/ / Language: Русский / Genre:detective / Series: Ключи от тайн

Загадка Эдгара По

Эндрю Тейлор

Школьный учитель Томас Шилд волею судеб оказывается вовлеченным в непростую жизнь семьи своего воспитанника Чарльза Франта, который знакомит наставника с лучшим школьным другом Эдгаром Алленом По, будущим гениальным писателем и мистификатором: жизнь юного Эдгара началась с таинственного исчезновения его отца, а закончилась не менее таинственной смертью самого По.

Эндрю Тейлор

«Загадка Эдгара По»

Посвящается Саре и Уильяму.

И, как всегда, Кэролайн

Я предпочел бы, если можно,
не рассказывать здесь сегодня
о своей жизни в последние годы,
о невыразимом моем несчастье
и неслыханном злодеянии.

Эдгар Аллан По. Вильям Вильсон (Перевод Облонской)

РАССКАЗ ТОМАСА ШИЛДА

8 СЕНТЯБРЯ 1819 — 23 МАЯ 1820

1

Наш долг, как учит Вольтер, — уважать живых и говорить правду о мертвых. Но правда такова, что мир вокруг нас меняется, а мы и не замечаем этого, занятые лишь собственными делами.

Впервые я увидел Софию Франт в двенадцатом часу в среду, восьмого сентября одна тысяча восемьсот девятнадцатого года. Она выходила из дома в городке Сток-Ньюингтон и на мгновение застыла в дверном проеме — словно картина в тяжелой раме. Что-то в темноте прихожей заставило ее остановиться, может быть чье-то слово или резкое движение.

Я сразу же заметил ее глаза. Огромные, синие. Но потом и остальные подробности врезались в память, словно шипы, впивающиеся в ткань пальто. Эту женщину нельзя было назвать ни высокой, ни миниатюрной. Лицо бледное, с четкими правильными чертами. На ней была изящная шляпка, украшенная цветами, платье с белой юбкой, рукавами-буфами и бледно-голубым лифом, гармонировавшим по цвету с кожаной туфелькой, выглядывавшей из-под подола. В правой руке пара белых перчаток и небольшой ридикюль.

Я услышал, как лакей соскочил с козел кареты и с грохотом опустил складную лесенку. Полный мужчина средних лет, весь в черном, догнал даму на пороге и подал руку, помогая спуститься по ступеням. На меня они даже не взглянули. С другой стороны тропинки, ведущей к дому, рос низкий кустарник, окруженный кованой оградой. Я ощутил надвигающийся приступ дурноты и ухватился за один из железных прутьев.

— Уверяю вас, мадам, — говорил мужчина, словно продолжая разговор, начатый в доме. — У нас тут все равно что в деревне, и воздух исключительно свежий.

Незнакомка бросила на меня взгляд и улыбнулась. Я так удивился, что забыл поклониться в ответ. Лакей открыл дверцу, и толстяк снова подал даме руку, помогая сесть в карету.

— Благодарю вас, сэр, — тихо сказала она. — Вы были столь терпеливы.

Собеседник в ответ поклонился, не выпуская ее ладони.

— Ну что вы, мадам. Передайте, пожалуйста, мой сердечный привет мистеру Франту.

Я стоял в двух шагах как последний болван. Лакей закрыл дверцу, поднял лесенку и взобрался на свое место. Деревянная карета была выкрашена в голубой цвет, а ее позолоченные колеса сияли так ярко, что больно смотреть.

Кучер отвязал поводья, намотанные на кнут, и пара одинаковых гнедых, таких же блестящих, как его цилиндр, поскакали, звеня копытами, по направлению к Гай-стрит. Толстяк поднял руку на прощанье, но скорее не помахал, а осенил крестом. Когда он повернулся и пошел к дому, его взгляд обратился ко мне.

Я выпустил железный прут ограды из рук и сдернул шляпу.

— Мистер Брэнсби? Я имею честь…

— Имеете, — он уставился на меня молочно-голубыми глазами, наполовину скрытыми под отекшими красноватыми веками. — А что вам угодно?

— Меня зовут Шилд. Томас Шилд. Моя тетушка, миссис Рейнолдс, написала вам, и вы любезно ответили…

— Ах да, — преподобный мистер Брэнсби подал палец[1] и оглядел меня с ног до головы. — Вы совершенно на нее не похожи.

Он проводил меня по тропинке в дом, и мы оказались в прихожей, стены которой были украшены деревянными панелями. Откуда-то из глубины доносились звуки пения. Мистер Брэнсби открыл дверь, располагавшуюся по правую руку, и прошел в помещение, отданное под библиотеку, с турецким ковром на полу и двумя окнами, выходившими на дорогу. Он тяжело опустился в кресло, вытянул ноги и сунул два коротких толстых пальца в правый карман жилета.

— Вы кажетесь усталым.

— Я шел пешком от Лондона, путь неблизкий.

— Присядьте. — Мистер Брэнсби вытащил табакерку из слоновой кости, взял из нее понюшку табака, а потом чихнул в платок, испещренный коричневыми полосами. — Значит, вы хотите у нас работать, правильно?

— Да, сэр.

— Но миссис Рейнолдс считает, что есть как минимум две веские причины, почему вы совершенно не подходите ни на одну из должностей, которые я мог бы предложить.

— Если вы позволите, я попробую все объяснить.

— Ну, так сказать, факты говорят сами за себя. Последнее место вы покинули, не получив рекомендаций. А совсем недавно, если я правильно понял вашу тетушку, вы чуть ли не в Бедламе[2] лежали.

— Оба ваши обвинения справедливы, сэр, но моему поведению есть объяснение, кроме того, существует ряд причин, почему это произошло и почему больше не произойдет.

— У вас есть две минуты, чтобы убедить меня.

— Сэр, у моего отца была аптека в Розингтоне, дела шли успешно, и одним из постоянных клиентов был каноник местного собора, по рекомендации которого меня приняли в грамматическую школу, а после ее окончания я поступил в кембриджский колледж Иисуса.

— Вы получали стипендию?

— Нет, сэр. Отец помогал. Он понимал, что у меня нет таланта к торговле и аптечному делу, и надеялся, что со временем я приму духовный сан. К несчастью, в конце первого семестра он умер от сыпного тифа, и оказалось, что его дела находятся в весьма плачевном состоянии, так что мне пришлось уйти, не получив диплома.

— А как же ваша матушка?

— Она умерла, когда я был еще ребенком. Но директор грамматической школы, знавший меня с детства, дал мне место младшего учителя, позволив преподавать в начальных классах. Несколько лет все шло хорошо, но, увы, мой благодетель умер, а его преемник не был так благосклонен ко мне. — Тут я замялся. Дело в том, что у нового директора имелась дочь по имени Фанни, воспоминания о которой до сих пор вызывали боль. — Мы разошлись во мнении… по одному вопросу, сэр, если не вдаваться в подробности. Я наговорил кучу глупостей, о чем тотчас же пожалел.

— Так обычно и бывает, — заметил Брэнсби.

— Случилось это в апреле тысяча восемьсот пятнадцатого года, именно тогда я и согласился на предложение вербовщика.

Брэнсби взял еще одну понюшку.

— Вероятно, он напоил вас до такой степени, что вы практически вырвали королевский шиллинг из его рук[3] и отправились в одиночку воевать с чудовищем Бонапартом. Что ж, сэр, вы предоставили мне достаточно доказательств того, что вы безрассудный упрямый юноша, воинственный и не умеющий пить. А теперь перейдем к рассказу о Бедламе.

Я сжимал плотные поля шляпы, пока они не смялись.

— Сэр, я никогда в жизни не был в Бедламе.

Брэнсби нахмурился:

— Миссис Рейнолдс писала, что вас поместили в больницу для умалишенных, и вы некоторое время находились там под присмотром врачей. А Бедлам это был или другое учреждение — неважно. Что же довело вас до такого состояния?

— Многие имели несчастье получить ранения во время последней войны. Но так уж случилось, что мои раны были не только телесными, но и душевными.

— Душевными? Вы говорите как застенчивая девица, витающая в облаках. Почему бы не сказать прямо: вы повредились умом.

— Я был болен, сэр, словно метался в лихорадке, и вел себя неосмотрительно.

— Неосмотрительно? Боже правый, вы так это называете? Насколько я понимаю, вы швырнули свою медаль Ватерлоо в офицера гвардейцев на Роттен-роу.

— И очень об этом сожалею, сэр.

Брэнсби чихнул, и его маленькие глазки увлажнились.

— По правде сказать, миссис Рейнолдс была самой лучшей экономкой из всех, кто работал у моих родителей. И в детстве я ни разу не усомнился ни в ее честности, ни в доброте. Но это вовсе не значит, что я с радостью возьму на работу сумасшедшего пьяницу чтобы он обучал детей, порученных моим заботам.

— Сэр, но я не сумасшедший и не пьяница.

Брэнсби пристально посмотрел на меня:

— Более того, человека, за которого не замолвили словечко его бывшие работодатели.

— Зато за меня замолвила словечко моя тетушка. Если вы знаете ее, сэр, то поймете, что она сначала взвесила все за и против.

Некоторое время мы молчали. Через распахнутое окно доносился цокот копыт. Муха с громким жужжанием неторопливо рассекала влажный воздух. Я потихоньку запекался в собственном поту — пальто оказалось слишком теплым для такой погоды, но другого у меня не было. Я застегнулся на все пуговицы, дабы скрыть тот факт, что пальто надето на голое тело.

Я поднялся.

— Не смею вас задерживать, сэр.

— Будьте любезны, сядьте. Разговор еще не окончен, — Брэнсби снял очки и стал крутить их в пальцах. — Вы убедили меня взять вас на испытательный срок, а потом уже судить, что вы за человек. — Он говорил резковато, словно речь шла о настоящем суде. — Три месяца вы будете жить на полном пансионе. Кроме того, я выплачу вам авансом небольшую сумму, чтобы вы могли одеться, как подобает младшему учителю в таком учреждении. Если ваше поведение хоть на йоту не удовлетворит меня, вы тотчас же покинете нас. Но если все пойдет хорошо, то через три месяца я, возможно, решу продлить наш договор, и вероятно на других условиях. Я четко выразился?

— Да, сэр.

— Позвоните в колокольчик. Вам нужно подкрепиться перед возвращением в Лондон.

Я снова поднялся и дернул за шнурок, болтавшийся слева от камина.

— Скажите, — спросил Брэнсби все тем же резким тоном, — миссис Рейнолдс умирает?

Я почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

— Мы не говорили об этом, но она слабеет с каждым днем.

— Мне жаль это слышать. Она ведь получает небольшую ренту, насколько я понимаю? Не обижайтесь на меня за прямоту, но в таких вопросах я предпочитаю честность.

Грань между честностью и жестокостью очень тонка. Я так и не понял, пересекли ее Брэнсби. Тут в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул мистер Брэнсби.

Я повернулся, ожидая увидеть слугу, пришедшего на звук колокольчика, но вместо этого в комнату тихо вошел маленький чистенький мальчик.

— Ах, это вы, Аллан. Доброе утро!

— Доброе утро, сэр.

Они с Брэнсби обменялись рукопожатиями.

— Поклонитесь мистеру Шилду, Аллан, — велел Брэнсби. — В ближайшем будущем вы будете часто видеться.

Аллан посмотрел на меня и повиновался. Это был хорошо сложенный мальчик с большими светлыми глазами и высоким лбом. В руке он держал письмо.

— Надеюсь, у мистера и миссис Аллан все хорошо? — спросил Брэнсби.

— Да, сэр. Папенька велел вам кланяться и передать вот это.

Брэнсби взял письмо, взглянул на адрес и кинул конверт на стол.

— Полагаю, после летних каникул вы будете заниматься с удвоенной силой. Лень вам не к лицу.

— Вы правы, сэр.

— Adde quod ingenuas didicisse fideliter artes, — Брэнсби ткнул мальчика в грудь. — Продолжите и переведите.

— Простите сэр, я не смогу продолжить.

Брэнсби привычным жестом влепил мальчику оплеуху и повернулся ко мне:

— Ну, мистер Шилд. Я не прошу вас перевести, но возможно вы будете столь любезны и закончите предложение?

— Emollit mores nec sinit esse fero. Усердное изучение благородных наук смягчает нравы и не позволяет им ожесточаться.

— Видите, Аллан? Мистер Шилд имеет привычку запоминать прочитанное. «Письма с Понта», книга вторая. Мистер Шилд знает, что говорил по этому поводу Овидий, и вам тоже стоит выучить его слова.

Когда мы остались наедине, мистер Брэнсби вытер остатки нюхательного табака большим перепачканным платком.

— Всегда нужно показывать им, кто тут главный, Шилд, — заметил он. — Запомните это. Мягкость — это хорошо, но она не сослужит добрую службу, если говорить о перспективе. Возьмите, например, Эдгара Аллана. Мальчик старается, этого нельзя отрицать, но родители слишком балуют его. Страшно подумать, каким бы он вырос, если б мы его должным образом не наказывали. Как говорится в Библии, кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына.

Итак, в течение нескольких минут я получил хорошую работу, обрел новую крышу над головой и впервые встретился с миссис Франт и отпрыском семейства Аллан. Хотя я и отметил еле слышный, но незнакомый моему уху носовой выговор, в тот момент не понял, что Аллан — американец.

Как не понял и того, что миссис Франт и Эдгар Аллан проведут меня, шаг за шагом, в темные глубины лабиринта, туда, где прячутся кошмарные секреты и самые страшные злодеяния.

2

Но прежде чем я отважусь войти в этот лабиринт, позвольте вкратце рассказать вам о причинах моего помешательства.

Мы с тетушкой не встречались с тех пор, как я учился в школе, тем не менее, когда меня заключили под стражу, я попросил известить именно ее, поскольку других родственников у меня не осталось.

Она выступила в мою защиту в магистрате. Одним из его членов оказался солдат, склонный к состраданию. Поскольку я действительно швырнул медаль в присутствии целой толпы свидетелей, да еще и орал при этом «Вы убийцы!», то мало кто, включая меня самого, сомневался в моей виновности. Офицер гвардейцев оказался мстительным типом, и хотя медаль едва задела его, лошадь, испугавшись, взбрыкнула и сбросила его прямо на глазах у дам.

Поэтому казалось, что единственная дорога к состраданию — признать меня невменяемым. В тот момент я не особо возражал. Магистрат постановил, что я жертва периодических приступов сумасшествия, во время одного из которых я и ранил бравого офицера на черном коне. Члены магистрата пришли к выводу, что эта форма психического расстройства должна поддаваться лечению, поэтому стало возможным освободить меня из-под стражи, поручив заботам тетушки.

Она устроила меня в лечебницу доктора Хейнса, с которым консультировалась во время слушаний по моему делу. Хейнс оказался вполне гуманным человеком, не любившим сажать пациентов на цепь, словно собак, и обитавшим вместе с семейством в непосредственной близости от лечебницы. «Я согласен с Теренцием, — говорил он мне. — „Homo sum; humani nil a me alienum puto“.[4] Да, конечно, у кого-то из этих бедняг есть привычки, которые общество не понимает и не принимает, но мы с ними слеплены из одного теста».

Большинство пациентов были сумасшедшие и слабоумные, некоторые жестоки, иные глупы, но все печальны; помешавшиеся, сифилитики, идиоты, страдающие странными и страшными маниями или резкими перепадами настроения, так называемым folie circulaire.[5] Но было несколько и таких, как я, живших отдельно от остальных больных и обедавших вместе с доктором и его женой на их половине.

— Вашему племяннику требуется покой, умеренные нагрузки и полноценное питание, — говорил доктор Хейнс тетушке в моем присутствии, — и он пойдет на поправку.

Сначала я сомневался в его словах. Мои сны заполняли стоны умирающих, страх смерти и ощущение собственной никчемности. К чему мне жить? Чем я заслужил жизнь, если лучшие из мужей пали на поле брани? Сначала ночь за ночью я просыпался мокрый от пота, с бешено колотившимся сердцем, чувствуя, что мои крики все еще висят в воздухе, хотя они уже и стихли. Другие пациенты тоже кричали по ночам, так чем я хуже?

Однако доктор Хейнс сказал, что крики мне на пользу не пойдут, и каждый вечер давал мне настойку опия, чтобы унять тревогу или, по крайней мере, притупить ее. Кроме того, он заставлял меня говорить о том, что я сделал и что видел.

— Неприятные воспоминания, — однажды сказал он, — нужно лечить так же, как отравление несвежей пищей. Лучше очищать от них свой организм.

Я все еще не верил ему, цеплялся за свои страдания, поскольку кроме них у меня ничего не было. Я говорил, что ничего не помню, симулировал приступы помешательства, плакал.

Через пару недель доктор ловко сыграл на моих родственных чувствах, сказав, что если бы я взялся обучать его сына и дочерей латыни и греческому по полчаса каждое утро, то он смог бы урезать плату, взимаемую с тетушки за мое содержание. Первую неделю занятий доктор Хейнс с книгой в руках сидел с нами в гостиной, пока я заставлял детей заучивать наизусть грамматические правила и спрягать глаголы. Затем он стал оставлять меня с ними наедине, сначала на несколько минут, а потом все дольше и дольше.

— У вас талант к преподаванию, — как-то вечером сказал мне доктор.

— Я их не жалею и заставляю работать в полную силу.

— Вы делаете так, что им хочется вам понравиться.

Вскоре после этого доктор Хейнс заявил, что сделал для меня все что мог. Тетушка перевезла меня в свою квартиру на узенькой улочке, ведущей к Стрэнд-стрит. Так я поселился в ее уютном гнездышке, словно неопрятный кукушонок с вечно открытым ртом. Днем я сидел в гостиной, а ночью спал там же на софе. Летом вонь, долетавшая с Темзы, казалась просто нестерпимой.

Вскоре я понял, что тетушка не совсем здорова, и из-за моей дурацкой выходки с медалью Ватерлоо ей пришлось понести серьезные расходы, да и мое пребывание в ее доме — это обуза, хоть тетушка и старалась не подавать виду. Я слышал ее сдавленные стоны по утрам и видел, как болезнь разрушает ее тело, словно жестокий враг.

Однажды утром, когда мы пили чай, тетушка вернула мне медаль Ватерлоо.

Я почувствовал холод и тяжесть металла на ладони, дотронулся до широкой кроваво-красной ленты с тем-но-синими полосами по краям, а потом опустил руку и позволил медали соскользнуть на стол и упасть рядом с чайницей.

— Откуда она взялась?

— Ее передал один из членов магистрата, — сказала тетушка. — Тот, что проявил к тебе сострадание. Он тоже служил на Полуострове[6] и сказал, что медаль по праву твоя, ты ее заслужил.

— Но я же выбросил ее.

Тетушка покачала головой:

— Не выбросил, а швырнул в капитана Стэнхоупа.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. — Тетушка добавила чуть ли не с мольбой в голосе: — Ты должен гордиться ею, Том. Ты с честью сражался во славу короля и своей родины.

— Да не было там, черт возьми, никакой чести, — проворчал я, но медаль взял, чтобы сделать приятное тетушке, и сунул в карман. А потом сказал — и это оказалось первым звеном в цепочке последующих событий: — Мне нужно найти работу, я не могу больше сидеть у вас на шее.

В тот период найти хоть какую-то работу было достаточно сложно, особенно ранее судимому психу, оставившему предыдущее место, не получившему рекомендаций и не обладающему ни достаточным опытом, ни влиянием. Но моя тетя когда-то вела хозяйство в доме мистера Брэнсби, который по-прежнему относился к ней с большой теплотой. От этих нитей — случайных связей воспоминаний, привычек и привязанностей, соединивших нас хрупкими незримыми узами, — зависит счастье многих действующих лиц моей истории, и даже их жизни.

Я рассказываю вам это, чтобы объяснить, почему тринадцатого сентября, в понедельник, я с готовностью принял предложение поработать младшим учителем в школе Мэнор-Хаус в городке Сток-Ньюингтон. Вечером, перед тем как навсегда покинуть тетушкин дом, я решил прогуляться до Сити и оказался на Лондонском мосту. Несколько минут я стоял там, глядя на ленивую серую воду, медленно текущую между сваями, и суденышки, курсирующие взад-вперед. Затем я, наконец, запустил руку в карман бриджей, извлек оттуда медаль и бросил ее в реку. Я находился на той стороне моста, что обращена вверх по течению. Крошечный диск переворачивался в воздухе, поблескивая в лучах заходящего солнца. Медаль быстро исчезла под водой, словно возвратилась к себе домой. Возможно, ее никогда и не существовало.

— Почему я не сделал этого раньше? — спросил я вслух, и две молоденькие продавщицы, проходившие мимо под ручку, заулыбались.

Я улыбнулся в ответ, они захихикали, подобрали юбки и заторопились прочь. Это были хорошенькие девушки, и я ощутил, как по телу поднимается волна желания. Одна из продавщиц, высокая и темноволосая, чем-то напомнила мне Фанни, мою первую любовь. Девушки неслись словно листья на ветру, а я смотрел, как их фигурки покачиваются под тонкими платьями. Тетушке становится все хуже, подумал я, а я меж тем иду на поправку, словно подпитываюсь ее страданиями.

3

И снова я пошел пешком, чтобы сэкономить. Свой багаж я заранее отправил почтовой каретой, а сам двинулся в путь по старинной римской дороге, протянувшейся на север от Шордича и ведущей в Кембридж, — Эрмин-стрит. Дома лепились к улице, слепо следуя за нею, словно муравьи за каплями меда.

Примерно в миле к югу от Сток-Ньюингтона экипажи встали намертво, образовав изрядный затор. Я размеренно шагал вперед мимо извилистой ленты открытых колясок и кабриолетов, фаэтонов и повозок, почтовых карет и фургонов, пока не поравнялся с помехой. Потрепанный экипаж, запряженный одной-единственной лошадью, путешествующий в сторону Лондона, столкнулся с телегой пивовара, возвращавшегося из столицы. Оглобля переломилась пополам, и несчастная кляча теперь извивалась на земле, запутавшись в сбруе. Кучер экипажа размахивал пропитанным кровью кнутом прямо перед носом у возницы телеги, а вокруг них тем временем росла толпа сердитых пассажиров и любопытных зевак.

Примерно в сорока ярдах[7] от места столкновения в очереди в сторону Лондона стояла карета, запряженная парой гнедых. Как только я заметил ее, у меня засосало под ложечкой, как от голода. Я уже видел этот экипаж — перед воротами школы Мэнор-Хаус. На козлах восседал все тот же кучер, со скучающим видом глядя на происшествие. Стекло было опущено, и в проеме окна виднелась мужская рука.

Я остановился и обернулся, притворившись, что меня интересуют столкнувшиеся экипажи, и более пристально рассмотрел карету. Насколько я видел, внутри сидел лишь один пассажир — мужчина, который встретился со мною взглядом, а потом опустил глаза, вернувшись к какому-то предмету, лежавшему на коленях. У него было вытянутое бледное лицо — даже чуть зеленоватое, с правильными красивыми чертами. Накрахмаленный воротничок доставал чуть ли не до ушей, а шейный платок ниспадал белоснежным водопадом. Пальцы на окне ритмично двигались, словно отмеряя время в неслышной мелодии. На указательном пальце красовалось массивное золотое кольцо с печаткой.

Лакей поспешно вернулся с места происшествия, протискиваясь сквозь толпу, и подошел к окну. Пассажир поднял голову.

— Лошадь упала, сэр, одна почтовая карета пострадала, а у телеги отлетело правое переднее колесо. Говорят, остается только ждать.

— Спроси-ка вон того парня, на что он так глазеет.

— Прошу прощения, сэр, — сказал я, и собственный голос показался мне тонким и гнусавым. — Я ни на что не глазею, как вы изволили выразиться, просто мне очень понравилась ваша карета. Прекрасный образец высокого мастерства!

Лакей уже навис надо мною, источая ароматы лука и темного пива.

— Тогда проваливай, — он толкнул меня плечом и понизил голос: — Полюбовался, и хватит!

Я не двигался.

Кучер замахнулся кнутом.

Тем временем мужчина в карете посмотрел прямо на меня. На его лице не читалось ни злости, ни интереса. В воздухе витала некая безликая угроза, — даже здесь, среди бела дня, посреди многолюдной улицы в воздухе запахло чем-то опасным.

Я изобразил поклон и ретировался. Тогда я не понял, чем явилась для меня та встреча. Дурным предзнаменованием.

4

Сток-Ньюингтон оказался чудесным местечком, несмотря на близость к Лондону. Я с восторгом вспоминаю деревья и грачей. Самому младшему из учеников было четыре, а самому старшему — девятнадцать. Это был уже почти взрослый юноша, щеголявший кустистыми бакенбардами, — ходили слухи, что он обрюхатил дочку булочника. Сыновья более честолюбивых и богатых родителей готовились здесь к поступлению в элитные частные школы, но большинство мальчиков получали в заведении мистера Брэнсби необходимые знания.

— У нас дети не просто учатся, родители вверяют нам обеспечить их отпрысков питанием и проживанием, — поведал мне мистер Брэнсби. — Правильное питание и удобная постель очень важны для мальчика в период обучения. Более того, если ребенок живет среди детей приличных родителей, то перенимает у них привычки и манеры. Мы придерживаемся строгого режима. Это гарантия того, что наши ученики и в будущем будут вести умеренный образ жизни.

Режим не затрагивал самого мистера Брэнсби и его домашних, живших отдельно и вне сомнения безо всякого режима демонстрировавших достаточную умеренность. Предполагалось, что я буду спать на половине мальчиков, как и единственный из моих коллег, живший в самой школе, — старший преподаватель мистер Дэнси.

— Мистер Дэнси работает у нас уже много лет, — сообщил Брэнсби, представляя нас друг другу. — Вот увидите, он — выдающийся ученый.

Эдварду Дэнси было, скорее всего, лет сорок-сорок пять. Худощавый, одетый в черный костюм, настолько старый, что ткань выцвела и кое-где отливала зеленым и серым. Дэнси носил маленький пыльный паричок, обычно криво надетый, и немного косил одним глазом, хотя почему-то казалось, что у него сильнейшее косоглазие. Дэнси всегда отличался отличным воспитанием. Он обладал манерами джентльмена, несмотря на потрепанную одежду, и нужно отдать ему должное, не любопытствовал относительно моего прошлого.

Когда я узнал Дэнси получше, то обнаружил, что он имеет обыкновение смотреть на мир с высоко поднятой головой, при этом его губы искривлялись — один уголок полз вверх, а второй стекал вниз, отчего казалось, что одна половина лица улыбается, а вторая хмурится, и не возможно было понять, что же эта полуулыбка-полуухмылка значит на самом деле. Косоглазие лишь усиливало ощущение двойственности. Мальчики называли его Янусом, возможно потому, что верили — настроение Дэнси меняется в зависимости от того, с какой стороны на него смотреть. И если Брэнсби, державшего в каждой комнате розгу, чтобы выпороть провинившегося без промедления, ученики просто боялись, то Дэнси внушал им ужас.

Во второй четверг моего пребывания в школе слуга мистера Брэнсби неслышным шагом вошел в классную комнату в тот момент, когда мальчики потоком хлынули в открытые двери, чтобы насладиться двумя часами свободного времени до обеда, и попросил меня зайти к хозяину.

Я тут же испугался, что чем-то вызвал неудовольствие мистера Брэнсби. Я вошел в двери, отделявшие жилище мистера Брэнсби от остального дома, и мне показалось, что я очутился в другой стране. Воздух на его половине пах воском и цветами, на стенах сверкали новые обои, деревянные панели были только что выкрашены. Здесь царила такая тишина, что слышно было, как тикают часы, — действительно небывалая роскошь в доме, полном мальчишек. Я постучал, и Брэнсби велел мне войти. Он смотрел в окно, постукивая пальцами по кожаной крышке стола.

— Сядьте, Шилд. Боюсь, у меня плохие новости.

— Что-то с тетей?

Брэнсби мотнул своей крупной головой.

— Мне искренне жаль. Она была прекраснейшей женщиной.

Я не мог ни о чем думать, в голове — пустота, туман.

— Миссис Рейнолдс велела своей домовладелице написать мне, когда ее не станет. Она умерла вчера во второй половине дня. — Брэнсби откашлялся. — По-видимому, конец наступил внезапно, иначе они послали бы за вами. Вот письмо, миссис Рейнолдс распорядилась отдать его вам после ее кончины.

Печать была нетронута. На воске отпечаток чего-то похожего на ручку чайной ложки. Мне казалось, я даже вижу рисунок рифления. Наверное, тетушка воспользовалась маленькой серебряной ложечкой, которая хранилась в чайнице вместе с чаем. А сам воск полосатый, смесь ржаво-оранжевого и темно-синего. Тетушка экономила на всем, она растапливала печати с присланных писем и использовала воск по второму разу, чтобы запечатывать свои.

Разум — неуправляемая субстанция, особенно под влиянием горя. Мы не всегда можем задавать нужное направление нашим мыслям. Внезапно я понял, что задумался, а там ли все еще эта ложечка и принадлежит ли она теперь по праву мне. На мгновение туман рассеялся, и я четко увидел тетушку, мысленно, но так же явственно, как стоявшего передо мною Брэнсби, — вот она сидит за столом после обеда и, нахмурившись, смотрит в чайницу, отмеряя чай.

— Необходимо обсудить все формальности, — сказал Брэнсби. — Ваши обязанности на день или два возьмет на себя мистер Дэнси. — Он чихнул, а потом сердито добавил: — Я выдам вам авансом небольшую сумму денег на возможные расходы. Я считаю, вам нужно поехать в Лондон сегодня после обеда. Ну, что скажете?

Я вспомнил, что мое здравомыслие все еще на испытательном сроке, и теперь некому замолвить за меня словечко, так что нужно постараться сделать это самому. Я поднял голову и сказал, что тронут участием мистера Брэнсби, а затем испросил разрешения пойти подготовиться к поездке.

Через минуту я вошел в свою крошечную спальню на чердаке, уединенную обитель под сводами крыши. И только тут, наконец, разрыдался. Мне хотелось бы сказать, что я оплакивал только тетушку, самую лучшую из женщин. Увы, я оплакивал и свою судьбу. Моя защитница умерла. И теперь, сказал я себе, я действительно остался один в целом мире.

5

Смерть тетушки еще больше затянула меня в лабиринт. Она привела меня к мистеру Роуселлу и миссис Джем.

Последнее тетушкино письмо оказалось коротким и, судя по почерку, было написано на поздней стадии болезни. В нем тетушка выразила надежду, что мы, возможно, встретимся в лучшем из миров по ту сторону могилы, и заверила, что если небеса позволят, она присмотрит за мною. Переходя к более насущным вопросам, тетушка сообщила, что оставила деньги на похороны. Мне ничего делать не нужно, она уже продумала все детали церемонии, заказала памятник и даже нашла каменщика, который вырежет надпись на могильной плите. И в самом конце письма она отправляла меня к своему поверенному мистеру Роуселлу в «Линкольнз Инн».

Я зашел в коллегию адвокатов. Мистер Роуселл оказался грузным мужчиной с красным лицом, словно кровь пульсировала в нем с бешеной силой, пытаясь покинуть тело. Роуселл послал своего круглолицего помощника за тетушкиными бумагами. Пока мы ждали, он что-то писал в записной книжке, а как только секретарь вернулся, Роуселл бегло просмотрел завещание, потом вскинул на меня светлые, по-птичьи круглые глаза. Его поведение казалось странной смесью резкости и хитрости. Тетушка, как сказал мне мистер Роуселл, оставляла по пять фунтов своей служанке, выполнявшей в доме всю работу, и домовладелице.

— Все остальное переходит к вам, мистер Шилд. Разумеется, кроме моего вознаграждения за услуги по оформлению наследства.

— Вряд ли много останется.

— Ваша тетушка составила опись имущества, насколько я понимаю, — сообщил Роуселл, залезая в маленький сейф. — Но мой совет — не витать в облаках, молодой человек, — он вытащил лист бумаги и протянул мне. — Вот ее личные вещи, всё как есть, — продолжил он, глядя на меня поверх очков, — и некоторая сумма денег. Чуть больше ста фунтов, по всей вероятности. Бог знает, как ей удалось отложить такую сумму при ее-то ежегодной ренте, — он встал и протянул мне руку. — Простите, у меня сегодня очень много дел, поэтому не буду задерживать вас. Если вы на выходе оставите свой адрес Аткинсу, то я напишу вам, когда мы сможем завершить наше дело.

Сотня фунтов! Я шел по Стрэнд-стрит в странном оцепенении, похожем на опьянение. Походка стала нетвердой. Целая сотня фунтов!!!

Я пришел к дому, где тетушка снимала квартиру, и распорядился показать мне ее вещи. Из всей обстановки я оставил себе только чайницу с серебряной ложечкой. Домовладелица позвала свою подругу миссис Джем, которая выразила желание приобрести мебель. Подозреваю, что я мог бы запросить и более высокую цену, если бы приценился в другом месте, но мне не хотелось обременять себя лишними хлопотами. Кроме того, миссис Джем купила и весь гардероб тетушки.

— Вряд ли одежда стоит больше нескольких шиллингов, — проворковала миссис Джем с вымученной улыбкой; она была тучной дамой с красивыми тонкими чертами расплывшегося полного лица. — Заплаток больше, чем ткани. Но вам все равно эти платья не нужны, не правда ли, так что я окажу вам любезность. У меня с собой только тридцать шиллингов. Вы подождете, пока я схожу за остальными деньгами?

— Нет, — я не мог оставаться здесь ни минуты, поскольку хотел в тишине и покое подумать и о своей потере, и о невероятной удаче. — Я возьму тридцать шиллингов, а остальное заберу позже.

— Как хотите, я живу в третьем доме по Гонт-корт. Путь неблизкий.

— Да уж.

Она пристально на меня посмотрела.

— Не волнуйтесь, деньги будут ждать вас. Шесть шиллингов, ни больше ни меньше. Я всегда возвращаю долги, мистер Шилд, и надеюсь, что и другие воздадут мне должное.

Я не смог удержаться и не поехидничать.

— Миссис Джем, — торжественно произнес я, — вы поистине драгоценная жемчужина!

— Я не потерплю вашей наглости, — ответила миссис Джем. — Раз собрались уходить, так лучше уходите.

По мере того как я удалялся от дома тетушки, веселье мое шло на убыль. Так вот чему равняется наша жизнь, — свежий могильный холм на кладбище, мебель, расставленная по чужим комнатам, и немного одежды, которую никто кроме бедняков покупать не захочет.

Ну, еще такие пустяки, как деньги, которые я получу… Впервые в жизни я стану состоятельным человеком, полноправным владельцем ста трех фунтов, пары шиллингов и нескольких пенсов. Это знание изменило меня. Возможно, богатство не приносит счастья, но, по крайней мере, оно обладает властью отвлекать от грустных мыслей. Кроме того, деньги позволяют мужчине ощутить, что он чего-то добился в этой жизни.

6

Богатство. Оно привело меня в банк Уэйвенху. Впервые это название упомянул при мне мистер Брэнсби. Я так никогда и не побывал там, а со старым Уэйвенху познакомился перед самой его кончиной, но именно этот банк стал той цепью, что связала всех нас: англичан и американцев, Франтов и Карсуоллов, Чарли и Эдгара. Деньги вели собственную партию, но так или иначе, мы все плясали под их дудку.

В начале октября я отпросился у Брэнсби, чтобы съездить в город. Именно тогда он и упомянул впервые банк Уэйвенху. Мне нужно было в Лондон, поскольку Роуселл подготовил документы на подпись, кроме того, я хотел забрать оставшиеся несколько шиллингов у миссис Джем. Брэнсби не возражал.

— Однако я отпущу вас при одном условии, — продолжил он. — Я хотел бы, чтобы вы поехали во вторник. Тогда вы сможете выполнить в городе два моих поручения. Нет, ничего обременительного, скорее наоборот, как мне кажется. Когда поедете в Лондон, возьмите с собой Аллана и отвезите его в особняк родителей на Саутгемптон-роу. Дом номер тридцать девять. Отец написал, что матушка хотела бы снять с него мерки, чтобы пошить зимнюю одежду.

— Мне забрать его на обратном пути, сэр?

— Нет. Насколько я понял, мальчик вернется в тот же вечер, и мистер Аллан отдаст соответствующие распоряжения. Как только вы отвезете мальчика, можете заняться своими делами. Но после этого я хотел бы, чтобы вы зашли в дом на площади Рассела, забрали и привезли нашего нового ученика. Хотя, скорее, это он вас привезет. Отец мальчика сказал, что закажет экипаж. — Брэнсби откинулся на стуле, под жилетом стал заметен живот. — Фамилия мальчика Франт.

Я кивнул и вспомнил даму, улыбнувшуюся мне в воротах школы, мужчину, чуть было не натравившего на меня слуг на Эрмин-стрит, и почувствовал, как пульс стучит где-то в пальцах сжатой ладони.

— Мастер[8] Франт нас очень устраивает. Его отец — один из партнеров в банке Уэйвенху. Очень надежный банк.

— А сколько лет мальчику, сэр?

— Десять или одиннадцать. Как это обычно бывает, нашу школу мистеру Франту порекомендовал отец Аллана. Он американец шотландского происхождения, но в настоящий момент проживает в Лондоне. Насколько я понимаю, они с мистером Франтом — деловые партнеры. Запомните это хорошенько, Шилд: во-первых, довольный родитель поделится своей радостью с другими родителями, а во-вторых, мистер Франт ведет образ жизни, приличествующий джентльмену, и не только вращается в обществе, но и встречается в своем банке с весьма состоятельными людьми. А у состоятельных людей имеются сыновья, которых нужно отдавать в школу. Посему мне хотелось бы, чтобы вы произвели особенно благоприятное впечатление на мистера и миссис Аллан и на мистера и миссис Франт.

— Постараюсь, сэр.

Брэнсби перегнулся через стол, чтобы лучше меня видеть:

— Я уверен, что вы будете вести себя подобающим образом, но вынужден признаться, и прошу понять меня правильно, — желательно, чтобы вы приобрели себе что-то новое из одежды. Я выдал вам небольшую сумму на приобретение одежды, но возможно недостаточную?

