. Мне, понятное дело, не Марле. Ее он воспринимает как… ну, не знаю, как что, но разговоры сводит к неизбежному минимуму. Когда сбежать некуда и отмолчаться не получается. Марла отвечает ему полной взаимностью.

Вопросец простой, но попробуй на него ответь. Так же просто. Да еще тон у моего оберегателя тот еще. Типа, ответишь – ладно, нет – не очень-то и надо.

– Нутер, зачем ты дал Тени монету?

Вот чего спросил меня Крант.

– Чтоб оделся. Не голым же пацану ходить?

– Он оденется. А монета зачем?

– Ну…

Еще пара вопросов, еще пара ответов, но главный: а монета зачем? – так и остался. Разговор с Меченым мне это напомнило. Когда я анекдот рассказать пытался, а он все спрашивал: а будить зачем?

– Короче, Крант, чего ты от меня хочешь? Чтоб я все бросил?… – Марла прижимается к спине, поглаживает меня по груди, слегка покусывает за ухо… Приятно, блин. – Вот прямо сейчас?! И все? И пошел отнимать монету у мальца, так?

– Нет.

– Тогда, какого тебе от меня надо?!

– Мне не понятно, нутер…

– Мне тоже кое-чего не понятно, Крант. Вот Мальку надо одеться?

– Надо. Ты приказал ему.

– А если бы не приказал? Он так бы голым и ходил?

– Он не голый. На нем твой плащ.

– Ладно, с одеванием замнем. Теперь с одеждой… Марла, лапушка, не гладь меня там. Я думать не могу. Спасибо. На чем мы остановились? Ага, на одежде. Она чего-то стоит?

– Да.

– Значит, Малек оденется и потратит на это деньги. Так?

– Нет.

– Почему нет?

– Тратить ты ему не приказал.

Приехали, называется. А если ему по надобности приспичит, малец тоже моего приказа ждать будет?

– Значится, тратить он не станет. Украдет, получается. А ко мне прибежит хозяин товара, обиженный в лучших чувствах…

– Нет.

– Чего нет? Не украдет или не прибежит?

– Тени не крадут…

– Уже легче.

– Тени берут.

– Чего берут?!

– Что нужно им или их хозяину. Не больше.

– Здорово! И им не мешают брать, потому что жуть как боятся. Так?

– Нет.

– Опять нет?

– Тень не боятся. Ее не замечают.

– Как это? Малек может стать невидимым?

– Нет. Незаметным.

– Как это незаметным? Я-то его вижу!

– Он твой слуга.

– И Марла его видит.

– Марла… она…

– Кра-а-ант-т…

Словно кошка мурлыкнула над ухом. Большая.

Обсуждать Марлу Крант не стал.

Ладно, потом разберемся.

– И ты видишь пацана.

– Вижу.

– Значит, и другие могут.

– Мало кто может.

– Почему?

– Врожденный дар нужен.

– Дар? Как у тебя?

– Да.

– Но одного дара мало, так ведь?

– Мало. Дар надо развивать. Тогда даже Мастера Теней увидеть можно.

– Да? А Малек у нас кто?

– Темная тень.

– А что есть и светлая? фыркаю насмешливо.

– Есть, – говорит Марла. И пятнистые есть.

Так что напрасно я насмешничал.

– Ну, и чего это значит? Темная тень?…

– Новичок, у которого Силы больше, чем опыта.

– Понятно. Значит, Мастер – это очень круто, так?

– Да.

– А ты видел его? спросил я у Кранта.

– Нет.

– Или видел, но не заметил.

Это Марла вмешалась. Жаль. Разговор только обороты начал набирать. Теперь Крант закроется, и в ближайшее время из него ничего интересного не вытянешь.

– Оберегатели умеют видеть и замечать, – сообщает.

Непонятно только, кому.

– Я слышала, норторы не верят в Мастера Теней.

– Оберегатели верят. Нутер, можно тебя спросить?

– Спрашивай.

