/ Language: Русский / Genre:sf_horror

Принц Крови

Елена Прокофьева

Младший брат короля Людовика XIV, развратник, чернокнижник, гедонист, Филипп Орлеанский вовсе не упокоился в Сен-Дени рядом со своими родственниками: на самом деле его обратили в вампира, и это была часть сложной интриги, запланированной и почти успешно проведенной… «Почти» — потому что нельзя успешно интриговать против такого опытного интригана, как Филипп Орлеанский. В интригах он на своем поле и все равно переиграет любого противника. И вот — на дворе XXI век. А Филипп Орлеанский — принц вампиров Парижа. Он правит всей парижской нечистью, давно расставил все по местам в своем маленьком зловещем государстве и наслаждается жизнью, вернее — не-жизнью… Мирное течение которой было нарушено появлением в парижских катакомбах чудовищных тварей, подобных которым не видели ни исконные обитатели катакомб — крысы-оборотни, ни колдуны, ни охотники на нечисть, ни сами вампиры. Только фэйри, древний волшебный народ, знают, с чем пришлось столкнуться парижанам, и какая опасность грозит всему миру…

Елена Прокофьева, Татьяна Умнова

Принц Крови

От Авторов

 Предупреждение: в книге наличествуют гомо- и гетеро-эротические сцены, жестокие сцены, а так же ненормативная лексика.

 Еще одно предупреждение: Некоторые не слишком известные исторические факты были сознательно изменены авторами в угоду занимательности сюжета: впрочем, не более, чем меняли эти факты в своих романах господа Александр Дюма, Анн и Серж Голон и прочие, писавшие романы о той эпохе. Разумеется, мы не смеем сравнивать себя с нашими великими предшественниками. Мы всего лишь позаимствовали у них вольное отношение к историческим фактам.

* * *

Принц Филипп Орлеанский поселился в наших фантазиях очень давно. Порочный, злобный и очаровательный, принц покорил наши сердца. А поскольку мы любим вампиров — понятно, что мы обратили принца в вампира, просто чтобы посмотреть, что получится. Получилось, как нам кажется, неплохо: в качестве вампира Филипп смотрится естественно и мило.

Впервые мы решились выпустить его в «большой мир» в книге, которая была в этом году издана (под псевдонимом). Но принц не был там центральным персонажем. И потом, он не был правителем, то есть Самым Главным. Это было неправильно и несправедливо. Особенно если учесть, что в отзывах на книгу большинство читателей — в т. ч. нам совершенно незнакомых! — отмечали именно Филиппа Орлеанского, как самого интересного персонажа. А нам тем временем милый принц ел моск, требуя для себя пространства и положения. И все это мы дали ему в новой нашей книги, явно для печати не предназначенной: из-за того, что в ней подробно и откровенно описаны отношения принца Филиппа Орлеанского и шевалье де Лоррена, его вечного спутника… Но для нас важна была не публикация, а история. Написать эту историю. Историю нашего милого принца. И быть может, найти читателей, которые так же полюбят Филиппа Орлеанского, несмотря на его бесчисленные недостатки, — а может быть, именно благодаря этим недостаткам…

Часть 1. ТЬМА ПОД ПАРИЖЕМ

Глава 1

1.

Последний отзвук псалма, славящего Господа, растаял где-то под сводами. Кардинал начал проповедь. Длинную и скучную, как всегда. Его Преосвященству нравится заставлять окружающих слушать себя и нравится говорить тихим, постным голосом, навевающим сон. Должно быть нарочно для того, чтобы помучить несчастных придворных.

Воскресная месса в Сен-Жермен л`Осерруа — хуже всех мук ада.

Как хорошо тем, кто может притулиться где-нибудь в темном углу и вздремнуть в свое удовольствие, но место королевской семьи расположено прямо перед очами кардинала и, вообще у всех на виду. Приходится вести себя прилично. Приходится сидеть и слушать нудное, неторопливое чтение. И стараться не уснуть… Не каждый раз получается.

Сегодня, впрочем, Филиппу совсем не хочется спать. И он даже не может сосредоточиться на том, что ему всегда было так приятно воображать во время мессы, — какое-нибудь несчастье, которое вдруг может приключиться с кардиналом: он начнет задыхаться, посинеет и рухнет на пол замертво или ему на голову упадет светильник, или, может быть, кто-нибудь из служек, нечаянно подожжет край его сутаны и его высокопреосвященство будет вопить и смешно размахивать руками, пытаясь сбить пламя, пока не сгорит заживо. Пусть фантазии несбыточны, но все ж какое-то развлечение.

Однако сейчас Филипп не может думать ни о чем, кроме голода. Никогда, никогда еще в своей жизни он не был так голоден! Что же это такое? Желудок скручивает от боли, во рту пересохло, и даже перед глазами все как будто плывет. Из-за этого он даже не может разглядеть людей, сидящих рядом…

Нет, конечно, Филипп и так знает, кто находится рядом с ним, из года в год это одни и те же люди, справа — король, слева, через проход — герцогиня де Монпансье.

Но почему-то они словно скрыты за туманом.

И Филипп видит только кардинала, — прямо перед собой, а тот будто чувствует его страдания, и, кажется, на устах его появляется едва заметная довольная улыбка.

Вот же мразь… Он нарочно тянет время, чтобы помучить Филиппа!

Время замерло, оно тоже старается течь медленнее в угоду его преосвященству. Все путается. Филипп уже не может понять, как скоро закончится месса. Ему так плохо, что сейчас он рухнет, осталось только выбрать куда: на короля или в проход.

Но рухнуть пришлось на колени…

Наконец, отзвучал «Agnus Dei», придворные чинно поднимаются и выстраиваются для причастия.

Первый в очереди его величество король, за ним королева-мать, и следующим — Филипп…

В одной руке кардинала облатка, в другой чаша с кровью Христовой.

Приближаясь к нему, Филипп отчего-то чувствует все нарастающую панику. Он вдруг понимает, что не может вкусить Святых Даров… Он тут же умрет в муках, если сделает это.

Кардинал протягивают ему облатку, служка подставляет под подбородок золотой диск, чтобы ни единая крошка священной плоти Христовой не упала на пол, а Филипп смотрит на запястье кардинала, на голубую вену под тонкой кожей, и его голод вдруг делается настолько невыносим, что он хватает его преосвященство за руку и впивается в его запястье зубами. М-м, у него откуда-то появились острые клыки, как удобно!

Кардинал в ужасе вопит, облатки и чаша падают из его рук.

Служка резво отскакивает в сторону.

Кровь течет Филиппу в рот, и он глотает ее с жадностью, — это так вкусно, это такая сладость, невозможная, ошеломительная сладость. И пожар в желудке, наконец-то утихает, и рассеивается туман перед глазами.

Кто-то рядом визжит: то ли матушка, то ли Великая Мадемуазель, а может быть, все прихожане в церкви кричат. В самом деле, все это, должно быть, выглядит чудовищно! И весьма шокирующе! Его высочество герцог Орлеанский вцепился зубами в руку Мазарини! Какой скандал!

Его преосвященство пытается вырваться, но у него ничего не выйдет. О нет, теперь уж он во власти Филиппа, и ему не уйти живым! Молниеносным движением Филипп схватил кардинала за горло, наклонил к себе и вонзился клыками в его шею. О да! Так еще лучше! Так можно насытиться гораздо быстрее!

Филипп пил кровь, пока тело Мазарини не обмякло в его руках, и последний вздох не сорвался с его посиневших губ. Только тогда он отпустил его, и оно грузно упало на пол. Еще мгновение принц смотрел на распростертого у его ног кардинала, чувствуя неизъяснимое счастье. Наконец-то, он сделал это! Наконец-то он его убил!

Правда голод почему-то совсем не ослабел. Странно: он выпил столько крови, а она будто провалилась куда-то в бездну. Обычно бывает иначе… Обычно?

Все произошло так быстро, что никто из прихожан не успел вмешаться, чтобы спасти несчастного кардинала. Придворные в панике повскакивали с мест. Они суетились и кричали. Кто-то просил позвать стражу. Кое-кто привычно лишился чувств.

Филипп смотрел на этих людей, и до него вдруг стал доходить весь ужас содеянного им.

Черт, он убил кардинала! Вот так — у всех на виду! Теперь ему конец! Сейчас сюда ворвутся гвардейцы и убьют его с перепугу, а если не убьют — то схватят, а потом заточат в крепость до конца его дней! Еще бы — ведь он повредился умом или сделался каким-то чудовищем! Он опасен для короля!

Не успел Филипп подумать об этом, как двери, в самом деле, распахнулись и в церковь ворвались гвардейцы, на ходу выхватывая шпаги.

Нужно спасаться, бежать!

Но вместо этого Филипп застыл, тупо глядя на то, как к нему приближается смерть.

Вдруг кто-то схватил его за руку и с силой толкнул в сторону. Обернувшись, Филипп увидел шевалье де Лоррена с обнаженной шпагой в руке. А он-то откуда здесь взялся?!

— Что вы наделали? — заорал Лоррен, — Совсем рехнулись?!

Филипп не успел ничего ответить.

— Бегите! — крикнул Лоррен, — Ну же, быстрее!

И в тот же миг его шпага скрестилась с чьей-то шпагой.

Филипп не видел, что происходило дальше.

В панике он метнулся во тьму, промчался по коридору, и, оттолкнув в сторону служку, вломился в сакристию, откуда, сшибая по пути какие-то священные сосуды, кинулся к двери. Еще несколько мгновений — и он успеет выбежать на улицу. А дальше — что?! Куда ему бежать?!

Филипп распахнул дверь. И вылетел из церкви. Прямо под лучи палящего солнца.

В тот же миг всего его охватило пламя…

Принц заорал от ужаса и боли. И — проснулся.

Открыв глаза, Филипп несколько мгновений смотрел безумным взором в потолок, не понимая, что происходит, крик еще рвался с его губ, и даже кожа горела, словно обожженная. Постепенно, впрочем, до него начало доходить: он не сгорел, он дома, в своей кровати, в безопасности. От солнечного света его скрывают толстые каменные стены и бронированная дверь.

И Мазарини умер уже более трехсот лет назад. Своей смертью. А вовсе не от его клыков.

Вот черт! Надо же присниться такому… Не к добру это, точно не к добру!

До заката было еще долго, и вампир снова закрыл глаза. Очень надеясь, что сегодня ему больше ничего не присниться. И что никогда-никогда ему больше не будет сниться кардинал Мазарини!

2.

Тем дождливым октябрьским вечером принц вампиров Парижа проснулся в прекрасном настроении и с ощущением праздника на душе. Гадкий сон про Мазарини был позабыт. Принц умел не сосредотачиваться на неприятном. На земле властвовала триста семидесятая осень его жизни, и, казалось бы, все уже должно было наскучить существу, бродящему по этому бренному миру столь долгое время, но принц никогда еще не испытывал пресыщения радостями бытия и не представлял себе, как можно тяготиться земной юдолью. Впрочем, будь его существование преисполнено скорбями, возможно, он и тяготился бы. Но принц умел получать удовольствие от жизни. Тем более, что она никогда не стояла на месте, и постоянно преподносила все новые сюрпризы. К счастью, большей частью — приятные. Или, по крайней мере, интересные. К тому же после смерти принц начал любить осень, когда дни, наконец, начинали становиться все короче и пасмурнее, а ночи делались все более глухими и мрачными, когда сад Тюильри, прекрасный вид на который открывался из окон его особняка на набережной Анатоль Франс, менял свой наряд с веселенького зеленого цвета пирующей жизни на багровые и коричневые тона увядания.

Принцу нравилось, когда все вокруг умирает, тогда как он сам остается в вечности неизменен.

Помимо прочего, эта ночь была особенной. Принц ждал ее уже несколько месяцев. Сегодня в принадлежащем ему художественном салоне открывалась выставка одного молоденького и подающего большие надежды художника, который непременно должен был произвести фурор среди парижской богемы, а позже — очень скоро! — и во всем мире. Еще в бытность свою человеком принц открыл миру нескольких талантливых композиторов, художников и писателей, среди которых, в частности, был до сих пор популярный литератор Мольер, автор таких смешных и остроумных пьесок. Сейчас его называют гением, а где бы он был, если бы герцог Орлеанский не представил его однажды королю? И не уговорил бы его величество позволить разыграть на сцене Лувра одну из Мольеровых комедий? Так и прозябал бы в безвестности, или того хуже, закончил бы жизнь в какой-нибудь сточной канаве с перерезанным горлом за привычку высмеивать в своих пьесках тех, кого не следовало бы.

Принц верил в то, что не утерял нюха на талант и теперь, хотя со времен его молодости в мире многое переменилось, и теперь искусством стали часто называть то, что таковым вовсе и не являлось. Бывший герцог Орлеанский и нынешний принц вампиров Парижа умел мужественно принимать эти перемены, хотя, надо сказать, в последние десятилетия они происходили как-то слишком уж интенсивно.

Выставка должна была открыться час назад, но принц не торопился. Он отправится в салон ближе к полуночи, уже после того, как соберутся именитые гости, он прибудет последним, и его появление станет самой лучшей рекламой молодому художнику. Далеко не все события, происходившие в культурной жизни Парижа, удостаивал своим посещением принц города, — его внимание дорогого стоило. Впрочем, почти никто из приглашенных на выставку людей не догадывался о том, что он нежить, его знали как успешного предпринимателя, миллионера и мецената. Ходили так же слухи, что он потомок старинного аристократического рода, с какой-то стороны имевшего отношение к королевской семье. Но никто не знал, насколько близким было это родство. Никто не знал, что человек, носящий нынче скромное имя Филипп Данвиль, в действительности был родным братом самого блистательного французского короля Людовика XIV.

Перекатившись на бок, и подперев голову ладонью, принц с минуту любовался спящим рядом любовником. Тот всегда просыпался позже, и за множество прошедших лет для Филиппа стало своеобразным ритуалом, моментом наивысшего эстетического удовольствия, смотреть на его застывшее, бледное и немного осунувшееся за ночь лицо, прекрасное, как у погибшего ангела, какими их принято изображать на надгробиях. Шевалье де Лоррен, его вечный спутник, и при жизни был очень красив. Но после смерти в облике Лоррена появилось что-то чарующе потустороннее. Филипп любил лицезреть его мертвым и неподвижным, будто замершим на грани между тем, как последний вздох отлетает с уст и начинающимся тлением. Лоррен поднял бы Филиппа на смех, если бы сумел прочитать его мысли.

Это ведь и правда смешно: так сильно любить кого-то три с лишним сотни лет.

Спальня принца и примыкающая к ней ванная были надежны, как сейф. Как хранилище золотого запаса страны. И даже еще надежнее, — потому что в любое из самых хорошо запертых помещений можно попасть снаружи, а в это нет. В личных покоях принца вампиров не было окон, и бронированная дверь в полметра толщиной запиралась только изнутри. Возможно, это было излишней предосторожностью, но Филипп не доверял никому из людей, исключая, разве что, своего слугу крови, чей незамысловатый разум не хранил от него никаких секретов. И, разумеется, он не доверял никому из вампиров, — кроме Лоррена, — зная на собственном опыте, что никакие кровные узы и клятвы верности не являются гарантией от предательства.

Накинув халат, принц отправился в ванную. Если ко всем новаторским веяниям в мире искусства он относился осторожно и часто неприязненно, то достижения технического прогресса не переставали его радовать. Автомобили и самолеты давали возможность путешествовать на огромные расстояния без особенных хлопот, электричество позволяло осветить дом так ярко, что даже самой глухой ночью можно было чувствовать себя так же комфортно как днем. Но что всегда восхищало принца особенно сильно, — так это изобретение центрального водоснабжения. Каждый раз, открывая краны с холодной и горячей водой, и регулируя температуру, Филипп не мог отделаться от дурацкого ощущения, что прикасается к чуду. Нет, конечно, и в стародавние времена, когда он был еще человеком, принц жил не в грязной лачуге, где воду использовали только для питья, у него было множество слуг, которые в любой момент могли бы приготовить ему ванну и вообще выполнить все пожелания. Да и позже, когда человеком он уже не был, а его имя и титул упокоились под каменной плитой в аббатстве Сен-Дени, Филипп никогда не страдал от каких бы то ни было бытовых неудобств, и все-таки… Все-таки не было для него чуда чудеснее, чем ванна с гидромассажем и возможность одним движением руки отрегулировать температуру воды, не привлекая к этому процессу десяток бестолковых слуг, которые никогда не могут все сделать правильно.

Филипп с наслаждением погрузился в воду и закрыл глаза.

Триста с лишним лет пролетели так быстро, и странно даже помыслить о том, что он действительно мог бы лежать под каменной плитой, вместе с перемешанными в кучу останками многочисленных предков и потомков. Филипп Орлеанский не совершал выдающихся подвигов и не устраивал заговоров, однако, в отличие от множества других младших братьев выдающихся особ, отметился в изрядном количестве художественных произведений. И даже в одном историческом! Лет пятьдесят назад очень известный и очень плодовитый — в литературном плане — историк написал о нем монографию, настоящее серьезное исследование его личности и деяний. Монография была скучноватой, — Филипп удавился бы, если бы на самом деле прожил такую унылую жизнь, — но, по крайней мере, почтительной. Во всех других произведениях его почему-то изображали негодяем. Иногда еще и идиотом. Знакомясь с очередной версией своей биографии, Филипп каждый раз испытывал скорбь и задумывался о том, не написать ли мемуары, но потом оставлял эту затею. К чему пугать читателя? Тем более что, говоря по чести, он действительно был негодяем, и даже в куда большей степени, чем могли выдумать все эти писаки. Да и глупостей он совершил немало.

К тому же от популярной литературы была своя польза. Узнавая, кто он на самом деле, молоденькие вампиры испытывали к Филиппу особенное почтение. Как к живому памятнику. Самые смелые даже начинали расспрашивать, правда ли то, да правда ли это, да как все было на самом деле. Каким был в действительности Король-Солнце? И в самом ли деле Лоррен отравил Генриетту? А больше всего допекли с этой чертовой «железной маской»! Филипп знал лично только одного узника Бастилии, которого сам же отправил туда, и этот узник был вполне себе тривиален. Подумаешь, какой-то колдун. И масок он не носил. Вообще непонятно, зачем на кого-то надевать железную маску? Разве что, с целью помучить? Своим птенцам Филипп говорил, что если бы знал, что придется отвечать на глупые вопросы, — непременно поинтересовался бы этим узником в «железной маске». А еще, сожалел, что вовремя не нашел и не велел выпороть кнутом писаку со слишком богатой фантазией, — Александра Дюма, — придумавшего, что под железной маской скрывали брата-близнеца Людовика. Королева Анна, конечно, не была лучшей в мире матерью, но столь изощренно поиздеваться над собственном ребенком она бы не позволила. Да и Мазарини, несмотря на всю его мерзостность, все же не был склонен к бессмысленным и странным жестокостям. Бред! От первого до последнего слова!

Филипп вздохнул и погрузился под воду с головой. Он лежал, как утопленник, сложив руки на груди. Длинные темные волосы, медленно плыли в подводных течениях, нежно скользя по лицу, по груди и плечам, приятно лаская кожу.

Покой принца был грубо нарушен, когда чья-то ладонь скользнула по его щеке и после вдоль шеи, заставив мурашки пробежать по коже.

Когда уже он перестанет реагировать так на его прикосновения?

Принц улыбнулся и вынырнул на поверхность. Никто не посмел бы вломиться к нему в ванную и лезть лапами в воду, никто — кроме Лоррена. Тот сидел на краешке джакузи, все еще держа руку в воде. Он, видимо, уже успел поесть, потому что казался почти живым, кожа порозовела и глаза блестели.

— Знаешь, мне сегодня приснился Мазарини, — задумчиво сказал Филипп.

— Поздравляю. Вы по этому поводу уже час валяетесь в ванной? Решили провести здесь всю ночь?

— А ты все же решил ехать со мной? — изобразил удивление Филипп.

— Увы, мой принц, похоже, что придется. — Лоррен зловеще улыбнулся, — Но, к счастью, не на вашу идиотскую выставку.

— Идиотскую? — возмутился Филипп, — Можно подумать, ты разбираешься в искусстве!

— Не разбираюсь и не собираюсь начинать. Это скучно.

— Не понимаю, как ты мог уродиться таким мужланом? — скорбно вопросил Филипп, — Ты потомок столь знатного рода… Впрочем, — добавил он презрительно, — Это кровь Гизов дает о себе знать, они всегда были грубы и примитивны. Единственное искусство, в котором они преуспели, — это искусство войны… То есть, вовсе не искусство.

— Как скажете.

Лоррен взял с полки банный халат и протянул его Филиппу.

— Вылезайте. Вас ждут.

— Кто? — удивился Филипп. Никаких серьезных дел на сегодня у него не намечалось.

— Уже часа полтора в «Ле Руа» вас дожидается Эмиль Патрю. Он все-таки привел своего птенца.

Филипп обреченно застонал и протянул Лоррену руку, чтобы тот помог ему выбраться из ванной.

— Очень вовремя! Он не соизволил объяснить, почему не смог сделать все сам?

— Не соизволил, но, думаю, и так все понятно: он не хочет убивать свое сокровище. Будет ныть о его молодости и раскаянии, и просить вас о милосердии.

— Он спятил?

— Я не рассказал вам еще одну новость… Черт возьми, я уже чувствую себя утренней газетой! Это вам полагается узнавать все раньше всех, но вы полночи валяетесь в ванной!

— Что за новость? — спросил Филипп, заворачиваясь в халат.

— Приехала Диана.

Филипп застыл с не завязанным поясом в руках.

— По просьбе Эмиля?!

Лоррен только пожал плечами.

— Не знаю. Но сейчас она в «Ле Руа» вместе с ним, выслушивает рыдания и мольбы и утирает слезы, — и его, и свои, и этого мелкого говнюка… Впрочем, думаю, мелкий говнюк даже не притворяется испуганным. С таким-то мастером как Эмиль он уверен в том, что все сойдет ему с рук.

— Два идиота, — все больше мрачнея, Филипп вышел из ванной и далее из спальни, не потрудившись одеться или хотя бы запахнуть халат, — По их милости я попаду на выставку к рассвету, когда все уже разойдутся, и мой маленький Ален расстроится! Я прикончу не только Эмилева птенца, но и самого Эмиля! — прокричал он уже из гостиной.

— Здравая мысль, — отвечал идущий за ним следом Лоррен, — Можете прикончить и Диану. Только собирайтесь быстрее!

— Ты тоже рехнулся с Эмилем за компанию? — возмутился Филипп, — Как вообще можно произносить такое вслух?

В гостиной царил полумрак. Тускло горела какая-то замысловатая лампа на журнальном столике, и кроме этого свет проникал только с улицы. С наступлением темноты прочные жалюзи, закрывавшие окна все светлое время суток, поднимались, превращая наглухо запечатанный склеп в уютную квартиру. Апартаменты принца города не должны были выглядеть как противоядерный бункер. К тому же, у людей в замкнутом пространстве почему-то часто начиналась депрессия. Даже если это замкнутое пространство было роскошно обставлено. От этого их кровь приобретала такой-то пыльный привкус.

В гостиной Филиппа уже дожидался завтрак, тщательно подобранный и сервированный Жаком. Тот прекрасно знал предпочтения своего господина и, не пытаясь предугадать, чего именно ему захочется именно этой ночью, предоставлял выбор. Чаще всего он состоял из трех или четырех блюд, в зависимости от того, насколько удачно прошла охота поставщиков принца.

Сегодня на диване перед работающим без звука телевизором, на экране которого плясали какие-то негры, лежали, переплетясь в объятиях, двое юнцов и самозабвенно целовались. Еще один, совершенно обнаженный, полусидел в кресле в состоянии прострации, бледный до синевы, что было заметно даже в сумеречном свете этой дурацкой дизайнерской лампы. Впрочем, вампиру хватило бы и света от уличных фонарей, чтобы разглядеть все подробности, и Филипп сразу заметил свежие ранки на бедре юноши, как раз в том месте, где близко к коже проходила артерия.

Принц подошел к нему, приподнял голову и заглянул в глаза, они были совершенно мутными и отсутствующими, словно мальчик витал где-то в заоблачных краях. И там ему явно было хорошо, потому что на губах его блуждала идиотическая улыбка. Все равно как под кайфом. Но, конечно, он не наркоман, Жак всегда хорошо следил за качеством доставляемых продуктов. Просто заворожен. И на грани глубокого обморока.

— Он выживет, — на всякий случай сказал Лоррен, подходя ближе, и через мгновение добавил, — Наверняка.

Филипп посмотрел на него с осуждением.

— Жадина, — сказал он, — Когда ты научишься вовремя останавливаться?

Лоррен пожал плечами, что, вероятно, означало «никогда». Виноватым он себя явно не чувствовал. Он никогда не чувствовал себя виноватым, даже если очередной мальчик или девочка все-таки умирали от обескровливания. Это случалось не часто. Но каждый такой случай мог быть причиной больших проблем.

Услышав звук голоса Лоррена, мальчик вздрогнул и взгляд его даже немного прояснился, он повернулся в его сторону, будто хотел потянуться навстречу, но не хватало сил.

— Вот видите, он хочет еще, — усмехнулся Лоррен.

— Если он умрет, — зловеще сказал Филипп, — Я посажу тебя на диету из престарелых американских туристов!

У Лоррена не хватило терпения досмотреть до конца фильм «Сумерки», но самые смешные сцены ему рассказывали и не по одному разу. Новообращенные обожали фильмы о вампирах, какую бы глупость в них не показывали. Филипп тоже частенько смотрел их, хотя сам не очень понимал, зачем это делает.

Лоррен подошел к мальчику и, притянув к себе, поцеловал так жадно, что казалось, хотел выпить из него последний вздох. Мальчик застонал от удовольствия, и Филипп, глядя на эту сцену, тоже почувствовал легкое головокружение.

— Хочу посмотреть, как ты трахнешь его, — проговорил он.

Лоррен оторвался от своей жертвы и бережно уложил юношу в кресле, аккуратно устроив его голову на подлокотнике. Похоже, бедняжка все же отключился.

— Хватит с него на сегодня, — он повернулся к Филиппу и привлек его к себе. Его губы пахли вином и шоколадом. Вероятно, перед знакомством с Лорреном, мальчишка вдоволь угостился сладостями, которыми был уставлен журнальный столик, — Вы забыли, что вас ждут?

— Иди к черту, — пробормотал Филипп, отвечая на его поцелуй, — Ты нанялся ко мне в секретарши?

— Ради того, чтобы ехать с вами, я отложил свои дела, — сказал Лоррен, отодвигая его от себя. — Отложил, но не отменял. И не собираюсь тратить всю ночь на Эмиля и нашу драгоценную гостью. Тем более, еда вас явно заждалась, — добавил он тише.

Мальчики на диване уже успели оторваться друг от друга и теперь смотрели на них. Светленький и темненький. Оба очень хорошенькие. Один из них, похоже, не совсем ясно понимает, где он и что происходит, в его чувствах одно только вожделение и сладкая истома. Зато у другого взгляд вполне осмысленный, горящий азартом и любопытством. Интересно. Похоже, он не заворожен. Как это могло случиться?

— Иди, скажи Жаку насчет машины, — сказал Филипп, — Я скоро буду.

Лоррен не стал говорить о том, что он думает об этом «скоро» и просто ушел.

А Филипп опустился на диван рядом с мальчиками.

Тот, что не был заворожен, и впрямь оказался интересным экземпляром. Действительно красивый, этакий классический скандинавский тип, светлокожий и сероглазый, и похоже, натуральный блондин. Откуда он взялся? Студент по обмену?

Черт возьми, как же это приятно, когда жертва не одурманена и сознает все, что с ней происходит! Филипп слышал, как все сильнее колотится сердце юноши, видел, как судорожно бьется жилка на его шее. Мальчик хотел казаться самоуверенным и наглым, но, конечно, ему было чертовски страшно и, чтобы видеть это, не нужно было смотреть ему в глаза. Филипп подумал, что ему надо хотя бы иногда охотиться самому, а то он скоро превратится в тупого буржуа, покупающего стейки в магазине и уверенного, что мясо так и выращивают в пластиковых упаковках.

Принц положил ладонь парню на затылок, зарываясь пальцами в короткие светлые волосы, и приблизил к себе его лицо. Тот отвел взгляд, как только вампир заглянул ему в глаза.

— Не надо меня завораживать, — попросил он, — Прошу вас.

Идеальный французский, без всякого акцента. Ну, надо же…

— Я и не собирался, — ответил Филипп, — Ты видел все, что сделал мой друг с тем мальчиком, — он кивнул в сторону все еще лежащего без сознания юноши, — И хочешь того же. Жажда новых впечатлений?

— Он умрет? — спросил парень, стараясь казаться равнодушным.

— Конечно, нет. Его сердце бьется медленно, но ровно. Когда он очнется, ему будет плохо, придется поваляться в постели недельку или две. И он не будет помнить ничего об этой ночи, кроме того, что у него был потрясающий секс с роскошным мужиком.

Парень весело хмыкнул.

— Охуительно. Особенно учитывая то, что он всегда считал себя натуралом.

— Правда? — удивился Филипп, — Ну, значит теперь не будет считать… Ты знаешь его?

— Да не особо. Так… тусовались вместе пару раз.

— А кем считаешь себя ты?

— Мне нравятся вампиры.

— Насмотрелся «Сумерек»?

— Предпочитаю «Интервью с вампиром».

Филипп одобрительно улыбнулся.

— Бальзам на мое сердце…

Он легонько поцеловал мальчика, а потом запрокинул его голову на бок. Парень напрягся еще больше, но не сопротивлялся. Он хочет получить всю гамму ощущений — он ее получит, и Филипп резко вонзил зубы в выпирающую под кожей вену. Это должно было быть довольно больно.

Парень дернулся и выругался сквозь зубы.

Больно. Но только в первое мгновение, зато потом… Даже если вампир не завораживает жертву, его укус все равно дарит изумительное удовольствие. Не так давно один умник предположил, что в слюне вампиров есть какой-то особенный химический элемент, действующий на людей, как наркотик. Филиппу было приятнее считать это магией. Он почувствовал, как расслабляется тело, которое ему поначалу приходилось удерживать, как горячие руки забираются к нему под халат и пытаются притянуть ближе. Одной рукой продолжая прижимать голову парня к диванной подушке, другой Филипп расстегнул его джинсы и нежно сжал пальцы на уже твердом члене. Парень застонал и, приподняв зад, одним движением стянул с себя штаны. Он уже не боялся смотреть вампиру в глаза, ему было все равно, что тот с ним сделает и более того, он с радостью готов был позволить сделать с собой все, что ему вздумается, и Филипп упивался тем, что видит в глазах человека, — обожание и страсть, и все захлестывающую похоть. Теперь главное не выпить слишком много, чтобы все эти яркие чувства не сменились апатией. Вино, адреналин и эндорфины, прекрасный коктейль, который так хочется выпить до самого донышка.

Филипп оторвался от шеи мальчика и лизнул ранки, чтобы они затянулись.

— Не останавливайся, — попросил тот.

— Хочешь умереть?

— Нет… Но все равно не останавливайся. Пожалуйста… Бля. Я никогда ничего подобного…

Филипп закрыл ему рот поцелуем.

Конечно, ты никогда…

Спустя какое-то время, и Филипп очень надеялся, что его прошло не слишком много, он оторвался от милого мальчика и, ощутив некоторое чувство голода, которое всегда появлялось после секса, немного закусил оставшимся доселе нетронутым человечком и — нет-нет-нет, больше ничего! — отправился одеваться.

По пути он взглянул на часы и едва не взвыл от ужаса. Прошло почти полтора часа! Вот это действительно бля!

Тихо матерясь, принц постарался одеться как можно быстрее, представляя, как будет злиться Лоррен. И как будет недовольна Диана таким долгим ожиданием. А какого, собственно, черта? Зачем ей вообще понадобилось ехать в «Ле Руа», вместо того, чтобы приехать прямо сюда? Что за официоз?

Его юный любовничек, еще не до конца пришедший в себя, наблюдал за ним с дивана.

— Тебе обязательно уходить?

— Обязательно, детка, — проворчал Филипп, расшвыривая одежду, потому что совершенно не мог придумать, что ему надеть, — У меня чертова куча дел, и я должен расправиться сегодня хотя бы с некоторыми.

— Я могу подождать тебя?

— Не можешь. Я приеду поздно… Вернее рано, очень надеюсь, что хотя бы за миг до того, как взойдет солнце. И мне не нужна будет болтающаяся под ногами еда. Тем более, что от тебя сегодня уже никакого толку.

Мальчик фыркнул.

— Еда?!

Филипп, отчаявшись найти в гардеробной что-то такое, что подошло бы одновременно для встречи с посланницей Совета, судилища и выставки живописи, решил остановиться на нейтральном варианте: рубашка от Lardini и черные блестящие брюки от John Richmond, к ним лучше всего подходили изящные ботинки Rossi. И черный плащ Prada, длиной чуть выше колен.

— А ты что думал? — проговорил он, поправляя воротничок рубашки.

— Похоже, мне надо было сказать, что я люблю «Сумерки».

— Хочешь полежать со мной рядышком, положив посередке подушку, чтобы случайно не соприкоснуться телами, и послушать нудную лекцию о том, как тяжело быть вампиром? «Простишь ли ты меня когда-нибудь за ту боль, что я причинил тебе?» — процитировал он унылым голосом.

Парень рассмеялся.

— Нет, лучше считай меня едой. Послушай… Ну, это ведь просто интересно, сам понимаешь. Такой шанс бывает раз в жизни, и то не у каждого. Вряд ли я еще раз увижу вампира. Вы ведь не собираетесь легализовываться в ближайшую сотню лет, правда?

— Только через мой труп.

— Ну, так имей совесть и не выставляй меня так сразу. Можно я поеду с тобой?

— Не рискуй. Мой любовник сейчас так зол, что наверняка оторвет тебе голову.

— А можно…

Он не закончил фразу, потому что говорить было уже некому, вампир куда-то исчез. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: фантазия авторов произведений о детях ночи была весьма богата и разнообразна, но в чем они всегда были единодушны, так это в том, что те умеют перемещаться с невероятной скоростью. Что ж, похоже, это правда.

3.

Лоррен был мрачен, и Жак выглядел напряженным, но никто из них не сказал ни слова, все молча отправились к машине.

Филиппу безумно нравилась его нынешняя машина, — ее привезли всего две недели назад, и он еще не успел к ней привыкнуть. Это был лимузин «Майбах» темно-синего цвета, почти черный, но все же не совсем. Как говорили раньше — цвета полночного неба. Лоррен радости принца не разделял, будучи патриотом, он ездил исключительно на «Пежо». При всей своей любви к родине, Филипп снисходил до отечественных автомобилей только в самом крайнем случае. На самом деле, вряд ли он даже смог бы припомнить, когда это было в последний раз.

Филипп очень редко проводил деловые встречи дома, для этих целей у него был ресторанчик, расположенный хотя и близко к центру города, но на довольно неприметной и скучной улочке, которой почти не уделяли внимание вездесущие туристы. Ресторанчик назывался «Ле Руа Солей» и был оформлен в так называемом стиле Людовика XIV, имевшем хотя и довольно отдаленное сходство с подлинной обстановкой времен молодости Филиппа, но все же приятно радовавшим глаз. Если не слишком придираться. Филипп давно уже понял, что придираться не стоит, — три сотни лет слишком большой срок, чтобы сохранить дух ушедшей эпохи, и можно попробовать воссоздать только какое-то жалкое подобие его. Почти каждый вампир, разменявший хотя бы сотню лет, испытывал нежные чувства к «прекрасным временам» своего человеческого существования, часть его души навсегда оставалась в прошлом, даже если он был каким-нибудь ничтожеством. Прошлое Филиппа было достаточно блестящим для того, чтобы сделать его частью своего имиджа.

Передвигаться на машине днем было делом довольно мучительным, поездка могла занять и час и два, но ночью на дорогах становилось свободнее, и от дома до «Ле Руа» можно было доехать минут за пятнадцать. Несмотря на то, что он уже везде безнадежно опоздал, — а может быть, именно благодаря этому, — Филипп сожалел, что дорога займет так мало времени. Ему о многом было нужно подумать. В частности, зачем на самом деле приехала Диана. Не ради Эмиля же, право слово… То, что она не известила Филиппа заранее, и то, что явилась в ресторан, вместо того, чтобы приехать домой, как-то настораживало.

Лоррен смотрел в окно на проносящиеся мимо неоновые витрины, и Филипп знал, что он думает о том же. О Диане. И о Совете вампиров. И о том, что старые упыри наверняка пронюхали о том, что в Париже происходят безобразия — вопиющие и беззаконные, а принц и не думает принимать меры.

— Как думаешь, она официальная посланница? — спросил Филипп.

— Диана не пала бы так низко, чтобы работать курьером, — отозвался Лоррен, — Ее попросили приехать сюда как вашу старинную подругу, в надежде, что ее вы выслушаете, тогда как кого-нибудь другого выставите взашей. Ну и повод нашелся — она мастер Эмиля и хочет ему помочь.

— Как трогательно. Учитывая, что когда-то она с такой легкостью бросила его умирать.

— Я же говорю — это всего лишь повод.

— Ну что ж, если они ищут поводы, значит, не имеют намерений открыто предъявлять претензии.

— Но хотят дать понять, что пристально следят за вами. И недовольны.

— Плевать я хотел на их недовольство, — проворчал Филипп, — Я имею право решать сам, кого и когда наказывать.

— Скажите об этом Диане.

— Скажу, не сомневайся.

Они почти уже подъезжали к месту назначения, когда Лоррен вдруг вспомнил.

— Надеюсь, вы заметили, что один из мальчиков не был заворожен? Вы исправили это упущение?

Филипп пару мгновений помолчал, вспоминая взгляд темно-серых глаз, сияющий отчаянной радостью, и жаркий шепот «не останавливайся». Когда вампир пьет кровь человека, он узнает о нем все, — и мысли и чувства, если захочет, но главное, он познает его суть, вплоть до самой темной глубины. Некоторые люди заслуживают того, чтобы позволить им помнить.

— Нет, — произнес принц, наконец, — Он попросил меня не делать этого.

— Хотите оставить его себе?

— Ты же знаешь, я не люблю, когда в доме толпятся ненужные люди.

— Тогда почему? Вам недостаточно «кровопийцы из Булонского леса»? Хотите привлечь к своему дому полицию?

В самом деле, почему? Никакой логики…

— Он показался мне похожим на тебя. — Филипп улыбнулся, глядя на удивленное лицо Лоррена, — На того юного и прекрасного мальчика, которого я, увы, почти не помню.

— Я никогда не хотел быть ничьей едой, — поморщился Лоррен.

— Он тоже не хочет быть едой. Но он готов быть и едой и питьем и ковриком под ногами для того, чтобы остаться с нами. Кстати, тебе не кажется, что эта мода на вампиров уже несколько перешла рамки допустимого? Они теперь видят вампира и думают, что ничего особенного не происходит. Сегодня меня спросили, когда мы собираемся легализоваться.

Лоррен расхохотался.

— Что тебя так развеселило? — кисло улыбнулся Филипп.

— Вспомнил кое-что. Из прошлого.

Принц тоже помнил прошлое.

— Ничего смешного. Не удивлюсь, если весь этот бум вампирской популярности кем-то спланирован. Вот чем следовало бы заняться Совету, вместо того, чтобы следить за тем, как я выполняю свои обязанности.

Конструкция машины предполагала возможность закрыться от водителя звуконепроницаемой перегородкой, но Филипп редко пользовался этой функцией. Жак был членом семьи, от которого у него не было секретов.

— Этот мальчик моя оплошность, — отозвался слуга с водительского кресла, и в зеркальце заднего вида Филипп на мгновение поймал его взгляд, в самом деле, виноватый, — Прошу прощения, монсеньор. Впредь я буду просить кого-нибудь проверять вашу еду несколько раз. Я сам, к сожалению, не могу заглянуть человеку в душу и определить ясность его сознания. Паршивец притворялся и, как вы уже заметили, совершенно не выказывал страха.

— Ему было страшно, — возразил Филипп, — Но еще больше интересно. Не стоит извинений, милый, сегодняшний завтрак меня… порадовал.

В этот момент они подкатили к ресторанчику, и дежуривший при входе охранник кинулся открывать дверцу машины.

— Ты, в самом деле, хочешь со мной? — спросил Филипп любовника.

— О да, — с чувством ответил Лоррен, — Ни за что не пропущу это представление!

— Извращенец, — нежно улыбнулся ему принц.

4.

Ресторан «Ле Руа Солей» располагался в двухэтажном строении, зажатом с двух сторон между зданием какого-то государственного архива и еще одним, где прозябали издательства двух малотиражных журнальчиков. Здесь и днем было весьма немноголюдно и сумрачно, а уж ночью и подавно. Первый этаж ресторана представлял собой небольшой зал и кухню, на втором были апартаменты принца города, где в милой приватной обстановке периодически решались насущные дела парижского магического сообщества.

Ресторанчик был маленьким, всего на десять столиков. Но, надо сказать, в нем и не бывало много посетителей. Вход в заведение прикрывала магическая завеса, и обычные люди не могли увидеть его, кроме разве что тех, кто точно знал, что ищет или же получал приглашение. Эти последние, впрочем, приходили сюда не поесть, а скорее предоставить себя в качестве еды, сколь это не парадоксально. Вампироманов в Париже было не много, Закон не поощрял детей ночи раскрывать людям тайну своего существования, но любители подставить горло — или иную часть тела — под вампирский поцелуй неизбежно откуда-то появлялись, и, в общем, никому не доставляли особенных неудобств. Разве что иногда умирали от малокровия. Но в этом они не могли винить никого, кроме себя.

Бывали здесь и другие люди: представители колдовского ковена, оборотни или охотники, все, кто по какой-то причине жаждал общения с принцем города и хотел донести до него сей факт. Эти тоже приходили не затем, чтобы поесть, но редко кто мог отказаться от того, чтобы сделать хотя бы маленький заказ. В «Ле Руа» кормили превосходно и в буквальном смысле слова могли удовлетворить любой, даже самый взыскательный вкус.

Открыт был «Ле Руа» исключительно ночью, повар его — он же и управляющий — был вампиром. Принц обратил его около сотни лет назад, подарив бессмертие за выдающееся кулинарное искусство, и оставил при себе, хотя и не мог отведать ни один из его шедевров. Вампирами были и официанты, а вот помощник повара все еще оставался человеком, и, похоже, не особенно стремился к обращению, хотя патрон и был не прочь сделать его своим птенцом.

Все сотрудники ресторана видели подъехавший автомобиль и к тому моменту, когда принц появился в дверях, встречали его в зале, готовые получить указания. Но Филипп прошествовал мимо, не удостоив их даже взглядом, и с таким выражением лица, что и люди и вампиры испытали острое желание скорее убраться куда-нибудь подальше и ни в коем случае не попадаться ему сегодня на глаза. Лоррен проследовал за принцем, и на его лице было заметно предвкушение удовольствия, что тоже не сулило ничего хорошего. А Жак остался в зале. Бывший швейцарский наемник всегда отличался отменным аппетитом и, в отличие от вампиров, вполне мог насладиться самыми разнообразными яствами здешней кухни. Так как сегодня в ресторане Жака ждали, то заранее приготовили его любимые блюда и практически во мгновение ока поставили их ему на столик. По опыту повар знал, что после сытного ужина Жак будет чуть более расположен к беседе, чем обычно, и из него можно будет вытянуть хоть какие-нибудь подробности того, что же собственно происходит. Прибытие в их скромное заведение бывшей принцессы Парижа, явно было событием неординарным. Что-то здесь сегодня произойдет и неплохо бы знать, к чему следует готовиться.

Жак был слугой Филиппа уже более двухсот лет, и, формально оставаясь человеком, он, на самом деле, давно уже им не являлся, за долгие годы общения с нечистью сделавшись частью их мира. Подробностей о том, как именно Жак стал слугой крови принца города, никто не знал, но ходили слухи, что Филипп нашел его, смертельно раненого, у королевских покоев в Тюильри августовской ночью 1792 года. Жак был последним из швейцарских гвардейцев, защищавших Людовика XVI и его семью от восставшей черни. Последним, кто еще оставался в живых, хоть и стоял на пороге смерти… Филипп напоил его своей кровью и вернул ему жизнь. Впоследствии Жак принес принцу клятву верности и с тех пор Филипп регулярно подкармливал его своей кровью, отдавая часть своей силы и делясь бессмертием. Жак не старел, он оставался в точности таким же, каким был в тот день, когда принял свой последний бой, защищая обреченного короля, и при этом он не являлся живым мертвецом, — у него билось сердце, он нуждался в обычной человеческой пище, и сверхъестественных способностей у него не было. И, как у всех прочих людей, у Жака имелось одно очень серьезное преимущество перед детьми ночи, он вполне мог выходить под солнечный свет, что делало его чрезвычайно полезным для своего господина.

Многие вампиры считали большой удачей обзавестись хорошим слугой крови, но найти человека, которому можно полностью довериться, и который был бы действительно в состоянии защитить своего господина при необходимости, было очень непросто. Жак в этом плане оказался идеален. Он был силен, храбр и предприимчив и, самое главное, абсолютно и непреложно верен Филиппу вне зависимости от связывающих их клятв.

Между вампиром и его слугой крови существовала ментальная связь, еще более тесная, чем между мастером и его птенцом, по сути, слуга был частью своего господина, хоть и обладал свободой воли. Его разум всегда был открыт перед хозяином и тот всегда мог знать все его мысли и чувства, а еще, — слуга не мог пережить своего господина, случись тому умереть. Это было довольно надежной защитой от предательства, однако бывали и такие случаи, что слуга жертвовал собственной жизнью ради того, чтобы уничтожить господина, поэтому доверить свою жизнь человеку решался далеко не каждый.

5.

Диана де Пуатье была ожившим памятником, пожалуй, в еще большей степени, чем Филипп. И если он являлся скорее приложением к своему великому брату, то она была значительна сама по себе. Диану знали все, кто имел хоть какое-то представление об истории Франции или питал пристрастие к романам авантюрного содержания, в большинстве которых мадам де Пуатье — опять же в отличие от Филиппа — была представлена прекрасной, благородной и наделенной всяческими мыслимыми и немыслимыми достоинствами дамой, хотя и являлась всего лишь королевской фавориткой. Впрочем, выражение «всего лишь», конечно, было в отношении ее недопустимо, помимо того, что мадам де Пуатье родилась в одном из знатнейших семейств Франции, она действительно была выдающейся женщиной, — умной, расчетливой, хладнокровной, и в то же время сострадательной и великодушной. Может быть, даже излишне великодушной, поэтому роль принцессы вампиров Парижа и тяготила ее.

Диана стала принцессой города случайно после внезапной и странной гибели предыдущего принца города, не потому, что так уж стремилась к власти, — просто на тот момент не оказалось кандидатуры более достойной. Ее существованию во тьме было в ту пору всего лишь сто восемьдесят лет и Диана, конечно, была слишком молода для этой роли. Но в Париже ее любили и — что гораздо более важно — уважали. И, когда среди смятения и хаоса, воцарившихся в ту пору в изрядно поредевшем вампирском сообществе города, — погиб не только принц Парижа, но и многие из его подданных, — мадам де Пуатье приняла власть в свои руки, никто не посмел бросить ей вызов. Никто даже не выразил недовольства тем, как легко и непринужденно она заняла место, за которое многие дрались насмерть. Впрочем, учитывая обстоятельства смерти ее предшественника, мало кто в тот момент жаждал получить этот опасный пост.

Диана, как и следовало ожидать, оказалась прекрасной правительницей, мудрой и осторожной. Она правила Парижем более ста лет, и это были тихие и спокойные времена, не отягощенные никакими катаклизмами. Идиллия длилась вплоть до 1789 года. Когда во Франции вдруг разразилась революция, очень быстро превратившаяся в кровавую бойню, мадам де Пуатье сочла, что Париж становится слишком опасен для вампиров, и приняла решение покинуть город, призвав с собой всех своих подданных. Многие действительно последовали за ней. Но были и те, кто остался.

Филипп был гораздо моложе мадам де Пуатье, и до сих пор у него оставались сомнения в том, что он смог стать ее сильнее. По крайней мере, кто из них победил бы в открытом поединке за власть, он не взялся бы предсказать. И это обстоятельство весьма его беспокоило.

С одной стороны Диана стала вампиром задолго до того, как был принят закон Великой Тайны, одним из основополагающих моментов которого было запрещение вампирам убивать смертных и, конечно, она выпила немало жизней, каждая из которых делала ее немного сильнее. Но с другой стороны — Филипп убивал тоже, презрев закон Великой Тайны, и на его счету человеческих жизней было не в пример больше.

Диана еще при жизни была колдуньей. Но и Филипп весьма преуспел в изучении магического искусства, и пусть его опыт не насчитывал столь продолжительного времени, зато его обучение определенно происходило более интенсивно, можно даже сказать ускоренным курсом. Так что вполне можно было надеяться на то, что теперь они на равных.

Закон Великой Тайны был принят Советом вампиров относительно недавно — в начале XVII века и был в первую очередь направлен на то, чтобы заставить смертных забыть о существовании детей тьмы. Отныне вампирам предписывалось хранить свое существование в тайне и, самое главное, — им запретили убивать. Чтобы поддерживать свою жизнь, неумершим достаточно было нескольких глотков крови от человека, которого позже предполагалось заворожить и заставить забыть о неприятном инциденте.

Закон соблюдался строго, нарушителей жестоко карали, и в первые десятилетия после установления новых правил, множество вампиров, не желавших переходить на скудный рацион, было уничтожено. Остальным пришлось принять изменившееся положение вещей. Тем более, что оно, вроде как, было продиктовано исключительно общей безопасностью. Но, к сожалению, не убив человека, невозможно было получить настоящую силу, и множество новообращенных вынуждены были навсегда оставаться слабыми. Или же они находили способы обойти закон. И убивали. С риском для собственной жизни.

Филипп и Диана не виделись уже довольно давно, с начала двадцатого столетия, когда мир начала сотрясать очередная волна катаклизмов. Со времен той кошмарной резни, которую отчего-то пафосно назвали Великой Французской Революцией, Диана придерживалась политики максимального невмешательства в дела людей, и старалась держаться от них подальше, когда им вдруг приходила охота устроить очередную заварушку. Мадам де Пуатье дорожила своей жизнью и жизнями своих подданных. В отличие от смертных, чье существование пролетало как краткий миг, вампирам было что терять. Войны начинались и заканчивались, — детям ночи не было до них дела. Правильнее всего для них было пережидать смутные времена в каком-нибудь безопасном месте, воздерживаясь от путешествий. Уже лет семьдесят или восемьдесят Диана и многие из ее птенцов жили в Женеве. Они перебрались туда почти тот час же после того, как там же обосновался Совет вампиров. И не прогадали: в последнее столетие Швейцария была, пожалуй, самым тихим местом в Европе.

Довольно долго Диана вела совершенно неприметное существование и не имела никакого влияния в вампирском сообществе. Однако лет десять назад до Филиппа дошел слух о том, что она стала любовницей одного из членов Совета Адальберта Бурхардингера, вампира весьма древнего и при этом достаточно могущественного настолько, что одно только его слово могло бы — к примеру! — вышвырнуть Филиппа из Парижа на веки вечные. Если бы вдруг Диана захотела вернуть себе этот город. Филипп не мог знать замыслов бывшей принцессы. Для него вообще оставалось загадкой, почему при всей своей амбициозности Диана так легко отказалась от власти. Почему она не пытаялась оспаривать нагло присвоенный им титул принца города, после того как во Францию снова вернулись мир и монархия. Но факт оставался фактом — со времен своего бегства из страны мадам де Пуатье бывала в Париже очень редко и только как гостья.

Когда Филипп вошел, Диана, Эмиль и его птенец, в столь юном возрасте уже прославившийся в «желтой» прессе и заработавший титул «булонского кровопийцы», мило беседовали, расположившись в уютных креслах гостиной, как старые добрые друзья. У Дианы была такая особенность, — ее как будто окружала аура покоя и надежности, и у всех, кто оказывался радом с этой женщиной, создавалось ощущение, что за нее можно спрятаться и переждать любую бурю.

Эмиль Патрю впервые за несколько десятков лет находился рядом со своей создательницей и было видно, что он просто купается в волнах исходящей от нее силы, чувствуя себя так же умиротворенно, как маленький ребенок рядом с матерью.