Я начал оправдываться:

— Сэр, к несчастью…

— В действительности, — перебил меня Брэнсби, и его лицо покраснело, — вы преподаете у нас уже почти месяц, и в общем мы довольны вашей работой. Поэтому со следующего квартала я предлагаю вам жалованье в размере двенадцати фунтов в год, кроме того, вы по-прежнему будете жить в школе на полном довольствии. Естественно, при условии, что вы оденетесь, как подобает младшему учителю в таком учреждении, а ваше поведение и в дальнейшем останется во всех отношениях безукоризненным. В таком случае я готов выплатить вам половину вашего жалования за первый квартал, чтобы вы смогли приобрести все необходимое.

Через три дня, во вторник пятого октября я отправился в Лондон. Юный Аллан сел в экипаже как можно дальше от меня и отвечал на все вопросы односложно. Я препоручил мальчика заботам слуг в родительском доме. Не успел я сделать и нескольких шагов по тротуару, как почувствовал, что кто-то схватил меня за рукав. Я остановился и повернулся.

— Прошу прощения, сэр.

Передо мною стоял, слегка согнувшись в поклоне, высокий человек в потрепанном зеленом пальто. На нем был засаленный парик, очки с толстыми синими стеклами, а густая борода напоминала гнездо птицы.

— Я ищу… дом своего знакомого, — у моего собеседника был низкий гулкий голос, от которого, казалось, стекла дрожали. — Американского джентльмена, мистера Аллана. Хотел бы спросить у вас, не его ли это особняк?

— Да, именно.

— О, вы так любезны, сэр. Скажите, а тот мальчик, что приехал с вами, должно быть, его сын? — незнакомец слегка раскачивался. — Красивый мальчик.

Я кивнул. Хотя мужчина отвернулся от меня, я чувствовал его дыхание — от него слегка пахло алкоголем и гнилыми зубами или воспаленными деснами. Он не был пьян, вернее был не настолько пьян, чтобы алкоголь повлиял на его поведение. Я подумал, что, возможно, этот тип относится к разряду людей, которые наиболее здраво мыслят и ведут себя именно в легком подпитии.

— Мистер Шилд, сэр!

Я повернулся в сторону особняка Алланов. Слуга стоял в дверях.

— Миссис Аллан просила передать вам, сэр, что она хотела бы оставить мастера Эдгара до утра. Секретарь мистера Аллана привезет его в Сток-Ньюингтон завтра утром.

— Хорошо, — сказал я. — Я передам мистеру Брэнсби.

Не попрощавшись, незнакомец в зеленом пальто заторопился в сторону Холборна. Я пошел за ним, поскольку моей следующей целью был «Линкольнз Инн», и мне тоже нужно было пересечь Холборн. Мужчина оглянулся, увидел, что я году следом, и ускорил шаг. Он натолкнулся на женщину, торговавшую корзинами, которая принялась во весь голос осыпать его бранью, но он не обратил на нее внимания. Незнакомец повернул на Вернон-роу, но когда я дошел до перекрестка, его уже и след простыл.

Я подумал, что, скорее всего, этот странный тип в зеленом пальто принял меня или кого-то из пешеходов, шедших за мною, за своего кредитора. Или же ускорил шаг по совершенно другой причине, никак не связанной с тем, что он оглянулся. Я выкинул этот эпизод из головы и пошел дальше на юг, но само происшествие запечатлелось в памяти, и позднее я был рад, что не забыл о нем.

В конторе мистера Роуселла в «Линкольнз Инн» секретарь уже подготовил документы на подпись. Но только я собрался попрощаться, как сам адвокат вышел из кабинета и пожал мне руку с неожиданным радушием.

— Поздравляю вас с получением наследства. А вы изменились, мистер Шилд, не сочтите за дерзость, причем в лучшую сторону.

— Благодарю вас, сэр.

— Новое пальто, или мне показалось? Уже начали тратить наследство?

Я улыбнулся, скорее отвечая на благодушное выражение его лица, чем на слова.

— Я не трогал тетушкины деньги.

— И что собираетесь с ними делать?

— Положу в банк на несколько месяцев. Не хотелось бы ввязаться в какую-то авантюру, чтобы не жалеть потом, — я замялся, а потом добавил, поддавшись порыву: — Мой наниматель мистер Брэнсби как-то раз заметил, что банк Уэйвенху очень надежен.

— Уэйвенху? — Роуселл пожал плечами. — Да, у них хорошая репутация, это правда, но в последнее время ходят слухи… ну, не то чтобы эти слухи что-то значили, вы же понимаете, Сити — огромная мельница, мелет беспрерывно, перемалывая вчерашние пустые разговоры в завтрашние факты… Сам мистер Уэйвенху уже старик, говорят, большую часть повседневных дел он перепоручает своим партнерам.

— И это причина тревог?

— Не совсем. Но в Сити не любят перемен, возможно, дело лишь в этом. И если мистер Уэйвенху оставит должность или умрет, это может неблагоприятным образом сказаться на отношении к банку, но не обязательно отражает плачевное состояние самого банка. Если хотите, я могу сделать кое-какие запросы от вашего имени.

Я отобедал в таверне по соседству среди упитанных адвокатов и худощавых секретарей. Дела отняли у меня больше времени, чем я предполагал, и мне пришлось отложить свой визит к миссис Джем на Гонт-корт. После обеда — я заказал говядину и пиво — я пошел по направлению к Саутгемптон-роу и снова миновал дом Алланов. Стоял прекрасный осенний денек. В новом пальто, с новой работой и новым везеньем я чувствовал себя совершенно новым Томом Шилдом, кардинально отличающимся от того, кем я был меньше месяца назад.

По дороге я рассматривал прохожих, в основном женщин. Мой взгляд выхватывал чье-то личико под шляпкой, хорошенькую ножку, выглядывающую из-под платья, останавливался на изгибе руки, округлости груди, паре светлых глаз. Я слышал их смех, их шепот. Вдыхал аромат их духов. Господи, я вел себя как мальчишка, прижимающийся носом к стеклу витрины, чтобы заглянуть в кондитерскую.

Одна девушка произвела на меня особое впечатление — высокая, черноволосая, с румянцем во всю щеку и красивой полной фигурой. Когда она садилась в экипаж, мне на мгновение показалось, что это Фанни, причем не такая, какой я ее помнил, а такая, какой могла бы стать, и на пару секунд темная туча закрыла небосвод моего счастья.

7

Особняк Франтов стоял на южной стороне площади Рассела. Я позвонил в колокольчик и подождал немного. Медная дощечка на двери была натерта до блеска. Краска новая. Все, что можно, отполировано и начищено.

Дверь открыл высокий слуга с толстыми щеками и крючковатым носом. Я сообщил свое имя и дело, которое привело меня сюда, и он оставил меня томиться ожиданием в огромной столовой, выходившей окнами на площадь. Я подошел к окну и посмотрел на сквер посреди площади. На полосатых шелковых занавесках чередовались кремовые и зеленые полосы, и казалось, что зеленый выбран в цвет травы на лужайке.

Дверь отворилась, я повернулся и увидел мистера Генри Франта, и тут мой взгляд впервые упал на стену напротив окна. На ней висел портрет — миссис Франт, совершенно как в жизни, сидит в парке, на ее колено облокотился маленький мальчик, а у ног разлегся спаниель. За спиной вдалеке виднелся огромный каменный особняк.

— Вы учитель из школы Брэнсби, насколько я понимаю? — Франт быстро надвигался на меня, держа левую руку в кармане, а за ним тянулся шлейф аромата лавандовой воды. Да, это тот самый человек, которого я видел в окне кареты на Эрмин-стрит. — Мальчик спустится через минуту.

На его лице не мелькнуло и тени узнавания. Вероятно, я не стоил того, чтобы меня запоминать, хотя, возможно, за последний месяц мой внешний вид претерпел существенные изменения. Франт и не подумал подать мне руки, предложить что-нибудь выпить или хотя бы сесть. У него был взволнованный вид, чувствовалось, что он поглощен собственными заботами.

— Мой сын неженка, его избаловала мать, — заявил мистер Франт. — И я бы очень хотел, чтобы вы искоренили его слабости.

Я кивнул. На портрете маленькая белоснежная ладонь миссис Франт играла с каштановым локоном, выбившимся из-под шляпки.

— Не потакайте ему, понятно? Он и так избалован. Но он уже взрослый мальчик, пора оторваться от мамочкиного подола. Пора научиться быть мужчиной. Если Чарльз будет вести себя как стыдливая барышня, ему придется тяжело при поступлении в Вестминстер. Это одна из причин, по которой я решил отдать его в школу мистера Брэнсби.

— Значит ли это, что раньше мальчик никогда не посещал школу, сэр?

— Нет, мы нанимали ему домашних учителей, — мистер Франт махнул рукой, словно отгонял толпу гувернеров и гувернанток, а массивное кольцо с печаткой на указательном пальце блеснуло, отражая свет от окна. — Он преуспел в постижении всяких книжных премудростей. Но пришло время научиться кое-чему не менее важному — общению со сверстниками. Не смею задерживать вас. Передавайте от меня наилучшие пожелания мистеру Брэнсби.

Не успел я ответить поклоном, как мистер Франт уже вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Мне стало завидно. У этого человека было все, что могут даровать боги, включая именитых предков и влиятельность, доставшуюся без труда, по наследству. И даже сейчас, да простит меня Бог, я в глубине души все еще завидую Франту, тому, каким он тогда был.

Я подождал еще пару минут, изучая портрет. Мой интерес, говорил я себе, носит совершенно невинный и объективный характер. Я восхищался картиной, как мог восхищаться прекрасной статуей или стихотворной строфой, одновременно изящной и затрагивающей душу. Портрет был написан замечательно — кожа казалась настоящей, живой, и я не видел причин, по которым не мог бы разглядывать картину сколько угодно.

Ага, скажет читатель, да вы влюбляетесь в Софию Франт. Все это романтические бредни. Если хотите начистоту, то я скажу вам то, что сказал и себе в сей судьбоносный день: если оставить в стороне эстетическое восприятие, София Франт вызывала у меня чувство неприязни, потому что обладала всем, чего мне так не хватало, а именно богатством и положением в обществе; кроме того, она не нравилась мне и потому, что я желал ее, как желал практически любую хорошенькую девушку, попадавшуюся на глаза, но понимал, что она никогда не станет моей.

Я услышал шаги за дверью и чей-то высокий голос, звучавший неразборчиво, но громко. Я отошел от портрета и притворился, что рассматриваю часы из золоченой бронзы, стоявшие на полке над камином. Дверь открылась, и в комнату влетел мальчик, а за ним вошла маленькая невзрачная женщина в черном с бородавкой на щеке. Меня сразу же поразило внешнее сходство между юным Франтом и Эдгаром Алланом, американцем. Высокие лбы, светлые глаза и тонкие черты лица — они вполне могли бы сойти за братьев. А уж потом я обратил внимание на одежду мальчика.

— Добрый день, сэр, — сказал он. — Я Чарльз Август Франт.

Я пожал протянутую руку.

— Очень приятно, а я мистер Шилд.

— А это миссис Керридж, моя… одна из наших слуг, — тут же поправился Чарльз. — Ей незачем было спускаться со мною, но она настояла.

Я кивнул миссис Керридж, она в ответ наклонила голову.

— Мне хотелось бы узнать, сэр, прибыл ли багаж мастера Чарльза в школу.

— Боюсь, я не знаю. Но уверен, его отсутствие не останется незамеченным.

— Хозяйка просила меня сообщить вам, что мастер Чарльз легко простужается. И если начнет холодать, то желательно поддевать ему фланелевую нижнюю рубашку.

Мальчик фыркнул. Я кивнул с серьезным видом. Да, мои мысли были заняты одеждой нового ученика, но совсем не в том смысле, как хотелось бы миссис Керридж или миссис Франт. По своему ли собственному желанию или по прихоти матери мастер Чарльз был одет в отлично скроенную шинель оливкового цвета с черными аксельбантами. Под мышкой он нес фуражку с длинной красивой кисточкой, а в левой руке сжимал тросточку.

— Сейчас подадут карету, сэр, — сказала миссис Керридж. — А саквояж мастера Чарльза уже в прихожей. Вы не хотите перекусить перед поездкой?

Мальчик нетерпеливо подпрыгивал.

— Нет, благодарю вас.

— А вот и карета, — он подбежал к окну. — Да, это наша!

Миссис Керридж посмотрела на меня и нахмурилась:

— Бедный ягненочек, — пробормотала она тихонько, чтобы Чарльз не слышал. — Он никогда раньше не покидал отчий дом.

Я кивнул и улыбнулся в надежде, что моя улыбка обнадежит миссис Керридж. Когда мы открыли дверь, лакей уже ждал у выхода, а паж-арапчонок, не намного старше самого Чарльза, стоял рядом с саквояжем. Чарльз Франт, снисходительно улыбаясь слугам отца, спустился вниз по лестнице с чувством собственного достоинства, приличествующим королевским гвардейцам, и лишь слегка подпортил картину, когда запрыгивал в карету. Мы с миссис Керридж шли позади мальчика чуть медленнее, словно два прислужника в церкви.

— Он такой маленький для своего возраста, — пробормотала миссис Керридж.

Я улыбнулся.

— Красивый мальчик.

— Весь в мать.

— А она не приехала с ним проститься?

— Ухаживает за своим дядюшкой, — миссис Керридж состроила гримасу. — Бедный джентльмен при смерти, очень тяжело отходит, иначе мадам была бы здесь. Но ведь с мастером Чарльзом все будет в порядке, сэр? Мальчишки бывают такими жестокими, он даже представить себе не может, он мало общался со сверстниками.

— Да, сначала может быть непросто. Но большинство мальчиков находят, что и в школе можно хорошо проводить время. Как только привыкнешь.

— Мать очень волнуется за него.

— Часто мы заранее представляем себе некое событие гораздо более страшным, чем оно оказывается в действительности. Вы должны попытаться…

Я осекся, поняв, что миссис Керридж не смотрит в мою сторону. Ее внимание привлек экипаж, вихрем вылетевший на площадь с Монтегю-стрит. Это была легкая коляска, выкрашенная в зеленый и золотой цвета, запряженная парой рыжих лошадей. Кучер проскользнул между двумя другими колясками, и экипаж остановился за нашей каретой, между колесами и тротуаром оставалась пара дюймов.[9] Кучер снова сел на козлы с видом человека, чрезвычайно довольного собой.

— О господи, — пробормотала миссис Керридж, но с улыбкой.

Стекло опустилось. Я мельком увидел бледное личико и густые золотисто-каштановые локоны, частично скрытые широкой шляпой с отделкой из фая.[10]

— Керридж! — воскликнула девушка. — Керридж, дорогая моя. Я успела? Где Чарли?

Чарльз выскочил из кареты и бросился по тротуару.

— Вам нравится этот костюм, кузина Флора? Просто отличный, правда?

— Ты очень красивый, — сказала девушка. — Вылитый военный.

Чарльз запрокинул лицо для поцелуя. Девушка наклонилась, и я рассмотрел ее получше. Оказалось, она старше, чем я подумал вначале, скорее молодая женщина, а не девушка. Миссис Керридж подошла за своей порцией поцелуев. Затем взгляд молодой женщины упал на меня.

— А это кто? Ты нас представишь, Чарли?

Мальчик зарделся.

— Прошу прощения, кузина Флора. Позвольте представить вам мистера Шилда, учителя из школы мистера Брэнсби, ну, где я буду учиться, — он сглотнул и пробормотал: — Мистер Шилд, моя кузина мисс Карсуолл.

Я поклонился. Мисс Карсуолл с большим достоинством протянула мне руку. Это была крошечная ручка, которая, казалось, утонула в моей. Насколько я помню, на ней были сиреневые перчатки в тон длинной мантилье, накинутой поверх белого муслинового платья.

— Вы собирались отвезти моего кузена в школу, да? Не смею задерживать вас, сэр. Я просто хотела попрощаться с ним и передать ему вот это.

Она развязала тесемки ридикюля и достала маленький кошелечек, который протянула мальчику.

— Спрячь в надежное место, Чарли. Возможно, ты захочешь угостить своих друзей, — она наклонилась, поцеловала его в макушку, а потом легонько оттолкнула от себя. — Мама передает тебе сердечный привет, я с нею виделась мельком у дяди Джорджа.

На мгновение лицо мальчика потухло, исчезли следы радости и возбуждения.

Мисс Карсуолл похлопала его по плечу.

— Она не может оставить дядюшку в такой момент, — мисс Карсуолл подняла глаза и посмотрела на меня и миссис Керридж. — Не смею вас больше задерживать. Керридж, дорогая, можно выпить с вами чаю перед отъездом? Как в старые добрые времена.

— Мистер Франт дома.

— Ой, — юная леди усмехнулась, и они с миссис Керридж обменялись понимающими взглядами. — Господи, чуть не забыла. Я обещалась заехать к Эмме Трентон. Может быть, в другой раз, и мы с вами почитаем что-нибудь, как раньше.

Отъезд мисс Карсуолл был сигналом и к нашему отправлению. Я следом за Чарли сел в карету. Через мгновение мы повернули на Саутгемптон-роу. Мальчик забился в уголок и отвернулся, глядя в окно. Кисточка на его смешной фуражке раскачивалась и подпрыгивала.

Флору Карсуолл в отличие от миссис Франт нельзя было назвать красавицей. Но в ней чувствовалась зрелость, она была похожа на спелый фрукт, ожидающий, когда же его сорвут и съедят.

8

В ту ночь я не мог уснуть. Меня охватило странное волнение, оно никак не оставляло в покое. Возникло ощущение, что в тот день я вступил в новую эру своей жизни, словно произошедшие события вдруг обернулись рекой, разграничивающей два государства. Я ворочался в узкой постели и вздыхал. По бою часов я определял, который час и сколько прошло времени. В конце концов, вскоре после того, как часы пробили половину второго, бессонница вытолкнула меня из теплой постели, и я пошел выкурить трубку.

Нюхательный табак мистера Брэнсби был единственным приемлемым для джентльмена сортом табака, поэтому нам с Дэнси приходилось курить на улице. Но я знал, где спрятан ключ от черного входа. Через минуту я уже шагал по лужайке, и мои шаги по влажной траве были совершенно не слышны. Небо закрыли несколько облачков, но звезды светили достаточно ярко, чтобы разобрать дорогу. На юге темнота слегка рассеивалась, превращаясь в желтый туман, — это горели огни Лондона, города, который никогда не спит. Под кронами деревьев царила непроглядная тьма. Спрятавшись под буком, я выкурил трубку, прислонившись к стволу. Листья шелестели над головой. Еле слышный треск и шорохи у моих ног выдавали присутствие каких-то мелких скрытных зверюшек.

Затем раздался другой звук. Визг. Настолько пронзительный, громкий и неожиданный, что я отшатнулся от ствола дерева и закашлялся. Звук шел от дома. Я услышал какой-то шум, но уже не такой громкий, царапанье металла о металл, за которым последовал сдавленный смех.

Я сгорбился, выколотил содержимое трубки на мягкую влажную землю и поспешил к школе, почти бесшумно двигаясь по опавшей листве и скорлупе прошлогодних буковых орехов. Глаза уже привыкли к темноте. Из окна чердака над крылом мальчиков свисало что-то белое, при этом сама комната была погружена во тьму. Я взял в сторону и побежал вдоль изгороди, где темнота сгущалась сильнее.

Чердак располагался не над тем крылом, где жили мы с Дэнси. Большинство учеников ночевали по десять-двенадцать человек внизу в общих спальнях. А на чердачном этаже мальчики жили в комнатах поменьше, но зато по двое-трое, если их родители изъявляли желание дополнительно оплачивать эту привилегию.

И снова я услышал, как кто-то задыхается от сдавленного хохота. Внезапно я понял, что это было, понял с такой яростной злостью, что она словно ослепила меня. Я быстро вошел в дом, зажег свечу, поднялся по лестнице на чердак над крылом мальчиков и очутился в узком коридоре. В тусклом свете я увидел пять дверей, все они были закрыты.

Я по очереди сунулся во все комнаты, пока не нашел нужную. Мерцающее пламя осветило три низеньких кровати. Из двух раздавалось громкое размеренное похрапывание, а из третьей — прерывистое дыхание человека, старающегося сдержать слезы. Окно было закрыто.

— Кто живет в этой комнате? — спросил я, не потрудившись понизить голос.

Один из мальчиков перестал храпеть. Зато второй начал храпеть с удвоенной силой. А третий мальчик, тот, что пытался не заплакать, затих.

Я сдернул одеяла с ближайшей кровати и бросил их на пол. Хозяин кровати продолжал храпеть. Я поднес свечу к его лицу.

— Квирд, завтра после утренних занятий задержитесь, пожалуйста.

Затем я повторил процедуру у следующей кровати. На этот раз провинившийся смотрел на меня, не притворяясь спящим.

— И вы с ним за компанию, Морлей.

Тут моя нога зацепилась за что-то на полу. Я нагнулся и увидел веревку, свернувшуюся как греющаяся на солнышке змея, большая часть ее была затолкана под кровать Морлея.

Зарычав от злости, я скинул покрывало с третьей кровати. На ней лежал Чарли Франт. Ночная рубашка задрана до подбородка, а рот завязан платком.

Я выругался, потом поставил свечу на подоконник, поднял мальчика и поправил ночную рубашку. Он весь дрожал. Я развязал платок. Чарли выплюнул кляп, который старшие мальчики запихнули ему в рот. Его вырвало. А потом, не сказав ни слова, он снова упал на постель, отвернулся, спрятал голову в подушку и зарыдал.

Морлей и Квирд вывешивали его за окно, привязывая за щиколотки к среднику окна, чтобы Чарли не выпал и не сломал себе шею.

— Увидимся с вами завтра, — услышал я собственный голос. — А пока не нахожу ни одной причины, которая помешала бы мне пороть вас дважды в день вплоть до Рождества.

Я задумался, должен ли я увести юного Франта от его мучителей. Но что я буду с ним делать? Мальчику ведь нужно где-то спать. Да и суть-то собственно в том, что рано или поздно, днем или ночью, но юному Франту придется столкнуться с Квирдом и Морлеем. Наказать их — это одно, а пытаться оградить Чарли — совсем другое.

Я вернулся к себе и так и не заснул до рассвета. А когда, наконец, задремал, то оказалось, что до звонка, извещавшего о начале нового учебного дня, остались считанные минуты, и мне снова придется слушать, как маленькие дикари разбирают «Метаморфозы» Овидия.

9

Во время утренних занятий, до завтрака и после него, я наблюдал за Чарли Франтом. Мальчик отсел от остальных в самый дальний конец класса. Я не был уверен, переворачивает ли он страницы учебника и видит ли вообще, что там написано. Испачканная шинель перестала быть похожей на военную форму. На щеках — следы слез, на носу запеклись кровь и сопли. По пятнам на рукаве видно, как именно он вытирал нос.

За завтраком я сообщил Дэнси о том, что произошло минувшей ночью. Более опытный Дэнси только пожал плечами:

— Если парень поступит в школу Вестминстер, там ему придется намного хуже.

— Но мы не можем оставить сей инцидент без внимания.

— Мы не в состоянии помешать этому.

— Но если бы ученики старших классов не просто демонстрировали свою власть над младшими, а в действительности брали бы их под свое крыло…

Дэнси покачал головой:

— У нас тут не привилегированная частная школа, мы не привыкли к самоуправлению среди учеников.

— А если я обращусь к мистеру Брэнсби, может, он если не исключит, то, по крайней мере, серьезно накажет их, я имею в виду Квирда и Морлея?

— Вы забываете, мой дорогой Шилд, что на самом деле цель данного заведения — вовсе не образование детей. Если поразмыслить, эта школа всего лишь средство для зарабатывания денег. Вот почему мистер Брэнсби и вложил в нее свой капитал. Вот почему мы с вами сидим здесь и пьем жидкий кофе за счет мистера Брэнсби. И у Квирда, и у Морлея есть младшие братья, — снова губы Дэнси растянулись в полуулубке-полухмылке.

— И ничего не сделать?

— Можете выпороть виновных, да так крепко, чтобы им было уже не до преследований несчастного товарища. По крайней мере, в этом вопросе я могу вам посодействовать.

В одиннадцать утра после второго урока я выпорол Морлея и Квирда так, как никогда никого не порол. Им не понравилось, но они не жаловались. Привычка притупляет даже боль.

Позже я заметил Чарли Франта на игровой площадке. Его с шумом окружили шестеро мальчишек, которые бросали его фуражку друг другу, а Чарли тщетно пытался поймать ее. Кисточка отлетела, какой-то остряк приколол ее сзади к оливковой шинели.

— Ослик! — дразнились мальчишки. — Кто у нас тут ослик? Иа-иа-иа!

Когда после обеда уроки возобновились, Чарли за партой не было. Он где-то спрятался и зализывал раны. Я решил, что раз лорд Нельсон мог поворачиваться незрячим глазом к тем проблемам, которые не хотел видеть, то и я могу так поступить. Однако закрывать глаза на выходку Квирда и Морлея я не собирался. Их успехи, и без того весьма посредственные, и вовсе сошли на нет под моим неустанным оком. Я дал обоим задание переписать десять страниц из учебника географии к следующему утру.

Ближе к концу уроков к нам с Дэнси зашел слуга мистера Брэнсби и передал распоряжение хозяина немедленно явиться к нему. Мы обнаружили мистера Брэнсби в кабинете, он нервно расхаживал туда-сюда, его лицо густо покраснело от гнева, а жилет был испещрен следами нюхательного табака.

— Нет, вы только подумайте, какой переполох! — начал он безо всякого вступления, не успел я и дверь за собой закрыть. — И все из-за этого несносного мальчишки Франта!

— Он убежал?

Брэнсби фыркнул.

— Надеюсь, с ним ничего не случилось? — в голосе Дэнси прозвучали легкие нотки веселья, едва уловимые, словно шепоток не предназначенный для ушей мистера Брэнсби. — Он не… не причинил себе вреда?

Брэнсби покачал головой.

— Судя по всему, после обеда он с совершенно невозмутимым видом вышел прогуляться. Прошел немного, а потом нашел экипаж, согласившийся отвезти его в Холборн. Насколько я понимаю, миссис Франт сейчас вдали от дома, но слуги немедленно известили о случившемся мистера Франта, — Брэнсби резко взмахнул письмом, сжимая его в кулаке, словно пытался прихлопнуть муху. — Мальчик-помощник конюха принес нам это.

Он продолжал молча расхаживать по комнате. Мы осторожно наблюдали за ним.

— Самое досадное, — наконец продолжил Брэнсби, глядя то на меня, то на Дэнси, — что это происшествие затронуло мистера Франта! Человека, которого нам нужно постараться особенно ублажить!

— Он намерен забрать мальчика? — спросил Дэнси.

— Нет, хоть здесь обошлось. Мистер Франт хочет, чтобы сын вернулся в школу. Но требует, чтобы мы должным образом наказали его за проступок, чтобы мальчик понял, что школьная дисциплина неразрывно связана с родительской властью. Мистер Франт изъявил желание, чтобы мы прислали помощника учителя забрать Чарльза, кроме того, он предлагает, чтобы помощник учителя выпорол мальчика в его присутствии, так сказать, в родных стенах. Мистер Франт считает, что так мальчик осознает, что нет другого выбора, кроме как подчиниться школьным правилам, это будет хороший урок, который сослужит ему добрую службу в будущем, — глаза мистера Брэнсби, спрятанные под тяжелыми веками, уставились на меня. — Без сомнения, вы должны взять на себя эту миссию, Шилд. На самом деле мой выбор в любом случае пал бы на вас. Вы моложе мистера Дэнси, а значит, у вас и правая рука сильнее. Кроме того, мне легче отпустить вас, чем мистера Дэнси.

— Сэр, — начал я, — но это…

Дэнси, стоявший позади, ткнул меня пальцем в спину:

— Да, подобное поведение действительно несколько необычно, — вежливо, но твердо перебил он, — но я не сомневаюсь, что при данных обстоятельствах оно возымеет действие. Отеческая забота мистера Франта достойна всяческих похвал.

— И когда будет удобно нанести визит мистеру Франту?

— Чем скорее, тем лучше. Он ждет вас в доме на площади Рассела.

Через минуту мы с Дэнси вышли из дверей, отделявших половину мистера Брэнсби от остальной части здания, и толпа перепачканных чернилами мальчишек бросилась врассыпную, шарахаясь от нас как от чумных.

— Вы когда-нибудь слышали о подобной жестокости? — воскликнул я, стараясь не повышать голоса в страхе, что нас кто-нибудь услышит. — Это же варварство!

— Вы имеете в виду мистера Франта или мистера Брэнсби?

— Мистера Франта. Он хочет устроить спектакль из наказания сына.

— И он вправе сделать это, разве нет? Вы ведь не будете оспаривать право отца проявить свою родительскую власть, как я полагаю? А напрямую или передавая свои полномочия вам — это уже совершенно неважно.

— Разумеется. Кстати, я должен поблагодарить вас за своевременное вмешательство. Признаю, я несколько погорячился.

— Мистер Франт и его банк могут купить всю нашу школу несколько раз кряду, — заметил Дэнси. — И мистера Квирда вместе с мистером Морлеем если уж на то пошло. Кроме того, мистер Франт — светский человек, который вращается в высшем обществе. Поэтому мистер Брэнсби будет делать все от него зависящее, чтобы ублажить мистера Франта. Ничего удивительного.

— Но вряд ли это справедливо. Если кто и заслуживает наказания, так это мучители мальчика.

— Бессмысленно ругать то, что вы не в силах изменить. И помните, выступая в этом деле как доверенное лицо мистера Брэнсби, вы, вероятно, сможете в некоторой степени смягчить тяжесть наказания.

Мы остановились у подножия лестницы. Дэнси собирался вернуться к своим обязанностям, а я — взять шляпу, перчатки и трость в своей комнате. На мгновение наши глаза встретились. Мужчины, включая и меня самого, — странные существа, сотканные из противоречий. В тот момент, у лестницы, молчание стало тягостным, на нас давила недосказанность. Потом Дэнси кивнул, я в ответ поклонился, и мы разошлись в разные стороны.

10

Итак, я подошел к эпизоду, чрезвычайно важному для всей истории, а именно — когда я впервые увидел американцев.

Провидение в лице мистера Брэнсби постановило, что я должен стать свидетелем визита гостей в особняк на площади Рассела. Человек склонен верить в Провидение, поскольку иначе ему пришлось бы рассматривать собственную жизнь как некое произвольное течение событий, происходящих лишь по воле и прихоти случая, которым мы можем управлять в той же степени, в какой способны предугадывать количество очков, выпавших на игральных костях, или карты, доставшиеся при раздаче. Так давайте же верить в Провидение, во что бы то ни стало. Провидение устроило так, что я оказался в доме мистера Франта в тот самый день, когда к нему прибыли американцы.

Маленькая потрепанная коляска, нанятая мною на постоялом дворе, доставила меня в Лондон. Она поскрипывала и стонала, словно страдала от артрита.

Сиденье было неровным, кожа вытерлась и была испещрена пятнами. Внутри пахло застарелым табаком, немытыми телами и уксусом. Конюх, служивший на постоялом дворе и вызвавшийся отвезти меня в город, бранил лошадь на чем свет стоит, поток ругательств прерывался ударами хлыста. Пока мы ехали, день клонился к закату. И когда мы прибыли на площадь Рассела, небо уже было затянуто густыми темными тучами, напоминавшими по цвету чернильные кляксы.

На мой стук открыл лакей, который проводил меня в столовую и оставил ждать. То ли из-за плохой погоды, то ли по причине позднего часа, комната была практически погружена во тьму. Я отвернулся от портрета. Пошел дождь, тяжелые капли воды падали на мостовую и барабанили по крышам экипажей. В прихожей послышались голоса, затем хлопнула дверь.

Через минуту вернулся лакей:

— Мистер Франт хочет вас видеть, — он кивнул головой, приглашая следовать за ним.

Лакей провел меня по выложенной плиткой прихожей к двери, которая открылась, когда мы приблизились, и оттуда показался дворецкий.

— Приведите мастера Чарльза вниз, — приказал он лакею.

Лакей удалился. Дворецкий отвел меня в квадратную комнату, служившую библиотекой. Генри Франт восседал за письменным столом с пером в руках и даже не поднял головы. Ставни были открыты, в подсвечниках над камином и в массивном канделябре на столе рядом с окном горели свечи.

Кончик пера скрипел о бумагу. Свет пламени поблескивал в кольце с печаткой и освещал легкую седину в волосах Франта. Наконец он откинулся на стуле, перечитал написанное, посыпал бумагу тонким слоем песка, затем стряхнул его, когда чернила высохли, и сложил письмо. Когда Франт открывал ящик письменного стола, я заметил, что на указательном пальце левой руки отсутствуют две фаланги — в совершенстве нашелся изъян, что меня очень порадовало. По крайней мере, подумал я, у меня есть хоть что-то, чего нет у тебя. Он сунул бумагу в ящик стола.

— Откройте шкаф слева от камина, — велел Франт, даже не удостоив меня взглядом. — Посмотрите под полками. В правом углу вы найдете палку.

Я подчинился. Это оказалась крепкая трость из ротанга с серебряной ручкой и медным наконечником.

— Думаю, хватит дюжины хороших ударов, — заметил мистер Франт и указал пером на табурет. — Положите его сюда, лицом ко мне.

— Сэр, трость слишком тяжела.

— Вот увидите, она прекрасно подойдет для порки. Бейте в полную силу. Я хочу преподать мальчишке урок.

— Двое старших ребят травили его в школе, — сказал я, — поэтому он и убежал.

— Он убежал, потому что слаб. Я не говорю, что мой сын трус, но может стать таковым, если мы его избалуем. Окажите любезность, потрудитесь объяснить мистеру Брэнсби — я жду, что школа будет относиться к его слабостям не менее сурово, чем я. — Раздался стук в дверь. Мистер Франт повысил голос: — Войдите.

Дворецкий распахнул дверь, и в комнату медленно вошел мальчик.

— Сэр, — начал он слабым голосом. — Надеюсь, вы пребываете в добром здравии и…

— Молчи, — оборвал сына Франт, — пока с тобой не заговорят.

Дворецкий застыл в дверях, словно в ожидании приказаний. В прихожей стояли лакей и маленький паж-арапчонок. Я краем глаза увидел на лестнице миссис Керридж.

Франт посмотрел за спину сына и увидел слуг.

— Ну? — рявкнул он. — Что уставились? У вас что, работы нет? Пошли вон!

В этот момент в дверь позвонили. Слуги дернулись по направлению к двери, словно были привязаны к звонку невидимыми веревочками. Звонок раздался снова, сразу же за ним последовал стук. Лакей бросил взгляд на дворецкого, который в свою очередь вопросительно посмотрел на мистера Франта, а тот сжал губы в тонкую горизонтальную линию и кивнул. Лакей поспешил к входной двери.

Едва дверь открылась на пару футов, в прихожую проскользнула миссис Франт. За нею следовала горничная. Щеки миссис Франт горели румянцем, словно после бега, она сжимала у горла плащ. Она бросилась к двери, ведущей в библиотеку, но внезапно остановилась на пороге, словно натолкнулась на незримое препятствие. На мгновение воцарилась тишина. Серый дорожный плащ миссис Франт соскользнул с плеч на пол.

— Мадам, — сказал мистер Франт, встав и поклонившись. — Рад видеть вас.

Миссис Франт взглянула на мужа, но ничего не ответила. Франт был высоким широкоплечим мужчиной, и рядом с ним она казалась беззащитной.

— Позвольте представить вам мистера Шилда, одного из учителей в заведении мистера Брэнсби.

Я поклонился, она в ответ кивнула.

Франт продолжил:

— Вы прямо с Альбемарль-стрит? Надеюсь, сей неожиданный визит не значит, что состояние мистера Уэйвенху ухудшилось.

Миссис Франт испуганно посмотрела на него.

— Нет… ему не стало хуже, возможно даже чуть-чуть полегчало.

— Какая чудесная новость. Итак, миссис Франт, я не знаю, осведомлены ли вы, что ваш сын решил без разрешения отлучиться из школы и навестить нас. И теперь он понесет за свой проступок наказание, после чего мистер Шилд отвезет его обратно в Сток-Ньюингтон.

Миссис Франт взглянула на меня и увидела в моей руке ротанговую трость. Я посмотрел на мальчика, который дрожал как осиновый лист.

— Могу я поговорить с вами, сэр? — обратилась она к мужу. — Наедине.

— Боюсь, сейчас я занят. Будьте любезны, подождите меня в гостиной, я зайду к вам, как только мистер Шилд и Чарльз уедут.

— Нет, — миссис Франт сказала это так тихо, что я с трудом расслышал. — Я должна попросить вас…

В этот момент в дверь снова позвонили.

— Черт! — выругался мистер Франт. — Мистер Шилд, прошу извинить нас. Фредерик проводит вас в столовую. Закрой дверь в библиотеку, Лумис, а потом посмотри, кто там. Нас с миссис Франт ни для кого нет.

Я прислонил трость к книжному шкафу и вышел в прихожую. Миссис Керридж пошла в дом и велела горничной следовать за нею. Лумис распахнул дверь, и я посмотрел через его плечо на улицу.

На мгновение мне показалось, что уже намного позже, чем было на самом деле. Дождь шел стеной, небо было угольно-черным. Через открытые двери проник запах влажной земли, шепот и стук дождя. Мимолетную иллюзию ночи усиливал огромный зонт, закрывающий половину дверного проема. Под ним я мельком заметил невысокого седого мужчину в пальто табачного цвета.

— Меня зовут мистер Ноак, — сообщил незнакомец резким гнусавым голосом. — Пожалуйста, доложите о моем приходе мистеру Франту.

— Сожалею, сэр, но мистера Франта нет дома. Если хотите оставить…

— Вздор! В офисе мне сказали, что он дома. Он ждет меня.

Коротышка прошел в прихожую, и Лумис посторонился, пропуская его. За моей спиной Фредерик резко вдохнул, вероятно возмутившись тем, что пришедший джентльмен нарушил правила хорошего тона, чем оскорбил лично мистера Лумиса и поставил под сомнение его слова. За Ноаком следовал еще один человек, намного выше ростом и, наверное, раза в два тяжелее. Он спиной вошел в прихожую, опустив зонт и яростно стряхивая его. Затем повернулся к Фредерику, держа зонт, с которого все еще капало. Оказалось, что это негр, хотя и не такой черный, как паж-арапчонок, и с более европеизированными чертами лица. Он снял шляпу, продемонстрировав коротко подстриженные седые волосы, а его темные глаза изучали прихожую и на мгновение замерли на мне.