Кажется, я знаю, чего он у меня спросит.

– Зачем ты дал Тени монету?

Точно, угадал. Надо было поспорить с кем-нибудь. На эту самую монету.

– Бывает со мной такое, Крант. Иногда. Внезапный приступ доброты, называется. Теперь понятно?

– Понятно, нутер.

– Тогда шагом марш из комнаты.

Крант без разговоров направился к двери, а Марла…

– Лапушка, подожди, я засов опущу. И не надо рвать одежду! Я сам сни…

Поздно, порвала.

И вот теперь оказывается, что вообще-то я дурак, только везучий. Хороший комплимент. Интересно, всем мужикам здесь такое говорят или только мне. Как особо везучему. Чтоб не расслаблялся слишком.

– Марла, то, чего Крант говорил, это правда?

– Он много чего говорил…

– Про тени и все такое…

– Он не очень ошибался.

– Ага. Значит, Малек может быть невидимым?

– Его не будут замечать.

– Ладно, пусть так. А почему он тогда не сбежал? Малек. Дожидался, пока его купит какой-нибудь извращенец…

– Куда бы он побежал?

– Ну, сначала на волю, а потом…

– Куда?

Блин, куда… Получается, мало от кого-то бежать, надо еще куда-то.

А Марла продолжает ликбез. Специально для меня безграмотного. Оказывается, все живое делится на разумных и нет. Разумные – на свободных и нет. Одни свободные бывают свободнее других. Как нутер и миной. То же самое и с несвободными. Слуги, рабы, грелки. Последние вообще считаются полуразумными. Вроде, собаки. Понимает все, но сказать не может. Почти всем грелкам отрезают язык. И еще кое-чего, по желанию хозяина.

– Подожди, подожди… А с Мальком как же? Язык имеется. И все остальное в наличии. Добрый хозяин был?

– Почему был? Его хозяин ты.

– А до меня? Или пацана мне с грядки принесли?

– До тебя был перекупщик и хранитель товара…

У меня сердце дважды дернулось. В холостую.

Хранитель. Забытое, едва знакомое слово.

– А я кто, лапушка? По твоей табели о рангах. Свободный или не очень?

– Сейчас не очень, – Марла прижала меня к кровати. – А еще ты глупый. Но тебя любит удача.

– И ты.

– И я.

– Тогда, почему я глупый?

– Много ошибок делаешь. Глупых. Умный муж после одной из них стал бы мертвым. Или несвободным. А ты…

– Что я? Конкретно.

– Ты не боишься нортора. И он называет тебя хозяином. Не боишься Тени. Не боишься меня…

– А я должен тебя бояться?

– Многие боятся.

– Меченый тоже?

– Меня опасается. А боится тебя.

– Меня?! С чего бы это? Я ведь белый и пушистый. А еще глупый…

– Ты не белый.

– Ладно. Серый я. Серый и теплый.

– А еще вкусный.

– Марла, не надо меня кусать. Ма…

О, блин! Хорошо, что у нее не акульи зубы. В несколько рядов.

А Меченый – придурок. Ему не бояться меня надо, а о доме думать. И о жене.

35

Обед мы схарчили в один момент. Мало показалось. Бывает со мной такое. Иногда. Жор просыпается. А Марла вообще жует столько, сколько здоровый мужик после конкретной работы. Да еще на холоде.

Того, чего оставил Малек, нам на один зуб хватило. Короче, по быстрому оделись и вниз – принимай Ранул голодных. Пока мы твоих гостей жрать не начали. Крант только глянул на меня с Марлой и за спиной затерялся. За моей. Тихий и незаметный. А сам чего-то о тенях болтал. Вот у кого Мальку учиться надо!

– Нутер, я могу с тобой поговорить?

Ранул.

И не на своем обычном месте, а в щель дверную шепчет.

Никогда этой двери не замечал. Сколько ходил мимо. Закрыта она была. А за широкой рануловой спиной и шкаф не сразу заметишь.