Возможно, то же самое испытывал и виновник сего собрания, всклокоченный тощий мужчина, умерший в возрасте лет тридцати с небольшим, чтобы стать вампиром. Это печальное событие произошло полтора года назад. А может быть, чуть больше, — Филипп не мог припомнить. Гнусный ублюдок смотрел на Диану с обожанием, как экзальтированный послушник на статую Девы Марии, просто глаз оторвать не мог. Еще бы: помимо завораживающего нечеловеческого обаяния, мадам де Пуатье была еще и очень красива. Она была чудесно хороша и при жизни, но после обращения, стала просто ослепительна, при взгляде на нее захватывало дух, ей хотелось поклоняться, и у многих мужчин возникало непреодолимое желание сделать все, лишь бы добиться ее одобрения. Даже если ты Адальберт Бурхардингер, тебе больше тысячи лет, и ты повидал на этом свете так много, что, казалось, уже ничто не способно тебя порадовать по-настоящему. Чего уж говорить о новообращенном вампирчике?

Филипп был совершенно уверен, что если в сто восемьдесят лет Диана была идеальной принцессой города, то в свои нынешние пятьсот уже вполне могла бы быть членом Совета. Он искренне надеялся, что мадам де Пуатье думает так же, и у нее нет желания мелочиться и возвращать себе Париж.

Разрушить сладостную идиллию покоя и счастья было Филиппу невозможно приятно. Со злобным удовольствием он смел царившую в его гостиной силу мадам де Пуатье, вытеснив ее своей, которая была совершенно иной природы. Она не утешала, не успокаивала, не усыпляла, и не очаровывала, — она била наотмашь больно и жестко. На какой-то миг Филипп и Диана встретились взглядами, и их сила столкнулась как два океанских течения, создав в месте соприкосновения неприятный водоворот, в который попали присутствующие здесь вампиры, моментально вспомнив о своей ничтожности и уязвимости перед возможностями тех, кто гораздо сильнее их. Что должно было отрезвить их и напомнить, зачем они, собственно, сюда явились. Особенно это касалось самого молодого из них, который, несмотря на свои похождения в Булонском лесу, и, по меньшей мере, пять выпитых жизней, пользоваться своей силой еще не научился.

Диана очень быстро отступила, не проявив желания и дальше прикрывать своих птенцов, и это тоже порадовало Филиппа. Разведка боем прошла успешно — похоже, мадам де Пуатье не собиралась оспаривать его влияние.

Увидев принца, Эмиль Патрю подскочил на месте, а потом вжался в кресло, вцепившись в подлокотники, будто боялся, что сейчас Филипп набросится на него и разорвет на части. Его птенец, нагло развалившийся в соседнем кресле, не знал, как стоит себя вести. Он кинул взгляд на своего мастера, потом на Диану, и остался сидеть, как сидел, глупо улыбаясь и стараясь казаться как можно менее заметным. Спокойная уверенность их гостьи внушала ему надежду, что эта ночь еще может закончиться для него хорошо.

Филипп и Диана улыбнулись друг другу самыми ангельскими улыбками и принц, галантно поклонившись, прикоснулся губами к протянутой руке предполагаемой посланницы Совета.

— Какой сюрприз видеть вас в моем городе, мадам, — проговорил он, позволив в голосе прозвучать нотке сарказма, но только едва, — Вы должны были известить меня заранее, я принял бы вас, как подобает. И вам не пришлось бы скучать в столь неподходящем обществе.

При этих словах Эмиль еще больше вжался в кресло.

— Не хотелось обременять вас лишними заботами, Филипп, — ответила Диана, — Мне ли не знать, как много их у принца города. Но мне приятна ваша любезность. И, я надеюсь, вы позволите мне быть вашей гостьей и поохотиться в ваших владениях?

— Вам не нужны эти формальности, дорогая, — промурлыкал Филипп, опускаясь в свободное кресло, — Я уже говорил когда-то и повторю снова, в этом городе вы всегда желанная гостья.

— Все мы должны соблюдать правила, — смиренно произнесла мадам де Пуатье.

— Тоже верно, — согласился Филипп, обратив мрачный взор на Эмиля.

Лоррен в свою очередь приложился к руке мадам де Пуатье и произнес какой-то дежурный комплимент. При этом он держался так самоуверенно, будто та, в самом деле, была всего лишь какой-то незначительной приезжей вампиршей.

Лоррен никогда не воспринимал всерьез ни одну женщину, сколь бы важной персоной она ни была, и не особенно старался проявлять почтительность к Диане даже в ту пору, когда она была принцессой города, а он новообращенным вампиром. Лоррен умудрялся быть мерзким, даже когда говорил любезности и умел смотреть так, что кто угодно мог почувствовать себя ничтожеством. Эти способности он отточил до совершенства еще будучи человеком, практикуясь на обеих женах герцога Орлеанского и на придворных дамах. Впрочем, в общении с теми, кто сильнее, он знал, где находится граница, которую не следует переступать. А еще он нагло пользовался тем, что мало кто захотел бы ссориться из-за него с Филиппом.

— Мы счастливы видеть вас, мадам, — проговорил он, — Надеюсь, причиной вашего визита стало желание вновь увидеть Париж, а не какая-нибудь неприятность, которая вдруг потребовал вашего присутствия.

— Я скучала по Парижу, — согласилась Диана, — И по вам, шевалье. Все в этом мире меняется так прискорбно быстро, но вас я нахожу совершенно прежним.

— Вы мне льстите, — улыбнулся Лоррен, — Я тоже меняюсь. Кстати, уж и не помню, когда в последний раз меня называли шевалье. Все больше месье или просто патрон. И представьте, никто даже не заботится о приставке «де» перед именем. Париж уже совсем не тот, каким был когда-то, вы правы. Возможно, что-то огорчит вас или даже шокирует.

— После появления этой кошмарной Эйфелевой башни вряд ли что-то еще может меня шокировать.

— Вы еще не видели полосатых тумбочек во дворе Пале Рояля, — зловеще сказал Лоррен.

— И стеклянную пирамиду во дворе Лувра, — печально добавил Филипп.

— Что за ужасы вы мне рассказываете? — удивилась Диана, — Похоже у парижан очередной приступ безумного желания все изменить и переделать… Ах, как жаль. Я так мечтала, что смогу прогуляться по городу, предаться воспоминаниям, но после ваших слов мне становится страшно. Найду ли я в Париже хоть что-то неизменным?

— Кроме Лоррена вряд ли, — усмехнулся Филипп, — Не пугайтесь. Я шучу. Кое-что еще осталось. Но меньше, чем хотелось бы. Боюсь, тот идеальный образ Парижа, что вы храните в своем сердце, развеется в прах. А мы здесь почти уже привыкли к переменам и смирились.

— Мой бедный принц, я слышала о том, что во время какой-то очередной войны был уничтожен ваш дворец Сен-Клу.

— Не напоминайте мне об этом, мадам, — простонал Филипп, — Я так любил Сен-Клу. Мы еще сможем найти в Париже пару милых мест, которые люди не успели испоганить, я с удовольствием сопровожу вас туда и предамся вместе с вами сладостным воспоминаниям о прошлом… Но сначала нам нужно покончить с неприятным недоразумением, так преданно глядящим на вас.

Филипп обреченно взглянул на часы, которые показывали третий час ночи.

— И желательно как можно скорее.

— Вы торопитесь?

— Весьма тороплюсь. Я обещал сегодня быть на выставке одного художника, — действительно достойного художника, что так редко в наше время! Присоединитесь ко мне?

— С удовольствием. Но, как вы справедливо заметили, нам… вернее вам, нужно что-то решить в отношении Эмиля.

Диана с состраданием посмотрела на своего понурого птенца, потом снова на Филиппа.

— Я прошу вас о снисхождении, монсеньор, — произнесла она после секундной паузы, — Эмиль совершил ошибку. Ужасную ошибку. Бедняга так рассеян, но это потому, что он слишком увлечен наукой.

Эмиль сделал еще более удрученное лицо, хотя, казалось, это было уже невозможно.

— Слишком увлечен, — подтвердил Филипп, — Его увлеченность порой переходит все границы разумного.

Он посмотрел на «булонского кровопийцу», нервно покусывающего губу и теребящего край пуловера. Казалось бы, обращение в вампира на каждого человека должно подействовать благотворно — по крайней мере, что касается его внешнего вида, но некоторых гениев, похоже, ничто не могло преобразить. Птенец Эмиля выглядел облезлым, как цыпленок-подросток.

— Он, в самом деле, так талантлив, как ты говорил? — с сомнением спросил Филипп.

— О да, монсеньор! — поспешно воскликнул Эмиль, — Если бы только у него было время, он смог бы совершить переворот в науке! Я в этом совершенно уверен! Мы уже много лет работаем над теорией петлевой квантовой гравитации, и как раз сейчас у нас появилась новая идея, которую следовало бы развить! Это сможет изменить представление человечества о времени и пространстве!

— Как интересно, — флегматично пробормотал Филипп.

Большую часть своей человеческой жизни, и всю свою жизнь во тьме Эмиль Патрю посвятил науке. Он родился в конце XVII века в семье какого-то зажиточного буржуа, учился в иезуитском колледже, в результате чего возненавидел богословие от всей души, но зато увлекся математикой, а позже механикой, теорией вероятности, астрономией и даже метеорологией. Начало XVIII века открывало в науке новые горизонты, и Эмиль всей душой устремился принять участие в ее развитии и процветании. Проблема была одна, — краткость человеческой жизни. Дожив до пятидесяти лет и заработав из-за наплевательского отношения к своему здоровью несколько весьма досадных болезней, Эмиль начал понимать, что за оставшееся ему время, — лет десять или в лучшем случае пятнадцать, — он никак не успеет довести свои исследования хотя бы до какого-то логического конца. Осознание этого факта приводило ученого в отчаяние и однажды он поделился своей болью с одним учеником, который случайно оказался знаком с хорошенькой сострадательной вампиршей, по доброте душевной замолвившей словечко за Патрю перед принцессой города. Диана де Пуатье покровительствовала умным и талантливым людям, и порой дарила бессмертие самым выдающимся из них. Эмиль Патрю показался ей достойным такой милости, — он горел истиной страстью к новым знаниям и его мало волновало все остальное, и меньше всего проклятие собственной души.

В начале XIX века Эмиль заинтересовался новым и перспективным направлением в науке — физикой элементарных частиц, и с тех пор вот уже почти две сотни лет был погружен в эксперименты с фермионами и бозонами, и прочими подобными же вещами, недоступными пониманию непосвященных. Эмиль не интересовался вампирской политикой и не стремился к увеличению собственной силы, но, вероятно, у него был хороший потенциал, потому что каким-то чудом этот фанатичный ученый умудрился дорасти до уровня мастера и смог создавать собственных птенцов. Эмиль не злоупотреблял обращением своих друзей-ученых, и всегда строго выполнял правила, регламентирующие сие действо, поэтому доселе проблем с ним не было никаких. Два его птенца, обращенных в начале XX столетия были такими же безумными фанатиками своего дела, как и он, и не интересовались ничем кроме науки. Но на третий раз Эмилю не повезло. Очередной гений, который Патрю захотел сохранить на века, оказался несколько более многогранным, чем он рассчитывал.

Возиться со своими творениями, наставляя их на путь истинный и обучая вампирской премудрости, Эмиль не умел — раньше у него и не было необходимости делать это. Его птенцам достаточно было объявить, что теперь они будут работать не днем, а ночью, и больше могут не отвлекаться на всякие мелочи вроде заботы о здоровье и хлебе насущном, — им достаточно пары глотков крови каждый вечер от любого прохожего, встреченного по дороге на работу, чтобы чувствовать себя прекрасно и быть полными сил и энергии. Свое бессмертие его птенцы реализовывали именно так, как Эмиль и рассчитывал, посвящая его исключительно науке. И вот теперь, когда один из них вдруг оказался маньяком-убийцей, Эмиль был удручен и растерян. И не очень понимал, как ему теперь быть. С одной стороны его творение нарушило закон, и это было очень плохо. Но с другой стороны, разве имели значение эти пять — или сколько там? — убитых в темном парке женщин, по сравнению с тем, что его птенец был чрезвычайно талантлив?

Эмиль заметил, что возможный прорыв в теории квантовой гравитации не вызвал особенного восторга у принца города, и теперь пытался придумать что-нибудь еще, что могло бы, наконец, благополучно завершить это досадное разбирательство и позволить им всем вернуться к своим делам.

— Мой птенец, э-э… повел себя несколько импульсивно, — проговорил он, — Необдуманно. Сознание своих новых возможностей вскружило ему голову… Но теперь он все осознал. И больше не будет.

Филипп смотрел на него с умилением. Определенно Эмиль был уникальным созданием.

— Это была твоя работа, доходчиво объяснить ему, что можно, а что нельзя, — сказал принц тоном, каким обычно разговаривают с маленькими детьми, — И мы здесь тратим свое драгоценное время не для того, чтобы разбирать проступки твоего уродливого создания. Речь о тебе, — ты его мастер, ты за него отвечаешь, это тебе я должен сейчас оторвать голову, а вовсе не ему. И я сижу и слушаю твое невнятное бормотание исключительно потому, что мадам де Пуатье просит меня быть к тебе снисходительным. Скажи мне, почему я должен быть снисходительным к тебе, Эмиль?

— Мы почти добились успеха в эксперименте по поиску хиггсовского бозона, — жалобно отвечал Патрю, вероятно, не найдя причины более существенной.

— Эмиль, лучше молчи, прошу тебя, — встряла Диана, заметив, что терпение принца вот-вот иссякнет, — Ты сам неразумен, словно юный птенец, — добавила она сокрушенно, — Я не должна была бросать тебя одного. Нужно было присматривать за тобой… В произошедшем есть и моя вина.

— Ваша вина, мадам? — удивился Эмиль, — Я сам отказался ехать с вами. Хотел спасти свою лабораторию. И все равно… почти все потерял. Тридцать лет работы обратились в прах!

— Ты сам едва не обратился в прах, — печально улыбнулась ему Диана, и снова обратила взор на принца, — Филипп, вы спасли его однажды, сделайте это еще раз.

— Может быть, на сей раз, вы хотя бы заберете его с собой? — устало спросил Филипп, — Пусть его ученые-маньяки отныне бегают по паркам Женевы.

— Позволю себе вмешаться, мой принц, — вдруг встрял Лоррен, — Но было бы очень опрометчиво отпускать этого безумца в Швейцарию. Если он сунется в эксперимент с адронным коллайдером, боюсь, этот мир долго не протянет. Пусть лучше где-нибудь здесь занимается своими бизонами.

— Бозонами, — машинально поправил Эмиль.

— На благо Франции, — продолжил Лоррен, — В Швейцарии полно своих ученых, с какой стати мы должны с ними делиться?

— Я хотел бы остаться, — кивнул Эмиль, — Здесь моя лаборатория, мои коллеги, да и коллайдер не особенно интересен мне в данный момент…

— Да вы тут все спелись, — поморщился Филипп, — Черт с вами и вашими бизонами! Слушай меня, Эмиль! Я прощу тебя и позволю остаться, — раз уж у тебя столько заступников, — но отныне и на веки вечные я запрещаю тебе делать птенцов. Никогда! Ни при каких обстоятельствах! Ни одного! Захочешь обратить очередного гения — веди его к Лоррену. Он так радеет за благо Франции, пусть разводит себе высоколобых птенцов и сам за них отвечает!

Патрю с изумлением воззрился на Лоррена, но тот покачал головой, ясно показывая, что ему не стоит относиться к этому предложению серьезно.

— Спасибо, монсеньор! — пробормотал Эмиль, он опустился на колени рядом с принцем и почтительно поцеловал его руку, — Я больше не разочарую вас. Клянусь.

— А я? — не удержался «булонский кровопийца», — Что будет со мной?

— Тобой, светило науки, все же придется пожертвовать, — развел руками Филипп, — Должен же я сегодня кого-нибудь убить.

«Булонский кровопийца» смотрел на него широко раскрытыми глазами, не зная, как реагировать и пытаясь понять, шутит принц или нет.

— Без меня месье Патрю не сможет закончить эксперимент, — заявил он на всякий случай, — Он не найдет помощника лучше.

Эмиль собрался было что-то сказать и даже открыл уже рот, но передумал, вероятно, получив мысленный пинок от своей создательницы. А Филипп смотрел в глаза его птенца с неким новым интересом, будто в его голову вдруг пришла какая-то неожиданная мысль.

— В самом деле? — проговорил он, — Ну, хорошо, иди сюда…

Эмилев птенец сполз с кресла и на подгибающихся ногах приблизился к принцу, чувствуя себя, должно быть, как кролик, идущий к удаву. Он опустился на колени у ног Филиппа и послушно запрокинул голову, когда тот приподнял ее за подбородок, чтобы снова заглянуть ему в глаза.

Вторжение в его сознание было таким внезапным и болезненным, что в первый момент мужчина дернулся и запаниковал, рефлекторно пытаясь закрыться, но Филипп без малейшего усилия смел поставленную на его пути жалкую преграду, проникая в разум этого несчастного гения. Филипп мог бы этого не делать. По большому счету, ему и так было понятно все об этом создании, — понятно хотя бы только по реакции мадам де Пуатье на попытки Эмиля защищать своего птенца. Диану каждый раз внутренне передергивало от отвращения, когда она думала о нем. Значит, она заглядывала в его сознание…

Филиппу стало любопытно самому прикоснуться к больному разуму «булонского кровопийцы», он подозревал, что увидит там много интересного, что, возможно, доставит ему удовольствие. Однажды он уже заглядывал в душу этого мужчины, это было полтора года назад, когда Эмиль, согласно правилам, привел к нему своего новорожденного птенца, чтобы представить, и чтобы тот мог принести принцу обязательную по закону клятву крови. Но Филипп признаться, отнесся к этому действу как к формальности и не особенно лез тогда в сознание неофита, — свежеобращенные вампиры обычно были слишком взбудоражены всем происходящим, чтобы быть адекватными. Их мысли и чувства метались от ужаса к восторгу и были чересчур сумбурны. А этот к тому же был придурковатым и неэстетичным ученым из свиты Эмиля. Что, казалось бы, можно было найти внутри него кроме цифр, схем и бессмысленных терминов?

А вот, поди же, как оказалось, Филипп напрасно пренебрег им. Мир фантазий неэстетичного ученого оказался поистине нетривиален, погружаясь в него, принц испытал почти позабытое чувство головокружительного восторга, как будто вдруг вернулся в собственную юность, когда все чувства и желания были еще так свежи, остры и горячи, и ничто еще не успело наскучить. В какой-то миг Филипп даже испытал зависть и досаду, сочтя себя старой унылой развалиной, а потом он просто забыл о себе, отдаваясь удовольствию пить бушующие страсти этого юного вампира, еще не вполне переставшего быть человеком, как наркотик, хотя бы на время делая их своими. Эти страсти были еще так далеки от удовлетворения, так упоительно бесконечно далеки… Они были как штормящее море, как срывающийся с утеса водопад, в них можно было захлебнуться и утонуть, и умереть в экстазе.

6.

Перед принцем мелькали образы худенького, болезненного мальчика, затюканного родителями и учителями, бесконечно убеждавшими его: «Ролан, ты такой умница, ты должен учиться и только учиться». И который послушно учился, бесконечно сидя над толстыми книгами. Который, замирая от ужаса, глядел на мир за окном. Который падал в этот мир, как в бездну ада. Филипп наслаждался некогда похороненными глубоко внутри, а теперь бушующими во всей своей силе вспышками гнева и ярости, перемежаемыми томительным и почти сладострастным чувством унижения, вместе с Роланом, которого либо пинали, либо игнорировали одноклассники, над которым смеялись одноклассницы, эти вызывающе красивые и желанные девочки, раскрепощенные и грубые, всегда смотревшие на него с откровенной брезгливостью или с жалостью. Их любимым ругательством, обращенным к подруге, было не традиционное «да пошла ты…», а «иди, отсоси у Ролана». Это отчего-то звучало куда более оскорбительно, чем все стандартные фразы, будто хуже и быть ничего не могло. И Ролан одновременно со жгучим чувством обиды и унижения невольно представлял себе, как это могло бы быть, если бы кто-то из этих девочек решил последовать рекомендации и действительно сделать ЭТО с ним. А еще он мечтал о том, что он сам сделал бы с этими высокомерными мерзавками, если бы вдруг он перестал быть самим собой, а стал кем-то другим…

Ролан хорошо учился, проявив выдающиеся способности к математике и физике, и вскоре поступил в другую более престижную школу, где учились одаренные дети, и где он был просто одним из многих. Но образы этих наглых, развратных, чувственных девочек из его прежней школы, по-прежнему преследовали его, постепенно все больше трансформируясь, обогащаясь, искажаясь. Его фантазии становились все богаче и изощреннее, постепенно как-то распространившись на всех женщин вообще.

С течением времени пыл этих фантазий не то чтобы поугас, но как-то подернулся пеплом. Ролан точно знал, что останется жалким и тщедушным созданием, и никем другим ему не быть никогда. Он смирился со своей ненавистью и отвращением, и с тайным вожделением, позволяя себе только ночами в темноте своей спальни прежние мечтания о том, что бы он сделал со всеми этими красивыми девочками, девушками, женщинами, которые смотрят на него с жалостью и отвращением. Они думают, что он не замечает их насмешливых взглядов, не видит фальши в их улыбках, не слышит их мыслей: «Фу, какой же он урод». Для всех их, по-прежнему, нет ничего более омерзительного, чем переспать с ним.

При свете дня его голова была занята совсем другими мыслями. Ролан долго учился, а потом работал, он полностью погружался в науку, в которой действительно проявлял выдающиеся способности, был царем и даже почти богом. Но связанные с этим чувства и воспоминания Филиппу были не интересны. И он отбрасывал, как мусор, все радости от удач и открытий, сделанных Роланом на университетской кафедре или в лаборатории. Филипп вытаскивал на свет лишь темное, тайное, упоительное и страстное — желание мучить, причинять боль, убивать.

Ролан никогда не думал, что сбудутся его мечты, но они сбылись. Он перестал быть собой. Он стал другим. Он стал сильным, неуязвимым. Он стал чудовищем. Он смог исполнить свои мечты. Первой была девушка в шортиках и коротеньком топе, которая бежала по асфальтированной дорожке Булонского леса, совершая вечерний променад, заткнув уши плеером и тряся сиськами, которые так и норовили выскочить из низкого выреза майки. Ролан знал, что не должен убивать людей, что все, что он может, это заворожить эту шлюшку и выпить у нее немного крови. Но разве он мог ограничиться этим? Он же видел в ней одну из тех девчонок, свою одноклассницу, о которой он столько мечтал. Она была так похожа на одну из них… Или на всех разом?.. Девчонка кричала и отбивалась, старалась вырваться изо всех сил, но этих сил было так ничтожно мало по сравнению с тем, каким сильным был теперь он. Ролан развлекался, ему нравилось, как шлюшка заходится от страха, видя его клыки и горящие глаза, ему нравилось, как она извивается от боли, когда он кусает ее, кромсая зубами мягкое, нежное, вкусное тело, впиваясь в ее грудь, в бедра, вырывая куски плоти, купаясь в крови. Она больше не презирала его, она его боялась! До смерти боялась!

В тот раз Ролан кончил до того, как сумел поиметь эту девку, она так и умерла в его руках. И одновременно с тем, как отлетела ее жизнь, вдруг ушли ярость и страсть из сердца ее мучителя. Ролан бросил труп в каких-то кустах и, вернулся домой, стараясь прятаться в тенях, чтобы никто не заметил его, не увидел его окровавленной одежды.

Потом он с интересом ждал новостей, и испытал удовольствие еще раз, когда увидел репортаж с места происшествия, где журналисты стыдливо показали мокрые от дождя кусты и уже упакованное в пластиковый мешок тело. Девку звали Мишель Вассе. Какое красивое имя — Мишель… Такая сладкая, горячая, чувственная Мишель… Его Мишель… Жаль только, что он не успел трахнуть ее. Ей бы понравилось. Она больше никогда-никогда не могла бы презрительно бросить подруге: «отсоси у Ролана». Она бы произнесла это совсем по-другому, с вожделением и страстью.

Потом были другие женщины, — Анна, Сильви, Ив, Жюли, и с ними Ролан уже сделал все, что хотел. После нахождения третьего трупа по Парижу поползли слухи о серийном маньяке в Булонском лесу. И кто-то из журналистов то ли сумел выведать, то ли подслушал из разговора полицейских, что убийца нарочно подточил себе клыки, чтобы они были острыми как у зверя — или как у модного нынче вампира, — чтобы было удобнее кусать своих жертв. С тех пор его и назвали «булонским кровопийцей».

В лесу стало опасно, появилось множество патрулей. Не то чтобы Ролан сильно страшился их, но все же он понимал, что теперь ему следует затаиться, или, по крайней мере, перебраться в другое место, — тем более, что в Булонском лесу стало гораздо меньше любительниц вечерних прогулок.

Ролан не переживал из-за того, что о его похождениях стало известно Эмилю, он знал, что его мастер не сможет помешать ему. И он равнодушно слушал его заунывные вопли и просьбы забыть о своих опасных развлечениях, «пока не стало слишком поздно». Страх перед законом не пугал Ролана, все затмевало ошеломительное, экстатичное удовольствие от совершаемых убийств. «Булонский кровопийца» чувствовал себя могущественным и неуязвимым, и он не желал снова смиряться с ограничениями и признавать над собой чью-то власть.

Но, увы, его желания снова ничего не значили.

Принцу города удручающе быстро стало известно о его деяниях, и теперь от наказания ему было не отвертеться, хотя Эмиль и тянул время, как мог, пытаясь что-то придумать, чтобы уберечь свое детище от расправы. Эмиль даже призвал свою создательницу, бывшую принцессу города, в надежде, что ее влияния хватит на то, чтобы умилостивить нынешнего хозяина Парижской нечисти. Ролан не совсем понимал, какое дело до него и его развлечений может быть принцу города, и его вмешательство ужасно раздражало его, равно как и это дурацкое разбирательство и необходимость смиряться и униженно ждать решения своей участи, лицемерно притворяясь, что ты раскаялся и сожалеешь.

На самом деле Ролану хотелось только одного, — чтобы все это быстрее закончилось, и он мог бы отправиться пусть не в Булонский лес, а теперь, к примеру, в Венсен или куда-нибудь еще, вернуться к охоте на своих сладких девочек.

7.

Читать все эти противоречивые и яркие чувства было так упоительно приятно, что Филиппу потребовалось совершить над собой усилие, чтобы разорвать контакт. И он вернулся в скучную реальность, испытав мгновенное острое сожаление от того, что ему придется сейчас сделать. При других обстоятельствах и в другое время он с удовольствием поприсутствовал бы при развлечениях этого безумца, и уж точно не препятствовал бы ему. Какая досада, что сейчас у него есть обязательства, которыми он не может пренебречь. Но, с другой стороны, — в его власти убить этого птенца так, как он сам пожелает, и он сможет забрать себе частицу его сущности, растворить его чувства в своих. Это определенно должно быть еще приятнее, чем просто заглядывать в его душу.

Принц кинул взгляд на Лоррена, который все это время внимательно смотрел на него, и слегка кивнул ему в сторону двери.

Лоррен тут же поднялся и протянул руку Диане.

— Вы позволите проводить вас к машине, мадам?

— Благодарю вас, — произнесла мадам де Пуатье с явным облегчением и, вложив в его ладонь свои пальчики, царственно поднялась из кресла. На полпути к двери она обернулась к печальному Патрю, который уже, конечно, понимал, что здесь сейчас произойдет.

— Пойдем, мой дорогой, — попросила она.

Эмиль бросил на нее умоляющий взгляд, но подчинился и уныло поплелся за создательницей, стараясь не глядеть на своего птенца.

А тот все равно не видел сейчас никого кроме Филиппа и вряд ли сознавал, что его ждет. Он чувствовал себя так, будто его встряхнули и вывернули наизнанку, вытащив на поверхность из глубин памяти и заставив пережить заново все то, что он хотел бы забыть и все то, что он хотел бы помнить всегда. Ролан будто снова пережил свою жизнь — самые мучительные и сладострастные ее моменты, но самое потрясающее было в том, что теперь он пережил их не один. С ним вместе был Филипп. Которому нравилось все, что Ролан делал, который понимал его, и в чем-то даже был на него похож. Такое глубокое проникновение в чужую душу не могло быть односторонним, купаясь в эмоциях «булонского кровопийцы», Филипп невольно выдал ему что-то и о себе, но принца даже порадовало это взаимное проникновение. Это было все равно как секс. Но ярче и сильнее.

— Вы не сердитесь на меня, монсеньор? — пробормотал Ролан, глядя на Филиппа с обожанием, — Я знаю, что нет… Я мог бы… Мы могли бы…

— О да, — прервал его Филипп, нежно касаясь ладонью его щеки, — Мы могли бы. Мы многое могли бы, но только не здесь и не сейчас.

Они были так близки и открыты друг другу, что высосать его силу оказалось легче, чем кровь из одурманенной жертвы. Ролан сам подался Филиппу навстречу, теперь уже охотно и полностью открываясь ему и не пытаясь мешать, когда тот снова проник в его сознание и теперь уже не просто перебирал его воспоминания, а пил их с жадностью, как чистый эликсир сладчайшей мерзости, забирая их себе вместе с накопленной вампиром энергией и постепенно гася ледяной огонек мертвой жизни, полученной им при обращении. Всего несколько минут, и иссохший труп упал на ковер. Был бы птенец Эмиля старым вампиром — рассыпался бы в прах, а так он превратился всего лишь в отвратительную скрюченную мумию.

Несмотря на не некоторое сожаление, которое, впрочем, касалось скорее ностальгии по прошлым веселым временам, чем о безвременной кончине этого несчастного создания, Филипп почувствовал, что настроение его стремительно улучшается. Выпить силу вампира — это не то же самое, что напиться человеческой крови, это даже не идет в сравнение с отнятой жизнью. Это все равно как проглотить энергетический концентрат, кажешься себе могущественным, как сам Бог.

8.

Все ждали принца в ресторане на первом этаже в тягостном молчании.

Эмиль, конечно, тяжело пережил смерть своего птенца, он выглядел бледным, осунувшимся и больным, и каким-то даже постаревшим. Сейчас в более ярком свете ламп он показался Филиппу особенно жалким, — одетый в потертое серое пальто, купленное, вероятно, еще в середине прошлого столетия и коричневый берет родом из тех же времен. Рядом с другими вампирами, — даже с официантами, не говоря уже об элегантном Лоррене или безупречной мадам де Пуатье, — он выглядел как какой-то нищий побирушка. Трагическое зрелище.

— Эмиль, ты дискредитируешь образ вампира, — сказал ему Филипп, — Вот что, в качестве искупления вины за свой проступок я приказываю тебе сменить гардероб. Возьми кого-нибудь… — он оглядел зал и уперся взглядом в одного из официантов, — Вот хотя бы Жан-Поля, и пройдитесь вместе по магазинам, пусть он поможет тебе подобрать что-нибудь.

— А я-то чем провинился? — воскликнул изумленный Жан-Поль.

— Ведешь себя непочтительно.

— Когда это было?!

— Да вот прямо сейчас. Я поручаю месье Патрю тебе и постарайся, чтобы я остался им доволен.

Жан-Поль благоразумно промолчал. Эмиль тоже не выразил протеста, он был совершенно подавлен, и даже эта новая пытка уже не могла причинить ему новую боль.

Диана по-прежнему опиралась на руку Лоррена, и теперь Филипп протянул ей свою.

— А сейчас мадам, — произнес он с улыбкой, — мы едем развлекаться! Сегодня мы все достаточно потрудились на благо Франции и ее мирных жителей. Надеюсь, Совет будет удовлетворен проделанной нами работой. Нелегкой. Но увлекательной.

Диана улыбнулась ему в ответ.

— Несомненно, Совет будет абсолютно удовлетворен, — подтвердила она, следуя вместе с ним к машине.

Жак отправился вперед и открыл перед ними дверцу.

Филипп помог своей спутнице занять место в салоне, а потом вернулся к вышедшему за ними следом Лоррену.

— Полагаю, вы не будете эгоистом и поделитесь со мной кусочком сожранного вами маньяка? — тихо спросил тот, — Когда вы смотрели на него, у вас было такое лицо, будто вы хотите повалить этого урода и трахнуть. Омерзительное было зрелище. Что вы там увидели?

— Право, не знаю, рассказывать ли тебе, — протянул Филипп, — Разве что, если поедешь сейчас со мной…

— Это шантаж, — холодно сказал Лоррен, — Слишком подлый даже для вас.

— Ты еще не постиг всей глубины моей гнусности.

Принц притянул любовника к себе и поцеловал так страстно, что у Лоррена в самом деле мелькнуло сомнение, стоит ли расставаться с ним сейчас. Филипп пылал изнутри как сверхновая звезда, готовая взорваться.

— Проваливай, — вздохнул принц, с видимым усилием отрываясь от него, — Я собираюсь сегодня получить еще одно эстетическое удовольствие. Только теперь не от купания в грязи, а от единения с прекрасным. И твоя унылая рожа будет только мешать. К тому же Ален тебя боится.

Лоррен хищно усмехнулся.

— С чего бы это?

— Все, радость моя, езжай, — Филипп оттолкнул его от себя, — Только постарайся вернуться домой хотя бы за час до рассвета. Хочу тебя.

— Непременно. Только уж и вы не забывайте о времени.

— Я сегодня только о нем и думаю, черт возьми!

Филипп резко развернулся и в один миг оказался рядом с машиной. Лоррен подождал, пока за ним захлопнется дверца, и проследил взглядом, как автомобиль резко сорвался с места, набирая скорость.

В отличие от своего принца, Лоррен не был склонен к единению с прекрасным. Или скорее так — для него прекрасными были несколько иные материи. Более приземленные и овеществленные. Последние лет тридцать Лоррен владел сетью автосалонов, продающих отечественные автомобили и, являясь генеральным директором своей компании, сам управлял делами. Конечно, тот специфический образ жизни, что ему приходилось вести, накладывал некоторые ограничения на его возможности, но это Лоррена не слишком смущало. Если он вынужден был работать ночью, то и его сотрудникам приходилось делать так же. Не всем и не всегда, — большая часть из них, конечно, работала днем, и только директора филиалов и некоторые топ-менеджеры порой оставались допоздна, чтобы отчитаться перед хозяином. Все они получали достаточно хорошую зарплату и дорожили своим местом, поэтому не удивлялись и не задавали вопросов. Даже если им было велено дожидаться хозяина до трех часов утра.

Лоррену принадлежало офисное здание на окраине Парижа в районе Дефанс, — черная башня из стекла и бетона, на вид довольно зловещая. Большая часть здания сдавалась в аренду различным организациям. Центральный офис компании Лоррена занимал только самый верхний этаж, откуда открывался прекрасный вид на город. Так же в его распоряжении был и самый нижний ярус подвала, где было устроено надежное убежище от солнечного света и возможных недоброжелателей с кольями, почти такое же, какое было в доме на набережной Анатоль Франс. Просто на всякий случай.

Сегодня Лоррен выехал из дома на машине Филиппа, и поэтому теперь остался без колес. У него был выбор вызвать такси или позаимствовать какой-нибудь транспорт из гаража ресторанчика. Недолго раздумывая, Лоррен все же предпочел второй вариант, хотя, как и Филипп, работники ресторана — жалкие рабы стереотипов — предпочитали машины, сделанные немцами или японцами и никак не желали ездить на «Пежо», не говоря уж о «Рено». Лоррен принципиально не любил иностранные машины, но ему не нравилось ездить на такси. Он любил сам быть за рулем.

9.

Темно-синий «Майбах» несся по почти пустым улицам города, выбирая кратчайший путь на противоположный берег Сены. В салоне дорогого автомобиля было тихо и уютно. Из уважения к гостье Филипп поднял перегородку, отделяющую пассажиров от водителя, надеясь, что в интимной обстановке Диана расскажет ему об истинной цели своего визита в Париж прямо сейчас, не дожидаясь другого, более удобного момента. В то, что она приехала ради Эмиля, Филипп, по-прежнему, не верил ни на мгновение. Но и то, что они предполагали с Лорреном — будто бы мадам де Пуатье является посланницей Совета, похоже, тоже не оправдалось. Она вела бы себя совсем иначе.

— Спасибо, что пощадил Эмиля, — Диана взяла его руку и крепко сжала, — Я не забуду этого.

Принц повернулся к ней, и встретил взгляд полный тепла и нежности. Черт возьми, и как у этой женщины получалось смотреть так, что Филиппу самому хотелось упасть ей на грудь и спрятаться от всего мира? Может быть, даже порыдать и пожаловаться на каких-нибудь врагов и прочие неприятности. И пусть она обнимет его и скажет, что все будет хорошо…

— Он, в самом деле, так дорог тебе? — спросил Филипп с удивлением, — Почему?

— Я уже сказала, что чувствую вину за то, что бросила его в горящем Париже. Среди всех этих диких смердов, уничтожающих все вокруг. Эмиль был самым уязвимым из моих птенцов, а я оставила его на верную смерть.

— Он сам сказал тебе и это истинная правда — ты ничего не смогла бы сделать.

— Но ведь ты смог.

— Мне было проще. Я все равно оставался. А тебе нужно было вывезти остальных. Извини за прямоту, но из твоих птенцов большинство нежны и уязвимы, и привыкли полностью полагаться на тебя.

— Я никому не говорила об этом раньше, — проговорила Диана, помолчав, — Но я была ужасно напугана, Филипп. Напугана до полусмерти. Я думала, что в Париже отворились врата ада, демоны вырвались на свободу и теперь уничтожат и этот город и всю страну. И позже — весь мир. Больше всего в тот момент я боялась за себя и хотела убежать как можно быстрее и как можно дальше.

— Вот как? А мне казалось, ты приняла хладнокровное и взвешенное решение покинуть город. Это было правильно.

— Может быть. А может быть, было правильным остаться и сражаться за него.

Филипп рассмеялся.

— Ты думаешь обо мне так? Дорогая, я остался затем, чтобы… Как это говорят теперь? Половить рыбку в мутной воде. Я всегда там, где идет война, потому что в это время можно безнаказанно убивать. Я думал, ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы не приписывать мне качеств, которых у меня нет.

— Я знаю тебя достаточно хорошо, — подтвердила Диана, но больше не стала ничего уточнять.

— Ну, если так, — продолжал Филипп, — То ты должна знать и то, что я сомневаюсь, что ты приехала в Париж ради Эмиля. Я верю в то, что ты любишь его. Но не настолько. Должно быть что-то еще.

Диана посмотрела на него с веселым любопытством.

— И что же это может быть, по-твоему?

— Я не хочу гадать, — поморщился Филипп, — Признаюсь, у меня есть предположения, но все они не слишком приятны. Я хочу, чтобы ты сама рассказала мне все. И желательно прямо сейчас… Что нужно от меня Совету? — не удержался он.

— Почему ты думаешь, что я здесь по поручению Совета? — удивилась Диана.

— Буду рад, если это не так, — мрачно ответил принц.

— Можешь начинать радоваться.

Диана замолчала, и отвернулась к окну, давая почувствовать, как сильно она обижена и разочарована.

Филипп едва сдержал улыбку.

— Не сердись, — сказал он, — Сама знаешь, что я параноик.

— Я думала, мне ты доверяешь.

— Я тебе доверяю.

— Неправда.

— Ну, я же верю тебе, когда ты говоришь, что не связана с Советом.

— В самом деле, веришь?

— В самом деле. Могу открыть тебе душу, если хочешь.

— Не стоит. Потому что я тоже верю тебе.

Как мило… Филипп мысленно вздохнул. Они уже подъезжали к галерее, а он так и не узнал о цели визита мадам де Пуатье. Вся эта вампирская политика была порой так утомительна!

— Я действительно приехала, чтобы помочь Эмилю, — продолжала Диана, будто прочтя его мысли и решив смилостивиться, — Но помимо этого у меня есть к тебе просьба.

Ну, наконец-то!

— Личная просьба. Как к другу, а не как к принцу города.

— Я слушаю тебя.

— Мне хотелось бы, чтобы ты приютил в Париже одного вампира, у которого могут быть неприятности.

— С Советом?

— Прежде всего, с ковеном.

— Какой-нибудь чернокнижник?

— Я не знаю подробностей, — печально произнесла Диана, — Все, что мне известно, это то, что ему нужно укрыться на время.

— Диана, я очень тебя люблю. Но я тоже не хочу неприятностей. Ни с Советом. Ни с ковеном. Я законопослушный вампир, настолько правильный, что сам себе отвратителен. К тому же Париж слишком близко к Женеве, его здесь найдут.

— Французский и Швейцарский ковены сейчас, мягко говоря, не дружны, если ты не знал, — холодно ответила Диана, — И не станут друг другу помогать.

— Сегодня они дерутся, а завтра мирятся, у них всегда так, — пожал плечами Филипп.

Диана несколько мгновений помолчала, и потом все же решилась выложить главный козырь.

— Это не совсем моя просьба, — призналась она, — Ты сделаешь одолжение Адальберту…

— Ого, — Филипп откинулся на спинку кресла, устремив обреченный взор в обшитую кожей крышу машины, — Значит это предложение, от которого нельзя отказаться?

— Выбор за тобой.

— Всегда так говорят, — пробормотал Филипп, — когда точно знают, что выбора нет… Что он натворил, этот колдун? Я должен знать, черт возьми, кого буду прятать в своем городе!

— Если хочешь, поинтересуйся у него сам. Я же могу сказать тебе только одно, — он не доставит тебе проблем. Ни теперь, ни позже. А вот благодарность Адальберта может быть весьма ощутимой.

Уже пару минут они стояли у входа в галерею. Жак заглушил мотор, но оставался на своем месте, ожидая сигнала, когда можно покинуть машину.

— Диана, — вкрадчиво проговорил принц, — Я не позволю использовать меня в темную. Либо ты рассказываешь мне все, либо… Не хочу быть грубым, но тебе придется искать помощи в другом месте. При всем моем уважении и к тебе и к господину Бурхардингеру.

Мадам де Пуатье некоторое время молчала, вероятно, пытаясь сформулировать ответ так, чтобы он был исчерпывающим и в то же время не выдать ничего важного.

— Это был их совместный эксперимент, — произнесла она, наконец, — в суть которого меня не посвящали. Я и не стремилась, в отличие от тебя, все знать. Излишняя осведомленность не всегда полезна, что бы ты ни думал… Эксперимент закончился плохо. Погибли смертные. Довольно много. Катастрофа произошла в горах, поэтому удалось все списать на сход лавины. Тем более, что лавина в самом деле была… Ковен пока еще никому не предъявил обвинения, но они выйдут на Мортена очень скоро. А если займутся им, то узнают и про Адальберта.

— Мортен? — переспросил Филипп.

— Мортен Бликсен. Ты слышал о нем?

— Нет.

— Если в ближайшее время его не найдут, то скоро все утихнет, а потом и позабудется. Как видишь, тебе не о чем волноваться.

— Может и так…

Филипп нажал на кнопку, опуская панель, разделяющую водителя и пассажиров, и только тогда Жак дал знак кому-то из служащих парковки, что уже можно бежать и открывать дверцу.

10.

Было уже почти четыре часа утра, но вечеринка по случаю открытия выставки еще не закончилась, хотя и несколько подувяла. Даже те люди, кто привык ложиться поздно, к четырем утра обычно чувствуют усталость и желание поскорее упасть в постель. А сегодня в галерее присутствовали не только представители богемы, но и политики, и бизнесмены — люди, ведущие обычно дневной образ жизни. Большинство из них уже успели уехать, оставались лишь те, кому что-то было нужно от месье Данвиля, в надежде, что тот все же явится рано или поздно.

Организаторы выставки старались вовсю, поднося все новые перемены кушаний и напитки, менеджеры расписывали достоинства полотен и оформляли покупки — кое-кто из гостей уже решил приобрести творения новоявленного гения. А сам гений с совершенно невменяемым от усталости и волнения видом сидел на диванчике в окружении каких-то подвыпивших богемных господ, еще силившихся говорить о высоком, хотя языки у всех уже откровенно заплетались.

Появление Филиппа несколько оживило атмосферу. Мужественно боровшиеся с усталостью любители искусства потянулись к нему навстречу. Особенный же фурор произвела опиравшаяся на руку Данвиля прекрасная незнакомка, при виде которой большинство мужчин моментально проснулись, а прочие забыли, зачем они вообще здесь находились, вдруг обретя новую интересную цель в жизни. Женщины напротив пожалели, что задержались здесь слишком надолго. Сколь бы хороши собой, ухожены и стильно одеты они ни были, никто не мог конкурировать со спутницей Филиппа. И дело было не только в ее потрясающей красоте… А в чем, никто не мог понять, все были просто очарованы и сбиты с толку, словно увидели ангела во плоти. Люди так легко поддаются внушению. Впрочем, — как известно — для Дианы не составляло труда очаровать и вампира.

Наскоро отделавшись от оккупировавших его дам и господ и оставив их на растерзание мадам де Пуатье, которая всегда относилась благосклонно к повышенному вниманию к своей особе, Филипп отправился к художнику, который так и не поднялся ему навстречу и вообще смотрел куда-то в сторону, вероятно собираясь надуться. Сегодня он услышал слишком много похвалы и лестных слов и возможно считал себя вправе обижаться. Он казался смешным и трогательным, и Филипп порадовался, что не взял с собой Лоррена, тот бы сейчас поглумился над беднягой от души.

Ален выглядел слегка растрепанным и лохматым, щеки горели нездоровым румянцем и слишком сильно блестели глаза. Явно дело не ограничилось выпивкой, оставалось только надеяться, что малыш приложился к кокаину, когда важные господа уже удалились. Все они шарахались от наркотиков, как от проказы.

Алену было уже двадцать семь лет, и вряд ли кто-нибудь кроме Филиппа называл его малышом. Они познакомились лет десять назад, на какой-то выставке юных дарований, где принц отметил несколько неординарных работ, среди которых была и картина, написанная студентом художественного колледжа Аленом Ришоном. С тех пор Филипп приглядывал за юношей, наблюдая за его творческим ростом и строя грандиозные планы. Которые, похоже, начинали претворяться в жизнь.

— Я уже думал, ты не приедешь. — сказал Ален, — Мне пришлось отбиваться от всех одному!

— Отбиваться? — удивился Филипп, усаживаясь с ним рядом на диван, богемные собеседники Алена уже успели покинуть это место, спеша присоединиться к свите прекрасной незнакомки, — Малыш, по-моему, ты произвел фурор. Мне уже доложили, что половина твоих картин продана. Я даже не знаю, удастся ли мне уговорить счастливых владельцев не забирать полотна сразу, а позволить выставить их где-то еще.

Ален посмотрел на него мутным взором и криво улыбнулся.

— Мне кажется, что я сплю. Не могу поверить, что все это действительно происходит со мной.

— Не можешь поверить? Разве я не говорил тебе всегда, как ты невозможно, потрясающе талантлив?.. Я не вижу среди гостей Руке и Крозона. Они были?

— Уже уехали.

— Зараза… Что они говорили?

— Какие-то общие слова, я плохо понял, что они думают на самом деле… А ведь это было самым важным! Почему ты так опоздал?!

— У меня были дела.

— До четырех утра?

Ален нашел глазами мадам де Пуатье, которая в компании десятка господ, прохаживалась от картины к картине, благосклонно выслушивая комментарии.

— Кто эта дамочка?

— Моя старинная подруга.

— Старинная? Для старинной она слишком молода. Очень эффектная женщина. Это с ней у тебя были дела? Можно понять…

— Милый, я не пренебрег бы господами Руке и Крозоном без очень веских причин, — сказал Филипп, — Надеюсь, они тоже догадываются об этом и простят мне мое отсутствие.

— Они выглядели не особенно довольными, когда уходили.

— Они никогда не выглядят довольными, слишком уж сжились со своей ролью критиков. Я разберусь с ними, не беспокойся.

Ален, по-прежнему, следил взглядом за мадам Пуатье.

— Представь меня ей… По-моему, это я должен рассказывать о своих работах, а не все эти… Что они вообще понимают?!

— А ты в состоянии — рассказывать? — усомнился Филипп.

Ален презрительно фыркнул.

— Уж что б другое!

— Ну, пойдем.

Принц помог своему подопечному подняться с дивана, и они пошли к окруженной поклонниками Диане. Заметив их, мадам де Пуатье оставила свою свиту и сама направилась к ним навстречу, глядя на Алена и мило ему улыбаясь. Тот под ее взглядом даже как-то вдруг протрезвел.

— Диана, позвольте представить вам месье Ришона, — протянул Филипп, с досадой глядя на то, как стремительно затягивает его протеже в омут сияющих серых глаз прекрасной вампирши, — Автора всех этих дивных работ…

Ален галантно, но несколько нервозно склонился к руке мадам де Пуатье.

— А вам, месье Ришон, с не меньшим удовольствием спешу представить мадам Диану… э-э…

— Ван дер Леув, — договорила за него Диана, и они с Аленом с недоумением уставились на Филиппа, вероятно, не понимая, как можно было этого не знать.

— Я очень рада нашему знакомству, — продолжала Диана, — месье Данвиль не преувеличивал, когда говорил мне о вашем выдающемся таланте. Я еще не успела увидеть все ваши работы, но уже совершенно очарована!

Ален слегка покраснел от смущения и удовольствия.

— Я очень рад. Вы позволите мне ознакомить вас с тем, что вы еще не видели?

— О, с удовольствием!

Филипп решил, что теперь ему уже вполне можно покинуть галерею, справедливо полагая, что эти двое вполне обойдутся без его общества. Радовало то, что, похоже, ему не придется заботиться о заполнении досуга Дианы на время ее пребывания в городе, — с Аленом они, безусловно, найдут общий язык. Лишь бы только она не вознамерилась забрать его в свою коллекцию… Подумав, Филипп решил, что она не посмеет. По крайней мере, не сейчас, учитывая как ей нужно его расположение.

Он хотел уже откланяться, когда Ален вдруг заявил:

— Прошу прощения, мадам, но мне кажется, я где-то уже видел вас. В кино… Или может быть в театре… Определенно, ваше лицо мне знакомо.

Как и у большинства художников у Алена была прекрасная память на лица, а уж портреты мадам де Пуатье он, наверняка, видел во множестве. Все они были не слишком похожи на оригинал, к тому же Диана была совсем иначе одета и причесана, чем было принято во времена ее жизни, да и живой она уже очень давно не была, но некие черты совпадали, и Ален заметил их.

— Я не актриса, — отвечала Диана.

— Но тогда… Может быть, кто-нибудь писал ваш портрет?

Он вдруг замер на полушаге.

— Боже мой, я понял, — у вас есть сходство с Дианой де Пуатье, фавориткой Генриха II! Только вы гораздо красивее…

Филипп внутренне поаплодировал малышу. Надо же, догадался! Все же он бесспорно гениален!

— Признаюсь, мы состоим с этой дамой в дальнем… очень дальнем родстве, — осторожно согласилась Диана.

— Действительно? — изумился Ален, — Это, в самом деле, так? Вы не разыгрываете меня?!

Он вперил в Диану совершенно безумный взор, потом посмотрел на Филиппа, будто ожидая от него каких-то комментариев. Но Филипп сохранял невозмутимость.

— Неужели она ваша пра-пра… боюсь даже не смогу сосчитать поколения, которые могут вас разделять! — воскликнул Ален.

— А что вас так удивляет? — спросил Диана, — У всех у нас есть какие-то предки, разве нет? Знаменитые или не очень.

— Да-да, извините мой восторг, возможно, он… бестактен, — испугался Ален.

— Ах, нет, ну что вы, напротив, сравнение с мадам де Пуатье мне очень льстит. Она была выдающейся женщиной. Для своего времени.

— Совершенно с вами согласен! — обрадовался Ален. — Она была великой женщиной! Кстати, вы были на церемонии перезахоронения ее останков в часовню замка Ане? Это было, если не ошибаюсь, в нынешнем мае.

— К сожалению, я в то время не смогла приехать во Францию, — печально произнесла Диана.

— Как жаль. Церемония была очень красивой. Мадам де Пуатье провожала целая процессия, одетая по моде тех времен. Зрелище было великолепным. И — таким торжественным. Мне, к сожалению, тоже не удалось попасть туда, но я видел все по телевизору. А вы не смотрели?

Диана покачала головой.

— Каких чудес достигла наука, — задумчиво проговорил Филипп, — Как же смогли определить, кому именно принадлежат останки, спустя столько лет?

— Я припоминаю, что-то говорили о том, что Диана сломала ногу незадолго перед смертью. Она упала с лошади. Ну вот, — перелом совпал. Еще ученые исследовали волосы и одежду… Не помню. Кажется, было что-то помимо этого. И, кстати, представьте, в ее костях нашли чрезмерное количество золота. Предполагают, что Диана пила какие-то эликсиры на его основе, и благодаря этому смогла сохранить моложавость до весьма зрелых лет.