— Передайте мою визитную карточку мистеру Франту, — велел Ноак, расстегивая пальто и залезая во внутренний карман. — Нет, минуточку, мне нужно кое-что написать на оборотной стороне.

Дворецкий даже не попытался разубедить его. Этого невысокого человека природа наделила властностью, которой мог бы позавидовать любой школьный учитель. Он нащупал в кармане жилета карандаш и написал пару слов на обороте визитки. Негр почтительно ждал со шляпой в руках. Капли воды стекали с зонта на пол. Фредерик изогнул шею, чтобы рассмотреть, что же Ноак пишет. А я придвинулся поближе к миссис Керридж, чтобы лучше видеть происходящее. Миссис Керридж посмотрела на меня и потерла бородавку.

Ноак протянул карточку Лумису.

— Премного вам обязан.

Затем он передал шляпу Фредерику.

Лумис постучал в дверь библиотеки и вошел. В холле повисла тишина. Ноак повернулся спиной к Фредерику и приподнял руки, чтобы лакей помог ему снять пальто. Негр застыл как соляной столб, устремив неподвижный взгляд поверх головы миссис Керридж.

Двери библиотеки снова распахнулись, и к моему удивлению на пороге возник сам мистер Франт, сияя гостеприимной улыбкой. Негр повернулся и посмотрел на Франта, его лицо приняло задумчивое выражение, словно он что-то прикидывал в уме, — он напомнил мне фермера на рынке, когда тот приценивается к кобыле или теленку. В тот момент я не придал этому значения, да и с чего бы? И только позднее я понял, что же в действительности происходило в тот момент в прихожей дома на площади Рассела.

— Сударь, — мистер Франт двинулся к Ноаку, протягивая руку. — Это поистине честь для меня. Я не ожидал увидеть вас так скоро, хотя и оставил распоряжение своему секретарю на случай, если вы все-таки прибудете. Вы приехали в почтовой карете из Ливерпуля?

— Да, сэр, вчера после полудня.

— О, я забыл хорошие манеры, — Франт выпустил ладонь Ноака и повернулся к миссис Франт, стоявшей в дверях за его спиной. — Дорогая, позвольте представить вам мистера Ноака из Соединенных Штатов. Вы много о нем слышали из моих уст, он знаком с Алланами и многими другими нашими друзьями из Америки. Сэр, это моя супруга, миссис Франт.

Миссис Франт, как и подобает, слегка покраснела и присела в реверансе.

— Здравствуйте, сэр. Должно быть, вы утомились после столь долгого путешествия.

— А это мой сын, — продолжил Франт, не дав Ноаку ответить. — Подойди, Чарльз, поклонись мистеру Ноаку.

Надо отдать должное аристократам — они умеют выглядеть достойно перед незнакомцами. По их поведению никто никогда не заподозрил бы, что Франты вовсе не счастливейшее из семейств. Миссис Франт погладила сына по голове и улыбнулась сначала гостю, а потом мужу. Единственным признаком ее душевного волнения было дыхание — мне показалось, что ее грудь вздымалась и опускалась быстрее обычного.

— Чарльз собирается вернуться в школу, — сообщил мистер Франт. — Прошу извинить его.

Ноак поклонился.

— Мне не хотелось бы мешать образованию молодого человека.

Он бросил на меня быстрый безразличный взгляд. Франт не счел нужным нас представить. Миссис Франт ослепительно улыбнулась мистеру Ноаку, взяла сына за плечо и подтолкнула его к миссис Керридж.

— Чарли и мистер Шилд уезжают, — тихо сказала она. — Убедитесь, что они возьмут с собой что-нибудь перекусить. — А потом добавила, подчиняясь внезапному порыву, почти шепотом: — Но им нужно ехать немедленно, Керридж, время уже позднее. Мы не можем слишком надолго отвлекать мистера Шилда от дел.

Миссис Керридж присела в реверансе.

Миссис Франт обратилась ко мне:

— Я поручаю сына вашим заботам. Сожалею, что мы причинили вам неудобства.

Я поклонился, чувствуя что и сам краснею. Вы должны уяснить следующее: миссис Франт очень красива, и ее красота наделяет очарованием даже самые простые слова. В ее обществе я чувствовал себя как человек, наткнувшийся в пустыне на оазис. Поймите это, иначе вы не поймете ничего из того, что случилось далее.

— Как вы сюда приехали? — спросила она меня.

— В нанятом экипаже. Он ждет снаружи.

— Велите кучеру объехать дом и встать у черного входа. Это… это будет быстрее, чем отъезжать от главного входа.

Быстрее и незаметнее. Миссис Франт обняла сына. Ее муж и мистер Ноак обсуждали неудобства путешествия в почтовых каретах, когда полностью зависишь от чужих изнуренных кляч. Я посмотрел на ключицу миссис Франт и подумал, какая же, наверное, у нее нежная кожа и как приятно она пахнет.

Миссис Франт тихонько подтолкнула Чарльза ко мне.

— Иди с мистером Шилдом, Чарли. И пиши мне почаще.

— Но мама…

— Иди, милый. Быстрее!

— Сюда, мастер Чарльз, — миссис Керридж обняла мальчика за щупленькие плечики и повела его подальше от прихожей. Оглянувшись, она велела мне: — Будьте добры, следуйте за мною, сэр.

Она улыбнулась слуге мистера Ноака, который все еще стоял за спиной хозяина и с мрачным интересом наблюдал за происходящим.

— Я миссис Керридж, сэр.

— Салютейшн Хармвелл к вашим услугам, мэм.

— Пойдите, обсушитесь в комнате слуг. Может быть, вы захотите перекусить, пока ждете?

Он на мгновение замер, словно размышляя над смыслом вопроса, а потом кивнул в знак согласия, и на миг показалось, что он чуть ли не улыбается.

Мне стало интересно, хорошо ли Хармвелл говорит по-английски. Без сомнения, его можно было назвать видным мужчиной на любом языке. Да и миссис Керридж явно так считала. Я понял это, когда она споткнулась о ступеньку, вцепилась в его руку и защебетала, благодаря его за помощь. И тут мне пришло в голову, что хотя даже смелый полет фантазии не позволял назвать миссис Керридж красавицей, у нее привлекательная фигура и милая улыбка.

Мы спустились в подвальное помещение. Подошла кухарка и позвала юного Франта в свои владения выбирать снедь, которую нам запакуют с собой. Я остался ждать в тени лестницы, всеми забытый и чувствующий себя по-идиотски. Миссис Керридж проводила мистера Хармвелла в комнату для прислуги. Через минуту она вернулась и потребовала графин мадеры и тарелку с печеньем. Не заметив моего присутствия, она поманила пальцем Фредерика, который собирался сходить за каретой.

— Что этот тощий коротышка написал на своей карточке? — тихо спросила она. — Ты видел?

Он повертел головой в стороны, а потом ответил таким же тихим голосом:

— Не больше двух-трех слов. Я прочел только одно. Карсуолл.

— Мистер Карсуолл?

Фредерик пожал плечами:

— А кто еще может быть? — А потом фыркнул: — Ну, если, конечно, не мисс Флора.

— Не дерзи мне, — огрызнулась миссис Керридж. — Так, так… Сходи-ка лучше за экипажем.

Когда лакей ушел, я перенес вес тела с одной ноги на другую. Пол подо мною скрипнул. Миссис Керридж быстро посмотрела в моем направлении, а потом отвернулась. Я вежливо улыбнулся. Возможно, она размышляла, заметил ли я странность ситуации. Если бы мистер Франт действительно так ждал приезда мистера Ноака, то почему мистер Ноак просто не отправил свою карточку? Почему же имя Карсуолла послужило заклинанием, открывающим вход в волшебную пещеру?

Паж сбежал вниз по лестнице с неподобающей скоростью.

— А ну-ка не бегай, Ювенал, — рявкнула миссис Керридж. — Ты же в благородном доме!

— Хозяйка велела передать мистеру Лумису, чтобы он подогнал экипаж, — мальчик задыхался. — Она собирается к мистеру Уэйвенху, на Альбемарль-стрит.

Фредерик осклабился.

— Я бы тоже не стал торчать здесь, если бы умирал мой дядя, который богат как полдюжины султанов.

— А ну-ка хватит, — сказала миссис Керридж. — В твои обязанности не входит перемывать кости хозяевам. Если не хочешь потерять место, лучше попридержи язык. — Она повернулась ко мне, без сомнения с тем, чтобы оповестить и остальных о моем присутствии. — Мистер Шилд, сэр, простите, что заставили вас ждать здесь. А вот и мастер Чарльз.

Мальчик вышел из кухни, держа в руках корзинку, закрытую салфеткой. Фредерик сообщил, что экипаж ждет нас у дверей. Через минуту мы уже ехали в Сток-Ньюингтон. Я развязал корзину, а Чарли Франт молча плакал, вытирая слезы салфеткой, в которую были завернуты еще теплые рулеты.

— Через год, — сказал я, — вы будете улыбаться, вспоминая все случившееся.

— Нет, сэр, — возразил он голосом, полным печали. — Я никогда не забуду этот день.

Я заметил, что все проходит, и принялся за холодного цыпленка. Но пока жевал, задумался: а правда — как можно забыть лицо миссис Франт?

11

События следующего эпизода этой истории могли бы развиваться совершенно иначе, если бы не сходство между юным Алланом и Чарли Франтом. Они походили друг на друга столь поразительно, что мистер Брэнсби даже порой путал их.

На следующий день после моего возвращения из Лондона я снова задал порку Морлею и Квирду по окончании утренних занятий. Я заставил их визжать, и на этот раз испытал болезненное удовлетворение, причиняя им боль. Чарли Франт был бледен, но спокоен. Насколько я понял, этой ночью они его не трогали. Морлей и Квирд не знали, до какой степени могут испытывать мое терпение.

После обеда я сделал круг по саду. Стоял прекрасный день, и я прошелся по аллее до конца. Слева от меня возвышалась изгородь, отделявшая лужайку от той части сада, что служила игровой площадкой для мальчиков. Приглушенный гул их голосов стал фоном для моих размышлений. И тут внезапно чей-то пронзительный голос, очень громкий, словно его обладатель вышел из себя, иглой вонзился в мозг.

— Он ведь твой братец, а? Не иначе. Значит, он такой же бастарденок, как ты?

Раздался другой голос, но я не разобрал слов.

— Да вы братья, я точно знаю, что братья, — первый голос принадлежал Квирду, он казался еще более громким оттого, что Квирд время от времени срывался на бас. — Пара бастардят от одной матери, но думаю, от разных папаш.

— Катись к черту! — воскликнул его оппонент, и я узнал по голосу Аллана, в гневе акцент стал еще более отчетливым. — Не смей оскорблять мою мать!

— Еще как посмею, ты, маленький ренегат! Твоя мамаша nymphe du pave.[11] Парень, знакомый с нею, видел ее на Гаймаркет. Она всего лишь уличная девка!

— Моя мать умерла, — тихо сказал Аллан.

— Врун! Морлей видел ее, правда, Морлей? Так что ты не только выродок, но и врун.

— Я не врун. Мои родители умерли. А мистер и миссис Аллан усыновили меня.

Квирд издал странный звук, словно рыгнул:

— Ну да, а я китайский император, ты что, не знал, янки?

— Я вызываю тебя на дуэль!

— Ты? Мелкое ничтожество? Будешь со мною драться?

— Нельзя же драться только с детьми джентльменов, — парировал американец. — Как бы ни хотелось.

— А я и есть джентльмен! — заорал Квирд с неподдельным гневом. — У моего папы даже карета имеется!

— Ну держись, коротышка! — встрял Морлей, каркая как ворон. — Но если мы собираемся устроить дуэль, то все должно быть как положено. — Морлей был старше своего приятеля, нескладный парень лет четырнадцати-пятнадцати. — После уроков ты должен найти себе секунданта, а я буду секундантом у Квирда.

— Так есть же второй мелкий ублюдок! — сказал Квирд. — Тот, которого мы вывешивали за окно. Весело было, а в этот раз будет даже веселее.

Я не мог вмешаться. С незапамятных времен в школах популярны такие «дуэли» на кулаках. Мальчишки подражали взрослым. Заведения, подобные школе мистера Брэнсби, подражали более дорогим частным школам. А там в свою очередь подражали благородному искусству бокса, с одной стороны, и дуэли — с другой. Одно дело вмешаться, когда ночью старшие мальчики издеваются над младшим, но совсем другое — пытаться предотвратить драку, которую устраивали с молчаливого согласия мистера Брэнсби. Признаю, я был удивлен собственной мягкостью, вообще-то я привык, что мальчишки — злые маленькие зверьки, которые кусают друг друга, как щенки.

После обеда во время уроков в классе ребята перешептывались. Думаю, мальчики постарше с энтузиазмом ухватились за возможность организовать «дуэль». Я поговорил с Дэнси, который, как я и предвидел, посоветовал мне не вмешиваться.

— Они не скажут вам спасибо, Шилд. У мальчишек весьма изощренные представления о морали. Они решат, что вы вмешиваетесь в дело чести.

Но до ужина ничего не произошло. Это было ясно по непроницаемым лицам Аллана и Квирда и по возбужденному шепоту, который носился над длинными столами.

— Думаю, все произойдет после ужина, — заметил Дэнси. — Еще достаточно светло, да и мистер Брэнсби уже уйдет к себе. У них будет больше часа, чтобы хорошенько отмутузить друг друга на сон грядущий.

Я узнал результат поединка только следующим утром. Надо сказать, он не явился для меня неожиданностью. Конечно, случалось, как в известной сказке, что Джек побеждал великана к всеобщему ликованию, но чрезвычайно редко. Квирд был как минимум на голову выше Аллана и килограммов на десять тяжелее. Утром Квирд и Морлей расхаживали плечом к плечу с гордым видом. А Эдгар Аллан в свою очередь щеголял синяками под обоими глазами, разбитой скулой и опухшими губами.

Я поискал и, надо сказать, нашел повод дать Квирду и Морлею дополнительное задание, чтобы им было чем заниматься после вечерней молитвы целую неделю. Порой проще наказать грешников, чем защитить невинных.

Постепенно я понял, что все воспринимали поражение как нечто почетное. Дэнси сообщил мне, что подслушал, как двое учеников старших классов обсуждали поединок за завтраком. Один сказал, что маленького янки хорошенько отдубасили, на что второй заметил, что янки дрался как черт, а Квирду должно быть стыдно, что он задирает такого малявку.

— Видите, эти драки не приносят вреда, — добавил Дэнси. — Ни капли.

12

Следующие несколько дней я не обращал особого внимания на Чарли Франта и юного американца. Разумеется, я видел их и про себя отметил, что, судя по всему, их уже не обижают, по крайней мере не больше, чем любого другого ученика младших классов. Однако я также заметил, что они часто сидят вместе и играют вместе. Как-то раз я случайно услышал, как двое старших мальчишек притворялись, что спутали их, но в шутливой манере, и это позволяло сделать вывод, что внешнее сходство превратилось в повод для удивления и дружеского подшучивания, а не издевательств.

Следующий важный эпизод данной истории имел место в понедельник, одиннадцатого октября. Между утренними занятиями, заканчивавшимися в одиннадцать, и обедом двумя часами позже, мальчики были более или менее свободны. Они могли играть, писать письма, делать уроки. Кроме того, им было разрешено отпрашиваться на прогулку в деревню.

Правда, прогулки за территорией школы были строго регламентированы, по крайней мере теоретически. Например, мистер Брэнсби распорядился, помимо всего прочего, чтобы мальчики заходили только в определенные лавки и ни в какие иные. Только старшим мальчикам разрешалось приобретать спиртное, предварительно испросив позволения у мистера Брэнсби. Но они игнорировали это правило, причем в основном безнаказанно, и часто напивались по выходным и праздникам, а некоторые ученики младших классов не замедлили последовать их примеру. Но признаю, я был удивлен, увидев, как Чарли Франт безуспешно пытается спрятать бутылку под шинелью.

Я отправился в деревню за табаком для трубки. На обратном пути я проходил мимо постоялого двора, сдававшего внаем экипажи. Наша встреча была неизбежна. Крадучись, как пара взломщиков, Франт и Аллан осторожно вышли из постоялого двора и оказались прямо передо мною. Я шел слева, а они повернули головы направо, по направлению к школе, другими словами, туда, откуда ждали неприятностей. Франт практически врезался в меня. Я видел, как его лицо вытянулось от ужаса.

— Что у вас там? — сурово спросил я.

— Ничего, сэр, — ответил Чарли Франт.

— Не морочьте мне голову. Это очень напоминает бутылку. Отдайте ее мне.

Франт передал мне бутылку. Я откупорил пробку и понюхал. Содержимое пахло спиртом и цитрусовыми.

— Ромовый шраб?

Мальчики уставились на меня расширившимися от страха глазами. Ромовый шраб был излюбленным напитком старшеклассников в Мэнор-Хаус, поскольку смесь рома с сахаром и апельсиновым или лимонным соком являлась быстрым, сладким и дешевым шагом к опьянению. Но для десятилетних это пойло было необычным.

— Кто велел вам это купить? — спросил я.

— Никто, сэр, — сказал Франт, разглядывая свои ботинки, и покраснел.

— Хорошо, Аллан, может, у вас с памятью получше?

— Нет, сэр.

— В таком случае я буду вынужден попросить вас зайти ко мне после ужина, — я сунул бутылку в карман пальто. — Приятного дня.

Я пошел дальше, помахивая тростью и размышляя, кто же из старших послал их за покупками. Придется наказать Аллана и Франта, по крайней мере для проформы. Аллан и Франт вместе со мною повернули за угол, я обернулся и увидел, что к ним сзади подошел какой-то мужчина. Высокий, в синем пальто с металлическими пуговицами.

— Мальчик, — сказал незнакомец, схватив огромной ручищей Чарли за руку и наклонившись, чтобы заглянуть ему в лицо. — Подойди-ка, дай я на тебя посмотрю.

Его лицо было повернуто в другую сторону, но голос показался мне знакомым — хриплый и громкий, несмотря на то, что незнакомец говорил шепотом. Должно быть, он заметил меня, но не понял, что я имею какое-то отношение к мальчикам.

— Отпустите меня, — сказал Чарли, пытаясь вырваться.

— Нет, делай, как я говорю, мой мальчик, потому что…

— Отпустите его, сэр, — перебил его Аллан своим высоким голоском. Он взял Чарли за другую руку и попытался оттащить его.

Чарли увидел меня:

— Сэр! Мистер Шилд!

Незнакомец поднял трость. Я не понял, какого из мальчиков он намеревается ударить, но не стал ждать, пока это выяснится, а закричал и побежал к обидчику.

— Хватит, сэр! Оставьте детей в покое!

Он выпустил руку Чарли и замахнулся на меня.

— А вы кто такой, черт побери?

— Их учитель.

Незнакомец наморщил лоб. Его глаза были скрыты за темными очками. Я не понял, признал он меня или нет.

— Черт!

— А ну-ка идите отсюда, а не то я позову констебля.

Лицо незнакомца изменилось, словно его черты растворились в пятне бесцветной плоти.

— Я не хотел ничего дурного, сэр! Богом клянусь! Разве вам не жаль старого солдата? Я всего лишь надеялся, что эти юные джентльмены подадут старику на бутылку.

Я подавил в себе желание всунуть ему бутылку шраба и вместо этого поднял трость. Незнакомец пробормотал что-то неразборчивое и быстро пошел прочь, сгорбив спину.

Чарли посмотрел на меня глазами, напомнившими мне глаза миссис Франт.

— Благодарю вас, сэр.

— Предлагаю вернуться в школу, пока вы не попали еще в какую-то беду.

Они побежали по лужайке. Я хотел было догнать незнакомца и заговорить с ним, но тот уже скрылся из виду. Я медленно пошел вслед за мальчиками, ломая голову в поисках объяснения и размышляя, требуется ли действительно какое-то объяснение. Это просто старый плут, говорил я себе, пьянчуга, шастающий вокруг постоялого двора в надежде выпить за чужой счет. Без сомнения, он увидел двух мальчиков, выходящих из пивной с бутылкой шраба, и пошел за ними, как охотник за дичью.

Любой на моем месте решил бы, что происшествие самое обычное и в нем нет ничего странного. Но мне кое-что все-таки показалось необычным. Я не был уверен, но мне показалось, что где-то я видел этого типа раньше. Не тот ли это человек, что заговорил со мною на прошлой неделе возле особняка мистера Аллана на Саутгемптон-роу? Пальто и шляпа были другие, да и акцент тоже, но голос тот же, как и темно-синие стекла очков и спутанная борода, похожая на гнездо птицы.

13

Я малодушно выбросил произошедшее из головы и не стал проводить расследование. После ужина я наказал мальчиков как можно мягче, не нарушая приличий. Оба они после порки поблагодарили меня, как того требовала традиция. Аллан побледнел, но не показывал, что ему больно, лишь охал, когда сыпались удары. Франт беззвучно плакал, но я отвел взгляд, дабы он не узнал, что я видел момент его слабости. Из них двоих он был слабее и всюду следовал за Эдгаром Алланом.

Мистер Брэнсби имел обыкновение перекинуться парой фраз со мною и Дэнси, когда мы заходили к нему перед вечерними молитвами. В тот вечер я воспользовался этой возможностью и при встрече упомянул, что в поселке с Франтом и Алланом заговорил какой-то пьянчуга. Кроме того, добавил, что, к счастью, я оказался рядом и смог разобраться с обидчиком, так что никто не пострадал.

— Говорите, он докучал юному Франту? — Брэнсби торопился, он не любил задерживаться ни до, ни после вечерних молитв, поскольку сразу же после них ужинал. — Что ж, никто не пострадал. Я рад, что вы оказались поблизости.

— Мне кажется, я намедни видел этого бродягу в Лондоне, сэр. Он утверждал, что знаком с отцом Аллана.

— Эти типы везде пытают счастья. Куда только смотрит магистрат, раз всякое отребье шастает по улицам и пристает к добропорядочным людям?

Больше мистер Брэнсби ничего не добавил, но история имела продолжение на следующей неделе. Двадцатого числа Брэнсби распорядился зайти к нему после утренних занятий.

— Садитесь, Шилд, садитесь, — сказал он с необычной учтивостью, взяв понюшку табака и чихнув. — Я получил от миссис Франт письмо, касающееся вас. По-видимому, мастер Чарльз в красках живописал матери ваш разговор с бродягой. Вы просто герой в глазах мальчиков, насколько я понимаю.

Я поклонился, но ничего не сказал.

— Кроме того, завтра четырнадцатая годовщина битвы при Трафальгаре, в честь чего учебный день сокращен.

Мне это было прекрасно известно, как и всем остальным в школе. У мистера Брэнсби имелся кузен, отличившийся на военной службе, он воевал при Трафальгаре и даже лично пожал руку самому адмиралу Нельсону. В результате мистер Брэнсби с большим уважением относился к достижениям Королевского флота.

— Миссис Франт хочет, чтобы мальчик провел полдня с нею в Лондоне. Она приглашает и Аллана. Насколько я понимаю, он тоже вел себя как герой в великом сражении при Сток-Ньюингтоне.

Брэнсби выжидающе посмотрел на меня. Вообще-то ему не были свойственны ни тонкая ирония, ни юмор, и попытка пошутить показалась мне столь жалкой, что я смог выдавить в ответ лишь слабую улыбку.

— Более того, — продолжил Брэнсби, — миссис Франт хочет, чтобы мальчиков сопровождали вы. Надеюсь, вы не сочтете ее просьбу за труд.

Я снова поклонился и сказал, что меня это совершенно не обременит.

На следующий день после обеда нас ждала карета. Оба, и Чарли Франт, и Эдгар Аллан, пребывали в приподнятом настроении и жаждали поскорее покинуть стены школы.

— Ты заедешь к родителям? — спросил я американца.

— Нет, сэр, их сейчас нет дома.

— Да и вообще они ему не родители, — сообщил Чарли, краснея от волнения, что посвящен в тайну, о которой я, по его мнению, не осведомлен. — Они приемные.

Я взглянул на Эдгара.

— Это правда?

Чарли покраснел еще больше.

— Мне не стоило этого говорить? Ты не против, Эдгар?

— Это не секрет, — Аллан повернулся ко мне: — Да, сэр, мои родители умерли, когда я был совсем малюткой. Мистер и миссис Аллан взяли меня к себе и всегда относились как к родному сыну.

— Уверен, ты отблагодаришь их за доброту, — ответил я и указал на какую-то птицу за окном кареты Франтов. — Это ласточка или стриж?

Да, способ отвлечь внимание весьма грубый, но эффективный. Всю дорогу мы проговорили о других вещах и не возвращались к вопросу об усыновлении Аллана. Когда мы добрались до площади Рассела, я вошел в дом вместе с детьми, чтобы спросить у миссис Франт, когда их забирать. Лумис, дворецкий, попросил меня подняться вместе с мальчиками. Он проводил нас в гостиную. Миссис Франт сидела у окна с книгой в руках. Чарли, без сомнения, памятуя о присутствии посторонних, то есть меня и Эдгара, был холоден и сдержан с матерью, позволяя себя обнимать, но на ласку не отвечал. Через мгновения миссис Франт повернулась ко мне и протянула руку.

— Я должна поблагодарить вас, сэр, — сказала она. — Меня дрожь берет при мысли, что могло бы случиться с Чарли, не окажись вы поблизости.

— Не стоит преувеличивать степень опасности для вашего сына, мадам, — сказал я, подумав, что рука у нее мягкая и теплая, словно живая птица.

— Но матери именно так воспринимают опасность, с которой сталкивается их дитя, мистер Шилд. А это, надо полагать, Эдгар Аллан?

Когда она пожимала мальчику руку, Чарли внезапно подал голос:

— Его дедушка был солдатом, мама, как и мой. Возможно, они воевали друг с другом. Его дедушка был генералом в Американской революционной армии.

Миссис Франт вопросительно посмотрела на Эдгара.

— Да, мэм. Он был широко известен среди друзей и соседей как генерал По, но мой приемный отец мистер Аллан сообщил мне, что на самом деле мой дед не имел генеральского чина. Думаю, он был майором.

— А его мама была известной английской актрисой, — продолжил Чарли, хотя насколько я понял, разговор вызывал у Эдгара некоторое чувство неловкости.

— Какая прелесть, — восхитилась миссис Франт. — Вы происходите из талантливой семьи. А как ее звали?

— Элизабет Арнольд, мадам. Она англичанка, но больше играла в Соединенных Штатах. Там и скончалась.

— Бедняжка, — миссис Франт сменила тему: — Наверное, вам следует первым делом заглянуть на кухню. Не удивлюсь, если кухарка испекла вам что-нибудь вкусненькое.

Мальчики, стуча каблуками, выбежали из комнаты, обрадовавшись, что избавились от необходимости пребывать в обществе взрослых. Я впервые остался наедине с миссис Франт. Ее платье зашелестело, когда она отошла от окна и села на оттоманку из резного красного дерева. Когда она проходила мимо, воздух вокруг меня колыхнулся, и я уловил запах ее духов. Меня охватило безумное желание упасть перед этой женщиной на колени, обнять ее и спрятать лицо в сладостной мягкости подола ее платья.

— Не хотите ли чаю, мистер Шилд? — спросила она.

— Нет, спасибо, мадам, — я произнес эти слова резковато и поторопился приукрасить отказ ложью: — У меня есть еще несколько неоконченных дел. Когда мне вернуться?

— Я велела подать карету к половине седьмого. Если захотите — приходите пораньше, скажем, в шесть, дети будут обедать, и я полагаю, вы могли бы присоединиться к ним, — ее бледное лицо озарилось легким румянцем, и она заговорила быстрее: — Я бы пригласила вас отобедать с нами, но мой муж предпочитает садиться за стол в поздний час.

Я поклонился в знак признательности за ее снисхождение и через минуту распрощался. Когда дверь гостиной благополучно закрылась за мною, я потрогал лоб и ощутил на нем капли пота. Сила моего желания привела меня в ужас.

Я медленно спустился по каменным ступеням в прихожую. Лумис ждал меня у подножья лестницы. Когда я приблизился, он деликатно кашлянул:

— Мистер Франт попросил передать, чтобы вы на обратном пути зашли к нему.

Я прошел за дворецким в библиотеку, примыкавшую к прихожей. Лумис постучал в дверь, открыл и доложил обо мне. Мистер Франт сидел за столом, как в прошлую нашу встречу. Однако в этот раз был гораздо гостеприимнее. Франт оторвался от письма, которое читал, и улыбка осветила его бледное лицо.

— Мистер Шилд, рад вас видеть! Садитесь, пожалуйста. Я не задержу вас надолго, — он сложил письмо и убрал его в ящик стола. — Супруга сообщила мне, что намедни вы оказали нам большую услугу.

— Право, сущий пустяк, — отнекивался я, смущенный тем, как Франты носились с незначительным происшествием.

— Тем не менее, я вам премного обязан. Скажите, вы не могли бы рассказать в подробностях, что именно произошло?

Я объяснил, что старшеклассники отправили Франта-младшего и Аллана с поручением — я решил не вдаваться в подробности, какого рода поручение это было — и когда они возвращались, к ним подошел какой-то человек. Я добавил, что, к счастью, оказался свидетелем этой сцены.

— А что именно сделал этот человек, мистер Шилд?

— Схватил Чарльза за руку.

— А зачем, если он нищий? Почему он просто не попросил денег?

— Думаю, вполне вероятно, он повредился умом, сэр. Этот тип был пьян. Не знаю, хотел ли он обидеть мальчика, либо просто привлечь внимание детей и потребовать денег. Юный Аллан попытался оттащить Чарльза.

— Смелый парень. Насколько я понял, у того бродяги была трость?

— Да, сэр.

— Он угрожал вам?

— Да, сэр, но это не играет роли, во-первых, у меня самого была трость, а во-вторых, даже без нее я бы справился без труда.

— Но сын сказал матери, что тот тип был крупнее вас.

— Верно, сэр, зато я моложе.

Генри Франт отвернулся, чтобы заточить карандаш.

— Вы не могли бы удовлетворить мое любопытство и описать его?

— Намного выше среднего роста. Спутанная борода. На нем были темно-синие очки, синее же пальто с металлическими пуговицами и, если не ошибаюсь, коричневые бриджи. Ах да, еще треуголка и парик, — я замялся. — И еще, сэр, я не совсем уверен, но мне кажется, что я видел этого человека раньше.

— Святые угодники! Где же?

— На Саутгемптон-роу. В тот день, когда я приехал забрать вашего сына в школу в первый раз. По пути я отвозил Эдгара Аллана к родителям. Рядом с их особняком околачивался этот тип, и когда я уходил, он спросил меня, здесь ли живут Алланы, и поспешил прочь.

Франт постучал карандашом по зубам.

— Но если он интересуется отпрыском Алланов, то зачем пристал к моему? Бессмыслица какая-то.

— Вовсе нет, сэр. Мальчики чем-то похожи. Кроме того, я заметил, что незнакомец наклонялся вперед, чтобы рассмотреть меня.

— То есть у вас сложилось впечатление, что он, возможно, близорук. Быть может, быть может. Я буду с вами честен, мистер Шилд. У людей вроде меня много врагов. Я банкир, вы понимаете, а банкиры не могут постоянно всем нравиться. Кроме того, существует вероятность, что чей-то извращенный ум задумает похищение ребенка богатых родителей с целью получения выкупа. Произошедшее, возможно, не более чем случайная встреча, обычные происки опустившегося пьяницы. Или же этого типа больше интересует сын Алланов. Но остается и третий вариант — что он вынашивает какой-то замысел, направленный против моего сына или даже против меня.

— Даже по тому немногому, что я видел, сэр, я позволю усомниться, что он сможет воплотить хоть какой-то замысел в жизнь, разве что если замыслит поднять стакан или поднести бутылку ко рту.

Франт разразился резким смехом.

— Я люблю людей, которые называют вещи своими именами, мистер Шилд. Могу я попросить вас не упоминать о нашем разговоре в присутствии моей супруги? Подобные мысли, без сомнения, встревожат ее.

Я кивнул.

— Можете положиться на меня, сэр.

— Очень вам признателен, — Франт взглянул на часы на каминной полке. — И вот еще, чтобы окончательно убедиться, что нам ничего не угрожает, я бы хотел встретиться с тем типом и задать ему пару вопросов. Если когда-нибудь увидите его снова, будьте так любезны, дайте мне знать. А теперь не смею вас больше задерживать, у вас ведь выходной.

Он сердечно пожал мне руку. Через минуту я уже шел к Холборну. Я никак не мог собраться с мыслями. Есть что-то чрезвычайно приятное в том, когда богатые и знатные люди ведут себя с тобой учтиво. Я чувствовал себя молодцом.

Возможно, думал я, идя прогулочным шагом под осенним солнышком, удача повернулась ко мне лицом. Если мистер и миссис Франт станут моими покровителями, мне все окажется по плечу!

14

Но мои планы внезапно изменились, когда я шел по Лонг-Акр к Гонт-корт за шестью шиллингами к миссис Джем, которые она осталась должна за пожитки тетушки Рейнолдс. Я остановился купить бутоньерку, и когда продавщица прицепляла ее к лацкану моего пальто, я почему-то обернулся. И примерно в двадцати пяти ярдах совершенно отчетливо увидел мужчину со спутанной бородой, походившей на птичье гнездо.

Незнакомец словно понял, что я узнал его, и нырнул в темный пролет входа в магазин. Я дал девушке пенни и быстро зашагал обратно. Подозрительный тип выскочил из дверей магазина и, спотыкаясь, побежал по одной из узких улочек, ведущих к Ковент-Гарден.

Безо всякой задней мысли я пустился вдогонку. Я действовал под влиянием порыва — без сомнения, отчасти и потому, что мистер Франт хотел побольше выяснить об этом человеке, а я был рад возможности услужить мистеру Франту. Но дело было не только в мистере Франте — я напоминал кошку, охотившуюся за кончиком веревки: я гнался за незнакомцем не потому, что хотел поймать его, а потому что тот убегал.

Рынок уже закрывался. Мы проталкивались через бурлящий океан человеческий тел и прилавков с овощами. Уши закладывало от грохота — стука колес и копыт по мостовой, полдюжины шарманок, играющих на разные лады, ора людей, ругающихся, перекрикивающих друг друга, расхваливающих свои товары. Несмотря на возраст, вес и плохое здоровье, моя добыча оказалась удивительно проворной. Мы петляли по рынку, незнакомец попытался спрятаться за прилавком с шарманками. Я нашел его, но он заметил мое приближение и снова побежал. Он словно охотничья собака перемахнул через повозку с кокосовыми орехами, резко повернул, пронесся мимо церкви и свернул на Генриетта-стрит.

Но на углу гнила куча капустных листьев, которые и стали в прямом смысле слова причиной его краха. Незнакомец поскользнулся и упал. Он тут же попытался подняться на ноги, но подвернул лодыжку и снова упал, чертыхаясь. Я схватил его за плечо. Незнакомец поправил очки и посмотрел на меня. Его лицо было красным от напряжения.

— Я никому не хотел причинить вреда, сэр, — пропыхтел он до смешного гулким голосом. — Господь свидетель, я не хотел ничего плохого.

— Тогда почему вы убежали?

— Испугался, сэр. Я подумал, что вы натравите на меня констеблей.

— Тогда зачем вы за мною следили, начнем с этого?

— Потому что… — он замолчал. — Неважно. — Его голос стал глубже и звучнее, а речь полилась ритмичным потоком, словно эти слова он говорил уже много раз: — Даю вам слово, сэр, как джентльмен джентльмену, я совершенно ни в чем не виновен. Да, это правда, у меня была полоса неудач, но не по моей вине. Мне не повезло с компаньонами, я злоупотреблял алкоголем и слишком легко верил людям. Но все же…

— Хватит, сэр, — перебил я. — Почему вы следили за мною?

— Отцовские чувства, — сказал он, ударяя себя кулаками в грудь. — От них не так просто отречься. Сердце, что бьется в этой груди, — сердце джентльмена, происходящего из старого и знаменитого ирландского рода.

Теперь он уже стоял на коленях в сточной канаве, а вокруг нас собиралась толпа зевак, дабы насладиться спектаклем.

— Кусок дерьма, — воскликнул горбун из числа зрителей. — А туда же, в благородные лезет!

— И что же, спросите вы, было худшей из моих потерь? — продолжал мой собеседник. — Потеря имения? Насильственное выдворение из родного края? Или горькое осознание того, что мое доброе имя несправедливо опорочено человеком, недостойным даже того, чтобы чистить мой мундир?! Неудачи в делах или утрата — из-за бесконечной зависти окружающих — надежды добиться успеха собственными силами? Или же смерть моей любимой жены? Нет, сэр, это все ужасно, но самым ужасным был другой удар, обрушившийся на меня. — Он поднял лицо к небу. — Господь свидетель, ни одна печаль не сравнима с потерей моих ангелочков, моих любимых деток. У меня было двое сыновей и дочка, им была уготована судьба услаждать меня в зрелости и поддерживать в старости. Но, увы, их у меня отняли, — он сделал эффектную паузу, чтобы вытереть глаза рукавом пальто.

— Если это пьеса, — заметил один из зевак, — то я бы ни пенни не дал, чтоб посмотреть ее. Такая игра и гроша ломаного не стоит!

— Ты, мерзкий пройдоха! — взревел незнакомец, грозя мальчишке кулаком, а затем снова воздел взор к небу. — Почему, Господи? — вопрошал он. — Почему я обнажаю душу перед чернью?

— Эй-эй, поосторожнее, это кого ты там называл чернью? — спросил чей-то голос.

— Джентльмен не совсем здоров, — заявил я.

— Да он просто пьян.

— Возможно, он немного не в себе, — согласился я, помогая пленнику подняться.

Великан зарыдал:

— Эти парни правы, сэр, — сказал он, навалившись на меня всем телом так, что я с трудом удержался на ногах. — Я не стану отрицать, что в минуты печали я порой находил утешение на дне стакана бренди. — Он приблизил губы к самому моему уху: — И правда, когда вы об этом упомянули, я вспомнил, ведь капля чего-нибудь горячительного — самая эффективная профилактика против осеннего холода, который и сейчас пробирает меня до костей.

Я повел бормочущего пленника по Генриетта-стрит. Толпа зевак рассосалась, поскольку незнакомец перестал интересовать их. На Бедфорд-стрит он затащил меня в таверну, где мы сели в углу друг напротив друга. Мой гость тепло поблагодарил меня за доброту и заказал бренди и воду. Я попросил темного пива. Когда официантка принесла напитки, он поднял бокал и сказал:

— Ваше здоровье, сэр, — сделал большой глоток и вопросительно взглянул на меня. — Вы не пьете?