– Нутер…

Чего это с Ранулом? Поставил на свое место сына сестры, а сам прячется. Племяш здесь ближайшим родственником считается. Роднее собственных детенышей. Если кто озаботился собственных завести. Вот только морда у племяша мрачнее обычного. Не ладно чего-то в большом доме Рануловых. Тихо и малолюдно почему-то. В обеденную пору здесь обычно толпа народу, а сегодня – раз-два и обчелся. Да и те под стенками жмутся. А время-то самое обеденное!

Надо без Кранта на обед ходить. Чтоб не портить аппетит людям, а Ранулу торговлю. Вот и моего восточного друга не видно…

– …многоуважаемый, ты позволишь…

Позволю, Ранул, позволю. Только б не слышать, как ты голосом вибрируешь. Вроде, вусмерть напуганной малолетки.

– Идем, Марла?

Племяш чуть сдвинулся, пропуская нас, но Ранул покачал головой.

– Разговор только для тебя, нутер.

– Ладно. Лапушка, займи нам столик, пока свободные есть. И начинайте без меня. Вдруг я задержусь. Крант…

– Я с тобой, нутер.

Спорить я не стал. Не нутерское это дело, со своим оберегателем спорить. Да еще при свидетелях. К тому же, Крант чаще мои приказы выполняет, чем свои отдает. Для разнообразия можно и с его желанием согласиться.

Ранул без разговоров пустил нас внутрь. Тоже, наверно, решил, что спорить с нортором, как стену бетонную пинать. Босой ногой.

– Эта комната не подходит тебе, нутер. Прости…

Узкая, маленькая, косой потолок. Не комната – кладовка. Куда лежанку и табурет зачем-то впихнули. Да еще троих не очень мелких мужиков. Или четверых. Ранула за двоих можно считать.

– Ранул, ты меня не комнатой позвал любоваться. Давай ближе к делу.

– Да, нутер.

Мы присели на лежанку. Крант табурет облюбовал.

– О тебе спрашивали, нутер.

А совсем недавно я для тебя миноем был. А как нортор у меня за спиной нарисовался, так сразу нутером да еще многоуважаемым стал.

Тут ведь не каждый нутер может позволить себе такого охранничка. Я бы тоже не смог, если б Крант мне на халяву ни достался. Хоть оберегатель тела мне нужен, как воробью вертолет.

– Кто спрашивал? – прошелестел нортор, и будто сквозняком со всех щелей потянуло.

– Те, кого я не хотел бы назвать врагами. Надеюсь, многуважаемый нутер понимает?…

Признаться, ни хрена многоуважаемый не понимает, но то, что запахло паленым, начинает соображать.

– Мне лучше уехать, Ранул, так?

Молчание. Но очень многозначительное.

– Ясненько. Тогда собираем манатки. Когда нам лучше съехать?

– Лучше?…

Я говорил уже какие зубки у Ранула, а в оскале они вообще здорово смотрятся. Не дай Бог такая улыбка ночью приснится! Придется бабку искать, испуг выливать.

– До аукциона невест лучше бы.

– Невест? А…

Дошло. Надо сделать вчера, а еще лучше – неделю назад.

– Где они?

Нормальный вопрос. Нормального телохранителя.

– Здесь где-то…

Может, я поспешил насчет воробья и вертолета?

– А чего им надо, миной, ты случайно не в курсе?

– Что-то из твоего тайника, многоуважаемый. Прости, я не мог молчать.

– Да ладно.

Если с ним беседовал кто-то вроде Кранта – молчать бесполезно.

– Собери нам чего-нибудь в дорогу и… пообедать мы успеем?

Это я уже к нортору.

– Поесть тебе дадут. Уехать нет.

– Ладно, не очень-то и хотелось. Драться на полное брюхо вредно для здоровья.

– Ты хочешь с ними драться, м-м?… – захрипел Ранул. Словно горло ему передавили.