— Все это ерунда, — усмехнулся Филипп, — Просто она была ведьмой.

Ален изобразил возмущение и покосился на Диану, — не обидело ли ее это грубое заявление в отношении ее прародительницы.

— Как ты можешь, Филипп… — проговорил он с укором.

— Не беспокойтесь, милый Ален, я не вижу ничего плохого в том, чтобы быть ведьмой, — произнесла Диана, — Иногда это единственный способ защититься от слишком самоуверенных мужчин.

Она взяла художника под руку и увлекла за собой.

— Довольно о мадам де Пуатье. Покажите мне свои картины, прошу вас. Они потрясающи. Особенно меня поразил тот триптих в голубых тонах. От этих полотен так и веет холодом…

Филипп с улыбкой проводил их взглядом и снова взглянул на время. Шестой час. Пора отправляться домой. Было бы славно, если бы Лоррен уже вернулся. Филипп, с предвкушением нового удовольствия, вспомнил «булонского кровопийцу» и почувствовал, как стягивает узлом солнечное сплетение. Есть сила, которую всю хочется оставить себе. А есть такая — которой непременно следует поделиться. Но только с кем-то самым близким, кто такой же, как ты, кто правильно поймет и оценит. Зубы, рвущие нежную плоть… преисполненный боли крик, переходящий в стон… Славные воспоминания!

Ни с кем не прощаясь, Филипп покинул галерею. Уже выходя из дверей, он мысленно позвал Жака, и слуга появился через минуту.

— Оставайся здесь, — велел ему принц, — Дождись мадам де Пуатье и отвези ее, куда она прикажет.

Жак кивнул.

Филипп отошел за угол, куда не проникал свет фонарей, и где его не смог бы увидеть никто из работников галереи, которых вокруг толкалось немало, и тенью взлетел в небо.

11.

Лоррен был дома. Развалившись на диване, где несколько часов назад Филипп развлекался с мальчишками, он смотрел круглосуточный новостной канал. По огромному экрану шествовала какая-то очередная акция протеста, в витрины магазинов и в лобовые стекла машин летели камни и бутылки с зажигательной смесью. Полицейские медленно отступали, прикрываясь щитами. Кому-то спешно бинтовали разбитую голову.

Скользнув через комнату, Филипп уселся на любовника сверху и, отобрав у него пульт, выключил телевизор.

— Ну, что скажете? — спросил Лоррен, обращая взгляд на принца, и с усилием прогоняя все еще стоящую перед глазами картинку из телевизора с набухающей от крови повязкой, — Малыш Ален вас не разочаровал?

— У них там все прошло отлично. В чем я и не сомневался.

— Предприняла ли прекрасная Диана попытку поиметь вас?

— Предприняла попытку? — криво улыбнулся Филипп, — Она это проделала. Причем с особым цинизмом и жестокостью. Но не будем об этом, я потом расскажу тебе, что ей от меня нужно. Ты, помнится, хотел получить кусочек маньяка… Не передумал?

— А вы все же хотите поделиться? — изобразил сомнение Лоррен, — Ваше с ним единение было таким волнующе интимным. Не знаю, вправе ли я вторгаться.

— Да ты никак ревнуешь?! — восхитился Филипп.

— Ревновать к этому задроту? — поморщился Лоррен, — Вы шутите?

— Мне бы хотелось видеть на его месте тебя, — промурлыкал принц, наклоняясь над ним все ниже, — Думаю, что и тем девкам, которых наш Ролан отправил на тот свет, было бы не так обидно умереть от твоей руки.

— Для убиенных девок мы уже вряд ли сможем что-то сделать, — сказал Лоррен, притягивая его к себе, — но вот для вас — запросто. Только скажите.

— Хочешь убить меня?

— Поиметь. С особым цинизмом и жестокостью.

— Только не мой мозг, милый. Сегодня ему и так досталось.

— Кто говорил о мозгах?

Филипп больше не пытался удерживать внутри бушующее пламя, его кожа горела, и Лоррен чувствовал ладонями этот жар через тонкую ткань рубашки. Не утруждая себя заботой о пуговицах, он рванул ее, обнажая грудь Филиппа. Он слышал, как в тяжелом ускоренном ритме бьется сердце принца, и вдруг ощутил такую сильную жажду, будто и не питался сегодня. Будто уже сотню лет не питался! Да и можно ли назвать питанием те несколько жалких глотков крови, что они позволяли себе? Филипп был сейчас почти живым. Он был более чем живым. По сравнению с ним Лоррен сам себе казался трупом.

— Мы слишком давно никого не убиваем, — пожаловался Филипп, будто прочтя его мысли, — Это неправильно. Мы же чудовища, Лоррен, почему мы должны притворяться, что это не так? Хочу войну, — простонал он, — Хочу что-нибудь… Хочу убивать!

— Всегда где-то идет война, — зло прошептал Лоррен внезапно пересохшими губами, — Я неоднократно предлагал вам отправиться куда-нибудь к черту отсюда, но вы же не хотите уезжать из Парижа! Вам нравится изображать здесь богиню правосудия, и вздыхать над каждым издохшим человечком!

Они встретились взглядами, и Филипп почувствовал, как его засасывает в ледяную голодную пустоту. Глаза Лоррена разгорались багровым светом, его жажда становилась все сильнее, но сейчас ему хотя бы не нужно было ее контролировать.

Можно быть самим собой — иногда можно…

Не отрывая взгляда от глаз Лоррена, Филипп наклонился еще ниже, почти касаясь губами его губ. Сердце в его груди колотилось все сильнее, — упоительное пьянящее ощущение, забытое очень много лет назад. Как это оказывается сладко — быть живым! И как больно! Филипп видел, как расширяются зрачки любовника, и вдруг рухнул в глубину его глаз, выпуская на волю рвущуюся изнутри силу, и отдавая Лоррену разом все сонмище ярчайших воспоминаний Ролана: предсмертных судорог и спазмов оргазма, невыносимой боли и головокружительного наслаждения, ужаса и восторга. Позволяя ему вспомнить, как это бывает, когда забираешь чью-то жизнь, когда ловишь последний трепет жертвы и видишь, как стекленеют наполненные предсмертной тоской глаза. Лоррен наслаждался этим так же, как и он, и чувствовать его удовольствие Филиппу было еще приятнее, чем испытывать его самому. Чужая боль, чужая страсть становились их собственностью, растворялись в их крови, Лоррен жадно всасывал их, бездумно и бесконтрольно, и казалось, его голод может поглотить все без остатка. Он обращался в демона, он согревался, и там, где только что была ледяная пустота, теперь тоже бушевало адское пламя. Филиппу было не жаль отдать ему все, — лишь бы только это не прекращалось, в образе демона Лоррен был умопомрачительно прекрасен.

— Трахни меня, ну же! — прорычал Филипп.

Молниеносным движением Лоррен сбросил его с себя и повалил на пол, сшибая по пути столик, так что от удара тот раскололся на куски. В тот момент, когда любовник вошел в него, сила сокрушительным потоком вломилась в Филиппа, вернулась к нему обратно, так что перед глазами потемнело, и в голове будто разорвался фейерверк из черных искр. К корчащимся на липкой от крови траве Булонского леса телам добавились другие, — те первые, распятые на алтаре в подвале дома на глухой улочке, и последующие, разорванные в коридорах разоренного чернью Тюильри. Изломанными куклами застывшие на каменной брусчатке улиц. Тела с трехцветными кокардами на шляпах. Тела в темно-синей форме прусской армии. Тела в красных казацких мундирах. Тела в серо-зеленой и в черной форме немецко-фашистской армии. Их было так много… Тех, кто посмел нарушить покой Парижа и дал принцу пищу для его ненависти.

Застонав от боли и наслаждения, Филипп сжал ладонь на остром осколке стекла от столешницы, не замечая, что ранит руку. В вихре бушующей вокруг силы раны затягивались почти мгновенно, но кровь текла по запястью, и Лоррен слизывал ее, не позволяя впитаться в кожу. Его глаза все еще полыхали красным, но это был уже другой голод, — это была рвущаяся на свободу жажда убивать, не ради крови, не ради силы, просто для удовольствия. Все нарастающим грохотом в голове Лоррена стучали сердца живущих в их доме людей, резонируя со стуком его собственного сердца. Филипп не позволил вскипающему в нем желанию окончательно оформиться, он сбросил Лоррена с себя и прижал его к полу. Тот попытался вырваться, но не смог.

— Тише-тише, мое чудовище, — прошептал принц нежно, — Не нужно сегодня превращать наш дом в бойню. Куда мы денем столько трупов?

— Придумаем что-нибудь, — прохрипел Лоррен, он уже не пытался вырваться и глазам его возвращался обычный цвет. На мгновение он зажмурился, загоняя проснувшегося зверя обратно в клетку, потом велел Филиппу, — Переворачивайтесь. Если не хотите бойню.

Филипп рассмеялся, ослабляя хватку и позволяя Лоррену снова оказаться сверху.

Глава 2

1.

После того, как вампир исчез и Кристиан остался в обществе двоих полуобморочных голых юнцов, ураган в его крови быстро затих, вместе с этим и эйфория как-то вдруг сошла на нет, сменившись тупой апатией. Некоторое время парень лежал на диване не шевелясь, глядя на то, как скользят по потолку блики света от фар проносящихся под окнами машин, а потом ему вдруг очень захотелось одеться. Сделать это оказалось не так просто. Если лежа Кристиан просто испытывал приятную расслабленность, какая обычно и бывает после хорошего секса, то стоило оторвать голову от диванной подушки, и мир поплыл, — так конкретно поплыл, что парень едва не свалился на пол от неожиданности. Опершись на локоть, он подождал, пока темные мушки перестанут летать перед глазами и утихнет звон в ушах, а потом принялся разыскивать свою одежду, разбросанную по полу в каком-то на удивление широком диапазоне. Очень хотелось пить, но в пределах досягаемости было только вино, которое употреблять сейчас совсем не стоило, Кристиан подозревал, что его развезет вдрызг даже от одного глотка.

Он почти успел одеться, когда в гостиную вошли какие-то люди — по виду точно люди, не вампиры! — один из которых тут же склонился над валяющимся в кресле мальчишкой, с которым так офигенно поразвлекся тот здоровенный красавец с ледяными глазами. Можно было обкончаться, только глядя на это, — никакой порнухи не надо. Обкончаться или умереть от ужаса… И непонятно, кстати, выживет ли после всего этот бедняга, выглядит он как мертвец, да и тот мужик, что пытался сейчас прощупать его пульс, казался озабоченным. Вот блин… Охрененное приключение! Такое точно нескоро забудется!

Кто-то положил ему руку на плечо и заставил отвернуться от распростертого в кресле тела. Рядом с Кристианом стоял парень, ненамного старше его самого, глядящий ему в глаза хмуро и подозрительно.

— Ты как?

Кристиан постарался расфокусировать взгляд и придать лицу бессмысленное выражение, слава богу, после двух лет занятий в театральной студии, перевоплощаться он умел неплохо.

— А? — буркнул он.

Парень взял его под локоть, вывел из гостиной на лестницу и помог спуститься по ступенькам на первый этаж, что было совсем не лишним, Кристиана по-прежнему ощутимо шатало. Более того, ему становилось все хуже, перед глазами постоянно темнело, и волнами накатывала дурнота. На улице под холодным ветром стало немного полегче.

У дверей его уже дожидалось «такси».

— Где ты живешь? — спросил провожатый.

Кристиану пришлось напрячься, чтобы вспомнить адрес, но это как раз никого не должно было удивить, завороженным положено быть неадекватными.

Оказавшись на заднем сидении машины, Кристиан откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, надеясь, что теперь мир перестанет вращаться. Вот интересно, сколько у него осталось денег, и хватит ли, чтобы заплатить за проезд? Или за него уже заплачено? Хотелось бы надеяться, что так, потому что копаться в карманах не было совершенно никаких сил.

Ехать было не далеко, но Кристиан успел задремать, он очнулся, только когда водитель объявил ему, что пора выходить. Машина стояла у подъезда его дома и, как только парень вышел, тот час уехала.

Подняться на второй этаж оказалось не проще, чем покорить Эверест, но Кристиан все же добрался до квартиры и даже нашел в кармане ключ. Только бы теперь доползти до постели, не рухнуть прямо в коридоре. Отец сбесится, решит, что он в жопу пьян или под кайфом. И Николь наверняка подумает так же… Блин. Вот бы они оба уже спали.

Пока он возился с ключом, пытаясь попасть в замочную скважину, дверь отворилась. На пороге стояла сонная и сердитая Николь.

— Господи Боже! — воскликнула она шепотом, — Третий час ночи! Ты с ума сошел? Почему у тебя не отвечает мобильный?

В самом деле, почему?

— Извини…

Кристиан достал из кармана куртки телефон, тот почему-то оказался выключен.

— Разрядился, наверное…

— Входи тихо, — прошипела Николь, впуская его в квартиру, — Разбудишь отца — получишь пендюлей, он дико зол на тебя!

Кристиан жалко улыбнулся и, стараясь не шататься, прошел мимо нее в гостиную, на ходу сбрасывая ботинки. В комнате царил полумрак, горела только лампа у дивана, на котором лежали книга и плед.

— Я спать, — пробормотал Кристиан, сосредоточившись на двери в свою комнату и поставив себе целью дойти до нее, потом войти в дверной проем. И не упасть.

Николь не позволила ему уйти, остановила за руку и, развернув к себе, с тревогой вгляделась в лицо.

— Ты жутко выглядишь! — сказала она, — Похож на покойника. Ты не заболел?

Она приложила ладонь к его лбу, но он был холодным, — значит не простуда.

— Все нормально. Просто устал, — пробормотал Кристиан.

— Подожди…

Николь стянула с него куртку, и, придерживая за плечи, сама отвела в комнату.

— Завтра не ходи никуда. Отсыпайся. Твой телефон я поставлю на зарядку и утром положу тебе под бок. Буду звонить. Если не ответишь, — вечером получишь в глаз. Понял?

— Угу, — пробормотал Кристиан, падая на кровать.

Дождавшись, пока Николь закроет дверь, он кое-как стянул с себя штаны и тут же провалился в сон.

Ему снились странные сны. Тяжелые, душные, мучительные и приторно сладкие. Неизменно возвращавшие его в дом на набережной Анатоль Франс. Каждый раз Кристиан пугался, потому что понимал, что не уйдет живым. И одновременно он радовался тому, что находится там, ведь это значит — ему все-таки разрешили остаться. Вокруг было множество странных созданий, не особенно даже похожих на людей, бледных, с ввалившимися щеками и горящими глазами, каждое из которых смотрело на него с жадностью, но почему-то не смело напасть, не смело даже прикоснуться. И Кристиан был уверен — они и не посмеют. Потому что он под защитой того, кого они боятся.

Взгляды тварей скользили по его коже мягко, как бархат, заставляя выгибаться от наслаждения, они звали его к себе, уговаривали самому отдаться им, обещали, что он не пожалеет. Они злились, видя, что он игнорирует их, и мешали ему идти. Они будто пили его на расстоянии, — высасывали силы, сдавливали грудь, так что он начинал задыхаться. Они заставляли его теряться в бесконечных сумрачных коридорах, по которым Кристиан бродил, в томительном предвкушении разыскивая темноглазого вампира с ослепительно-белыми острыми клыками, который в качества бонуса за выполненный квест вопьется ему в горло и будет пить кровь. Силы кончались, из ранок на шее кровь вытекала сама собой, и Кристиан пытался остановить ее, прижимая к ранкам ладонь, но ничего не получалось.

И он не успевал добраться до цели. И умирал, истекая кровью. И просыпался в холодном поту на смятой постели, в ужасе хватаясь за шею и шаря глазами по комнате, потому что не понимал, где сон, а где явь.

Когда Кристиан окончательно проснулся, то еще долго продолжал лежать с закрытыми глазами, стараясь сохранить послевкусие ушедших снов, волнующую смесь из ужаса, азарта и наслаждения, — чувств, плавно продолжавших те, что он испытал чуть ранее наяву. Если, конечно, он не спятил и не выдумал себе все. Кристиан был абсолютно трезв и вменяем, и отлично помнил каждую минуту прошедшей ночи. Но может быть, безумие именно так и проявляется? Когда ты становишься абсолютно уверен в реалистичности того, чего не может быть? Кристиан пытался вспомнить как можно яснее черты лица своего вампира, визуализировать его образ, как фотокарточку, чтобы ничего не забыть и не начать сомневаться в том, что он действительно существовал, даже если пройдет много лет. Ведь воспоминания это, скорее всего, все, что ему останется до конца его дней… Воспоминания о взгляде, выжигающем дотла, о языке, скользящем по изгибу шеи и — о Господи! — об укусе… Все на свете фильмы о вампирах пытаются показать, насколько это охренительно приятно, когда вампир пьет твою кровь. Но разве можно что-то по-настоящему прочувствовать, пока не попробуешь сам? Это… Это не поддается описанию. Это лучше, чем секс. Лучше, чем что бы то ни было.

Ужасно не хотелось шевелиться, но, судя по тому, что солнце уже вовсю светило в окна, утро давно сменил день, и надо было вставать. Кристиан со стоном перевернулся на бок и взглянул на часы. Ничего себе, — первый час дня…

На лежащем рядом с подушкой телефоне два неотвеченных вызова.

Вот черт!

Кристиан поспешно набрал номер Николь, и бодрым голосом сообщил ей, что жив и здоров, просто очень крепко спал. И что ему хорошо. Офигеть, как хорошо. И врача вызывать не надо. И, да-да, он сейчас непременно встанет и пойдет завтракать.

Собравшись с силами, Кристиан действительно поднялся с кровати и, пошатываясь, направился в кухню, где его ждал оставленный Николь завтрак. На тарелке под салфеткой лежали какие-то булочки, рядом стояла банка с апельсиновым джемом и масло, — то, что не надо разогревать. Впрочем, чайник все равно придется вскипятить.

Голова все еще кружилась, руки и ноги противно дрожали, но Кристиан определенно чувствовал себя лучше, чем ночью.

Что нужно съесть, чтобы восполнить кровопотерю?

Боже! Он, наверное, рехнулся, если на полном серьезе верит в то, что этой ночью повстречался с вампирами! Но, с другой стороны, что это могло быть еще? Он не обкурился и не был пьян, даже один коктейль не допил. Да и потом он просто знает, совершенно точно уверен, что не смог бы такого придумать. И никто не смог бы разыграть с ним такую шутку, даже если бы очень захотел. Человек не может прикинуться вампиром. Не может так двигаться, так смотреть и так… кусать.

Чувствуя, как от волнения все сильнее колотится сердце, Кристиан подошел к зеркалу. Выглядел он действительно неважнецки: лицо бледно-зеленое и какое-то осунувшееся, под глазами тени. Парень запрокинул голову назад, пытаясь разглядеть шею, и сердце вдруг забилось еще быстрее, отчего Кристиана снова повело так, что пришлось опереться на стену и пережидать, пока рассеется тьма перед глазами. Ранки от клыков были почти незаметны. Но они были. Они были!

Ужас вдруг нахлынул леденящей волной и Кристиан сполз по стене на пол. Как хорошо, что дома никого нет и можно не прикидываться, будто ничего не происходит. «Каждому из нас воздастся по вере его», — словно наяву услышал он строгий голос матери. Неужто, и впрямь воздалось?! Только вот воздалось как-то непонятно… Неправильно. В кино и книгах вампиры обычно проявляют к людям чуть больше интереса, чем просто пожрать и трахнуть. Привязываются как-то, страдают на тему обратить-не обратить или что-нибудь в том же духе. И не вышвыривают вон, даже имени не спросив. Впрочем, то в кино, — а в жизни монстры должны пожирать людей, а трупы прятать где-нибудь в надежном месте. Ну, или, по крайней мере, напрочь стирать им память о веселом приключении. И забывать об их существовании, потому что люди просто еда. Так что можно сказать, Кристиану еще повезло…

На кухне истошно засвистел чайник, но у парня не было ни сил, ни желания подняться, чтобы пойти и выключить его.

2.

Кристиан не особенно любил и почитал свою мать, но за что он мог быть ей, бесспорно, благодарен, так это за то, что она приучила его верить в сверхъестественное. Мать всегда была религиозной, но до тех пор, пока не ушел отец, она держала свои чувства и стремления при себе, ограничиваясь чтением душеспасительной литературы и посещениями мессы по воскресеньям. Периодически она предпринимала вялые попытки поставить на путь истинный сына и мужа, но встречала такое резкое отторжение со стороны последнего, что не смела ни на чем настаивать. Отец был упертым атеистом, считал свою жену дурой, раз она верит в то, что миром управляет какая-то высшая сила, и не позволял морочить голову ни себе, ни ребенку.

Он ушел от них, когда Кристиану было двенадцать. Это совпало с его повышением по службе и переездом в Париж.

И Кристиан и мать были, мягко говоря, в шоке, когда выяснилось, что отец уезжает один. Впрочем, мать, может быть, и не особенно удивилась, — уже несколько лет они с мужем спали в разных спальнях и жили, скорее, просто как родственники, чем как супруги. Но Кристиан, конечно, ничего этого не знал, вернее — ему это было совершенно неинтересно. У него была своя жизнь, занятая школой, уроками, театральной студией и компьютерными играми.

С тех пор, как папочка преподнес им такой милый сюрприз, жизнь Кристиана переменилась. Не сразу. Но довольно скоро и весьма кардинально. Как только мать отошла от потрясения предательством супруга, ее религиозность обострилась сверх всякой меры, и теперь, когда некому было остужать ее пыл, она просто поселилась в церкви и все свободное время — как казалось Кристиану, — посвящала молитвам. Кристиан даже опасался, что мать спятила от переживаний и долго был ужасно зол на отца, который бросил ее. И, самое главное, — который бросил его, лишив надежный и рациональный маленький мир, к которому Кристиан привык, того прочного фундамента, на котором он держался. Мир не рухнул, но он исказился и изменил очертания. Его затянул желтый туман безумия.

Нет, поначалу мать не была тираном, она не выбросила компьютер и не заставила ребенка учить молитвы вместо того, чтобы резаться в он-лайн игры с одноклассниками. Следуя советам своего духовного наставника, она была с сыном терпелива и нежна, — она проводила с ним беседы. Причем и тут поступала умно, она не читала нудных проповедей, а старалась рассказывать интересно. Об ангелах и о святых, о чудесах, творимых Господом, о дьяволе и демонах, и прочих созданиях тьмы. И только исподволь она упоминала о том, как важно следовать заповедям Божьим, чтобы спастись от Сатаны, который, как известно, не дремлет. Единственной разницей с тем, как если бы о том же самом Кристиан читал в интересной книге, было то, что мать говорила обо всем мистическом и потустороннем как о реальности, а не как о выдумке.

Поначалу Кристиану было удивительно и даже страшно слышать, как мать на полном серьезе несет какой-то дикий бред, ему казалось, что она спятила, и ее следует срочно показать врачу. Но, в конце концов, ее убежденность начала понемногу передаваться и ему. Кристиан был мальчиком впечатлительным и внушаемым. И потом… В рассуждениях матери была определенная логика. Потому что чудеса действительно иногда случаются. Потому что статуи Девы Марии мироточат. Потому что святые, в самом деле, могут беседовать с ангелами и демонами. Кто может доказать обратное? Да никто. Те же, кто скептически смеется надо всем чудесным, просто не хотят поверить очевидному, малодушно страшатся того, что рухнет их надежный и рациональный маленький мир, старательно выстроенная химера, помогающая оправдывать тупую бессмысленность своего существования.

Мир, который мать открывала перед Кристианом, был гораздо многограннее, чем мальчик привык о нем думать. Он был немного жутковат, но при этом интересен, он пробуждал фантазию и какие-то неясные желания и надежды: то ли приблизиться к постижению великой истины, то ли получить какие-нибудь сверхчеловеческие способности. То ли обрести чего-нибудь еще, что дается только немногим избранным, таким, как он.

Некоторое время — года полтора, а то и больше, Кристиан ходил с матерью к мессе и поначалу даже честно пытался проникаться таинством богослужения и единения с Богом. Но почему-то не получалось. И с каждым днем слушать проповеди и петь гимны становилось Кристиану все более тоскливо. Порой аж до скрежета зубовного. И жаль было впустую потерянного времени. Постепенно во время богослужений Кристиан начал думать о чем-то своем: вспоминал роли в театральной студии, повторял про себя текст и раздумывал над образами персонажей, которых ему предстояло сыграть. Или же он просто гнусно фантазировал о том, как было бы здорово, к примеру, если бы эту унылую церковную идиллию вдруг что-то разрушило. Ворвался бы лихой злобный дух, сорвал бы покрывало с алтаря и дал бы пинка под зад занудному падре. Задул бы свечи. Расшвырял бы молитвенники, и вырвал бы из рук верещащих с перепугу старушек ксерокопии гимнов. Ну, или же еще как-нибудь нахулиганил бы… Но ничего-ничегошеньки не происходило! В стенах храма Божьего совершенно не было мистической атмосферы, ничто не задевало ни чувств, ни мыслей, не заставляло сердце сладко сжиматься в предвкушении волшебства, — чего-то такого, о чем так пламенно рассказывала Кристиану мать долгими вечерами в полутемной гостиной. Бог знает о тебе все, Он видит тебя насквозь, все твои мысли и желания открыты Ему. Предаваясь неблагочестивым фантазиям в стенах Его обители, Кристиан в тайне надеялся, что Всевышний, как-нибудь отреагирует на это. Однажды захлопнет перед его носом дверь. Или хотя бы сурово посмотрит с распятия. Но, похоже, Ему было глубоко плевать на мелкое пассивное бунтарство какого-то мальчика.

Высиживать мессы становилось все более невыносимо, в конце концов, Кристиан взбунтовался по-настоящему и отказался посещать с матерью церковь. Та отреагировала как-то на удивление бурно, видимо, уже была уверена, что ребенок стоит на правильном пути и тут вдруг — такой удар. Мать заявила, что его уход от церкви суть происки дьявола, который борется за его душу, она уговаривала сына не позволять нечистому праздновать победу и сражаться-сражаться-сражаться за себя до конца. Она даже пару раз всплакнула. Но ничто не возымело действия. Чем сильнее она настаивала, тем больше Кристиан упирался. Он не особенно переживал по поводу дьявольского захвата своей души. Сатана не требовал от него исполнять какие-нибудь дурацкие заповеди, не заставлял скучать, не занудствовал на тему того, что компьютерные игры зло, и лицедейство в театральной студии его не оскорбляло. И вообще, похоже, он вполне готов был просто позволить Кристиану делать то, что ему хочется.

Мать не желала терпеть поражение, сначала она смотрела на Кристиана как на заблудшую овцу, но, видя его упорство во грехе, вскоре стала воспринимать его самого то ли как одержимого демонами, то ли как само воплощение всемирного Зла. Она весь дом увешала распятиями, ночью она прокрадывалась в комнату сына и опрыскивала его святой водой, она завела обычай изводить его молитвами перед сном и перед едой и не позволяла ему вкусить трапезы до тех пор, пока он не возблагодарит Бога за то, что тот даровал ему пищу. Все это ужасно бесило Кристиана, и часто бывало, что он бросал вилку на стол и уходил в свою комнату голодным. Или отправлялся обедать к друзьям, в домах которых не было распятий и дурацких правил. На ночь он запирал дверь в свою комнату на замок, чтобы не слышать сквозь сон бормотания матери, стоящей у изголовья его кровати и молящей Бога защитить его, сохранить и спасти.

С годами материно безумие прогрессировало, она становилась все более нетерпимой, и крайне болезненно реагировала на непутевый образ жизни сына. А тот нарочно провоцировал ее и мучил. Водил дружбу с какими-то готами, слушал Мэнсона и Рамштайн, целовался с девчонками прямо на пороге дома и оставлял упаковки презервативов на видных местах. Собственно говоря, впервые Кристиан переспал с мужчиной не потому, что его так уж сильно к этому тянуло, а потому, что это было ужасным грехом в глазах его матери. Впрочем, об этом мать так и не узнала…

Как только Кристиан закончил школу и получил возможность самостоятельно определять свою дальнейшую судьбу, он тут же уехал к отцу в Париж и поступил учиться в театральную студию. С его внешностью у него был вполне неплохой шанс стать актером даже при наличии минимального таланта, но, как говорили, способности у него имелись и вполне неплохие.

Отец, как ни странно, принял его у себя довольно охотно, но выставил два условия. Одним из которых было то, чтобы сын обязался не водить домой баб и веселые компании. И вторым — Кристиан должен был беспрекословно слушаться его жену.

Николь появилась в жизни отца спустя два или три года после его переезда в Париж. Когда именно это произошло, никто не знал, — отец не потрудился поставить своих покинутых родственников в известность об изменении своего социального статуса. И знакомство Кристиана с мачехой состоялось только теперь.

Николь была совершенно не похожа на его мать, и это сразу расположило к ней Кристиана. Она была обаятельной, живой, легкой, любила повеселиться и не имела склонности трахать окружающим мозги. К тому же, хорошенькая адвокатесса из отцовской конторы была старше Кристиана всего-то лет на десять и воспринимала его, как младшего брата, которого у нее никогда не было, проявляя заботу, но при этом не пытаясь лезть в его жизнь и контролировать каждый шаг. Это она установила правило, чтобы Кристиан непременно сообщал, где он находится и когда явится домой. Ее просьба была обоснована и логична, и продиктована была беспокойством о его безопасности. «Париж не похож на тот город, где ты рос, — говорила Николь, — Здесь порой случаются ужасные вещи, и люди часто пропадают бесследно. Ты должен быть осторожен, очень осторожен…»

Кристиану не хотелось быть осторожным, Париж действительно не был похож на захолустье, где он вырос — это был феерический город, утонченно красивый и нежный, восхитительно порочный, дразнящий опасными приключениями и щедрый на острые ощущения. А еще в Париже жило волшебство, оно накрывало этот город словно вуалью, таинственной дымкой наркотического дурмана, обостряющего чувства. Здесь можно было чувствовать себя частью всего, что обычно никак не сочетается, — быть своим и в грохоте дискотеки и в роскоши Гранд Опера, за столиком открытой кофейни и в стенах строгого готического собора. Здесь можно было совершенно потеряться в дикой смеси из истории и современности, благородного аскетизма и веселого китча. Здесь можно было одинаково упиваться и совершенно разнузданным развратом и славящими Господа гимнами, грозно отражающимися в церковных сводах. И конечно, здесь было опасно… Восхитительно опасно!

Кристиану нравилось наблюдать за людьми, изучать и анализировать их мимику и жесты, их реакцию на чьи-то слова или поступки, чтобы потом, возможно, использовать что-то из подсмотренного на сцене. Именно поэтому он и заметил однажды в ночном клубе неподалеку от Сорбонны, где любили проводить время студенты, тех странных парней, которые, казалось, пришли туда не совсем с теми же намерениями, что все остальные. На первый взгляд они вели себя обыкновенно, заказывали выпивку, танцевали, лениво поглядывали на какое-нибудь очередное веселое шоу, разворачивающее на сцене. Но никто из них на самом деле спиртного не употреблял, так разве что касался губами краешка бокала, все они внимательно следили за посетителями дискотеки и в какой-то момент заводили знакомство с кем-нибудь молоденьким и симпатичным. Ничего особенного в самом этом факте, конечно же, не было, удивительным было то, какими странными становились лица у тех, кого клеили эти ребята, — они делались какими-то потерянными и пустыми, отсутствующими. И они непременно уходили из клуба вместе с ними. Словно завороженные. Никто не отказывался. Никто даже не ломался ради приличия. Смотреть на это было довольно жутковато.

Загадочные парни являлись в клуб не каждый вечер и даже не каждую неделю. Но, однажды обратив на них внимание, Кристиан уже ждал их, и отмечал их присутствие, даже если проходил месяц или два. Помимо того, что они вели себя подозрительно, они еще и двигались как-то немного не так. Чересчур плавно, что ли… И в лицах их тоже порой проскальзывало что-то жутковатое. Как будто не совсем человеческое. Кристиан даже думал о том, не заявить ли на них в полицию, но не мог придумать, что именно он скажет. В наш клуб ходят инопланетяне и похищают людей для опытов? Тем более, что предполагаемые жертвы на самом деле никуда не пропадали, — не пропадали надолго, — спустя несколько дней они возвращались в клуб, как ни в чем ни бывало и выглядели такими же, как всегда.

Однажды Кристиан поинтересовался у приятеля, пару недель назад сомнамбулически ушедшего с таинственным незнакомцем, куда же он ходил? И что с ним было? Но приятель вообще не мог понять, чего он от него хочет. Он не помнил ни таинственных незнакомцев, ни странных приключений. И вообще почти две недели он провалялся дома с каким-то злобным гриппом, что было вполне уныло и прозаично.

Кристиан изнывал от любопытства, он решил, что в следующий раз, если выдастся возможность, непременно проследит за загадочными парнями. Но случилось непредвиденное: один из них вдруг обратил внимание на него самого. Кристиан сам не понял, как отважился на такое безумие, он действовал чисто спонтанно и бездумно, когда замер у барной стойки, вместо того, чтобы вскочить и убежать с воплями. Когда постарался не смотреть прямо в глаза незнакомцу, и вперил взор куда-то ему в переносицу. Когда придал лицу выражение, подходящее для счастливого идиота, притворившись завороженным. Когда пошел за незнакомцем следом, в тот же миг, когда тот позвал его.

Чего он ждал? Что ему придется подняться на борт летающей тарелки и лечь на хирургический стол, чтобы обзавестись чипом в мозгах или сдать для исследований какую-нибудь часть своих физиологических жидкостей… Но, как известно, все получилось несколько иначе.

3.

В ту удивительную ночь жизнь Кристиана резко разделилась на две части. И все что было «до» как-то вдруг оказалось в далеком прошлом, в скучной, серой обыденности, которая была, как выяснилось теперь, всего лишь внешней оболочкой мира, фальшивыми декорациями, закрывающими мир настоящий. Парень чувствовал себя так, будто спал — и вот теперь проснулся. А может быть, наоборот, он спит теперь, и никак не может вырваться из объятий Морфея, напрочь замочившего ему голову материализовавшимися чудесами. Но если и так, просыпаться совсем не хотелось.

Все что стало «после», вообще не поддавалось ни описанию, ни осмыслению. Кристиан провалялся в постели дня три, утопая в сладком мороке волнующих снов, как какая-нибудь пятнадцатилетняя девчонка, впервые влюбившаяся и даже не в парня из старшего класса, а в какого-нибудь мифического демона с картинки из книги. Впрочем, демон ведь оказался совсем не мифическим. Так что сравнение получается не совсем уместным.

Удивлявшейся его загадочной болезни мачехе Кристиан сказал, что подхватил грипп. Да-да, такой вот грипп, с пониженной температурой и слабостью. И, между прочим, многих за последнее время подкосила эта зараза. Не сказать, чтобы эпидемия, но…

Спустя несколько дней Кристиан все же выбрался на солнечный свет, — бесконечно сидеть дома тоже было невыносимо, — и отправился на занятия в студию.

Но не дошел.

В метро он вдруг сделал совсем не ту пересадку, какую следовало бы, и приехал на «Музей д`Орсе».

День был вполне погожий, по центральным улицам бродили сотни туристов, и Кристиан надеялся, что не особенно выделяется в толпе. Он не спеша шел по набережной, скользя рассеянным взглядом по фасадам домов и чувствуя себя так, будто ему в спину нацелено дуло винтовки и снайпер уже готовится нажать на курок. Разум подсказывал, что вряд ли кто-то будет следить за ним и опознает в толпе, но все равно Кристиан не мог отделаться от мысли, что нарушает какой-то неписанный закон, и если его узнают, то теперь уже не просто лишат воспоминаний, а убьют. И вдруг пробудившийся инстинкт самосохранения метался в панике и громко вопил, призывая его скорее валить отсюда, и впредь обходить это место по широкой дуге.

Кристиан прошел вдоль улицы от станции метро до моста Согласия, но нужного дома почему-то так и не нашел. Должно быть, пропустил его от волнения. Парень попытался вспомнить, как же выглядел парадный вход, но почему-то в памяти не всплывало ни одной характерной детали, только крыльцо и дверь, утопающие в темноте.

Теперь ему стало страшно совсем по другому поводу.

Что, если в его память все-таки вмешались и этого дома он так и не найдет?!

Кристиан решил изменить методику и попытался припомнить, какую именно картинку он видел из окна. Здесь память подбрасывала больше зацепок. Кристиан помнил набережную и реку и утопающий в тенях парк Тюильри прямо за рекой. И где-то довольно далеко справа светилось разноцветными огоньками колесо обозрения. Из всего этого можно было заключить, что искомый объект должен был располагаться именно на набережной Анатоль Франс.

Кристиан перешел на другую сторону улицы и еще раз прошел сначала до станции «Музей д`Орсе» а потом зачем-то дальше до набережной Вольтера, теперь более внимательно разглядывая дома. И снова он не нашел ничего похожего!

Кристиан попеременно расстраивался, злился и паниковал и всячески гнал от себя робкий голос здравого смысла, уверявшего его, что все к лучшему, и ему стоит прекратить бродить здесь взад и вперед и надлежит ехать на занятия, оставив попытки лезть в неприятности. В конце концов: ну найдет он этот дом. Дальше что? Может и ничего… Но как заставить себя добровольно остаться за фальшивыми декорациями, когда успел увидеть настоящий мир? Это же спятить можно…

В конце концов, Кристиан устал от беготни, он уселся на парапет и некоторое время смотрел на пришвартованные у причала кораблики. Потом обернулся, и вдруг… Он увидел тот самый дом прямо перед собой. Вот же он!.. Шестиэтажный особняк за высокой оградой из черных пик. Как он мог забыть об этой ограде?.. Все окна наглухо закрыты жалюзи, кажется, что это не дом, а какая-то крепость. Что ж, — это еще одно доказательство. Как странно, почему же с улицы он не заметил этот дом? Вернее заметил, — его невозможно было бы не заметить даже с пьяных глаз или в бреду! Но он не обратил на него внимания! Он его не узнал!

Стараясь не отводить взгляд от особняка, будто опасаясь, что стоит ему сделать это, и тот снова куда-нибудь пропадет, Кристиан перешел улицу, едва не попав под колеса автомобиля.

Оказавшись рядом с домом, он почувствовал себя странно, будто, в самом деле, был пьян, — мысли вдруг разбежались и появилось острое желание срочно куда-то идти, и главное, скорее уйти от этого дома. Взгляд заскользил в сторону, не желая задерживаться на том, что находится за оградой. Что за черт? Кристиан тряхнул головой и снова устремил взгляд на дом. Это он, точно он! Парень помнил эти ворота, которые той ночью медленно открылись, пропуская во двор машину, помнил подъезд под сводом арки… Отойдя чуть в сторону, и встав на цыпочки, Кристиан даже разглядел за деревьями номер дома. Ну, надо же! А то он уже было подумал, что это какой-то призрачный особняк, не нанесенный на карты, и найти его можно только очень хорошо постаравшись, все равно как платформу «девять и три четверти» из фильмов о Гарри Поттере.

Подумав о магии, Кристиан вдруг испугался. От радости он, видно, лишился разума, иначе чего он стоит тут у всех на виду и пялится на этот дом?! Здесь наверняка куча камер слежения, которые давно его засекли и запечатлели в самых разных ракурсах! Кристиан отступил на шаг, огляделся вокруг, словно что-то потерял, а потом, стараясь не спешить, двинулся по улице в сторону метро. Ему снова казалось, что за ним следят. Безумно хотелось обернуться. Или сломя голову помчаться к метро, расталкивая туристов. Вот интересно, если он оторвется от предполагаемого хвоста, сумеют ли его преследователи найти, где он живет?… Бля! Он же сам называл адрес парню, который провожал его до такси! Ну, не придурок ли? Надо было солгать… Впрочем, чего уж теперь? В тот момент Кристиан думал только о том, как бы не рухнуть где-нибудь или не сблевануть, да и не было у него причин выдумывать что-то.

В студию он так и не поехал, вместо этого вернулся домой, влез в Интернет и ввел в поисковую систему номер найденного дома. Кристиану было очень интересно узнать, кому он принадлежит, хотя он подозревал, что и это будет непросто. Сейчас снова начнется какая-нибудь путаница и, в конце концов, окажется, что такого дома в адресной базе данных просто не существует.

Но он опять ошибся.

И дом и его хозяин оказались в открытом доступе, если конечно, информация о владельце не была ложной. Особняк принадлежал некому Филиппу Данвилю, личности как выяснилось, довольно известной в кругу парижского бомонда. Сделав теперь уже поиск по имени, Кристиан даже нашел несколько его фотографий, сделанных журналистами на каких-то богемных тусовках.

Это был он. Его вампир. Собственной персоной.

Только он выглядел немного иначе. Совсем как человек. Смотрел в камеру со слегка ироничной улыбкой, салютуя фотографу бокалом шампанского.

А Кристиану казалось, что он смотрит прямо на него. И он тоже смотрел своему вампиру в глаза, затаив дыхание и почти веря в то, что тот действительно видит его через экран, и сможет сейчас, так же, как той ночью, заглянуть ему в самую душу и коснуться чего-то такого очень сокровенного, о чем так просто никому не расскажешь даже себе самому. И вытащит это на поверхность, заставляя наслаждаться тем, чего ты боялся и что хотел бы в себе убить. Заставит тебя поверить, что ты можешь быть свободен от любых запретов… С ним можно было чувствовать себя так, — абсолютно свободным.

— Филипп, — проговорил Кристиан, словно пробуя это имя на вкус и подумал, что оно очень подходит его вампиру. Вот интересно, он получил его при рождении или выдумал позже? И сколько вообще ему может быть лет? Увы, вряд ли гугл даст ответ и на эти вопросы…

Кристиан коснулся экрана монитора, проведя кончиками пальцев по щеке своего вампира и вдоль линии его губ. Ему даже показалось, что улыбка мужчины на фотографии стала чуть более насмешливой.

И снова солнечное сплетение сжалось в сладком предвкушении.

Вот же черт… Что такого в тебе, Филипп Данвиль или кто ты там на самом деле… Почему меня так безумно тянет к тебе, что я готов идти к твоему дому прямо сейчас, среди ночи, не думая о том, убьешь ли меня ты сам или это сделают твои слуги? Ты действуешь так на всех? Или только на меня? Все дело в том, что ты вампир? Но вот сейчас ты так похож на человека, а мне все равно. И знаешь, я думаю, что даже предпочел бы, чтобы ты был человеком. Потому что, может быть, тогда ты не был бы такой высокомерной сволочью. И даже если бы ты и не удосужился узнать мое имя, то, по крайней мере, не называл бы меня едой… После всего, что было. Знаешь, вообще это странно. Даже не будучи человеком сейчас, ты ведь был им когда-то. Неужели и тебя кто-то называл едой?

Остаток дня и вечер Кристиан просидел за компьютером, вытягивая из сети по крупице всю информацию, которая имела хоть какое-то отношение к Филиппу Данвилю. И накопал ее довольно много. Хотя, конечно, вся она была какой-то поверхностной, и ничего действительно важного не проясняла.

На каком-то гламурном сайте Кристиан наткнулся на крошечное объявление, что в принадлежащем Данвилю клубе в ночь на первое ноября состоится закрытая вечеринка, посвященная Хэллоуину. Автор предполагал, что там будет весело и отвязно. Но только вот вход по приглашениям, как обидно.

Кристиан даже рассмеялся от неожиданности. Нечисть празднует свой профессиональный праздник?! И кем же они оденутся? Вампирами?

Щелкнув мышью по компьютерному календарику, Кристиан выяснил, что до Хэллоуина осталось всего ничего — чуть больше недели. Может, стоит и ему посетить вечеринку? Одевшись гамбургером. Или нет — лучше Рэнфилдом, чтобы можно было упасть рядом с Филиппом на колени и исступленно бормотать «хозяин, хозяин». А может быть, ему самому стоит нарядиться вампиром, так сказать, с намеком. Обрати меня, любовничек, и мы больше не будем пересекаться в пищевой цепочке. Скажешь, я тебе совсем не нужен? А вот и неправда. Иначе ты заставил бы меня забыть о тебе.

Конечно, это было чертовски опасно, но Кристиан знал, что пойдет и попробует попасть в этот клуб. Потому что если упустит такой шанс, возможно, единственный и неповторимый, то никогда не простит себе этого.

Да и что такого, в конце концов? Он же не собирается лезть в какое-нибудь логово монстров, это всего лишь вечеринка, и на ней наверняка будет полно людей, не подозревающих о том, что кое-кто из переодетых вампиров может их взаправду сожрать. И, кстати, скорее всего, никто никого жрать и не будет, — разве что откусит кусочек, и все, — монстры нынче вполне себе цивилизованные и мирные. Они не убивают людей. Ну, разве что случайно… Так что, единственной реальной опасностью, которая Кристиана могла там ждать, было то, что его все-таки не пустят на вечеринку без приглашения, хотя вообще-то частенько красивых мальчиков и девочек на всякие закрытые мероприятия пускали просто так. В качестве украшения банкета. Конечно, если банкет нуждался в украшении…

Кристиан так и не придумал, во что ему одеться, поэтому решил просто покопаться в театральной костюмерной на удачу. Ему попался костюм Призрака Оперы, состоящий из гламурной рубашки с отложным воротником и кружевами на манжетах, штанов с высокой талией, темно-синего плаща и сапог до колен. А главное, к нему прилагалась маска, закрывающая верхнюю половину лица. Почему-то Кристиану понравилась мысль о том, чтобы сохранить инкогнито, ну хотя бы на первое время, которое понадобится на то, чтобы осмотреться. Костюм пришелся ему почти в пору, разве что штаны оказались великоваты, но можно было вполне обойтись своими.

4.

В ночь накануне Дня Всех Святых город заполонила нечисть. В своем костюме Призрака Оперы Кристиан выглядел еще довольно прилично среди носящихся по улицам ведьм, привидений, оживших мертвецов и прочих тварей в окровавленной одежде и с резиновыми масками монстров на головах. Некоторые выглядели очень правдоподобно и по настоящему жутковато, тем более, что теперь Кристиан мог предположить, что кто-нибудь из них вполне может оказаться настоящим. Чудовища гуляли, взявшись за руки, катались на велосипедах и роликах, высовывались из окон машин, распевали песни, завывали и рычали, пытаясь пугать цивильно одетых прохожих, и тем и другим было весело.

Кристиан решил прогуляться по городу пешком. В последние дни он пребывал в какой-то эйфории, плохо спал, мало ел, целыми днями пропадал на занятиях в студии, а после таскался с друзьями по клубам и кафешкам, не давая себе возможности остановиться и подумать и, может быть, испугаться. Почти у самого края пропасти его настиг звонок матери, и удержал от того, чтобы бездумно сделать последний шаг. И теперь глядя на беснующийся вокруг карнавал нечисти, Кристиан вспоминал в какой экзальтированной мрачности проходила хэллоуинская ночь в их с матерью доме. Как только на землю спускались сумерки, и на улицах начинали звучать радостные крики и смех, мать опускалась на колени перед распятием и начинала шептать молитвы. Она говорила — множество страшных чудовищ в эту ночь получают право безнаказанно творить зло, и уберечься от них можно только беспрестанной молитвой. Глупые люди бегают по улицам, наряжаясь нечистью и уподобляясь проклятым, не понимая, какой опасности подвергают себя и своих детей. Они остаются живы только потому, что есть люди, которые ночь на пролет молятся за них и за весь мир, погрязший во тьме… Мать позвонила вчера вечером, будто предчувствуя что-то, интересовалась здоровьем сына и пыталась в очередной раз выяснить, чем он занят, где бывает и с кем дружит. У нее был задушенный голос, будто перед тем она долго рыдала. И теперь Кристиан думал: что было бы, если бы он рассказал ей правду? Вот так сходу, — обо всем сразу?

Сказала бы она тогда напоследок свое обычное: «Я буду молиться за тебя»?

Или поставила бы точку в некрологе: «Будь ты проклят»?

Последнее более вероятно…

Перед входом в клуб царило бурное веселье, казалось, будто именно здесь пульсировало сердце всего сегодняшнего разгула нечисти. Вокруг толпилось множество людей, с любопытством заглядывающих за постоянно открывающиеся двери, в попытках разглядеть в пронизываемой вспышками неонового света темноте что-то такое особенное, что было в этом клубе и чего не было в остальных. Кристиан мог бы запросто ответить на этот вопрос: приглядитесь, как следует, и вы сможете заметить, что здесь не люди притворяются монстрами, а совсем наоборот. Впрочем, — монстры даже не притворяются людьми, только не этой ночью, сегодня они вправе быть самими собой, именно поэтому даже здесь, на улице, рядом с их логовом, такая особенная жутковатая атмосфера, возбуждающая и будоражащая кровь. Это не игра, это не карнавал, это все по-настоящему… Люди не верят в монстров, поэтому и не могут понять своих ощущений. Кристиан подумал, что если бы его безумная — или, напротив, разумная? — мать вдруг оказалась в этом месте, она бы все поняла правильно и доходчиво просветила бы остальных: она вооружилась бы распятием и святой водой и устроила бы здесь воистину адский переполох.

Время уже успело перевалить за полночь, и вечеринка была в самом разгаре, одетые монстрами люди и нелюди сновали туда и обратно и, казалось бы, проникнуть вместе с ними в двери клуба не составило бы труда, но охранники тут же замечали новеньких, и Кристиан увидел, как какую-то парочку привидений неопределенного пола, вежливо развернули восвояси, несмотря на все их мольбы и жалобные выражения на бледных мордашках.

Один из охранников был одет зеленолицым демоном Лорном из старого вампирского сериала «Ангел», другой нарядился чудовищем Франкенштейна или, скажем так, он был одет, как одеваются все охранники, его всего лишь немного приукрасили, нарисовав шрамы на роже и приклеив пробковые затычки по бокам шеи. И он посмотрел на приближающегося Кристиана сверху вниз тупо и свирепо, как и подобает монстру, которого он изображал. Невольно замедляя шаг, Кристиан подошел ближе, стараясь казаться спокойным и самоуверенным, хотя ему казалось, что сейчас этот Франкенштейн просто свернет ему голову.

— Мои друзья уже внутри, — произнес он дежурную фразу. Обычно после этого, если он проходил фейс-контроль, его пропускали внутрь.

Некоторое время охранник молчал, будто раздумывая, и на мгновение встретившись с ним глазами, Кристиан совершенно отчетливо понял, что тот не человек, слишком уж пронзительным был у него взгляд.

Парень уже приготовился к тому, что его вежливо попросят убираться к черту, но охранник вдруг коротко кивнул ему в сторону входа. Уф-ф…

Заходя в полутемное помещение, Кристиан хотел утереть ладонью взмокший от напряжения лоб, и только тут вспомнил, что не снял маску. Выходит, его пропустили даже без фейс-контроля? Ничего себе… Дорогу Призраку Оперы!

В клубе творилось что-то невообразимое, танцпол был забит веселящимися монстрами всех возможных разновидностей и мастей, беснующимися под ритмичную музыку. На невысоких подиумах, отгороженных от людей ажурной решеткой, извивались в танце юноши и девушки, одетые во что-то сетчатое, что почти не скрывало тонких, точеных тел. В неоновых сполохах их движения казались то слишком плавными, то неуловимо резкими, за ними невозможно было уследить, от них невозможно было оторвать взгляд, от них как будто исходили волны совершенно одуряющей похоти, и безумно хотелось прикоснуться к их ослепительно белой коже, которая, казалось, светилась собственным светом в прорехах одежды.

Какая-то девица с перепачканным красной краской лицом и торчащим из груди бутафорским кинжалом, со сладострастным стоном упала Кристиану на грудь и помогла ему отвлечься от завораживающего зрелища. Осторожно освободившись от нее, парень пошел дальше, проталкиваясь сквозь толпу и стараясь не смотреть на существ на подиумах, они казались ему слишком похожими на хищных тварей из его снов, пивших его силу и кровь на расстоянии, меньше всего на свете ему хотелось бы встретиться с кем-то из них взглядами.

Чуть дальше в глубине находился еще один зал, немного меньше первого, сюда почему-то почти не проникала грохочущая музыка из соседнего помещения. Здесь на сцене разворачивалось уже более провокационное действо, кажется, повторяющее эпизод из какого-то классического вампирского фильма — Кристиан от волнения не мог вспомнить из какого именно, — где сразу трое вампиров под чувственную и слегка психоделическую музыку медленно раздевали какую-то девушку, очень-очень натуралистично вгрызаясь ей в шею и в запястья. Невозможно было понять, делают они это по-настоящему или нет. Но их губы окрашивались чем-то очень похожим на кровь. И почти черные в приглушенном свете струйки текли по тонким запястьям и коже полуобнаженной груди девушки, пока кто-нибудь из троих вампиров не склонялся, чтобы слизнуть их. Девушка извивалась и стонала от удовольствия, закатывая глаза, было заметно, как сильно она возбуждена и как ей хочется расстаться с остатками прикрывающей ее одежды.