— Я сижу и размышляю, нужно ли передать вас в руки полиции? — сказал я. — Очень сожалею, но именно так мне придется поступить, если вы не скажете, почему вы так интересуетесь мною и мальчиками, которых подстерегали в Сток-Ньюингтоне.

— Ах, сударь, — он широко раскинул руки. Теперь он успокоился, практически расслабился, но его сладкоречивый тон странным образом не соответствовал неопрятной наружности. — Но я же уже объяснил. Вернее, начал объяснять, и тут эта толпа грубиянов перебила меня.

— Я не совсем понял вас.

— Господи, ну разумеется, все из-за мальчика, — нетерпеливо сказал мой собеседник. — Мальчик — мой сын!

15

Я вернулся на площадь Рассела в начале седьмого, так и не забрав шесть шиллингов у миссис Джем. На самом деле, благодаря мистеру По я стал еще беднее и заработал легкую головную боль. Дверь открыл лакей по имени Фредерик, с которым я был уже знаком. Я попросил его узнать у хозяина, занят ли он. Через минуту сам мистер Франт спустился по лестнице, вежливо поздоровался со мною и проводил меня в библиотеку.

Он внимательно посмотрел на меня, словно пытался по лицу угадать причину моего прихода.

— Вы узнали, кто тот человек, что напал на Чарльза?

— Да, сэр. Покинув ваш дом, я шел к Лестер-сквер. Оказалось, этот тип шастал поблизости, и он стал следить за мною.

Лицо Франта пошло красными пятнами.

— Но почему? Его интересуете вы?

— Думаю, нет. Я случайно обернулся и увидел его позади. Он попытался убежать, но я погнался за ним.

Франт нетерпеливо махнул рукой, прося не вдаваться в детали.

— Короче говоря, я поймал его и дал ему выпить. Он признался, что является американцем ирландского происхождения, переживающим сложные времена. Его зовут По, Дэвид По. И родные считают его умершим.

— А что ему надо от вас и от мальчиков?

— Предмет его внимания — Эдгар Аллан, сэр, и он надеялся, что я смогу провести его к мальчику сегодня. Он утверждает, что Алланы — приемные родители, что я, кстати, слышал из уст самого Эдгара; на самом деле это его сын. По рассказал мне, что обстоятельства вынудили его оставить жену в Нью-Йорке, вскоре после этого она скончалась в Ричмонде, штат Виргиния, оставив троих детей.

— Допустим, этот тип говорит правду, но что ему нужно от сына? Деньги?

— Вполне вероятно. Хотя возможно он действует не только из корыстных побуждений.

Франт снова разразился резким хохотом.

— Но вы ведь не думаете, что он внезапно ощутил весь груз родительской ответственности?

— Нет, но иногда человеком руководят сразу несколько мотивов. Возможно, его мучает любопытство. Или он даже испытывает теплые чувства. Он сказал мне, что хочет просто увидеть мальчика, услышать его голос.

Франт кивнул:

— Еще раз, мистер Шилд, я премного вам обязан. А где проживает этот По? Вы выяснили?

— Он отказался дать мне свой адрес. Сказал, что живет в районе Сент-Джайлс. Как вы знаете, это клубок улочек и закоулков, и он усомнился, что я смогу найти его, даже если он назовет мне точный адрес, но сообщил, что его частенько можно встретить в местной таверне под называнием «Фонтан». Он там работает.

— У него хорошая работа?

— Он писарь.

Франт пожал плечами:

— А плату, разумеется, джином берет?

Он помолчал и сделал круг по комнате, а через минуту сказал:

— Вы оказали мне вторую услугу, мистер Шилд. Могу ли я просить вас о третьей?

Я поклонился.

— Я был бы премного благодарен, если бы вы сохранили все произошедшее в тайне. Учитывая все нюансы, дело деликатное. Не столько для вас, сколько для остальных. Я часто сталкиваюсь с мистером Алланом по работе и знаю, что он любит мальчика и относится к нему как к сыну. И появление человека, выдающего себя за родного отца мальчика, стало бы сильнейшим потрясением. Более того, насколько я понял, у миссис Аллан слабое здоровье, и подобный удар просто убьет ее.

— Вы полагаете, мистер По самозванец?

— Возможно. Какой-то негодяй американец, возможно прознавший о богатстве мистера Аллана, его щедрости и привязанности к мальчику. Кроме того, нельзя забывать и о мистере Брэнсби, не так ли? Если это дело станет достоянием общественности, то все узнают, что какой-то ирландский бродяга из трущоб вымогал деньги у детей, вверенных заботам мистера Брэнсби. И я не думаю, что это благоприятно скажется на репутации школы. Школа похожа на банк, мистер Шилд, в банке необходимо взаимное доверие между банком и клиентами, в школе — между школой и родителями, оплачивающими счета. А стоит подобного рода сплетням просочиться, как они будут уже на слуху у всех и каждого и, без сомнения, обрастут новыми несуществующими подробностями.

— Что же делать, сэр? — Я прекрасно отдавал себе отчет, и конечно же, мистер Франт понимал, что мое благополучие в некотором роде связано с благополучием школы, и если прибыли мистера Брэнсби уменьшатся, то он может урезать и размер моего жалованья.

— Насколько я знаю, мой сын очень подружился с Эдгаром Алланом, — продолжил Франт, словно размышляя вслух, как будто я ничего и не говорил. — Принимая все это во внимание, я полагаю, нам следует уговорить soi-disant[12] мистера По… хм… пренебречь своими отцовскими обязанностями. Разумеется, я щедро заплачу ему, — внезапно лицо Франта озарила обаятельная улыбка. — Мистеру Брэнсби очень повезло с учителями. Если вы когда-либо устанете от преподавания, мистер Шилд, дайте мне знать. Всегда можно найти вакансию для способного и рассудительного молодого человека.

Через двадцать минут мы с мальчиками тряслись в карете, удаляясь от огромного роскошного особняка на площади Рассела. Мальчики весело болтали о том, что они делали и что ели. Я же сидел в своем углу, наслаждаясь приятной мягкостью кожи и легким запахом духов миссис Франт. Признаюсь, в тот день мое мнение о Генри Франте несколько изменилось. Раньше я считал его надменным и неприветливым человеком. А теперь я понял, что он может быть и другим, более любезным. Я погрузился в приятные мечты, в которых мистер Франт, используя собственное влияние, нашел мне синекуру на Уайтхолл или взял меня на службу в банк Уэйвенху в качестве своего секретаря. Чудеса случаются, говорил я себе, так почему бы им не случиться со мною?

16

Я наивно полагал, что поверенный в делах моей тетушки мистер Роуселл внезапно проникся ко мне теплыми чувствами. Несомненным подтверждением тому явилось приглашение на обед.

Он сообщил, что нужно подписать еще какой-то документ касательно тетушкиного имущества. Кроме того, мистер Роуселл поразмыслил над тем, как мне наилучшим образом распорядиться своими сбережениями, и считал, что теперь может дать мне совет, — разумеется, если я захочу его выслушать. И миссис Роуселл будет рада, если я отобедаю с ним в любую удобную мне субботу, если, конечно, я не предпочту зайти к мистеру Роуселлу в «Линкольнз Инн». Без сомнения, он понимает, что в настоящий момент я не распоряжаюсь своим временем, но мой работодатель наверняка отдает себе отчет в том, что желательно закончить все дела, связанные с имуществом тетушки, как можно скорее.

Роуселлы жили на Нортингтон-стрит по соседству с Теобальдс-роуд. По субботам мистер Роуселл все утро проводил в «Линкольнз Инн», а в пять семейство обедало. Когда я пришел, из кухни на минуту показалась миссис Роуселл с раскрасневшимся лицом, вытирая перепачканные мукой руки о передник. Она была пышечкой, намного моложе супруга. Поздоровавшись, миссис Роуселл извинилась и вернулась на кухню.

Казалось, мистер Роуселл забыл о первоначальной цели моего визита. Он позвал детей, которые торчали на кухне рядом с матерью. Их оказалось четверо, самому младшему было три годика, а самому старшему — девять. Пыхтя от напряжения, мистер Роуселл проводил меня в гостиную на втором этаже, где я, проявив максимум умений, развлекал старших мальчика и девочку картежными и прочими фокусами.

Обед накрыли в зале в передней части дома. Миссис Роуселл не скрывала волнения, но, по мере того как блюда сменяли друг друга, она все больше и больше веселела. После того как мы, атаковав гигантских размеров пудинг, потерпели поражение, скатерть убрали, и миссис Роуселл оставила нас наедине с вином. Когда она обходила стол, супруг откинулся на стуле и, думая, что мне ничего не видно, ущипнул ее за бедро. Миссис Роуселл взвизгнула «Что вы делаете, мистер Роуселл?» — шлепнула его по руке и выскочила из комнаты.

Мистер Роуселл широко мне улыбнулся.

— Мужчина рожден для женитьбы, мистер Шилд. Польза брака бесценна. У меня есть тост, сэр! Тост! Давайте выпьем за Гименея!

Это был первый из многочисленных тостов. Когда мы прикончили вторую бутылку портвейна, мистер Роуселл развалился на стуле с бокалом в руках, расстегнув пуговицы на рубашке, и пытался вспомнить слова романтической баллады, популярной во времена его юности. Он источал благожелательность. Тем не менее его маленькие голубые глазки порой смотрели на меня очень внимательно, отчего становилось не по себе, и мне пришло в голову, что, возможно, мистер Роуселл не так пьян, как хочет казаться. Но я почти тут же отверг эту идею, поскольку у него не было совершенно никаких причин вводить меня в заблуждение.

Третья бутылка отвлекла Роуселла от музыки, и он с неожиданным красноречием заговорил о деньгах, предмете, который интересовал его абстрактно: в особенности его приводила в восторг способность денег то укрепляться, то слабеть по своему собственному желанию вне зависимости от тех товаров или услуг, которые теоретически они символизируют. Это замечание, наконец, позволило мне перевести разговор на причину моего приглашения на обед.

— Вы написали, сэр, что готовы дать мне совет по поводу выгодного вложения наследства.

— Да? Ах да! — он откинулся на стуле и посмотрел на меня с очень важным видом. — На вашем месте я бы не стал рисковать. Помнится, в начале нашего знакомства вы упомянули, что ваш многоуважаемый работодатель порекомендовал банк Уэйвенху.

— Да, сэр.

— Полагаю, он каким-то образом связан с банком?

— Отец нашего ученика, мистер Генри Франт, — один из совладельцев.

Миссис Роуселл вытер розовый потный лоб салфеткой, измазанной соусом.

— Мистер Франт — самый младший из партнеров, как я знаю, но сейчас он играет главную роль.

— Насколько я понимаю, мистер Уэйвенху не совсем здоров.

— Да, я помню, вы уже упомянули об этом. Все знают, что он умирает. В Сити говорят, что это дело нескольких недель.

Я вспомнил о Софии Франт.

— Мне жаль это слышать, сэр.

— Все обстояло совсем иначе, когда Уэйвенху был молод. Банк основал его отец. Разумеется, в Сити не любят класть свои деньги в банки Уэст-Энда. Чем дальше на запад, тем выше прибыли, но и риск тоже. Разумеется, ему чрезвычайно повезло заполучить себе в партнеры Карсуолла. Когда речь идет о долевом участии, без капитала делать нечего, — Роуселл строго посмотрел на меня. — Возможно, Стивен Карсуолл не самый приятный в общении человек, но нельзя отрицать, он богат. И умен. Он продал свои сахарные плантации в девяностые, достаточно своевременно, чтобы выручить хорошие деньги. А ведь многие сочли его сумасшедшим. Но Карсуолл понял, куда ветер дует. Чертовы аболиционисты! Как только налагаешь запрет на торговлю рабами[13], то угроза всей системе — лишь вопрос времени. А там уже и экономическая основа Вест-Индии будет подорвана. Но Карсуолл просчитал все на несколько ходов вперед. Вот в чем прелесть банковского дела: все, что нужно, — капитал, не нужно беспокоиться ни о земельных владениях, ни о недвижимости. Деньги-то не отменишь, слава боту. Хотя, может, аболиционисты бы и попробовали, — Роуселл придвинул ко мне портвейн. — Так о чем это я?

— Вы рассказывали, как мистер Карсуолл стал совладельцем банка Уэйвенху, сэр. Он принимал активное участие в делах?

— Нет, большую часть времени он возлагал всю ответственность на Уэйвенху, по крайней мере все дела, касающиеся Сити. Но за кулисами все может происходить иначе. У Карсуолла много друзей в Америке, особенно в южных штатах, и там у них немало клиентов. Кроме того, они преуспели в Канаде, несмотря на недавнюю войну. — Разумеется, мистер Роуселл имел в виду незавершенную и по большей части ненужную перебранку между Великобританией и Соединенными Штатами[14], а не крупномасштабную войну за независимость.

Я усмехнулся:

— Наш пострел везде поспел?

— Распределяя риски, увеличиваешь прибыль. Именно Карсуолл привел в банк молодого Франта. Ну, сейчас-то он уже не так молод. Вы с ним знакомы?

— Да, сэр. Я оказал ему небольшую услугу, и он был сама любезность. Джентльмен до мозга костей.

— Его семья переживала не лучшие времена, вот ему и пришлось пойти в торговлю. А что до его любезности, то я слышал совсем другое. Франт — способный человек, в этом я не сомневаюсь, просто… Ваш бокал, сэр! Ваш бокал пуст!

Тяжело дыша, Роуселл наполнил бокал так, что портвейн полился через край. Тут он отвлекся и потерял нить рассказа. Он потягивал портвейн и, нахмурившись, рассматривал отполированное красное дерево столешницы.

— Мистер Карсуолл женат? — спросил я через пару минут.

— Женат? Сейчас нет. Да, мне кажется, он состоял в браке, но его супруга умерла. Но… — Роуселл понизил голос и наклонился ко мне: — Не могу назвать его безутешным вдовцом. Он приобрел репутацию… эээ… ну, вы понимаете, о чем я, — Роуселл изобразил в воздухе фигуру, похожую на песочные часы, чтобы сделать намек еще прозрачнее. — Он родственник Джорджа Уэйвенху. Вы знали, что они двоюродные братья?

Я покачал головой.

— Мать Стивена Карсуолла приходится сестрой отцу Джорджа. Так что они двоюродные родственники в первом ряду родословной, — он рассмеялся и снова вытер лоб салфеткой. — А юный Франт оказался очень ловким. Он вошел в дело как человек Карсуолла, а потом взял да и женился на Софии Марпул, племяннице старого Уэйвенху! И стал родственником обоих партнеров. Говорят, по любви, но держу пари, любовь там была только с одной стороны. Мастер Генри считает себя наиболее вероятным преемником, так сказать, наследником престола. Но, как говорится, не стоит делить шкуру неубитого медведя.

Роуселл поднялся, пошатываясь, подошел к двери, с трудом открыл ее и промычал, чтобы слуги принесли еще бутылку.

— Что-то не так? Это касается мистера Карсуолла?

— Да много чего. Во-первых, Карсуолл решил изъять свой капитал из дела. Поселился в деревне, стал джентльменом и не хочет иметь ничего общего с банком. История такова, что старого Уэйвенху просто вынудили, когда понадобилось, найти наличные. Большую сумму. Да и сам Уэйвенху последние несколько лет много болел. Он постепенно передавал все дела в руки Генри Франта. Сити не особо доверяет Франту. И дело не только в том, что он занимался торговлей. Ходят слухи, что он игрок, как и его отец. Именно так Франты в свое время лишились состояния.

Горничная принесла еще одну бутылку. Когда ее открыли, Роуселл снова наполнил наши бокалы и залпом выпил.

— Понимаете ли, все дело в доверии. Любой бизнес основан на доверии, но банковское дело особенно. Если те, с кем вы имеете дело, перестанут вас уважать, то считайте, можно закрывать лавочку. Нет, мой мальчик, вернемся к вашему делу. Если хотите сохранить ваши сбережения, то лучше подумайте о консолидированном фонде, — мистер Роуселл уставился на меня пустым взглядом, а потом, наконец, заговорил, но медленно, растягивая гласные: — Вы не разбогатеете, но и не обанкротитесь.

Он остановился и заморгал. Рот несколько раз открылся и закрылся, но оттуда не вырвалось ни звука. А потом Роуселл накренился, как вековой дуб, сохраняющий величественную осанку даже среди развалин. Стукнулся головой об стол, опрокинув бокал, и захрапел.

17

Шли недели, и погода становилась все холоднее и холоднее, а дружба между Чарли Франтом и Эдгаром Алланом — крепче и крепче. Как это часто бывает в школе, их дружба отчасти являлась оборонительным союзом, стратегией противостояния миру, полному Квирдов и Морлеев. Несмотря на внешнее сходство, мальчики отличались по характеру. Американец — гордый, не прощающий обид, — когда его дразнили, он налетал на мучителей с кулаками. Чарли Франт был более чувствительным, кроме того, у него всегда водились карманные деньги. Если обидеть кого-то из них, то придется иметь дело с гневом Эдгара Аллана, а в гневе он страшен. Но если угодить одному или обоим, то, скорее всего, можно попасть в число избранных, когда Чарли Франт в очередной раз будет угощать друзей в кондитерской.

Что же до меня, то я чувствовал, что школьная жизнь облегает меня, как старое пальто. Но кое-чего мне все-таки не хватало. Признаюсь, в тот период я слишком много времени проводил в мечтаниях. При этом я перестал думать о Фанни, девушке, которая словно призрак витала в моих мыслях; все чаще я грезил о мисс Карсуолл и ее кузине миссис Франт. Но у грез есть явное преимущество перед реальностью: ты не обязан быть постоянным.

Ничто не предвещало тех неприятностей, что ждали меня впереди. Однако как-то вечером мистер Брэнсби вызвал нас с Дэнси к себе в кабинет.

— Я получил тревожное письмо от миссис Франт, джентльмены, — сообщил он. — Она пишет, что к ее сыну и юному Аллану снова приставал тот тип. Его наглость переходит все грани разумного!

— Но мы не слышали ни слова о случившемся от мальчиков, сэр, — заметил Дэнси.

Брэнсби покачал головой.

— Он тут же ушел. Ничего ужасного не произошло. Нет, по-видимому, он просто дал им обоим по полсоверена, велел хорошо учиться и убрался восвояси.

— Очень необычно, — сказал Дэнси. — У меня сложилось впечатление, что этот субъект не из тех, у кого карманы набиты золотом.

— Именно, — мистер Брэнсби нащупал табакерку. — Разумеется, я допросил Франта и Аллана. Но мальчики не смогли прибавить ничего существенного к тому, что уже рассказали миссис Франт, лишь подчеркнули, что на этот раз он вел себя благожелательнее, чем в прошлый. Аллан добавил, что одет этот тип был намного приличнее, чем раньше.

— Можем ли мы заключить из вышесказанного, что у него появились средства и он не влачит более столь нищенское существование?

— Верно. Но понятное дело, миссис Франт возмущена. Ей не нравится сама мысль о том, что ученики нашей школы, в особенности ее сын, могут сталкиваться со всякими странными типами. Я намереваюсь сообщить ученикам, что они должны безотлагательно докладывать обо всех подозрительных незнакомцах в поселке. Более того, мистер Дэнси, я был бы очень признателен, если бы вы предупредили владельцев постоялого двора и торговцев о потенциальной опасности. Вы с мистером Шилдом распространите описание этого человека.

— Думаете, он может появиться снова, сэр?

— Дело не в том, что я думаю, мистер Дэнси, сейчас главное попытаться развеять страхи миссис Франт.

Дэнси кивнул.

Я мог бы назвать имя незнакомца. Но это был не мой секрет. Кроме того, я счел это жестокостью по отношению к Эдгару Аллану. Пропасть между отцом и сыном была слишком велика, чтобы перепрыгнуть ее одним прыжком, особенно если учесть, что мальчик ничего не знает о своем родном отце и считает, что тот давным-давно умер в Соединенных Штатах. И если Эдгар услышит, что опустившийся пьяница, гуляющий по округе, — Дэвид По, это станет для него настоящим потрясением.

Я сказал:

— Так значит, вы все-таки не думаете, что он рискнет вернуться, сэр?

— Лично я в этом сомневаюсь. Больше он здесь не покажется.

По крайней мере, здесь мистер Брэнсби не ошибся.

18

Все это время Джордж Уэйвенху медленно умирал в своем роскошном особняке на Альбемарль-стрит. Старик не торопился, находясь на грани между двумя мирами, но к ноябрю в ходе болезни произошел перелом, и стало ясно, что конец уж близок. Мистер Брэнсби снова вызвал меня в кабинет, но на этот раз без Дэнси.

— Я получил еще одно письмо от миссис Франт, — сообщил он с легким раздражением. — Вы ведь знаете, что ее дядя, мистер Уэйвенху, очень болен?

— Да, сэр.

— Врачи полагают, что мистер Уэйвенху уже на пороге смерти. Он выразил желание проститься со своим внучатым племянником. Миссис Франт просит вас привезти мальчика в дом мистера Уэйвенху, где собралась вся семья. Кроме того, она просит, чтобы вы остались с мальчиком, пока он там.

Признаюсь, мое сердце затрепетало при мысли, что несколько дней я проживу под одной крышей с Софией Франт.

— Но, сэр, это, безусловно, самым отрицательным образом скажется на занятиях в школе. Миссис Франт не могла бы послать за мальчиком кого-то из слуг?

Брэнсби махнул рукой.

— Хозяйство мистера Уэйвенху в некотором беспорядке. Миссис Франт и няня мальчика заняты исключительно уходом за мистером Уэйвенху. Она не хочет, чтобы мальчик был лишен внимания или захандрил, пока живет в доме ее дядюшки, — Брэнсби взял понюшку табаку и чихнул. — Что касается неудобства, оно до некоторой степени сглаживается готовностью миссис Франт щедро заплатить за то, что вы проведете время в обществе ее сына. Всего лишь день или два.

На миг меня охватила безумная надежда: а что, если миссис Франт пригласила меня ради себя, а не ради сына? Но уже через минуту я понял, насколько эта мысль абсурдна.

— Вы уедете сегодня днем, — сказал Брэнсби. — Хотел бы я, чтобы все сложилось иначе. Рано или поздно мальчику придется учиться рассчитывать лишь на себя.

Когда Чарли Франт услышал, что я собираюсь отвезти его к дяде, его лицо сразу постарело. Кожа стала бледной, появились морщинки. Я увидел старика, в которого он когда-нибудь превратится.

— А можно, Аллан поедет со мною, сэр? — спросил он.

— Боюсь, нельзя. Но ты должен захватить свои учебники.

Чуть позже мы выехали в город. Чарли пресекал все мои попытки завести разговор, что напомнило мне тот день, когда я вез его обратно в школу после побега. И хотя время еще было не позднее, день стоял пасмурный, дождливый и серый, и казалось, что уже вечер. Когда мы свернули от шума и огней суматошной Пиккадилли на Альбемарль-стрит, меня первым делом поразила тишина. На мостовой разложили солому, чтобы смягчить стук колес, и заплатили шарманщикам, попрошайкам и уличным торговцам, чтобы те перебрались в другое место.

Мистер Уэйвенху жил в большом особняке рядом с северной оконечностью улицы. В прихожей слуги взяли у нас шляпы и пальто. В комнате справа от входной двери какие-то мужчины говорили на повышенных тонах. На лестнице раздались чьи-то шаги. Я поднял голову и увидел Флору Карсуолл, спускающуюся к нам; ее ножки мелькали на каменных ступенях. Она нагнулась и поцеловала Чарли, уклонившегося от объятий. Флора улыбнулась и протянула руку:

— Мистер Шилд, если не ошибаюсь? Мы мельком виделись возле дома моей кузины на площади Рассела.

Я уверил, что отлично помню нашу встречу, и это было истинной правдой. Она сказала, что отведет Чарли к матери, а я поинтересовался здоровьем мистера Уэйвенху.

— Боюсь, его состояние быстро ухудшается, — она понизила голос. — Последние два месяца были не совсем удачными, так что в каком-то смысле это счастливое избавление от всех тягот. — Мисс Карсуолл перевела взгляд на Чарли. — Но ничего страшного. Или, правильнее сказать, ничего страшного для стороннего наблюдателя. — Она покраснела, как того требовали приличия. — Господи, папа говорит, что я не умею держать язык за зубами, боюсь, он прав. Я просто хотела сказать, что сейчас мистер Уэйвенху выглядит как очень усталый человек, который хочет спать. И только.

Я улыбнулся ей и склонил голову в легком поклоне. Она сказала так по доброте душевной. Видеть умирающего зачастую неприятно, особенно ребенку. Звук голосов за закрытой дверью стал громче.

— О боже, — сказала мисс Карсуолл. — Папа и мистер Франт здесь, — она закусила губу. — Я осталась помочь миссис Франт ухаживать за дядей, а папа заглядывает как минимум раз в день узнать, как наши дела. А теперь мне нужно отвести Чарли к маме и Керридж, а не то они нас потеряют. — Она обратилась к лакею: — Покажите мистеру Шилду его комнату, пожалуйста. Кроме того, им с мастером Чарльзом понадобится помещение для занятий. Миссис Франт уже распорядилась?

— Насколько я понимаю, экономка разожгла камин в старой классной комнате, мисс. А комната мистера Шилда расположена по соседству.

Мы пошли наверх. Мисс Карсуолл увела Чарли. Я смотрел ей вслед, наблюдая, как ее бедра покачиваются под муслиновым платьем. Внезапно я понял, что лакей делает то же самое, и поспешно отвел глаза. Все мужчины, по сути, одинаковы: все мы боимся смерти, а пока мы молоды и здоровы, желаем слиться с женщиной в единое целое.

Мы поднялись еще выше, лакей показал мне сначала мою спальню, притулившуюся под сводом крыши, а потом проводил в длинную классную комнату, расположенную по соседству. В обоих помещениях горели камины — роскошь, к которой я не привык. Лакей учтиво поинтересовался, не хочу ли я перекусить, и я попросил принести мне чаю. Он кивнул и удалился, оставив меня греть руки у огня.

Чуть позже на лестнице снова раздались шаги, и в дверь постучали. Я обернулся, ожидая увидеть Чарли или слугу, но в комнату вошла миссис Франт. Я поспешно вскочил, от удивления утратив привычную ловкость, и неуклюже согнулся в поклоне.

— Прошу вас, садитесь, мистер Шилд. Спасибо, что приехали. Надеюсь, вы удобно устроились?

Ее щеки пылали, и она прижимала руку к лифу платья, словно бежала по ступеням, и у нее закололо в боку. Я сказал, что обо мне позаботились, и спросил, как состояние мистера Уэйвенху.

— Боюсь, он вскоре покинет этот мир.

— Чарли уже видел его?

— Нет, дядюшка спит. Керридж отвела Чарли вниз, чтобы накормить, — улыбка озарила лицо миссис Франт, но тут же потухла. — Керридж считает своей обязанностью кормить Чарли каждый раз, когда его видит. Он скоро придет. Кстати, если захотите чего-нибудь, позвоните в колокольчик. Я решила, что будет намного удобнее, если вы с Чарли станете трапезничать наверху.

Она подошла к зарешеченному окну, из которого по обе стороны свинцового водосточного желоба был виден тротуар, тянущийся вдоль парапета. Сегодня миссис Франт была одета в серо-лиловое платье — переходная ступень к трауру, в который придется облачиться, как только дядюшка уйдет в мир иной. Из-под чепца выбилась прядь волос, и миссис Франт заправила ее обратно. Ее движения были как всегда грациозны — приятно посмотреть.

Она повернулась и цокнула языком, словно рассердилась на саму себя:

— Нужно принести лампу, — сказала она почти с обидой, дергая за шнурок колокольчика. — Уже темнеет, вы не можете сидеть в темноте.

Пока мы ждали слугу, миссис Франт поинтересовалась, как Чарли живется в школе. Я постарался успокоить ее. Ему там намного лучше, чем раньше. Нет, его нельзя назвать чересчур усердным, но он справляется со всеми заданиями. Да, его время от времени порют, как, впрочем, и всех остальных мальчиков, в этом нет ничего из ряда вон выходящего. Что же до его аппетита, то я редко присутствую во время трапез мальчиков, поэтому не могу ничего сказать, но несколько раз видел Чарли выходящим из дверей кондитерской. Что же касается его пищеварения, я, увы, не обладаю информацией.

Миссис Франт вспыхнула и сказала, что я должен извинить ее за слепую материнскую любовь.

Через мгновение лакей принес мне чай и лампу. Сумрак покинул углы комнаты, а вместе с ним исчезла и странная интимность нашей беседы. Но миссис Франт задержалась. Я спросил ее, какого режима мы с Чарли должны придерживаться, пока находимся здесь. Она ответила, что мы могли бы заниматься по утрам, днем гулять, а вечером снова садиться за книги на короткое время.

— Разумеется, возможны изменения, — она крутила обручальное кольцо на пальце. — Никто не может предсказать, как будут развиваться события. Мистер Шилд, я не…

Она замолчала, услышав шаги на лестнице. В дверь постучали, и вошли миссис Керридж и Чарли.

— Я его видел, — сказал Чарли. — Сначала я решил, что он умер, он лежал не двигаясь, а потом услышал дыхание.

— Дядя проснулся?

— Нет, мадам, — ответила миссис Керридж. — Аптекарь дал мистеру Уэйвенху микстуру, и он крепко спит.

Миссис Франт встала и потрепала сына по волосам.

— Тогда сегодня устроим тебе маленькие каникулы?

— Я пойду посмотрю на кареты, мама.

— Хорошо, но не задерживайся, возможно, дядя проснется и захочет тебя видеть.

Вскоре я остался один в длинной узкой комнате. Я выпил чаю и где-то час читал. Устав сидеть на месте, я решил выйти купить табаку.

Я спустился по главной лестнице. Когда до прихожей с мраморным полом оставался всего один пролег, из комнаты внизу вышел, тяжело дыша, старик. Его нельзя было назвать высоким, но он обладал крепким телосложением и был широкоплеч. Густые темные волосы тронула седина, а на толстом лице доминировал большой крючковатый нос. Из одежды мне запомнились темно-синий сюртук и эффектный, но неаккуратно повязанный шейный платок.

— Ха! — воскликнул он при виде меня. — А вы кто такой?

— Меня зовут мистер Шилд, сэр.

— Что, черт побери, еще за мистер Шилд?

— Я привез мастера Чарльза из школы, где служу учителем.

— Гувернер Чарли? — старик говорил зычным голосом, который, казалось, вылетал из глубин его груди. — А я было подумал, что вы священник, из-за этого вашего черного пальто.

Я улыбнулся и поклонился, посчитав это шуткой.

За спиной старика появился как всегда элегантный Генри Франт.

— Мистер Шилд, добрый день!

Я снова поклонился.

— К вашим услугам, сэр.

— Не знаю, почему вы с Софи решили, что мальчику нужен учитель, — проворчал старик. — Держу пари, он в школе получает все необходимые знания. Современные дети и так слишком много знают. Мы воспитываем поколение трусов!

— Ваши взгляды на воспитание молодежи, — заметил мистер Франт, — заслуживают самого основательного изучения.

Мистер Карсуолл взялся за стойку перил, посмотрел на нас через плечо и громко рыгнул. Забавно, что в присутствии этого старика все казались менее значительными, чем обычно. Даже Генри Франт рядом с ним словно уменьшился в размерах. Старик что-то проворчал и, раскачиваясь, как дерево на ветру, стал подниматься по лестнице. Франт кивнул мне и пересек прихожую, устремившись в другую комнату. Я застегнул пальто, взял шляпу и перчатки, вышел и вдохнул влажный ноябрьский воздух.

Альбемарль-стрит — тихое, мрачное место, на которое легла печать смерти. Ноздри наполнил едкий запах угля. Я перешел дорогу, оглянулся и посмотрел на особняк. На мгновение в окне гостиной на втором этаже мелькнуло чье-то лицо. Кто-то стоял перед окном — бесцельно обозревая улицу или наблюдая за мною? — и затем спрятался в комнате.

Я быстро двинулся в сторону Пиккадилли, к ее огням и суматохе. Чарли сказал, что хочет посмотреть на кареты, и я знал, куда он отправился. Во время моего длительного выздоровления, когда я жил с тетушкой, я иногда приходил на Пиккадилли и наблюдал, как экипажи стремительно подъезжают к знаменитому постоялому двору «Белая лошадь» и отъезжают от него. Половина мальчишек Лондона всех возрастов и сословий мечтала о том же.

Я энергичным шагом вышел на Пиккадилли, петляя вдоль улицы и пробираясь через оживленную толпу к табачной лавке. В лавке было полно народу, и только через четверть часа я вышел оттуда с упаковкой сигар.

В нескольких шагах впереди меня, прижавшись друг к другу от холода, под руку шли мужчина и женщина. Мужчина поднял трость и окликнул проезжавшего возницу. Он помог даме сесть в коляску, и мне показалось, что его рука скользнула по груди женщины, хотя не могу сказать, намеренно или случайно. Она, еще не забравшись внутрь, повернулась и шлепнула его по щеке с шутливым упреком. Это была миссис Керридж, а щека, по которой она шлепнула, тоже оказалась знакомого оттенка.

— Брюэр-стрит, — объявил Салютейшн Хармвелл и сел в коляску вслед за миссис Керридж.

Разумеется, ничего подозрительного я в этом не усмотрел, по крайней мере тогда. Вполне обычно видеть белую женщину с хорошо сложенным чернокожим мужчиной. Ходят слухи, что чернокожие обладают определенными преимуществами в том, что касается плотских утех, по сравнению с мужчинами прочих рас. Но признаюсь, я был шокирован и несколько удивлен. Миссис Керридж казалась такой сдержанной, чопорной, старой. Боже, подумал я, да ей ведь не меньше сорока. Но когда она смотрела на Хармвелла из кареты, ее лицо сияло, как у девушки на первом балу.

Я уставился вслед карете, размышляя, что эта парочка собирается делать на Брюэр-стрит, и чувствуя странный укол ревности. В этот момент кто-то тронул меня за рукав. Я повернулся, ожидая увидеть рядом с собой Чарли.

— Я всегда говорила, что миссис Керридж темная лошадка, — сказала Флора Карсуолл. — Думаю, кузина отправила ее с поручением на площадь Рассела.

Я приподнял шляпу и поклонился. Горничная в черном плаще вертелась в нескольких шагах от нас, отводя глаза.

— А вы куда собираетесь в такой пасмурный день?

— В «Белую лошадь», — мне показалось, что джентльмену не пристало признаваться, что он искал табачную лавку. — Думаю, Чарли может быть где-то поблизости.

— Вы его ищете?

— Не совсем. Просто у меня где-то час свободного времени.

— Очень интересно смотреть на отъезжающие экипажи, правда? Вся эта суета и волнение, и мысль о том, что можно просто купить билет, сесть в какую-нибудь коляску и уехать куда глаза глядят.

— Я тоже так думаю.

— Большинство людей так думает. Ненавижу это место!

Я на миг уставился на нее. Почему такая девушка, как Флора Карсуолл, ненавидит город, готовый исполнить любой ее каприз? А вслух сказал:

— Тогда надеюсь, что ваше пребывание здесь не продлится долго.

— Все зависит от бедного мистера Уэйвенху. Не подумайте, что мне не нравится Лондон. На самом деле как раз наоборот, я его обожаю — просто я не в восторге от мрачной Альбемарль-стрит и людей, с которыми вынуждена встречаться, — она улыбнулась мне, и ее настроение изменилось. — Если вы сейчас не заняты, то могу ли я с вашего позволения побыть в вашем обществе? Тогда я отослала бы горничную домой, а то у бедняжки целая гора шитья. У меня есть пара дел, но мы с ними быстро управимся.

При всем желании я не смог бы отказаться. Мисс Карсуолл взяла меня под руку, и мы начали пробираться сквозь толпу на Сент-Джеймс. На Пэлл-Мэлл она заглянула на пару минут в «Пэйн & Фосс» и изучила все книжные новинки, но намного больше времени провела в модном магазине месье Хардинга и Хауэлла. Продавцы носились с нею как курица с яйцом. Мисс Карсуолл купила пару перчаток, изучила кружево, только что доставленное из Бельгии, и спросила, как поживает заказанная шляпка. Она даже поинтересовалась у меня, идет ли один из цветов к ее глазам, и приняла во внимание мой вердикт. Флора была чрезвычайно оживлена, и чем дальше, тем больше мне нравилась, и я все чаще задумывался, была ли наша встреча случайностью.

По дороге на Пиккадилли мы перемолвились лишь парой слов. В какой-то момент мисс Карсуолл поскользнулась на грязи и упала бы, не будь меня рядом. На миг Флора крепко схватила меня за рукав, и я увидел, что она смотрит на меня. Когда мы повернули на Альбемарль-стрит, девушка отдернула руку, и мы шли бок о бок, но не касались друг друга. По мере того как мы приближались к особняку мистера Уэйвенху, она замедляла шаг, несмотря на холод и начавшийся дождь.

— Вы уже познакомились с моим отцом?

— Да… как раз перед уходом.

— Полагаю, вы сочли его несколько бесцеремонным, — заметила она. — Нет, прошу, не отвечайте. Большинство людей думают именно так. Но надеюсь, вы не обижены на отца за его манеры. По темпераменту он холерик, в довершение всего страдает от подагры.

— Не стоит беспокоиться, мисс Карсуолл.

— Он не всегда обходителен.

— Я постараюсь это пережить.

Флора внимательно посмотрела на меня и остановилась.

— Я бы хотела кое-что вам сказать. Нет, не так — я предпочла бы, чтобы вы узнали это от меня, а не от кого-то еще. Я…

— Сэр! Кузина Флора! Подождите!

Мы обернулись в сторону Пиккадилли. К нам бежал Чарли. Щеки мальчика горели от бега и холода. Пола пальто была вымазана в грязи. Когда Чарли приблизился, мой нос подсказал мне, что это не грязь, а навоз.

— Сэр, это было так весело! Я сам почистил лошадь. Я дал конюху шесть пенсов, а он сказал, что я просто чудо!