– А ты предлагаешь мне их друзьями назвать и за стол пригласить?

– У них нет друзей, – сказал Крант, пока кабатчик тряс головой. Вряд ли от восхищения мной остроумным.

– И врагов у них нет. Живых.

Добавил я. Кажется, слышал похожее в каком-то фильме.

– Это они так говорят, – усмехнулся мой оберегатель.

М-да, видел я похожую улыбочку. Тоже в кино. Про графа Дракулу. Блин, я что здесь единственный нормальный пацан?! Хотя, какой нормальный берет вампира в телохранители?

– Многоуважаемый, – Ранул говорит шепотом и на Кранта старается не смотреть. – А если отдать им то, зачем они пришли?

– Думаешь, они пожелают мне легкого Пути и уйдут? Крант, ты тоже так думаешь?

– Нет.

Коротко и предельно ясно.

– Значится, будем разбираться с этими крутыми…

– Нутер…

– Да?

– Я твой оберегатель.

– Ну и?…

– Это мое дело.

– Но ведь и тебя надо кому-то оберегать.

Крант встал и… поклонился. Ни разу не видел, чтобы он кому-то кланялся!

– Ладно, Ранул, мы пойдем. Я тебе должен не остался?

– Нет. Это я…

– На ремонт хватит?

– Да!

И голос нормальным стал, и соображение в глазах появилось. Любит мужик свою работу, ой как любит!

– Ладно, пускай остается. Это я так. На всякий случай. Крант, выходим. Ты первый или я?

36

Мы вышли, и на нас никто не кинулся. С копьем наперевес. Абыдно? Не-е, только не мне. Я вообще-то жрать сюда шел. А в зале на четыре стола – десять посетителей. И никто не жует. Смотрят только. Выжидающе. Словно это мы главное блюдо. Долгожданное.

Марла и племяш тоже в этой десятке. И Меченый…

А он-то чего здесь забыл?! У мужика же сейчас медовый месяц вроде. Можно и из номера не выходить. Попить-пожрать охота? Так закажи в постель! Сильно скромный? Ладно, пусть к двери поднесут. Самому-то зачем спускаться? И на меня пялиться зачем? Скорбно-собачьими глазами. Будто я сменить кого-то обещался и забыл. А этот кто-то три смены подряд отпахал. Без перерыва.

Марла тоже хороша. Нет, чтоб накормить утомленного труженика, так сама не ест и его не угощает.

Ладно, исправлю я сейчас это безобразие. Блин, все приходится делать самому! Может, Меченому тоже мое разрешение требуется? Типа, высочайшее соизволение отведать пищу, что послал нам… нет, что приготовил нам Ранул.

Он, кстати, дверь за нами закрыл. Сразу. И на засов. Может, напрасно мужик боится? Может, ничего и не…

– Миной!

В зале появился Малек. Быстро, словно гнался за ним кто.

И тут же начался бардак.

Четыре смерча образовались в углах комнаты. Пятый – возле входной двери. Еще один упал, кажется, с потолка. И все ринулись… нет, не к Мальку, ко мне!

Крант, он вроде как, в трех местах сразу получился: впереди, сзади и слева от меня. А за тремя Крантами заклубился серый туман.

Малек еще чего-то крикнул, но я внезапно оглох.

Длинный туманный язык метнулся ко мне. Справа. И я ударил его. Не задумываясь. Как отбиваю брошенный мяч. Мне в спину.

Туман стал светлее. На миг. А Крант… он стал двигаться еще быстрее. Я скорее угадывал, чем видел его. И он по-прежнему был сзади-слева-впереди. Сообразить, как это глупо звучит, я смог позже. Намного позже.

Еще одно нападение я отбил на автомате. Сначала отбил, а потом понял, что нападение было.

Туман посветлел, потянулся на средину комнаты и…

Все вдруг закончилось.

И замерло. Словно Пауза во время просмотра нажали.

Не двигались Марла и Меченый. Не двигался тюк на их столе. Лежали неподвижно перевернутые табуретки.