Наблюдающим за действом людям явно хотелось того же самого. Распрощаться с собственной одеждой. А, возможно, и с кровью. Кристиан был уверен, что никто из присутствующих не отказался бы сейчас подняться на сцену и заменить собой жертву. Он видел, как стоявший рядом с ним парень полез под майку своей подружки, стискивая ладонями ее груди. Две ведьмы ласкали друг друга, с удовольствием демонстрируя всем окружающим отсутствие нижнего белья. В какой-то миг к ним присоединилась третья, — настоящая ведьма с жадно горящими глазами и вдруг блеснувшими в луче света острыми клыками.

Все это могло бы выглядеть пугающим и отвратительным, но все люди здесь были точно заворожены, а может быть, им казалось, что они спят. Во сне ведь можно все… Можно чувствовать близость с незнакомыми людьми и упиваться общими желаниями, во сне можно позволить себе безнаказанно делать все, о чем втайне мечтал наедине с собой. Во сне можно не бояться смерти. Во сне, и — здесь, сейчас, этой ночью, когда чудовища получают право безнаказанно творить зло.

При виде того, как вампирша вонзает зубы в шейку одной из ведьм, у Кристиана закружилась голова, во рту вдруг сделалось сухо, и мурашки пробежали вдоль позвоночника. Воспоминания о его собственном укусе стали так ярки, что ему даже показалось, что струйка крови течет по шее, и он коснулся ее ладонью, едва не застонав от удовольствия, такой чувствительной была кожа. Чьи-то руки скользнули по его плечам, и, развернувшись, Кристиан увидел девушку с бледным застывшим лицом, она потянулась губами к его шее, и он успел заметить рубиновый отблеск, мелькнувший в ее глазах. Он не стал бы сопротивляться. Не смог бы и не захотел. Но девушка вдруг замерла и отпрянула от него сама, растворившись в темноте.

И тут Кристиан почувствовал устремленный на него взгляд. Он поднял голову вверх и увидел утопающий в полумраке балкон, где, кажется, были расставлены диваны и столики, за которыми кто-то сидел, имея возможность с удобством наблюдать за происходящим на сцене и вне ее, по крайней мере, он различил какие-то неясные силуэты. Но он не приглядывался, потому что не мог оторвать взгляда от того, кто смотрел на него. Затаив дыхание, Кристиан замер, глядя на своего вампира, а тот вдруг поманил его к себе.

На подгибающихся ногах Кристиан пошел к нему, будто его тянуло магнитом, поднялся по лесенке и снова попал в какое-то другое измерение, ему показалось, что все, происходящее внизу, закрыто какой-то невидимой пеленой, глушащей музыку и свет. Он вдруг подумал, что вряд ли люди в зале, подняв головы вверх, увидят этот балкон. Если, конечно, их специально не позовут. Потому что происходящее здесь явно не было предназначено для посторонних глаз. Здесь пировал вампирский высший свет, не утруждаясь тем, чтобы создавать какую-то видимость того, что они не делают ничего предосудительного.

Вальяжно развалившись, и положив ноги на столик, Филипп сидел на диванчике в одиночестве, словно ему доставляло удовольствие просто наблюдать за тем, как развлекаются другие. И Кристиан вдруг почувствовал мгновенное облегчение, когда понял, что нигде поблизости не видно того красавца блондина, что был тогда вместе с Филиппом в его доме на Анатоль Франс.

— Привет, — выдохнул Кристиан, опускаясь на диван рядом со своим вампиром. Желание прикоснуться к нему было невыносимым, словно голод, требовавший немедленного удовлетворения, и он не удержался, прильнув к нему и прижавшись щекой к его плечу.

— Редко встретишь существо, так настойчиво стремящееся к смерти, — сказал Филипп, снимая с его лица маску Призрака Оперы.

Кристиан посмотрел на него сияющими глазами и улыбнулся.

— Ничего не смог с собой поделать. Я скучаю по тебе.

— Ты подсел на укус, детка. Мне все же следовало заставить тебя забыть.

— Я подсел на тебя.

— Это очень глупо.

— Но ведь ты не против, правда?

Кристиан перебрался к нему на колени и поцеловал. У Филиппа были холодные губы. Как у мертвеца.

— Ты не питался, — проговорил парень удивленно, — Почему? Здесь столько… — он запнулся на мгновение и усмехнулся, — Столько еды!

— Я ждал тебя, — ответил вампир.

— Шутишь?

— Нисколько. Я был почти уверен, что ты явишься сюда сегодня. Ты бродил вокруг моего дома, а когда не бродил, то звал меня к себе… Как, кстати, ты узнал мое имя, хотел бы я знать?

— В Интернете… — пробормотал Кристиан.

— Бесподобно!

Кристиан смотрел на вампира с изумлением.

— Ты слышал меня?! Как ты мог меня слышать?!

— Я пил твою кровь. Мы связаны.

— И что, вот так каждый может…

— Не каждому я оставляю память, — проворчал Филипп, — И еще меньше тех, кому хватит наглости ждать, что я влечу в его окно летучей мышью.

— Зачем мышью? И я не ждал… Я вообще не знал! Я думал, ты забыл обо мне через минуту после того, как исчез!

— Забудешь о тебе…

Филипп провел ладонью по его шее сверху вниз, забираясь пальцами под воротник рубашки, и у Кристиана перехватило дыхание.

— Чего же ты ждешь теперь? Я здесь… Твоя еда… Разогретая, готовая к употреблению.

— Как твое имя, еда?

Филипп потянул его к себе, и, встретившись с ним взглядом, Кристиан почувствовал, как его затягивает в темный водоворот.

— Тоже хочешь иметь возможность позвать меня?

— Я могу сделать с тобой все, что мне вздумается, продолжая называть тебя едой, жалкий смертный.

— Вы все только обещаете. Меня зовут Кристиан.

— Ужасное имя.

…В отличие от прошлого раза, Кристиан помнил все очень смутно, честно говоря, почти ничего не помнил, кроме сменявших друг друга ощущений: захватывающего дух полета и головокружительного падения, и этого несравнимого ни с чем экстатического удовольствия от укуса. Несколько раз сознание уплывало в темноту, и он терялся во времени и пространстве, неожиданно оживая для нового удовольствия, и снова умирая, отдаваясь скользящим по его коже рукам и губам, ставшим такими теплыми, почти горячим, отдаваясь клыкам… Последнее, что он помнил, — его несли на руках, и кажется, это был невесть откуда взявшийся блондин, отсутствие которого еще недавно так радовало Кристиана. Еще он помнил запах кожаного салона автомобиля и еле слышный шум мотора. И то, что он бесчувственной тушкой лежал на коленях у них обоих, у Филиппа и его любовника. И помнил свою совершенно невозможную мысль: они забрали меня с собой!

5.

Проснувшись, Кристиан долго не мог понять, где он находится. Он лежал в абсолютной, кромешной темноте на мягкой кровати и было ему так плохо, как никогда еще в жизни. Даже испугаться как следует не хватало сил. Глазам было больно смотреть в непроглядную тьму, и парень закрыл их. Память потихоньку возвращалась. Кристиан вспомнил, как пришел на вечеринку в клуб, вспомнил Франкенштейна, пропустившего его внутрь так легко, будто приглашение было выбито у него на лбу. Вспомнил монстров, в открытую пирующих в одурманенной толпе. Вспомнил, что нашел своего вампира. Потом… все как-то смутно. И, похоже, он потерял сознание. Что ж, это вполне естественно для того, кто связался с вампирами — терять сознание от потери крови. Но до того как окончательно отрубиться, Кристиан вспомнил еще и то, что его куда-то везли. Вряд ли в больницу. Там не могло бы быть так темно. Значит, все-таки к себе?

Наверное, стоило подать какой-нибудь знак, что он пришел в себя, может быть, даже встать и попытаться выяснить свое местонахождение, но вместо этого Кристиан снова уснул, а когда он проснулся в следующий раз, в комнате оказалось уже не так темно, жалюзи были открыты, и в окна вливался свет фонарей. Ночь. И он в доме, полном монстров. Клево… Как в кино. Хотелось бы почувствовать величие момента, но почему-то и на это не было сил. Может быть, не хватает музыки? Тревожной. Или какой-нибудь романтической.

Кристиан приподнялся на кровати и огляделся. Глаза уже привыкли к темноте, и он без усилий разглядел помещение, где находился. Трудно было назвать его просто комнатой, слишком огромной и бескрайней она казалась в сумеречном свете, это были целые апартаменты, похоже, поделенные на зоны перегородками.

На сей раз долго лежать в одиночестве Кристиану не пришлось, через несколько минут он услышал, как открылась дверь, по полу на миг скользнул луч яркого света из коридора и снова стало темно. Еще через пару мгновений Кристиан увидел силуэт девушки, осторожно, чтобы не оступиться, несшей ему поднос с едой.

Девушка поставила поднос на столик у кровати.

— Можно я включу свет? — спросила она, — Ничего не вижу.

Кристиан повыше натянул одеяло.

— Да, пожалуйста.

Вспыхнувший свет оказался таким ярким, что он застонал и закрыл глаза рукой.

— Извини, — пробормотала девушка, устраивая на его кровати столик, с помощью которого обычно питаются лежачие больные или сибариты, привыкшие получать завтрак в постель.

— Как ты? — спросила она, посмотрев на него.

— Ничего… — Кристиан осторожно открыл глаза и смахнул выступившие слезы, — Кажется, жить буду.

— Будешь, — уверила его девушка, — В тебя влили пол литра крови, когда принесли. Не помнишь?

Кристиан покачал головой.

Глаза почти привыкли к свету, и он смог разглядеть свою гостью. Обычная девица — ничего особенного, волосы забраны в хвост, на носу очки. Одета в джинсы и в футболку, на которой, вероятно, в знак протеста против вампирского произвола была изображена бутылочка с кровью и надписью «True Blood». Оригинально, ничего не скажешь.

— Сколько я уже тут? — спросил Кристиан.

— Вторые сутки.

— Вот зараза… А могу я позвонить домой?

— Конечно.

Девушка отошла куда-то вглубь комнаты и вернулась с телефоном.

— Звони, — сказала она, протягивая ему трубку, — Только подумай прежде, что скажешь.

Девушка казалась милой и держалась просто, Кристиану очень хотелось поговорить с ней, расспросить об этом доме и… обо всем. Интересно, кто она такая? И в каком качестве живет здесь? И в каком качестве находится здесь он сам — вот что самое интересное. Но он не решился расспрашивать. Ладно. Будет еще время.

— Обязательно поешь, — сказал девушка, прежде чем уйти, — Тебе нужно восстанавливать силы.

Звонить домой было страшно.

Вторые сутки? Это значит, он не ночует дома уже третью ночь, тогда как декларировал у Николь только одну. Интересно, они с отцом уже обратились в полицию? Обзвонили морги? Блин… Хорошо, что никто из них не сможет убить его по телефону.

Подумав какое-то время над тем, что же он, в самом деле, скажет, Кристиан набрал номер. Трубку снял отец. Сразу же. Значит, они все не спят, ищут его, черт-черт-черт!

Естественно, отец орал. Кристиан слушал все, что тот о нем думает, даже не пытаясь что-то объяснять или оправдываться. В конце концов, он, в самом деле, поступил по-свински. И какая разница, что он не предполагал, что все так получится. На самом-то деле — он на это надеялся.

Оторавшись, отец спросил:

— Где ты?

Ну вот, теперь можно поговорить.

— Мы слегка перебрали после вечеринки, — сказал Кристиан самым виноватым голосом, какой только мог изобразить, — Поехали с ребятами за город, ну там… продолжили… Телефон сел, пап. Ты же знаешь, аккумулятор дохлый… Ну, и с чужого не мог позвонить. Мы перепили, говорю же. Мне было хреново. А потом я спал… Ну, извини, а?.. Конечно, я приду домой. И ты сможешь врезать мне, раз уж так хочешь… Да, я это заслужил, и готов понести… Ничего смешного, ты прав… Когда? Ну, утром, наверное…

Фух… Как обременительно иметь семью, когда начинаешь вести беспутный образ жизни. Хорошо хоть, родители в полицию все-таки еще не заявили. Николь хотела, но отец уговорил ее подождать, сказал, — будто так и знал, что сынуля просто где-то загулял.

Теперь нужно встать и попытаться найти ванную.

Хотя нет, сначала — все-таки поесть.

Как выяснилось, ему было не так уж плохо, как казалось на первый взгляд. А после завтрака сделалось еще лучше. Обойдя свои — свои? — апартаменты Кристиан нашел ванную и принял душ, отчего стало совсем хорошо. Вот только шмотки пришлось надеть те же самые. В том числе и идиотскую рубашку Призрака Оперы. А что делать? Не выходить же голым? А прогуляться по вампирскому логову было довольно любопытно. Да и Филиппа не мешало бы найти, пока не рассвело.

Но, как выяснилось, Филиппа дома не было и когда он будет, никто не знал. Впрочем, здесь и так было весьма интересно. Люди и вампиры занимались какими-то своими делами, и не всегда даже можно было понять, кто здесь живой человек, а кто ходячий мертвец. Впрочем, охрана у входа на этаж совершенно точно состояла из вампиров.

Никто не обращал на Кристиана особенного внимания, будто в его пребывании здесь — и в бесцельном гулянии по коридорам в рубашке Призрака Оперы — не было ничего особенного или странного. Никто не останавливал его и не мешал ходить туда, куда ему вздумается. Впрочем, двери в некоторые комнаты были закрыты, и Кристиан не стал пытаться сунуть туда нос, считая такое любопытство не совсем уместным.

В какой-то момент он увидел девушку, принесшую ему завтрак. Она сидела в огромном холле перед компьютером, и, хмуря лоб, что-то искала в Интернете.

— Тебе что-то нужно? — спросила она, увидев Кристиана.

— Ничего, — тот сел в соседнее кресло, — просто брожу по дому. От нечего делать.

— Тебе лучше лежать.

— Попросили присматривать за мой, да? — улыбнулся Кристиан.

Девушка улыбнулась в ответ.

— Вроде того. Филипп беспокоится о тебе.

Кристиан отвел глаза, отчего-то смутившись.

— Ну да, — пробормотал он, — Приятно слышать…

Девушка ничего не ответила, снова обратив взор на экран компьютера.

— Не знаешь, когда он вернется? — спросил ее Кристиан.

— Нет, конечно. Ну, уж к рассвету будет определенно.

Кристиан помолчал какое-то время, потом не удержался и спросил:

— Извини за любопытство, но ты здесь кто?

Девушка посмотрела на него мрачно и ничего не ответила.

— Неприличный вопрос? — вздохнул Кристиан, — Ну, извини еще раз… А свое имя ты хотя бы можешь сказать?

— Катрин, — неохотно отозвалась девушка.

— А я Кристиан.

— Я знаю. Хочешь совет, Кристиан? Поменьше задавай вопросов. А лучше вообще их не задавай… Нужно что-то узнать, спрашивай у Филиппа. Если он сочтет нужным, то ответит.

— Понятно, — Кристиан вздохнул и поднялся из кресла, — Как в фильме про мафию. Семья Сопрано… Ладно, не буду тебе мешать.

От резкого движения в глазах потемнело, и он схватился за спинку кресла, чтобы переждать головокружение. Катрин тут же вскочила, чтобы его поддержать.

— Ну вот, — проворчала она, стискивая его локоть, — Иди ты уже в постель! Не создавай мне проблемы!

— Я утром обещал быть дома, — пробормотал Кристиан, — Я смогу уйти?

— Все вопросы к гуглу! — отвечала девушка, настойчиво ведя его обратно в комнату.

Уложив парня на кровать, Катрин пощупала ему пульс, а потом сунула в руку шоколадный батончик с гематогеном, — Жуй и спи!

— Ненавижу гематоген.

Катрин посмотрела на него иронично.

— А вот это зря.

После ее ухода Кристиан с отвращением съел батончик, напичканный бычьей кровью, а потом и правда заснул. А что еще было делать?

Проснулся он от поцелуя и, открыв глаза, увидел рядом с собой Филиппа. Ну надо же, он пришел к нему… На сей раз пришел сам!

— Поцелуй меня еще раз, — попросил Кристиан, невольно улыбаясь.

Он отметил, что губы его вампира были теплыми, и почему-то почувствовал укол ревности, хотя, учитывая обстоятельства, это было чудовищно глупо. Хорошо все же, что вампиры не умеют читать мысли людей…

— Скоро рассвет? — спросил он.

— Через полчаса.

Кристиан удержал Филиппа за руку, не позволяя отстраниться. Как же ему нравилось смотреть в его глаза, особенно если совсем близко. Как будто что-то внутри обрывалось и летело в пропасть.

— Побудешь со мной немного? Хотя… сейчас я снова не гожусь в качестве еды.

— Я не смог вовремя остановиться, — проговорил вампир, ложась на край его постели и подпирая голову локтем, — Ты слишком вкусный.

— Сочту за комплимент. Я тут говорил с одной девушкой…

— И о чем же?

— Хотел расспросить ее о вашей тайной организации, но она была нема, как рыба, и отправила меня за ответами к гуглу… В смысле к тебе.

— И что ты хочешь узнать?

— Хочу узнать, нет ли у тебя тут какой-нибудь вакансии, ну… чтобы остаться. Вот она ведь живет у тебя в доме, правда? Эта Катрин?

— Катрин учится на врача-реаниматолога, в будущем от нее может быть польза. Впрочем, от нее уже есть польза, — она присматривает за такими вкусненькими, как ты. Помогает откачивать, если кто-нибудь откусит от вас слишком большой кусок.

— Понятно, — вздохнул Кристиан, — В таком случае мне вряд ли что-то светит.

Филипп смотрел на него задумчиво.

— Тебе совсем не страшно? — спросил он, — Ты ведь едва не умер. Я не хотел тебя убивать, но не могу обещать, что этого не произойдет. Ты действуешь на меня как-то… — Филипп умолк, словно пытаясь подобрать слова, — Мне трудно себя контролировать.

— Ого, так это здорово! — воскликнул Кристиан.

— Что здорово? — не понял Филипп.

— Может быть, это значит, что ты ко мне и правда неравнодушен? Как Лестат к этому… как его… к Луи!

— Ты вообще понимаешь, о чем я тебе говорю? — поморщился вампир, — О том, что ты едва не умер. И не надо делать меня героем мелодрамы, это отвратительно. Знал бы ты меня чуть лучше, то не нес бы такой ахинеи. Нормальный человек сейчас попросил бы, чтобы его отпустили домой, и постарался бы забыть о приключении, которое едва не стоило ему жизни. Здравомыслящий человек попросил бы еще и стереть себе память, чтобы не было искушения и дурацких сожалений.

— Ну, уж нет.

— Нет?

— Я хочу остаться с тобой.

Филипп обреченно застонал и поднялся с кровати.

— Черт, а я в кои-то веки хотел проявить великодушие. Ладно, оставайся, если так хочешь.

Не веря своим ушам, Кристиан приподнялся на постели.

— Что, правда? Я могу остаться здесь? Просто так? Навсегда?

— Кто говорил про навсегда? Пока не умрешь от потери крови.

— Не надо меня пугать. Я уже все понял, — ответил Кристиан смиренно, — Буду служить подопытным кроликом для Катрин. Должна же она на ком-то тренироваться.

— Ничего ты не понял, — мрачно сказал ему Филипп и направился к выходу.

— Злишься? — нагнал его голос Кристиана.

Филипп обернулся к нему и посмотрел иронично.

— Ты еще не знаешь, как я злюсь. Но если останешься, наверняка будешь иметь сомнительное удовольствие это видеть.

— Это хуже, чем умереть от потери крови?

Филипп сделал вид, что задумался.

— Пожалуй, все же не настолько плохо. Хотя близко к тому.

— Ну тогда ладно… Слушай, а мне можно выходить куда-нибудь? Я домой обещал зайти. Ну и так, вообще…

— Ты совершенно свободен, — отозвался вампир, — Можешь приходить и уходить, когда захочешь.

И он опять как-то внезапно исчез.

— Ну, просто круть! — пробормотал Кристиан, падая обратно на подушку. Спать теперь уже абсолютно не хотелось, его переполняли восторг и эйфория. Он съездит домой и захватит какую-нибудь одежду. Скажет Николь, что переедет жить к девушке. Она-то впрочем, отнеслась бы с пониманием, даже если бы он сказал — к парню. Но вот отец вряд ли такому обрадуется. А уж мать… Ладно, пусть живут безмятежно.

Кристиан расправил кружевные манжеты рубашки Призрака Оперы. Впрочем, под курткой ее, к счастью, все равно не будет видно.

Метро уже открылось, так что вполне можно ехать домой. Может быть, и на занятия сходить стоит? Надо же куда-то девать этот день…

На счет занятий он погорячился. Да и насчет метро тоже. Энтузиазма хватило только на то, чтобы спуститься на первый этаж, после чего Кристиан весь покрылся холодным потом, а руки и ноги дрожали.

Уже у самых дверей к нему подошел мужчина в строгом костюме и осведомился:

— Куда вас отвезти?

— Домой, — проговорил Кристиан, — Я скажу вам адрес…

— Скажете водителю. Подождите здесь, пока он подгонит машину.

…Спустя всего лишь неделю с небольшим, Кристиан понял, насколько, в самом деле, было щедрым и великодушным предложение Филиппа выставить его восвояси и заставить все забыть. Он и теперь не принял бы его. Потому что никто добровольно не соглашается лишиться памяти и стать бессмысленной овцой, ничего не знающей о том, что ждет ее в скором будущем и радостно скачущей на бойню. Но насколько же проще было бы не знать… И вести свою прежнюю жизнь, — ходить на занятия и бесцельно таскаться по городу, полагая, что впереди еще целая жизнь. Планировать что-то, чего-то ждать, и чувствовать себя счастливой-счастливой овцой.

И умереть, толком не поняв, что произошло.

Глава 3

1.

Сильные и древние вампиры могут не спать днем, но должны скрываться от солнца. На закате и на рассвете они все равно впадают в сон, подобный смерти. В сон без снов. Кассандре было четыре с половиной тысячи лет, но она так же впадала в смертный сон на рассвете и на закате. Только для нее этот сон всегда завершался видением.

И на этот раз видение было ужасно.

2.

Кассандра увидела человека, прекрасного, как один из богов, которым когда-то поклонялись в Трое.

Но она знала, что он не человек и не бог, а из числа Иных.

Иных, о которых она слышала с тех пор, как поселилась здесь, в центральной Европе, но которых никогда не видела: ведь Хозяева всегда берегли Кассандру, а Иные могли быть опасны для ясновидящих. Кассандре показывали только их изображения… Иных насчитывалось бесчисленное количество разновидностей, но этот принадлежал к самой высшей породе Иных — сидхэ, их называли сидхэ. Он был выше ростом, стройнее и более пропорционально сложен, чем человек, однако чуть более длинные конечности выдавали в фигуре его нечеловеческую сущность. И пластика — слишком плавны и при этом стремительны были его движения. И лица, — у них такие тонкие, точеные, чуть удлиненные лица, с высокими, четко очерченными скулами, большими и чуть вытянутыми к вискам глазами, и кожа тоньше человеческой, и кажется, что кости под этой кожей тоже более хрупкие. А еще у Иных, у всех Иных острые уши без мочки. Совсем нечеловеческие. Они всегда скрывают уши, когда пытаются притвориться людьми… Хотя чаще и проще для них с помощью магии сделать так, чтобы люди не замечали их инакость. А еще у них нет клыков. Вообще. У них ровные зубы: по зубам и хрупкости костей легко определить черепа некоторых разновидностей Иных, в том числе и сидхэ. Потому что существуют Иные с такими клыками, которым позавидует не только вампир, но и любой оборотень.

…Иной, облаченный в черную мантию, покрытую тончайшей и сложнейшей золотой вышивкой — Кассандра знала, что это не просто узор, это буквы, называемые рунами! — шел вглубь пещеры, чтобы отворить дверь в Тартар.

Или в какое-то еще столь же ужасное место, где были заточены чудовища.

Титаны.

Или что-то похуже?

Пожалуй, хуже.

Кассандра ощущала его страх — даже ужас! — и его торжество.

Он знал, что совершает ужасное, но считал это своей великой победой.

Он считал, что это — правильно.

Когда Иной положил ладони на каменный шар, вделанный в стену пещеры, ярким светом вспыхнули камни на его перстнях. На каждом пальце по перстню, всего — десять, и соединены они между собой тонкими цепочками, что помешало бы ему сражаться, если бы он захотел, или же пришлось бы цепочки порвать… Но он не собирался сражаться. Камни вспыхнули, шар повернулся со скрежетом, выдвинулся, потом покатился вперед, в пещеру — Иной в рунной мантии отскочил в сторону — но потом вернулся, чтобы заглянуть в открывшееся отверстие.

Оно было узким, но из него сочилась Тьма. Жуткая Тьма, не похожая на обычную темноту этого мира.

Да, это был проход в иной мир. В один из тех миров, куда герои заточают чудовищ, если не могут их убить. О таких мирах Кассандра слышала немало. О них знали во всех человеческих культурах. И в нечеловеческих тоже…

Иной произнес несколько фраз на неведомом Кассандре певучем наречии.

И вот тогда из отверстия полезли чудовища.

Они были настолько ужасны, что попросили бы Кассандру их описать — она не смогла бы. Их уродство было за пределом человеческого воображения. Оно забывалось сразу, как только они исчезали из поля зрения, как забывается физическая боль… Помнишь, что было больно, но как больно — нет, уже не помнишь…

Может, в этом была их магия? В том, что их нельзя запомнить?

Они лезли и лезли из этой дыры, а Иной в рунной мантии ликующе воздел руки, и перстни на его пальцах светились, пронзая темноту разноцветными лучами.

3.

Потом видение сменилось. Кассандра видела катакомбы под Парижем. Она их узнала. Когда-то она там была. Когда-то ей пришлось там скрываться со своим Хозяином… Тогда еще катакомбы не были заполнены черепами и костями, уложенными во множество рядов. Люди вырыли своих мертвых из земли и снесли сюда, и сложили здесь, в ожидании Страшного Суда, в который они тогда верили. И верили, что мертвые восстанут и обретут плоть. Кассандра верила, что когда-нибудь миру придет конец. И возможно, будет Суд. Но мертвые восстанут как-то иначе. Бренная плоть им будет не нужна. Так что правы были ее предки, предпочитавшие сжигать мертвых. Это чище и не так… не так страшно.

Чудовища, вырвавшиеся из иного мира, таились теперь в катакомбах. Прятались в грудах костей. А ночью выходили на поверхность и похищали людей. Они хватали их, как пауки, и высасывали в одно мгновенье, выпивая не только кровь, как вампиры, но все соки, какие есть в теле, и всю энергию, и человек усыхал, усыхали даже кости, ведь и из них можно высосать влагу, и взрослый человек превращался в подобие мумии, размером с подростка, утопающую в одежде, которая теперь казалась непомерно большой…

У людей такая крепкая кожа. Бывает, они падают с высоты в воду, и кости превращаются в осколки, и внутренности разрываются, а кожа не лопается, если только ее не проколет осколок кости. Она очень, очень крепкая, человеческая кожа… У этих куколок она становилась, как жесткий пергамент.

Куколок чудовища утаскивали обратно в катакомбы. Иногда теряя на тротуаре что-то из вещей жертв — сумки, обувь, головные уборы, зонтики… Что-то из одежды, что успевало соскользнуть…

Никто никогда не замечал этих нападений. Чудовища словно окружали себя и избранную жертву невидимой стеной. И еще они действовали очень, очень быстро. Быстрее, чем любой вампир. А до сих пор Кассандра считала, что нет никого быстрее воина-вампира!

4.

Кассандра видела, как Иной в рунной мантии, с многоцветными перстнями на пальцах, открывает одну за другой восемь дверей, и все огромнее и все ужаснее становятся чудовища, которые выходят из темницы иного мира, и наводняют всю землю, и истребляют человечество…

И не только людей.

Всех.

Вампиров. Оборотней. Колдунов. Фэйри-полукровок, живущих в этом мире.

Зверей, птиц и рыб.

Все деревья и травы.

Плодотворную силу земли и моря они всасывают в себя, потому что голодны, страшно голодны.

И земля, похожая на драгоценный камень, переливающийся зеленым и синим, станет мертвой и бесцветной.

5.

Кассандра очнулась, крича от ужаса.

Она лежала на широком и пышном ложе, под тяжелым балдахином, в огромном зале, который когда-то выстроили для нее: ни единого окна, полностью закрыт от света, стройные колонны подпирают потолок, бассейн с прохладной и чистой водой, где она могла плавать, ванная с теплой водой, несколько кушеток, несколько статуй — самые прекрасные из тех, которые находили при раскопках в странах, где во времена жизни Кассандры было множество царств, звавшихся теперь Древней Грецией. Несколько жертвенников богам. А вдоль стен спали ее жрицы.

Большинство из них были недостаточно стары и сильны, чтобы пробудиться, но четверо бросились к ней. Полог был отброшен в сторону сильной черной рукой: Ара, нубийка, которая была служанкой Кассандры еще во времена Калигулы, и которую Кассандра обратила не ради ясновидческого дара — ясновидением Ара как раз не обладала — но потому, что так к ней привязалась, что не могла допустить ее смерти. Кассандра не хотела даже делать ее слугой крови: люди так уязвимы, даже слуги. Позади Ары стояли еще две вампирши из римских времен: юная аристократка Сабина и девочка-рабыня Лигия. Четвертой поднявшейся от дневного сна была суровая Теодолинда, обращенная уже здесь, в Европе, но очень сильная из-за количества выпитых ею смертных.

— Кассандра, драгоценная моя деточка, что с тобой? — спросила Ара.

Она обращалась с Кассандрой не как с госпожой, а как добрая нянюшка — с маленькой девочкой. И именно это Кассандре было нужно. Именно это ее радовало и успокаивало.

— Видение, — всхлипнула Кассандра. — Иной открыл врата чудовищам… Люди погибнут… Мы все погибнем! Вся земля!

— Конец света? — нахмурилась Теодолинда.

— Индейцы Майя предсказывали его в 2012 году. Это скоро. Может, они оказались правы? — заинтересовалась Лигия: она много читала и знала про всех, даже про индейцев майя, а Кассандра не очень точно знала, кто они такие…

— Подождите! Видение было завершенным? Цельным? — спросила Ара.

— Нет. Частями. Но каждая — завершенная.

— Последовательность логическая?

— Пожалуй, логическая.

Кассандра села на кровати, дрожа. И заметила, что ее тонкая белая рубаха, которую она носила прямо на обнаженном теле, по древней своей привычке не признавая более тесных сложнее скроенных одежд, покрылась мелкими каплями крови. Кровавый пот… Он выступает у вампиров от сильной боли или сильного страха. Кассандра коснулась руками влажного лица — так и есть, ладони в крови. Она плакала во сне кровавыми слезами. А ведь весь сон длился-то несколько минут… Сколько прошло с тех пор, как солнце поднялось из-за горизонта? Немного. Она чувствовала солнце и могла сказать, что оно только недавно показалось полностью.

— Надо попытаться восстановить всю картину целиком, — сказала Теодолинда. — Сейчас, пока видение еще свежее.

— Прямо сейчас у нее нет сил! — огрызнулась Ара. — Не беспокойся, цыпленочек мой, я тебя накормлю, искупаю, переодену, приласкаю, а когда тебе станет хорошо, ты сможешь с новыми силами вернуться к этому видению. Лигия, сбегай за донором!

Лигия умчалась и вскоре вернулась, ведя за собой миловидную, пышногрудую женщину с добрым лицом и сонными глазами.

Кассандра не любила прикасаться к мужчинам. Нет, она их больше не боялась. Она могла с ними дружить. Испытывать к ним братские чувства. Подчиняться их власти с почтением к их мудрости и силе. Но питалась от мужчин она, когда не было другого выхода. И всегда испытывала дискомфорт. Из-за того, что приходилось к ним прикасаться… Прикосновения к мужскому телу, мужского запаха она до сих пор не выносила. Только если Кассандра была очень голодна или впадала в состояние гнева, когда ей надо было защищать свою жизнь, — тогда она могла впиться в шею мужчине и пить его кровь. В повседневности же она питалась только от женщин.

Эта женщина, Анна Лакруа, была ее любимым донором. Анна была доброй и порядочной, она одна растила четверых детей и ухаживала за мужем, парализованным после аварии, она случайно подсела на наслаждение, получаемое от укуса вампира, и это было единственное доступное ей телесное наслаждение: Анна хранила верность мужу. Кассандра взяла Анну на работу в принадлежавшее вампирам агентство психологической помощи, которое на самом деле занималось поиском детей, наделенных даром ясновидения, и заботилась о том, чтобы помимо основного, Анне выплачивали еще и второй оклад: за донорство. Кровь Анны была не только питательной, она действовала успокоительно. Кровь несет в себе отголоски эмоций и характера. Анна была ласковой, умела утешить, посочувствовать, — и кровь ее всегда приводила Кассандру в благостное настроение.

Сейчас Кассандра радостно обняла Анну — и Анна обняла ее в ответ. Кассандра положила голову на ее пышную грудь, и Анна, усаживаясь рядом с ней на краешек ложа, принялась укачивать Кассандру, как ребенка. Кассандра поцеловала полную шею женщины, такую мягкую, пахнущую кремом — ванильно-конфетный, нежный аромат! — из под которого чувствовался жаркий и лакомый запах крови. Потом выбрала место, где не было шрамов от старых укусов, и укусила быстро и сильно, глубоко вонзила зубы, мгновенно добравшись до артерии, и сразу принялась сосать. Горячая, вкусная кровь хлынула в горло Кассандры, насыщая все ее существо. А тело Анны пронзило наслаждение, накатывавшее волнами, становившееся все сильнее, острее, и она уже не контролировала себя, она упала навзничь на смятое покрывало, задышала хрипло, застонала, принялась извиваться, сжимая бедра, и вот уже не она обнимала Кассандру, а Кассандра ее нежно удерживала…

Оторваться от источника крови всегда было трудно. Но Кассандра не любила убивать, несмотря на получаемые от убийства физическое удовольствие и силу. Тем более она не хотела убить добрую Анну Лакруа. Так что Кассандра оторвалась от шеи женщины и зализала ранки, чтобы они не кровоточили. Анна в полубеспамятстве продолжала постанывать и содрогаться.

Лигия протянула к ней руку, чтобы вернуть ее к реальности и увести, но Кассандра удержала ее:

— Подожди. Пусть сама…

— Да, правильно, ей нечасто достаются удовольствия, бедняжке, — согласилась Ара, подхватывая Кассандру на руки и относя к уже налитой горячей ванне. Она стащила с Кассандры рубашку, отбросила в сторону. Потом вылила в воду четверть флакона ароматического настоя. Вода сделалась мутноватой, опаловой, и Кассандра с наслаждением легла в нее.

Две слуги, профессиональные массажистки, опустили руки в воду и принялись нежно разминать ее тело, тогда как Ара осторожно массировала голову под волосами.

Через пол часа Кассандра открыла глаза и почувствовала себя обновленной.

— Все, Ара. Мы можем попробовать.

Ара отправила массажисток прочь, подняла Кассандру из ванной, завернула в мягкую льняную простыню и отнесла обратно на ложе. Анны уже не было, о ней напоминал только витавший в воздухе запах ванили, крови и похоти. Кассандра, не знавшая телесной страсти, любила этот запах. Для нее он означал женскую победу над мужской жестокостью. Если женщина сама желает соития — значит, над ней нельзя надругаться, причинив ей боль, нельзя вломиться в ее тело, разрывая его и калеча: оно само истекает соками и готово раскрыться, как прекрасный цветок! Право же, жаль, что муж Анны не сможет ублажить ее сегодня…

— Сосредоточься на том, что ты видела. И попытайся увидеть то, что было скрыто, — сказала Ара, снова принимаясь массировать виски Кассандры.

Кассандра закрыла глаза и усилием воли вызвала мерзкие видения. Они снова прошли перед ней чередой — такие же яркие и пугающие, как и в первый раз.

Но потом пришло новое… Его не было прежде…

6.

Пещера. Иной в рунной мантии, с многоцветными кольцами на пальцах, пытается открыть еще одну дверь в кошмар.

Но внезапно оборачивается.

Перед ним стоит вампир.

Кассандра узнала его сразу. Она не раз его видела.

Резкий надменный профиль. Чувственный алый рот. Большие темные глаза сейчас горели красным огнем, ведь вампир охотился на врага, но в спокойном состоянии они были бархатными, таинственными, затененными пушистыми, как у девушки, ресницами. А еще у него были длинные черные локоны, спадающие на плечи, более длинные, чем модно носить сейчас…

Принц Парижа. Филипп Орлеанский.

Кассандра знала в лицо правителей всех крупных городов. Когда они прибывали в Женеву, на встречу с Советом Вампиров, ее вызывали и она наблюдала через потайное окно. Тех, кто редко бывал в Женеве, ей показывали на фото, на видеозаписях, но это было совсем не то, как увидеть в реальности… Она должна была их всех знать на случай, если они появятся в ее видениях. Ведь видения, связанные с сильнейшими вампирами мира сего, больше всего интересовали Совет.

— Снова ты! — с ненавистью прошипел Иной на чистейшем французском.

— Вот такая неожиданность, красавчик, — ответил ему Филипп.

Иной вскинул руки, — почему-то они были покрыты кровью, — кольца полыхнули, но Филипп в тот же миг и с той же невероятной скоростью вонзил ему в грудь меч. И, схватив за соединявшую их цепочку, сорвал с его пальцев кольца.

— Старое доброе холодное железо. Вы, поганцы, его не любите, не так ли? — сквозь зубы проговорил принц, — Тебе очень больно? Надеюсь, что очень…

Иной ответить не мог. Он скреб по груди пальцами, изо рта у него вырывались фонтанчики алой крови.

— Я бы с удовольствием посмотрел, как ты помучаешься, — продолжал Филипп, — Я мог бы смотреть на это часами. Но не стану. Твоя кровь пахнет слишком сладко…

Он повернул меч в ране, потом вырвал его. Затем, пренебрежительно отбросив в сторону кольца, сунул руку в рану, разорвал грудную клетку Иного, и вырвал его сердце…

7.

Кассандра пришла в себя. И улыбнулась.

— Что ты увидела? — спросила Ара.

— Иной будет убит, и мир будет спасен. Его спасет принц Парижа.

— Этот развратник? Он же злодей! — удивилась начитанная Лигия, сидевшая на полу и ожидавшая окончания видения.

— Наверное, это не имеет значения, — все еще улыбаясь, ответила Кассандра. — Главное — ему суждено спасти все это… Всех нас. Мы не знаем, почему иной раз боги выбирают героем злодея… Или почему вдруг герои совершают отвратительные злодеяния.

— Потому что мы все — люди. А люди непостоянны. Мы же тоже люди. Только бессмертные, — прошептала Ара.

— И с клыками! — рассмеялась Лигия.

Ее смех оборвался, потому что Кассандра вдруг придушенно вскрикнула, и тело ее в судороге выгнулось на постели.

Новое видение!

8.

Пещера.

Иной в рунной мантии и с кольцами на пальцах.

Против него — трое.

Принц Филипп, в руках у которого не меч, а какое-то современное оружие, стреляющее пулями.

Рядом с ним — другой вампир: высокий, статный, с прекрасным и жестоким лицом, с золотистыми волосами, — таким изображали Ареса, бога войны… И его Кассандра тоже знала. Шевалье Филипп де Лоррен. Друг, спутник и возлюбленный принца Парижа. Кассандре казалось, что мрачный красавец Лоррен исполняет так же функции телохранителя и даже соправителя. Во всяком случае, он везде и всегда сопровождал принца Парижа, и у Филиппа не было от него тайн.

Третьим был Иной, очень похожий на того, который в рунной мантии, но одетый, как одеваются люди в нынешнее время.

Иной в рунной мантии обернулся, принц Филипп хотел привести в действие свое оружие, но не успел. С пальцев Иного, скованных золотыми цепочками, сорвался узкий поток ослепительно-белого света, нацеленный в грудь принцу Парижа… Смертельный поток дневного света. Могущественная магия сидхэ. И этот поток убил бы, сжег бы Филиппа, если бы похожий на Ареса красавец не метнулся — быстрее магии! — и не заслонил Филиппа собой, чтобы принять на себя этот свет. Словно огненная стрела пронзила его грудь. Он качнулся, развернулся на каблуках — лицом к Филиппу, глядя с недоумением и болью, а в груди его полыхала огненная дыра.

Иной с кольцами на пальцах метнулся в темноту. Иной в современной одежде бросился к принцу Филиппу, и обхватил его руками, оттаскивая от Лоррена прежде, чем огонь распространился из его груди по всему телу, заполнил сосуды под кожей, и вспыхнул в глазных впадинах… И за какие-то мгновенья белокурый красавец рухнул у ног принца грудой обугленных костей.

Кажется, все это время Филипп кричал.

И Кассандра кричала вместе с ним.

Филипп рванулся из рук удерживающего его Иного, сделал шаг и замер, устремив остекленевший взгляд на то, что осталось от его любовника.

— Нет-нет-нет… Твою мать, Лоррен… — простонал он, — Что ты наделал, черт тебя возьми?!

Иной кинулся в темноту в поисках бежавшего врага, а принц упал на колени перед грудой костей, и замер в неподвижности.

— Я нашел врата, — сказал Иной, возвращаясь. — Они здесь, всего в нескольких шагах… Защита очень сильная. Даже удивительно, что Леавану удалось найти способ ее разрушить. Одной силы и знаний для этого мало, нужно непревзойденное искусство. Наверняка он очень давно задумал это…

Филипп ничего не отвечал и Иной добавил с сочувствием:

— Я понимаю, что ты чувствуешь сейчас. Но нельзя отчаиваться. Порой судьба подвергает нас суровым испытанием на пути к великой цели и требует жертв, которые мы никак не готовы принести… Это как на войне. Мы идем на битву, зная, что можем потерять друзей и близких, и все равно идем.

— Этого не может быть, — пробормотал принц, — Этого не должно было случиться…

Он потянулся к лежащим на камнях костям, хотел коснуться — и отдернул обожженные пальцы. Потом поднял оружие, которое все еще сжимал в руке, и прислонил дуло к своей голове.

— Нет! — Иной метнулся и схватил его за руку. — Не смей! Тебе предстоит убить Леавана! Тебе и только тебе суждено убить его и спасти мир!

— На хер мир! — заорал Филипп, в ярости отталкивая его, — И на хер вас всех! Я не должен был вас слушать! Должен был придумать что-то сам! А еще лучше — послать все к черту!

И он ударил кулаком по сталактиту, разбивая его на куски.

Иной прикрыл лицо ладонью, закрываясь от разлетевшихся во все стороны осколков.

— В тебе говорит скорбь, но пусть она уступит место решимости.

— Ты не понимаешь, глупый фэйри, — сказал принц тихо. Из него как будто вдруг выкачали всю силу и злость, — Мне плевать теперь на все, что будет с этим миром. На что он мне сдался? Пусть катится к дьяволу в ад…

— Ты должен.

— Я никому ничего не должен!

Во взгляде Иного, устремленного на Филиппа, Кассандра видела безнадежность и скорбь.

9.

Кассандра хрипела, из широко открытых ее глаз катились кровавые слезы.

Ара в ужасе застыла над ней.

— Детка моя, что? Что ты увидела?

— Он не станет спасать мир. Потому что его любимый убит… Будет убит, — прошептала Кассандра.

И впала в сон. Глубокий, как смерть. Как дневной сон молодых и слабых вампиров.

10.

Легенды гласят, будто у царя Приама было пятьдесят сыновей и пятьдесят дочерей. Кассандра утверждала, что это явное преувеличение. Что сыновей у него было двадцать восемь, а дочерей — семнадцать. Законными же были сын Эсак, рожденный от первой жены Арисбы, умершей в родах, и — семнадцать сыновей и три дочери, рожденные многочадной второй его женой, Гекубой.

Особенной дружбы между детьми Приама не было, да и не могло быть, слишком уж они были разновозрастны и в сути своей разны.

Кассандра любила своих сестер, но духовной близости с ними не чувствовала: все сестры были рождены для брака и материнства, а она — Кассандра знала это с детства — для жреческого служения богам. Из всех родственников она по-настоящему была привязана только к троим своим братьям: родным Гелену и Гектору, и сводному Эсаку.

Гелен был близнецом Кассандры, он родился на час позже, чем она и не был отягощен провидческим даром. Но, будучи еще малышом, Гелен иногда впадал в странное беспамятство, а приходя в себя рассказывал, будто ему являлись боги и беседовали с ним. Правдой это было или нет — Кассандра не знала. Жрецы Аполлона относились к Гелену с интересом. Они взяли его в храм даже раньше, чем Кассандру, и вскоре оказалось, что Гелен видит только Аполлона, говорит с ним и передает его приказания, удивительным образом всегда совпадавшие с пожеланиями верховного жреца… Кассандра прощала Гелену этот обман. Он был слабым и легко внушаемым. Он был таким нежным и уязвимым, словно и не мальчишка вовсе. В храме ему было лучше, чем в большом мире, жестоком даже к царевичам. Но главное — Кассандра ощущала Гелена, как вторую половину своего существа. Они с детства были неразлучны.

Эсак, ее сводный брат, годился Кассандре в отцы. Он был толкователем снов. Очень искусным. Настолько искусным, что Кассандра подозревала: быть может, он ясновидец, и только притворяется, что узнает о грядущем из рассказанного ему сна? Служить храму Эсак не захотел. Он был счастливо женат на красавице Астеропе. Детей у них не было, но их счастью это не мешало. Зато они всегда с радостью привечали у себя в доме Кассандру и Гелена. Но главное — Эсак понимал Кассандру, как никто другой в этом мире… Ведь у него тоже был дар. И он знал, какая это ответственность и какая тягота — быть не таким, как все.

Гектор, старший из ее родных братьев, был бесконечно благороден, отважен и добр. Он жалел Кассандру и, пожалуй, он единственный понимал, что, несмотря на провидческий дар и великое предназначение, она всего лишь девочка, нуждающаяся в ласке и внимании не меньше других детей. И он баловал Кассандру, всегда привозил ей подарки: сначала — игрушки и лакомства, а потом, заметив, что юная жрица особенное пристрастие питает к благовониям, привозил ей маленькие запечатанные кувшинчики с драгоценными маслами.

До сих пор, открывая очередной флакон с ароматной жидкостью, Кассандра вспоминала Гектора.

Лучший человек в ее семье. Лучший человек в Трое. Лучший — во всей ее бесконечно долгой жизни. Во всяком случае, Кассандра была убеждена, что никого лучше Гектора она не встречала. Даже спустя четыре с половиной тысячелетия, она не могла без слез вспоминать о его гибели от рук свирепого Ахиллеса… И о падении Трои.

Четыре с половиной тысячелетия царевна Кассандра оплакивала свой разрушенный город и своих погибших близких.

Если бы они могли узнать об этом, возможно, даже их суровые души тронула бы столь долгая скорбь. И ее слезы. Кровавые слезы…

В буквальном смысле кровавые. Ведь вампиры плачут кровью. Иначе они не умеют. И эти слезы иссушают их немертвую плоть, существующую только за счет чужой живой крови.

Кассандра плакала по убитым отцу и братьям, и по тем, кому — как Гелену и как их царственной матери — пришлось вкусить горечь рабства.

Давно распались в прах их тела, давно сравняли с землей не только ту Трою, где жила Кассандра, но и город, построенный на том же месте.

И память о той войне сохранилась только благодаря поэтам.

И братья ее, и отец давно стали частью легенды, и люди спорили — а была ли и вправду Троя, и были ли и вправду Гектор и Ахиллес?

А Кассандра все плакала по родным — так, словно они погибли только вчера…

Ее провидческий талант проявился, когда Кассандре было только шесть лет. Впрочем, возможно, она была прорицательницей с самого рождения, только еще не знала об этом и не умела рассказать.

Но по-настоящему ее дар проявился только тогда, когда ее обратили в вампира. Когда этот дар несколько столетий пестовали, лелеяли, учили Кассандру вслушиваться в себя, складывать мозаику верного предвидения из разрозненных кусочков видений, посылаемых ей… Кем? Богами, в которых уже никто не верил?

Кассандра не раз слышала легенду о том, что якобы дар ясновидения попросила она в дар у Аполлона, обещав за этот отдаться прекрасному и могущественному богу. И якобы — обманула, отказала. Аполлон же, не имея возможности забрать назад свой дар, исказил его, и отныне ясновидящей Кассандре никто не верил.

Действительно, она предсказывала гибель Трои — а ей не верили…

Но ей не верили просто потому, что никто не мог поверить в то, что такой могущественный город может уступить захватчикам. Тем более, что ее предвидения не были четкими. И она еще не умела складывать из них хоть сколько-нибудь связную картину грядущего.

Однако никакой бог не являлся ей и не просил ее благосклонности в обмен на ясновидение. Люди придумали очень глупую легенду. Во-первых, Кассандра никогда не попросила бы дар ясновидения. Она бы попросила, наверное, дар исцеления… Или — дар утешать душевную боль… Но ясновидение? Зачем оно вообще нужно! Это не дар, это проклятье. А во-вторых, она никогда не отказала бы Аполлону. Нарушить подобный договор — нечестно. Нарушить договор с богом — глупо.

И если уж на то пошло, прекрасному Аполлону она отдалась бы и без всяких подарков!

Девочкой Кассандра была влюблена в золотую статую Аполлона, стоявшую на ступенях храма. Когда жрецы забрали ее и ее брата Гелена в храм, чтобы приглядывать за странными близнецами, ночью Кассандра прокрадывалась к статуе, обнимала золотое тело, целовала золотые губы, страстно мечтая, чтобы тело вдруг ожило, и губы стали теплыми, и руки обняли ее… Может же бог войти в свое изображение! Такое случалось не раз. Разумеется, утаить влюбленность в Аполлона ей не удалось: статуя стояла на видном месте, узнали и жрецы, да и со стены города стражники иной раз видели… Но дурного в этом не находили. Кассандра должна была стать жрицей, что плохого в том, что она влюблена в бога?

Быть может, кто-то из них, уцелевших во время войны, попавших в рабство, рассказывал о троянской царевне, которая предсказывала падение города и была влюблена в Аполлона. Так и родилась легенда. Глупая легенда.

Теперь Кассандра была главой собственного культа. У нее была своя обитель-храм.

На протяжении всех тысячелетий, прошедших со дня ее обращения, Кассандру берегли, как сокровище. Никто никогда не посягал на ее тело, хотя она была красива. Она всегда была очень красива, и до сих пор сохранила красоту — знойную, пышную красоту семнадцатилетней девушки из Малой Азии. Все ее сестры вышли замуж в тринадцать-четырнадцать лет, но Кассандре замужество было не суждено, поэтому она оставалась девственной до семнадцати лет… До падения Трои.

Вампиры — чуткие существа. Они ощущали ее неиссякающую боль, ее внутреннюю надломленность. И поскольку дар Кассандры был для них драгоценен, все ее хозяева всегда берегли ее. Именно так Кассандра относилась к ним — как к хозяевам. Проходили века, тысячелетия. Кассандра всегда принадлежала самому сильному, жила в самом богатом и защищенном доме, ее всегда окружали служанки, ее всегда баловали подарками — всем, что она любила: тонкими тканями, роскошными цветами, ароматическими маслами. От нее нужно было только сосредоточиться на том, что она видит. И воссоздать видение как можно более цельным.

Когда был создан Совет вампиров, ее хозяин вошел в него. И привел Кассандру, как дар Совету. Так она стала их общим сокровищем.

…Ясновидящих девочек для обращения и обучения начали искать слишком поздно. Только в XII веке, когда люди в Европе одичали и озверели из-за повторяющихся эпидемий и неурожаев, и когда начали охоту на всех, кто хоть сколько-то отличался от остальных. Кассандру тогда срочно вывезли в Мавританию. А среди обвиненных в колдовстве, обреченных на сожжение, начали искать истинных ясновидящих. В основном этот дар проявлялся у детей, а с возрастом слабел и исчезал. Ясновидящих, сохранивших свой дар до зрелых лет, всегда было мало. Дар нуждался в пестовании, надо было обучать им пользоваться. Поэтому чаще всего к Кассандре привозили девочек… Она знала, среди спасенных есть и мальчики, но их увозили куда-то еще, и она никогда не интересовалась, куда. Ее мир был женским. Она не приблизила бы к себе ни одного мужчину. Она могла повиноваться мужчинам из числа мастеров и повелевать мужчинами из числа слуг, но в ее обители жили только женщины.