Он взвизгнул от радости. А мы меж тем стояли под самыми окнами дома, где умирал Джордж Уэйвенху. Я посмотрел поверх головы Чарли на мисс Карсуолл. Думаю, каждый из нас ждал, что другой сделает мальчику замечание за то, что он шумит под окнами умирающего. Но вместо этого мы улыбались.

А потом мисс Карсуолл быстрым шагом пошла в дом, оставив меня недоумевать, что же она такое собиралась мне поведать.

19

В мое отсутствие классная комната наполнилась дымом. Никто не помнил, когда в ней последний раз растапливали камин. Оказалось, дымоотвод частично заблокирован. Трубочиста вызвали на следующее утро, а пока что миссис Франт решила, что мы с Чарли должны использовать для занятий библиотеку на первом этаже.

Мы сели за стол, придвинутый поближе к огню. Я велел Чарли перевести двенадцать строк из Овидия. Он очень хотел угодить мне, но не мог сосредоточиться на задании. Мне тоже было сложно сконцентрироваться. Но тут дверь отворилась, и слуга проводил в комнату мистера Ноака. На нем был фрак, простой, но представительный.

— Прошу вас, не отвлекайтесь, — сказал мне мистер Ноак. — Если можно, я посижу здесь и почитаю, пока мистер Франт не освободится.

Слуга удалился. Мистер Ноак подошел к огню и вытянул руки.

— Добрый вечер, сэр, — сказал Чарли. — Мы встречались в доме моего отца несколько недель назад.

— Мастер Чарльз, если не ошибаюсь?

Они пожали руки. Чарли был воспитанным мальчиком, посему он повернулся ко мне:

— Разрешите представить вам моего… моего учителя мистера Шилда, сэр?

Ноак протянул руку и мне.

— Мне кажется, мы с вами виделись тогда же. Нас не представили, и я рад, что сейчас это упущение восполнено.

Слова были любезными, но речь Ноака отличалась резкостью и отрывистостью, отчего они звучали почти как оскорбление. Я пододвинулся, чтобы он мог погреться у огня. Ноак посмотрел в раскрытую книгу.

— Не люблю Овидия, — сказал он все тем же резким тоном. — Может, он и великий поэт, но я слышал, он вел распущенный образ жизни.

Чарли уставился на Ноака широко раскрытыми глазами.

Я сказал:

— Мы выбираем те отрывки, которые демонстрируют его гениальность, но не останавливаемся на его менее привлекательных качествах.

— И все же я не понимаю, в чем польза от изучения древних языков. Мы живем в мире, где всем правит коммерция.

— Позвольте напомнить, сэр, что латынь — язык естественных наук. Более того, изучение языка и литературы великих цивилизаций — не напрасно потраченные усилия. По крайней мере, это должно тренировать ум.

— Языческих цивилизаций, сэр, — заметил Ноак. — Цивилизаций, переживший свой расцвет более двух тысяч лет назад. Думаю, с тех пор мы все-таки немного продвинулись вперед.

— Но всеми нашими достижениями мы обязаны фундаментальным знаниям.

Мистер Ноак посмотрел на меня, но ничего не сказал. В моем нынешнем положении я вряд ли мог позволить себе сердиться на кого бы то ни было. Но он нес откровенный вздор, и я почувствовал: мой долг — найти какие-то контраргументы, хотя бы ради Чарли. В этот момент дверь отворилась, и вошел Генри Франт. Его фрак, почти щегольской, был полной противоположностью спокойному одеянию мистера Ноака. Чарли затаил дыхание. У меня сложилось странное впечатление, что мальчик хотел бы сжаться в комочек.

— Сударь! — воскликнул Франт. — Как я рад вас видеть!

Он устремился к Ноаку, чтобы пожать ему руку, а я собрал наши пожитки и приготовился уходить.

— Вы возобновили знакомство с Чарльзом и мистером Шилдом, как я вижу.

Ноак кивнул:

— Боюсь, я отвлек их от занятий.

— Ну что вы, сэр, — сказал я.

Мистер Ноак продолжил, не обратив на мои слова никакого внимания:

— У нас с мистером Шилдом состоялся интереснейший разговор касательно места классических языков в современном мире.

Франт бросил на меня быстрый взгляд, но воздержался от комментариев.

— Мне очень жаль, что я заставил вас ждать. Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились встретиться здесь.

— Как здоровье мистера Уэйвенху?

Франт развел руками.

— Как и следовало ожидать. Боюсь, он вскоре покинет нас.

— Возможно, лучше будет… — начал Ноак.

— Но я не хотел бы откладывать обед, — быстро сказал Франт. — Мистер Уэйвенху сейчас почивает, и, если я правильно понял его врачей, в ближайшие часы никакого кризиса не ожидается. Он проспит еще несколько часов. Мне сказали, что карета подана.

Ноак задержался у камина.

— Я тут подумал, а не встретимся ли мы здесь с мистером Карсуоллом? Он ведь приходится мистеру Уэйвенху кузеном?

— Да, он приезжал сюда сегодня, и возможно заглянет снова, — без запинки протараторил Франт. — Но насколько я знаю, сейчас его нет.

— Я имел удовольствие мельком увидеться с ним и его дочерью на днях. Хотя, разумеется, я много о нем слышал.

В дверях Ноак остановился, повернулся и простился со мною и Чарли. Наконец дверь закрылась, и мы снова остались одни. Чарли сел на свое место и взял перо. Румянец и возбуждение, которые я видел на его лице днем, стерлись. Он казался замученным и несчастным. Я сказал себе, что отец должен вызывать у детей не только любовь, но и трепет. Но мистер Франт вел себя так, что Чарли было куда проще бояться его, чем любить.

— Давайте на сегодня закроем учебники, — сказал я. — Не доска ли для игры в триктрак лежит вон там на столе? Если хотите, мы можем сыграть партию.

Мы сели друг напротив друга за столом у огня и разложили шашки. Знакомое щелканье шашек и стук игральных костей оказали успокаивающее действие. Чарли увлекся игрой, которую с легкостью выиграл. Я подождал, пока он расставит шашки, чтобы взять реванш, но вместо этого он начал играть с ними, беспорядочно передвигая их по доске.

— Сэр, — вдруг спросил Чарли. — А что значит «побочное дитя»?

— Это ребенок, чьи родители не были женаты.

— Бастард?

— Да. Но иногда люди используют подобные слова безо всяких на то оснований, просто желая сделать собеседнику больно. Самое лучшее — не обращать внимания.

Чарли покачал головой.

— Непохоже, сэр. Это сказала миссис Керридж. Я случайно услышал ее разговор с Лумисом…

— Не следует слушать сплетни слуг, — по привычке вставил я.

— Да, сэр, но я не мог не услышать. Они говорили громко, дверь была открыта, а я сидел на кухне у кухарки. Керридж сказала: «Бедняжка, что тут скажешь, побочное дитя». Потом я спросил ее, что это значит, а она ответила, чтобы я не забивал себе голову ерундой. Они говорили о смерти дяди Уэйвенху.

— Она сказала о тебе «побочное дитя»?

— Нет, сэр, не обо мне. О кузине Флоре.

20

Генри Франт ошибся. Пока он обедал в тот вечер в клубе с мистером Ноаком, Джорджу Уэйвенху стало лучше. Старик пришел на короткое время в сознание, хотя и был очень слаб. Он потребовал, чтобы к нему привели всех родственников.

К тому моменту Карсуоллы вернулись и обедали с миссис Франт. Чарли лег спать, а я читал у камина в маленькой гостиной в задней части дома. Миссис Керридж попросила меня разбудить Чарли и привести вниз, когда он оденется. Сама она пойти за Чарли не могла, потому что нужна была в комнате больного. Через несколько минут мы с Чарли спустились на третий этаж и обнаружили миссис Франт, шепотом разговаривающую с врачом на лестничной площадке. Увидев Чарли, она замолчала.

— Любовь моя, дядюшка хочет тебя видеть. Я… он хочет попрощаться.

— Да, мама.

— Ты понимаешь, о чем я, Чарли?

Мальчик кивнул.

— Это совсем не страшно, — твердо сказала она. — Он очень болен. Но нужно понимать, что вскоре он отправится в рай, где снова выздоровеет.

— Да, мама.

Миссис Франт посмотрела на меня. Ее лицо в приглушенном свете казалось очень красивым.

— Мистер Шилд, будьте так добры, подождите тут. Я не думаю, что дядюшка задержит Чарли надолго.

Я ответил легким поклоном.

Они с Чарли вошли в комнату старика. За ними последовал доктор. Меня же оставили наедине с лакеем. Он был одет в ливрею, парик густо припудрен, а икры напоминали пару бревен, обтянутых шелковыми чулками. Лакей тайком рассматривал свое отражение в большом зеркале. Я мерил шагами коридор, притворяясь, что рассматриваю картины, висевшие на стенах, хотя спроси меня через минуту, что там нарисовано, я бы не смог ответить. Откуда-то из глубины дома доносился громкий голос Стивена Карсуолла, звук вибрировал, но не затихал, как шум моря тихой летней ночью. Дверь открылась, и врач подозвал меня к себе.

— Пожалуйста, зайдите на минуту, — пробормотал он, жестом приглашая меня внутрь.

Он прижал палец к губам и на цыпочках повел меня в спальню больного. Комната оказалась большой и богато обставленной в стиле, который, должно быть, считался модным лет тридцать-сорок назад. Стены над декоративными панелями были украшены алыми шелковыми драпировками. Над камином висело огромное зеркало, отчего помещение казалось еще больше. На стенах горели свечи в вычурных подсвечниках. Огромное пламя металось за отполированной стальной решеткой, наполняя комнату мерцающим оранжевым светом. Однако самым примечательным предметом интерьера являлась сама кровать: гигантских размеров, с массивным резным карнизом и пологом из шелка с цветочным орнаментом.

Посреди этого старомодного великолепия и бробдиньягского[15] величия лежал крошечный старичок. Без волос, без зубов, с воскового цвета кожей. Его руки теребили вышитое покрывало. Я не мог оторвать от старика взгляда, словно кровать служила сценой, а он был единственным актером. Странно, ведь он был самым незначительным персонажем в комнате. Вокруг умирающего, помимо доктора и миссис Керридж, стоявших в уголке, в тени, собрались еще четверо. Возле изголовья кровати уселся мистер Карсуолл, некрасиво развалившись на крошечном резном стульчике с позолотой. У его плеча стояла мисс Карсуолл, которая подняла голову, когда я вошел, и одарила меня поспешной улыбкой. Лицом к ним, с другой стороны кровати, в кресле сидела миссис Франт, а Чарли, опершись на один из подлокотников, прислонился к ней.

— Ах, мистер Шилд, — Карсуолл жестом подозвал меня к себе. — Кузен хотел бы добавить кодициль.[16] Он был бы премного благодарен, если бы вы с милейшим доктором засвидетельствовали его подпись.

Когда я вышел к свету, то увидел на постели больного исписанный лист бумаги. Ящик для письменных принадлежностей стоял открытым на прикроватном туалетном столике.

— Мы уже послали за адвокатом, — сказала миссис Франт. — Не стоит ли нам дождаться его прибытия?

— Это займет некоторое время, мадам, — возразил Карсуолл. — А времени может и не быть. Нет никаких сомнений относительно намерений моего кузена. Когда Фишлейк придет, то в случае необходимости мы сможем попросить его подготовить другой кодициль. Но пока что давайте убедимся, что сей должным образом подписан и заверен. Я убежден, что мистер Уэйвенху хотел бы этого, и мистер Франт поймет разумность нашего решения.

— Хорошо, сэр. Мы должны исполнять волю дяди. И спасибо вам. Вы очень добры.

Во время этого разговора старик возлежал на горе вышитых подушек. Он медленно и шумно дышал ртом. Глаза его были полузакрыты.

Карсуолл взял с покрывала лист бумаги.

— Флора, перо!

Мисс Карсуолл поднесла отцу чернильницу и перо. Он обмакнул перо в чернила, поднял правую руку старика и вставил перо между пальцев.

— Давай, Джордж, — проворчал он. — Вот дополнение к завещанию: от тебя требуется только поставить свою подпись здесь.

Карсуолл поднял лист бумаги. Веки Уэйвенху дрогнули. Дыхание стало прерывистым. Две капли чернил упали на расшитое покрывало. Карсуолл направил руку старика к пустому месту под текстом. Медленно, так, что больно было смотреть, Уэйвенху начертал свое имя. После чего перо выскользнуло из высохших пальцев, а сам он упал на подушки, и дыхание вновь обрело равномерность. Перо мазнуло по бумаге, оставив следы чернильных брызг, и осталось лежать на покрывале.

— Теперь вы, мистер Шилд, — сказал Карсуолл. — Будьте любезны, сделайте свое дело. Флора, дай ему перо. Нет, стойте, перед тем как поставите свою подпись, напишите, пожалуйста, следующее: «Сим заверяю подлинность подписи мистера Уэйвенху». Затем ваше имя, сэр, полное имя и дату. Девятое ноября одна тысяча восемьсот девятнадцатого года.

Наставляя меня, он сложил верхнюю часть листа так, чтобы я не мог видеть сам текст кодициля, лишь подпись мистера Уэйвенху. Карсуолл передал документ Флоре, которая стояла за моей спиной со свечой в руках, чтобы я видел, что делаю. Я написал то, что велел мистер Карсуолл, и подписался. Мы с Флорой стояли близко, однако не касаясь друг друга, но мне показалось, что я ощущаю тепло ее тела.

— Когда закончите, передайте, пожалуйста, документ доктору, — велел Карсуолл.

Я пересек комнату и отдал бумагу. Уэйвенху открыл глаза, посмотрел на меня и нахмурился.

— Кто? — прошептал он.

— Мистер Шилд, учитель Чарли, — успокоила его Флора.

Старик отвел от меня взгляд, повернул голову и увидел Франтов, сидевших с другой стороны у его постели. Он посмотрел на миссис Франт.

— Энн? — спросил он более твердым голосом. — А я думал, ты умерла.

Миссис Франт наклонилась и взяла Уэйвенху за руку.

— Нет, дядюшка, я не Энн, я ее дочь, Софи. Мама уже давно умерла, но говорят, мы с нею очень похожи.

Он ответил на прикосновение, а не на слова.

— Энн, — сказал Уэйвенху и улыбнулся. — Я рад тебя видеть.

Его веки дернулись, и он задремал. Доктор нацарапал свое имя и передал бумагу мистеру Карсуоллу, который помахал ею в воздухе, пока чернила не высохли, затем сложил и спрятал в свою записную книжку. Никто не просил меня уйти. Думаю, собравшиеся у постели больного забыли о моем существовании. Я сделал несколько шагов назад и встал у стены в тени, рядом с миссис Керридж и доктором. Флора села на кровать подле отца. Миссис Франт взяла со столика молитвенник, вопросительно посмотрела на мистера Карсуолла, и тот кивнул. Она открыла книгу и начала читать отрывок из пятьдесят первого Псалма:[17]

«Вот, Ты возлюбил истину в сердце и внутрь меня явил мне мудрость Твою. Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега. Дай мне услышать радость и веселие, и возрадуются кости, Тобою сокрушенные».

Слушая, я подумал, что все мы заперты между светом и тьмой, жизнью и смертью, и единственный звук, имеющий сейчас значение, — это медленное прерывистое дыхание старого Уэйвенху, потрескивание углей в камине и журчание голоса Софии Франт.

Через несколько минут Стивен Карсуолл вытащил часы. Он громко вздохнул, резко встал, отпихнув стул назад так, что ножки со скрежетом проехали по дубовому паркету, при этом Карсуолл пыхтел от напряжения, поскольку ему нелегко было управляться с большим неповоротливым телом. Миссис Франт замолчала, закончив предложение. Карсуолл и не собирался извиниться или кивнуть в знак признательности.

— Спустимся в гостиную? — обратился он к дочери.

— Если не возражаете, я лучше останусь здесь.

Он пожал плечами.

— Как хотите, мисс.

Карсуолл бросил взгляд на тщедушную фигурку, лежащую на кровати, и кивнул. Странный жест: похоже на легкий кивок головой, каким горничные выражают послушание. Он, тяжело топая, пошел к выходу, и миссис Керридж открыла перед ним дверь. С первого этажа донесся стук в дверь и приглушенный гомон голосов.

— Ах, — сказал Карсуолл, наклонив голову набок, внезапно весь во внимании. — Это адвокат, если, конечно, мистер Франт не вернулся пораньше. Если это Фишлейк, я сам с ним поговорю.

— Любовь моя, — сказала миссис Франт Чарли. — Тебе пора спать. Поцелуй дядю перед сном, а потом мистер Шилд отведет тебя наверх. Мы ведь не должны причинять ему лишнее неудобство?

Чарли оторвался от стула, где сидела мать. Я видел в тот момент его лицо, видел, как он собирает всю свою смелость, чтобы сделать что должно. Он наклонился к фигуре, распростертой на кровати, и скользнул губами по бледному лбу. Затем отпрянул и, не дав матери обнять себя, нетвердой походкой двинулся в мою сторону.

Джордж Уэйвенху закашлялся. Флора ахнула, и все мы внезапно повернулись и посмотрели на умирающего. Старик пошевелился и открыл глаза.

— Спокойной ночи, мой мальчик, — сказал он тихо, но четко. — И добрых снов.

21

А мне в ту ночь снился Джордж Уэйвенху, лежавший несколькими этажами ниже. Во сне я снова и снова видел, как он подписывает бумагу, наблюдал, как высушенные желтые пальцы судорожно сжимают перо, при этом ногти вырастают и превращаются в когти, и я не могу понять, почему никто не подстриг их. Проснувшись, я узнал, что старик умер.

Миссис Франт вызвала меня в комнату для завтраков. Ее лицо было бледным, а глаза покраснели от слез, она не смотрела на меня, а обращалась к ведерку с углем. Миссис Франт сообщила, что они с мужем решили, что Чарли стоит остаться с ними на площади Рассела вплоть до похорон мистера Уэйвенху. Затем поблагодарила меня за участие и сказала, что заказала экипаж, который отвезет меня в школу.

После разговора у меня остался какой-то неприятный осадок. Она заставила меня почувствовать себя слугой, говорил я, кем, в сущности, я и являлся. Я собрал свои немногочисленные пожитки, попрощался с Чарли и отправился в Сток-Ньюингтон.

Шли дни, я пытался сосредоточиться на школьных заботах, но было трудно не думать о Франтах, Карсуоллах и мистере Уэйвенху. Миссис Франт и мисс Карсуолл занимали мои мысли больше, чем нужно. И я никак не мог взять в толк, какое отношение ко всему этому имеют Салютейшн Хармвелл и мистер Ноак. Действительно ли мисс Карсуолл незаконнорожденная дочь своего отца?

Не мог я забыть и о странном поведении мистера Карсуолла. Хотя мистер Уэйвенху определенно подписал документ, который я заверил, и миссис Франт с врачом были совершенно уверены в правильности действий мистера Карсуолла, знал ли сам старик, что он подписывает? Меня терзали нехорошие мысли. Не произошло ничего такого, что можно было бы назвать подозрительным, однако многое возбуждало любопытство и вызывало сомнения.

В довершение к этому, чтобы усугубить ситуацию, из газет и от знакомых мистера Брэнсби, с которыми он состоял в переписке, стало известно, что дурные предчувствия мистера Роуселла в полной мере оправдались. Дела в банке Уэйвенху обстояли очень плохо. Появились сообщения, что возможно он закроется и откажется выплачивать деньги вкладчикам. Смерть мистера Уэйвенху подорвала доверие к банку. Я понятия не имел, насколько быстро развиваются события, и осознал это лишь спустя десять дней после возвращения с Альбемарль-стрит. К этому времени тело мистера Уэйвенху уже предали земле, и Чарли благополучно вернулся в школу; он носил траур, но в остальном пережитое, кажется, не оставило следа в его душе.

После утренних занятий я отправился в поселок — подобные прогулки вошли в привычку, и я практиковал их каждый день, если не было дождя. Зеленый с золотым экипаж, запряженный парой гнедых, остановился передо мною на Гай-стрит. Стекло опустилось, и оттуда выглянула мисс Карсуолл.

— Мистер Шилд, какая приятная неожиданность!

Я приподнял шляпу и поклонился.

— Мисс Карсуолл, рад встрече! Вы приехали к кузену?

— Да-да, Мистер Франт написал мистеру Брэнсби, что мальчик проведет этот вечер в городе. Но я приехала слишком рано, а этого делать не стоило. Школьники ведь живут по расписанию, правда? Я тут подумала, а нельзя ли попросить вас показать мне поселок и окрестности? Уверена, лошадям лучше не останавливаться.

Я ответил, что не обладаю особыми познаниями в области топографии, но буду рад показать окрестности в меру своих сил. Лакей опустил лесенку, и я забрался в экипаж. Флора Карсуолл скользнула в сторону, уступая мне место.

— Очень мило с вашей стороны, мистер Шилд, — сказала она, играя со своим золотистым локоном. — Как удачно, что я вас случайно встретила!

— Случайно? — тихо переспросил я.

Она, как полагается, покраснела.

— Чарли упомянул, что вы часто прогуливаетесь после утренних занятий.

— По крайней мере я вас встретил действительно случайно, — улыбнулся я. — Как и в тот день, когда мы столкнулись на Пиккадилли.

Мисс Карсуолл улыбнулась в ответ, и я понял, что моя догадка попала в точку: в тот день она следила за мною от самой Альбемарль-стрит.

— Думаю, порой нужно подтолкнуть судьбу в нужном направлении, — сказала Флора. — Вы не согласны? И признаюсь, я рада возможности поговорить с вами с глазу на глаз. Вы не могли бы… не могли бы попросить Джона, кучера, отъехать от поселка на пару миль.

Я выполнил ее просьбу.

Мисс Карсуолл откашлялась и продолжила:

— Боюсь, в банке дела обстоят скверно.

— Да, я что-то такое читал в газетах.

— Все даже хуже, чем пишут. Пожалуйста, не говорите об этом ни одной живой душе, но мой отец глубоко потрясен. Он понятия не имел, что существует настолько серьезная причина бить тревогу. Насколько я понимаю, вот-вот наступит срок погашения многих векселей, причем некоторые на очень большую сумму, и в обычных условиях они были бы продлены. Но, увы, кредиторы хотят получить свои деньги немедленно. И чтобы усугубить положение… Мы ведь полагали, да весь свет полагал, что мистер Уэйвенху очень богат. Но, когда он скончался, оказалось, что это не так.

— Мне жаль это слышать. Могу я спросить, почему…

— Почему я рассказываю вам все это? Потому что я… я волнуюсь из-за того, что произошло в тот вечер, когда умер мистер Уэйвенху. Мой отец, к сожалению, часто бывает властным. Он привык все делать по-своему. Те, кто знает его, делают на это скидку, но постороннему человеку может показаться… может показаться, что все обстоит иначе, чем на самом деле.

— Я всего лишь заверил подпись, мисс Карсуолл. И все.

— Вы видели, как мистер Уэйвенху подписал документ, не так ли? И вы сами поставили свою подпись сразу после? И вы можете клятвенно утверждать, что никакого давления не оказывалось, и мистер Уэйвенху был в твердом уме и знал, что делает?

До сих пор руки мисс Карсуолл были спрятаны в муфту. Когда она заговорила, то разволновалась, высвободила правую ладонь и положила мне на рукав, но тут же поняв, что делает, охнула и отдернула руку.

— Да, я могу подтвердить это, мисс Карсуолл. Но, без сомнения, и все остальные могут подтвердить то же самое. Слова доктора имели бы больший вес, чем мои, да и слова миссис Франт тоже.

— Возможно, мистер Франт оспорит дополнительное распоряжение, — сказала мисс Карсуолл, снова краснея, на этот раз даже сильнее. — Вы ведь знаете, как это бывает между родственниками, — осмелюсь сказать, споры из-за наследства могут породить самый ужасающий хаос.

Я тихо сказал:

— Тот документ… мисс Карсуолл, почему мистер Франт хочет оспорить его?

— Буду честна с вами, мистер Шилд. Кодициль касается имения в Глостере, принадлежавшего, насколько мне известно, бабушке мистера Уэйвенху, то есть общей бабушке мистера Уэйвенху и моего отца, поэтому мистер Уэйвенху сентиментально привязан к имению, поскольку с ним связаны детские воспоминания. Как я поняла со слов отца, это единственное из его поместий, которое не заложено. А теперь по кодицилю оно переходит ко мне.

— Могу я спросить, а кто получил бы это поместье, если бы мистер Уэйвенху не подписал кодициль?

— Я не совсем уверена. Возможно, моя кузина, миссис Франт, управляла бы им по доверенности в интересах сына. Мистер Уэйвенху оставил еще кое-что и другим наследникам, но по большей части сонаследниками являются миссис Франт и Чарли, а мистер Франт назначен душеприказчиком. У отца с мистером Уэйвенху возник ряд разногласий по вопросам бизнеса, поэтому он не был упомянут в завещании. Но перед самой смертью мистера Уэйвенху папа объяснил ему, что со мною-то он не в ссоре, и дядя так расчувствовался, что пожелал тотчас же составить дополнительное распоряжение.

— А мистер Франт?

— Мистер Франт при этом не присутствовал. Софи время от времени заходила к дяде, но ее мысли были заняты другим, — мисс Карсуолл помолчала, а потом добавила чуть ли не шепотом: — На самом деле Софи все неправильно поняла. Решила, что кодициль составлен в ее пользу.

Я вспомнил слова, сказанные миссис Франт мистеру Карсуоллу перед тем, как старик подписал документ: «Мы должны исполнять волю дяди. И спасибо вам. Вы очень добры».

Мисс Карсуолл придвинулась ко мне и понизила голос:

— Насколько я понимаю, мистер Франт не верит, что дядюшка был в состоянии принимать подобные решения, и считает, что на самом деле мистер Уэйвенху представления не имел, что именно он подписывает.

Я кивнул, не показав тех чувств, что бушевали у меня в душе. Возможно ли, что миссис Франт обманули, а я явился невольным участником обмана с целью лишить ее наследства. Этим ли объясняется ее холодность по отношению ко мне наутро после смерти мистера Уэйвенху?

— Все бы ничего, — воскликнула мисс Карсуолл, — если бы дядины дела не были в таком плачевном состоянии! Отец считает, что после погашения всех долгов останется едва на оплату счетов. А касательно банка… сейчас вкладчики спешно изымают свои деньги, и отец говорит, что определенно руководству придется объявить о приостановлении платежей и даже возможно о своем банкротстве. Боюсь, для Софи это будет ударом.

— И для мистера Франта.

— Если у банка возникли неприятности, — раздраженно возразила мисс Карсуолл, — то в этом отчасти виноват и сам мистер Франт. Поскольку мой отец изъял свой капитал и вышел из партнерства, то большая часть ответственности за ведение дел легла на мистера Франта.

Экипаж выехал за пределы поселка и теперь медленно тащился по узкой тропке.

Мисс Карсуолл посмотрела на меня.

— Мне нужно в школу, — ее голос смягчился, стал почти умоляющим. — Не знаю, как сказать вам…

— Сказать что?

— Это просто абсурд, — она говорила очень быстро. — Во всяком случае, может оказаться, что это и не так. Но говорят, что мистер Франт очень зол на вас.

— С чего бы?

— Якобы он считает, что вам не стоило заверять дядину подпись.

— Якобы? Кто же так говорит?

— Тише, мистер Шилд. Я слышала его разговор с моим отцом и адвокатом на следующее утро после дядиной смерти. Иными словами, я была в соседней комнате, а они не потрудились понизить голос.

— Но почему мистер Франт недоволен тем, что я заверил подпись? Если бы не я, то кто-нибудь другой. Или он зол и на врача тоже?

Мисс Карсуолл не ответила. Она закрыла лицо руками.

— Кроме того, ваш отец так настаивал, что я вряд ли мог отказать ему, — сказал я, вспомнив холодное бледное лицо миссис Франт в комнате для завтраков на Альбемарль-стрит. — Разве были какие-то причины отказаться?

— Знаю, — пробормотала она, украдкой поглядывая на меня сквозь пальцы, защищенные перчаткой. — Знаю. Но ведь мужчины не всегда слушают голос разума.

22

Во вторник, двадцать третьего ноября, банк Уэйвенху навсегда закрыл свои двери. В тот же день двое вкладчиков предпочли свести счеты с жизнью, лишь бы не оказаться на грани разорения.

Когда банк лопнул, последствия банкротства расползлись словно заразный недуг: отцы томились в Маршальси[18] или пускали себе пулю в лоб, матери брали на дом шитье или шли торговать собой, детей забирали из школ, и они становились попрошайками, слуги теряли работу, счета оставались без оплаты, и эта чума распространялась даже за пределы Лондона, действуя на людей, никогда не слышавших ни о банке Уэйвенху, ни о площади Рассела.

— Франт сильно обжегся во время краха табачного рынка, — сказал мне Дэнси, когда мы курили вечером в саду. — Сведения из достоверного источника. Ему пришлось даже обратиться к евреям, чтобы остаться на плаву. Да, и слуги попросили расчета. Это всегда верный знак — крысы бегут с тонущего корабля.

В среду еще несколько человек покончили с собой, и по слухам в пышный особняк на площади Рассела наведались судебные приставы. Мы с Дэнси стояли у окна и наблюдали, как Чарли Франт ходит рука об руку с Эдгаром Алланом вокруг игровой площадки, выпуская струйки пара в ледяной воздух.

— Разумеется, больше всех мне жаль мальчика. Но вот мой совет: по возможности прекратите всякие отношения с Франтами. Они доведут вас до беды.

Это был благоразумный совет, но я не мог принять его, поскольку именно на следующий день, в четверг, печальная история Франтов и Уэйвенху достигла своего апогея. Первые новости об ужасном событии, произошедшем ночью, мы услышали за завтраком. Молочник рассказал все горничным, и, услышав страшное известие, слуги начали перешептываться, склоняясь друг к другу, как стебли кукурузы в поле на ветру.

— Что-то случилось, — заметил Дэнси, когда мы пили жидкий и горький кофе. — Не часто увидишь такое оживление в столь ранний час.

После этого к нам украдкой подошел Морлей, а Квирд по привычке вертелся поблизости.

— Прошу вас, сэр, — сказал Морлей Дэнси, переминаясь с ноги на ногу; его лицо раскраснелось от возбуждения. — Произошло кое-что ужасное.

— Тогда я посоветовал бы не говорить мне, что именно, — ответил Дэнси, — а не то расстроитесь еще больше.

— Да нет же, сэр, — вмешался Квирд. — Правда, сэр, вы не понимаете.

Дэнси сердито посмотрел на мальчика.

— Прошу прощения, сэр, — быстро поправился Квирд. — Я не хотел…

— Прошлой ночью кого-то убили, — перебил его Морлей пронзительным от волнения голосом.

— Говорят, голову размозжили, — прошептал Квирд. — И расчленили.

— Это мог быть любой из нас, — сказал Морлей. — Вор мог вломиться в школу и…

— Значит, вор превратился в убийцу? — уточнил Дэнси. — Возможно, Сток-Ньюингтон не такое уж унылое местечко. И где же, по слухам, произошло это захватывающее событие?

— Ну, не в самом Сток-Ньюингтоне, — ответил Морлей. — Где-то по дороге к Лондону. Не в непосредственной близости от школы.

— Да. Я так и знал. Значит, Сток-Ньюингтон остается-таки тихим болотом. Если будут какие-то новости, то я с радостью их выслушаю, а пока что я не намерен тратить оставшиеся свободные минуты на то, чтобы внимать слухам, полученным не из первых рук, от слуг. Всего доброго!

Морлей и Квирд убрались восвояси. Мы наблюдали, как они выходят из комнаты.

— Фу, какие чудовищно невоспитанные мальчишки, ну и ну! — воскликнул Дэнси.

— Интересно, есть ли хоть капля истины в том, что они слышали?

Дэнси пожал плечами.

— Очень даже вероятно. Без сомнения, мы только об этом и будем говорить несколько недель кряду. Не могу представить ничего более скучного.

И это не было притворством с его стороны. Дэнси мог промолчать и не указать вам на ошибку, но он редко утруждал себя враньем. Он вообще редко утруждал себя, и иногда я спрашивал себя, что бы получилось из Дэнси, если бы он занял более активную жизненную позицию.

Ждать пришлось недолго. Во время утренних занятий в класс заглянул слуга мистера Брэнсби. Своего работодателя я обнаружил в кабинете вместе с невысоким мужчиной в сером костюме, заляпанном грязью. Брэнсби ходил взад-вперед, а его лицо покраснело сильнее обычного.

— Позвольте представить вам мистера Шилда, одного из наших учителей, — сказал он, а потом замолчал, чтобы взять большую понюшку табака. — Мистер Шилд, это мистер Граут, адвокат, выполняющий обязанности секретаря при магистрате. К сожалению, выяснились ужасающие обстоятельства, которые могут бросить тень и на школу.

Лицо мистера Граута можно было расценивать как довесок к его носу, и оно походило на кротовью морду.

— Произошло убийство, мистер Шилд. Тело обнаружил рано утром сторож, на стройплощадке всего лишь в полутора милях отсюда. Возможно, вы опознаете несчастного.

Я в ужасе переводил глаза с мистера Граута на мистера Брэнсби и обратно.

— Но я никогда не был там. Я даже не знал…

— Дело не в месте, — перебил меня секретарь. — А в личности убитого. У нас есть основания полагать, скажем так, что вы были знакомы с убитым.

Брэнсби чихнул.

— А если говорить напрямик, Шилд, то банк Уэйвенху был заинтересован в данном строительстве.

— Банк сам арендует участок или правильнее будет сказать, арендовал, — Граут наморщил нос. — Вследствие недостатка средств человек, владеющий правом застройки, некий мистер Оуэнс, был вынужден обратиться в банк за несколькими ссудами. К несчастью, выданная банком сумма оказалась недостаточной, чтобы мистер Оуэнс смог погасить свои обязательства. Бедняга повесился несколько месяцев назад в Хартфорде.

Брэнсби покачал головой.

— А несчастный мистер Франт собирался встретиться с его векселедателем. Неудачная идея.

— Мистер Франт мертв? — выпалил я.

— В этом весь вопрос, — сказал Граут. — Сторож считает, что это тело мистера Франта. Но он виделся с мистером Франтом лишь однажды, да и то мельком, кроме того, его и в лучшие времена нельзя было назвать надежным свидетелем. За столь короткий срок я не смог найти в округе никого, кто знал бы мистера Франта. Но насколько я понимаю, его сын учится в школе, вот я и прибыл сюда с целью выяснить, не может ли кто-то опознать труп либо опровергнуть версию о том, что это мистер Франт, в зависимости от обстоятельств. Мистер Брэнсби говорит, что он никогда не видел мистера Франта, а вот вы с ним встречались.

— Да, сэр, несколько раз. Скажите, а что с миссис Франт? Ей сообщили?

Граут покачал головой.

— Это деликатное дело. Никто не захочет говорить леди, что ее муж убит, а вдруг потом окажется, что на самом деле потерпевший — кто-то другой. Мистер Брэнсби сказал, что вы воевали, и не где-то, а в рядах нашей доблестной армии при Ватерлоо. Надеюсь, я пришел к правильному заключению, посчитав, что вид человека, умершего насильственной смертью, испугает вас меньше, чем простого штатского.

Лицо мистера Брэнсби окаменело. Он натянуто улыбнулся мне и кивнул. Я знал, что мне остается лишь исполнить ту миссию, которую он на меня возложил.

Мистер Граут поклонился моему работодателю.

— Мистер Шилд вернется к обеду.

— Хорошо. Чем раньше, тем лучше, — взгляд мистера Брэнсби замер на мне. — Нам остается только уповать и молиться, чтобы этот несчастный не оказался мистером Франтом.

Через несколько минут мы с Граутом уже неслись в его двуколке. Промчавшись по Черч-стрит, мы повернули на Гай-стрит. Именно на этой дороге, к югу отсюда, я впервые встретил мистера Франта — в сентябре, когда пешком шел в Сток-Ньюингтон, чтобы приступить к своим обязанностям в школе мистера Брэнсби. Я хорошо помнил ту встречу — еще бы не помнить, ведь мистер Франт чуть было не натравил на меня своих слуг, — но сам мистер Франт никогда и виду не подавал, что хоть что-то припоминает. Мне пришло в голову, что теперь, возможно, у меня имеется объяснение тому, что он делал здесь в тот день, а заодно и его плохому настроению: он инспектировал потерпевшее крах капиталовложение.

Двуколка повернула на узкую тропку между двух изгородей. Пока мы маневрировали по изрезанной колеями замерзшей дорожной грязи, я смотрел поверх изгороди на огороды и покрытые жалкой растительностью пастбища. Граут втиснул двуколку в проход с левой стороны, и мы оказались на просторной площадке. Травы почти не было, лишь груды песка и гравия, кучи кирпичей и больше всего — грязи. Большинство стен было мне по пояс и ниже. Участок выглядел так, словно недавно пострадал от артиллерийской бомбардировки, после чего осталось два ряда руин, разделенных горой песка. Граут остановил двуколку за деревянным сарайчиком. На мгновение мы застыли, глядя на унылый пейзаж.

— Насколько я понимаю, планировалось построить двадцать домов, которые выходили бы окнами в общий сад, — пояснил Граут. — Веллингтон-террас. Мистер Оуэнс сам нарисовал план. Согласно проспекту лондонцы просто обязаны толпами съезжаться сюда дышать свежим воздухом.

— Теперь понятно, почему он вынужден был повеситься, — заметил я.

— Соглашусь с вами, местечко и впрямь мрачное. Все пошло наперекосяк с самого начала.

Дверь сарая отворилась, оттуда вышел мужчина и приветствовал нас, приподняв шляпу.

— А вот и констебль, — сказал Граут уже громче. — Ну и где он?

— Мы перенесли его внутрь, как вы и сказали.

Граут посмотрел на меня.

— Вы готовы, мистер Шилд? Тогда давайте не будем тянуть.

Мы выпрыгнули из двуколки и пошли за констеблем по потрескавшейся грязи в сарай. Глаза медленно привыкали к полумраку. В углу горела маленькая печка, наполняя воздух тяжелым едким дымом. Около печки калачиком свернулся какой-то человек с глиняной трубкой во рту. В дальней части сарая виднелись очертания двери, положенной на козлы. На ней продолговатым холмом лежало тело. Я вдохнул и почувствовал, что помимо дыма в воздухе витают и другие «ароматы»: резкий запах спирта и мрачные миазмы покойницкой.

Граут показал на человека у камина:

— Парня зовут Ортон, Джекоб Ортон.