Так же неподвижно стояли трое в серых плащах. На полпути стояли. Между входной дверью и лестницами.

Не двигался Ранул-младший, притворяясь частью стены.

А недалеко от меня серели две кучи тряпья. Ни мертвых, ни живых в них не наблюдалось.

Я удивился. На миг только. Потом глянул на Нож, и прижал его к запястью.

А слева от меня стоял-не-дышал Крант. И плащ на нем топорщился, как перья взъерошенного воробья. Воинственного и страшно грозного. Что клюнул слона пониже хвоста.

Почему-то мне стало весело. Самое время для идиотского хихиканья. И для дурацких воспоминаний тоже самое подходящее.

Смотрел я когда-то боевичок. Там толпа крутых охотников на человеков гонялась за суперкрутым бывшим солдатом. Дед этого бывшего совет девчонке дает, прям зашибись! А теперь убиваем всех, кто не Люк, – сказал этот добрый дедушка.

В моем списке Не убивать имеется чуть больше пунктов. И номером первым в нем значится Алексей Тимофеевич Серый.

Почему-то в жизни все крутые разборки быстро заканчиваются. Это в фильме их полчаса показывают. А самый смачный удар –еще и с разных сторон.

Как и какой орган после этих ударов себя чувствует – это Пал Нилыч любил комментировать. Прямо во время показа. Я как-то записал его комментарии и знакомому программисту дал. А тот их в фильм вставил. Вместо супербоевика получилась смесь ужастика с черной комедией. Очень черной. Так диски с этим гибридом в момент разлетелись!

…как осенние листья, подхваченные ветром, летят по дорожке парка…

Это уже не о дисках. Троицу в сером подхватило осенним ветром. Когда распахнулась входная дверь.

Только миг пришелец стоял на пороге. И вот он уже в центре комнаты. А вокруг него – серый туман.

Похожее действо я видел на аукционе. Не знаю, можно ли назвать это поединком. Тогда сражались тиу. Между собой. Быстро все закончилось у них. Очень быстро.

Здесь, думаю, тоже тиу. Только вот против кого?…

– Ловчий!… Здесь Ловчий, миной!

Я все-таки услышал Малька.

Меченый рванулся ко мне. Марла тоже. А Крант вдруг швырнул меня к лестнице. Через полкомнаты.

Блин, повезло нортору, что он тоже в моем списке Не убивать! значится.

37

Все голодные зрители куда-то попрятались.

Они всегда прячутся, когда начинается крутая разборка, где достаться может всем, и зрителям тоже.

Это уже потом появится много болтунов, которые своими собственными… и с вот такого расстояния… Потом, когда все закончится.

А мы дружно отступили. Все пятеро. К лестнице. Я и четверо моих защитников.

Четыре. Защитника. У меня. Ха!

Сказали бы вчера – не поверил.

А вот сегодня они у меня есть. И не могут справиться с одним противником. Язык не поворачивается назвать его человеком. Оно только похоже на человека. Но человека можно убить. Один раз. А эту Тварь смертельная рана только останавливает. На секунду. Потом она опять прет ко мне. У нее чудовищная регенерация. И обалденная скорость. Защитники пока сдерживают, но… это пока. Пока никто из них не ранен. Но зацепит хотя бы одного и все. Тогда тварь прорвется ко мне. За мной пришла. И без меня не уйдет.

Я знаю это. Откуда? А хрен его разберет!… Вот знаю, и все тут. Еще, что я могу убить Тварь. Ножом. А она может убить меня. Это я тоже знаю. И всех нас убить может. А вот этого не хотелось бы.

Вот только как добраться до Твари и статься в живых, при этом? Не с фасада, ясен пень. Между мной и тварью мои защитники. Оттирают, прикрывают, чуть ноги мне ни оттаптывают. И со спины добраться не получится. Я не рыцарь Круглого Стола – ударил бы и в спину. Если б смог дотянуться. Не могу. И дотянуться, и остаться живым. Не получится все сразу.