Среди тех, кто выжил, был обращен и прошел школу Кассандры, были и более сильные ясновидящие, чем она. Были те, кто видел дальше или четче. Многие могли увидеть цельную картину. Но Кассандра все равно оставалась главой бессмертных ясновидящих. Из-за своей древности и того почтения, которое вызывала она у представителей других древних, чудом сохранившихся культов. И еще — из-за того, что она могла видеть несколько версий возможного развития событий. Ведь будущее на самом деле не предопределено. Точнее, предопределено, но его можно изменить. И если человек, принявший решение, спрашивает обычную ясновидящую о последствии этого решения, она ему может показать картину лишь того, к чему его уже принятое решение приведет. И редко кто обладал даром видеть версии… И обычно такие ясновидящие сходили с ума. Конечно, их все равно обращали и все равно берегли. Но из них всех Кассандра была самой ценной. Потому что она не сошла с ума.

Несмотря ни на что, она не сошла с ума.

Она была сломлена, она страдала, она лила кровавые слезы по тем, кто давно стал пылью, и многие из ее жриц не могли понять, как же можно страдать из-за того, что случилось четыре тысячелетия назад… Хотя некоторые понимали, что оплакивать убитую семью можно вечно. А Кассандра оплакивала целую цивилизацию. Ведь ее Троя была не просто городом. Ее Троя была целым миром, вознесшимся над окружающей дикостью.

К тому же Кассандра была сломлена и растоптана, и по-настоящему восстановиться она так и не смогла. Что-то в ее душе навсегда умерло, когда греческий воин Аякс изнасиловал ее — троянскую царевну, девственницу, жрицу — прямо у подножия жертвенника богини Афины, к защите которой тщетно взывала Кассандра… И когда потом он поделился своей пленницей с друзьями. И когда другие греки притащили ее старого отца — чтобы царь Приам посмотрел, как насилуют его дочь. И когда ее, голую, окровавленную, пригнали на центральную площадь, куда сгоняли всех будущих рабов и сносили все ценности, чтобы потом поделить их честно.

На площади Кассандра увидела Андромаху, вдову Гектора. Гордая, прекрасная женщина, царевна по крови, всю жизнь окруженная почтением и заботой, Андромаха тоже была обнажена, и тело ее, открытое солнцу и всем взглядам, было покрыто царапинами, укусами, синяками, свидетельствуя о том, что и ее не пощадили греки. Но Андромахе была безразлична ее нагота и следы ее позора. Она смотрела перед собой пустым взглядом.

От ее служанки, немолодой и сильно избитой, Кассандра узнала самое ужасное: сына Андромахи, малыша Астианакта, любимца всей семьи, годовалого, нежного крошку, греческий воин Неоптолем вырвал из рук матери и швырнул об стену… А другие греческие воины в это время срывали с Андромахи одежду, чтобы надругаться над вдовой великого Гектора…

Тщетно пыталась служанка защитить свою царевну: ее избили чудом не до смерти. Но она была крепкой и сильной. Она смогла подняться после побоев и последовать за Андромахой, когда ее повели на площадь.

Андромаха не могла даже плакать. И тогда Кассандра зарыдала впервые. И за себя, и за вдову брата, за всех, кто не мог пролить слез.

Служанка рассказала ей, что старого Приама воины таскали, насмехаясь, по всему дворцу, чтобы он видел разграбление того, что считал своим достоянием. Но возле жертвенника Зевса Приам упал на пол и воззвал к богу-громовержцу о мести мучителям… И тогда его заколол Неоптолем.

Все тот же Неоптолем. Кошмар их семьи. Его отец, Ахиллес, убил Гектора, а теперь Неоптолем жадно забирал одну жизнь за другой…

Андромаха не выдержала, лишилась чувств, когда при дележе она — скорее всего, не случайно, — досталась именно ему, Неоптолему. Кассандра видела, как бесчувственную женщину бросили на повозку поверх прочей добычи. Словно еще одну вещь.

Видела, как ее братья — те из них, кто не был убит при осаде Трои, — один за другим уходили с площади, привязанные за колесницами своих новых хозяев. И все они отводили от нее взгляд. Даже Гелен не осмелился взглянуть на нее. Ведь она все еще стояла обнаженная, и по ногам ее текла кровь поруганной девственности.

В тот день Кассандра радовалась, что Эсак, самый старший ее брат, не дожил до падения Трои. Его жена Астеропа захворала и умерла во время осады, и он не смог жить без ее любви: бросился со стены в море… Ему повезло. Он умер раньше.

Кассандра предпочла бы быть мертвой, чем пережить то, что пришлось ей пережить в тот день…

Ее мать, царицу Гекубу, тоже раздели донага, но не для того, чтобы надругаться, а чтобы глумиться над ее увядшим телом, обвисшей грудью и дряблым животом женщины, выносившей и родившей двадцать детей. Греческие воины швыряли царицу от одного к другому, отталкивали от себя в притворном отвращении, шутили о том, как противно было бы с ней совокупиться, и, в конце концов, она рухнула без чувств в пыль, и так лежала под палящим солнцем, и никто не прикрыл ее тело… Гекуба при дележке досталась Одиссею. Над ним все смеялись: не слишком соблазнительный трофей. И опять шутили о том, как Гекуба будет ублажать Одиссея по дороге домой. Одиссей бросил ее в свою повозку, прорычав, что продаст первому желающему работорговцу за самую низкую цену, лишь бы от нее избавиться. Лучше бы он ее сразу убил…

А потом пришел для Кассандры черед стать долей добычи.

Она досталась самому царю Агамемнону, возглавлявшему вражескую армию.

Кассандра тогда подумала — быть может, она нужна царю, как предсказательница? До нее доходили слухи, будто греки очень интересуются ее предсказаниями. Но Агамемнон предсказаниями не интересовался: она была нужна ему только как наложница. Ему не важно было, сколько воинов овладело Кассандрой в ту страшную ночь. Он позволил ей искупаться и умастить тело благовониями — и тут же потребовал ее на свое ложе.

Прежде, чем рабов согнали на корабли и увезли к чужим берегам, Кассандре пришлось увидеть, как ее младшую сестру, прелестную тринадцатилетнюю Поликсену, приносят в жертву на могиле Ахиллеса. Но, по крайней мере, Поликсену не подвергали позору: зная, что Ахиллес при жизни желал эту троянскую царевну, ее отдали ему после смерти — нетронутую. Друг покойного, Одиссей, сам разыскал Поликсену в ее покоях и защищал ее от распаленных победителей… Но как она кричала, бедная девочка, когда ее — наряженную, увешанную золотыми украшениями, — положили на алтарь! Она не хотела умирать. Она не хотела становиться женой Ахиллеса ни в этом мире, ни в подземном. Но ей перерезали горло, как овечке.

Неоптолем. Он лично нанес удар, отправляя Поликсену в дар своему отцу.

Впрочем, Кассандра считала, что Поликсене повезло. Ее участь оказалась самой легкой.

Кассандра предпочла бы умереть, чем быть наложницей Агамемнона. В пути, на корабле, где не было укрытий, царь-воин наслаждался своей рабыней, не стесняясь боевых товарищей. Они со своими пленницами поступали так же. И Кассандра умирала всякий раз, когда Агамемнон овладевал ею под смех и шутки других греков. Пока не умерла совсем…

И она не молилась больше Аполлону: Кассандра просто не верила, что он придет теперь, когда она больше не девственница и не царевна.

И она больше не произносила предсказаний, хотя продолжала видеть грядущее.

Кассандра не сказала Агамемнону, что дома его ждет гибель. Она знала, что он не выслушает или не поверит. К тому же она хотела его гибели. И своей тоже. Ведь она ясно видела, что умрут они вместе.

Правда, иногда ей приходило другое видение: прекрасный юноша с кожей настолько белой, какая бывает лишь у мраморных статуй, с лицом настолько прекрасным, какое не создал ни один скульптор, с волосами светлее солнечных лучей, с глазами, горящими, как освещенные солнцем рубины, врывался в купальню, где Агамемнон в очередной раз овладевал своей рабыней, одной рукой вырывал царю греков горло — и уносил Кассандру в своих объятиях, уносил по воздуху…

Но этому видению Кассандра не желала верить. Не могла верить. А зря.

Ее первый мастер — он был с далекого Севера, где у высоких и мускулистых мужчин белоснежная кожа и белокурые волосы. Он был вампир, он охотился, и потому глаза его горели красным. Он был наслышан о ясновидящей троянской царевне и решил ее заполучить себе. Он ворвался в купальню и убил Агамемнона, и похитил Кассандру. И он действительно унес ее по воздуху. Ведь вампиры умеют летать.

И случилось это за несколько минут до того, как в купальню с мечом в руке вошла жена Агамемнона, Клитемнестра. Она желала покарать мужа за все причиненные ей обиды, и прежде всего — за то, что ради успеха в войне он принес в жертву ее любимую дочь Ифигению. Что ж, по крайней мере, Клитемнестра получила свою месть, не замарав рук. Правда, ей никто не поверил, когда она уверяла, что не она убила Агамемнона. И собственные дети отомстили ей… Греки в те времена были безжалостными варварами. Едва ли не хуже, чем те, кого они называли варварами в эпоху расцвета своей цивилизации.

Кассандра приняла своего спасителя за Аполлона. Но он сразу объяснил ей, кто он. И просил называть его Бальдр. Он смеялся и говорил, что он не настоящий Бальдр — а так звали бога красоты в его стране — но что именно так тайком называла его мама, потому что он и правда красив. Он был смешлив, добродушен и деликатен, ее мастер. Он хотел увезти Кассандру далеко-далеко, в страну у океана, где среди джунглей стоят гигантские храмы такой красоты, какую не может вообразить себе троянская царевна, где живут мудрые люди и другие мудрые существа, которые обучат Кассандру пользоваться ее даром. Если кто-то и может ее обучить, то только они. Но Кассандра упросила Бальдра повременить: ей хотелось увидеть еще хоть раз своих близких… Разлученных, обреченных на рабство. Увидеть тайком. И может, как-нибудь им помочь?

Особенно переживала Кассандра из-за участи, постигшей Андромаху. Возлюбленная супруга ее милого Гектора, принадлежала своему самому злейшему врагу, Неоптолему, который сделал ее своей наложницей. Андромаха не могла смириться, не могла простить и полюбить его, не желала изображать радость, когда Неоптолем одаривал ее ласками, так что каждая совместная ночь превращалась для них в сражение, завершавшееся неизбежным насилием. Неоптолему предлагали продать строптивую рабыню, но, кажется, он влюбился в нее из-за ее непокорства. И если гордый дух Андромахи оставался несломленным, то тело предало: она родила троих детей от убийцы своего маленького сына… Андромаха полюбила их, ведь мать не может не любить дитя. Ведь малыши не виноваты в том, что их отец — убийца и насильник. Но и этим не ограничивались ее страдания. Жена Неоптолема, Гермиона, практически отвергнутая им из-за страсти, которую он питал к Андромахе, изыскивала любые способы, чтобы унизить соперницу, а то и подвергнуть наказанию. Поскольку Гермиона была хозяйкой женской половины, она решала, кому из рабынь какую работу поручать и как наказывать. И если Неоптолем уезжал из дома и не мог взять с собой Андромаху, Гермиона перепоручала самую грязную работу вдове Гектора, и не раз заставляла ее ложиться на скамью для порки. Годы шли, и становилось только хуже: сильнее — страсть Неоптолема, отчаяннее — ненависть Андромахи к нему и любовь ее к детям, яростнее — ревность Гермионы. Иногда Андромаха в отчаянии звала смерть, и если бы не дети, возможно, убила бы себя… И Кассандра, видя это, не раз хотела прекратить страдания Андромахи, выпив ее жизнь… Но Бальдр запретил. Он говорил, что пока человек жив, остается надежда. И убивать из милосердия стоит лишь тех, кто страдает от смертельной болезни и все равно обречен.

…Позже Кассандра проклинала себя за то, что не убила Неоптолема. Но она долго не могла осознать те силы, которые пришли к ней после обращения. Она все еще боялась мужчин, могучих воинов. Она все еще ощущала себя перед ними — хрупкой и слабой.

Наконец, видя, как она изводится, Бальдр позволил ей помочь близким и подсказал, как. Кассандра не осмеливалась попросить его об этом, но он сам хотел снять хотя бы часть тяжести, лежавшей на ее сердце. И вот она явилась своему брату-близнецу в образе призрака. Кассандра выглядела теперь не так, как при жизни, и могла двигаться по воздуху, так что Гелен легко поверил, что перед ним — призрак. Кассандра указала ему место, где разбойники спрятали награбленные сокровища: с помощью этих сокровищ Гелен мог выкупить и себя, и родственников, и — главное — Андромаху. Конечно, сокровища спрятали не разбойники, а Бальдр: у него всегда было при себе немало ценностей, которые в случае бегства легко было переместить. Частью из них он пожертвовал ради Кассандры.

Гелен последовал совету Кассандры. Он выкупил всех своих родных, которые к тому времени были еще живы. Он нашел даже мать: Одиссей просто бросил Гекубу в очередном порту, куда зашел его корабль, поскольку никто не хотел покупать старуху, не обученную никакой работе. Это был порт Сицилии. Бывшая царица Трои голодала и нищенствовала, спала под деревьями и под стенами домов, и ее гнали прочь, как бродячую собаку, и редко из жалости кормили. Гелен пытался исцелить мать, окружив заботой и комфортом, но Гекуба прожила с ним совсем недолго: она была слишком измучена и больна. Гелен похоронил ее в саду, и Кассандра ночами не раз рыдала на могиле матери… Матери, которая никогда не была к ней особенно добра, но которая все же была ее матерью!

Неоптолем не хотел продавать Андромаху. И тогда Бальдр проследовал за ним во время поездки в Дельфы, опасаясь, что если убьет его в доме, Гермиона поспешит обвинить Андромаху.

Бальдр не сам убил Неоптолема: он хотел настоящей мести — ради Кассандры. Он натравил на него дельфийцев, нашептав им, что Неоптолем оскорбил Зевса, когда убил царя Приама возле жертвенника бога-громовержца. Гипноз, на который способны вампиры, сильнодействующее оружие. Дельфийцы уверовали, что с ними говорят фурии, богини мщения. Неоптолема просто разорвали. Бальдр привез его правую руку в подарок Кассандре. Ту самую руку, которой он убил старого царя Приама, малыша Астианакта, нежную Поликсену. И хотя Кассандра никогда не была жестокой, она бросила эту руку бездомным псам, и любовалась, как они ее грызут.

Овдовевшая Гермиона продала Гелену и Андромаху, и ее детей. Гелен купил дом для них и для себя, они жили, как родственники, а потом как-то само собой получилось, что смиренный, мягкосердечный, ласковый Гелен смог пробудить в сердце Андромахи чувства, которые — как ей казалось — были похоронены вместе с Гектором. Они поженились. В ночь после их тихой свадьбы Кассандра оставила на пороге их дома ларец с монетами: свой подарок. Переступить порог дома, в который она не была приглашена, Кассандра не могла. Вампиры не могут войти в дом без позволения.

Теперь, когда все ее братья и сестры были свободны, а Гелен и Андромаха еще и счастливы, Кассандра решилась отправиться в то путешествие, в которое давно звал ее Бальдр. Почти тысячелетие прожили они в дивной стране… на месте которой теперь находится Индия, совсем не похожая на тот прекрасный мир, который принял Кассандру и Бальдра. Когда Бальдр соскучился, и счел, что Кассандра достаточно овладела своим даром, и научилась складывать ясную картину из обрывков своих видений, они отправились в длительное путешествие. Две тысячи лет они провели вместе. Когда его убили, Кассандра думала, что не вынесет этой боли. Хотела уйти вслед за ним. От гибели ее удержал один из кровных братьев. Один из птенцов Бальдра. Он стал ее новым Хозяином. Ей всегда нужен был Хозяин. Кто-то, кто защищает, опекает, кто решает за нее… Даже сейчас, когда у Кассандры был свой храм, она не представляла жизни без Хозяев. Сильных и Мудрых. Которые все решат за нее.

Надо обратиться к Совету вампиров. Немедленно. Рассказать им об этой кошмарной угрозе. И о том, что только принц Парижа может спасти их всех. Если только он не потеряет своего возлюбленного, Филиппа де Лоррена.

Любовь мужчин иногда бывает даже более сильной, чем любовь между мужем и женой. Ни о ком из смертных возлюбленных не горевал бог Аполлон так, как о прекрасном Гиацинте. Никого не любил безумный Ахиллес так, как Патрокла. Никого не оплакивал могучий Геракл так, как красавца Гиласа, похищенного водяными нимфами, и юного Абдера, сожранного конями Диомеда. А знаменитые воины-любовники из Спарты, которые побеждали любое войско потому, что защищали друг друга до последней капли крови не из долга, а из любви… В те времена, когда Кассандра была человеком, к такой любви относились с уважением. Это теперь в ней видят что-то извращенное или даже смешное. Но те, кто сидит в Совете вампиров, стары и мудры, и они должны понять, как важно не допустить гибели Филипа де Лоррена. Как важно сделать так, чтобы видение, которое пришло к ней первым, воплотилось в жизнь, и принц Филипп убил Иного!

Когда Кассандра проснулась, она чувствовала себя слабой, но была полна решимости.

Нужно созвать Совет. Срочно. Сейчас день? Неважно. Существуют подземные переходы, по которым они всегда могут добраться до Зала Совета.

— Ара, мне нужно парадное платье и украшения. Пошли кого-нибудь из слуг. Срочно надо собрать Совет, — заговорила Кассандра, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Я должна рассказать им свое видение. Как можно скорее. Они должны все узнать и начинать действовать. Я очень бледна, да? Накрась меня. Я должна выглядеть уверенной. Я надену пурпурное платье и богемские черные гранаты: диадему и длинные серьги. Я ведь в них выгляжу, как богиня, правда? Мне важно выглядеть внушительно… Мне нужно, чтобы члены Совета поверили мне.

11.

Конечно, Совет вампиров поверил ей. Ведь ее пророчества всегда сбывались… А на сей раз они поверили еще и охотно, потому что помимо того, что Кассандра видела ужасную угрозу для мира, она видела и его спасителя.

Узнав, кто это, члены Совета удивились так же, как и Лигия. Но они не выразили сомнений. Они сказали ей:

— Пусть все идет, как должно.

А еще они разрешили ей сделать все, что она сочла бы нужным для того, чтобы исполнился тот вариант пророчества, где мир будет спасен.

Да, они предоставили ей все делать самой. Они не хотели вмешиваться. А может быть, — они просто не могли вмешиваться в то, что она задумала…

Ведь Кассандра хотела обратиться за помощью к богу. К чужому богу.

Она вернулась с собрания Совета, и напуганные жрицы окружали ее, ожидая утешительных слов или какого-то правильного видения, которое отменит конец света. А Кассандра думала о боге с телом истощенного человека и головой шакала, боге в высокой короне, опиравшемся на длинный изогнутый скипетр. К жрецам Анубиса надо было обратиться, чтобы спасти Филиппа де Лоррена тем единственным способом, который был известен Кассандре.

— Уйдите. Сейчас уйдите все, — жалобно попросила Кассандра. — Мне надо поговорить с богами…

12.

Кассандре нужно было обратиться к чужому богу, а значит, сначала следовало умилостивить своих богов, чьи жертвенники стояли в ее обители. Для этого ей надо было составить список того, что следовало доставить с поверхности. Причем того, что можно доставить быстро…

К жертвоприношению Кассандра смогла приступить через четыре часа, когда ей привезли все нужное, а сама она поплавала в бассейне и немного успокоилась. Она надушила волосы и тело, надела расшитые золотом белые одежды. Разговаривая с богами, надо быть красивой и нарядной.

Кассандра до сих пор почитала Зевса и Геру, как правителей Олимпа. И Аида, который из всех великих был теперь ей ближе, чем другие. И Аполлона, которого любила во времена юности. И сестру его, девственную Артемиду, которая берегла лесных зверей и девочек: Кассандра сама жалела и старалась защищать девочек и зверей, причем не только лесных, и потому Артемида была близка ей. И богиню домашнего очага Гестию, потому что ценила уют. И богиню Афину, которая хоть и допустила поругание Кассандры возле своего жертвенника, но потом покарала Аякса. Но самый пышный жертвенник был у Гекаты: именно она считалась у греков праматерью всех вампиров…

Кассандра зажгла у каждого из жертвенников жаровню, и сосредоточенно возложила дары.

Зевсу — желуди с дуба, его священного дерева, и несколько кусков баранины: целого барана так быстро привезти ей не смогли, да и сложно было бы незаметно протащить его по переходам, ведущим к ее обители.

Гере — спелые плоды разных видов и коровье сердце.

Аиду — мясо черного испанского быка: важно, чтобы бык был черный, а в Испании разводили именно таких. И немного золотого песка. Аид считает себя владетелем недр и любит, когда ему отдают то, что — как он считает — принадлежит ему по праву.

Аполлону — мясо ягненка и ветви оливы.

Артемида предпочитала, чтобы в жертву ей приносили мужчин и мальчиков, но согласна была принять так же ароматические масла, ибо любила купаться — и Кассандра щедро полила на ее жертвенник самые дорогие, самой высокой очистки масла, которые когда-то ей самой привезли в подарок из Грасса. Не отдала только масло розы, боясь, что цветок ветреной Афродиты не понравится строгой Артемиде. И жасмин: он принадлежал Гекате.

Розовое масло Кассандра отдала Афине: будучи богиней войны, та тоже предпочитала человеческие жертвы, но могла порадоваться, если ей достанется то, что обычно отдавали Афродите — Афина и Афродита между собой не ладили.

На жертвенник милой Гестии, который, в отличие от жертвенников других богов, курился круглые сутки, Кассандра положила комочек благоуханной амбры и добавила несколько плиток шоколада «Годива»: Гестии полагалось жертвовать пищу, которую едят в доме, но в этом доме не ели пищи… Однако Кассандра надеялась, что лучший швейцарский шоколад Гестии понравится.

На жертвенник Гекаты вместе с жасминовым маслом Кассандра пролила свою собственную кровь… Кровь текла плохо и была почти черной: Кассандра давно не питалась. Но сейчас было не до того.

Сейчас надо был сделать так, чтобы принц Филипп Орлеанский спас мир.

А значит — надо было спасти его возлюбленного…

Немного в мире осталось мест, где еще поклонялись древним богам. Но Кассандра твердо знала: древние боги хоть и ослабели, хоть и уступили место Великому и Единому Богу Людей, они не ушли совсем. Так же, как не ушли и боги египтян. Как не ушел Анубис, которому тайно поклонялись до сих пор — и к жрецам которого Кассандра собиралась обратиться.

Древние боги охотно исполняли просьбы смертных, но всегда требовали за это дорогую цену. Дорогую и вполне материальную. Анубис любил драгоценности и человеческие жертвы. Сейчас Кассандра отсылала его жрецам драгоценности — и свою просьбу. Жертва будет прислана потом, когда надо будет платить за свершенное.

Кассандра на мгновение ощутила бессилие и такое страдание, что едва не рухнула на мозаичный пол, рыдая и терзая на себе одежды, как в тот день, когда горела Троя… Она ненавидела убивать людей! Но иногда необходимо убить кого-то, чтобы спасти многих. А в данной ситуации одна жертва спасет целый мир. Только вот выбирать наверняка придется ей… И наверняка Анубис захочет кого-то молодого и прекрасного.

…Наверное, спасти Филиппа де Лоррена могли бы и посланники Всевышнего, ангелы или архангелы, это же их работа — спасать, защищать, благословлять! Но к ним у Кассандры не было способа обратиться, и вряд ли они стали бы слушать исчадье тьмы. Они вообще редко слушают даже смертных. Даже служителей своего культа. Они просто исполняют волю Всевышнего, которая смертным редко бывает понятна…

Кассандра предпочитала понятных богов.

В нишах за жертвенниками стояли ларцы с ее сокровищами.

Кассандра даже размышлять не стала: открыла старинный индийский ларец и вынула гигантский рубин. В темноте он был похож на сгусток крови, на свету сиял, как кровавая звезда. Это была уникальная драгоценность, равной которой, возможно, не существовало в современном мире. Этот рубин принадлежал когда-то Бальдру, ее мастеру. Но сейчас Кассандра жертвовала им без сомнения. Она переложила его в другой ларец — персидский, шестнадцатого столетья, покрытый пластинками чеканного золота, и заполненный прекрасным жемчугом. Современным морским жемчугом, добываемым у берегов Японии и стоившим целое состояние. На жемчуг она уложила рубин и позвала жриц, которых выбрала для путешествия:

— Теодолинда, Амалия, Жаклин.

Женщины подошли.

Теодолинда была самой древней и надежной, к тому же — могучей воительницей. Амалия — телепат, редкий и полезный дар. Жаклин обратили всего пятьдесят лет назад, для путешествия на самолете из Швейцарии в Египет, помимо доверенных слуг из числа людей, нужен все-таки вампир, понимающий, что происходит в этом мире.

— Вы отправляетесь в Луксор, к жрецам Анубиса. Я свяжусь с ними. Вас сразу проводят к их верховному жрецу, к Неназываемому. Ему и только ему вы передадите ларец и мое послание. Задание это тайное, но я знаю, что ни одна из вас не предаст меня. Если Неназываемый не возьмет у вас ларец, это будет означать отказ. Если возьмет — вам другие жрецы объяснят, что дальше делать. Амалия, пошлешь мне образы, чтобы я знала, что происходит. И будьте осторожны, мои дорогие. Вы же знаете, каждую из вас я люблю, как сестру.

— Мы знаем, Кассандра, — сказала Теодолинда, принимая ларец.

Жаклин обняла Кассандру.

А Амалия улыбнулась и послала образ из своих прижизненных воспоминаний: вишневые деревья в цвету, синее небо, ласковое солнце, и белые лепестки, порхающие в воздухе и осыпающиеся на волосы и на плечи. Она была таким хорошим телепатом, что Кассандре показалось — лепестки падают на волосы и на плечи именно ей. Прямо сейчас.

13.

Они ушли.

Кассандра бессильно опустилась на пол перед жертвенником Гекаты.

Ей оставалось только одно: ждать.

Но этому она научилась за четыре с половиной тысячелетья.

Только надо было еще покормиться. Она не должна ослабеть, иначе не сможет принять образы, которые пошлет ей Амалия. Кассандра вынула из мешочка, привязанного у пояса, колокольчик и позвонила. Мелодичный звон отразился под сводами и понесся по переходам. Сейчас придут ее жрицы. И она прикажет им кого-нибудь привести… Кого-нибудь, на ком она будет не просто питаться. Сегодня Кассандра выпьет человека до конца. На жертвеннике Гекаты. Так надо. Ей необходима помощь богини.

Издали послышались торопливые шаги.

Кассандра запрокинула голову и посмотрела на грозное, прекрасное лицо бронзовой Гекаты, чудом не переплавленной на оружие в древние времена, чудом сохранившейся.

— Ты поможешь мне, Мать Тьмы? Помоги… Я так слаба…

К ужасу и изумлению Кассандры, бронзовое лицо вдруг ожило. Глаза полыхнули желтым волчьим цветом, приоткрылись в улыбке острые звериные зубы.

И Кассандра упала навзничь, сокрушенная очередным видением.

14.

Она опять была в той пещере, где лежали кости сожженного Филиппа де Лоррена.

Только принц Филипп, весь в саже, сидел, прислонившись к стене. В руках у него был череп его возлюбленного. Филипп смотрел в пустые глазницы так, словно надеялся, что череп заговорит с ним.

Иной, одетый в современную одежду, стоял на коленях возле костей, высматривая что-то, потом запустил руку куда-то между ребер сгоревшего вампира и вытащил черный шарик, заключенный в тончайшую золотую сетку и подвешенный на золотую цепочку, которая зацепилась за обгорелый остов позвоночника: видимо, висела на шее у погибшего.

— Амулет изменился, — сказал Иной, — Я чувствую в нем магию, какую-то очень темную магию, которой в нем раньше не было… Посмотри сам.

— На что там смотреть? — с досадой отвечал Филипп. — Амулет не сработал! Эта дрянь должна была уберечь Лоррена от смерти! Но он, как видишь, мертв!

Однако принц все же взял амулет и, положив его себе на ладонь, некоторое время смотрел на него.

— Ты чувствуешь? — спросил Иной, — Как, по-твоему, что это может быть?

— Не знаю. Да и какая разница? Вампир сгорел, рассыпался прахом. Ничто на свете не сможет его воскресить.

— Ты уверен?

— Я уверен.

— Ты не можешь быть уверен. Ты не можешь знать все. Продумай сам, к чему Кассандре было предупреждать тебя о возможной гибели Лоррена и предлагать амулет, который не сработает, тогда как она могла просто об этом умолчать? Здесь что-то не сходится. И это было бы глупо, очень глупо с твоей стороны — не выяснить все до конца.

— Глупо? Знаешь, что было глупо? Верить буйно помешанным прорицателям. Принимать у них амулеты, не выяснив заранее, как они работают. Лезть с закрытыми глазами в западню, просто потому, что кто-то сказал, что все будет зашибись. Я никогда раньше не поступал так. Не вел себя, как слабоумный… Я должен был умереть сегодня, я это заслужил. Но вместо меня умер он, потому что он привык прикрывать меня всегда, не раздумывая.

— Ты ошибаешься, — сказал Иной, — Ты все делал правильно. Я знаю, людям часто свойственно винить себя в том, за что они не несут ответственности. Немного странно, но… Мне кажется, я это понимаю. Ты знаешь, что прорицательница не лгала, ты знаешь, что владычицы не ошибаются, это просто невозможно. Тебе суждено спасти мир. По-другому быть не может.

— И как ты собираешься меня заставить?

— Не в моих силах тебя заставить. Моя роль не настолько велика. Просто ты послушаешь меня и поймешь, что я прав. И вернешься со мной в Париж, чтобы выяснить все насчет амулета. Ты не сдашься, пока есть хоть крохотная надежда на то, что Лоррена можно вернуть.

— Надежды нет.

— Загляни в свое сердце и скажи это еще раз. И тогда я уйду и оставлю тебя одного здесь до рассвета, как ты хочешь.

Филипп молчал, и Иной, глядя на него, торжествующе улыбнулся.

15.

…Кровь. В рот Кассандре лилась кровь. Чудесная, живая, горячая, вкусная кровь. Кассандра присосалась изо всех сил, потом еще и руками вцепилась, чтобы не упустить источник пищи. Она потеряла столько сил… Она прижималась к источнику все сильнее, впивалась, вгрызалась, и сосала, сосала, зажмурившись от удовольствия, как младенец. Постепенно мысли ее прояснялись, телу возвращалась сила, и вот уже она осознавала себя, и вот уже она вспомнила свои последние видения и даже странное преображение бронзовой статуи… Она продолжала сосать, но источник иссякал, крови становилось все меньше, каждый глоток давался с трудом. И сердце в груди человека, которого Кассандра прижала к себе в жадном объятии, перестало биться.

Кассандра открыла глаза.

Перед ней лежала мертвая девушка. Незнакомая ей девушка. Рослая, статная, мускулистая. Видимо, при жизни она была спортсменкой. К счастью, это был незнакомый донор. Убить знакомого — так тяжело… На лице девушки застыла маска блаженства. От нее пахло похотью и смертью.

Они вместе лежали прямо перед алтарем Гекаты.

Кассандра встала. Обвела взглядом столпившихся вокруг жриц.

— Приношу эту жизнь тебе, богиня, — прошептала Кассандра и разорвала зубами свое запястье. Только что выпитая кровь хлынула из раны. Кассандра принялась кропить статую. Потом зализала рану.

Эта смерть не прибавит сил Кассандре. Сила, полученная от этого убийства, ушла к Гекате. Кассандре досталась только кровь и сытость.

Но и это немало после того, что она пережила за последние сутки.

Несколько видений подряд могут убить ясновидящего.

Особенно — таких видений…

Но может быть, мир все-таки будет спасен?

В любом случае — Кассандра больше могла не тревожиться о том, какой ответ дадут слуги Анубиса ее жрицам.

Ответ будет положительный.

Это она уже видела в будущем.

Глава 4

1.

Кристиан почти всегда дожидался пробуждения Филиппа в гостиной. Ему очень нравилось наблюдать повседневную жизнь вампиров, когда те не притворялись людьми. Они не походили на оживших мертвецов, но было в них что-то неуловимо потустороннее, завораживающее и жутковатое. Кристиану нравилось, как они двигаются, как смотрят, как общаются между собой. Ему нравилось, что они не дышат. Вдыхают воздух, только для того, чтобы говорить. Ему даже нравилось постоянное чувство опасности, он был словно исследователем запредельного мира, как какая-нибудь маленькая рыбка в море полном акул, которые, вроде как, приняли ее в свою стаю и не пытаются сожрать, но в принципе могут это сделать в любой момент, если настроение переменится.

Кристиан далеко не все понимал, и это тоже было интересно. Вот, к примеру, отношения Филиппа с его слугой крови казались ему совершенно сюрреалистичными. Вроде бы все ясно, — между ними существует ментальная связь, им не всегда нужно разговаривать друг с другом, чтобы общаться, но наблюдать за ними каждый раз было чрезвычайно странно. Насколько Кристиан понял, их внутренний диалог происходил без помощи слов, Филипп просто мог видеть глазами Жака все, что видел тот, а еще он знал, что чувствует его слуга, даже если в это время спал в своем бункере. На самом деле очень удобно. Но трудно себе представить.

В тот вечер они появились одновременно. Филипп вышел из спальни, и в сей же момент в гостиную вошел Жак. Создавалось впечатление, что он стоял под дверью, и появился, как только почувствовал, что хозяин проснулся.

Филипп был явно чем-то взволнован и смотрел на Жака с удивлением.

— Что, вот даже так? — произнес он.

— Прошу прощения, монсеньор, но они в нетерпении.

— Черт знает что, — пробормотал Филипп, раздраженно отбрасывая от лица растрепавшиеся со сна волосы, — Мало того, что они являются ко мне домой, так даже без предупреждения. Неслыханная наглость!

— Я могу сказать им…

— Не стоит. То, что они пришли вместе, настолько выходит за границы моего понимания, что, пожалуй, завтрак подождет. Мне любопытно узнать, что им надо.

Кристиану очень хотелось спросить, что же собственно происходит, но он уже научился в иные моменты сидеть тихо и казаться незаметным. Его все равно ни во что не станут посвящать, хорошо, что хотя бы не запрещают слушать. В отличие от Филиппа, которому, похоже, нравилось, когда Кристиан находился рядом, Жак совсем не одобрял его постоянного присутствия, хотя никак не демонстрировал своего отношения, и вообще помалкивал, справедливо полагая, что его умозаключения никому не интересны. Зато Лоррен с удовольствием озвучивал их общее — видимо — мнение о нем, называя Кристиана не иначе как «новая игрушка принца» и всячески давая понять, чтобы тот не рассчитывал на что-то большее. Он и обращался с ним, как с какой-нибудь живой игрушкой, которую приобрели специально, чтобы помучить… Даже при одном воспоминании об этом субъекте Кристиан неизменно чувствовал головокружение и тошноту. Самое прискорбное, что Лоррен это знал, и ему это нравилось.

Стоило вспомнить о Лоррене, как он тоже появился из спальни. С удивлением посмотрел на Филиппа, потом на Жака и задал вопрос, на который не решался Кристиан:

— И что у нас случилось?

— Расскажи ему, — велел Филипп слуге.

— Колдун, охотник и крыса, — произнес Жак, — явились несколько часов назад. С мешком. И выразили большое желание получить аудиенцию у принца как можно быстрее.

Лоррен выглядел слегка офонаревшим.

— Явились вместе? — уточнил он и, получив подтверждение, добавил, — А что в мешке?

— Не имею представления. Но вряд ли рождественские подарки.

— Далековато еще до рождества… Какой-нибудь обескровленный труп?

— Чей же это должен быть труп, чтобы ради него эти трое согласились терпеть друг друга? — проговорил Филипп, отправляясь к гардеробной и выбирая одежду, — И пришли сюда за два часа до заката? Ты представь: сидели, ждали, пока я проснусь, и даже не возмущались… У тебя есть идеи? У меня нет.

У Лоррена, похоже, тоже не было идей.

— Полагаю, случилось что-то очень дерьмовое, — заключил он.

— Не иначе. Остается пойти и узнать, что именно.

Колдун, охотник и крыса… Похоже на начало какой-нибудь сказки. Или анекдота. Вот бы взглянуть на них… Но, конечно, Кристиана никто с собой не взял. Впрочем, Филипп вообще отправился на эту встречу один.

2.

В ожидании хозяина дома гости расположились в одной из гостиных на верхнем этаже. Те, кого Жак презрительно назвал «колдуном, охотником и крысой» на самом деле обладали властью и могуществом почти соизмеримыми с властью принца города и являлись главами наиболее влиятельных семейств потаенного мира Парижа.

Робер ле Февр был одним из старейшин колдовского ковена, он был достаточно стар для смертного, Филипп не знал, сколько в точности ему лет, но помнил его как-то уж слишком давно. Лет сто, если не больше. По крайней мере, сорок из этих лет ле Февр считался одним из самых могущественных колдунов во Франции, и все еще был далек от дряхлости, что тоже говорило о том, что он обладал впечатляющей силой.

Как и большинство колдунов подобного уровня, ле Февр был до крайности спесив и высокомерен. Можно было представить его снизошедшим до общения с вампиром, если он принц города, но видеть его в обществе жалких смертных, вместе с которыми он явился сюда как будто на равных, было так же странно, как, к примеру, видеть премьер-министра Франции, распивающим водку с клошарами под мостом, — для общения с внешним миром у ковена обычно использовались более мелкие сошки. Колдуны жили довольно закрыто и крайне неохотно снисходили до посторонних, являлись ли те с просьбами или претензиями, совершенно откровенно демонстрируя свое превосходство над всеми, кто не сведущ в магическом искусстве. Впрочем, и между собой они ссорились достаточно часто.

Охотник был гораздо моложе, ему лишь недавно перевалило за сорок. Он был обычным человеком и не обладал сверхъестественными способностями, но Филипп считал его, сколь это не парадоксально, гораздо опаснее колдуна. И даже не потому, что тот знал множество способов убиения вампиров и не раз использовал их с легкостью. А потому, что именно в этом и заключалась его работа и смыл его жизни, — защищать людей и убивать нечисть. К сожалению для охотников, в нынешние времена, нечисть не полагалось уничтожать просто так без причины. И для того, чтобы воткнуть кровососу кол в сердце, следовало непременно уличить его в нарушении договора. Более того, с нечистью приходилось считаться и даже порою мирно общаться… Будто и правда эти исчадия ада имели право существовать на земле!

Охотника звали Морис Белуа, он возглавлял и координировал защищавших город полевых агентов тайной организации людей, причастных к знаниям об истиной картине мира. Имея обширные связи с полицией, этот человек был, кажется, в курсе всех преступлений, совершаемых в Париже, и отлично умел вычленять из них те, что были совершены монстрами. Белуа ненавидел всех вампиров, потому что точно знал, что они хитры и коварны и нарушают свой же собственный закон с удовольствием, как только выпадает такая возможность. И он ненавидел лично Филиппа, потому что, хотя ни разу не смог уличить его в каком-нибудь ужасном злодеянии, был совершенно уверен в том, что тот совершает их регулярно и в большом количестве. Филипп тоже не питал к нему теплых чувств и с радостью убил бы при случае как-нибудь особенно медленно и жестоко, но ему приходилось быть милым и любезным. За свою долгую жизнь, принц неоднократно видел охотников в действии и предпочел бы рассориться с кем угодно, но только не с ними.

В отличие от живых мертвецов, считавшихся абсолютным и непреложным злом, к прочим представителям магического сообщества охотники относились вполне терпимо, даже к крысам-оборотням, считая их не чудовищами, а скорее людьми с альтернативными физиологическими возможностями, вынужденным нести крест неизлечимой болезни. То же самое относилось и к колдунам, их терпели, и даже где-то уважали, но, разумеется, не любили. Их никто не любил.

Оборотень в своем человеческом обличии был мужчиной тридцати с небольшим лет и те, кто никогда не видел его покрытым мехом, ни за что не заподозрили бы, что этот симпатичный и даже элегантный молодой человек периодически превращается в крысу и живет под землей в катакомбах. Франсуа Льорис был главой стаи всего несколько лет, сменив начавшего стареть и потерявшего былое уважение подданных предыдущего владыку клана, и Филипп уже успел убедиться в том, что он был достаточно свиреп и безжалостен, — когда того требовали обстоятельства, — чтобы держать в узде своих собратьев.

В последние несколько столетий поголовье крыс-оборотней в Париже было не особенно велико, но в прежние времена их было столько, что из них вполне получилось бы создать грозную армию. До пятнадцатого столетия крысы безраздельно властвовали городом, и никто не посмел бы вставать у них на пути. К сожалению для них, ни один глава стаи не мог достаточно хорошо справляться с такой огромной популяцией. Крысы делились на внутренние кланы, враждовали между собой и дрались за власть, пока в одной особенно кровопролитной схватке едва не перебили друг друга. Пока оборотни зализывали раны, власть в городе прибрали вампиры, и, в конце концов, принц вампиров и вожак стаи крыс заключили соглашение о взаимном нейтралитете, поделив город на две части к общему удовлетворению: отныне вампирам принадлежала его верхняя половина, крысам — все, что находилось под землей. Такое положение вещей сохранялось и до сих пор.

Крыс-оборотней было не так много, как когда-то, но это совсем не значило, что теперь они не представляли собой силы, с которой приходится считаться. Достаточно было хотя бы раз увидеть одну единственную крысу-оборотня в ее зверином обличии, чтобы никогда в жизни не захотеть столкнуться с ней в бою. Крыса величиной с человека представляла собой незабываемое зрелище, учитывая, что и зубы и когти у нее тоже были соответствующей длинны.

Когда Филипп вошел, все трое его гостей сидели в креслах молча, занятые своими мыслями. Вероятно, они уже сказали друг другу все, что хотели и даже, может быть, неоднократно, а вести светскую беседу никто из них явно не был в настроении. У ног охотника действительно лежал черный пластиковый мешок, в котором полиция обычно перевозит трупы.

Какие бы чувства все эти люди не питали к вампирам, при появлении принца города они встали, чтобы приветствовать его должным образом. Никогда и ни при каких обстоятельствах они не позволили бы себе проявить непочтительность.

— Чем могу служить вам, господа? — любезно поинтересовался принц, — Должно было произойти нечто поистине неординарное, чтобы заставить вас собраться вместе, такой милой компанией, да еще и почтить меня визитом в столь ранний час. Признаюсь честно, я потрясен.

— Вы совершенно правы, — проворчал колдун, усаживаясь обратно в кресло, — В городе происходит нечто весьма неординарное в последние дни… Давайте же, месье Белуа, не тяните, — обратился он к охотнику, — у нас у всех был достаточно хлопотный день сегодня, и мне очень хотелось бы, чтобы он уже поскорее закончился.

Охотник ничего не ответил, он молча опустился на корточки возле пластикового мешка и расстегнул молнию сразу на всю ее длину, полностью открывая взорам собравшихся лежащее в мешке тело.

— Взгляните, — проговорил он, обращая взгляд на Филиппа, — Видели вы когда-нибудь что-то подобное?

Подойдя ближе Филипп увидел нечто в самом деле не вполне понятное: в мешке лежал скрюченный труп, судя по всему, взрослого мужчины, высушенный до какого-то совершенно невозможного состояния. Под серой, пергаментной кожей мертвеца казалось совсем не осталось ни плоти, ни внутренних органов, одни только кости. Да и те выглядели иссохшими, слишком маленькими, можно было бы подумать, что это кости ребенка или карлика, если бы не тот факт, что кожи для такого маленького тела было слишком много, и она лежала на костях складками. Ломкие, совершенно седые волосы покойного торчали клоками и, судя по всему, не очень хорошо держались на черепе. Глазные яблоки были похожи на сморщенные вишенки. Губы практически исчезли, зубы страдальчески скалились, и даже они, казались гораздо мельче, чем должны были быть.

Почти минуту принц смотрел на труп, пытаясь понять, что же могло произойти с этим человеком, и совершенно ничего не приходило ему в голову. Никто из тварей, бродивших по этой земле, не мог бы сделать с ним такого. Никто из демонов ада не приложил к этому руку. Что остается еще?

— Его полностью иссушили, — проговорил Филипп, — Вытянули все жизненные соки… Даже из костей.

Он посмотрел на печально взирающего на него из кресла колдуна.

— Как такое возможно?

— Никак, — отозвался колдун, — По крайней мере, вполне определенно могу вам заявить, что это не магия.

Филипп и сам понимал, что это не магия. На высохшем трупе не было следов магических ритуалов, точно так же как и каких-либо иных более вещественных улик. Более того, — этот труп был пустым, таким же пустым, как пыль под ногами, как полное и абсолютное ничто.

Всем известно, что даже мертвое человеческое тело не до конца лишается энергии, просто она становится несколько иной, чем у живых людей и очень сильно зависит от того, кем был и как умер его бывший хозяин. В магической практике существовало множество ритуалов с использованием частей тел умерших, — для некоторых из них были нужны исключительно висельники, для других только утопленники. Для одних необходимы были скончавшиеся в цвете лет невинные девы, для других лучше всего подходили пожилые серийные убийцы. Не каждого мертвеца можно поднять как зомби, не всякий может сделаться гулем. В общем, имеются свои тонкости… В том мертвеце, что лежал сейчас на полу в его гостиной, Филипп не чувствовал вообще никакой энергии, и это было еще удивительнее и страшнее, чем такое невероятное физиологическое иссушение. Вот так вытянуть посмертную энергию из трупа не смог бы, пожалуй, даже самый жадный демон, хотя, конечно, в этом Филипп не мог быть абсолютно уверен. Кто может измерить силу князей ада? Вот только появление в городе верховных демонов уж совершенно точно невозможно было бы пропустить. И невозможно было бы не заметить на теле след от прикосновения кого-то из них.

— Полагаю, этот труп не единственный? — спросил Филипп, уже точно зная, каким будет ответ.

— За последние дни мы нашли их множество, — подтвердил охотник, — Мужских, женских, детских… Уже несколько десятков. Их всегда оставляют в темных, глухих местах — на заброшенных стройках, на свалках, несколько мы нашли вблизи от выходов канализации. Но, по-моему, их не особенно прячут. Большинство тел остаются в одежде, если не теряют ее при перетаскивании, у них не забирают ни документы, ни ценности.

— Когда вы нашли первое тело?

— Четыре дня назад.

— Но гораздо раньше они появились в катакомбах, — заметил оборотень, — Мы нашли первое в ночь на Самайн. Заподозрили работу демона и обратились с просьбой к уважаемому ковену, разрешить наши сомнения…

Он кинул злобный взгляд на колдуна, но тот сделал вид, что ничего не заметил.

— Однако господа маги оказались слишком заняты для того, чтобы взглянуть на труп. Оказалось, что все, что происходит под землей, не имеет к ним никакого отношения. Что, в общем, и верно, потому что с тварями, которые разбегаются по городу после их магических экзерсисов и прячутся в катакомбах и канализации, всегда разбираться приходится именно нам. Очень удобно.

Ле Февр презрительно поджал губы.

— Уже много лет в Париже не проводилось ни одного ритуала черной магии, — произнес он, — И все, как вы выразились, твари, шныряющие по подземельям, большей частью плод вашего воображения или попытки скрыть следы ваших собственных… проделок.

— Вы себе даже не представляете, насколько просто было бы при желании скрыть следы любых преступлений под землей! — бледнея от гнева, произнес оборотень, — Для этого совершенно не обязательно пытаться искать, на кого свалить вину! Если бы кто-нибудь взглянул на тела, которые, порой, мы находим в стоках нечистот, тот не усомнился бы ни на мгновение, что здесь не обошлось без сатанинских ритуалов!

Колдун усмехнулся в усы.

— Можно подумать, вы сможете отличить настоящий сатанинский ритуал от развлечений каких-нибудь подростков…

Вампир и охотник слушали эту перепалку с одинаково кислыми лицами.

— Может быть, вы просветите меня, господа, какое имеют отношение ваши давние разногласия к происходящему сейчас? — поинтересовался Филипп.

— Никакого, — проговорил ле Февр.

— Самое прямое, — прошипел Льорис, по-прежнему сверля колдуна взглядом, — Потому что, уверенные, что и в этом случае поработал демон, мы не сочли происшествие сверхординарным и не позаботились о должной защите!

Оборотень все больше злился, и Филипп заметил, как почти неуловимо начала изменяться его внешность, — черты его лица заострились, глаза загорелись красным и стали удлиняться ногти. Но на колдуна эта метаморфоза совершенно не произвела впечатления.

— Любой человек, обладающий хоть какими-то мозгами, понял бы, что на трупах нет следа от прикосновения демона, — проворчал он, — И незачем было тревожить ковен по таким пустякам.

Оборотень в ярости оскалил зубы, колдун в ответ вскинул руку, и перстень на его указательном пальце вспыхнул холодным голубым светом.

— Господа, вы не спятили часом? — с преувеличенной любезностью осведомился принц, — Или вы забыли, где находитесь? Если вам так уж хотелось подраться, следовало отправляться в «Ле Руа», там привыкли менять сожженные ковры и разбитые люстры раз в две недели, но я бы не советовал вам устраивать погром в моем доме.

В выдержке колдуна Филипп не сомневался, тот никогда не нанесет удар первым, но, защищаясь, может здорово подпалить крысе шкуру, что совершенно точно не поспособствует возобновлению между ними теплых дружеских отношений. В другое время — черт бы с ними, но сейчас эти ссоры были совершенно ни к чему.

Оборотень же явно балансировал на грани, было видно, как сильно ему хочется вонзить когти в дряблую шею высокомерного старца. Филипп с раздражением подумал о том, как же это всегда неприятно, когда у крыс меняется вожак стаи, — прежде чем новичок научится чему-то, кроме того, чтобы кусаться и драться, проходят долгие годы. Впрочем, если сейчас Льорис не справится с собой, это будет значить, что он взвалил на себя непосильную ношу.

Крыс вцепился когтями в подлокотники кресла и тяжело перевел дух, возвращая себе человеческое обличье.

— Прошу прощения, — произнес он глухо, отводя горящий бешенством взгляд от колдуна, — Прошлой ночью погибли мои братья. Во время обычного обхода они наткнулись на неведомых тварей, приняли бой, но… Никто из них, похоже, даже не сумел по настоящему ранить ни одну из них. Все погибли… Вернее, почти все, — двоим удалось уйти… Явившись позже на место происшествия, мы обнаружили шестнадцать вот таких же тел, как это, полностью высосанных. Еще восемь просто пропали. Должно быть, твари утащили их куда-то. Теперь половина моих людей жаждет мести и рвется в бой, другая половина в панике… Крысы бегут из подземелий, — добавил Льорис тихо, — Думаю, никому не стоит объяснять, что это значит? Мы почти уже сдали нижний город, сдали практически без боя…

— Что рассказали двое спасшихся? — резко спросил Филипп, — Они разглядели тварей?

Оборотень несколько мгновений помолчал.

— Ничего толкового они не рассказали. Кроме того, что в жизни не видели подобного, и никогда не испытывали такого ужаса, а повидать им пришлось немало, уверяю вас… Эти твари… Они то ли и вовсе не имеют определенной формы, то ли все разные, а может быть, их облик просто не поддается описанию человеческим языком.

Почти на целую минуту воцарилось тягостное молчание.

— С каждым днем жертв этих тварей становится все больше, — наконец, произнес охотник, — мы пытаемся собирать их по мере возможного, но, естественно, они попадают и в полицию. Уже несколько тел увезли на исследование в какую-то особую лабораторию. Когда обо всем пронюхают журналисты, будет совсем плохо… Боюсь, начнется паника. В полиции уже зреет паника: количество пропавших людей за последнюю неделю выросло в разы. И об этом журналисты уже успели пронюхать.

— Что думаете делать? — спросил его Филипп.

— Хотелось бы найти и отловить какую-нибудь из тварей. Мы уже устроили несколько ловушек, но ни одна из них пока не сработала. Если вдруг это произойдет, попробуем определить, что эти твари из себя представляют. Попробуем расстрелять из разного вида оружия.

— Не факт, что хотя бы какое-то ваше оружие подойдет, — вставил колдун.

— У вас есть другие идеи?