— Бывший семьдесят третий батальон пехоты, — заныл Ортон на манер нищего. — У меня есть рекомендации от командира, — он поднял руку с трубкой, имитируя отдание воинской чести, и в воздухе пролился дождь искр, похожих на метеоры. — Меня называли Святая Простота, — сообщил Ортон. — Это мое имя, сэр, и моя суть.

— Света здесь больше нет? — требовательным голосом осведомился Граут.

— Да уж, мрачный денек, — согласился Ортон, потягивая трубку.

Граут метнул на Ортона сердитый взгляд и схватил его за лацканы.

— Вы уверены, что ничего не слышали этой ночью? Подумайте хорошенько. Ложь будет стоить вам очень дорого.

— Господь свидетель, сэр, я спал так крепко, как младенчик у матери на руках, — засопел Ортон. — Ничего не могу с собой поделать, ваша милость.

— Тебе платят не за то, чтобы ты спал на посту, а за то, чтобы сторожил!

— Пьян как свинья, — сказал констебль. — Вот что он имеет в виду, сэр.

— Я не отрицаю, что выпил немного, чтобы согреться.

— Ага, напился так, что наступи Судный день, он бы и не заметил, что что-то не так, — перевел констебль. Он кивнул в сторону безмолвной фигуры, лежащей на козлах. — Только посмотришь на него, и сразу ясно, что без шума тут не обошлось, не правда ли, мистер Граут?

Секретарь пропустил вопрос мимо ушей. Он отвернулся и потянул грубый холст, которым было затянуто одно из маленьких окон, прорубленных очень высоко, чтобы в помещение не проникли воры. Холст отлетел, обнажая незастекленный квадрат окна. Бледный зимний свет неохотно проник в крохотную каморку. Ортон тихонько заплакал, словно свет причинял ему боль.

— А ну кончай! — велел констебль.

— Он пошевелился, — прошептал Ортон. — Богом клянусь! Я видел, как у него рука дрогнула. Господь свидетель.

— Да вы умом тронулись, — сказал Граут. — Принесите фонарь! Почему так мало света? Возможно, нам стоило оставить беднягу лежать, где лежал.

— Но там же лисы, да и крыс полным-полно, — заметил Ортон.

Граут жестом велел мне подойти к импровизированному столу. Тело было с головой накрыто серым одеялом, за исключением левой руки.

— О господи! — воскликнул я.

— Вам нужно взять себя в руки, мистер Шилд. Лицо выглядит еще хуже.

Казалось, его голос доносился издалека. Я уставился на остатки руки, наклонился поближе, и констебль поднес фонарь, чтобы полностью ее осветить. Рука представляла собой кровавое месиво из плоти, кожи и отвратительно белых обломков костей. Я подавил рвотный позыв.

— По-видимому, верхние фаланги указательного пальца отсутствуют, — сказал я тонким, но отчетливым голосом. — Насколько мне известно, у мистера Франта была та же травма.

Граут вздохнул.

— Вы готовы увидеть остальное?

Я молча кивнул, поскольку боялся заговорить и выдать свое волнение.

Констебль поставил лампу на угол двери, встал на цыпочки и, взяв одеяло за два кончика, медленно стянул его с тела. Убитый лежал на спине. Констебль поднял фонарь и поднес его к голове.

Меня передернуло, и я сделал шаг назад. Граут сжал мой локоть. У меня помутилось сознание. На мгновение показалось, что снаружи царит непроглядная тьма, пламя фонаря потухло, и день превратился в ночь, внезапно, как в тропиках. Я четко ощущал сильную вонь испражнений и пота, застарелого табака и джина.

— Можно считать, ему повезло, — пропыхтел Ортон рядом со мною. — Я хочу сказать, посмотрите на него, в основном он и нетронут. Счастливчик, да? Вы бы видели, что может сделать с человеком пушечное ядро, попавшее в живот! Вот это я называю повреждения! Вот помнится, у Ватерлоо…

— Попридержите язык, черт возьми, — прошипел я, в глубине души рассердившись, поскольку этот человек, по-видимому, не отсиживался во время битвы под трупом лошади.

— Вы загораживаете свет, Ортон, — сказал Граут неожиданно мягко. — Отодвиньтесь.

Я закрыл глаза и попытался выключить все образы, звуки и запахи, которые старались заполнить темноту вокруг. Это не битва, это всего лишь труп.

— Вы готовы вынести вердикт? — спросил Граут. — Я отдаю себе отчет, что лицо… сильно помято.

Я открыл глаза. На человеке, лежавшем на козлах, отсутствовала шляпа. На одежде и волосах все еще видны лоскуты инея. Ночевать под открытым небом сегодня было холодно. Убитый был одет в длинное серое пальто с пелериной, но не такое, как носят кучера, а скорее имитирующее роскошь, свойственную джентльменам. Под пальто я увидел темно-синий сюртук, светло-коричневые бриджи и тяжелые сапоги для верховой езды. Волосы коротко стриженные, тронутые сединой на висках.

Что же до лица, то оно могло быть чьим угодно и в то же время ничьим. Виден был лишь один глаз — только Богу известно, то случилось со вторым — и мне показалось, что он светло-серого цвета.

— Он… он очень изменился… — промямлил я, и слова мои были столь же слабы и несостоятельны, как и свет от фонаря. — Но все увиденное соответствует тому, что я помню о мистере Франте, — цвет волос, цвет глаз, вернее, глаза, телосложение и рост, насколько я могу судить…

— А костюм?

— Увы, здесь я помочь не могу.

— А еще кольцо, — Граут обошел стол со стороны головы убитого, держась от него как можно дальше. — Оно все еще на другой руке, так что, очевидно, мотивом этого чудовищного деяния послужило не ограбление. Прошу вас, подойдите сюда.

Я подчинился, словно в трансе. Я не мог отвести взгляд от того, что лежало на столе. Пальто, перепачканное грязью. Темное пятно крови, распластавшееся на груди, словно нагрудник. Мне мерещилось, я вижу осколки обнажившихся костей черепа в красном месиве лица.

Казалось, единственный глаз следит за мною.

— Вот возьмите конницу, — подал голос Ортон из своего темного угла рядом с печкой. — Когда всадники сбились в кучу так плотно, что лошадям некуда ступить, то помочь раненому, который лежит на земле, практически невозможно. Копыта разбивают головы всмятку только так, скажу я вам. Вы бы глазам своим не поверили.

— Замолчи, а? — устало попросил констебль.

— У этого хоть один глаз остался, — продолжал Ортон. — Обычно оба глаза выклевывают вороны, а вы не знали?

Констебль влепил Ортону оплеуху, чтобы тот умолк. Граут опустил фонарь так, чтобы я мог рассмотреть правую руку трупа. Как и левая, она превратилась в кровавую кашу, но на указательном пальце красовалось массивное золотое кольцо с печаткой.

— Мне нужно выйти проветриться, сэр, — сказал я.

Я прошел мимо Граута и констебля и ощупью двинулся на улицу. Секретарь последовал за мною. Я обозревал унылый вид заледеневшей грязи и необожженных кирпичей. Три голубя по тревоге взмыли с голых ветвей дуба, который остался здесь с той поры, когда землю еще не передали в аренду под фантастические проекты, ставшие причиной разорения.

Граут всунул мне в руку фляжку. Я сделал глоток бренди и поперхнулся, ощущая, как тепло потекло вниз, к желудку. Граут подскочил ко мне, хлопая руками, чтобы согреться.

— Ну, сэр? Каков ваш вердикт?

— Мне кажется, это мистер Франт.

— Но вы не уверены?

— Его лицо… сильно повреждено.

— Вы заметили отсутствующий палец.

— Да.

— Это помогает в опознании.

— Верно, — я замялся, а потом выпалил: — Но кто мог сделать подобное? Жестокость переходит все грани разумного.

Граут пожал плечами. Его взгляд скользнул к ближайшему из недостроенных домов.

— Вы хотите увидеть место преступления? Ничего тошнотворного — по сравнению с тем, что вы уже лицезрели, просто пустяк.

— Я весь в нетерпении. — Бренди наделило меня ложной смелостью.

Он повел меня по деревянным мосткам, шатко извивающимся в грязи. Дом — одно название. Низкие стены окружали неглубокий подвальный этаж, уходивший где-то на два или три фута под землю. Граут спрыгнул вниз с проворностью воробья, охотящегося за хлебными крошками. Я последовал за ним, чуть было не угодив в свежую лужу мочи. Граут показал тростью в дальний угол. Несмотря на предостережение Граута, смотреть здесь особо было нечего, если не считать подернутых льдом лужиц и небольшого участка земли, примыкающей к кирпичной кладке в углу, который казался темнее, поскольку пропиталась кровью Генри Франта.

— А где следы? — спросил я. — Определенно, после подобной борьбы должны были остаться многочисленные следы.

Граут покачал головой:

— К несчастью, на месте преступления побывало много людей. Кроме того, земля заледенела.

— Когда Ортон сделал страшное открытие?

— Вскоре после рассвета. Ортон проснулся и обнаружил, что пока он спал, кто-то закрепил клином дверь сарая снаружи. Ему пришлось выползти из окна. Пришел сюда, чтобы облегчиться, и тут нашел труп, — Граут наморщил нос. — Сначала он сбегал за соседским фермером, который пришел поглазеть на труп вместе с полудюжиной своих работников. Потом члены магистрата. Если и были отпечатки ног или другие следы, то непросто будет их отличить от тех, что оставили до или после.

— А где перчатки и шляпа мистера Франта? Как он приехал сюда? И почему в столь поздний час?

— Если бы мы знали ответы на ваши вопросы, мистер Шилд, то вне сомнения могли бы и личность убийцы установить. Мы нашли шляпу рядом с телом, а сейчас она в сарае, на ней вышито имя мистера Франта. А перчатки были под трупом.

— Странно, неправда ли, сэр?

— Почему же?

— С чего бы человеку снимать перчатки в такую холодную ночь?

— Все дело в целом представляется сплетением странных и противоречивых обстоятельств. У мистера Франта все вытащили из карманов. Но при этом кольцо осталось на пальце, — Граут потер длинный нос с красным от холода кончиком. — Орудием преступления мог быть молоток или подобный инструмент, — продолжил он, причем слова слетали с его уст с такой скоростью, что я понял: и Граута зрелище трупа на столе не оставило равнодушным. — Хотя, возможно, нападавший использовал кирпич.

Он выкарабкался из подвала, и мы медленно двинулись в сторону сарая.

— Они могли прийти сюда и пешком, — размышлял Граут. — Но, скорее всего, приехали верхом или в экипаже. И кто-то видел их по дороге.

— Иногда банкроты идут на отчаянные поступки, и есть вероятность, что один из тех, кто пострадал по вине мистера Франта, тронулся рассудком и задумался о мести.

Граут смерил меня долгим взглядом.

— Или преступление может быть делом рук ревнивого любовника. Или сумасшедшего.

Мне больше нечего было делать на Веллингтон-террас. Пока мистер Граут вез меня обратно в школу, я молча сидел за его спиной, мне было не до разговоров. Мы передавали друг другу фляжку, и когда подъехали к воротам школы Мэнор-Хаус, она опустела.

Я сказал:

— Могу ли я сообщить мистеру Брэнсби о случившемся?

Граут пожал плечами.

— Он или уже знает или же догадывается о том, что мы с вами могли бы ему рассказать. А через пару часов о происшествии будет осведомлена вся округа.

— Но как быть с мальчиком? Сыном мистера Франта?

— Ах да! Мистер Брэнсби волен поступать по своему усмотрению, — его нос качнулся в мою сторону. — Я не знаю, против кого магистрат возбудит дело, а если бы и знал, то мне не пристало сообщать вам. Однако состоится дознание, и возможно вас попросят поприсутствовать. Но… — он развел руками. — Будет много сплетен. Это все, что я знаю.

23

Вечером того ужасного дня, когда ученики легли спать, мы с Дэнси спустились в сад выкурить по трубке. Мы расхаживали взад-вперед, закутавшись в пальто. Вскоре после моего возвращения мистер Брэнсби вызвал к себе Чарли Франта. С тех пор мы не видели мальчика. Эдгару Аллану передали просьбу собрата пожитки своего друга и перенести на половину мистера Брэнсби.

— Говорят, сегодня уже кого-то арестовали, — тихо сказал Дэнси.

— Кого?

— Не знаю.

Я наклонил голову.

— Но зачем убийце обезображивать тело?

— Когда человек мстит, он теряет разум. Если, конечно, это была месть.

— Да, но руки?

— В арабских странах ворам отрубают руки. У нас тоже практиковалось нечто подобное. Раздробление кисти, как вы описываете, может быть иным вариантом того же наказания. Вероятно, убийца мистера Франта полагал, что его жертва — вор.

Наши трубки шипели и булькали. Мы дошли до конца сада, развернулись и пару минут стояли под тенью деревьев, глядя на дом.

Дэнси вздохнул:

— Как бы то ни было, это происшествие наделает много шума. Не сочтите за наглость, если я дам вам дружеский совет. Помалкивайте о своем знакомстве с Франтами.

— Благодарю за участие, но почему вы так считаете?

— Да я и сам не знаю. Франты — важные шишки, и, как говорится, когда большое дерево падает, то оно подминает под себя и маленькие, — он сделал затяжку. — Очень жаль, что именно вас привлекли к опознанию. Вам вообще не следовало ввязываться в это дело.

Я пожал плечами, безуспешно пытаясь выкинуть из головы окровавленный труп, который видел утром.

— Пойдем внутрь? Холодает.

— Как скажете.

Мне показалось, что в голосе Дэнси прозвучали нотки сожаления. Мы медленно двинулись к дому — медленно, поскольку Дэнси тащился позади меня. Луна сияла ярко, и под ногами хрустела посеребренная инеем трава. Впереди возвышался дом, и луна полностью освещала фасад.

Дэнси положил мне руку на плечо.

— Том, могу я вас так называть? Прошу вас, зовите меня Нед. Я не хотел бы…

— Тише! — перебил его я. — Посмотрите — кто-то следит за нами. Видите? Третье окно на чердаке слева.

Это было окно комнаты, в которой жили Морлей, Квирд и Чарли Франт. Мы ускорили шаг, и через мгновение вошли в дом.

— Лунный свет порой причудливо отражается от стекол.

Я покачал головой.

— Я видел чье-то лицо. Буквально на мгновение.

В ту ночь мне не снились сны, хотя я и боялся, что после увиденного в каморке Джекоба Ортона ко мне вернется кошмар, в котором я наблюдаю кровавую бойню.

В часы же бодрствования школа сама по себе действовала лучше любого лекарства. Следующие несколько дней наша жизнь продолжала течь безмятежно, и казалось, ничего не изменилось. Тем не менее до нас продолжали доходить новости из внешнего мира. Арестованный оказался братом строителя, мистера Оуэнса, покончившего с собой. Поговаривали, что он подвержен приступам неконтролируемого гнева, и несколько свидетелей, пользующихся хорошей репутацией, слышали, как он угрожал Генри Франту, которого считал ответственным за уход брата из жизни. Подозреваемый был очень жесток и чуть не убил соседа, когда заподозрил беднягу в нежных чувствах к своей жене. Но на следующий день магистрат постановил отпустить арестованного на свободу. Стало известно, что ночь, когда было совершено убийство, он провел в доме своего дядюшки, напился там, и его уложили в одну кровать с двоюродным братом, так что родственники могли подтвердить его алиби.

Расследование продолжалось. К моему величайшему облегчению и к облегчению мистера Брэнсби, меня не вызывали давать показания. У личного секретаря мистера Франта по фамилии Арндаль, прослужившего у Франта добрых двадцать лет, не возникло никаких сомнений, что тело принадлежит его хозяину. Жюри присяжных вынесло вердикт — убийство совершено неустановленным лицом или лицами.

Несмотря на ужасную смерть, мало кто расстроился по этому поводу или выразил сочувствие его вдове. Когда появилась информация о крахе банка Уэйвенху и причинах этого краха, газеты поспешили уличить Генри Франта.

Размер хищений не был доподлинно известен, но я слышал о суммах от двухсот тысяч до полумиллиона фунтов. Многие клиенты, уверенные в добром имени банка, назначили мистера Уэйвенху и мистера Франта доверительными собственниками своего имущества. В этой роли Франт вложил несколько сотен тысяч фунтов в трехпроцентные консоли.[19] В последние три года он подделывал доверенности, позволявшие ему продавать эти ценные бумаги. Мистер Уэйвенху подписывал все документы, которые ему подкладывали, хотя вряд ли осознавал их значимость. Во всех случаях подпись третьего партнера, еще одного доверительного собственника, подделывалась, как и подписи нескольких заверителей. Вырученные от продажи консолей деньги мистер Франт присваивал, поддерживая достаточный капитал для выплаты дивидендов клиентам банка, тем самым не допуская возникновения подозрений.

Арндаль, секретарь мистера Франта, клялся и божился, что ничего не знал об этих махинациях. Дэнси считал, что он избежал судебного преследования, поскольку сотрудничал с властями. Арндаль подтвердил, что положение банка серьезно пошатнулось, когда мистер Карсуолл изъял свой капитал. Кроме того, он засвидетельствовал, что банк предоставлял многочисленные ссуды под спекулятивные постройки, была придумана система скидок, и Франту пришлось и далее идти на уступки, предоставлять более выгодные условия данным клиентам для того, чтобы защитить предыдущие вложения в должников. Кроме того, по-прежнему ходили слухи, что Франт — игрок и что он проиграл огромные суммы в карты и кости в игральных домах.

— Кто бы ни убил его, он оказал палачу услугу, — заметил Дэнси. — Если бы Франт остался жив, то сейчас его судили бы за подделку документов и отправили бы на виселицу.

В то время было много предположений и о том, участвовала ли миссис Франт в махинациях мужа. Некоторые считали ее виновной: ведь она жена одного из партнеров и племянница другого. Но не все соглашались с этим.

— Мужчины не обсуждают свои дела с женами, — доказывал свою точку зрения Дэнси. — Нет, она виновата лишь потому, что ее имя ассоциируется с именем мужа. Обществу нужен живой козел отпущения, если это возможно.

Но хуже всего то, что за миссис Франт никто не заступался. Мистер Карсуолл приютил ее в своем доме, но не высказывался ни по этому вопросу, ни по какому иному. Говорили, что миссис Франт страдает от лихорадки, и у нее помутилось сознание из-за двойной трагедии — убийства мужа и разоблачения его преступлений.

Что же до Чарли, то он, спотыкаясь, бродил по школе словно во сне. Я удивился, что мистер Карсуолл не забрал его от нас. Мальчишки — непредсказуемые существа. Я ожидал, что одноклассники загрызут Чарли, заставят страдать за грехи отца. Но вместо этого большинство оставили его в покое. На самом деле когда они не игнорировали Чарли, то относились к нему с грубоватой добротой. Он казался больным, и ребята обращались с мальчиком так, словно он и впрямь был болен. Эдгар Аллан почти всегда находился рядом. Маленький американец проявлял заботу и чуткость, необычные для столь юного создания.

Однако чуткость не была присуща ни Квирду, ни Морлею. Как и простая порядочность. Как-то раз я увидел, что они дерутся с Алланом и Франтом в углу классной комнаты. Морлей и Квирд были настолько старше и тяжелее, что назвать это дракой язык не поворачивался, скорее уж это было избиение. На сей раз я вмешался. Я высек Морлей и Квирда на месте и велел им дождаться меня вечером, чтобы выпороть их еще раз.

— Вы уверены, что хотите это сделать, сэр? — тихо спросил Морлей, когда они с Квирдом явились ко мне в назначенный час.

— Я выпорю вас еще сильнее, если вы не сотрете эту наглую ухмылку с лица.

— Только вот учтите, сэр, что я с Квирдом случайно видел вас вечером.

— Правильно говорить «мы с Квирдом», при этом глагол ставится во множественном числе. Мы с Квирдом видели.

— Ага, как вы курили под деревьями.

— Ну, пеняйте на себя, шпионы чертовы, — рявкнул я, кипя от ярости. — И почему, скажи на милость, вы не спали?

Морлей имел наглость пропустить мой вопрос мимо ушей.

— Мы много раз вас видели, сэр.

Я внимательно посмотрел на Морлей, и мой гнев пошел на убыль. Когда имеете дело с мальчишками, то время от времени полезно демонстрировать свою злость, но необузданные страсти достойны сожаления.

— Нагнитесь, — велел я.

Морлей не шелохнулся.

— Возможно, сэр, мой долг — сообщить мистеру Брэнсби. Мы обязаны внимать голосу совести. А ведь мистер Брэнсби терпеть не может…

— Можете докладывать мистеру Брэнсби все что угодно, — сказал я. — Но для начала наклонитесь, и я выпорю вас так, как никто не порол раньше.

Ухмылка сползла с круглого злого лица Морлея.

— Очень неразумно с вашей стороны, сэр, если можно так выразиться.

Морлей говорил неторопливо, но в конце перешел на визг, когда я ударил его тыльной стороной ладони по губам. Он попытался возразить, но я схватил его за горло, резко развернул и швырнул на табурет, служивший для наказаний. Он не шевелился. Я задрал фалды сюртука и выпорол Морлея. Теперь в моих действиях отсутствовала злость, я был холоден и собран. Нельзя позволять мальчишке разговаривать таким надменным тоном. Когда я закончил, Морлей с трудом мог двигаться, и Квирду практически пришлось тащить его.

Хотя Морлей вполне заслужил порку, я был потрясен произошедшим. Раньше я никогда не наказывал мальчиков с подобной жестокостью и не давал воли чувствам. Неужели убийство Генри Франта повлияло на меня самым неожиданным образом?

Но еще меньше я предполагал, что Морлей знал Дэнси лучше меня, и его слова означали совершенно иное, нежели я думал.

Через девять дней после убийства, в субботу, четвертого декабря, меня вызвали в кабинет мистера Брэнсби. Он был не один. За столом в кресле неловко развалился мистер Карсуолл, а его дочь скромно присела на краешек дивана перед камином.

Когда я вошел, Карсуолл взглянул на меня из-под косматых бровей, а потом посмотрел на карманные часы.

— Поторопитесь, — сказал он, — а не то мы не успеем вернуться в Лондон засветло.

Я в удивлении переводил взгляд с мистера Карсуолла на мистера Брэнсби и обратно.

— Вы будете сопровождать Чарли Франта в особняк мистера Карсуолла, — объяснил мистер Брэнсби. — Похороны его отца состоятся в понедельник.

24

— Я незаконнорожденная, — призналась мне мисс Карсуолл в понедельник после похорон мистера Франта.

Я был настолько потрясен сим нарушением приличий, что даже не нашелся, что и ответить. Я посмотрел на дверь, испугавшись, что она может быть открыта и слова мисс Карсуолл кто-то подслушал. Мы с мисс Карсуолл сидели одни в гостиной в доме ее отца на Маргарет-стрит. Чарли побежал наверх за книгой.

Взгляд карих глаз Флоры застыл на мне.

— Давайте называть вещи своими именами. Именно это я хотела сказать вам тогда, на Альбемарль-стрит, когда нас прервал Чарли.

— Это не имеет значения, — промямлил я, чувствуя, что нужно что-то сказать.

Она топнула ножкой.

— Если бы вы были незаконнорожденным, то поняли бы, как глупо прозвучали сейчас ваши слова.

— Прошу простить меня. Я неправильно выразился. Я не хотел сказать, что это не имеет значения для вас или вообще. Просто… просто это не имеет значения для меня.

— Вы знали, сэр, признайтесь. Кто-то рассказал вам.

Мисс Карсуолл несколько секунд мерила меня взглядом. У нее была светлая прозрачная кожа, как часто бывает у рыжеволосых, и когда мисс Карсуолл сердилась, то выглядела очаровательно.

— Папа предпочитает не афишировать обстоятельства моего рождения, — продолжила она после минутной паузы. — Что само по себе вызывает у меня некоторое чувство неловкости. Ведь это может привести к ситуациям… как бы получше выразиться… когда люди попытаются втереться ко мне в доверие обманным путем.

— Не беспокойтесь на мой счет, мисс Карсуолл, — сказал я.

Она изучала носки своих очаровательных туфелек.

— Насколько я понимаю, моя мать была дочерью уважаемого фермера. Я не знала ее, она умерла, когда мне не исполнилось и года.

— Мне очень жаль.

— Не стоит. В возрасте шести лет отец отправил меня в пансион при семинарии в Бате. Я доучилась там до пятнадцати, а после поселилась у своей кузины миссис Франт. Тогда папа и мистер Франт еще были дружны. Мистер Франт жил в Америке в связи с делами банка, поэтому мы остались втроем: миссис Франт, маленький Чарли и я. Я хотела бы…

— Что вы хотели бы?

— Хотела бы остаться с ними навсегда. Но жена отца умерла, и ничто более не мешало мне жить в его доме. Они с мистером Франтом повздорили, и я вынуждена была покинуть особняк на площади Рассела. Так я очутилась здесь, — теперь мисс Карсуолл говорила отрывисто, словно слова вылетали из некоего тайника в глубине ее души. — Наподобие компаньонки. Или экономки. Или дочери. Или… даже не знаю, кого. Все вместе и ничто из этого в отдельности. Когда отец приглашает своих друзей, они не знают, кто я. Я и сама не понимаю, кто я, — она замолчала и присела на небольшой диванчик у камина. Грудь ее взволнованно вздымалась и опускалась.

— Я польщен тем, что вы сделали меня поверенным вашей тайны.

Она вскинула голову.

— Я рада, что все закончилось. Похороны на меня тоску нагоняют. Никто не пришел. Никто, кроме того джентльмена из Америки. Вы бы и не подумали сейчас, что при жизни Генри Франта многие люди с гордостью именовали его своим другом.

— Джентльмен из Америки?

— Мистер Ноак. Кажется, он знал мистера Франта, а нас с папой с ним познакомил несколько недель назад мистер Раш, американский посланник.

— Да, мы с ним встречались. Я имею в виду мистера Ноака.

Она нахмурилась:

— Когда?

— Однажды он при мне заезжал в особняк на площади Рассела по прибытии из Америки. А позднее я видел его на Альбемарль-стрит в тот вечер, когда скончался мистер Уэйвенху.

— Но почему он пришел на похороны? По всей видимости, они с мистером Франтом не были близки, а преступления мистера Франта даже старых друзей превратили в посторонних.

— Я не знаю, — я посмотрел ей в лицо. — А почему вы не спросите его сами?

Она покачала головой.

— Мы едва знакомы. Да, нас представили друг другу, но мы даже словом не обмолвились. И вообще с чего он станет тратить время на пустую болтовню с девушкой?

Я не ответил, поскольку ответ не был нужен, по крайней мере словесный. Вопрос повис в воздухе, и мисс Карсуолл залилась румянцем. Наши глаза встретились, и мы улыбнулись друг другу. Флора никогда не была красавицей, но когда она улыбалась, у собеседника трепетало сердце.

— Бедная милая Софи, то есть миссис Франт, — внезапно сказала мисс Карсуолл, вероятно пожелав сменить тему. — Знаете, у нее ничего, совершенно ничего не осталось. Мистер Франт даже все ее драгоценности забрал. Кузина и так большую часть украшений отдала ему сама, но в тот последний день мистер Франт взломал туалетный столик и взял оставшиеся — те, что были ей особенно дорога, — она надеялась сохранить их.

— Украшения не нашли?

— Нет. Полагают, их забрал убийца. Но все же Софи не одинока, мистер Шилд… пока я рядом. Я люблю ее как старшую сестру. Мой дом будет ее домом, сколько того потребуют обстоятельства.

На лестнице раздались чьи-то быстрые шаги. Мисс Карсуолл метнула взгляд в мою сторону, словно оценивала эффект своего благочестивого отношения к кузине, а потом отвернулась к рабочему столику и при свете свечи начала продевать нитку в иголку.

В комнату влетел Чарли, но тут же перешел на размеренный шаг, каким пристало ходить мальчикам, только что похоронившим отца. Он носил строгий траур, но в моменты, когда оставался без присмотра, выражение лица изобличало его во лжи, в том, что он не испытывает горя, которое проявляет. Я считал, что Чарли глубоко потрясен убийством мистера Франта — а как иначе? — но мне не казалось, что он скорбит по отцу. Чарли сел у камина. Мисс Карсуолл взяла вышивание. А я открыл томик Боэция «Об утешении философией».

Время от времени шелестели страницы либо двигалась рука с иголкой, но не думаю, что кто-то из нас сосредоточился на своем занятии. В тот день было очень зябко, и я все еще ощущал, что холод пробирает до костей. Мрачное событие повлияло на всех по-разному. Панихида проходила в церкви Святого великомученика Георгия неподалеку от площади Рассела, после чего тело Генри Франта было предано земле на кладбище к северу от лондонского Приюта. Где-то наверху лежала миссис Франт, за которой ухаживала миссис Керридж. Вдова настояла на том, чтобы пойти на похороны мужа, и это вызвало новый приступ лихорадки.

По просьбе миссис Франт Чарли забрали из школы до конца семестра, а меня наняли, чтобы я обучал его и обеспечивал ему мужскую компанию. Мисс Карсуолл проговорилась, что сначала мистер Карсуолл воспротивился этому плану, но с миссис Франт случился припадок, и врачи всерьез опасались за ее жизнь.

Мы сидели молча, притворяясь, что заняты делом, а сами тем временем погрузились в размышления и ждали, когда лакей принесет поднос с чаем. Но моя жажда так и осталась неутоленной: явившийся слуга велел мне зайти к мистеру Карсуоллу.

Я спустился. Особняк располагался к востоку от площади Кавендиша, он оказался меньше и скромнее, чем я ожидал увидеть, учитывая благосостояние мистера Карсуолла. Я нашел хозяина дома в кабинете этажом ниже. Он сидел в кресле перед огромным камином с сигарой в руке.

— Шилд, быстро закройте за собой дверь, ладно? Чертовски холодно. У меня от похорон всегда озноб по коже. Встаньте там, на свету, чтобы я вас видел, — он смерил меня взглядом. — Чарли говорит, что вы бывший солдат. Один из героев битвы при Ватерлоо.

— Да, я определенно был там.

Он залился резким смехом, то открывая, то захлопывая рот, словно ловил муху.

— Никогда не понимал, зачем становиться в очередь за смертью, да еще и самому. Но допускаю, что для страны полезно, если кто-то из юнцов станет думать иначе, — он взял стакан со столика, стоявшего рядом, и отхлебнул. — А еще говорят, что вы видели тело Генри Франта.

— Да, сэр.

— Прямо на месте преступления, да? На Веллингтон-террас? Плохая идея, если можно так выразиться. Окончить свои дни в темном мрачном погребе.

— У этого погреба не было крыши, он находился под открытым небом. Стены дома возвышались над землей всего на каких-то пару футов. Кроме того, я видел лишь место, где убили мистера Франта, а само тело к моему приходу перенесли. Оно лежало в сарае по соседству.

— Ох, — Карсуолл громко откашлялся. — Этого мне не говорили. Насколько я понял, тело было сильно обезображено.

— Верно.

— Насколько сильно? Давайте начистоту, друг мой. Нечего церемониться. Может, я и не солдат, но и не трус.

— В газетах написано, что его ударили молотком.

— В точку. Молоток нашли рядом с живой изгородью. Как я понял, на нем остались кровь и волосы. Как, по-вашему, судя по повреждениям, мог ли быть использован подобный инструмент?

— Очень вероятно, сэр. Мистеру Франту размозжили голову. И он потерял один глаз.

— Но вы считаете, что это он?

— Я не мог утверждать с уверенностью. Волосы, рост, костюм, даже руки — все подтверждает этот вывод.

— Но лицо было обезображено до неузнаваемости. Ведь так, если не вдаваться в подробности?

— Если это был не мистер Франт, то человек очень на него похожий. Его черты…

— Допустим, — перебил меня Карсуолл. — А что с руками?

— На правой руке кольцо мистера Франта. Верхние фаланги указательного пальца на левой руке отсутствуют.

— Это были руки джентльмена?

Я пожал плечами.

— Трудно сказать. Они были слишком разбиты. Кроме того, я не имел ни возможности, ни намерения изучить их более пристально. Да и со светом там было плохо.

Карсуолл сверился с часами, которые достал из жилетного кармана. Вздохнул, словно ему не понравилось то, что сообщили часы. На мгновение взгляд старика замер на огне. Он ослабил шейный платок и расстегнул пуговицы на бриджах — на поясе и на колене. Сюртук помялся и испачкался, волосы в беспорядке. Но надо сказать, Карсуолл обладал живым умом и выразительной манерой речи, и, глядя на него, собеседник зачастую забывал, что перед ним старик.

Внезапно мистер Карсуолл поднял голову и улыбнулся мне — его улыбка ослепила. Он улыбался совсем как дочь: черты лица так же преображались в совершенно новый образ.

— Вы ведь понимаете, к чему я клоню?

— Палец.

Он кивнул.

— Как вы считаете, был ли он ампутирован недавно или нет?

— При данных обстоятельствах, боюсь, даже медик не смог бы ответить с уверенностью.

— А как выглядела кожа под одеждой?

— У меня не было возможности рассмотреть ее, — я замялся. — У умершего человека кожа выглядит совсем иначе, чем у живого. Тело пролежало всю ночь на улице. Было очень холодно. Если только не было каких-то отличительных примет, например шрама или родинки…

— Не было.

Карсуолл задумался и отхлебнул вина. В комнате горело всего две свечи на разных концах каминной полки. В углах сгущались тени. Я вспомнил пещеру, описанную Платоном в его «Республике»: тени и танцующие блики огня, но смогу ли я заглянуть по ту сторону, в залитый солнцем реальный мир? Или же Франты и Карсуоллы навсегда заточат меня в пещере?

— Буду с вами откровенен, — сказал Карсуолл. — Но сначала я должен попросить вас сохранить наш разговор в тайне. Дайте мне слово.

— Да, сэр.

— Миссис Франт сообщила, что дважды в Сток-Ньюингтоне появлялся какой-то подозрительный тип и докучал Чарли. В первый раз он попытался обидеть мальчика, ну или, может быть, просто схватить, но вы оказались поблизости и пришли на помощь. Это правда?

— Да, сэр, но…

— Во второй раз проходимец был при деньгах и даже дал мальчикам по монете, — Карсуолл поднял руку, показывая, чтобы я молчал. — А вот кое-что, чего вы не знаете. В пятницу перед своей кончиной мистер Франт около полудня шел по площади Рассела к дому, и прямо у дверей к нему пристал какой-то тип, который подходит под описание того незнакомца из Сток-Ньюингтона, данное вами и Чарли. Миссис Франт как раз выглянула из окна гостиной. Она обратила внимание на происходящее, поскольку тогда их просто замучили кредиторы. Но тот человек не был похож ни на кредитора, ни на судебного пристава — ни на кого в этом роде. Хотя миссис Франт не слышала их разговора, но по жестам было ясно, что мистер Франт разозлился, а тот, второй, испугался его гнева. Мистер Франт зашел в дом, а незнакомец быстро двинулся прочь. Миссис Франт спросила мужа, когда он пришел, кто был тот человек. А вот тут-то и начинается самое странное: мистер Франт категорически отрицал, что с кем-то разговаривал. — Карсуолл замолк, просунул указательный палец между двумя расстегнутыми пуговицами и почесал живот. — С чего бы это?

— Не знаю, сэр.

— Вот и мне интересно. Миссис Франт считает, что вас с ее мужем связывало какое-то дело.

— Да, я действительно смог однажды оказать услугу мистеру Франту, — я отвернулся, чтобы Карсуолл не видел моего лица. — Признаюсь, я не понимаю, почему вы полагаете, что сцена, свидетелем которой стала миссис Франт, проливает свет на смерть мистера Франта.

— Неудивительно. Но я не сказал вам самого главного. Окно в гостиной, несмотря на холодную погоду, было открыто, поскольку миссис Франт проветривала комнату. Незнакомец повысил голос, и она отчетливо расслышала слова — «Веллингтон-террас». Более того, она считает — хотя я не уверен, стоит ли принимать ее слова всерьез — что у незнакомца был ирландский или, возможно, американский акцент, — Карсуолл постучал ножкой бокала по подлокотнику. — Я не стану отрицать, она услышала, по крайней мере в воспоминаниях, то, что хотела услышать. И вот еще что: миссис Франт убеждена, что дело, которое связывало вас с ее мужем, касалось именно того типа из Сток-Ньюингтона. Сейчас она очень слаба и с трудом разговаривает, но велела мне изложить вам все эти факты.

Я кивнул. Меня затопила волна стыда.

— Вы ведь не хотите, чтобы миссис Франт страдала еще сильнее, не так ли? — спросил Карсуолл.

— Нет, сэр.

— Тогда вы не станете возражать и расскажете все, что вам известно.

— Хорошо. После первого визита подозрительного незнакомца в Сток-Ньюингтон мистер Франт, естественно, забеспокоился о безопасности сына. Я случайно встретил того типа как-то днем на Лонг-Акр, погнался за ним и, наконец, догнав, услышал его историю. Якобы он американец ирландского происхождения. Назвался Дэвидом По. Причиной же его появления в Сток-Ньюингтоне явился вовсе не Чарли, и даже не мистер Франт, а друг Чарли, Эдгар.

— Аллан? Сын американцев с Саутгемптон-роу? Того мистера Аллана, который пострадал во время краха табачного рынка?

— Увы, я не могу высказаться по поводу деловых операций мистера Аллана, сэр, но это именно он, отец Эдгара Аллана, вернее сказать, приемный отец. Юный Эдгар отлично знает, что его усыновили. А Дэвид По утверждает, что он родной отец мальчика.

— Но почему он появился именно сейчас, по прошествии стольких лет?

— Он надеялся получить денег, — я замялся. — Но, кроме того, думаю, в нем говорят и отцовские чувства. Или, по крайней мере, любопытство.

Карсуолл долго и громко сморкался в огромный желтый платок.

— Не понимаю. Во второй раз он сам дал мальчикам денег.

— Да, сэр. Могу лишь сделать вывод, что в промежуток между двумя событиями материальное положение мистера По существенно улучшилось.

Карсуолл посмотрел на часы.

— Однако миссис Франт совершенно четко выразилась — в первый раз этот субъект интересовался именно Чарли, а не его другом.

— Я считаю, что скорее всего По обознался. Должен заметить, что в тот момент он, как мне кажется, был в подпитии. Кроме того, между мальчиками имеется определенное сходство.