Защитники отдают ступеньку за ступенькой, но продолжают защищать меня. От чего-то условно живого. И у этого чего-то не девять жизней – больше. А у нас только по одной. Абыдно, да? Абыдно. И не смешно. Совсем.

Вот и с рефлексами у меня нормально, и на зрение никогда не жаловался, а какое оружие в руках Твари, не разберу. И сколько рук этих, тоже не сосчитаю. Быстро они двигаются, слишком быстро. И закрываются регулярно. Защитниками. А я…

Блин! Хуже некуда быть зрителем в таком деле. Вот почему я не люблю телевизор. Ни в один из фильмов нельзя вмешаться. Даже если очень хочется. А тут ведь не кино – выключил и забыл – тут жизнь, можно сказать, на кону. Моя жизнь.

А Тварь не торопится, будто, играет со мной. С такой и десять защитников не справились бы. Но на кой хрен десять, если лестница – двоим разойтись! И все. Ступени широкие, удобные. И стоять, и прыгать на них можно. И перила такие, что пьяный не перевалится. Даже если захочет. Проверил лично. А я тут не самый мелкий жилец. И нафуршетился вчера конкретно. А в таком состоянии меня нельзя подпускать к хлипким предметам. Но лестница выдержала. Вчера. Держится и сегодня. Только поскрипывает. А нас на ней уже пятеро. Целая толпа для такой стремянки. Если еще Марла на нее взгромоздится, может и не выдержать.

Не успела Лапушка ко мне тогда. Меченый проскользнул, а она чуть удар ни поймала. На полшага всего отступила и… мы наверху, а Марла пока внизу. Пытается подцепить Тварь сзади. Вот ведь женщина! Любая другая в обморок бы грохнулась, услышь про такую зверюгу.

А передо мной трое защитников. Повезло мне с ними: Меченый – левша, Крант – двурукий, и оба с мечами. Не машут они ими на ширину русской души, колят. Как самураи в переполненном автобусе. А между ними и ступенькой выше – Малек. У пацана нет оружия, но он упорно маячит передо мной. Закрывает своей узкой спиной.

Блин! Никогда не прятался за чужую спину, а тут…

Еще одна ступень наверх. Там и площадка широкая скоро, и поворот направо. Достанется тогда Кранту!

Пацан толкает меня, и мы сдаем еще одну ступеньку. Я вижу глаза твари – мельком – и понимаю: не Кранту достанется – мне.

На фиг нужна та площадка, если можно вспрыгнуть на перила и добраться до добычи. Испуганной и беспомощной. Никто не остановит. Не успеет. Будь их больше, все едино не успеть им. А с ними потом можно доиграть, после дела. И со всеми остальными. Много здесь еды. Дрожащей, трепещущей… Хозяину понравится…

Меньше секунды я видел чужие глаза, а будто сам стал Ловчим, что вот-вот узнает вкус добычи.

Меня качнуло вперед, нога соскользнула и… мысленная связь лопнула.

Малек вскрикнул, когда я убрал его в сторону. Оба меча стали приближаться ко мне. Медленно. Довернуть тело и проскользнуть между ними оказалось совсем нетрудно. А вот и ребра ступеней. Поднимаются, поднимаются, поднимаются ко мне…

Блин! Да это я падаю на них. А на спину уже что-то давит, придает ускорение.

Руки вперед! Защищаем морду от ступенек или от ноги. Той, что уже поднимается. Ме-едлен-но. И Нож не спеша, входит в стопу твари. По рукоять. Прикалывает к лестнице…

Вопль, слышимый телом, а не ушами…

Все, писец всему стеклянному. В Рануловом кабаке.

Страшный удар по спине. И темно в глазах. И не вздохнуть.

Толстой гибкой веткой меня приложило. Но боли нет. Пока. Рюкзак у меня на спине. Защитил.