— Сегодня мы набросили на город сеть, — признался ле Февр, — Будем отслеживать любые выбросы магии, даже самые незначительные. Но я почти уверен, что заклинание не сработает, твари не используют магию или же… Это какая-то совсем незнакомая нам магия. Не человеческая.

— Твари выходят откуда-то из подземелий, — задумчиво проговорил Филипп, — Было бы недурно найти это место, — он скептически посмотрел на Льориса и добавил, — Но крысы сами не справятся… Я отправлю под землю своих солдат, а вы уж обеспечьте их проводниками, из тех, кто жаждет мести, а не бьется в панике. Только объясните им как-нибудь подоходчивей, что они выходят не на вендетту, а на разведку.

Оборотень кивнул.

— Ко мне сюда доставьте тех двоих выживших, я хочу сам с ними поговорить.

Принц повернулся к охотнику.

— Наблюдайте за своими ловушками, но боюсь, от людей толку будет еще меньше, чем от крыс. Позаботьтесь хотя бы о том, чтобы прибирать тела.

— Это мы делаем уже третьи сутки, — сказал Белуа, — Раз уж вы собираетесь отправить своих вампиров в подземелья, может быть, кто-то из них будет патрулировать и на поверхности?

— Не вижу смысла.

— Смысл в том, чтобы попытаться спасти кого-то в городе, который вы когда-то объявили своим!

— О, так теперь вы готовы признать власть вампиров над людьми? — усмехнулся Филипп, — Вы от своего лица принимаете такие решения, месье Белуа? Или они одобрены вашим руководством? Впрочем, как бы то ни было, — благодарю покорно. Я не собираюсь брать на себя вашу работу и тем более работу полиции. Служите и защищайте. Или какой там у вас девиз? Мне предстоит более сложная задача. К сожалению. Именно поэтому я и займусь подземельями… Вы, месье ле Февр, — обратился он к колдуну, — можете снять поисковую сеть, раз уж считаете ее бесполезной, лучше создайте другую — с какими-нибудь заклятиями сонливости и вялости или еще чего-нибудь в том же духе, чтобы у людей было меньше охоты где-то шляться ночами, и чтобы поумерить возможную панику. Сможете?

— Накрыть весь город? Вряд ли, — покачал головой колдун, — Такое заклятие не будет достаточно мощным, чтобы принести пользу, и при этом потребует слишком большой затраты сил.

— Все бы вам увильнуть, — поморщился принц.

— При чем здесь увильнуть? — возмутился ле Февр, — Я не хочу растрачивать наши силы понапрасну, когда в любой момент они могут понадобиться для чего-то по-настоящему важного!

— Например, для чего? Учитывая, что, на сей раз, ваша магия совершенно бесполезна в бою?

— Кто сказал, что она бесполезна в бою?

— Вы только что сказали, что твари используют незнакомую вам магию. Впрочем, вы правы — попробовать можно. Дайте кого-нибудь из ваших людей охотникам, и если твари угодят в ловушку, проверьте на них какие-нибудь заклинания.

— Хорошо, — с видимым усилием проскрипел колдун, не найдя контраргументов.

Все знали, что если ковен и выделит кого-то из своих в помощь охотникам, то это окажутся двое или трое каких-нибудь магов-недоучек, которых не жалко, и которые скорее будут бестолково путаться под ногами, чем принесут пользу, поэтому Белуа не проявил восторга от перспективы получить таких помощников. Впрочем, воздействует ли магия на загадочных тварей, все же следовало выяснить…

— Полагаю, мы все уже обсудили, — проговорил колдун, — С вашего позволения, я хотел бы теперь отправиться домой и отдохнуть.

— Не смею задерживать вас, — сказал Филипп, — И надеюсь, что перед тем, как лечь спать, вы озвучите в ковене мою просьбу о новом заклинании на город. Вам же самому отдыхать будет спокойнее, — добавил он иронично.

Колдун позеленел от злости, но не стал возражать и откланялся.

— Весь мир может катиться в тартарары, а они не захотят пошевелить и пальцем, — пробормотал оборотень, когда ле Февр удалился.

— Они пошевелят, — уверил его Филипп, — Но вам в подземельях от этого легче не станет. Вы должны удержаться там так долго, как только сможете.

— Мы будем пытаться.

— Попытайтесь так же выследить одну из тварей и напасть на нее всем скопом. Вы же крысы, вы это умеете… Мне нужен труп одной из них. И как можно скорее. Да, так уж получилось, что вам достается самая грязная работа, Франсуа, но ничего не поделаешь. Докажите, что вы достойный вожак крыс. Пока что… у вас не очень хорошо получается.

Филипп выразительно посмотрел на испорченные когтями подлокотники кресла, и оборотень окончательно смешался.

— Еще раз прошу прощения, — проговорил он.

— Не буду и вас задерживать, господа, — сказал принц, поднимаясь. — Давайте займемся своими делами. Очень надеюсь в ближайшее время услышать от вас какие-нибудь хорошие новости.

3.

Перспектива остаться с Лорреном наедине Кристиана совершенно не радовала, но он точно знал, что улизнуть ему не удастся, потому что Лоррен, во-первых, был голоден, а во-вторых, ему предстояло скучать в ожидании принца. В-третьих, помимо крови, этот вампир, кажется, питался еще и страхом. И сейчас он, конечно, отчетливо слышал, как все сильнее колотится сердце мышонка, оказавшегося в его цепких кошачьих когтях. Вот черт!

— Ну что, иди ко мне, мой вкусненький, — услышал Кристиан его насмешливый голос, — Чем займемся в ожидании его высочества?

Кристиан со стоном откинулся на спинку дивана, устремляя страдальческий взор в потолок.

— Посмотрим кино? Или, может быть, сыграем в шахматы? — предложил он.

— На голодный желудок? Не пойдет.

— Так я и думал…

Миг и вампир уже сидел с ним рядом, обнимая его за плечи.

Он только дотронулся до парня, и у того дыхание оборвалось, а сердце пропустило удар в рефлекторном ожидании боли.

Лоррен тихо засмеялся.

— Что ж ты так боишься, сладенький? Я не убью тебя.

Одним резким движением вампир перетащил Кристиана к себе на колени, устроив так, чтобы тот лег затылком ему на плечо. Одну руку он прижал к его животу, забираясь под футболку, а другой запрокинул ему голову, удерживая подбородок так, чтобы парень не мог пошевелиться.

— В прошлый раз ты сломал мне руку, — прошептал Кристиан, невольно дернувшись и охнув, когда пальцы вампира скользнули под пояс его джинсов.

— Какая ерунда… — проговорил Лоррен. Он отпустил его голову и взял за руку, поднося ее к своим глазам.

— Все косточки отлично срослись, — заметил он, нежно поглаживая его ладонь.

Очень удобно, что от нескольких глотков крови вампира у человека заживают даже очень серьезные раны и кости срастаются за минуту. При таких условиях пытки могут продолжаться бесконечно.

— Вообще-то это было больно, — сказал Кристиан.

— Ты разве не любишь, когда больно?

— Представь себе, нет.

— Это хорошо, — задумчиво произнес Лоррен, сжимая его пальцы чуть сильнее, — Нет никакого удовольствия причинять боль тому, кому это нравится.

Уже догадываясь, что сейчас произойдет, Кристиан попытался вырвать руку, но, конечно, у него ничего не вышло. Тогда он зажмурился и стиснул зубы, чтобы не заорать. Мышцы и сухожилия будто свело спазмом, казалось, кости еще помнили ту дикую, совершенно непереносимую боль, пронзившую не только калечимую руку, но и все тело. Еще бы не помнить, это было два дня назад…

Если сейчас — снова, Кристиан этого просто не переживет.

— Не надо… — выдохнул парень, — Пожалуйста.

— Что не надо? — спросил Лоррен, поднося его руку к губам и целуя побелевшие от напряжения пальцы.

— Может быть, ты просто поешь? — жалобно спросил Кристиан.

— Это скучно.

— Лично я готов поскучать.

— Лично мне твое мнение не интересно.

Лоррен продолжал поглаживать его живот и Кристиан ждал, что сейчас у него вырастут когти и вонзятся в него, вспарывая кожу и выпуская кишки. Вот интересно, переживет ли он такое? Если и переживет — точно спятит от боли. Одна надежда, что Лоррен не решится испортить диван его кровью и дерьмом. Потому что Филипп будет злиться.

Однако замыслы Лоррена угадать было невозможно, он вдруг полностью стянул с парня футболку и штаны и уложил его на живот. Он провел ладонями по его плечам, а потом склонился ниже и поцеловал шею, под самой кромкой волос. Кристиан в очередной раз затаил дыхание, но укуса не последовало, вместо этого язык вампира медленно заскользил вдоль его позвоночника до самого копчика. Кристиан лежал, закусив край подушки, и ждал, когда он вопьется в него зубами или когтями, но ничего подобного не происходило. Лоррен ласкал его так нежно, что это было бы чертовски приятно, если бы не постоянное напряженное ожидание боли.

Кристиан снова охнул, когда вампир медленно и осторожно засунул пальцы ему в задницу.

— Расслабься, глупый, ну же… — прошептал Лоррен ему на ухо.

Он развернул Кристиана на бок, и, продолжая трахать его пальцами, вонзил зубы в его шею неожиданно и резко. Вспышка боли, и через миг ожидаемая волна удовольствия прокатилась от места укуса вдоль по всему телу, многократно усиливая наслаждение, и Кристиан невольно сам подался навстречу пальцам Лоррена, чтобы те вошли в него еще глубже.

Вампир сделал несколько долгих глотков и лизнул ранки, останавливая кровь, потом, не торопясь, снял штаны и трахнул Кристиана уже по-настоящему, грубо войдя в него одним движением и не позаботившись о смазке. Это было больно, но не запредельно, в общем даже вполне терпимо… Было бы терпимо. Если бы, кончая, Лоррен не вонзил когти ему в ягодицы, проводя по коже десять длинных кровавых полос.

Кристиан заорал от неожиданной боли и попытался вырваться, но ему снова это не удалось, крепко удерживая парня, вампир наклонился над ним и с довольным урчанием начал слизывать кровь, стекающую по его бедрам.

Как раз в этот момент в комнату вошел Филипп.

— Развлекаются! Они тут развлекаются! — возмутился он, — Я там с этими!.. А они тут!.. Лоррен, бля! Какой ты мерзавец!

Лоррен оторвался от задницы Кристиана, и поднял голову, все его лицо было перепачкано кровью.

— А что еще прикажете делать, вас дожидаясь? — спросил он, облизываясь, — Бегать по комнате и волосы на себе рвать?

— Именно так! Потому что я сейчас как раз этим и займусь!

Филипп в ярости пнул валяющуюся под ногами чью-то одежду и воззрился на располосованный зад Кристиана.

— Какого хера ты мучаешь ребенка? — воскликнул он, — Я тебе разрешал?!

— Да ладно, какой же он ребенок? — удивился Лоррен.

Он перевернул подвывающего от боли Кристиана на бок и, прокусив себе запястье, приложил его к губам парня. Кристиан поспешно сделал несколько глотков, чтобы скорее избавиться от боли. Раны затянулись через несколько мгновений.

— Ну вот, — Лоррен игриво хлопнул ладонью по обновленной коже, — И было бы из-за чего так орать.

Стиснув зубы и бешено сверкая еще полными слез глазами, Кристиан замахнулся, чтобы врезать ему кулаком в челюсть, но Лоррен со смехом перехватил его руку.

— Вы видите? Он бодр и полон энергии. Я, между прочим, почти даже не пил из него.

Филипп ничего не ответил. Застывшим взглядом он смотрел на кровавые разводы на теле Кристиана.

— Вот дьявол, как же хочется жрать! — проговорил он с чувством, — Жак! — заорал он, — Где уже, блядь, мой завтрак?!

Слуга появился через несколько мгновений, как всегда спокойный, как скала, вталкивая в комнату какого-то очередного завороженного юнца.

— Завтрак давно вас дожидается, — проговорил он, — Но я еще не научился его телепортировать к вам в тот же момент, как вы пожелаете. К сожалению.

Филипп рванул парня к себе и вонзил зубы в его шею.

Пил он долго и жадно, парень обмякал, стремительно бледнея, через пару минут рот его приоткрылся, черты лица заострились и глаза закатились.

Лоррен положил Филиппу руку на плечо.

— Вы сейчас его убьете, — вкрадчиво проговорил он, — А потом снова будете злиться.

Филипп сделал еще один долгий глоток, а потом оттолкнул от себя потерявшую сознание жертву, так что та мешком свалилась на пол.

— Плевать, — сказал он, — В городе куча трупов и, чувствую, этой ночью нас ими просто завалит. Одним больше, одним меньше, какая разница?

Лоррен натянул штаны и уселся на диван, устраиваясь поудобнее.

— Рассказывайте!

Расхаживая по комнате из угла в угол, Филипп изложил ему все, что узнал про неведомых тварей. По мере выяснения всех подробностей, лицо Лоррена становилось все более довольным, Кристиан же, напротив, выглядел ошеломленным, похоже, на время даже забыв злиться на Лоррена.

— Существуют твари, о которых не знаете даже вы? — спросил он, удивленно, — То есть мир еще сложнее, чем кажется?

— Ерунда, — сказал Лоррен, — Парочка крыс нажрались мутировавших грибов в своих катакомбах и им примерещилось черт знает что.

Принц посмотрел на него с возмущением.

— А мы все, по-твоему, идиоты? Ле Февр, Белуа и я тоже? Париж завален иссушенными трупами! Кто это делает, по-твоему, галлюциногенные грибы?!

— Филипп, не бывает неведомых тварей, существуют только хорошо позабытые, — лениво сказал Лоррен, — Крысы или люди приволокут вам их трупы — мы посмотрим, что это такое и, я уверен, найдем что-то похожее в каких-нибудь старых книжках. А потом, — он хищно улыбнулся, — мы славно поохотимся на них!

— Ты думаешь, кто-нибудь из смертных сможет отловить нам этих тварей?

— А вы полагаете, они совсем ни на что не годны? Хорошо, я сам могу спуститься в подземелья.

— Еще чего…

— Я хочу возглавить отряд, который пойдет на разведку. Мне, право, уже любопытно, что так напугало крысюков.

— Лоррен, не зли меня. Мне и так хочется кого-нибудь убить! — воскликнул Филипп.

— Ты уже убил, — подал голос Кристиан. Он стоял на коленях рядом с лежащим на ковре парнем, — Похоже, он не дышит…

На лице Кристиана было выражение крайнего недоумения, будто к нему вдруг пришло осознание какой-то простой, но отчего-то прежде неочевидной истины. Он вообще выглядел очень смешно и трогательно, — ошеломленный и взлохмаченный, со все еще припухшими от слез глазами и весь перепачканный кровью, своей и Лоррена.

— Какое несчастье, — печально проговорил Лоррен, — Похоже, сладенький узнал нашу страшную тайну, монсеньор. Про то, что мы вампиры. Теперь нельзя оставлять его живым.

Кристиан выпрямился, скрипнув зубами и сжимая кулаки.

— Отпусти его в катакомбы, Филипп! Пусть какая-нибудь тварь въебет ему как следует! Может быть, тогда он оставит меня в покое?!

— Я сейчас сам въебу вам обоим! — прорычал Филипп, — Мы теряем город! А вы двое тут… веселитесь! Охотники носятся по улицам впустую! Крысы в панике! Даже маги переполошились и оторвали жопы от кресел! И все они ничего не могут ни понять, ни сделать, поэтому явились ко мне: пусть кровосос выпутывается, как хочет! А я тоже не хрена не знаю, что делать! Но мне вот не к кому бежать!

Филипп схватил со столика первое, что попалось под руку, — это был то ли пульт от телевизора то ли чей-то мобильный телефон, и от души швырнул его в стену. Лоррен поднялся с дивана и обнял его, удерживая от того, чтобы еще что-нибудь расколотить.

— Вы уже сделали все, что было необходимо, — сказал он, — Теперь остается только ждать.

— Сидеть и ждать, пока невесть что уничтожает мой город? — жалобно всхлипнул Филипп, утыкаясь лбом ему в плечо, — Я чувствую — все бессмысленно! Мы все делаем неправильно!

— Я добуду вам это невесть что, мы его препарируем и во всем разберемся.

Лоррен поднял голову принца за подбородок и заглянул ему в глаза.

— Мы выбирались и не из таких передряг. Прорвемся.

В гостиную снова вошел Жак. Он мрачно посмотрел на человека, распростертого на ковре, и произнес:

— Только что звонили из «Ле Руа». К вам еще один посетитель. Посетительница.

— Кто такая? — настороженно осведомился Филипп.

— Ортанс Дюран. Директриса Яблоневого Приюта.

— Кто?! — принц с изумлением воззрился на Лоррена, — А этой что может быть надо?

Лоррен выглядел не менее потрясенным.

— Может быть, она что-то знает?

— Что она может знать? — презрительно поморщился Филипп.

— Фэйри… — Лоррен многозначительно приподнял бровь, — Это не может быть делом их рук?

— Нет. Никто из фэйри на такое не способен.

— Вы уверены?

Принц задумался.

— А черт их знает, на самом деле… Жак, пусть эту девицу привезут сюда. Я не могу ехать в «Ле Руа», жду двух перепуганных крыс. И надо еще решить, кого отправить в катакомбы.

Глава 5

1.

Сны фэйри, даже полукровок, отличаются от тех снов, которые снятся людям. У людей бывают сны сюжетные, а бывают — бессмысленные, которые порой никак не связаны с событиями их реальной жизни, и часто после пробуждения люди не могут вспомнить, что же им снилось… К фэйри — что чистокровным, что полукровкам — во сне возвращается прошлое, со всеми подробностями и ощущениями, вкусами и запахами, целые эпизоды из прошлого, и сны не забываются. Но вот у чистокровных фэйри бывают сны не только из собственного прошлого, но картины того, что случилось задолго до их рождения: память предков, память крови. С полукровками такое не случается никогда. И очень редко бывает, чтобы полукровка оказался наделен даром ясновидения: тогда во снах он может видеть картины будущего, или же что-то, что происходит не с ним, но повлияет на его жизнь…

У Ортанс не было дара ясновидения. Ей всегда снились эпизоды пережитого. Счастливые или горестные — это зависело от того, как прошел день накануне. Если ложилась счастливая, довольная, — и сны были радужные. Если ложилась утомленной, терзаемой заботами, — сны ей являлись скверные.

Но сон, который она видела этой ночью, не имел отношения к ее прошлому. Она видела настоящее. Она знала, что видит настоящее. И это был кошмар, худший из возможных кошмаров.

Ортанс видела катакомбы под Парижем, кости тысяч людей, упокоившихся там, и высокого сидхе в черной мантии мага, покрытой вышитыми золотом защитными рунами, который шел в темноте, иногда — по черепам, сокрушая их в пыль, шел в тот коридор, в который никогда не могли попасть смертные, потому что от них он был защищен заклятьями, а остальные твари, населяющие этот мир, не пошли бы туда, ибо ощутили бы смертный ужас, которым веяло из этого коридора. Коридор расширялся, пока не привел в пещеру, к стене, в которой были врата… Меньшие из врат, ведущих в бездну. И Ортанс поняла, что хочет сделать этот сидхэ, и начала кричать, но он не слышал ее крика, он сосредоточенно положил ладони на ключ — каменный шар, выступающий из стены — и вспыхнули магические перстни на его пальцах… Врата распахнулись. И в мир рванулась Тьма, которую несли с собой фоморы.

Ортанс проснулась, крича от ужаса.

Фоморы.

Он выпустил фоморов.

И это был не сон… не сон!

Она слышала крики других полукровок — детей и воспитателей, живших в Яблоневом Приюте. Кричали даже брауни, обычно такие спокойные! Кричали от ужаса все, кто увидел этот сон… Если только это можно назвать — сном. Этой ночью все они увидели то, что случилось. То, что отныне обречет их всех и весь этот мир на погибель, если только не остановить… Но кто может остановить фоморов?

Ортанс знала, что сейчас к ней прибегут младшие воспитатели и старшие воспитанники, что ей будут задавать вопросы и ждать от нее решений, а она чувствовала себя такой слабой, совершенно обессиленной, ни на что не способной. Она свернулась клубочком и тихо заплакала. И плакала, пока не почувствовала руки Мишеля на своих плечах. Она повернулась к нему, нырнула в его объятия и зарыдала в голос. А он просто укачивал ее. Укачивал… Как младенца… Как когда-то она укачивала на руках его, новорожденного…

Как странно сплетает судьба свои нити.

Когда-то новорожденный Мишель лежал в объятиях Ортанс и она его защищала.

А теперь он — рослый и могучий, бесстрашный и страстный, — ее супруг навеки, потому что полукровки, как и фэйри, от которых они произошли, выбирают себе только одного спутника на всю свою жизнь… И любят только однажды. Для Мишеля Ортанс стала его единственной любовью.

Мишель поднял ее на руки и принялся носить по комнате. Ей так уютно было в его объятиях. Казалось, уж он-то может защитить ее от кого угодно. Два с лишним метра роста, стальные мускулы, острые зубы и когти, которые он вынужден скрывать с помощью гламора, и глаза, светившиеся в темноте ярко-алым — на темном лице… Внешность он взял от своего отца, от гоблина из рода Красных Колпаков. Правда, колпака-то у Мишеля и не было. И нежную душу он получил от своей матери, от своей несчастной матери…

Красные Колпаки. Самые страшные и свирепые из всех фэйри. Единственные, кому с трудом могут противостоять даже сидхэ.

Красные Колпаки когда-то осаждали стены Яблоневого Приюта. И тогда Ортанс тоже думала, что все кончено и все погибнут. И на помощь пришел вампир…

— Мишель, мне нужно обратиться к принцу Парижа, — прошептала Ортанс охрипшим от слез голосом.

— Ты думаешь, упыри могут справиться с фоморами?

Конечно, Мишель тоже видел этот сон и знал, чего ожидать.

— Я не знаю, — вздохнула Ортанс. — Но надо их хотя бы предупредить. И… возможно… они в большей степени принадлежат этому миру… Я не знаю. Но вдруг они что-то смогут?

…Когда-то, бесконечно давно, эту землю населяли фоморы: чудовищные и могущественные существа, внешне ужасные настолько, что разум не только человека, но даже высшего фэйри не всегда мог выдержать одно лишь лицезрение этих тварей… Были ли они изначальными хозяевами или явились из мира иного, и уничтожили тех, кто жил здесь до них, — никто не знал. Животные и деревья хранили молчание об этом: так велик был их ужас перед фоморами. Известно лишь, что пробыли фоморы в этом мире недолго и не успели уничтожить все живое, превратив планету в иссушенную пустыню.

Когда с заокраинного Запада пришли фэйри, желавшие расширить пространство своего мира, сильнейшие из них — сидхэ и гоблины — бились с фоморами и сокрушили их.

Сидхэ и гоблины издревле воюют между собой. Воевали они в своем мире и воевали после поражения фоморов… Но ради битвы с общим врагом они объединились.

И фоморов низвергли в бездну, находящуюся вне пределов этого мира и иных обитаемых миров.

И пути в эту бездну закрыли восьмью вратами.

Заточение фоморов было задачей едва ли не более трудной, чем победа над ними. Год трудились величайшие маги и мастера, создавая врата и ключи, сплетая заклинания. Только в те дни, когда истончаются границы между мирами, можно было замыкать ворота. А между этими днями воины сидхэ и гоблинов день и ночь бились у края бездны, чтобы не пустить фоморов обратно в этот мир, где осталось столько сладкой добычи для них…

Первые, малые врата, закрыли на Самайн, и хотя через эти врата могли прорваться лишь самые слабые и мелкие из фоморов, все же труднее всего замкнуть было первые. Но магия сработала и дальше было легче: на Йоль, на Имблок, на Остару, на Бельтайн, на Литу, на Ламмас замыкались врата, и последние — великие — сомкнулись на Мабон.

Теперь кто-то начал обратный отсчет.

Сегодня ночь Самайна. Он отворил малые врата.

Возможно, если остановить его прежде, чем он отворит остальные, малые врата еще можно закрыть…

Не стоит отчаиваться. Падре Лазар всегда говорил: отчаяние — самый страшный грех. Отчаянием ты показываешь свое неверие. Падре Лазар верил в силу Нового Бога. И верил в магию своей веры. Хотя он не любил, когда Ортанс называла это магией.

2.

— Держись рядом со мной. Молчи. И не бойся. Хотя бы не показывай им, что ты их боишься, — сказал падре Лазар. — Мы выглядим, как люди, но все же необычно. Они ничего не поймут, но ты почувствуешь их настороженность. Но не бойся. Они не знают. В этой деревне нет тех, кто мог бы понять…

Ортанс кивнула.

Они действительно выглядели необычно: молодой и очень красивый священник, юная и очень красивая монахиня. Юные и красивые монахини иногда встречаются, молодые и красивые священники встречаются реже, но вдвоем они уж слишком бросались в глаза. Все встречные аж шеи выворачивали, разглядывая их. Гламор — магия фэйри — могли приглушить нечеловеческое сияние глаз, волос и кожи, но совсем скрыть красоту они не могли…

Падре Лазар и Ортанс были не чистокровными фэйри, а полукровками. Детьми от союза смертного и фэйри. В их случае фэйри принадлежал к самому могущественному волшебному народу: и у Лазара, и у Ортанс отцы были сидхэ. От сидхэ они получили свою фантастическую красоту, свою силу и способности к магии. Но человеческая часть существа приглушала и растворяла магию, и у них не хватало сил на полноценный гламор.

Любой сидхэ может принять ту личину, которую захочет, и прекраснейшая из дев может предстать перед смертными сгробленной старушкой. Полукровки Лазар и Ортанс менять внешность не умели. Они оставались высокими, стройными, тонкокостными, с точеными лицами, нежной кожей и большими ясными глазами.

Роскошные белокурые волосы Ортанс были спрятаны под монашеским покрывалом, а глаза цвета чистой бирюзы — у людей таких не бывает! — с помощью гламора превращены в серые. Но все же она была прекрасна, как Пречистая Дева с картины.

Роскошные огненно-красные кудри Лазара были коротко острижены, с помощью гламора он придал им простой рыжий оттенок, а свои фиалковые глаза сделал карими. Но все же он был красив, как юный Архангел.

Коричневая сутана Лазара и черно-белое монашеское облачение Ортанс, и то, что Лазар ехал на буром муле, а Ортанс — на круглобоком сером ослике, не придавало их облику обыденности.

Они выглядели слишком красивыми.

А еще они не были людьми.

Все люди чувствуют чужаков. Не сознают, не понимают, не допускают мысли, но… чувствуют. Но иногда встречаются те, кто видит сквозь гламор. Или знающие и опытные. Их надо опасаться. Из-за них Лазар и Ортанс могут угодить на костер. Вместе с тем младенцем, которого они ехали спасать…

Правда, Лазар сказал, что в деревне Мадо нет знающих и опытных.

Видящие же встречаются редко.

Потому что фэйри их не просто ослепляют, как рассказывают в сказках.

Фэйри их убивают.

Стояла весна 1756 года. Лазар и Ортанс выехали еще затемно, а сейчас солнце поднялось высоко, мул и ослик устали, хотя хозяева пытались поддержать их силы магией, поглаживая животных между ушами. Прикосновения фэйри целебны для животных, и даже полукровки имеют эту власть… Но все же следовало бы дать им отдых, да и самим передохнуть в тени.

Однако останавливаться было нельзя. Нужно было спешить.

Стояла весна 1756 года, в просвещенной Франции уже не казнили за колдовство.

Но в деревеньке Мадо местная девушка родила ребенка: как сама она твердила, от демона.

Демон был прекрасен, он встретил ее у реки, с его золотых волос текла вода, он играл ей на арфе, он затуманил ей разум, он соблазнил ее, и она приходила к нему на свидания, и получала такое наслаждение, о котором и представить себе не могла.

А потом однажды она пришла к нему сразу после причастия, и ей словно глаза промыли — она увидела, что он не человек, что зубы у него острые, все зубы острые, как у зверя, и что кожа его холодна, как не бывает у человека, и звуки его арфы больше не имели власти над ней, и она бежала от него…

А потом поняла, что беременна, и призналась во всем матери и священнику.

Она хотела вытравить плод, но священник запретил, не поверил, что ее соблазнил демон. Священник подумал, что девка согрешила, а теперь про демонов сказки сочиняет.

И вот теперь родилась девочка, а юная мать не желает давать ей грудь и кричит, что ее нужно бросить в огонь.

Мать и бабушка не хотят ночевать с малюткой под одной крышей…

Соседи считают, что ублюдка лучше все-таки сжечь…

Священник забрал кроху в свой дом, его верная служанка кормит девочку коровьим молоком из рожка, но он боится собственных прихожан, которые непонятно почему возненавидели беззащитного младенца. Он окрестил девочку, дал ей имя Мари-Анжель, поручая ее защите Богородицы.

Малютка во время священного обряда не кричала, как другие младенцы, а блаженно погукивала. Что не удивительно, она же наполовину никса, родной стихией ее отца была вода! Никсы — одни из самых неагрессивных и доброжелательных к людям фэйри. Они любят музыку и питают слабость к красивым смертным девушкам. И обычно их отпрыски не попадают в приют, потому что они — прехорошенькие и послушные детки, которых все любят. Да и связь с никсом как правило остается в памяти смертной, как приятное приключение.

Но только не в этот раз. И крошке Мари-Анжель не помогло ее хорошее поведение во время крещения. Деревенские еще сильнее обозлились: они говорили, что дитя демона просто глаза отводит, что нормальные младенцы кричат, когда их окунают в холодную купель!

Теперь священник боится, как бы деревенские не взяли штурмом его дом…

Он написал Лазару.

Отцу Лазару в Яблоневый Приют.

Во Франции многие священники знали про этот приют в Нормандии. Приют, куда свозят всех детей, от которых матери отказались при загадочных обстоятельствах. Всех сирот, которые выглядят или ведут себя странно. Всех сирот, которые не похожи на обычных уродцев или дурачков…

Уж священники-то разбирались, кто обычный уродец, а кто — особенный, ведь им постоянно приходилось крестить детей. Некоторых священников когда-то сочли достаточно умными, чтобы посвятить в тайну существования фэйри и их полукровок. И они знали, куда отправлять этих детей.

А еще чаще — повитухи. Повитухи-знахарки, которые, приняв дитя, с ног до головы поросшее волосами, или дитя с глазами, в которых вертикальных зрачок, дитя с перепонками между пальцами или с зачатками крыльев на спине, говорили роженице, что ее ребенок мертв, а сами уносили его в лес и призывали тех, кто мог переправить полукровку-фэйри в Яблоневый Приют.

…Яблоневый Приют, огромный дом, стоящий среди бескрайних яблоневых садов, и эти сады урожайны даже в самые скудные годы, и яблони дают самые вкусные яблоки, Приют не бедствует, тогда как в других приютах дети зачастую голодают.

Яблоневый Приют, где по покровительством пары-тройки монашек работают странные тихие няньки, которых никто из простых людей никогда не видел.

Яблоневый Приют, на территории которого любой человек и нечеловек испытывает покой и радость, и все что было дурного на сердце — гнев, сомнение, подозрение — все исчезает… Чтобы вернуться, едва он покинет эти земли.

Яблоневый Приют, словно хранимый светлой силой.

Руководит им всегда священник, так что для подозрений, вроде бы, причин нет. И церковь там есть. Только вот в этой церкви нет колокола. Но сиротки и без колокола регулярно ходят на службы. И Яблоневый Приют ни у кого не просит помощи. И никому, вроде бы, не мешает…

Сегодня падре Лазар, нынешний руководитель Яблоневого Приюта, и сестра Ортанс, одна из монахинь, приглядывающих за сиротами, должны забрать малышку Мари-Анжель, хорошенькую, как куколка, нелюбимую матерью малышку, дочь водяного-никса и очередной соблазненной им девицы — которой по счету за все сотни лет его жизни?

Дети никсов самые милые, с ними не бывает проблем, они вырастают прелестными юношами и девушками. Лучше, чем другие полукровки, адаптируются среди людей. Всех юношей-полуниксов из Яблоневого Приюта неизменно пристраивали секретарями к знатным вельможам, а потом — как-то само собой! — вельможи начинали питать душевное расположение к милым и доброжелательным мальчикам, и выдавали за них своих дочерей, а у кого не было дочери — тот усыновлял юного полуникса, обеспечивая ему благополучное будущее. А с девушками-полуниксами было еще проще: их выдавали замуж за еще более знатных вельмож. И всегда это были счастливые браки по любви, ведь не любить полуниксу невозможно. Сами же полуниксы — ласковые, добрые, нежные существа. Ровно как и их родители-никсы. Они даже смертных-то соблазняют не ради забавы, а потому что влюбляются!

Только бы крестьяне не успели расправиться с малышкой…

Если фэйри-полукровка растет в волшебной стране, среди фэйри, — что случается редко, потому что фэйри не любят принимать к себе полукровок, — то развитие получает его магический дар, и с возрастом полукровка все больше похож на фэйри той разновидности, от которой произошел. Если же, как чаще всего случается, полукровка остается среди людей, со временем магический дар ослабевает, фэйри все больше становится похожим на человека, к тому же приучается притворяться. Но новорожденная девочка еще не может притвориться. Она еще на границе двух миров. И люди ощущают ее — чужой. Все, кроме доброго и истово верующего деревенского священника, для которого любое дитя — Божье… что, собственно, соответствует истине.

3.

В деревеньку Мадо они прибыли очень вовремя. Возле дома священника стояла угрюмая толпа. А над толпой несся хриплый визг женщины, дошедшей до предела отчаяния:

— Это дитя дьявола, говорю я вам! Оно лишило разума нашего падре! Ломайте двери! Сожгите ребенка! Иначе мы все погибнем!

Падре Лазар спрыгнул с мула, передал повод Ортанс, тихо сказал:

— Следуй за мной.

А затем громким, ясным голосом, к которому невозможно было не прислушаться, сказал, нет — провозгласил:

— Расступитесь! Дайте дорогу служителю Господа!

Крестьяне расступились.

Лазар пошел вперед.

Ортанс — за ним, с осликом и мулом.

Возле двери стояла молодая женщина: измученное лицо, затравленный взгляд, сальные волосы распались из-под криво надетого чепца, вся одежда в беспорядке, и запах… Пахло от нее ужасно. Болезнью и грязью. Ортанс вгляделась в нее магическим зрением и ужаснулась: разум несчастной женщины представлял собой круговерть ужасающих видений, какие-то монстры плясали, щерились, плевались, и чудовищный младенец размером с колокольню ревел басом и протягивал руку, чтобы стереть с лица земли деревеньку Мадо… А вместо сердца у женщины была дыра. Пустота. Она вырвала из своего сердца любовь к никсу и теперь там уже ничего не прорастет. Да и разум к ней не вернется.

— Они посланники Сатаны! — завизжала женщина. — Убейте их! Убейте падре! Убейте младенца!

— Бланш, перестань, — усталым голосом сказал пожилой мужчина, стоявший с топором наготове и, видимо, собиравшийся высаживать дверь.

Ортанс увидела розово-золотую нить, оплетавшую этого мужчину и безумную юную женщину, и двоих испуганных девочек в стороне, и угрюмого парня, и исхудалую старуху, и еще одну женщину, которая сидела на земле и плакала — все они были одной семьей, все они были связаны родством и любовью. Значит, мать ребенка зовут Бланш. А это — ее отец.

— Ты разве не видишь, что они демоны? Ты разве не видишь, что их красивая оболочка создана, чтобы обманывать таких, как мы?! — Бланш уже осипла от крика.

Наверное, эта юная женщина кричала тут много часов, призывая односельчан убить ребенка, которого она родила.

— А ты не видишь, что у них обоих четки со святыми распятьями? — огрызнулся отец, — Да и все знают, что демоны не выносят самого вида сутаны…

— И колоколов. Они не выносят колоколов, — робко сказала одна из девочек-сестер. — Может, попросить звонаря позвонить в колокол?

Смертные считали, демоны не выносят звона церковных колоколов, священных предметов, а так же самого вида сутаны священника.

Ортанс не знала, правда ли это — насчет демонов. Но вот фэйри действительно не выносят, когда звонит колокол… От этого звука фэйри охватывает паника: кажется, разрывается голова, лопаются сосуды, каменеет сердце… Чем слабее фэйри, тем труднее им выдержать этот звук. Могущественные сидхэ могут вынести все, не утратив самоуверенности и изящно наведенного гламора, но младшие фэйри впадают в панику, а крылатые феи-крошки от звона колоколов падают без чувств среди цветов… Селки, мерроу, роаны — все обитатели моря оставляют свои жилища и отплывают на глубину, если на берегу строят церковь с колокольней. Хорошо еще, звон колоколов не убивает, чего не скажешь о холодном железе!

Сутана священника — это просто одежда. Священные предметы — что ж, полукровки чувствуют их силу и видят, как они светятся. Но это светлая сила и она не причиняет полукровкам боли. А вот звон церковных колоколов причиняет боль. Но можно привыкнуть. Притерпеться. Потому что это не яд холодного железа, это просто усиленный во много раз, грохочущий голос иной силы, воцарившейся на земле. Силы, которая сделала людей способными противостоять фэйри. Когда пришла эта сила — на земле сменилась власть. И начался исход фэйри…

Только брауни притерпелись к колоколам. Потому что не могут жить без людей, потому что суть их жизни — служение семьям, и если брауни обитает в добром доме, где хозяева любят друг друга, чтут стариков и ласкают детей, где уважают самих брауни, не забывая оставлять им угощение — плошку сливок или кусок хлеба с медом — там они с легкостью претерпеваются к чему угодно. Ну, а если в доме скверно, так и безо всяких колоколов брауни страдает и сходит с ума. Хотя колокола усугубляют дело. Кстати, здесь, во Франции, брауни называют не брауни, а эспри фолле… Но это не меняет дела. На самом деле они те же брауни — невысокие, хрупкие, с темной кожей, длинными шелковистыми темными волосами, с огромными прекрасными золотистыми глазами, со странными личиками без носа и губ: нечеловеческими, но удивительным образом привлекательными. Брауни, от которых чудесно пахнет свежим хлебом, яблоками, медом и летним днем. Брауни, которые служат не только людям, но прежде всего — высшим фэйри. Семьям любых высших фэйри. Хлопочут по хозяйству и нянчат детей. Нет лучших нянек, чем брауни! Особенно если ты — сирота… А тем более — сирота-полукровка. Рожденный от союза человека и фэйри. Выросший в Яблоневом Приюте.

Сидхэ отбыли на Авалон. Морские уплыли на глубину. Все остальные фэйри укрылись в полых ситхенах: так называли незримые для смертных изгибы, лакуны вселенной… Простой холм, внутри которого — целое царство. Гору, под которой — страна. Дерево, в дупле которого таится часть огромного древнего леса, населенного крылатыми феями.

Некоторые фэйри остались в этом мире, но держатся подальше от городов и от церквей. Некоторые — перемещаются между мирами. Но даже гордые сидхэ не против навестить оставленный ими мир. И все фэйри любят посмеяться над смертными и соблазнить их женщин… А в результате покидают в этом мире свое дитя.

Женщины-фэйри тоже любят соблазнять смертных мужчин. Но они своих детей редко оставляют. А если оставляют, то находят хорошую семью и подменяют новорожденного — своим ребенком. Судьба похищенного человеческого младенца зависит от того, кем была мать подменыша. Если из гоблинской породы — он будет убит и съеден. Если кто-то менее жестокий — заберут с собой, воспитают себе слугу. Быть слугой в ситхене — не худшая участь.

И оказаться в Яблоневом Приюте — тоже.

Хуже всего тем полукровкам, которого примет обычная суеверная повитуха, рядом с которым не окажется священника, знающего о сидхэ и их детях, и которого отвергнет его мать… Такого ребенка могли бросить в костер или живьем зарыть в землю. Даже сейчас. В просвещенные времена.

Люди привыкли защищаться от демонов крестом и святой водой… В большинстве своем они забыли, как защищаться от чар фэйри. Забыли, что красноплодная рябина, ясень и зверобой не позволят околдовать вас, а четырехлистный клевер разрушает гламор, с помощью которого фэйри притворяются людьми или как-либо еще обманывают смертных. И про холодное железо, про то, что прикосновение его для фэйри — яд, а оружие из него почти всегда — смертельно, — про это люди не забыли, хоть и забыли обо всем остальном… Ангелы и демоны подчинили себе их мысли, надежды и страхи.

— Уведите эту женщину. Она безумна. Это случается с беременными и после родов. Я не раз видел такое, — спокойно сказал Лазар. — Возможно, через месяц она придет в себя. И тогда ей будет стыдно за свое злое безумие. А вам всем должно быть стыдно уже сейчас. Падите на колени и покайтесь перед вашим добрым и мудрым падре, который не допустил детоубийства. Дитя мы забираем в приют.

В его голосе было столько успокаивающей, нежной силы, что Ортанс почувствовала, будто прохладный голубой туман опускается на пылающие головы селян, принося покой, облегчение и легкую сонливость… Уже никто не хотел крушить и убивать. Никто, кроме Бланш, которая с воем кинулась на Лазара, но он схватил ее, завернул руки ей за спину, ловко связал ее же фартуком — и оставил лежать на земле, визжащую, проклинающую, богохульствующую, на вид — совершенно безумную. Ортанс знала, что Лазар мог успокоить Бланш одним прикосновением. Но Лазар был разгневан на нее. На мать, отвергнувшую свое дитя.

Когда-то его мать, родившая его от сидхэ, хотела бросить его в огонь, и спасла его оказавшаяся в толпе монашка… Непосвященная, ничего не знавшая о сидхэ и полукровках, но считавшая, что младенцы невинны.

— Заберите свою дочь, — сказал он мужчине с топором.

А сам шагнул на порог дома священника.

Дверь открылась.

Священник смотрел затравленно и прижимал к себе крохотный сверток: малютка Мари-Анжель размерами была поменьше обычного младенца. Полуникса, они все в детстве миниатюрны.

Рядом со священником стояла его служанка. У нее в руках был старинный мушкет. Заряженный.

— Благодарю вас, падре Лазар, за то, что приехали так быстро. Возьмите дитя и увезите ее. А я усмирю свою паству. Теперь, когда девочки не будет, они, полагаю, смогут меня услышать, — пробормотал священник.

— Они будут вас слушать, — уверенно ответил Лазар. — Прикажите звонарю бить в колокол и пусть все пойдут в церковь. В доме Господа они избавятся от остатков зла. И выйдут очищенными.

Ортанс взяла малютку. Какое хорошенькое личико, прямо куколка! Конечно, человеческие детки редко бывают такими хорошенькими…

Когда они покидали деревеньку Мадо, послышались удары колокола. Малышка проснулась и принялась кричать, выгибаясь всем тельцем, сжимая кулачки. А Ортанс и Лазар просто терпели эту боль. Ортанс — привычно. Лазар — с наслаждением. Это был голос его Бога. И он с радостью принимал страдания, получаемые от него.

4.

В Яблоневый Приют они приехали поздно ночью.

По пути за ними увязался Пэдфут: тоже фэйри, но не из тех, которые принимают человеческий облик. Пэдфут предстает в обличье лохматой черной собаки с горящими глазами. Или просто комка шерсти, катящегося по дороге. Обычно Пэдфуты увязываются за смертными путниками, если те припозднились. Смертные знали, что встреча с Пэдфутом предвещает грядущее несчастье. Но даже они не слишком боялись этих мохнатых фэйри. Знали: если не обращать на Пэдфута внимания, на рассвете он растает. Если бросить ему кусок хлеба — он тут же исчезнет, а добрый путник на неделю будет обеспечен удачей. Если же попытаться отогнать его или ударить — Пэдфут исчезнет, но его обидчика постигнет тяжелая, неизлечимая хворь.

Обычно Пэдфут к другим фэйри, а тем более полукровкам, не пристает. Он питается эмоциями смертных — их страхом или их добротой. Испугается смертный большую черную собаку или пожалеет беспризорного пса — Пэдфут в любом случае будет сыт. Хотя для смертного, конечно, имеется разница — получить в награду за доброту неделю удачи или же слечь с тяжелой болезнью…

Иногда пэдфуты, ровно как и другие младшие фэйри, служат старшим — сидхэ. Но полукровкам — никогда.

— Что угодно тебе, родич? — вежливо спросил Лазар.

Младшие фэйри всегда радовались, когда старшие — или даже дети старших — называли их «родичами». Это была высшая степень уважения. А за уважение фэйри платят равным почтением. И добрыми услугами.

Пэдфут тоже решился заплатить, хотя многие младшие так же презирали полукровок, как и старшие фэйри.

Он забежал вперед, перегородил путь, так что мул Лазара забил копытом, а ослик встал, как вкопанный, и Ортанс почувствовала, как он дрожит.

— Беда! Грядет беда! Берегитесь! — пролаял Пэдфут.

Сердце Ортанс сжалось. Пэдфут не мог ошибиться. Это была его природа: предупреждать о беде. Как природа Баньши — петь песню смерти…

— Я погибну? Или мы оба? — спокойно спросил Лазар.

— Возможно.

— Нынче ночью? На дороге?

— Нынче ночью — возможно. Не на дороге. В конце пути.

— Мы сможем спасти это дитя?

— Возможно… Ничто не решено. Но беда придет. Она откроет ей дверь, — Пэдфут взмахнул когтистой лапой, указывая на Ортанс. — Но впустишь беду ты. Твое сердце, полное жалости. Оно станет источником беды.

— Мы можем как-то избежать?..

— Нет. Неизбежно. Ты не отвергнешь страждущего. А за ним придет беда…

— Хвала тебе, родич, за то, что предупредил нас.

Лазар полез в дорожную сумку и бросил Пэдфуту весь хлеб, который они брали на дорогу. Тот поймал его пастью, мгновенно увеличившейся в размерах, проглотил — и, превратившись в ком темной шерсти, откатился в сторону от дороги.

— Значит, беда, — грустно сказал Лазар. — Что ж, мы к ней готовы.

Остаток пути они проделали молча, с помощью магии придав усталым животным силу и такую скорость, какую на самом деле мул и осел не могли развить, да и не всякий благородный конь смог бы.

Приют был погружен в сон. Их встретила чета брауни, Бурдон и Фурми. Фурми заворковала при виде малышки, поспешила прижать ее к груди и унести. Ортанс знала: у брауни сейчас же придет молоко, и она сможет покормить измученную кроху. И это молоко сделает малышку здоровой и спокойной, и та часть ее сущности, которую она унаследовала от отца-никса, проявится уже в ближайшие дни. Такова магия брауни. Бурдон повел Лазара и Ортанс на кухню, где для них был накрыт ужин — свежий и горячий. Свежим и горячим он оставался последние шесть часов: с того момента, как его приготовили. Такова магия баруни… Милая, домашняя магия брауни.

В Яблоневом приюте было много брауни. Но ни один из них не годился в воины.

5.

Ортанс и Лазар ели молча. Неспешно.

О чем думал Лазар, Ортанс даже не догадывалась. Наверное, о чем-то возвышенном.

Сама она благословляла ту физическую выносливость, которую оставил ей в наследство тот сидхэ, который двадцать лет назад соблазнил ее мать. Ее отец, которого она никогда не видела и не желала называть отцом.

Смертная женщина умирала бы от усталости после проделанного пути и всего пережитого, а Ортанс даже не хотелось спать. Она ждала. Ждала той неведомой и неизбежной беды, которую предсказал Пэдфут. И Лазар тоже ждал. Он смотрел в темноту за окном, вслушивался в мягкий шелест яблонь, вздыхавших под ночным ветерком.

Стук дверного молотка прозвучал в тишине, как удар колокола.

Лазар вскочил и выхватил длинный кинжал, который всегда носил с собой, скрывая в складках сутаны.

Стук повторился — нетерпеливый, требовательный.

Ортанс пошла к двери. Лазар двинулся за ней.

— Может, не открывать? — спросила она шепотом.

И словно в ответ на ее слова из-за двери донесся плач младенца.

— Открой, Ортанс, — сказал Лазар.

Ортанс взглянула ему в лицо и удивилась выражению смирения и вместе с тем — решимости. Он был готов к тому, что ждало их за дверью. Что ж, если он готов, то и она тоже готова.

Ортанс открыла дверь.

На пороге стояла фэйри с младенцем на руках.

— Спасите его! Укройте! — пролепетала она. — Спрячьте его от них!

Ортанс никогда не видела таких, как она, и даже не представляла себе, что такие существуют. Впрочем, когда-то мир фэйри был так многолик, а потом большинство из них скрылись в своих холмах-ситхенах, создали свои маленькие миры и были забыты не только людьми, но даже оставшимися в этом мире собратьями… Эта фэйри была высокой и очень, очень тонкой, тоньше, чем никса. Длинные ноги казались слишком хрупкими даже для такого миниатюрного тела, руки — слишком тонкими, как веточки. У нее было треугольное личико с большими, прекрасными карими глазами, похожими на оленьи, с крупным носом странной формы и маленьким узким ртом. Уши у нее были не только остроконечные, но еще и длинные. Похоже, единственным ее одеянием были распущенные темные волосы, в которые она куталась, как в плащ, и в пряди этих волос она завернула лежавшего у нее на руках младенца — очень крупного младенца с кожей едва ли не темнее ее волос. Он перестал хныкать и довольно жмурился, потому что мать качала его, как качают на руках всех младенцев все женщины в этом мире и прочих мирах.

— Дай сюда ребенка, милая, и входи, ничего не бойся. Наш дом — приют не только для сирот, но для всех, кому нужна защита, — мягко сказал Лазар.

— Нет, нет, я не могу! — испуганно замотала головой фэйри.

Она задрожала, нервно переступила на месте, и Ортанс поняла, что вместо ступней у нее копытца.

— Они знают мой запах. Они идут за мной. Спасите только ребенка, я знаю, у вас есть возможность спрятать его… А я уведу их. Я уйду к скалам, к морю, я прыгну в волны, и когда они придут, вы скажете, что отказали мне в помощи, и они не тронут вас, они поверят, что вы не захотели брать отродье Красных Колпаков! Мне все равно не жить…

— Красные Колпаки?! — удивилась Ортанс.

Для нее Красные Колпаки были персонажами страшной сказки. Как для смертных — говорящий волк, который проглотил Красную Шапочку и ее бабушку. Впрочем, Ортанс знала, что встречаются говорящие волки, а так же встречаются девочки, которые понимают речь обычных волков, и гномы, и феи-крестные тоже встречаются, хотя феи для людей и не в полном смысле крестные, то есть не присутствуют при крещении, но одаривают дитя своим благословением… То, что смертные считают сказками, по большей части — вполне реальные истории. И Красные Колпаки тоже реальны. Красные Колпаки — высшие среди гоблинов, самые могучие и сильные, самые свирепые, они не могли жить, если не проливали кровь, они начинали хиреть и вымирать, если не воевали и не убивали, и красными их шапки были от свежей крови, и кровь текла по их лицам, и глаза у них горели красным огнем, и они единственные могли бы устоять в бою против сидхэ. Это все, что знала о них Ортанс. И конечно, она никогда их не видела, и не знала никого, кто бы их видел, так что Красные Колпаки были для нее почти что сказкой. И она никогда не видела детей, рожденных от Красных Колпаков…

— Они пришли в наш ситхен, они захватили его, они убили наших мужчин и взяли всех женщин, но когда мы рожали от них детей, они убивали их, потому что только жены Красных Колпаков рожают по-настоящему сильных воинов, а от побежденных дети слабы и станут позором для их рода и их крови. Мой народ был малочислен и нас больше не существует… Но когда я поняла, что ожидаю дитя, я сбежала. Я превратилась… Олень — мой второй облик. Они шли по моим следам, но потеряли меня, когда я стала оленем и скрылась в лесу. Но когда пришел мой срок рожать, я должна была превратиться обратно. И я уже не могу спрятаться в облике оленя. Как бы я несла на руках мое дитя, как бы я его согревала? Я не знаю, кто из них стал его отцом, но наполовину он мой! И они хотят его убить, а он беззащитен! Прошу вас…

— Дай его мне, — Лазар протянул руки, и фэйри, осторожно распутав пряди своих волос, положила ему в руки ребенка.

Оторванный от матери, тот тут же снова принялся плакать, размахивая ручками и ножками. Ноги у него заканчивались ступнями, а не копытами, как у матери, зато на пальцах и рук и ног были коготки — как у медвежонка.

Словно услышав зов, возле двери появилась Фурми.

— Возьми это дитя, накорми его и успокой, — сказал Лазар, передавая ей ребенка.

— Кто это? Я никогда ни видела таких… Такой большой! — удивилась Фурми.