— Они на одно лицо?

— Не совсем так, сэр. Просто похожи, не более.

Карсуолл бросил окурок сигары в камин.

— Скажите, вам удалось установить, где проживает этот По?

— В районе Сент-Джайлс. По не дал мне точного адреса, но сказал, что его часто можно найти в «Фонтане», где он подрабатывает писарем.

— Вы рассказали обо всем этом мистеру Франту?

— Да, сэр.

— Через некоторое время после вашего разговора По снова объявляется в Сток-Ньюингтоне, но на сей раз его материальное положение чудесным образом улучшилось. Позже миссис Франт видит, как ее муж беседует с каким-то человеком, возможно тем самым По, на площади Рассела, и слышит слова «Веллингтон-террас», но муж отрицает сам факт беседы. А еще позже на Веллингтон-террас обнаруживают тело зверски убитого человека, по-видимому мистера Франта. Вы не находите это странным?

— На основании имеющихся у нас сведений невозможно судить, связаны ли данные обстоятельства, или же это случайное совпадение.

Карсуолл стукнул левой рукой по подлокотнику.

— Не читайте мне нотаций, молодой человек. Главная проблема учителей в том, что они весь мир считают своим классом. Как хорошо вы знаете район Сент-Джайлс?

— Бывал там время от времени.

— Развлечений искали? — Я не ответил, и Карсуолл снова залился смехом — странный, неприятный, почти нечеловеческий звук, который могла бы издавать огромная птица. — Вы знаете, где находится «Фонтан»?

— К северу от церкви. Полагаю, где-то рядом с Лоуренс-стрит.

— Пойдете туда завтра и отыщите мистера По.

— Я, сэр, как вы только что изволили напомнить, учитель, и…

— Верно, верно, мистер Шилд. Но вы еще и человек, который кое-что повидал в этой жизни. Кроме того, вы единственный, не считая самой миссис Франт, кто знает, как выглядит этот По.

— Но миссис Франт наняла меня присматривать за ее сыном.

— Черт возьми, а разве не я плачу за честь находиться в вашем обществе?

Богатые считают, что мы в их власти, и обычно они правы. Пока что я всего лишь один из слуг Карсуолла, и если прогневаю его, он поговорит с мистером Брэнсби, и я потеряю работу.

Карсуолл нажал на кнопку репетира[20] на часах, и они издали еле слышный звон.

— Кроме того, — тихо промолвил он, — я не прошу сделать это для меня. Я прошу сделать это ради миссис Франт и знаю, вы мне не откажете.

25

На следующее утро я выскользнул из дома, прошел через рынок на Оксфорд-стрит и направился на восток к Сент-Джайлс. У истопника я купил старое поношенное пальто. Вдобавок взял взаймы у мистера Карсуолла тяжелую трость.

День стоял ненастный. Воздух потемнел от желтого тумана, который проникал в рот и имел привкус сажи. Я ощупью пробирался по мостовой, сталкиваясь с другими прохожими, и чуть было не лишился жизни под колесами телеги с углем.

В те дни, когда меня с радостью именовали помешанным, я часто бродил по трущобам Сент-Джайлса. Самые бедные районы лежали к северу от церкви, в темном ромбе, сплетенном из улочек, тупиков и переулков между Бэйбридж-стрит, Джордж-стрит и Гай-стрит. Однако ко мне никто никогда не приставал, включая собак, бегавших здесь без присмотра. Бедняк бедняка узнает издалека. Местные жители понимали, что я один из них.

По мере приближения к зловещей сердцевине трущоб меня приветствовали вонь и шум, обволакивая и засасывая, словно они являлись продолжением тумана. Трущобы — это место, где естественный порядок вещей перевернут с ног на голову: здесь жертвы становятся хищниками, а те, за кем они охотятся, оборачиваются их злейшими врагами.

Я свернул с Гай-стрит на Лоуренс-стрит. Какая-то женщина, одетая, несмотря на холод, в платье, потянула меня за пальто крошечными, как у ребенка, пальчиками. Я прошмыгнул мимо нее, в спешке наткнувшись на тощую свинью, неторопливо гуляющую в навозной луже, протянувшейся до самого конца проулка. Пара мальчишек бросилась вдогонку за свиньей, возбужденно выкрикивая ругательства. Я торопливо зашагал прочь. Прошел мимо женщины в серых одеялах, клубочком свернувшейся в дверях с ребенком у груди. Она протянула ко мне костлявую руку и поманила к себе:

— Я сделаю тебя счастливым, милый, — закричала она тонким пронзительным голосом.

Когда я прошел мимо, то услышал, как нищенка все тем же тоном поносит меня.

— Не дадите ли медяк старому солдату, чтобы он выпил за здоровье его величества? — раздался охрипший голос откуда-то снизу.

Я опустил глаза и увидел краснолицего безногого парня на низенькой тележке.

— Вы не подскажете, где здесь таверна «Фонтан»? Это ведь недалеко?

— А как же здоровье его величества? — настаивал калека.

Я нащупал пенни в кармане и кинул в протянутую ладонь.

Его пальцы сомкнулись вокруг монетки.

— Переулок слева, на полпути между Черч-стрит и Джордж-стрит. Там и найдете.

Но его взгляд метнулся к кучке пьяниц, выползших из пивной. Этого было достаточно, чтобы я насторожился и поспешил прочь, размахивая тростью и стараясь казаться как можно более угрюмым и грозным. Благотворительность — это роскошь. Вы не встретите ее в трущобах, где любой благой порыв может дорого обойтись.

Я свернул в переулок Немощеный, не больше полутора метров в ширину, покрытый толстым слоем грязи и экскрементов, человеческих и животных, кое-где еще влажных, кое-где — превратившихся в ледышки. Проход был забит спящими, пьющими и беседующими людьми. Две маленькие девочки сидели прямо в грязи, лепили из нее куличики и нянчили самодельных кукол из соломы. Всего лишь в метре от них мужчина и женщина стонали и охали, сливаясь в любовном порыве, который, казалось, приносил им скорее боль, чем удовольствие.

Угрожающе выставив перед собой трость, я пробирался через толпу. Из тупика, заполненного туманом, доносилась медленная танцевальная мелодия «День святого Патрика», которую кто-то играл на скрипке. Я и раньше слышал этот мотив, когда нас расквартировали рядом с ирландским полком. Трущобы называют Святой землей или Маленьким Дублином, поскольку нищие ирландцы стекаются сюда со всего Лондона и даже со всего королевства.

Я дошел до конца переулка. На здании справа висела топорно сделанная табличка, изображающая фонтан. Я открыл двери и, переступив через еще одного ползающего младенца, оказался в таверне. Темное помещение с низкими потолками, всего-то двенадцать футов в длину и двенадцать в ширину, но на этой крошечной площади помещались по меньшей мере тридцать человек. Я с трудом протиснулся сквозь толпу посетителей, пока не натолкнулся на женщину с телосложением гвардейца, у которой вокруг пояса был затянут толстый кожаный ремень, а с него свисали кожаный кошель и связка ключей. Я сдернул шляпу и изобразил поклон, насколько это было возможно в таком ограниченном пространстве.

— Мадам, — начал я, — возможно, вы смогли бы мне помочь. Я ищу писаря, мистера По.

Она сделала большой глоток из высокой пивной кружки, которую держала в руках, и уселась на полку, стоявшую рядом. Затем великанша повернулась ко мне, отерла пену с усов и сказала:

— Боюсь, вы опоздали, — ее веки трепетали над маленькими карими глазками. — Этот джентльмен знал столько стихов. По вечерам он декламировал их нам. А еще он обладал на редкость благородным почерком, так что никогда не сидел без работы. То ходатайство напишет, то послание с советами и увещеваниями любимому чаду, или весточку стареющим родителям заграницу, — она снова отхлебнула пива. — Для любого события у него был особый стиль.

— Но его больше нет здесь, мадам?

— Увы! Хотя он столько времени спал у нас на третьем этаже у окна, буквально стал нам как родной. «Мария, любовь моя, — говаривал он, — вы обращаетесь со мною как с королем, а вы моя королева, и эта комната — наш дворец».

Она приблизила лицо к моему и широко улыбнулась, обнажив розовые вспухшие десны. Я почувствовал резкий запах алкоголя и сильный душок гниющего мяса.

— Что ж, я могла бы показать вам комнату, если хотите, сэр. Мистер По говорил: «Ах, какое удобное ложе!» И ему ни с кем не нужно было делить постель, ну, если только он сам не хотел, надеюсь, вы понимаете, о чем я. Ну? Хотите сходить и посмотреть комнату вместе со мною?

— Очень любезно с вашей стороны, мадам. К несчастью, мне срочно необходимо увидеться с мистером По.

— Все куда-то спешат, — сказала Мария, толкая меня внушительным бюстом. — Ну, может, все-таки не так срочно и вы успеете выпить стаканчик чего-нибудь горячительного, чтобы согреться. Как только туман проникает в легкие, он может за считанные дни свести в могилу. Мой первый муж страдал от чахотки, и третий тоже.

Я подчинился неизбежности и спросил, не окажет ли она мне честь и не выпьет ли со мною. Мария сделала меня беднее на один шиллинг, а потом открыла створку шкафа над полкой, налила нам по бокалу джина и разбавила водой.

Вскоре после этого хозяйка несколько опьянела. Для начала она прислонилась к стене, схватила меня за плечи своими мускулистыми ручищами и сообщила, что я видный мужчина. После чего попыталась поцеловать меня, выпила еще джина и принялась оплакивать своего третьего супруга, который тронул ее сердце более остальных.

— Мадам, скажите, где я могу найти мистера По, — прервал я ее душевные излияния. — Вы любезно пообещали поведать мне.

— Мистер По, — запричитала она, безуспешно пытаясь стащить передник через голову. — Мистер По покинул свою голубку. Вылетел из нашего счастливого гнездышка.

— Да, я понял, мадам, но куда?

— В Семь Циферблатов[21], — всхлипнула Мария и внезапно стала спокойной, как монашка. — Он сказал, что получил место секретаря при каком-то джентльмене, поэтому нужно переехать поближе к новому месту работу. Видите ли, «Фонтан» для него уже не слишком хорош.

— А где именно в Семи Циферблатах?

— Он живет в доме на Куин-стрит, — при этом ноги хозяйки подогнулись, и она медленно сползла по стене, а ее колени возвышались как две горы, пока, наконец, не коснулись гигантских холмов груди. — В том доме еще живет предсказатель судьбы. Такой воспитанный мужчина. У него попугай говорит по-французски. Так вот, он посмотрел на мистера По — ну, предсказатель, конечно, а не попугай — и сказал, что видел у его ног красивую женщину и все богатства мира.

26

Когда я покинул таверну «Фонтан», туман сгустился еще сильнее. Глаза болели и слезились, из носа потекло. Я пробирался через кашляющую и плюющуюся толпу по направлению к Семи Циферблатам. По дороге я миновал церковь Святого Джайлса. Сама церковь возвышалась, как огромный серый кит на ложе океана. Казалось, я путешествую по городу, покоящемуся на дне моря, по подводному царству.

И только я развил эту фантазию, как вспомнил, что в Сент-Джайлс люди и правда тонули. Несколько лет назад в пивоварне «Подкова» взорвалась огромная цистерна с пивом. Тысячи литров пива, словно приливная волна, хлынули в церковный приход, смывая прилавки, телеги, сарайчики, животных и людей. А здесь многие жили в подвалах. Эти подземные дома залило, и восемь человек утонули, захлебнувшись в пиве.

Мысль о карающей волне, несущейся через улицы и переулки, подкрепила мучающее меня подозрение.

Это ощущение незаметно наползало на меня, постепенно становясь все более ощутимым, словно влага на простынях. Хотя я оборачивался и снова и снова посматривал через плечо, из-за тумана было сложно увидеть отдельных людей в толпе, буквально наступавшей мне на пятки.

Я остановился на углу, чтобы определиться, куда идти дальше, и тут шаги за моей спиной тоже, кажется, остановились. Я повернул направо на Нью-Комптон и пошел в обратном направлении. Теперь я уже был убежден, что кто-то действительно за мною следит. Я продолжал идти на запад, а затем резко повернул на Эрл-стрит и снова двинулся по направлению к Семи Циферблатам. Моя уверенность несколько пошатнулась. Я слышал вокруг себя столько шагов, что не мог выделить шаги человека, следившего за мною.

Я пересек Семь Циферблатов и медленно пошел по Куин-стрит, придерживаясь левой стороны и заглядывая в каждое здание, мимо которого проходил. Дойдя почти до середины улицы, я обнаружил небольшую лавочку, за мутным окном которой виднелась клетка с попугаем. Я толкнул дверь и вошел внутрь. Попугай пронзительно заверещал, издав странный резкий крик из трех слогов, которые постоянно повторялись. Еще мгновение, и этот крик превратился в слова и обрел смысл.

— Ayez peur![22] — голосила птица. — Ayez peur!

Комната была всего лишь около восьми футов в длину и восьми в ширину, и в ней пахло дымом и канализацией. Тем не менее это было наименее вонючее и самое теплое место на всей улице. В дальнем углу над печкой сгорбился какой-то человек. Он был одет в пальто, волочившееся по земле, кашне и замызганную шапочку из черного бархата. Ноги укутаны одеялом, чтобы защитить от сквозняка. Хозяин лавки повернулся поздороваться со мною, и я увидел чисто выбритое мясистое лицо с величественным, хоть и морщинистым лбом.

— Предсказываю судьбу, пишу на заказ баллады, как политические, так и любовные, лечу людей и животных, — нараспев произнес он зычным, хорошо поставленным голосом в манере, уместной для проповедника. — Лекарства от тяги к женскому полу, амулеты, исполняющие все желания людские как на этом, так и на том свете, комнаты на месяц или посуточно. Теодор Иверсен к вашим услугам, чего изволите?

Чтобы собеседник не превзошел меня в вежливости, я снял шляпу и поклонился.

— Имею ли я удовольствие беседовать с владельцем сего заведения?

— Ayez peur! — сказал попугай за моей спиной.

— Да, я арендую этот магазин, но смогу ли продлить аренду и в следующем году — это другой вопрос. — Иверсен положил трубку на столик перед печкой. — Полагаю, вы пришли сюда не за тем, чтобы узнать свое будущее, да и амулет вам тоже не нужен. Остаются лекарства и комнаты внаем.

— Ни то ни другое, сэр. Насколько я понимаю, один из ваших жильцом — мой старинный знакомый, мистер Дэвид По.

— Ах, мистер По! — мой собеседник отвернулся, чтобы помешать содержимое железной кастрюльки, стоявшей на огне. — Благородный джентльмен. Очень страдал от зубной боли.

— Он сейчас дома, сэр?

— Увы, нет. К сожалению, он покинул мою скромную обитель. По крайней мере, я так понял.

— Могу я поинтересоваться, когда именно?

Мистер Иверсен поднял брови.

— Два, нет, три дня назад. Перед этим он пару дней никуда не выходил из-за зубной боли. Неприятная штука в любом возрасте. На мой взгляд, так лучше уж совсем без зубов. Я предложил ему болеутоляющее, но он отклонил мою помощь. Ну, если джентльмен хочет страдать, то кто я такой, чтобы мешать ему.

— А он сообщил, куда собирается?

— Нет, ничего не сказал. Ушел потихоньку словно вор, хотя в отличие от вора ничего не украл. Неважно, он ведь все равно заплатил до конца недели.

— Значит, он покинул ваш дом навсегда?

— Не могу сказать. Вообще-то я знаком с безошибочными способами предсказания будущего, и будучи седьмым сыном седьмого сына, разумеется, обладаю даром ясновидения, но взял за правило никогда не использовать свои таланты ради себя самого.

— Ayez peur! — снова закричал попугай.

— Чертова птица, — буркнул мистер Иверсен. — Сударь, за вашей спиной на стуле лежит кусок мешковины. Не могли бы вы накинуть его на клетку?

Повернувшись, я уловил боковым зрением какое-то движение. Кто-то подглядывал за нами в окно. Стекло было закопченным и грязным, отчего все объекты по ту сторону окна покрывала рябь, словно они находились под водой. Нельзя исключать, сказал я про себя, что мое богатое воображение превратило эту самую рябь в шпиона. Я накрыл клетку и снова повернулся к владельцу лавки.

— Если вы полагаете, что мистер По может вернуться, значит ли это, что его вещи все еще в комнате?

Мистер Иверсен ухмыльнулся.

— Я хотел бы осмотреть комнату своего друга. Возможно, там я найду подсказку, куда он мог уехать.

— Еще одно правило: в комнаты допускаются только жильцы. Настоящие и, конечно же, потенциальные, которые, естественно, могут выразить желание осмотреть комнату, оценить ее размеры и так далее.

— Значит, если бы я был потенциальным жильцом, то вы не стали бы возражать? Скажем, если бы я снял у вас комнату на день, как только она освободится.

— Ну что вы, разумеется, я бы не возражал, — мистер Иверсен широко улыбнулся. — Пять шиллингов в день с человека за комнату и пуховую перину. Удобства во дворе. За дополнительную плату служанка может принести вам воды, убрать постель и тому подобное.

— Пять шиллингов?

— Включая шиллинг за различные принадлежности.

Я вытащил кошелек и заплатил небывалую цену за комнату, в которой даже не стану ночевать.

— Благодарю вас, — сказал мистер Иверсен, пряча деньги в складках своей одежды. — А теперь мне потребуется ваша помощь.

Иверсен стряхнул со своих ног одеяло, и я увидел, что на нем вовсе не пальто, а длинное черное одеяние, как носят монахи, на котором вышиты алхимические и астрологические символы, правда, еле видимые в тусклом свете из-за грязи и ветхости. Обут Иверсен был в огромные кожаные туфли. Убрав одеяло, он полностью открыл кресло, на котором сидел. К ножкам кресла были прикреплены колеса, к спинке — поручень, а ноги Иверсена покоились на подставке.

Иверсен отцепил от пояса связку ключей.

— Я был бы вам очень признателен, если бы вы провезли меня вон в ту дверь. К счастью, комната мистера По располагается на первом этаже. Ступени для меня — тяжкое испытание, — он хмыкнул. — Комната батюшки прямо над нами, и меня очень печалит, что я не могу бегать туда-сюда, чтобы выполнять все его желания.

Иверсен был достаточно полным, так что толкать коляску оказалось непросто. Мы попали в другой мир, отделенный от пыльной крошечной лавчонки и почти столь же густонаселенный, как «Фонтан». Люди на кухне, люди на лестнице. Выстиранное белье вывешено по всему холлу. Нам пришлось пробираться через серые завесы мокрых простыней. Кто-то пел и топал ногами этажом выше, а снизу раздавался стук молотка.

— В подвале у нас обувное производство, — пояснил хозяин. — Самые лучшие сапоги во всем Лондоне. Не желаете и себе пару заказать? Уверен, вам по-соседски скидочку дадут.

— Нет, спасибо, сейчас они мне ни к чему.

Когда мы проезжали мимо подножья лестницы, Иверсен крикнул:

— Папа, вы только не волнуйтесь, я сейчас буду!

Ответа не последовало.

Мы остановились у двери рядом с кухней. Иверсен наклонился и отпер ее. Комната оказалась темной крошечной клетушкой, по размерам не больше чулана, где места хватало только для узкой кровати и стула. Стекло маленького окошка разбито, а дырка заткнута тряпками и клочками бумаги. Под стулом стоял полный ночной горшок, а рядом пустая бутыль. Постель не разобрана.

Иверсен указал под кровать.

— Его саквояж все еще тут.

— Могу я посмотреть, что внутри? — спросил я. — Возможно, в нем найдется подсказка, где мой друг, и он сам будет чрезвычайно заинтересован, чтобы я его нашел.

Иверсен засмеялся, смех перешел в кашель.

— Очень сожалею, но это будет стоить вам еще шиллинг.

Я ничего не ответил и отдал деньги. Саквояж был не заперт. Я порылся в содержимом — среди прочего внутри оказалась пара туфель с протертыми подметками, заштопанная рубашка, портрет дамы с карими глазами и пышными локонами по моде двадцати-тридцатилетней давности. Кроме того, нашелся томик пьес Шекспира: книга лишилась части обложки, а на первой странице значилось имя Дэвида По.

— А вы не знаете, куда он устроился на работу? — спросил я.

Иверсен покачал головой:

— Если жилец исправно платит ренту и не доставляет хлопот, то у меня нет повода совать нос в его дела.

— А где остальные его вещи?

— А я откуда знаю? Возможно, это и все. Вы, как его друг, без сомнения лучше осведомлены об обстоятельствах его жизни, чем я.

— А кто-нибудь еще может знать, куда он отправился?

— Девушка, которая приносит воду и убирается. Можете сами с нею поговорить, если желаете. Но это будет стоить вам еще один шиллинг.

— Разве я уже не достаточно заплатил вам?

Он развел руками.

— Времена тяжелые, мой юный друг.

Я отдал ему деньги. Иверсен велел отвезти его на кухню, где вопили младенцы и две женщины громко переругивались над кучей лохмотьев, откуда мы проследовали в кладовку, где трое мужчин стучали игральными костями, а какая-то бабища варила кость, и попали наконец на задний дворик. Зловоние, поднимавшееся из выгребной ямы, было настолько сильным, что я полез за носовым платком.

— Пришли, — сказал мой проводник, указывая на примыкавший к забору деревянный сарайчик размером с просторную собачью будку. — Здесь и живет наша Мэри-Энн. Возможно, вам придется разбудить ее. Прошлая ночка выдалась бурной.

Я пробрался через груды мусора и постучал в низенькую дверцу конуры. Никто не ответил. Я снова постучал и подождал немного.

— Я же вам сказал, — крикнул мне владелец лавки. — Она, наверное, спит. Попробуйте, заперта ли дверь.

Гниющая древесина чиркнула по камням. Окна в сарайчике отсутствовали, и в уличном свете я увидел миниатюрную женщину свернувшуюся калачиком на куче тряпья и газет в углу.

— Не бойтесь, Мэри-Энн. Я друг мистера По, и всего лишь хочу задать вам пару вопросов.

Она медленно подняла голову, посмотрела на меня, а потом издала пронзительный звук, похожий на птичий крик.

— Я не причиню вам вреда. Вы помните мистера По, он снимал комнату рядом с кухней?

Женщина села, показала пальцем на свои губы, и снова из ее груди вырвался тот же бессловесный крик.

— Я пытаюсь выяснить, куда он уехал.

Тут Мэри-Энн вскочила на ноги, забилась в угол своего потрепанного жилища и снова закричала. Наконец я понял, что она говорит. Бедняжка нема. Я наклонился, и мои глаза оказались вровень с ее. Мэри-Энн не носила чепца — в ее рыжих волосах кишели вши.

— Вы помните мистера По? — упорствовал я. — Вы меня слышите? Если слышите и помните его, то кивните.

Она подождала пару секунд и медленно кивнула.

— Он уехал три дня назад?

Снова кивок.

— А вы знаете куда?

На этот раз Мэри-Энн покачала головой.

— Может, знаете, где он работал?

Она покачала головой с еще большей решительностью, чем раньше.

— Он прихватил с собой саквояж?

Женщина пожала плечами. Ее лицо было полностью на свету, глаза бегали. Я сунул руку в карман, вытащил пригоршню медяков и положил на приступочку подле Мэри-Энн. К моему величайшему замешательству она схватила мою ладонь обеими руками и принялась осыпать ее поцелуями, по-прежнему что-то щебеча на своем птичьем языке.

— Ну же, не стоит так волноваться, — смутился я, отдергивая руку и выпрямляясь. — Прошу извинить меня за то, что прервал ваш сон.

Она жестом велела мне подождать и принялась рыться в многочисленных слоях тряпок, защищающих ее хрупкое тельце от внешнего мира. При этом она не переставала кричать, но звуки стали нежнее и напоминали теперь воркование горлиц. Наконец лицо Мэри-Энн озарилось от радости, и она протянула мне скомканный листок бумаги, выглядевший так, словно его вырвали из записной книжки. Это был карандашный портрет мальчика, но мальчика не существующего в реальной жизни, — такие обычно рисуют, когда мысли витают где-то далеко.

Я улыбнулся, словно обрадовался при виде рисунка, и попытался отдать его обратно Мэри-Энн. Но она защебетала, заворковала и жестами объяснила, что хочет оставить портрет у меня. Я сунул листок в карман пальто и распрощался. Мэри-Энн робко улыбнулась, еле заметно махнула рукой и снова нырнула в лохмотья, служившие ей постелью.

Иверсен в своем кресле все еще ждал меня у черного хода.

— Вот что я скажу, вы завоевали ее любовь, сударь. Мы редко слышали, чтобы Мэри-Энн была столь словоохотлива.

Я проигнорировал его попытку пошутить.

— Благодарю вас. Если вам больше нечего добавить, я, пожалуй, пойду.

— Раз уж мы все равно вышли во двор, то вам удобнее будет пройти здесь, — Иверсен указал на узкий проход за уборной — вонючий туннель, ведущий во чрево дома, а оттуда на улицу с другой стороны. — Если, конечно, не хотите узнать свою судьбу или же приворожить какую-то леди.

Я покачал головой, вошел в туннель и заторопился к суматохе улицы, окутанной туманом. Воздух стал особенно промозглым, очень сильно запахло гнилью. Огромная серая крыса пробежала по моей ноге. Я замахнулся тростью, но промазал и попал по стене. Мое сердце разрывалось от жалости к несчастной немой и от злости на Иверсена, который, по-видимому, играл роль ее сутенера.

Нападение застало меня врасплох.

Я прошел треть пути, когда какой-то парень выскочил буквально из ниоткуда справа от меня. Я ударился о противоположную стену и попытался стукнуть нападавшего тростью, но мне помешали узость прохода и тело соперника. За долю секунды я понял, что в туннель выходит боковая дверь дома, причем она расположена в нише, в которой достаточно места, чтобы спрятаться одному человеку.

Даже не одному, а двум. Второй нападавший кинулся на меня. Оба были в черном. Я извивался в руках первого. Лязг металла по кирпичной кладке. Чье-то горячее несвежее дыхание на моей щеке. Брань. И тут я услышал звук шагов, спешащих ко мне по грязи.

— Будьте вы прокляты! — проревел один из нападавших.

Меня с размаху стукнули по голове. От боли глаза заволокло туманом. Последнее, что я слышал, было: «Матерь Божья! Держи чертова дрозда!»

27

О том, что случилось дальше, я сохранил лишь смутные воспоминания. Я потерял сознание на несколько секунд, может дольше. Да и когда пришел в себя, то не был готов на подвиги. Только благодаря усилию ума мне удалось определить, что туман сгустился как никогда и меня почему-то наполовину несут, наполовину тащат сквозь толпу толкающихся людей.

Я ловил воздух ртом. Кто-то прокричал мне что-то прямо в ухо, и через минуту я понял, что меня заталкивают в экипаж. Я камнем рухнул на сиденье.

— Брюэр-стрит, — раздался чей-то голос рядом со мною.

— Он пьян, — отозвался второй голос.

— Нет. Всего лишь без сознания.

— Если его стошнит в экипаже…

Я услышал звон монет, затем голоса стихли. Через мгновение коляска пришла в движение. Мы ехали очень медленно. Я свернулся калачиком в углу, спрятав голову в ладонях. От тряски меня мутило, и на миг я решил, что опасениям кучера суждено оправдаться. Время перестало для меня существовать. От света болели глаза. Спутник не пытался заговорить со мною. Но если бы и попытался, то сомневаюсь, что я смог бы ему ответить.

Экипаж петлял по улицам, и постепенно я привык к покачиванию, оно стало источником скорее приятных ощущений, чем тревоги. Я открыл глаза и украдкой выглянул в окно. Сквозь туман вырисовывался легко узнаваемый силуэт собора Святой Анны с его сплющенной колокольней и раздутым шпилем. Сам факт узнавания встряхнул мой разум, запустив некий скрытый механизм, и я начал соображать быстрее.

Что, черт возьми, я делаю в этом экипаже? Меня похитили? Я пытался изо всех сил, но так и не смог вспомнить, что же произошло после того, как мистер Иверсен наблюдал за мною, пока я рылся в вещах мистера По перед тем, как меня запихали в коляску. Я медленно повернул голову, но от движения боль усилилась.

— Ага, — сказал Салютейшн Хармвелл. — Румянец снова вернулся на ваше лицо, мистер Шилд. Это хороший знак.

— Мистер… мистер Хармвелл… Я не понимаю.

— Вы ничего не помните?

— Нет, по-видимому, у меня провал в памяти. — Но тут загадочная пустота в моей голове изрыгнула кусок информации. — Дрозд.

— Что, простите?

— Я помню, как кто-то — но, черт побери, я не помню, ни кого, ни когда, ни зачем, мне кажется, какой-то ирландец что-то говорил о дрозде. Насколько я понимаю, в Сент-Джайлс это слово используется…

— Для обозначения чернокожего?

— Именно. Прошу вас, мистер Хармвелл, просветите меня, как я попал сюда?

— Я случайно оказался на Куин-стрит и услышал звуки борьбы. Заглянул в проход и увидел, что вы деретесь с двумя головорезами. Ну, сначала я вас, разумеется, не признал, просто понял, что они грабят и избивают какого-то беднягу. Я свалил одного с ног, а второй убежал прочь, и я решил, что будет разумнее покинуть этот район как можно быстрее.

Я посмотрел на его руку и увидел, что костяшки сильно разбиты.

— Премного благодарен вам, сэр, — я потер голову в том месте, где уже наливалась шишка. — Я не знаю, что и делал бы, если бы вы не оказались рядом.

— Боюсь, вы потеряли шляпу. Думаю, она смягчила удар, иначе сейчас вы пребывали бы в более плачевном состоянии. Полагаю, у вас еще и трость была, но она тоже куда-то делась.

Я кивнул. На самом деле я не заметил отсутствия ни шляпы, ни трости. Я сдержался и не стал ничего говорить по поводу того, сколь удивительным считаю совпадение, что Хармвелл прогуливался неподалеку. Тот факт, что данное совпадение сыграло мне на руку, не имел значения.

— Кошелек-то еще при вас?

Я сунул руку в карман.

— Да.

— Уже кое-что.

Я знал одно — мне нужно проявлять осторожность, хоть и не понимал, почему, и медленно сказал:

— Возможно, я шел по улице, когда они затащили меня в проход, чтобы ограбить.

— Маловероятно, — ответил Хармвелл. — Думаю, я бы вас увидел, несмотря на туман. Скорее всего, вы вошли с другой стороны или же вышли из одного из домов.

Коляска ехала на запад, пробираясь через шумные улицы Сохо. Наконец мы добрались до Брюэр-стрит. Хармвелл велел кучеру подъехать к дому на северной стороне улицы, практически на углу с Грейт-Пултни. Я попытался заплатить за проезд, но Хармвелл отмахнулся.

Стоило мне встать, как вернулось головокружение. Хармвелл помог мне выйти из экипажа и позволил опереться на свою руку, пока мы шагали к дому. Слуга в потрепанной ливрее с каменным лицом проводил нас наверх. Оказалось, мистер Ноак занимает весь второй этаж. В передней части его апартаментов располагалась гостиная, где Хармвелл усадил меня на диван перед камином и велел слуге принести бокал бренди, а сам пошел за хозяином. Когда они с мистером Ноаком вернулись, я уже выпил половину бренди и более или менее пришел в себя, но все же не помнил, что же произошло между тем, когда я находился в комнате мистера По на Куин-стрит, и тем, как Хармвелл затаскивал меня в экипаж.

«Держи чертова дрозда?»

Когда я вспомнил этот грубый голос, то передо мною, выскользнув из глубин памяти, возник другой образ — маленькое существо, почти дитя, сжимающее мою руку и покрывающее ее поцелуями. Воспоминание было настолько четким, что я даже увидел вшей, копошащихся в редких рыжих волосах.

Когда мистер Ноак вошел в комнату, я вскочил на ноги и обнаружил, что не могу стоять без посторонней помощи. Ноак подал мне руку и спросил, как я себя чувствую. Я, запинаясь, промычал несколько слов благодарности Хармвеллу за спасение моей жизни и мистеру Ноаку за гостеприимство.

— Хармвелл всего лишь исполнял свой христианский долг, — сказал мистер Ноак по-американски резко. — Это счастливая случайность, что он оказался поблизости.

— Действительно, — согласился я.

— Прошу вас, садитесь, — Ноак устроился в кресле с другой стороны камина. — Во время нашей последней встречи, мистер Шилд, мы спорили о ценности изучения творчества Овидия. Я не слишком хорошо знаю Лондон, но насколько я понял со слов своего секретаря, он встретил вас в той части города, где нечасто гуляют учителя.

— Мистер Карсуолл отправил меня с одним поручением.

— Мистер Карсуолл? Да, недавно я имел удовольствие видеться с ним, хоть и по печальному поводу, — он внимательно посмотрел на меня. — Простите мое любопытство, но я считал, что вы служите в школе в пригороде Лондона.

— Так и есть, сэр, но в настоящее время я живу в особняке мистера Карсуолла на Маргарет-стрит и даю уроки Чарльзу Франту.

Губы Ноака сжались.

— Нужно поаплодировать мистеру Карсуоллу за проявленное благородство, ведь он приютил миссис Франт и ее осиротевшего сына.

Он замолчал и, казалось, погрузился в мрачные раздумья. Время шло. Мои мысли тоже нельзя было назвать радостными. Миссис Франт не нуждалась бы в благородстве Карсуолла, если бы я не засвидетельствовал подпись Джорджа Уэйвенху перед его кончиной.

Наконец Ноак продолжил:

— Вы помните, кто на вас напал? Без сомнения, вы захотите донести на них на Боу-стрит.[23]

— К сожалению, я не помню ни нападения, ни того, как мистер Хармвелл спас меня.

— Очень досадно. Но вы все же знаете, где это произошло, а мистер Хармвелл видел нападавших.

Хармвелл откашлялся.

— В проходе было очень темно, сэр, так что я их не разглядел.

— Кроме того, Сент-Джайлс — место, где царит беззаконие, — заметил я. — Тех типов, что избили меня, уже и след простыл.

Ноак перевел взгляд с Хармвелла на меня.

— А жильцы дома? Они как-то замешаны в нападении?

Хармвелл пожал плечами.

Я ответил:

— Я не помню ничего такого, что указывало бы на их причастность.

— Но ведь такое могло быть?

— Трудно сказать, — я поморщился от головной боли. — Я… я не помню. Мне нужно проконсультироваться с мистером Карсуоллом по возвращении, сэр, но полагаю, он посоветует не трогать лихо, пока оно тихо.

— Понятно, — сказал мистер Ноак, и у меня появилось тревожное чувство, что он понимает намного больше, чем я бы того хотел.

— Не буду злоупотреблять вашим гостеприимством, — сказал я. — Миссис Франт и мистер Карсуолл будут волноваться.

— Хармвелл отвезет вас.

— Но мне неловко беспокоить его.

— Никакого беспокойства, — резко ответил Ноак, поднимаясь с кресла. — По крайней мере, для меня. Но даже если и так, мой христианский долг — обеспечить ваше благополучное возвращение, так же как и долгом мистера Хармвелла было прийти вам на помощь, ведь вы получили серьезный удар по голове.

Он поклонился мне на прощание и вышел из комнаты. Хармвелл позвонил в колокольчик. Через десять минут мы сидели уже в другой коляске, которая так медленно ползла сквозь туман, что быстрее было бы дойти пешком. Мы молчали. Через некоторое время молчание стало тягостным, и я попытался завести разговор.

— Как вам нравится Лондон, мистер Хармвелл?

— Что ж, Лондон настолько огромен и многолик, что едва успевает сформироваться какое-то впечатление, как на смену ему уже идет новое. Здесь так много богатства, что даже представить сложно.

— Но я уверен, американцы в Соединенных Штатах тоже весьма состоятельны.

— Я не американец, сэр. Я из Канады. Мой отец родом из Виргинии, но он переехал на север вместе со своим хозяином после Войны за независимость.

— Он был противником независимости от Англии? Ваш отец понес серьезные убытки.

— Напротив, сэр, он получил все, — Хармвелл повернулся и смерил меня взглядом. — Он получил свободу. Мистеру Сондерсу пожаловали имение в Верхней Канаде, и отец продолжил работать на него. И я тоже, пока меня не забрали в армию во время последней войны со Штатами, — в его голосе послышались резкие нотки, — и если бы это семейство не погибло во время войны, то после увольнения из армии я бы вернулся и работал у них.

— Мне очень жаль… но вы ведь нашли другое место?

— Мистер Ноак любезно предложил мне поработать у него секретарем.

Любопытство уже завело меня много дальше, чем позволяли хорошие манеры, поэтому я перевел разговор на общие темы. Мы говорили в основном о Нью-Йорке и Бостоне. Хармвелл неохотно делился информацией, но проявил себя весьма здравомыслящим человеком.

Только в четвертом часу мы переплыли бурлящую реку народа, текущую по Оксфорд-стрит. Когда мы добрались до Маргарет-стрит, я принялся упрашивать Хармвелла зайти со мною и чем-нибудь подкрепиться. Негр задумался, а потом сказал, что если не будет возражений, то он навестил бы миссис Керридж, если она не занята, поскольку та обещала написать рецепт для его мамы в Канаде. Хармвелл говорил торжественно, а его лицо излучало сыновнюю почтительность, и я едва сдержал смех, вспомнив, как он провел рукой по груди миссис Керридж на Пиккадилли, а та в ответ шутливо ударила кавалера по щеке.

Как только мы оказались в теплом доме, слуга увел Хармвелла вниз к миссис Керридж. Мистер Карсуолл был дома, но я предпочел сначала умыться и переодеться. Я поднялся в комнату и зажег свечу, поскольку уже стемнело, и я не видел ничего дальше своего носа. В умывальнике осталось немного холодной воды. Я вылил ее в таз, а когда стаскивал пальто, оттуда выпал клочок бумаги. Я наклонился и поднял его.

Это была страница, вырванная из записной книжки. Я поднес ее к мерцающему пламени свечи и увидел карандашный набросок. Что-то шевельнулось в памяти. На портрете был изображен незнакомый мне мальчик, тем не менее форма головы — высокий лоб, округлость щек — напомнила мне о Чарли Франте и Эдгаре Аллане.

Сквозь бумагу просвечивала еле заметная надпись на другой стороне. Я перевернул листок. «Ламберт-плейс, дом 9».