Это Сава отпустил ветку, и она достала меня.

Но откуда лестница такая на Кавказе? Деревянная, отвесная. И зачем вгонять в нее нож? А сверху что-то падает… пыль… тряпки… Слышатся голоса. В ушах звенит. И блевать охота. Здорово меня все-таки приложило. Не по голове, вроде, а состояние как при сотрясении. Рюкзак снимают. Голоса настойчивей. Но разговаривать мне не хочется. Смотреть тоже. Кто-то нюхает меня, облизывает. Вином пахнет… значит не собака… не встречал я пьяных собак…

После этой мысли мне становится легче. Попускает, вроде как. Соображаю, что лежу. Ноги выше головы. Лежу на чем-то неудобном. А тут как в армии: упал – отжался! И подняться надо бы.

Отжался, открыл глаза. На меня смотрит черная кошка. Большая. Прям, пантера. Закрыл глаза. Открыл. Никакой пантеры. Значит, галюны. Иногда бывает такое, после удара. Даже у врачей.

Осматриваюсь.

Никакой ветки, никакого Савы и никакого Кавказа, ясен пень. Но лестница осталась. А на ней два мужика с длинными ножиками. Но из этих мужиков такие же кавказцы, как из отмычки клизма. Оба осторожно убирают свое оружие, и пятятся. Тоже осторожно. Словно я взглядом могу убить. Не могу. Не учили.

Где-то рядом раненый. Не вижу, но запах крови ни с чем не спутаешь. Кровь и чего-то еще. Поганое. У меня волосы шевелятся от этой вони. По всему телу. А вот и он, раненый. Лежит ниже мрачных мужиков. Под плащом. Черным. Моим!

В голове щелкает, будто переключили на другой канал. И я вспоминаю. И пацана под плащом. И тех двоих, что стоят на площадке. И бабу знаю, что помогает мне сесть. Марла. Лапушка… Нет, это длинный разговор. Потом. Все потом. Сейчас раненый.

Плащ на фиг. Он только мешает при осмотре. Хотя… осмотр больного на лестнице… Терапевты обычно такого не практикуют. Повезло пацану, что я хирург. А вот делать операцию в таких условиях мне не приходилось. Но двинуть его с места, значит убить. Сломанные ребра, пробитые легкие, поврежденный позвоночник. И сине-багровый след через спину. Наискось. Будто толстой гибкой веткой приложило…

Вот он мой рюкзак. Лежит, кровоточит.

– Чем это его?

И смотрю на… Кранта. Словно он может знать.

Знает. Отвечает.

– Щупальцем.

Продолжаю смотреть. А пальцы трогают спину Малька. Опухоль. Горячая. И быстро ползет вниз.

– Я Ловчему руку отрубил. Левую. Он новую не успел отрастить, когда ты на него напал… господин. Коготь на щупальце у него был. С ядом.

– А этот… умник меня, значится, прикрыл. Так?

Кивнул Меченый, не Крант. А глаза у Меченого даже не испуганные. Совсем никакие! Видел я его пару раз таким… Ладно, потом разберемся. Все потом. Сначала пацан.

– Яд, говоришь? А противоядие имеется?

Крант качает головой. Меченый молчит, только смотрит в никуда. Марла… подходит к нему. И на меня все время поглядывает. Насторожено.

Блин! Чего они все так боятся?! Ножа? Так вот он, лежит на спине пацана и слегка вибрирует. Со стороны и незаметно совсем. Только пальцами можно чувствовать. И горячо им. И на левой руке тоже. Это опухоль ткнулась в ладонь. А дальше не идет.

Вот так мы тебя и сделаем!

Ладонь ниже опухоли, прижать плотнее и двинуть вверх. Осторожно. Чтоб ничего не выскользнуло. А Нож – вниз. Еще осторожнее. Чтоб не зарезать пацана. Двигаем, двигаем, двигаем…

Вот и сошлись ладони.

Но чем ближе к ране, тем труднее их двигать было.