— Это просто дитя, нуждающееся в нашей защите, — сурово сказал Лазар.

Но Фурми уже его не слушала. Стоило брауни взять на руки младенца, как она забыла обо всем вокруг и принялась ворковать:

— Сейчас, сейчас, малыш, я тебя накормлю, я тебя закутаю, тебе будет тепло, ты уснешь…

Фэйри-мать проводила брауни страдальческим взглядом. И тут же — не попрощавшись, ни сказав ни слова — развернулась и унеслась во тьму.

— Бедняжка, — прошептал Лазар.

— Может, попытаться ее догнать, остановить? — неуверенно спросила Ортанс.

— Ты не догонишь ее. Они очень быстрые… И — она права. Они придут по ее следу. Она все хорошо продумала. Может, так она спасет хотя бы свое дитя.

Лазар закрыл дверь и задвинул два тяжелых засова.

— И они придут? Красные Колпаки?

— Да. Они придут.

— И мы… солжем им?

— Мы солжем. Мы же наполовину люди. Значит, можем лгать. В отличие от чистокровных фэйри. Хоть какое-то преимущество. Я даже не могу помолиться о ней, потому что мой Господь не защитит ее и не примет ее душу, она не в его власти…

— Она сказала, что ее народа больше не существует. А как… Как они назывались?

— Я не знаю, Ортанс, — вздохнул Лазар. — Я никогда не видел таких. И Красных Колпаков никогда не видел. Надеялся, что и не увижу…

— Они захватили их ситхен, убили мужчин, взяли женщин… А потом убивали младенцев. Своих детей. Почему, Лазар? Почему они так делают?

— Почему захватывают чужие земли, убивают и насилуют? Такова их природа. Почему убивают младенцев? Она же объяснила: Красные Колпаки не позволяют рождаться полукровкам. Красный Колпак может быть только чистой крови. У них есть свои женщины, которых они держат в своем ситхене, и там рождаются их дети, такие же сильные и жестокие, как отцы и матери. Никто не знает, сколько ситхенов у Красных Колпаков — один или несколько. Но я знаю, что никогда их ситхены не были захвачены, даже когда Красные Колпаки воевали с сидхэ. Так же знаю, что их женщины способны сражаться наравне с мужчинами. И внешне почти не отличаются — тоже огромного роста, мускулистые и свирепые.

— Они огромные?

— Я слышал, в рост двух людей.

— И они придут к нашим дверям…

— Да, Ортанс. Нам нужно быть готовыми. К счастью, даже Красные Колпаки не могут с легкостью преодолеть защитный купол, созданный брауни. Но они могут сжечь дом.

— А что мы можем сделать?

— Ты пойдешь и предупредишь всех брауни, чтобы усилили защиту дома и были готовы перейти с детьми в подвал. А я напишу и отправлю несколько писем. Бывшим нашим воспитанникам, тем из них, кто умеет сражаться. Королю Волков, мы на их земле и они обещали нам защиту. И принцу вампиров Руана — это ближайший к нам большой город.

— Ты призовешь вампиров? — ужаснулась Ортанс.

— Звать их я не буду. Вампиров звать нельзя… Я просто сообщу об угрозе нападения Красных Колпаков на приют. О том, что Красные Колпаки войдут в эти земли. Никто не знает, куда они могут двинуться, опьяненные кровью, если уничтожат нас. Возможно, пойдут убивать людей. Они просто убивают всех на своем пути — и чем больше убивают, тем сильнее становятся… Для вампиров это плохо. Вампиры относятся к людям, как к своему скоту, но все пастухи берегут скот и не хотят, чтобы их овечек разорвали волки. Может быть, вампиры кого-то пришлют. А они сильны. Сильнее, чем оборотни.

— Они не тронут нас?

— Договор о ненападении. Они не станут его нарушать. Их правители в большинстве своем стары и мудры. Они не захотят ссориться с фэйри. Им не нужны еще и мы в качестве врагов. Им врагов хватает — противостояние с колдунами, конфликты с оборотнями…

— Мы не фэйри. Мы — полукровки.

— Но не все наши воспитанники брошены своими родителями. Ты знаешь, зачастую фэйри не могут воспитывать своих детей-полукровок, но защищают их. А даже никсы и флиты, когда разгневаны, становятся опасными. У них такая магия, которой вампиры не умеют противостоять.

— А у Красных Колпаков?

— Вся их магия в том, что убивая, они становятся сильнее. В этом они схожи с вампирами, только Колпаки не пьют кровь. Кажется, они не пользуются никакой магией в бою, считая это ниже своего достоинства. Красный Колпак должен драться, а если не может драться, то ему следует умереть. Все, Ортанс, иди поговори с брауни, а я должен писать…

Ортанс послушно отправилась к спальням воспитанников, где ночами дежурили брауни.

Она всегда слепо верила Лазару во всем и считала, что он во всем прав. Он был старше ее на сто семьдесят лет. Молод для полукровки, но достаточно взрослый, чтобы встать во главе Яблоневого Приюта. А для Ортанс он был единственным взрослым, чье мнение для нее по-настоящему имело значение: ведь Лазар был единственный полусидхэ, которого она знала!

Но сейчас ей было страшно. Ортанс знала, что для вампиров кровь фэйри, даже полукровки, — это лучшее лакомство, живительный элексир, делающий вампира могучим, почти непобедимым. Она знала, что вампиры не могут устоять перед ароматом, исходящим от фэйри… И от полукровок тоже. И нет в этом мире врагов и хищников, которые были бы для полуфэйри страшнее, чем вампиры.

Можно ли объявлять им о нависшей угрозе? Что, если вместо помощи, на которую, похоже, надеется Лазар, они придут, чтобы убивать? Воспользуются сложившейся ситуацией?

Однако спорить с Лазаром она не могла. У нее не было аргументов, кроме страха… А страх, как и гнев, — это не аргумент. Лазар научил ее этому, когда Ортанс была еще ребенком.

6.

Король Волков прислал восемнадцать воинов. Они были угрюмы и молчаливы, разговаривали только с Лазаром, и потребовали одно помещение для всех, так что их поместили в самой большой из спален, откуда брауни переселили воспитанников по соседним спальням.

Ортанс волчьи воины показались достаточно могучими и свирепыми, чтобы защитить Яблоневый Приют от кого угодно… Она воспрянула было духом. Но, видя, как мрачен Лазар, снова загрустила. Видимо, Лазар не считал оборотней способными противостоять Красным Колпакам.

Однако дни шли, Красные Колпаки не появлялись под стенами приюта, зато съезжались бывшие воспитанники: мужчины и женщины, умеющие сражаться. Полугоблины, полутролли, полукэлпи, полуфлиты… Прибыл даже один полуслуа. У него не было перепончатых крыльев, как у настоящих слуа, но выглядел он жутко: бледный, тощий, похожий на мертвеца, с горящими желтыми глазами и острыми, как у зверя, зубами. Лазар сказал, что этот полуслуа воспитывался в приюте еще до рождения самого Лазара, и остался легендой, потому что был единственным полукровкой-слуа, которого помнили даже самые старые брауни. Его принес к дверям Яблоневого Приюта отец, воин-слуа. И никто так и не узнал, кто была мать ребенка и как слуа умудрился ее обольстить. Обычно смертные при виде слуа теряли сознание или впадали в панику, а прикосновения летучих монстров хватало, чтобы смертные умирали от страха или сходили с ума. А этот слуа умудрился сделать какой-то смертной ребенка! Чего только не бывает…

Чем больше бывших воспитанников оказывалось под крышей приюта, тем спокойнее становился Лазар: видимо, в их силы он верил.

На десятую ночь с момента появления в Яблоневом Приюте детеныша Красных Колпаков, в дверь постучались, и Ортанс открыла, уже не ожидая, что за порогом ее будет ожидать что-то кошмарное. И вот тогда она столкнулась с кошмаром: там стояли вампиры.

Их было четверо. Четверо, которые при жизни были мужчинами. И у каждого — словно два лица, одно на другое надето, как маска… Прекрасная фарфоровая маска — поверх полуистлевшего мертвого лица. Глаза хищно горели красным. Но самым страшным было то, что у них внутри… Нет, того особого дара, который в ХХ веке назовут «рентгеновским зрением» у Ортанс, к счастью, не было, и видеть, что там у вампиров под одеждой, под кожей, под ребрами — она не могла. Но она видела сущность каждого, кто представал перед ней. И сущность этих вампиров была — словно черная ледяная бездна, бесконечная пустота, и вместе с тем — жадный смерч, водоворот, готовый втянуть в себя то, что вампиры хотели. Чужие жизни. Чужую силу. Чужую кровь. Ее, Ортанс, жизнь, силу и кровь! Хорошо, что они не могли переступить порог без разрешения. Однако они впились взглядом в ее глаза, пытаясь — заворожить, подчинить, заставить… Их магия не имела сил над полуфэйри, но человеческой частью своего существа Ортанс почувствовала их могущество. Если бы она была человеком — она бы их позвала. И позволила забрать свою жизнь. А так — она позвала Лазара. И предоставила ему говорить с визитерами.

Разговор продлился недолго. Вампиры готовы были сражаться с Красными Колпаками в обмен на кровь. Если полуфэйри будут кормить их досыта каждую ночь, тогда они… Лазар отказал им резко. Но, видимо, они не особенно и надеялись. Во всяком случае, они не разозлились и не огорчились. Они просто развернулись и исчезли в темноте.

На следующий день пришли еще трое. Две женщины и мужчина. У них тоже были маски прекрасной плоти на истинных, истлевших лицах. Но Ортанс увидела их суть: там, где у четверых предыдущих визитеров была жадная тьма, у этих троих бились живые сердца. У одной из женщин сердце истекало кровью, оплетенное засохшим терновником, и два зеленых ростка тянулись от этого незримого терновника к ее спутникам, связывая всех троих незримой нитью. У второй женщины прямо из плоти сердца росли маргаритки — скромные пушистые маргаритки — видеть их на бьющемся сердце было странно, но они выглядели такими наивными и безопасными. У мужчины на сердце был словно вырезан профиль прелестной юной девушки. Может, так у вампиров проявлялась любовь?.. Ортанс прежде подобного не видела, но так ведь она и вампиров не видела…

Эти трое не просили пустить их за порог. Женщина, сердце которой было оплетено терновником, поклялась от имени своего и своих спутников, что они не возьмут крови живущих в доме, но будут охотиться на их стороне. Она предложила Лазару свою защиту. Вампиры хотели сражаться с Красными Колпаками. Лазар пригласил их войти. Они отказались. Ортанс не смогла проявить нужной стойкости и, когда женщина, говорившая с Лазаром, приветливо улыбнулась ей, — отшатнулась к стене и зажмурилась: уж очень жуткое это было зрелище… И улыбка на фарфоровой маске, и лицо-череп, и истекающее кровью сердце…

— Простите ее. Она еще молода, — сказал Лазар.

— В первый раз видит таких, как мы? — грустно спросила женщина. — Бедняжка.

Для полукровки Ортанс была, конечно, еще молода. А жизненного опыта и вовсе никакого. Но она сомневалась, что будь ей не двадцать, а двести лет, она могла бы спокойно пережить первую встречу с вампирами.

Но ко всему можно привыкнуть. Даже к соседству живых мертвецов.

Днем вампиры зарывались в землю в саду, ночью дежурили под окнами. Ортанс узнала, что женщину с терновником на сердце зовут Магдален, что младшие — ее птенцы, муж и жена, Лион и Аннет. Магдален была печальна и полна решимости защищать детей. Лион и Аннет были увлечены друг другом и не прочь сразиться с Красными Колпаками, но пришли сюда все же потому, что так хотела Магдален.

Постепенно Ортанс к вампирам притерпелась и уже не испытывала прежнего ужаса. В конце концов, многие фэйри тоже выглядели жутковато… Правда, они не были мертвыми. А вампиры — были, и Ортанс остро это ощущала. Однако от страха она избавилась. И очень собой гордилась.

Прибыли еще четверо вампиров. Не та четверка, что приходила первой, хотя все четверо — мужчины, и внешне-то были похожи на тех… Впрочем, внешне все вампиры казались Ортанс похожими… Но все же они были другие. И сквозь тьму, кружившуюся в груди, у одного просверкивали молнии, у другого — клинки боевых мечей, у третьего — вспыхивали лучи солнца, а у четвертого в самой глубине тьмы белел цветущий куст жасмина. Все четверо страстно хотели сразиться с Красными Колпаками. Пришли не защищать Приют, а только для наслаждения битвой. Но не просили крови и, кажется, вовсе не интересовались воспитанниками, а весело предвкушали, когда же явятся эти знаменитые чудовища. Их Ортанс уже совсем не боялась. Хотя сторонилась: все-таки вампиры были ей неприятны, да и пахло от них противно — тлением, старой гниющей кровью.

А потом пришел он…

Да, у него сквозь маску вампирской плоти тоже просвечивала мертвая сущность. Но он стал первым, чья прекрасная маска для Ортанс почти скрыла мертвое лицо. При жизни он был очень красивым мужчиной с породистым лицом, голубыми глазами и светлыми волосами. А теперь фарфоровое лицо вампира обрело уж совсем нечеловеческое совершенство. Но и на полуфэйри с их изысканной красотой он не был похож: он был грубее, сильнее. К тому же — холеный и галантный. Одет не так, как другие вампиры, не как бродяга, а почти роскошно. От него пахло бергамотовой эссенцией, птигрейном и нероли. Этот аромат удачно забивал запах вампира. Впрочем, от этого вампира кровью и тленом пахло не так интенсивно, как от остальных, так что Ортанс заподозрила, что запах идет не от тел вампиров, а от их несвежей одежды, на которую в разное время попадала кровь их жертв.

Этот вампир тоже хотел драться с Красными Колпаками. И выразил надежду, что ему не придется слишком долго их ждать.

И Ортанс видела его сердце. Оно было не кровоточащим, как у Магдален, а черным, усохшим, как сердце мертвеца, однако продолжало биться. И прямо из сердца у него вырастал стебель вьющейся розы, покрытый жесткими шипами и свежими алыми цветами, с лепестков которых капала кровь. Этот стебель тянулся от вампира прочь, куда-то назад, словно поводок, привязывавший его к чему-то или кому-то незримому, но куда он шел — Ортанс не увидела: стебель растворялся в тумане позади вампира.

Розы из сердца — наверное, этот вампир кого-то страстно, отчаянно любил?

Того, кто страстно любит, можно не бояться так, как того, у кого единственное чувство — жажда.

Вампира звали шевалье Филипп де Лоррен. Остальные представились только именами, а этот — с фамилией… И произнес ее с таким вызовом, словно все должны его знать, и знаменитость его — весьма скандального рода. Лазару и Ортанс его фамилия известна не была. Зато остальные вампиры явно узнали: Магдален слегка отодвинулась, будто шевалье мог ее запачкать, один из четверки вампиров-бретеров вообще отшатнулся, будто боялся, что шевалье его укусит, зато другой — напротив, не скрывал любопытства. Ортанс решила расспросить бывших воспитанников: может, они тоже знают шевалье де Лоррена? Интересно ведь, чем он так прославился и когда: при жизни или уже после смерти?

Полюбопытствовать ей не удалось: той же ночью, когда в Яблоневый Приют пришел шевалье де Лоррен, заявились и Красные Колпаки. Словно по его личному заказу… Так что шевалье ждал недолго — всего несколько часов, которые провел с пользой: полируя свои и без того ухоженные ногти. Как и все вампиры, он остался в саду. Ортанс подглядывала за ним в щелочку между ставнями. Почему-то никак не могла избавиться от мыслей о нем. То и дело вспоминала и бежала к окну — посмотреть. Шевалье сначала обработал ногти пилкой, а потом достал пузырек с каким-то маслом и кусочек замши и, капнув на ноготь, долго и сосредоточенно его тер. До прихода Красных Колпаков он успел обработать девять пальцев. На мизинец на левой руке времени не хватило. Шевалье взглянул на него с сожалением, прежде чем с фантастической скоростью сгреб пилку, пузырек и замшу в карман, одновременно с этим вскакивая и выхватывая из ножен — нет, не шпагу: его оружие скорее походило на полуторный меч.

Красные Колпаки пришли впятером.

«Их только пять!» — обрадовалась Ортанс.

Однако и эти пятеро выглядели внушительно. Они были огромные. Не только выше, но еще и больше человека — шире в кости, и руки у них длинные и здоровущие, и крупные уродливые головы с сильно выпирающими челюстями.

Глаза у них были красные, но не такие, как у вампиров: у вампиров глаза просто мерцали красным, как уголья в очаге, а у Красных Колпаков вовсе не было белка, и алый шарик глаза пересекался черной линией зрачка.

Вооружены они были мечами, топорами и дубинами, а одеты в шкуры, судя по запаху, не слишком качественно выделанные. И на них действительно были колпаки, в ночи казавшиеся просто черными… Но пахло от Красных Колпаков свежей кровью. Нестерпимо пахло свежей кровью, словно они в ней только что искупались.

На вампиров, выстроившихся у них на пути с оружием наголо, Красные Колпаки не обратили внимания. Один из них шагнул вперед и что-то бессвязно прорычал. К удивлению Ортанс, Лазар его понял. Он открыл дверь, встал на пороге и заговорил с Красным Колпаком — негромко, спокойно, с достоинством — заговорил на языке, которого Ортанс не знала. Колпак в ответ рычал что-то, как ей показалось, невнятное. В финале разговора сплюнул под ноги Лазару, развернулся и зашагал в темноту, размахивая огромными ручищами. Остальные потопали за ним. Лазар мгновение смотрел им вслед, потом кивнул вампирам и закрыл дверь.

— Удалось… договориться? Они не будут нападать? — спросила Ортанс.

Она не стала произносить слово «обмануть»: все-таки оно ей казалось некрасивым. Да и Красные Колпаки могли услышать. Вдруг они далеко слышат.

— Увы, нет. Они дали нам время до следующей ночи. Подумать. Они считают, что повод не достоин сражения. Они всегда рады битве, и я ожидал, что они вступят в схватку сразу, но они, видимо, решили, что мы — слишком жалкая добыча, чтобы с нами всерьез воевать. Они уверены, что я отдам им ребенка.

— Возможно, они испугались… Их только пять.

— Их около пятидесяти. Это был вождь и его братья.

Ортанс испуганно сглотнула.

Около пятидесяти этих чудовищ…

— Если бы мы могли выставить поединщика… Воина достаточно сильного, чтобы устоять в бою с их вождем… Тогда обошлось бы малой кровью. У Красных Колпаков строгие военные традиции. Если кто-то вызывает на бой их вождя и хотя бы ранит его до крови — они уходят, не вступая в сражение. Но никто не в силах противостоять в одиночку Красному Колпаку. Даже ранить его, — с горечью сказал Лазар.

— Может, нам убежать? А… а почему они не поверили? — пролепетала Ортанс.

— Они поймали беглянку. Она не успела добраться до берега моря. Все эти дни они были заняты тем, что мучили ее. И она им рассказала… Тогда они разорвали ее на части, окунули в ее кровь свои колпаки, и пришли сюда, — будничным голосом рассказал Лазар. — Бежать бесполезно и бессмысленно. У нас слишком много детей. Да и брауни вне жилища дичают. Их опасно выводить за пределы дома. И здесь хоть какая-то защита. Магия брауни. Я не все о ней знаю, но в трудные дни она не раз спасала Яблоневый Приют. Нет, Ортанс, бежать нет смысла. Нужно принять бой. Беглецов и трусов Красные Колпаки будут преследовать вечно, а перед отважными могут отступить. Я все эти дни читал записи моих предшественников, все что можно было найти о Красных Колпаках… Расспрашивал брауни, расспрашивал каждого из вернувшихся выпускников… Я понял, что у Красных Колпаков имеется свое собственное, очень специфическое представление о чести… Нет, это даже не честь, это нечто иное… Им неведомо милосердие, но не стыдно уступить свирепому противнику и отступить. Они не стоят насмерть, они уходят, если сталкиваются с теми, кто может им противостоять. Не потому, что боятся, страх им неведом. Для них отступление — проявление уважения к врагу. Они не хотят уничтожить всех сильных врагов. Они хотят, чтобы кто-то остался. Может быть, для того, чтобы их потомкам было с кем сражаться? — Лазар невесело улыбнулся.

— Значит, следующей ночью… Но мы же не сможем им противостоять. И они даже не взглянули на вампиров! И сколько нужно оборотней, чтобы справиться с одним Красным Колпаком? Двое, трое, пятеро? А Колпаков около пятидесяти!

— То, что они даже не взглянули на вампиров, обнадеживает. Напрямую встретиться взглядом — это пригласить к битве. Видимо, вампиры — серьезные противники, потому что впятером против восьми вампиров они сражаться не хотели. Конечно, восемь вампиров вряд ли выстоят против пятидесяти Колпаков… Но у нас есть еще взрослые полукровки. И есть я. Я воспитывал в себе смирение, но я умею биться, Ортанс. Когда-то я… В общем, я умею. Я не всю жизнь провел в Яблоневом Приюте. Я — полусидхэ.

— Я - тоже.

— Ты — дитя, — улыбнулся Лазар. — И тебе неведома воинская наука. И вообще-то, самую большую надежду я возлагаю на магию брауни. Только когда и как она проявится? Ортанс… Если я погибну — возглавить приют придется тебе.

— Лазар, нет, я… Не говори так! — залепетала Ортанс.

— Ортанс, пожалуйста! — взмолился Лазар. — Я должен поговорить с вампирами до рассвета, подготовить их! Потом остальных… Потом, если успею, я поговорю с тобой, но может быть — не успею! Ортанс, нет больше никого, кого брауни еще воспринимают как своего, остальные ушли отсюда слишком давно. Не глава приюта командует брауни, все наоборот: они принимают или не принимают того, кто стоит во главе приюта и контактирует с внешним миром! Брауни — опора и основа нашего маленького мира, без них не будет приюта, ничего не будет!

— Но я же женщина! Лазар, во главе приюта никогда не стояли женщины! Смертные не станут общаться со мной, как с тобой, они не будут сообщать мне о детях, они же относятся к женщинам, как… как…

— Времена меняются, Ортанс. Сейчас к женщинам уже относятся иначе, и я предвижу, что ситуация будет меняться к лучшему с каждым десятилетием. Все, дорогая моя, все. Иди к брауни, побудь с ними, среди них, они волнуются, надо их успокоить. А я должен поговорить с вампирами. Возможно, мне придется их пригласить… Постарайся от них не шарахаться.

— Они могут обидеться?

— Да, Ортанс. Они не знают, какими мы их видим. Только Магдален знает. Но вряд ли она может по-настоящему это понять. Представить, как это на самом деле. И потом… они всего лишь люди. Не забывай, милая, они всего лишь люди.

7.

Поверить в то, что вампиры — «всего лишь люди», Ортанс так и не смогла. Она видела их — другими, она ощущала их — другими. Она получила доказательство своей правоты и их иной, нечеловеческой, сверхчеловеческой природы, когда на следующую ночь Красные Колпаки вернулись и она из окна второго этажа смотрела на бой, мучаясь из-за своей абсолютнейшей бесполезности. Полукровки и воины-волки могли противопоставить Красным Колпакам только безграничную отвагу и ловкость, но не могли даже по-настоящему серьезно ранить, а уж тем более — утомить противников. Покрытые ранами, обливающиеся кровью, Красные Колпаки дрались так же свирепо и лихо, и казалось — раны их только раззадоривают. И если бы не вампиры — способные перемещаться с невероятной скоростью, разить с невероятной силой и главное — взлетать, наверное, Колпаки поубивали бы всех защитников приюта в первые же часы. Но битва продолжалась до рассвета. Когда небо посветлело — один из Колпаков протрубил в рог, и остальные, как по команде, развернулись и зашагали прочь. Они отступили, но преследовать их никто не взялся… Все были измотаны и изранены. Четверо воинов-волков и девять полукровок погибли. Почти все выжившие были ранены. Даже одному из вампиров отрубили руку, он стонал и ругался, но из его воплей Ортанс поняла, что он надеется завтрашней ночью взять реванш.

— Нам еще повезло, что Красные Колпаки так же боятся солнечного света, как вампиры, — сказал Лазар, входя в кухню, где сидела Ортанс с брауни и старшими воспитанниками.

Оказывается, его тоже задели: Лазар обернул запястье левой руки платком.

— Ортанс, иди сюда, помоги мне… Чтобы не пугать остальных видом раны, — Лазар вышел в коридор и поманил ее за собой.

Ортанс с готовностью подошла — врачевать она умела — но рана ее изумила. Лазара кто-то укусил! Причем кто-то с длинными клыками, прорезавшими плоть… Отпечаток рта и остальных зубов, которые не впились в тело, остался на коже странным синевато-белым пятном. Для Красного Колпака челюсти были маловаты…

— Что это?

— Я не хочу, чтобы дети и брауни слышали… Мне пришлось дать кровь вампиру. Тому, которому отрубили руку. Кровь фэйри для них — лекарство, даже кровь полукровок. Придает сил и позволяет быстрее заживить ранения.

— А я думала, наша кровь просто вкусная.

— Она вкусная, но главное — целебная. Не осуждай меня за это, Ортанс. Это — нарушение наших законов… Но я бы накормил их всех, чтобы они стали сильнее, отдал бы всю кровь до капли, если бы не боялся, что все-таки без меня ты не справишься.

— Да уж. Я наверняка не справлюсь, — пробормотала Ортанс, прикладывая к ране ладонь.

Она сосредоточилась и почувствовала, как из середины ладони изливается поток тепла. Коридор наполнился аромат цветущих яблонь. Лазар вздохнул с облегчением. Когда Ортанс убрала ладонь, кожа на его запястье была целой.

— Лазар, это больно — когда они кусают?

— Нет, не больно, но… Очень неприятно. Они не могут нас заворожить, как смертных, но они воздействуют на человеческую часть нашей сущности так, что… Нет, я не смогу тебе объяснить. Обещай мне, что не будешь пробовать.

— Нет. Я бы не стала. Разве что ты бы попросил кого-то из них покормить. Ради тебя я сделаю что угодно! — пылко сказала Ортанс.

— Нет, об этом я тебя не попрошу, дитя. Особенно теперь, когда я знаю, что вампиры с нами делают…

Лазар пошатнулся и оперся о стену. Потряс головой.

— Тебе плохо? — прошептала Ортанс.

— Нет. Устал.

— Иди, поспи. Я справлюсь.

— Говорила, что не справишься, — слабо улыбнулся Лазар.

— Если ты умрешь… Тогда я не справлюсь. А пока ты спишь — я что угодно сделаю, чтобы ты отдохнул. Не тревожься, все будет в порядке.

— Главное — чтобы брауни не начали паниковать.

— Не начнут. Иди!

— Спасибо, моя маленькая…

Он ушел, тяжело ступая. Ортанс проводила его обожающим взглядом. Она любила Лазара больше всех в этом мире. Нет, он не был ее любовью: она любила его, как можно любить брата или отца. Лазар был для нее всем. Ее единственной родней. Вряд ли у них был один отец-сидхэ, и уж точно их матери не состояли в родстве, но все же Лазар был похож на нее больше, чем кто бы то ни было. Других сидхэ-полукровок Ортанс не знала. И потом, он спас ее…

Ортанс воспитывалась в Яблоневом Приюте не с младенчества, как большинство. Ей было одиннадцать лет, когда ее сюда привез Лазар. До того она воспитывалась в богатом доме, среди любящих людей, и не подозревала, что с ней что-то не так. Ей лгали, что ее отец умер, когда она была еще малюткой. И только в одиннадцать лет Ортанс узнала, что ее мать, юную аристократку, едва вышедшую из пансиона при монастыре кармелиток, соблазнил какой-то сидхэ. Он пел соловьем в кустах жасмина под ее окном, а когда девушка, зачарованная соловьиными трелями, вышла в ночной сад, из под ароматных ветвей жасмина к ней шагнул ослепительный красавец с золотыми волосами и глазами невероятной голубизны, воплощение девичьих фантазий об идеальном женихе… Только вот женихом он не собирался становиться. И тем более — мужем. Он соблазнил девушку, а когда жасмин отцвел — он оставил ее, просто больше не появился. И девушка, будучи абсолютно неопытной, не сразу поняла, что беременна. Ей повезло только в одном: родители обожали ее, единственное свое дитя, и не покарали ее за грех, и приняли плод этого греха, как родную внучку, и воспитывали, как стали бы воспитывать ребенка, рожденного в законном браке. А когда Ортанс исполнилось десять, эпидемия оспы унесла их всех — дедушку, бабушку, маму. И в доме появились двое — мужчина и женщина. Мужчина был двоюродным братом мамы, племянником дедушки. И наследником… Законным наследником. Ортанс, рожденную вне брака, они передали заботам кюре и приказали отвезти в приют, где и подобает расти таким, как она. И снова ей повезло: кюре был добрым человеком, с ним жила его сестра — бездетная вдова, и они решили оставить у себя красивую, нежную, благовоспитанную девочку. Конечно, Ортанс пришлось учиться домашней работе, которая раньше была ей незнакома, но ее жалели и никогда не обижали. Она прожила у кюре год, пока в их приход не приехал Лазар: он собирался забрать новорожденного мальчика, которого «принесла в подоле» дочка мельника. Девушка умерла от родильной горячки, так и не назвав имени своего соблазнителя, и мельник не хотел оставлять у себя младенца, а местная повитуха, едва взглянув на новорожденного, заявила, что его следовало бы отправить не в простой приют, а в особенный, потому что с ребенком не все в порядке… Она не объяснила, что не так, но кюре ее понял и написал Лазару. Увидев Ортанс, Лазар сказал доброму священнику, что девочке тоже лучше бы поехать с ним. И кюре с сестрой отпустили Ортанс, потому что ее необыкновенная красота все-таки казалась им обоим пугающей.

Лазар объяснил Ортанс, кто она. Лазар научил ее управлять магией, которую до того Ортанс ощущала, как нечто непонятное. Лазар стал ее другом и наставником, и постепенно узы, связывающие их, стали прочнее родственных.

Если бы Лазар попросил ее покормить вампиров своей кровью — Ортанс пошла бы к этим чудовищам и позволила бы им… Хотя ей становилось плохо от мысли, что они просто прикоснутся к ней, не то что прижмутся своими ужасными ртами.

Когда рассвело, Ортанс проследила за тем, как погибших похоронили в той части сада, которая была отведена под кладбище. В Яблоневом Приюте редко кто-то умирал, но иногда бывали несчастные случаи… Могил было совсем мало. Пожалуй, после похорон погибших в ночном бою, число могил увеличилось вдовое.

Глядя, как засыпают землей тела, наскоро зашитые в саваны, сделанные из простыней, Ортанс думала о том, как где-то в саду вампиры спят, погрузившись в землю. И среди них — щеголь шевалье де Лоррен. Запачкала ли земля его светлые волосы? Забилась ли под его полированные ногти? Будет ли он после пробуждения менее красивым и великолепным? Впрочем, вчерашний день он тоже провел в земле, и на нем это совершенно не сказалось.

Навязчивые мысли о шевалье де Лоррене тревожили Ортанс. Уж не околдовал ли ее вампир? Среди них встречаются и настоящие маги… Почему она не может перестать о нем думать? Почему получает такое удовольствие, вспоминая его лицо, руки, сияние его глаз и свечение бледной кожи? Но каков смысл околдовывать ее? Она все равно не даст ему свою кровь, а вампирам больше ничего и не нужно. Хотя… Она же видела, что у них внутри. Некоторые из них способны любить. И шевалье де Лоррен способен любить. А кто способен полюбить однажды, кто в принципе способен на любовь, тот… О том можно хотя бы мечтать. Не так глупо, как мечтать об обыкновенном алчном кровососе.

8.

К вечеру еще на четверых воинов стало меньше. Четверо полукровок, бывших воспитанников приюта, ушли. Они поняли, что не готовы погибнуть и страх их перед Красными Колпаками был слишком велик.

Ортанс вооружилась: теперь на поясе у нее висели ножны с огромным охотничьим ножом. По-настоящему противостоять Красным Колпакам она не сможет, но лезвие ножа может нанести им серьезное ранение, даже если она порежет только слегка: они же чистокровные фэйри. Хоть кого-то из них она поранит прежде, чем ее убьют…

Ночью Красные Колпаки вернулись. И уже через час битвы перевес был на стороне Красных Колпаков, а один из вампиров — тот самый, которому накануне отрубили руку — притащил к двери приюта бесчувственного шевалье де Лоррена.

Ортанс стояла на пороге, оцепенев от ужаса.

— Мы не можем войти, мадемуазель… Умоляю, впустите! Он умирает… Он лучший из нас, самый доблестный воин, и он умирает! Немножко крови, мадемуазель, немножко крови! Как чашку воды умирающему, вы бы не пожалели воды для умирающего! — хрипло умолял раненый вампир, а Ортанс смотрела на Лоррена.

Шевалье де Лоррен был страшно бледен, и прекрасная фарфоровая маска, сотканная из магии вампиров, так плотно прилегала сейчас к костям, что совершенно слилась со вторым лицом — мертвым. Он выглядел совершенно неживым.

И меча при нем не было. Пустые ножны свисали с пояса. Он выронил свое оружие…

Возможно, он и правда умирал. Камзол и рубаха на нем были располосованы, одна рука сломана и из раны торчала кость, другая рана, разойдясь, открывала ребра.

Ортанс знала, что вампир может исцелиться после самых тяжелых ранений, но, кажется, для этого вампиру нужна кровь? А раны шевалье де Лоррена не кровоточили. Возможно, он потерял слишком много крови и не может восстановиться. Возможно, он страшно голоден и опасен.

— Я приглашаю вас войти. Вас обоих, — сказала Ортанс.

Однорукий вампир жутковато оскалился — видимо, это означало улыбку, — и втащил шевалье де Лоррена в дом. Бросил его на пол.

— Кто-нибудь может покормить меня? Я выпью крови и вернусь в битву! Ну же, не будьте трусами! Мадемуазель?

Ортанс молча покачала головой и опустилась на колени рядом с бесчувственным Лорреном. Какой он бледный… Какой он мертвый… Какой он красивый…

— Я дам вам крови, сударь. По собственной воле. Лишь дайте мне слово, что не заберете мою жизнь, — прозвучал позади Ортанс юный ломкий голос.

Ортанс оглянулась. Это был Поль, один из полуниксов, один из старших воспитанников. Он без страха смотрел на искалеченного вампира.

— Клянусь честью, что не возьму твою жизнь. Только подари мне исцеление и силы! — ответил вампир.

Поль распахнул ворот и склонил голову набок приглашающим жестом. Вампир метнулся к нему… Дальше Ортанс смотреть не стала. Не имело значения. Возможно, они все погибнут. И что завтра скажет Лазар — неважно. Не так важно, как то — сможет ли она спасти израненного белокурого вампира?

Если он обескровлен и умирает от голода, то почему он не хватает ее и не кусает? У него нет сил даже на это? Как понять, жив ли он еще? Кожа его бледна и холодна, и губы побелели, и веки не дрожат… И конечно, он не дышит и сердце не бьется, но он же вампир!

Если бы он был мертв, он бы рассыпался прахом. Значит, еще есть надежда оживить его.

Ортанс не могла бы объяснить, почему для нее так важно оживить этого вампира. Впрочем, если бы от нее потребовали ответа, она бы придумала что-то логичное: например — что вампиров осталось так мало, а они лучше других противостоят Красным Колпакам, этот же — один из лучших. Но все эти логичные объяснения были бы ложью. На самом деле ей просто не хотелось отдавать смерти — его. Именно этого вампира. Почему? Она не знала. В нем было что-то… Что-то, что заинтересовало ее, что заставляло ее снова и снова на него смотреть, что-то, что неудержимо влекло ее, причем не только слабую смертную ее половину — едва ли не сильнее тянулась к этому вампиру другая часть ее сущности: та, которую Ортанс всегда ощущала сильной, та, которую она получила от отца-сидхэ.

Ортанс вытащила нож, приложила лезвие к запястью, прикусила губу и порезала кожу. Получилось неглубоко и все равно больно. Ужасно больно. Проклятый металл… Пусть даже это не чистое железо, которое отравляет фэйри, все же какая-то часть железа в лезвии есть, и от нее тонкий разрез ощущался так, будто Ортанс себе руку до кости прорезала. А кровь едва выступила… Ее было мало даже для того, чтобы капнуть ему на губы.

Вздохнув, Ортанс примерилась, чтобы порезать еще раз, поглубже, но тут холодные сильные пальцы обхватили ее запястье. Лоррен очнулся. Он смотрел на нее дикими, горящими глазами, красными, почти как глаза Красных Колпаков, и тянул ее запястье к своему оскаленному рту, а ноздри его жадно трепетали, вдыхая запах ее крови.

Получилось. Она его разбудила. Сейчас он напьется ее крови и снова обретет силу. Ортанс ободряюще улыбнулась вампиру, хотя думала, что вряд ли он видит ее лицо — наверняка кроме голода для него сейчас ничего не существует! Однако Лоррен вдруг остановил движение своей руки. Разжал пальцы — медленно, словно они не повиновались ему. А потом с яростным стоном оттолкнул Ортанс — так, что она ударилась спиной в стену.

— Уходи, — прорычал он. — Уходи, я не контролирую себя…

Он скорчился, подтянув колени к груди и закрыв лицо ладонью.

Ортанс подползла к нему и протянула руку.

— Я позволяю вам. Пейте. Прошу вас. Вам нужны силы, чтобы сражаться. Ну же!

Дважды просить его не пришлось. Он присосался к ране — так, что Ортанс не удержалась, взвизгнула от боли. Но через мгновение боль ушла, а от рта вампира, методично сосущего, по телу Ортанс начали расходиться волны тепла. И вот уже ей казалось, что он не кровь у нее пьет, а это такая ласка… И вот уже ей казалось, что нежнейшие пальцы скользят по ее шее, по спине, ласкают затылок. Она застонала, выгнулась, подалась назад, к этим невидимым, едва ощутимым пальцам. Лоррен открыл глаза и посмотрел на нее. И от одного лишь его взгляда Ортанс вдруг ощутила сильнейшее, томительное желание… чего-то. Она не могла понять, чего хочет, но это было как голод и жажда сразу, и это было совершенно необходимо, как можно быстрее, здесь и сейчас…

Лоррен оторвался от ее раны, лизнул несколькими длинными движениями, и от прикосновения его языка Ортанс застонала — это было невыносимо, это было пыткой, он дразнил ее и не давал того, чего она хочет, что ей жизненно необходимо!

Но что, что? Может, он поселил в ней желание смерти и она сейчас предложит ему всю свою кровь?

Нет, не умереть она хочет…

Она хочет его поцелуя. Почувствовать его губы на своих губах.

Она хочет, чтобы его руки прикасались к ней — не легко, как призрачные пальцы, а по-настоящему, сжимая до боли.

Она хочет, чтобы пульсирующая пустота внутри ее была заполнена, и только он мог ей помочь, только он…

А к нему вернулась жизнь, а он снова обрел свою сияющую фарфоровую красоту, он снова был таким, каким Ортанс увидела его впервые, только глаза горели ярче, только губы стали алыми, как ягоды, а на щеках расцвел нежнейший румянец. Сейчас он выглядел абсолютно живым — не отличишь от человека! — и невозможно красивым.

И когда шевалье де Лоррен грубо сгреб Ортанс в объятия, она прошептала:

— Да. Да. Да.

Она не знала, на что соглашается. Но чувствовала: сейчас он утолит ее жажду.

Шевалье де Лоррен криво ухмыльнулся и взглянул поверх головы Ортанс куда-то… Ах, да, она же забыла про второго вампира и Поля.

— Пошли отсюда. Оба, — скомандовал шевалье.

Ортанс тоже оглянулась.

Вампир выглядел получше, его раны затянулись, а Поль, напротив, побледнел и осунулся, и на воротнике его рубашки алело пятно крови. И оба они смотрели на Лоррена и Ортанс округлившимися от изумления глазами.

— Пойдем-ка, малыш, он и убить нас может, он такой, — сказал вампир и втолкнул Поля в ближайшую дверь.

Как только дверь за ними закрылась, Лоррен с рычанием прижал Ортанс к полу. Впился губами в ее губы, потом в шею, прокусил кожу, принялся жадно пить, и от каждого его глотка по ее телу разливались волны наслаждения, и все острее становилось ее желание, оно сжигало Ортанс, она умирала от этого желания… Умирала на полу возле входной двери, за которой слышались звуки боя — такие далекие сейчас, еле различимые… Оторвавшись от ее шеи и зализав рану, Лоррен резко сел и откинул юбки Ортанс вверх, закрыв ее лицо. Жесткими руками впился в ее бедра и раздвинул их, — и она вскрикнула от радости, понимая, что он делает все правильно, делает то, что нужно! Сейчас, сейчас он утолит ее огонь, уменьшит эту сладостную муку… Его ладонь скользнула по ее лицу, сдвигая закрывающую его ткань. Ортанс поймала губами его пальцы. Лоррен мгновение смотрел на ее лицо со странным выражением изумления, нежности и ярости. Погладил ладонью по щеке. Рука его скользнула вдоль ее тела… Ортанс зажмурилась и почувствовала, что его пальцы сильнее впиваются в ее бедра, чуть приподнимая… И в ее тело внизу вошел клинок, разрезая, разрывая преграды к наслаждению. И клинок стал солнечным лучом, проникшим в цветок, таившийся в ее лоне, и цветок раскрылся навстречу лучу, и они соединились, и запульсировали вместе, и пустота заполнилась, и мучения Ортанс уступили место такому всеобъемлющему восторгу тела и души, которого она и представить себе не могла. Она закричала от счастья, слезы хлынули у нее из глаз… Видимо, она лишилась чувств. Когда она пришла в себя, Лоррен лежал, придавив ее своей тяжестью, положив голову ей на грудь. Ортанс подняла отяжелевшую руку и погладила его по волосам. Слов не было. Сил не было. Она словно растворилась в бесконечном блаженстве, не чувствуя больше границ своего тела.

Лоррен поднял голову и посмотрел на нее.

— Никогда раньше такого не было, — прошептал он. — С вами всегда так? С фэйри?

— Я не знаю, — улыбнулась Ортанс. — У меня это первый раз в жизни. Если всегда так, значит — жизнь прекрасна.

Он тоже улыбнулся в ответ.

— У меня были девицы. Но никогда не было — так… Жизнь прекрасна. Знаешь, я чувствую, что могу сейчас пойти, вызвать на поединок главаря Красных Колпаков, оторвать ему яйца, а потом вернуться к тебе и начать этот танец сначала…

Красные Колпаки! Ортанс все вспомнила и ужаснулась.

А Лоррен уже поправлял на себе одежду.

— Я быстро. Обещаю.

За дверью раздался чей-то отчаянный вой. Предсмертный крик боли…

Лоррен склонился к бедрам Ортанс и слизнул с них кровь. Потом опустил ее юбку, прикрывая ей ноги.

— Не бойся ничего. Я никогда еще не было так силен. Сегодня все кончится, — с веселой злостью сказал он, поднимаясь с пола.

Он ощупал пустые ножны, ругнулся, метнулся на кухню и вернулся, сжимая в каждой руке по тесаку для мяса.

— Хуже, чем меч. Лучше, чем ничего.

Он ушел — туда, во тьму, в шум, в крик.

Ортанс лежала на полу, не в силах подняться.

Ей было страшно, но как бы не по-настоящему, страх словно не мог пробиться за границы из наслаждения, возведенные внутри ее души тем, что она пережила только что.

Она понимала, что согрешила. Так же, как ее мать — с тем сидхэ, который стал ее отцом. И даже ужаснее: все-таки мать упала на землю под кустами жасмина, а она, Ортанс, упала на пол в прихожей… Но ей было так хорошо, что где-то даже все равно.

Огромным усилием она заставила себя подняться и пройти в спальни, где ждали дети и брауни.

— Скоро все кончится, — спокойно и уверенно сказала она.

Ортанс подошла к тому окну, из которого вчера следила за битвой.

Лоррен дрался с вождем Красных Колпаков. Один на один, как и обещал. Это было похоже на боевой полет шершня, атакующего огромную жабу. И когда Лоррен снес Красному Колпаку голову и торжествующе заорал, поднимая ее вверх, Ортанс ничуть не удивилась, она только рассмеялась от счастья.

Красные Колпаки развернулись и ушли. Они не забрали тело своего вождя. Только его колпак.

Вампиры накинулись на огромного мертвого фэйри, жадно слизывая его кровь, пока она была еще свежей. Полукровки и воины-волки были слишком измучены боем, чтобы ликовать. Кто-то сел на землю там, где стоял. Кто-то склонялся над ранеными или убитыми… А Лоррен, отшвырнув голову своего противника, вернулся в дом. Ортанс сбежала по лестнице ему навстречу, повисла у него на шее.

— Я тебя обманул. Обещал оторвать ему яйца, а вместо этого оторвал голову, — с улыбкой сказал Лоррен. — Но что-то мне подсказывает, что тебе не нужны ни яйца его, ни голова.

— Ты прогнал их! Они не вернутся! — ликовала Ортанс. — Лазар говорил мне: у них строгие правила, они не нарушают этих правил… Ты спас всех! И теперь мы можем… Мы можем…

— Да, теперь мы можем. И пусть спасет Господь того, кто попытается нам помешать. До рассвета ты моя! — рявкнул Лоррен.

В дом уже возвращались бойцы, вносили раненых, дети выходили из спален, и Лоррен с Ортанс нашли прибежище только в кладовой. Там негде было лечь, но его силы хватило на то, чтобы подхватить Ортанс и держать ее на весу… И снова Ортанс пылала и растворялась в абсолютном блаженстве, и снова жаждала его поцелуев и его укуса, пробуждавшего в ней новую страсть. И это могло бы длиться бесконечно, пока внутренний огонь не испепелил бы ее… Но после очередного взрыва, уносившего Ортанс в небеса, Лоррен отказался снова припасть к ее шее.

— Рассвет идет. Я чувствую. Мне надо скрыться от солнца. И мне надо оторваться от тебя, иначе ты можешь умереть.

Ортанс вздохнула и положила голову ему на плечо. Сил говорить не было. Да и не знала она, что сказать. «Не уходи». «Не хочу отпускать». Нет, не настолько она глупа и не до такой степени потеряла рассудок. Он же может погибнуть. Солнце для него — смерть… Она разжала объятия. И Лоррен ушел.

А Ортанс опустилась на пол среди бочек с сидром, сжалась в комочек и задремала.

Здесь ее и нашел Лазар.

Он разбудил ее и взгляд его был так ужасен, что истома мгновенно покинула тело Ортанс и она сама ужаснулась тому, что натворила.

— Лазар, он умирал… Я дала ему крови. И он же победил главного Колпака, и они ушли! — залепетала она.

Лазар опустился на колени рядом с ней. Его взгляд по-прежнему пугал Ортанс, и она не могла понять — почему, почему он так смотрит?

— Лазар, я же жива! Он не убил меня. И он победил…

— Он победил. Ты жива. Но ты не знаешь, на что ты обрекла себя. Ты… Ты позволила вампиру отравить твою человеческую часть. От укуса вампира в человеке пробуждается похоть. А на желание человеческой твоей части ответила… твоя иная часть, то, что ты получила от сидхэ. У сидхэ вожделение и наслаждение во много раз сильнее, чем у людей. И то, что ты ощутила сегодня… Ты никогда больше этого не получишь. Ни с кем, кроме него. Даже с другим вампиром.

— Мне не нужен другой! — возмутилась Ортанс.

— Конечно, не нужен. Потому что произошла самая страшная вещь, которая может случиться с полукровкой. Ты влюбилась в него. А мы любим только один раз. Как сидхэ. Ты никогда не будешь счастливой, Ортанс. Ты не сможешь полюбить другого. Но и с ним ты быть не сможешь. Он или осушит тебя, в конце концов, или страсть сидхэ сожжет твою человеческую плоть и ты умрешь! Поэтому тебе придется бежать от него, как можно дальше. Но ты всегда, всегда будешь хотеть его. И любить. Он стал твоей истинной любовью. Я вижу это в твоих глазах.

— Нет, Лазар.

— Да, Ортанс. Даже если ты еще не поняла…

— Нет. Это ты не понял, о чем я. Я не смогу быть с ним по другой причине. Из-за розы в его сердце. Я видела… В его сердце — стебель розы, который тянется куда-то… К кому-то, кого он истинно любит. У него уже есть его истинная любовь. И то, что он стал моей истинной любовью, ничего не изменит для него. Он любит и всегда будет любить кого-то другого. Их связь слишком сильна. А я…

Продолжать она не смогла. Расплакалась.

Лазар положил ладонь на ее склоненную голову.

— Не уберег я тебя, девочка. Моя вина.

— Нет никакой вины. Я счастлива. Все равно счастлива. И мы уберегли приют. И мы уберегли того малютку. Яблоневый Приют по-прежнему принимает в своих стенах — всех. И защищает — всех. Любой ценой. Для этого мы здесь. А Красных Колпаков мы изгнали.

— Не мы. Он изгнал. Филипп де Лоррен. Никогда не видел я, чтобы вампир так бился… Как… Как сидхэ.

— А ты видел, как бьются сидхэ? — Ортанс так удивилась, что перестала плакать.

Но Лазар ей не ответил. Неопределенно пожал плечами.

— Он победил. Он и ты. Твоя кровь в его теле. Может быть, это и стоило твоей жертвы. Но мне больно думать, что ты будешь вечно несчастлива. Ты создана, чтобы любить и быть любимой. Ты такая прекрасная. Ты такая нежная! — с неожиданным пылом выкрикнул Лазар.

— Ты все же сердишься? — испугалась Ортанс.

— Нет. Не на тебя. И даже не на него. Вы оба поступили так, как считали нужным — в тот момент… Это судьба, наверное. Но мне сейчас очень больно, Ортанс.

— Не переживай из-за меня, Лазар! Правда, я… Я счастлива! Я познала такое, такое!!! Это было абсолютное счастье, это было — словно стать солнцем, и всеми цветами под солнцем, и морем, и скалой, и… Почему ты так смотришь?

— Мне тебя жаль, — прошептал Лазар побелевшими губами. — Идем, Ортанс. Нам надо отдохнуть. Всем нам. Мы можем наконец выспаться… Ничто не угрожает нам больше.

— Я… Мне надо вымыться. Я вся в крови. Тут и моя кровь, и этого Колпака, когда Лоррен вернулся, он…

— Да. Тебе надо вымыться, — жестко сказал Лазар и вышел из кладовки.

9.

Лоррен провел в приюте еще две ночи. Лазар отозвал приглашение, объяснив это тем, что попробовавший крови фэйри вампир опасен для воспитанников. Поэтому Ортанс вечерами выходила в сад и садилась возле того места, где накануне Лоррен погрузился в землю, чтобы скрыться от солнца. Когда солнце садилось, земля раскрывалась, и вампир поднимался…

Перед тем, как лечь, он заворачивался в плащ, так что на волосах и на одежде его земли не было, но все же пахло от него теперь землей, и еле слышен был аромат флердоранжа, птигрейна и нероли. Но Ортанс было все равно. Она встречала его пробуждение с улыбкой и открывала ему объятия.

Они уходили в сад, подальше, во тьму, в заросли, где никто не мог их видеть, и Ортанс торопливо раздевалась, а Лоррен бросал на землю свой плащ. И до утра они растворялись в блаженстве: укус — поцелуи — соединение — экстаз — укус — поцелуи — соединение… К утру Ортанс чувствовала себя полностью обессиленной этим страстным танцем, но наконец наступало насыщение наслаждением, и она лежала, прижимаясь к Лоррену, глядя в светлеющее небо, чувствуя себя одновременно легкой-легкой — и отяжелевшей, как сытая нектаром пчела.

Он всегда говорил ей, когда приходит время расстаться. Он помогал ей надеть платье. И она провожала его до того места, где он ложился, завернувшись в плащ, и земля поглощала его. На том месте, где вампир уходил в землю, не оставалось даже следа, земля ложилась плотно и гладко, и угадать нельзя было, что именно здесь спрятался вампир. Но Ортанс знала — и на прощание гладила землю, укрывшую ее любимого. И чувствовала себя счастливой.

Она могла бы прожить вот так целую вечность. Или столько, насколько хватит ее крови и сил.

Но за Лорреном пришел тот, с кем шевалье был соединен стеблем розы. Тот, кого он истинно любил.

Да, это была не женщина. Это был мужчина.

Филипп. Его звали Филипп. Так же, как и Лоррена. И связывающее их чувство было не дружбой, не только дружбой. Оно было — всем: любовью, страстью, нежностью, доверием, родством. Всем тем, что не могла получить от Лоррена Ортанс.