Ну, с ядом справились. Рана чистая. А чего делать с переломами? Позвоночник – это не хухры-мухры. Выживет пацан – парализованным будет. Ниже лопаток. И вряд ли мне спасибоскажет.

Марла. Опять рядом. Стоит на коленях, нюхает рану, чего-то говорит. Не знаю я этого языка. Ни слова не понимаю. А вот Малек, похоже, понимает. Шевелит пальцами, тянется рукой к шее. Своей. И дергает тонкую светлую цепочку. А та не рвется. Чуть толще нитки, а держится.

Малек шепчет. Просит чего-то. На том же, незнакомом. Марла качает головой. И отвечает. На всеобщем.

– Не могу.

– Чего не можешь? Ну!

Она смотрит на меня и молчит. Самое время играть в молчанку.

– Да говори же, твою мать!

Голос, похожий на карканье полузадушенной вороны. Не Марла говорит, раненый.

– Имя… дай Имя…

– Какое имя?

– У него нет Имени.

Шепот. Едва слышный. Марла.

– На фига ему…

– Он не может измениться.

– Чего не может?…

– Залечить раны.

Мне понятно насчет ран. И только.

– Тогда дай ему это дурацкое имя!

Я уже ору. И меня трясет. Марла прижимается к перилам.

– Не могу.

– Господин… ты дай…

Сиплое карканье. Скрип несмазанного замка.

– Имя? Какое, блин?…

– Его Имя. Настоящее. Можешь узнать?

А в голосе надежда проклевывается. Слабенькая. А вдруг смогу? Ведь сумел победить слугу Неназываемого. И с ядом справился. Так может и…

Марла отводит глаза, и я перестаю ее слышать. Или читать мысли. Хрен его знает, чего между нами только что произошло.

Имя? Настоящее? Ага, как же. Только тем и занимаюсь, что имена придумываю. В свободное от работы время.

Малек вывернул шею, и я увидел его лицо. Бледное. Потное. Из прокушенной губы бежит кровушка. Кожа под глазами дрожит, а сами глаза…

Блин! Никогда такого не видел.

Зрачок то круглый, то вытягивается в нитку, а радужка – то темно-серая, то красно-коричневая.

– Имя!… – просит Малек.

А у меня язык затянуло. Намного ниже апендикса.

Кота он мне напомнил. Пацан. Молодого, домашнего. Побывавшего на настоящей кошачьей разборке. В первый раз. И ничего мне в голову не пришло, кроме Васьки. Ну, не Мурчиком же пацана называть!

А странно меняющиеся глаза тянули из меня Имя. Как здоровый зуб без наркоза. И я с трудом выдавил:

– Ва-ас-с-с…

А все остальное застряло в горле.

Глаза окончательно изменились. Перестали быть человеческими. Цепочка лопнула, и рука пацана ударилась о ступеньку. Рядом с моей ногой. Не рука – лапа! С когтями…

– Назад!

Это Марла. Мне. А я стою в полном обалдении. Даже не заметил, когда разогнулся и убрал руки от пациента.

Вой. Или крик. Глубокие царапины на лестнице. Я пялюсь на них так, будто ничего интереснее в жизни не видел. И не увижу. Считаю царапины.

Раз…

Ко мне тянется Марла.

Два…

Ее пальцы сжимают мою рубаху выше пояса.

Три…

Я сижу на перилах.

Четыре…

Пацан катится вниз, переворачивается на спину. Его трясет, как в припадке, выгибает. Затылок и пятки на полу, а все остальное – дугой.

– Скорее!

Меня сдергивают с перил. Хватаюсь за Марлу, чтобы не упасть. А она с моим плащом в руке прыгает вниз по ступенькам. Даже ран своих не замечает. Четырех царапин ниже колена.

– Накрываем его. Быстро!

Воющий, дрожащий комок исчезает под плащом.

– Зови его! Зови!!

У меня нет слов, нет букв, нет даже мы