Едва пробудившись в ту ночь, Лоррен уже знал, что Филипп придет за ним. И он не увел Ортанс в глубину сада, а остался ждать. Ортанс ждала вместе с ним. Просто чтобы побыть рядом — на прощание.

Филипп пришел. Вампир, конечно же, он был вампир. Как он выглядел — Ортанс не смогла бы рассказать: она не видела. Все затмевало сияние короны, словно бы повисшей в воздухе над его головой. Никто не видел этой короны, кроме Ортанс. Пока еще ее не существовало, но она была суждена Филиппу, неизбежно суждена…

— Уйди, Ортанс. Нам надо поговорить, — сказал Лоррен.

Ортанс ушла. Ушла в глубину сада, легла под яблоней и стала ждать: придет ли Лоррен попрощаться?

Он пришел. Мрачный, злой, с горящими глазами. Лоррен сгреб Ортанс в объятия и был так же груб, как в первый раз. Он пил из ее шеи яростно, словно и впрямь хотел ее осушить, но остановился, словно почувствовав, что у Ортанс закружилась голова. Их последнее слияние было таким же яростным и грубым, но вознесло Ортанс на такие высоты наслаждения, на которые не возносилась она прежде.

— Ты на вкус — как земляника и мед, как взбитые сливки и спелые вишни, — мечтательно прошептал Лоррен, уткнувшись ей в шею. — Когда я пью человека, это похоже на еду: мясо, хлеб, сидр, молоко — все то, от чего становишься сытым. Ты — как самый изысканный десерт. Ничего сладостнее я не пил. И не было у меня женщины, которая дала бы мне такое наслаждение. Если бы я был живым, я бы женился на тебе, чтобы у нас были дети.

— Но ты любишь его и всегда будешь любить.

— Да. Я люблю его. И всегда буду любить, — обреченно согласился Лоррен.

— У него корона на голове.

— Могла бы быть…

— Будет. Я видела. Для других она незрима. Но я вижу. Ему суждено носить корону. Ее сияние затмило для меня его облик.

— Правда? Такая яркая корона?

— Да.

— Что ж, даже хорошо, что ты не видела выражение его лица, — хмыкнул Лоррен.

— Он ждет?

— Да. Ждет. Сегодня я должен уйти.

— Тогда иди. И прощай. Будь счастлив, хорошо?

— Я постараюсь.

Он хотел помочь ей надеть платье, но Ортанс отстранила его руки. Отдала ему плащ и снова легла на землю, прохладную землю. Сейчас ей хотелось побыть в этом плодородном саду — обнаженной, сытой наслаждением, счастливой… Счастливой — быть может, в последний раз.

10.

Ортанс больше никогда не встречала шевалье де Лоррена.

Мишель, сын Красного Колпака, из-за которого разгорелась та битва, вырос и полюбил ее. Ортанс стала его великой любовью. И она согласилась подарить ему счастье. Потому что для нее все равно счастье было уже невозможно… Но счастье Мишеля было так велико, что Ортанс научилась радоваться — его радости.

И пришел день в 1794 году, когда она узнала, что Филипп — тот, над кем она видела корону, — стал принцем Парижа и самым могущественным вампиром во всей Франции.

И пришел день в 1942 году, когда они с Мишелем похоронили в саду убитого отца Лазара…

И Ортанс пришлось исполнить давнее свое обещание.

И встать во главе Яблоневого Приюта.

И пришел день, когда ей — и всем, кто жил в приюте — явилось видение отворяющихся врат.

И долг велел ей ехать в Париж.

В Париж, где она могла увидеть шевалье де Лоррена.

Где она неизбежно должна была его встретить.

Ей было страшно.

Она была счастлива.

Еще раз увидеть его… Не нарушая своего обещания, не просто покинув Приют и Мишеля ради собственных желаний, но повинуясь долгу, предупреждая об опасности, призывая на помощь! Еще раз увидеть его, имея на это все права!

Еще раз увидеть его…

И, быть может, к нему прикоснуться?

Глава 6

1.

Счастливое предвкушение встречи с Лорреном, страх перед его возможным безразличием (а вдруг он забыл ее, ну, вдруг?), страх перед принцем Филиппом, о котором ходили весьма противоречивые слухи, страх перед фоморами, присутствие которых она ощущала, как постоянный дискомфорт, все эти страхи — и блаженство воспоминаний, которые могли снова стать явью! — смешались в душе Ортанс в такой кипучий коктейль, что ее бросало то в жар, то в холод, она то и дело принималась дрожать. И Мишель, думая, что ей плохо от присутствия в мире фоморов — многим детям-полукровкам было сейчас плохо, а некоторые расхворались! — то и дело укутывал Ортанс своими горячими надежными объятиями, замыкал в кольцо рук, в которых ей всегда становилось так спокойно и надежно… Из которых она так рвалась сейчас.

Она просто не могла находиться рядом с Мишелем. Не могла терпеть его уверенную, спокойную, глубокую любовь к ней. Она даже не чувствовала себя обманщицей: Лоррен был прежде Мишеля и Лоррена не будет в ее жизни, но… Лоррен был превыше тех чувств нежности, благодарности и долга, которые вызывал в ней Мишель.

Для визита к принцу Парижа Ортанс выбрала самый красивый наряд, который у нее был. Правда, купила она его в 1948 году, впервые приехав в Париж после войны. Тогда ей хотелось чего-то… что символизирует возвращение к нормальной жизни. Проблем с деньгами у полукровок не было: практически все полуцверги работали в банках и приглядывали за состоянием счетов других полукровок. Но Ортанс, проведя в Яблоневом Приюте всю жизнь, питая отвращение к городской суете, просто не нуждалась в нарядах. Этот, купленный у только вошедшего тогда в моду Кристиана Диора, был единственным таким: аккуратное приталенное черное платье с покатыми плечами и очень пышной юбкой. Округлый белый воротничок, обшитые белой тканью пуговки на лифе и на рукавах. Белые короткие перчатки. Черное широкое пальто. Плоская черная шляпка с крохотной вуалеткой. Все это было приобретено разом, и еще были замшевые туфли, и сносила Ортанс только туфли. Наряд остался целым, и сейчас его вполне можно было надеть: похоже, само понятие моды так изменилось, что люди на улицах городов одевались — кто как хотел.

За новыми туфельками пришлось поехать в соседний город. Приобретя более-менее похожие на те, которые были куплены в 1948 году, Ортанс уже пошла было к машине, но замерла у витрины магазина нижнего белья. Оно было такое красивое… Почти такое красивое, как в начале ХХ века. Только еще красивее. Нежный шелк, кружевные вставки. Ортанс зашла и приобрела два комплекта — черный и кремовый. И две пары чулок на широкой резинке, имитирующей кружево. Белье оказалось возможным примерить. Пожилая хозяйка магазина ворковала, как же легко и приятно одеть такую красавицу, как Ортанс, с такой изящной фигуркой! Спросила, не модель ли Ортанс. Не балерина ли. Ортанс смотрела в зеркало на себя, такую белую, золотоволосую, в черном шелке с кружевами, и пыталась понять, достаточно ли она красива и желанна с точки зрения мужчины… Такого мужчины, как Лоррен.

В Париже для них с Мишелем был заказан номер в небольшой домашней гостинице «Дубовый листок», которую держал полубрауни: гостиница не имела даже сайта в Интернете, о ней не писали в путеводителях, о ней знали только «свои», и она предоставляла постояльцам безупречный комфорт, чувство домашнего уюта, вкуснейшую еду и надежную защиту — охранниками служили четыре полутролля.

В гостинице Ортанс приняла душ, отдохнула, собралась с силами, надела новое белье и чулки, старинный наряд от Диора. Скрутила волосы в аккуратный узел. В последний момент вспомнила про украшения: грушевидные жемчужные серьги, которые ей подарил Мишель в 1913 году.

— Как тебе кажется, я выгляжу внушительно? Как подобает директору Яблоневого Приюта?

— Ты прекрасна. Только сейчас… Другая. Не как всегда.

— Я про другое, Мишель! Подходящий у меня вид, чтобы явиться к принцу Парижа? Может, пока еще есть время, сходить и купить современную одежду, новую?

— Эта выглядит новой… И ты в ней красивая.

Ортанс вздохнула и согласилась. Действительно, вряд ли она бы подобрала себе что-то более элегантное. Одна из ее помощниц, полуникса Лили, интересовавшаяся современной модой, заявила, что винтаж сейчас считается признаком изысканного вкуса и небрежного шика.

Ортанс хотела выйти из дома, как только зайдет солнце, но пришлось еще немного посидеть, собираясь с духом. Мишель терпеливо ждал.

…Снова увидеть Лоррена. Как она себя поведет? Не набросится ли на него прямо с порога? Нет, не должна. Она уже не та неопытная девочка, в которой он пробудил сокрушительную сексуальность, присущую фэйри. Она достаточно пережила, чтобы как минимум удержаться от явных глупостей.

…Принц Филипп известен своей непредсказуемостью и наверняка разъярен происходящим. Он может обвинить всех фэйри в несчастьях, принесенных его городу фоморами. Он может казнить Ортанс и Мишеля. На этот случай Ортанс сделала соответствующие распоряжения, назначила заместителей и приготовила план защиты и даже эвакуации приюта.

…Что хуже — если Филипп убьет ее или если Лоррен забыл обо всем, что между ними произошло? Ответа нет. Вернее, есть, но он не логичен…

Наконец, Ортанс решительно встала. Мишель тоже поднялся и помог ей надеть пальто. Сам он одевался как байкер: это подходило к его жутковатой внешности. Сегодня, на улицах Парижа, они являли собой особенно странную пару: изящная красавица в винтажном наряде — и жуткий громила, которому она и до плеча не достает. От гостиницы «Дубовый листок» до ресторана, принадлежавшего принцу Парижа, они дошли пешком. В ресторане им пришлось ждать. Долго ждать. За то время Ортанс успела успокоиться окончательно. Потом им сообщили, что принц примет их в своем доме, и уже подан лимузин…

2.

Мишелю пришлось остаться внизу. С телохранителем нельзя было появляться перед принцем. Ортанс чувствовала себя настолько подавленной роскошной обстановкой и ощущением близости фоморов, которые, казалось, были повсюду в окружающей темноте, что она не решилась воспротивиться и сказать: Мишель — не телохранитель, он друг и спутник. Впрочем, вряд ли это имело бы значение.

Принц Филипп сидел в удобном современном кресле, но держался так царственно, словно сидел на троне французских королей. Корона сияла над его головой еще ярче, и недовольное лицо в окружении этого сияния казалось грозным, пугающим. Лоррен тоже был здесь, но Ортанс видела его лишь краем глаза: она боялась посмотреть на него, боялась своей реакции, боялась встретить безразличный взгляд. Да и принц Парижа в достаточной степени подавлял ее, чтобы она помнила только о древнем этикете.

Над ним сияла корона, а возле руки его плыл незримый меч. И эта корона означала, что принц Парижа на самом деле — Истинный Король в нынешней Европе, а этот меч — то, что он Истинный Защитник.

Ортанс не просто склонилась поцеловать его руку: она опустилась перед ним на колени. Принц, похоже, удивился. Неужели он все еще не знает о том, кто он? Но если не знает — не ей рассказывать ему об этом…

Ортанс рассказала все, что знала о фоморах. Об их борьбе с сидхэ, об их заточении. О том, как в ночь на Самайн все полукровки и брауни увидели, как открываются врата. Когда она закончила говорить, Филипп спросил:

— Но почему, мадемуазель, вы так долго сюда добирались? Все эти сведения не помешало бы рассказать нам сразу…

— Я не хотела приходить с пустыми руками. Прежде я перебрала записи моих предшественников и выписала все, что имело отношение к фоморам. Чтобы у вас было хоть что-то, чтобы бороться с ними.

Филипп продолжал смотреть на нее выжидающе, и Ортанс подумала: наверное, он, как Истинный Король, чувствует — она не всю правду сказала. Пришлось признаться:

— И еще я боялась встречи с шевалье де Лорреном. Боялась своей реакции на эту встречу.

— Вот как? — медленно проговорил принц, — Чего же именно вы боялись?

— Получилось так, ваше величество, что шевалье пробудил во мне страсть сидхэ. И теперь я желаю его, как никакого другого мужчину. Я боялась, что поведу себя непристойно. Я рада, что мне удается сдержаться.

Тут Ортанс все же решилась взглянуть на Лоррена. Он смотрел на нее… Что ж, по крайней мере, безразличия в его взгляде не было. Что угодно, только не безразличие.

Принц тоже взглянул на Лоррена, потом посмотрел на Ортанс, и на лице его появилось странное выражение, будто он сам не знал толком, как ему относиться к тому, что он видит.

— Вы сообщили все, что вам известно, мадемуазель? — спросил он.

— Да, ваше величество.

— Что ж, в таком случае, вы свободны. Полагаю, шевалье де Лоррен захочет вас проводить… И знаете что: не покидайте пока Париж. У меня могут возникнуть вопросы. Пока я не знаю, какие. Но мне не хотелось бы пытаться общаться с вами по телефону. Я знаю, какие проблемы у полукровок с современной техникой. Вернее, у техники с полукровками. Она выходит из строя, причем в самый неподходящий момент. Останьтесь в Париже.

— Как будет угодно вашему величеству! — Ортанс присела в глубоком реверансе, которому ее обучили еще в детстве.

Стоило им с Лорреном выйти за дверь — и словно какая-то сила швырнула их друг другу в объятия. Ортанс прижалась губами к его губам, как к животворному источнику, и все ее существо наполнила радость: она почувствовала, как пробуждается в глубинах ее тела то могучее желание, которое она познала лишь раз, лишь с Лорреном, — и она знала, что он сможет подарить ей наслаждение, которого она жаждет. Лоррен втолкнул ее в какую-то комнату, повалил на пол… Одна рука его шарила у нее под юбкой, другой он растрепал ее волосы…

— Укуси меня! Скорее, укуси меня! — простонала Ортанс.

Лоррен впился в ее шею. Боль, наслаждение, жажда еще большего наслаждения захлестнули ее, она обняла Лоррена, прижалась к нему всем телом, и ждала, пока он пил, содрогаясь от удовольствия при каждом движении его губ. У нее кружилась голова, и она пропустила то мгновение, когда Лоррен оторвался от раны на ее шее и принялся сражаться с ее платьем.

— Я не хочу его порвать. Ты в нем такая хорошенькая, — прошептал он.

Ортанс сейчас было все равно, порвет ли Лоррен платье, но он все-таки сумел стянуть его через голову и отбросить в сторону, а вот белье рванул, и навалился на нее, и они соединились — как кинжал и созданные для него ножны, плотно, идеально. И все было еще лучше, чем тогда, в юности, в Яблоневом Приюте. А может, все было так же, просто она забыла, насколько это может быть хорошо.

Они с трудом оторвались друг от друга — как и тогда. Хотелось продолжать до бесконечности, ведь стоило Лоррену присосаться к шее Ортанс — и в ней заново пробуждалось желание, а в нем заново пробуждались силы. Но эту ночь они не могли провести вместе до самого конца. Лоррен должен был уйти.

Одевалась Ортанс сама. Платье измялось. Шпильки она даже не стала искать. С распущенными волосами, с бледным лицом, с горящими глазами спустилась она к Мишелю — и споткнулась на последней ступеньке, так что ему пришлось ее подхватить.

— От тебя пахнет кровью, — прорычал Мишель. — Они на тебя напали?

— Нет. Я дала кровь добровольно. А теперь я хочу спать. Пожалуйста, поедем в «Дубовый листок».

В лимузине Ортанс дремала. И в гостинице рухнула на постель, даже не раздевшись. Давно не спала она так сладко и крепко. И даже кошмаров не видела.

Но после пробуждения ей пришлось объясниться с Мишелем.

— Я понял, что вчера случилось. Я же не совсем глуп.

— Ты совсем не глуп.

— Когда я полюбил тебя и рассказал об этом падре Лазару, он предупредил меня, что ты уже любишь другого… вампира. Что ты никогда не сможешь быть полностью моей.

— Значит, ты все понимаешь и не сердишься?

— Не сержусь? Я бы хотел убить его, Ортанс. Ты не должна быть с ним. Ты не должна принадлежать мертвой твари… Ему от тебя нужна только кровь. И он приворожил тебя похотью. Не понимаю, почему ты считаешь, что любишь его. Не понимаю, почему падре Лазар считал, что ты его любишь! Это просто вожделение… У нас, как у фэйри, оно сильнее всего проявляется к тому, кто первым подарит нам истинное наслаждение. Происходит запечатление. Это — азбучные истины. Я знаю, тогда шел бой, вы сражались с Красными Колпаками… За меня. Из-за меня. И ты дала ему кровь, чтобы он выжил и продолжал биться. И благодаря твоей крови и его умению сражаться Красные Колпаки отступили. А уж то, что случилось между вами… Это было неизбежно. Тогда. Но не сейчас!

— Сейчас — тоже неизбежно. Мишель, мы любим один раз. Такова наша природа. Он — мой единственный.

— А ты — моя единственная. Это неправильно. Мы с тобой должны любить друг друга!

— Мишель, ты очень важен для меня. Ты — мой лучший друг. Но когда все начиналось, ты же знал…

— Я знал тогда и знаю сейчас, что люблю тебя. Он же… Он не может любить. Что у тебя с ним было тогда? А сейчас? Что-нибудь, кроме секса, было?

— Мишель, Лоррен родился в ту эпоху, когда между мужчинами и женщинами крайне редко было что-либо, кроме секса. Тогда, когда мы с ним впервые были вместе, он сказал, что хотел бы жениться на мне и иметь от меня детей. Если бы он был смертным, он не мог бы лучше выразить свою любовь… Любовь, да. Большей любви он не мог бы дать. Если бы я была женой смертного шевалье де Лоррена, я ждала бы его в замке, а он бы иногда приезжал — чтобы спать со мной и сделать мне очередного ребенка. И возможно, мы были бы даже счастливы. Я много раз мечтала об этом…

— Мечтала? О таком?!

— Да. Женщины всегда мечтают о невозможном…

— И теперь, пока мы в Париже, если он позовет, ты прибежишь?

— Прибегу. Я люблю его. Не только наслаждение, которое он мне дает. Я люблю… Все в нем. За прошедшие столетья я прочла о нем все, что нашла. Я знаю… Мне кажется, я знаю, что он из себя представляет. И все же я его люблю. Мишель, любовь ниспосылает Богиня-Мать. Она решает, кто кого должен полюбить. Бесполезно пытаться понять, почему случается так, а не иначе. Людям проще: они могут любить много раз. Зато мы чувствуем сильнее.

— Но я никогда не смогу перестать любить тебя!

— И не нужно. Мишель, мы не люди. Мы — другие. Ты-то и вовсе не человек, в тебе нет ни капли человеческой крови! И я верю, что ты сможешь принять мои чувства к нему… И все, что произойдет между нами в Париже. А после вернуться в Яблоневый Приют и жить, как прежде.

— Я не смогу. Знаешь, чего требуют от меня инстинкты?

— Ты уже сказал. Убить его. Не получится.

— Неизвестно… Может, и получится. А еще инстинкты требуют убить тебя. Вырвать тебе сердце. Поэтому я пойду сейчас на долгую прогулку. Может быть, мне удастся успокоиться. Если нет — заночую в другом месте.

— Будь осторожен с наступлением тьмы.

— Буду…

Мишель ушел. Ортанс было грустно от того, что она чувствовала его боль и его злость. Но она верила: он справится. Они вернутся в Яблоневый Приют, и все снова станет, как прежде…

Хоть бы подольше оттянуть возвращение! Мать-Богиня, как же мне не хочется возвращаться!

В дверь постучались.

— Вам посылка, сударыня, — послышался голос хозяина гостиницы.

Ортанс открыла. Полубрауни держал маленькую картонную коробку со странными рисунками.

— Просили передать от Филиппа де Лоррена.

Ортанс осторожно открыла коробку и увидела странный предмет… Она уже видела такие в руках у людей. Кажется, с их помощью переговаривались.

— Это — мобильный телефон, — пояснил полубрауни. — Но боюсь, в ваших руках он не будет работать…

Ортанс выудила из коробки картонный прямоугольник, на котором старомодно-аккуратным почерком было написано: «Этот телефон заговорен ведьмой от любых воздействий. Ты не сможешь его сломать. Только не роняй: он полностью из пластика, хрупкий. В нем только один номер — мой. Звони, если тебе будет что-то угрожать. Не могу встречаться с тобой. Хочу, но не могу. Принц запретил мне. Но если тебе будет что-то угрожать — звони, я пришлю помощь. Л.»

Ортанс прижала карточку к губам.

— Как пользоваться мобильным телефоном?

Брауни взял аппарат, потыкал в кнопки…

— Тут лишь один номер. Достаточно нажать вот эту зеленую кнопочку — и вы позвоните владельцу номера. Все просто. Если вот этот значок на экране начнет мигать, обратитесь ко мне — я помогу зарядить батарею телефона. Но вообще тут мощная батарея, ее надолго хватит.

Ортанс кивнула. Благодарить у фэйри было не принято. У многих из полукровок — тоже.

3.

Нужно было обдумать все, что рассказала хозяйка Яблоневого Приюта, но Филипп не мог сосредоточиться. Мысли ускользали вслед за поспешно удалившейся из кабинета парочкой, удалившейся, впрочем, недалеко, — до библиотеки, располагавшейся в комнате напротив. То, что происходило между ними… Это, в самом деле, было похоже на одержимость. Филипп видел, как полыхало лицо девушки, как дрожали ее пальцы, слышал, в каком бешеном ритме колотилось ее сердце. Надо же, эта глупая овца никак не могла решиться ехать в Париж, потому что боялась встречи с Лорреном, а, сделав это, гордилась, — какая трогательная откровенность! — тем, что сумела внятно изложить информацию, прежде чем сорвала с себя платье. Как видно, не зря фэйри так категорично и яростно против того, чтобы вампиры пили их кровь, — они не вампиров боятся, они боятся самих себя.

Лоррен, впрочем, выглядел не более вменяемым. От него шла такая мощная волна голода и похоти, что это мешало Филиппу думать, и впервые он был не рад тому, что так хорошо читает его чувства.

Эти двое были готовы сожрать друг друга на месте. А ведь с момента их последней встречи прошло две с половиной сотни лет!

Филипп прекрасно помнил эту историю, — еще бы ему забыть! Но, видимо, его собственные эмоции слишком зашкаливали в тот момент, чтобы позволить ему в полной мере оценить масштабы катастрофы. Ну, полакомился Лоррен какой-то полукровкой, почему бы нет, раз их кровь так восхитительно вкусна. Кто бы мог подумать, что все так серьезно…

Это было в тот год, когда началась семилетняя война, в начале лета, за пару месяцев до того, как Пруссия вторглась в Саксонию и началось все веселье. Лоррен в очередной раз поругался с Дианой, и Филипп, почувствовав, что терпение принцессы на исходе и дело может кончиться плохо, решил на время уехать из Парижа. В Европе нарастало напряжение, грозившее вылиться войной, но пока все было довольно тухло, ни одного масштабного сражения, к которому можно было бы присоединиться. И Лоррен снова жадно смотрел в сторону Америки, где разворачивался очередной этап дележки колоний между Францией и Англией. Смотрел, правда, молча, понимая, что эта война ему не светит.

Лоррену было скучно, Филипп это видел, но как-то не придал значения. Сам он как раз совсем не скучал, ему понравилось в Руане, где собралось в ту пору довольно приятное общество, не столь приторно благостное, как в Париже. В отличие от Дианы принц Руана не питал слабости к смертным и порой закрывал глаза на развлечения, после которых приходилось припрятывать трупы, он и сам не прочь был в них поучаствовать.

Приезд Филиппа привнес некоторое оживление в местное вампирское сообщество, а его фантазия добавила несколько новых занятных деталей в поднадоевшие всем развлечения, и он слегка утонул во всей этой круговерти, путешествуя по приемам, оргиям и чужим постелям. В конце концов, он даже почти переселился в дом к двоим красавчикам из свиты принца — сейчас Филипп уже не помнил ни имен их, ни лиц, помнил только, что они были братьями-близнецами и оказались абсолютно идентичными, вплоть до родинки на левой ягодице. Это было так необычно!

Одно время Лоррен принимал участие во всех этих забавах, потом заявил, что ему все наскучило, что Руан ему осточертел, и он очень надеется поскорее убраться отсюда хоть куда-нибудь. Филипп обещал ему, что они так и сделают в самое ближайшее время, а потом на какое-то время потерял его из виду.

Новость о том, что какие-то монстры из мира фэйри собираются напасть на приют полукровок, расположенный где-то неподалеку, одномоментно облетела все магическое сообщество Руана и окрестностей. Поначалу в это просто не поверили, ведь на землях людей фэйри обычно вели себя тихо, они вообще старались не показываться никому на глаза. И вдруг такое! Красные Колпаки… Никто даже толком не знал, кто они такие, то ли гоблины, то ли тролли, то ли что-то еще более чудовищное. Колдуны покопались в старых книжках и то, что они нашли, ясно указывало на то, что от этих тварей следует держаться подальше. Огромные, невероятно сильные и живучие, они были практически непобедимы, даже вампиру не следовало вступать в поединок ни с одним из них.

Настоятель приюта просил помощи у всех, кто мог и хотел бы ее оказать, но дело это было явно безнадежное. Разглядывая картинку, на которой неизвестный художник изобразил свирепое чудище огромного роста и внушительной комплекции, Филипп подумал, что для того, чтобы сражаться даже против небольшого отряда Красных Колпаков, нужен многократный численный перевес, маленькая армия, собрать которую совершенно нереально за короткий срок. Да и кому нужно рисковать жизнью, защищая каких-то полукровок?

По всему выходило, что Яблоневый приют обречен и ничего с этим не поделать. Что ж, иногда такое случается.

Впрочем, говорили, что кое-кто из вампиров отправился туда, то ли из любопытства, то ли в надежде под шумок отловить кого-нибудь из полукровок и выпить его кровь, — почему бы нет, раз тем все равно умирать. Но таких отчаянных оказалось немного. Вампиры, особенно из тех, кто жил уже не первую сотню лет, были не склонны к бессмысленному риску и имели достаточно здравого смысла, чтобы не вмешиваться в чужую войну, когда нет ни единого шанса на победу.

Об этом поговорили и забыли, и Филипп был очень удивлен, когда через несколько дней снова услышал о Яблоневом Приюте, который оказывается устоял, потому что кто-то из чокнутых вампиров вызвал на поединок предводителя Красных Колпаков и каким-то невероятным образом умудрился его убить. Правда — ценой собственной жизни.

Кто-то не верил в подобное чудо, другие предполагали, что все возможно, если неведомый герой перед боем выпил крови фэйри, ведь известно, что кровь фэйри делает вампира гораздо сильнее. Но с другой стороны, — для того, чтобы выпить кровь фэйри, для начала надо убить фэйри, а убить Красного Колпака практически невозможно. Кровь же воспитанников приюта вряд ли годится, она разбавлена на половину и силы в ней не много.

Филипп представил себе несколько вариантов развития событий и ни один не показался ему правдоподобным. И тогда он подумал, что интересно было бы обсудить все с Лорреном, узнать, что он об этом думает, и вообще что-то давно его не видно…

Филипп явился в дом, который они снимали, пока жили в Руане, и вот тут-то ему стало плохо. Потому что Лоррена там не было. И, судя по всему, не было довольно давно. Отсутствовали кое-какие его вещи и, что окончательно повергло Филиппа в ужас — его оружие: полуторный «бастард», меч, предназначенный для настоящего боя, не для прогулок по городу в поисках приключений.

Некоторое время Филипп стоял в ступоре, глядя во чрево раскрытого сундука, где должен был лежать меч, и чувствуя, как внутри него разливается ледяная тьма и как становится нестерпимо больно в груди, там, где, казалось бы, уже совершенно нечему болеть.

«Нет, — подумал он тогда, — Если бы он умер, я бы знал».

Лоррена точно понесло в чертов приют. Но ведь это не значит, что именно он вызвал на поединок главного Колпака!

Вот дьявол! Разумеется, это был он! Кто же еще?!

Филипп яростно взвыл и пнул сундук так, что тот разлетелся на куски. До рассвета еще далеко, он успеет найти Яблоневый Приют и выяснит все на месте. И если только этот придурок жив, он убьет его собственными руками! Оторвет ему башку и засунет ему же в задницу! Только бы он был жив…

Все, что было потом, Филипп помнил обрывочно. Кажется, он пытался выяснить у кого-то точное местонахождение Яблоневого Приюта, и, кажется, приложил этого кого-то головой об стену, потому что тот объяснял недостаточно внятно. Потом кто-то лез к нему с расспросами и какими-то увещеваниями, кто-то путался под ногами и пытался удержать. Зачем? От чего? Потом холодный ветер бил ему в лицо, и он метался между желанием лететь быстрее и страхом потерять ориентиры на пути к приюту, дорогу к которому ему все же кто-то указал.

Приют стоял поодаль от деревень, в довольно глухом месте и пару раз Филипп все же сбивался с пути и вынужден был возвращаться, громко ругаясь с досады.

Вообще, это удивительно, что он его все-таки нашел.

В дверь приюта Филипп колотил так, будто за ним гналась Дикая Охота. И несмотря на это, человек открывший ему, выглядел удивительно спокойным. Впрочем, — после битвы с отрядом Красных Колпаков было ли еще что-то на этом свете, чего обитатели этого места могли бы испугаться? Уж явно не какого-то полоумного вампира.

Молодой, очень красивый священник, явно полукровка, смотрел на Филиппа устало и без малейшего интереса.

— Что вам угодно? — спросил он.

Филипп несколько мгновений не мог говорить, будто горло сжало тисками.

— Вампир, — наконец, произнес он, — Тот, кто убил Красного Колпака. Где он?

— Вы можете найти его в саду.

— Он жив?

Тут священник усмехнулся, как показалось Филиппу несколько саркастично.

— Жив. И даже более чем.

И вот тут Филиппа накрыло по-настоящему. Вся та разнообразная гамма чувств, что пришлось ему пережить за последние несколько часов, трансформировались в ярость, вскипевшую в нем так сильно, что Филиппу казалось, — сейчас она разорвет его на части, ну, или он убьет кого-нибудь, первого, кто попадется ему на пути. Или разнесет к чертовой матери весь этот приют, доделав то, что не вышло у Красных Колпаков.

Он отправился в сторону сада и увидел этих двоих почти тот час же, у самого входа.

Они сидели рядышком, прислоняясь к стволу яблони, довольные и расслабленные, как на пикнике. Лоррен и рядом с ним девушка, державшая его за руку и прижавшаяся щекой к его плечу. Увидев Филиппа, Лоррен что-то сказал ей, она поднялась и ушла.

Лоррен тоже поднялся и сделал шаг Филиппу навстречу.

Он улыбался светло и нежно, глаза его сияли в темноте, как хрусталь, и матово светилась кожа. Он выглядел таким счастливым и умиротворенным, он был похож на архангела, готовящегося явить миру какую-нибудь благую весть.

Слишком много слов рвалось у Филиппа с языка, но ни одно из них не могло выразить в полной мере его чувств.

Поэтому он просто молча врезал Лоррену в зубы. От всей души.

Лоррен, видимо, такого не ожидал, он не успел защититься и вообще едва удержался на ногах. Благостное выражение исчезло с его лица.

— Дьявол вас раздери! — воскликнул он, зажимая ладонью разбитую губу, — Какого черта вы делаете?!

Мгновенная вспышка боли в пораненных костяшках пальцев немного отрезвила Филиппа. Ему стало ощутимо легче.

— Проклятый идиот! — прорычал он сквозь зубы, — Мне сказали, что ты погиб!

— Я не…

— Заткнись! Тебя нельзя оставить ни на минуту! Ты начинаешь творить какие-то абсурдные самоубийственные глупости! Какого дьявола тебе понадобилось лезть в разборки фэйри?! Как ты мог так поступить со мной?!

— Не собирался я погибать! — зло воскликнул Лоррен. — Я не мешаю вам развлекаться, какого черта вы мешаете мне?! Мне было скучно сидеть в этом жалком Руане и ждать когда вы соблаговолите устать от бесконечной ебли! Я говорил вам: мне там надоело!

Филипп смотрел на него скорбно как на безнадежно больного.

— Ты. Мог. Умереть. — произнес он, чеканя каждое слово, — Ты полез в схватку, в которой у тебя не было ни единого шанса. Ради чего?

— Почему ни единого шанса? С чего вы это взяли? Это была обычная драка, самая обычная, мы прошли таких миллион…

— Ты принимаешь меня за дурака? — перебил его Филипп, — Все знают, что из себя представляют Красные Колпаки! Не каждому воину сидхэ удается справиться с ними в поединке! Я знаю, в чем тут дело: тебе приспичило попробовать крови фэйри, и как я вижу, вполне удалось это проделать! Что скажешь? Очень сладко? Стоит того, чтобы умереть?

Лоррен уже не пытался возражать, понимая, что все бесполезно. По опыту он знал, что сейчас лучше всего помолчать и дать Филиппу отораться, не подкидывая поленьев в костер его праведного гнева. Да и что он мог бы сказать? Да, это того стоит?

В таком случае, это будет последним, что он скажет в своей жизни.

Филипп и не ждал от него ответов.

— Идем, — сказал он, — Мы немедленно уезжаем отсюда. Проведем день в Руане и уедем, как только стемнеет.

— Уедем? — удивился Лоррен, — С чего вдруг?

— Ты пил кровь фэйри! — прошипел Филипп, — Стоит кому-то в Руане тебя увидеть, и все об этом узнают! Ты, может быть, забыл или, как обычно, не потрудился подумать, но к этому одинаково плохо относятся и фэйри и Совет. Тебе наплевать, я не сомневаюсь, но мне — нет!

— Не я один пил их кровь. И это было необходимо, чтобы победить.

— Будешь рассказывать это не мне, а палачу Совета, когда он явится за твоей тупой башкой. Только вряд ли он станет тебя слушать.

Не говоря больше ни слова, Филипп отправился в сторону ворот.

— Я должен попрощаться, — услышал он голос Лоррена и только раздраженно махнул рукой.

Делай, что хочешь!

Явился Лоррен только через три четверти часа, и кровью фэйри пахло от него еще сильнее, но у Филиппа уже не было сил как-то реагировать на это. Он чувствовал себя опустошенным, и на душе было тоскливо, хоть волком вой. Он сидел на скамейке у приютских ворот, прислоняясь затылком к одной из вездесущих яблонь, закрыв глаза и слушая стрекот цикад.

Лоррен сел с ним рядом и некоторое время молчал. Возможно, он все же испытывал некоторое чувство вины, хотя, конечно, ни за что бы в этом не признался.

— Это действительно вкусно, — произнес он, — Вы бы сами не смогли оторваться, случись вам попробовать… Хотите, я поделюсь?

Филипп был бы совсем не против вгрызться сейчас ему в шею, помимо прочего, он был еще и голоден, ведь даже не питался сегодня, а кровь фэйри манила. Очень-очень манила. Но он удержался. Потому что укус означал бы прощение, а Филипп в тот момент совсем не был готов Лоррена прощать.

Потом он сожалел об этом, ведь за все истекшие с тех пор годы, случая попробовать кровь фэйри больше не представилось.

Может быть, он представится теперь?

Как бы только Лоррен не убил свою полукровку в порыве страсти. Он и с людьми не особенно утруждается тем, чтобы себя контролировать, а кровь этой девки для него как наркотик.

Филипп уныло подумал, что обескровленное тело директрисы Яблоневого Приюта будет последним изящным штрихом в его смертном приговоре, и открыл одну из двух толстых ученических тетрадей, исписанных аккуратным ровным почерком. Текст был вполне читаем, но все равно разбирать рукопись было сложно с непривычки. Какое-то средневековье. Что они там, в Яблоневом Приюте, печатной машинкой обзавестись не могут? Или столь несложную механику у них там тоже клинит?

Ортанс постаралась. Сведения о фоморах действительно были изложены вдумчиво и подробно, она даже процитировала какие-то описания сражений фэйри с фоморами во всех красочных подробностях. Читая их, Филипп чувствовал, как на него наваливается тоска. По всему выходило, что твари эти опаснее Красных Колпаков, гораздо опаснее. Практически непобедимы. Даже с самыми мелкими из них, с теми, кто развлекается сейчас в Париже, чрезвычайно трудно справиться. Когда полезут остальные — это очень быстро повергнет мир в хаос.

Фоморы какое-то древнее зло, которого боялись даже сидхэ, и с которыми когда-то они едва-едва справились общими усилиями.

Что же делать?

Прежде всего, известить Совет. Потому что проблема явно выходит за рамки возможностей принца города. Ведь одними открытыми вратами дело не ограничится, спустя какое-то время этот неведомый ублюдок-сидхэ откроет следующие. Где они, интересно? Но уж наверное, не в Париже.

Совет должен что-то предпринять. Просто обязан.

Мысль эта почему-то не принесла облегчения.

Потому что Филипп хорошо представлял себе, как все будет: его звонок в канцелярию, где какая-нибудь молоденькая глупая вампирша скажет «ваша заявка будет рассмотрена в самое ближайшее время» и потом забудет о ней. Ну, ладно, он может обойти официальную процедуру, позвонить Диане и изложить все ей. Диана не дура, она поверит ему. Она поможет ему связаться с Бурхардингером (кстати, когда-то в Париж должен прибыть его колдун. Может, уже прибыл и его съели? Было бы славно, одной проблемой меньше). Бурхардингер, возможно, вынесет вопрос о фоморах на очередное — или даже внеочередное — заседание Совета. В конце которого старые упыри скажут: где там бесчинствуют фоморы? В Париже? Вот пусть принц Парижа и решает проблему. Это его обязанности. А что касается каких-то других врат, которые якобы могут открыться, то это вилами на воде писано. И не смешите нас! За те несколько тысяч лет, что мы живем на земле, конец света предсказывали столько раз, что мы уже устали паниковать. Просто Орлеанский — хитрая тварь, хочет свалить на нас свою работу.

Вот если бы убедить Совет пообщаться с фэйри… Те подтвердят опасность, и, может быть, даже помогут… Впрочем, эту задачу Совет однозначно свалит на Филиппа. Все знают, что у фэйри перед ним должок. Они обязаны ему помочь. Они обещали.

Уже смирившись с неизбежным, Филипп включил ноутбук и последующие часа полтора сочинял официальное послание в Совет, где изложил всю имеющуюся у него информацию и просил принять меры. Письмо он отправил в канцелярию и проследил за тем, чтобы оттуда пришел ответ с пометкой «получено» и входящим номером какого-то астрономического масштаба. Они там что, ведут нумерацию от сотворения мира?

Пусть даже на Совет надежды нет, поставить их в известность все равно необходимо.

Потом Филипп снова углубился в записи Ортанс, но ему помешали.

Из катакомб вернулись посланные им на разведку стражи.

Филипп уже знал, что ничего хорошего от них не услышит, так и произошло. Парни совершили невозможное, им почти удалось добраться до открытых врат, но подойти вплотную они все же не смогли, вокруг было слишком много чудовищных тварей.

Описания их соответствовали данным Ортанс.

Они сливаются с темнотой и даже нам не всегда возможно их вовремя заметить… Они огромны… Нет, просто они могут менять форму… У них зубы и когти… И кажется вовсе нет глаз, но они нас чуют… Они покрыты каким-то мехом… Нет, у них голая серая кожа, обвисшая и сморщенная, как у гулей… Нет, на самом деле, они просто сотканы из тьмы… Когда они поблизости, возникает почти неконтролируемое чувство ужаса и паники… Они стремительны и сильны, они абсолютно неуязвимы, и мы потеряли двоих наших, и всех проводников-крыс. Что же это такое, монсеньор?

— Это фэйри, мальчики. И я очень надеюсь, что сражаться с ними тоже будут фэйри.

Ночь, наконец, подходила к исходу, и Филипп как никогда раньше мечтал о том, чтобы отправиться уже в бункер и хотя бы ненадолго умереть.

Когда вдруг отворилась входная дверь, он мысленно разразился проклятиями, уже не сомневаясь, что к нему заявился кто-то еще, чтобы рассказать очередную гадость. Хватит! Сколько можно?!

Но, на сей раз, мироздание смилостивилось над ним. Это оказались всего лишь Катрин и Кристиан, два пьяных в хлам, растрепанных и радостно возбужденных человечка. Они едва держались на ногах и болтали какие-то глупости. И, глядя на своего мальчишку, Филипп вдруг почувствовал, как его отпускает напряжение этой дьявольской ночи. Хотелось обнять его, хотелось прижать его к себе, зарыться лицом в его волосы и забыть хотя бы на короткое время о том, что сегодня пришлось увидеть и услышать.

Но ему пришлось звонить Льорису и рассказывать о том, что удалось сегодня узнать: крысы не смогут удерживать катакомбы, не стоит даже пытаться. Лучше всего сейчас им принять человеческое обличие и сидеть по домам, никуда не высовываясь после наступления тьмы.

А потом ему пришлось звонить еще и Белуа и Ле Февру и пространно беседовать с ними, борясь с желанием всех просто послать. Но сейчас ему не нужны были бессмысленные жертвы ни среди охотников, ни среди колдунов, поэтому пришлось и их всех убеждать не высовываться. Впрочем, колдуны этого делать и не собирались. Зато охотники рвались в бой, и им, как всегда, нужны были подробности, и они желали знать, что именно принц собирается предпринимать. И когда. И как. И кого. И с кем.

Когда, наконец, Филиппу удалось от них отделаться и подняться в гостиную, он увидел там Лоррена, развалившегося у телевизора и лениво листающего каналы. Мерзавец выглядел таким довольным, что хотелось его убить. И от него одуряющее сладко пахло кровью фэйри.

Филипп выдернул телевизор из розетки.

Лоррен посмотрел на него устало.

— Что еще у вас случилось?

— Что еще?! — возмутился Филипп, — Ты хоть понял, о чем рассказывала твоя девка?!

— Понял. Фоморы. Я, кстати, говорил вам, что в этом мире мы вряд ли встретим что-то новое. Я был прав.

— Я собираюсь призвать владычиц фэйри.

— Париж и так наводнен фэйри. Вам мало тех, что уже есть?

— У тебя есть другие предложения? Излагай!

— Мы справимся сами. А эти леди-сидхэ… Вы же знаете их, — вы ничего толкового от них не добьетесь.

— Фоморы не Красные Колпаки, ты не сможешь драться с ними, даже если до дна иссушишь свою полукровку. Хотя у тебя ума хватит полезть в драку, не сомневаюсь… Я призову фэйри, Лоррен, и попрошу их о помощи, и буду надеяться, что они не откажут. А теперь подумай: что если так? Что если они прибудут в Париж? И увидят тебя? И поймут, что ты пил их кровь? Что они скажут на это?

Лоррен резко поднялся с дивана и отшвырнул в сторону пульт.

— Мне казалось, что вы были не против! Могли бы сказать, что мне не стоит этого делать! Что я, по-вашему, идиот, и не понял бы?!

— В тот момент я еще не знал, что буду призывать фэйри!

— Я должен был знать это за вас?!

— Ты мог бы… мог бы… — Филипп горестно всплеснул руками, — Мог бы хоть иногда думать не только о собственном удовольствии! На меня сегодня вылили тонну дерьма, а ты, вместо того, чтобы быть со мной рядом, каждый раз идешь кого-нибудь трахать! Ты чертов эгоист, Лоррен!

Глава 7

1.

Как только вампиры вышли, в комнату тотчас вломились люди, и Кристиан едва успел спрятаться в ванной. Предстать перед кем-то голым и перепачканным кровью ему совсем не хотелось.

Через щель между дверью и косяком он видел двоих парней с набором реанимации и Катрин, отрывистым голосом дающую им указания. Они окружили распростертое на полу тело, действуя быстро и слаженно. Кислородная маска, массаж сердца, дефибриллятор, наготове набор для переливания крови. Его подключат сразу же, если только удастся запустить сердце. Затаив дыхание, Кристиан наблюдал за работой медиков, с надеждой — вдруг у них получится, и они смогут вытащить беднягу с того света. Они ведь наверняка делают это не в первый раз.

Кто-то кинул взгляд в сторону ванной и Кристиан отпрянул от щели. Он прижался спиной к стене, и встретился взглядом со своим отражением в огромном зеркале напротив. Зрелище было то еще. В полутемной ванной он выглядел как зомби, только что выбравшийся и могилы, ошалелый и всклокоченный, и уже успевший кого-то сожрать. Засохшая корка крови неприятно стягивала кожу, до смерти хотелось забраться в ванную, отмыться и согреться. Кристиан чувствовал, что его начинает колотить нервная дрожь. Когда уже эта команда реаниматоров закончит?

В комнате стало как-то слишком тихо, Кристиан снова выглянул в щель и похолодел, увидев, как парни грузят тело в черный пластиковый мешок.

Катрин, совершенно потерянная, сидела на полу, бессильно опустив руки и глядя застывшим взором на то, как над головой ее пациента наглухо застегивают «молнию». После того, как труп унесли, она еще некоторое время сидела неподвижно, потом тяжело поднялась и ушла.

Кристиан плотнее закрыл дверь в ванную, зажег свет и включил воду в душевой кабине, стараясь сделать ее погорячее. Вода почти обжигала и парень, стиснув зубы, подставил лицо под больно бьющие струйки, надеясь, что они прогонят этот жуткий озноб.

Кабина наполнилась паром. Окрашенная розовым вода потекла в слив. От запаха крови, от вида крови Кристиана затошнило, и он подумал, что как-то слишком уж часто ему пришлось лицезреть ее за последнее время. И свою и чужую.

Кристиан выдавил на ладони побольше шампуня, надеясь, что он перебьет ненавистный металлический запах, намылил голову и лицо, но как только закрыл глаза, перед внутренним взором вдруг возникло бледное лицо убитого парня с ввалившимися щеками и серыми губами, с остекленевшим взглядом. Кристиан поскорее открыл глаза, не обращая внимания, что их щиплет от мыла. Он смыл с себя кровь, но ее отвратительный запах все еще преследовал его, будто он сам ее напился. Желудок скрутило спазмом, и тошнота подкатила к горлу, Кристиан рухнул на колени и отправил в слив остатки ужина. Глаза жгло, будто от непролитых слез, и на душе было так паршиво, что хотелось выть.

Только что в его присутствии убили человека.

Оказывается, знать абстрактно, что такое бывает, совсем не одно и то же, что видеть воочию.

Какая потрясающая новость.

«Может случиться так, что я не успею остановиться и убью тебя, — вспомнил Кристиан слова Филиппа, — Тебе не страшно?..»

Воображение легко поменяло его местами с сегодняшней жертвой.

Вот теперь страшно, ага… И, если он не окончательно сбрендил, — нужно валить отсюда, пока еще не слишком поздно. Лучше всего даже уехать из Парижа, домой, к матери. Начать ходить в церковь. Молиться за спасение своей души. И за спасение его души… Господи, сможешь ли ты простить Филиппа Орлеанского, вампира? У всех есть шанс, правда? Даже у самых отъявленных злодеев? А он не злодей, просто… так получилось.

Кристиан хмыкнул, развеселившись собственным мыслям, и вдруг понял, что ужасно отсырел. Он выбрался из душа, наскоро вытерся и отправился разыскивать свою одежду. К счастью, она не была заляпана кровью. В отличие от дивана. И на полу отчетливо запечатлелись кровавые отпечатки босых ног. Утром прислуге придется все это оттирать. Ну, пол ладно… А вот диван как они будут чистить? Наверное, у них есть пятновыводитель, созданный специально для маньяков, любящих вспарывать когтями чужие задницы.

Сука Лоррен. Когда-нибудь он за это ответит. И за все прочее…

Одевшись, Кристиан отправился к себе в комнату, понимая, что никуда он отсюда не уйдет. Хотя спроси его кто-нибудь: почему, вряд ли он найдет, что ответить. И копаться в себе, разыскивая ответ на эту загадку тоже нет никакого желания. Зато есть желание сейчас пойти куда-нибудь подальше из этого дома, туда, где обретаются нормальные живые люди. И напиться. Нужно только прихватить сумку, там, вроде, завалялись какие-то деньги.

Проходя по коридору, Кристиан уловил слабый запах никотина и вдруг почувствовал такую неодолимую потребность курить, что не удержался и заглянул в приоткрытую дверь комнатки, которую раньше он принимал за чулан. Комната оказалась не такой уж и маленькой, у стенки стояла медицинская каталка, капельница, громоздилось еще какое-то оборудование. А на подоконнике сидела Катрин, сжимая в дрожащих пальцах сигарету и выпуская дым в приоткрытое окно, из которого весьма ощутимо сквозило. Услышав, как скрипнула дверь, девушка вздрогнула и едва не выронила сигарету.

— Это я, не пугайся — сказал Кристиан, — Дай покурить.

Катрин молча протянула ему пачку.

Кристиан сел с ней рядом на подоконник, прикурил от ее сигареты и с наслаждением затянулся.

— Собираюсь пойти напиться, — сказал он через минуту, — Хочешь со мной?

— Знаешь места, где наливают в четыре утра? — мрачно спросила девушка.

— Ага. И одно из них даже недалеко отсюда.

— Тогда пойдем, — Катрин соскочила с подоконника, — До смерти хочется уйти из этого дома.

Кристиан грустно улыбнулся, уловив схожесть их мыслей.

Они выбрались из дома, стараясь никому не попадаться на глаза, и пошли вниз по набережной. Был уже пятый час утра и улицы оказались почти пустынны. Тем более, что и погодка выдалась хуже некуда, дул сильный ветер и с неба сыпала какая-то мелкая морось.

— Ненавижу осень, — проговорила Катрин, надевая капюшон и засовывая руки в карманы куртки, — Пойдем скорее.

— Здесь недалеко.

Они прошли вдоль по улице, свернули в подворотню и действительно вышли к какому-то сомнительному заведению, расположенному в полуподвальчике жилого дома и не оснащенному неоновой вывеской, так что найти его в темноте было бы довольно затруднительно, если не знаешь точно, куда идешь.

— Ты уверен, что оно открыто? — усомнилась Катрин.

Кристиан толкнул дверь и широким жестом пригласил ее войти.

— Мы приходили сюда, когда клубы закрывались, а по домам расходиться не хотелось. Здесь все так… по-простому. Зато открыто до рассвета.

Несколько ступеней вниз, и они оказались в небольшом зале, где царил полумрак и тихо играла музыка. Все столики были свободны.

— От заката до рассвета… Ты уверен, что здесь не тусуются кровососы? — шепотом спросила Катрин.

— А черт знает, — так же тихо ответил Кристиан, — В последний раз я здесь был до того, как узнал, что кровососы существуют.

— Может, пойдем отсюда?

Словно услышав ее слова, из подсобки вышел высокий тощий парень, угрюмый на вид и одетый как хиппи.

— Кухня закрыта, — заявил он, — Есть только холодные закуски.

— Водка есть?

— Сколько угодно.

Парень бросил на столик распечатку с перечнем закусок и напитков и снова скрылся в подсобке.

Катрин проводила его взглядом, все еще не решаясь сесть.

— Это человек, — сказал ей Кристиан.

— Сама вижу. Ладно…

Девушка уселась на скамью и взяла в руки так называемую винную карту.

— Что здесь можно пить?

Они заказали водку с тоником. И какие-то чесночные гренки. Больше все равно ничего не было. Парень вынес им два бокала и бутылки, — обслуживайте себя сами. И снова удалился в подсобку.

Катрин дрожала, хотя в помещении было тепло, и Кристиан поспешил разлить по бокалам напиток.

— Выпей, станет легче… — сказал он, — В первый раз такое, да?

Девушка двумя большими глотками отпила сразу половину бокала.

— У меня в первый. Раньше всех удавалось вытащить. И даже без особых проблем. Знаешь, бывает ведь, что человек кажется крепким и здоровым, а откачаешь из него крови грамм двести, и он уже с копыт. Но этого… — Катрин запнулась, будто у нее сдавило горло, — Его нарочно. Убили. Прикинь, я в вену не могла войти, чтобы адреналин всадить, — они просто склеились, бля!

Кристиан вспомнил, каким серым стало лицо парня перед тем, как Филипп отшвырнул его от себя, так небрежно, как пустую бутылку. В его взгляде еще несколько мгновений теплилась жизнь, и теперь Кристиану казалось, что он видел в нем ужас и смертную тоску, и что посиневшие губы дрогнули в последней попытке вздохнуть, но на это уже не было сил. А еще он помнил, как на него самого смотрел Филипп за миг перед тем, как Жак привел ему пищу. В его взгляде не было ничего человеческого, только голод, голод, голод… И ярость. Что было бы, если бы Жак замешкался?

Кристи