Кто написал эти слова, когда и зачем — никакой подсказки. Глядя на буквы, я испытывал сильнейшее желание поднести листок к пламени и забыть, что он вообще существовал. Память так ко мне и не вернулась. Тем не менее я ощущал, что меня втянули в некую интригу, природы, цели и размаха которой я тогда не понимал. Убийство на Веллингтон-террас, поручение Карсуолла в Сент-Джайлс, нападение рядом с лавкой Иверсена, якобы случайное вмешательство Хармвелла — все эти события должны быть как-то связаны между собой, подумал я и понял, что в мозгу тревожно звучат слова Дэнси: «Когда большое дерево падает, то оно подминает под себя и маленькие».

Уголок бумаги потемнел, и в воздух устремилась струйка дыма. Со сдавленным криком я отдернул листок от свечи. В конце концов, сказал я про себя, мне нужно хоть что-то предъявить мистеру Карсуоллу, когда буду отчитываться в проделанной работе. Кроме того, мне не понравилось, что меня избили.

Но время разоблачает так же хорошо, как и лечит: оно обнажает ложь, пусть даже мы солгали самим себе. И теперь я думаю, что спас тогда рисунок по одной-единственной причине: если бы мне было нечего показать мистеру Карсуоллу, то он отправил бы меня обратно в Сток-Ньюингтон, Чарли забрали бы из школы, и я никогда больше не увидел бы ни мисс Карсуолл, ни миссис Франт.

28

— Значит, черномазый секретарь Ноака, — сказал мистер Карсуолл с гримасой отвращения. — Закрыть глаза да послушать его, так и не отличишь от нас с вами.

Нет уж, не выйдет. Ни за что! Образованный негр — это нечто отвратительное в глазах Господа. Почему вы не сообщили мне о своем приезде? Я вообще ничего не знал, пока Пратт не доложил мне.

Именно Пратт, носатый лакей, нехотя поднялся ко мне и вызвал к своему хозяину. Этот тип улыбался слащаво мистеру Карсуоллу и презрительно всем остальным.

— Прошу прощения, сэр. Когда мистер Хармвелл привез меня, мне нужно было…

— Хармвелл! — перебил меня Карсуолл, его мысли вновь вернулись к предыдущей теме. — Отличное имечко! Проблема чертовых аболиционистов в том, что они никогда не изучали поведение негров в естественных условиях, а я навидался этих черных тварей на своих плантациях. Ничем не лучше животных. Если бы эти святоши потрудились выяснить, чем живут кварталы, населенные невольниками, то вскоре переменили бы тон.

Хотя еще не было и четырех часов и мистер Карсуолл не успел отобедать, он был уже в подпитии. Нет, он не был пьян, но и трезвым его назвать язык не поворачивался. Карсуолл сидел перед камином в пропахшей табаком маленькой гостиной, служившей его личным кабинетом. Занавески опущены, свечи зажжены. Он встретил меня в вышитом халате и домашних туфлях. Интересно, донес ли Пратт хозяину, что мистер Хармвелл все еще внизу и как почтительный сын ищет среди рецептов миссис Керридж один для матери.

Карсуолл залез в карман жилета и вытащил часы.

— Да уж, Шилд, вы не особо торопились. Ну же? Какие новости? Что, черт побери, вы делали с этим негром?

Я изложил в общих чертах то, что удалось выяснить: мистер По покинул «Фонтан», очевидно потому, что получил новое место и переехал на Куин-стрит в Семи Циферблатах. По словам домовладельца, По очень страдал от зубной боли, а три дня назад он исчез, оставив кое-что из своих пожитков.

— Три дня? — переспросил Карсуолл. — Значит, его видели после убийства? А что с этим черным?

— Да-да, я сейчас расскажу, сэр. Но давайте вернемся к мистеру По еще на секунду. К его зубной боли.

— Вы хотите сказать, его лицо было скрыто под повязкой? То есть этот человек, возможно, вовсе и не По?

— По крайней мере, исключать такую возможность нельзя. В отличие от хозяйки «Фонтана» мистер Иверсен, новый домовладелец мистера По, по-видимому, знал мистера По плохо да и недолго.

Голова раскалывалась от боли, мне было сложно привести в порядок мысли и выразить их словами. С другой стороны, с тех пор как я нашел портрет мальчика, беспамятство начало рассеиваться, словно туман, и теперь я почти все вспомнил. Я рассказал мистеру Карсуоллу о немой девушке-служанке и протянул рисунок, на обратной стороне которого был написан какой-то адрес.

Карсуолл пару минут рассматривал портрет, а потом перевернул листок и изучил адрес.

— Ламберт-плейс? Что это?

— Не знаю, сэр. И вот еще что: когда я шел по проходу, ведущему из двора на улицу, на меня напали двое негодяев.

— Они были в сговоре с домовладельцем?

— Необязательно. Возможно, они вошли со стороны улицы. К счастью, мои крики привлекли внимание мистера Хармвелла, и он пришел мне на помощь.

— Опять этот негр. А он-то что там делал?

— Они с мистером Ноаком убеждали меня, что это совпадение.

— Другие варианты: он сам был в сговоре с домовладельцем или же следил за вами.

— В какой-то момент, пока я шел от «Фонтана» к Семи Циферблатам, мне действительно показалось, что за мною кто-то следит. Но туман был настолько густым, что я не могу утверждать этого. А когда я находился в лавке мистера Иверсена, возникло ощущение, что кто-то подглядывал за нами в окно с улицы.

Карсуолл прикусил нижнюю губу и громко вздохнул.

— А как они обращались с вами, ну, негр и мистер Ноак?

— Самым наилучшим образом. Мистер Хармвелл отвез меня в дом своего хозяина на Брюэр-стрит, где мне предложили бокал бренди и не потребовали объяснений. Потом мистер Ноак велел мистеру Хармвеллу отвезти меня сюда. Они даже проезд мне не позволили оплатить.

— Завтра утром отправляйтесь на Ламберт-плейс и выясните, что известно жителям девятого дома о посетителе с Куин-стрит.

— Мне спрашивать о мистере Франте, сэр, или о мистере По?

— А я, черт возьми, откуда знаю?

— Я думал, что почерк…

— Пара слов! Какой в них толк?

— А еще портрет мальчика…

— Вы хотите сказать — Чарли? Или же американца? Увы, это ничего нам не дает. Кроме того, ничто не указывает, что портрет и записка писаны одной рукой. Но, возможно, миссис Франт знает, увлекался ли ее супруг рисованием… Да, позвоните-ка в колокольчик.

Я подчинился. Через мгновение вернулся лакей, Карсуолл поинтересовался, как себя чувствует миссис Франт. Пратт ответил, что мадам на несколько минут спускалась в гостиную, где компанию ей составила мисс Карсуолл. Насколько я знал, она впервые за последние дни встала с постели, если не считать самих похорон. Чарли был с матерью. С несвойственным ему участием мистер Карсуолл велел слуге спросить миссис Франт, удобно ли будет, если он заглянет к ней.

Ожидая ответа, Карсуолл с трудом поднялся. Покачиваясь, он оперся о каминную полку.

— Через пару дней мы уедем в наше загородное имение, — сообщил он. — Разумеется, миссис Франт с сыном поедут с нами.

— Мальчик не вернется в школу?

Карсуолл покачал своей крупной головой.

— Я не вижу оснований для лишних расходов, особенно если учесть, что миссис Франт лишилась своего лондонского особняка. Я обсудил с нею этот вопрос, и мы пришли к согласию. Для мальчика будет лучше, если мы как можно быстрее заберем его из школы. Иначе Чарльза будут тяготить подробности разорения и гибели его отца.

Новость стала для меня ударом, хотя я и ожидал подобного исхода. Без сомнения, миссис Франт понимала, что мистер Карсуолл обманом лишил ее наследства дяди Уэйвенху, но находилась в столь стесненных обстоятельствах, что ей ничего не оставалось, кроме как последовать совету человека, сделавшего ее сына нищим.

Наконец вернулся лакей с сообщением от миссис Франт: мадам просить извинить ее, но она еще очень слаба.

Мистер Карсуолл пробормотал себе под нос:

— Не выйдет, голубушка. Вам придется в скором времени поговорить со мною. Вы, женщины, любите поддразнить.

Карсуолл пару минут стоял и почесывался, как старый боров, а потом, по-видимому вспомнив, что он в комнате не один, тяжело опустился в кресло, поднял голову и улыбнулся, вновь приведя меня в замешательство очаровательной улыбкой мисс Карсуолл.

— Премного благодарен вам, сэр, за все, что вы сделали. Боюсь, мое поручение далось вам нелегко. Но вам полезно будет стать моими ногами и глазами, — Карсуолл снова полез в карман за часами. — Если бы только времени у нас было побольше, — добавил он, глядя на циферблат. — Но не буду задерживать вас, вам ведь еще надо к ученику. Увидимся завтра после вашего возвращения.

Поняв, что аудиенция закончена, я медленно пошел вниз. Настроение у меня окончательно испортилось. Я был подавлен из-за перспективы вернуться в школу, которая еще недавно казалась мне раем. Когда я добрался до площадки второго этажа, дверь в гостиную приоткрылась. В проеме мелькнуло черное платье, а мой нос уловил аромат фиалок.

— Миссис Франт! Я… надеюсь, вам уже лучше.

— Да, благодарю вас, сэр, — сказала она, закрывая за собой дверь. — Я очень плохо себя чувствовала, но сейчас уже иду на поправку.

Ее лицо было бледным, щеки ввалились, а глаза лихорадочно блестели, словно она все еще была в плену недуга. Миссис Франт торопливо огляделась.

Я заговорил, с трудом понимая, что именно пытаюсь сказать:

— Не могу передать, как я сожалею…

— Миссис Керридж сказала, что вы ранены, — перебила миссис Франт шепотом, и мне было только на руку, что она не дала закончить предложение, — что на вас напали бандиты.

Моя рука метнулась к шишке на голове.

— Пустяки, мадам. Пожалуйста, не беспокойтесь.

— Ну как же я могу не беспокоиться? Подойдите к зеркалу, позвольте мне взглянуть.

На мраморном столике в проеме между окнами стоял канделябр, и пламя отражалось в вытянутом зеркале, висевшем на стене. Я наклонил голову. Миссис Франт встала на цыпочки и принялась изучать мой правый висок, куда меня ударили нападавшие.

— Голову ниже, — велела она. — Ага, вижу… шишка и синяк… К счастью, кожа содрана, но лишь поверхностно.

— Шляпа смягчила удар.

— Слава богу!

Я почувствовал, как кончики ее пальцев погладили меня по лбу. По телу пробежала нервная дрожь, и мне пришлось опереться на столик, чтобы скрыть трепет.

— Ах! Вам все еще больно? Голова болит?

— Да, мадам.

— Вы выполняли поручение мистера Карсуолла, насколько я понимаю?

— Да. К счастью, я потерял лишь шляпу и трость и ничего более. Секретарь мистера Ноака проходил мимо и пришел мне на помощь.

Миссис Франт отпрянула, и я увидел, как кровь прилила к ее бледному лицу.

— Вам нужно отдохнуть сегодня вечером, а Чарли пока что побудет со мною. Я попрошу слуг принести вам холодный компресс и что-нибудь поесть. Что-нибудь легкое. Немного супа и бокал хереса, — она бросила взгляд на дверь гостиной, из-за которой доносились голоса. — Надеюсь, к утру вы уже полностью поправитесь.

— Благодарю вас. Мадам…. мистер Карсуолл сообщил мне, что Чарли не вернется в школу.

Она отвернулась.

— Все верно, мистер Шилд. Отныне мы с Чарли полностью во власти мистера Карсуолла, и он решил, что будет лучше пожить какое-то время в загородном имении, после того как обстоятельства переменились для нас столь кардинальным образом, — миссис Франт запнулась, а потом быстро добавила: — Естественно, я бы хотела освободить мистера Карсуолла от ненужных расходов, — она отвела глаза и произнесла с легко узнаваемой ноткой иронии: — Он и так слишком много для нас сделал.

Я поклонился, сознавая, какую честь она мне оказывает, говоря со мною столь искренне:

— Нам будет не хватать его.

Ее губы задрожали.

— Он тоже будет скучать. Я вам очень обязана. — Миссис Франт шагнула назад, отвернулась и сделала глубокий вдох. — Вы… не возражаете, если я задам вам вопрос, который может показаться нетактичным? Но надеюсь, вы извините вдову.

— Прошу вас, спрашивайте что угодно, мэм, я постараюсь дать вам исчерпывающий ответ.

— Если я правильно понимаю, вы одним из первых видели моего покойного мужа? После… после обнаружения тела…

Я кивнул.

— Мне кажется, что перед уходом он положил в карман небольшую шкатулку из красного дерева, украшенную мозаикой из клена и инкрустацией из перламутра на крышке.

Я вспомнил признание мисс Карсуолл в день похорон мистера Франта.

— Это шкатулка для украшений?

— Да… хотя сама шкатулка для меня дороже, чем ее содержимое. В кармане мужа ее не нашли, и я подумала, что шкатулка, возможно, выпала…

— Мне жаль, мадам, но я не видел ее.

Миссис Франт вымученно улыбнулась.

— Честное слово, это неважно. Просто я очень любила эту вещицу, с нею были связаны приятные воспоминания. Простите, не смею задерживать, вам нужно отдохнуть.

Мы пожелали друг другу доброй ночи. Миссис Франт пошла было к себе, но остановилась и обернулась.

— Прошу вас… будьте осторожны, мистер Шилд, — тихо сказала она. — Особенно в отношениях с мистером Карсуоллом.

Через минуту я остался на площадке наедине с головной болью и ароматом духов миссис Франт. У меня не было причин ощущать себя счастливым, но я был счастлив.

29

Возможно, Лондон — величайший город из всех известных, но он представляет собой скопление более мелких поселений, сбитых в кучу ходом истории и географическими условиями, при этом каждое сохранило свой индивидуальный характер. Это чувствовалось даже в только что отстроенных районах: жители тяготеют к окраинам и боятся центра Лондона.

Из атласа Лондона я узнал, что Ламберт-плейс располагается как среди сети улочек к западу от Тоттнем-корт, неподалеку как от Маргарет-стрит, так и от трущоб Сент-Джайлс. Я отправился туда пешком. Низкое кроваво-красное солнце тщетно пыталось рассеять мрак тумана, но хилые лучики лишь слегка поблескивали. Я еще не полностью оправился после событий предыдущего дня, и время от времени мне казалось, что я бреду по фантасмагоричному, а не реальному городу. Душа моя еще не выбралась из сумрака после нападения на Куин-стрит, и я болезненно реагировал на все, что могло предвещать опасность.

По мере приближения к месту назначения мне открылась сущность района, этого стихийного поселения. Джентльмены проживали на самой Маргарет-стрит и рядом с нею. Трущобы являли собой худший образец пороков и нищеты, какой только могла продемонстрировать столица, и он несмываемым пятном ложился на весь церковный приход Сент-Джайлса. Но крошечный лоскут вокруг Ламберт-плейс вновь разительно отличался — тихий и респектабельный, населенный мелкими торговцами и ремесленниками.

Сама улица оказалась тупиком с двенадцатью маленькими домишками и входом на конюшни, обслуживающими две большие улицы, идущие параллельно Ламберт-плейс. Я постучал в дверь дома под номером девять. Мне открыла усталая маленькая женщина, к ее юбкам цеплялись двое малышей, а третьего она держала на руках. Я спросил своего друга мистера По. Женщина покачала головой, а младенец зашелся в плаче. Я описал По как мужчину крепкого телосложения и добавил, что его лицо, вероятно, перевязано, поскольку он страдает от зубной боли.

— Что же вы раньше не сказали? — спросила она. — Вам нужен мистер Лонгстафф, — женщина повернулась и крикнула через плечо: — Матильда!

Она сделала шаг назад, пропуская меня внутрь. Когда я вошел, в конце коридора открылась дверь, и оттуда появилась какая-то старуха.

— Тут джентльмен спрашивает мистера Лонгстаффа, — молодая женщина потащила своих отпрысков к лестнице. — Я была бы очень вам благодарна, если бы вы напомнили ему об арендной плате за прошлую неделю, Матильда. Я не могу вечно платить мяснику пустыми обещаниями.

— Я с ним поговорю, — старуха взглянула на меня, и ее скрипучий голос превратился в вежливое завывание: — Вам очень повезло, сэр, мистер Лонгстафф как раз сейчас свободен, прошу вас, сюда, пожалуйста.

Я прошел за нею в маленькую комнату в задней части дома, выходившую окнами во двор. Перед окном стояло кресло с высокой спинкой, в котором сидел мужчина, казавшийся даже меньше ростом, чем та женщина, что открыла мне дверь. Кресло было прикреплено к полу железными скобами.

Мужчина при моем появлении вскочил, и я увидел, что он намного моложе женщины. Коренастый и широкоплечий, сгорбленный как вопросительный знак, и одна нога короче другой. Он казался каким-то перекошенным, словно человек, поднимающийся в горку.

— Что ж, сэр, чего бы вы ни пожелали для своих зубов, мы вам это предложим, — выпалил хозяин. — Прижигание нервов, пломбы, простое удаление, которое мы проводим с такой скоростью и ловкостью, что вы не успеваете почувствовать боли. Прошу заметить, сэр, моя специализация — пересадка зубов — нововведение мистера Хантера, у которого я учился в молодости. Я использую только зубы живых, от трупов — упаси бог, хотя другие врачи постараются обманом подсунуть вам именно зубы мертвецов. А если захотите, я смогу изготовить для вас целую искусственную челюсть, которая прослужит долгие годы, будет украшением рта и поможет сделать речь чистой и ясной. Я изготавливаю их из жемчуга, серебра и даже в свое время применял эмалированную медь, но все-таки рекомендовал бы в качестве материала моржовые клыки или человеческие зубы — они меньше других меняют свой цвет.

Во время произнесения тирады мистер Лонгстафф приблизился ко мне вплотную. Дрожащей рукой он водрузил на нос очки с линзами толщиной с пенни и уставился на мой рот.

— Пожалуйста, откройте рот, сэр.

— В настоящее время мне не требуется лечение, — сказал я. — Я пришел расспросить вас о своем друге, который, как я понимаю, мог на днях обращаться к вам за помощью.

— Джентльмен, которому ты вырвал зуб, — громко сказала старуха; ее реакция последовала незамедлительно, и я заподозрил, что последние несколько дней других пациентов у них и не было. — Ты его помнишь.

— Он не назвался? — спросил я. — Не уверен, что это был именно мой друг.

— Нет, насколько я помню, не назвался.

— А как он выглядел, сэр? Вы же видели его лицо.

— Я смотрю пациентам в рот, сэр, а не на лица, а у вашего друга во рту просто жуть что творилось.

Я повернулся к старухе:

— А вы, мадам? Вы запомнили его?

Она расхохоталась, обнажив отличную вставную челюсть, изготовленную, должно быть, из слоновой кости.

— Господь с вами, сударь, я теперь мало что вижу.

Женщина подняла лицо, и на него упал свет из окна. Мне сразу же стал ясен смысл ее слов. Глаза женщины были мутными и отличались от здоровых так же, как вода в стоячем пруду отличается от проточной.

Я переводил взгляд с мистера Лонгстаффа на старуху и обратно, мое разочарование росло.

— Простите, а вы могли бы описать мне его голос?

Мужчина пожал плечами, а женщина энергично закивала.

— Зычный. Припоминаю, этот джентльмен говорил с ирландским акцентом, а еще мне показалось, что он аристократ, но точно не могу сказать, очень уж невнятно бормотал.

— Ну, мама, это из-за зубной боли, — фыркнул дантист. — А потом ему некогда было с нами болтать, да и кровь во рту хлестала, тут не до разговоров.

— Ага, убежал отсюда — только пятки сверкали, — призналась мне матушка Лонгстаффа. — С пациентами часто так бывает. Сначала они так боятся, сэр, что приходится привязывать их к креслу, зато потом, когда отвяжешь, улепетывают словно испуганные кролики.

— Если вы знаете, где он живет, то могли бы забрать его вещи, — предложил дантист.

— Его вещи, сэр?

— У него с собой было несколько чемоданов, но он так торопился покинуть нас, что забыл одну сумку.

— Рыдал навзрыд, — сообщила старуха, облизывая губы.

— Молчите, мама, — перебил ее дантист, а потом повернулся ко мне, и снова из его уст хлынул поток слов: — В нашей профессии неизбежны такие моменты, когда даже самый опытный врач случайно причиняет пациенту боль. Настойка опия и бренди притупляют ее, но не могут заглушить полностью. Операции по удалению зубов мудрости особенно болезненны. Задние зубы рвать труднее всего.

Я почувствовал, как и у меня в знак солидарности заболели зубы.

— Если хотите, сэр, я верну сумку моему другу.

— Вы окажете нам услугу, сэр, — сказал дантист.

— Но вы должны написать расписку, — резко добавила старуха, глядя на меня мутными глазами.

— Разумеется, мадам.

Я вытащил записную книжку и нацарапал расписку, а дантист тем временем принес сумку, которая, как оказалась, все это время висела на колышке, вбитом в дверь. Сумка как сумка, из коричневой кожи, очень потертая и перевязанная веревкой, поскольку ремешок оборвался. Я вырвал страничку с распиской и попрощался. Дантист просил меня подумать о его услугах, если вдруг мне понадобится лечить зубы, и даже предложил бесплатный осмотр прямо на месте. Я вежливо отказался и поспешил прочь.

Быстрым шагом я добрался до таверны на Шарлотт-стрит, где нашел свободный столик и заказал кружку эля. Когда официантка ушла, я принялся развязывать узел веревки, обвязанной вокруг сумки. Руки замерзли, и узел не поддавался. Потеряв терпение, я попросту разрезал веревку перочинным ножом.

Туман на улице, казалось, служил отличной метафорой для тумана в моей голове. Я открыл сумку и первое, что увидел, — имя, написанное чернилами на внутренней стороне крышки, — Дэвид По. Буквы выцвели и напоминали запекшуюся кровь.

Я высыпал содержимое сумки на чистый стол. Мои пальцы рылись в кучке пожитков — маленькая фляжка, в которой некогда плескалось бренди, рубашка отличного качества, но не первой свежести, перепачканный шейный платок и кожаный портсигар. Я открыл портсигар и вытряхнул то, что было внутри.

Я размышлял о том, что каждый раз, когда я принимаю нечто за чистую монету, это нечто по мере изучения переходит из области фактов в область гипотез. Я жаждал определенности, неопровержимости. И сейчас мне казалось весьма вероятным, хотя ни в коем случае не бесспорным, что пациентом дантиста был именно Дэвид По, американец. Следовательно, нет никаких причин предполагать, что человек, чье тело было обнаружено на Веллингтон-террас, не Генри Франт, а кто-то иной. Но подобные измышления так же уязвимы, как пух одуванчика. Одного дуновения ветра достаточно, чтобы разрушить их.

За моей спиной кто-то судорожно вздохнул. Я быстро обернулся. Это официантка принесла мой заказ. Поднос дрожал в ее руках. Она, широко раскрыв глаза, уставилась не на меня, а на какой-то предмет на столе передо мною.

И тут внезапно на меня снизошло озарение, и цепочка сложилась с неимоверной скоростью, мой мозг заработал, и за мгновение в голове пронеслось множество мыслей, на которые в нормальных условиях ушли бы минуты, часы, а то и дни.

— Я студент медицинского факультета, — выпалил я. — Чего уставилась? Это всего лишь редкий образец digitus mortuus praecisus[24], который мне одолжил сам профессор. И если дорожишь работой, то смотри, не пролей на него эль!

Я закрыл «редкий образец» шейным платком как ни в чем не бывало, будто просто хотел гарантировать, что официантка поставит поднос и ничего не разольет. Девушка захихикала, все еще нервно, хотя непонятная латынь слегка притупила чувство тревоги. Несмотря на мое предупреждение, несколько капель упало-таки на стол. Официантка испуганно закрыла рот рукой, пробормотала извинения и ретировалась.

Я сделал большой глоток эля. Оставшись в одиночестве, вдали от чужих глаз, я отдернул платок. Частично «предмет» был ржаво-красным, но в основном грязно-желтым. На одном конце виднелся длинный ноготь, перепачканный чем-то, напоминающим чернила.

Проблема в том, что, когда чего-то хочешь, желания имеют обыкновение сбываться. Наконец-то я нашел хоть что-то, что не растворялось в воздухе, не превращалось в гипотезу. О нет, я отыскал неопровержимый факт. И жалел об этом всем сердцем.

30

— Мой юный друг, — мистер Роуселл встретил меня с распростертыми объятиями. — Как я рад вас видеть! Миссис Роуселл на днях спрашивала о вас.

Он сердечно пожал мне руку и заставил выпить чаю. Мой разум пребывал в смятении, и при нынешнем стечении обстоятельств я бы многое отдал за совет незаинтересованного друга. Я был тронут добротой мистера Роуселла, и мне ужасно хотелось рассказать ему все от начала и до конца. Но все-таки мы не настолько хорошо знакомы, чтобы я твердо знал, что могу полностью довериться ему.

Я попал в весьма щекотливое положение, которое могло быть неверно истолковано. Последние двое суток я шел по следам Дэвида По, обманывая всех и каждого на этом пути. И я отнюдь не был уверен, что сам не совершаю преступления, не торопясь поделиться с властями тем, что уже знаю или подозреваю. Мне требовалось успокоение в компании друга, а не его совет. Нет, на самом деле я очень нуждался в его совете, но не осмеливался просить об этом. Возможно, мистер Роуселл сочтет, что его долг — поставить в известность полицию. Несправедливо просить его сохранить тайну, вступая при этом в конфликт с законом.

— Ну же, мой мальчик, не сочтите за дерзость, но мне кажется, вы не в духе.

— Это все туман, сэр. Он проник в мои легкие.

— Верно, — сказал Роуселл успокаивающим тоном. — А не синяк ли я вижу на вашем виске?

— И снова я вынужден винить туман. Я оступился и ударился об перила.

— А что привело вас сюда?

Я объяснил, что меня попросили провести пару дней в Лондоне с Чарли Франтом, и мы остановились в доме его дяди, мистера Карсуолла, на Маргарет-стрит.

— Мистер Карсуолл отправил меня с одним поручением, и, поняв, что у меня есть свободное время, я решил зайти и узнать, не заняты ли вы.

— Мистер Карсуолл? Вы живете у него?

— Это ненадолго. Семейство намеревается перебраться загород через день или два.

— Без сомнения, речь идет об имении мистера Карсуолла в Глостершире. А мальчик и миссис Франт отправятся с ним?

— Полагаю, да, сэр.

Роуселл печально покачал головой.

— Мне жаль миссис Франт и ее сына. Да, помните, как в Библии говорится — как пали сильные на брани! Насколько я понимаю, у них за душой ни гроша, — мистер Роуселл открыл угловой шкаф и вытащил графин и бокалы. — Несчастливая семья. Генри Франт пустил все на ветер из-за страсти к азартным играм, как в свое время его отец и дядя. Сорок лет назад Франты считались весьма влиятельными землевладельцами и здесь, и в Ирландии.

Я внимательно посмотрел на Роуселла:

— Я и не догадывался, что у Франтов есть собственность в Ирландии.

— О да. Полагаю, поместье в Ирландии было продано самым последним, — мистер Роуселл поставил графин и бокалы на стол и на мгновение замер, поглаживая себя по животу, который, как обычно, выглядел так, словно вот-вот разорвет жилет изнутри. — Ради памяти вашей тетушки, Том, я должен предупредить вас, что репутация мистера Карсуолла небезукоризненна. Я бы не хотел, чтобы вы связывали свое будущее с этим человеком. Да, он очень богат, но деньги — это еще не все, особенно деньги, полученные таким путем, каким, по слухам, получил их мистер Карсуолл.

Я успокоился, знакомый голос мистера Роуселла унял мое волнение. Однако на полу подле стула стояла сумка Дэвида По, а в ней портсигар с ужасной находкой. Мистер Роуселл разлил вино и протянул мне бокал.

Перед тем как выпить, я сказал:

— Чарли забирают из школы. Так что мне незачем видеться с кем-то из этого семейства. Что же, у мистера Карсуолла тоже репутация игрока, как и у его партнера?

— О нет, он не столь глуп, как Франт, однако ходят слухи о темных делишках, которые Карсуолл проворачивал во время последней войны со Штатами. Доказательств нет, но совершенно очевидно, что после окончания войны он стал много богаче, чем до ее начала. Как и сам Франт.

Пару минут мы молча потягивали вино. Затем мистер Роуселл встал, подошел к окну и посмотрел на туман, густой, как взбитые сливки, и ядовитый, как углекислый газ в шахтах, — из-за него не видно было даже улицы.

— Мистер Франт некоторое время выступал как доверенное лицо Уэйвенху в Северной Америке, — сообщил Роуселл, тщательно подбирая слова. — В самом начале войны. Поле возвращения его сделали партнером в банке. Затем вследствие какой-то размолвки мистер Карсуолл изъял свой капитал.

— Эти слухи, сэр… могу я спросить — что они означают?

— Тут нет никакого секрета, это предприятие широко обсуждалось. Банк стал военным подрядчиком в Кингстоне, в Канаде, и, как говорят, поставки шли с некоторыми перебоями. Эту сплетню передавали из уст в уста, и мне не особенно нравится повторять ее, поскольку и у стен есть уши, и меня могут привлечь за клевету. И всё же. История такова, что кое-что из припасов, закупленных для наших войск, в итоге отправилось прямиком в руки американцев. Причем не только провиант. Иногда точные сведения о наших планах и расположении войск продавались по очень высокой цене.

— Вряд ли мистер Карсуолл…

— …был настоль глуп? С другой стороны, Франт тогда находился в Канаде и работал на Карсуолла. В любом случае это объясняет, почему мистера Карсуолла не во всех домах принимают с радостью.

Я пообещал, что буду держать ухо востро. Роуселл вернулся к своему стулу и своему бокалу.

— Если позволите, Том, я осмелюсь заметить, что вы выглядите чрезвычайно уставшим. Миссис Роуселл считает, что вы недостаточно хорошо питаетесь. Кстати, это как раз мне напомнило… Если мистер Брэнсби позволит, не хотите ли вы прийти к нам на рождественский ужин? Миссис Роуселл настаивает, чтобы я попытался залучить вас к нам в гости.

— Это мой долг и святая обязанность. Передайте сердечный привет супруге, я буду несказанно рад навестить ее.

— Отлично. Будем только мы и еще пара родственников миссис Роуселл. — Он замолчал, поднеся бокал к тубам, пристально посмотрел и нахмурился, отчего его розовый гладкий лоб прорезали морщины. — У вас точно все в порядке?

— О да! Все отлично!

— И вы хорошо устроились у мистера Брэнсби?

— Да.

— Рад слышать, — он сделал глоток вина. — Если когда-либо захотите сменить профессию, то лучше связывайте свое будущее с юриспруденцией. Думаю, я смог бы пристроить вас на какое-нибудь перспективное местечко. Возможно, в Холборн или в Сити. Разумеется, это потребует времени и некоторых усилий. А что касается жилья, то, уверен, миссис Роуселл будет рада, если у нас в мансарде поселится респектабельный молодой человек.

Я все еще был слаб после вчерашнего и ощутил, что из-за этой незаслуженной доброты на глаза навернулись слезы.

— Благодарю вас, сэр, — сказал я и опустил голову.

Мы молчали. Мистер Роуселл мерил комнату шагами, останавливаясь только перед окном, чтобы снова посмотреть на туман. Мне на мгновение показалось, что мой внутренний туман рассеялся.

31

— Да уж, нам чертовски повезло, — проворчал Стивен Карсуолл. — Парень, заглядывающий только в рот, и старуха, которая вообще ни черта не видит!

— Старуха считает, что слышала ирландский акцент. И манера речи ей показалась аристократической.

— Это ничего нам не дает. Франт мог с ходу изобразить акцент. В детстве он ездил в родовое имение в графстве Уиклоу, и если хотел, то мог говорить точь-в-точь, как простой Пэдди.[25] Один лишь акцент не позволяет отличить Франта от По. А что касается речи, кто, простите, судья? Мать парня, выдирающего зубы? Ее мнение яйца выеденного не стоит. — Карсуолл замолчал и посмотрел на предмет, лежащий на его ладони. — Но это уже что-то.

— Не похоже на палец джентльмена.

— Верно. Но ничто не говорит и о том, что он принадлежал По, — Карсуолл стряхнул с ладони отрубленный палец обратно в портсигар, на его лице не отражалось никаких эмоций, кроме скуки. Он, хромая, доплелся до письменного стола — в тот день его мучила подагра — и кинул портсигар в один из ящиков. — Предположим, что человек, которому удаляли зуб, — Франт. Для того чтобы общественность поверила в его смерть, он убил По и изуродовал его тело. Но зачем ему оставлять у себя палец, отрубленный с руки По?

— Не знаю, сэр. Возможно, мистер Франт выжидал в поисках укромного местечка, чтобы избавиться от него.

— Нет, не сходится. Такую маленькую вещицу можно бросить в огонь. Или в выгребную яму. Или в реку на худой конец. Черт побери, как ни крути, у нас нет доказательств.

Я подумал, хоть и не сказал этого вслух, что сумку могли оставить и намеренно. Не стал я упоминать и о том, что палец странно сморщенный и желтый. Что с ним случилось после того, как его отрубили? Есть ли какая-то подсказка, где его держали? И можно ли с уверенностью утверждать, что это именно указательный палец?

— Тем не менее я премного вам обязан, — Карсуолл вытащил часы. — Сейчас мы ничего более сделать не можем. — И все тем же тоном добавил: — Я написал мистеру Брэнсби, что вы возвращаетесь завтра.

Я поклонился.

— Полагаю, вы с облегчением вновь приступите к своим обычным обязанностям. В письме я особо подчеркнул, что вы прекрасно справлялись с работой и проявили благонадежность, — Карсуолл потрогал часы. — Меня ждут в Сити. Вы можете провести остаток дня с Чарли.

Через минуту я уже тащился по лестнице в гостиную, где, как сообщил столь нелюбимый мною Пратт, я могу найти Чарли. В особняке на Маргарет-стрит не было специальной классной комнаты, но в любом случае в гостиной было и теплее и удобнее. Не буду скрывать — пока я поднимался по каменным ступеням, сердце мое стало биться чуть быстрее при мысли о том, кого еще я могу обнаружить вместе с Чарли.

Когда я вошел, мисс Карсуолл подняла голову, и ее лицо озарилось улыбкой. Она была одна, сидела у камина, загородив огонь экраном, чтобы защитить от жара лицо. На коленях мисс Карсуолл лежала сложенная газета.

— Прошу прощения, — сказал я. — Мне сказали, что Чарли здесь.

— Он сейчас спустится, мистер Шилд. Побежал к маме на пару минут. Пожалуйста, проходите и садитесь у огня. Сегодня ужасно холодно, не правда ли?

Я был рад воспользоваться ее предложением. Увидел, что она читает «Морнинг пост», и мой взгляд выхватил слово «убийство» на раскрытой странице.

— Неужели миссис Франт снова заболела? — спросил я. — Когда я видел ее вчера, мне показалось, что она идет на поправку.

— К счастью, кузине действительно лучше. Но она быстро устает, и врач порекомендовал ей днем отдыхать у себя в комнате, — мисс Карсуолл посмотрела прямо на меня, в ее манере чувствовалась честность, открытость — качества, которые я ценю больше всего. — Раз уж мы заговорили о здоровье, смею заметить, что сегодня вы выглядите гораздо лучше, чем я ожидала. Миссис Франт сказала, что на вас напали.

— Скорее неприятное происшествие, чем серьезное.

— Подозреваю, вы преуменьшаете степень опасности, — она очаровательно вздрогнула. — Мы постоянно в опасности!

— Но мне не причинили вреда. Мистер Хармвелл отбился от нападавших, а потом любезно проводил меня до дома в экипаже.

Улыбка мисс Карсуолл озарила меня, словно солнце из-за туч.

— Возможно, его побуждения не были совершенно бескорыстны, сэр? Учитывая ту трогательную сцену, что мы наблюдали на Пиккадилли.

Я улыбнулся в ответ:

— Насколько я понимаю, миссис Керридж переписывала рецепты для матушки мистера Хармвелла.

Улыбка перешла в смешок.

— Расскажите это кому-нибудь другому, — мисс Карсуолл подвинулась на стуле, подол ее юбки слегка задрался, демонстрируя очаровательные щиколотки и изящные икры, обтянутые французскими шелковыми чулками. — Так противоестественно для Керридж иметь поклонника. Она мне в матери годится.

Тут она залилась румянцем и умолкла, поскольку подобное замечание было не совсем уместным, особенно из уст мисс Карсуолл, учитывая ее положение. Я задумался, причем не впервые, есть ли в интересе Хармвелла к миссис Керридж нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Она лучше многих знала, что происходит в доме хозяев. Она лично прислуживала миссис Франт, единственная из слуг переехала из особняка на площади Рассела. Кроме того, миссис Керридж заботилась о мисс Карсуолл, пока та жила с Франтами почти два года, когда Генри Франт находился в Канаде, и, разумеется, знала Чарли с рождения. Все трое — миссис Франт, мисс Карсуолл и Чарли — относились к Керридж с большой теплотой и доверяли ей свои секреты. Учитывая все вышесказанное, миссис Керридж пользовалась среди других слуг влиянием, несоизмеримым с ее статусом в доме.

— Мистер Карсуолл сказал мне, что вы скоро переезжаете за город, — сказал я, чтобы прервать молчание, пока оно не стало тягостным.

— Да. Папа такой капризный. Он все время говорит о лишних расходах, хотя это все чепуха. Но он не слушает никаких доводов, — произнесла мисс Карсуолл не без издевки над самой собой, превратив критику отца в комментарии относительно собственного несовершенства.

— Вы, мисс, как мне кажется, предпочитаете город?

— О да! Я помню, как было замечательно, когда я впервые переехала к Софи на площадь Рассела. Внезапно Бат показался мне скучной деревенькой. Я знаю, сейчас Лондон немноголюден, а после Рождества людей на улицах станет еще меньше. Но даже при этом мне милее город, а не пустынные пейзажи сельской местности и грубоватые жители деревень. И я… я буду скучать по друзьям. В Лондоне у тебя столько знакомых, что всегда можно выбрать, с кем проводить время. Но в Монкшилле все иначе. Там круг знакомств весьма ограничен, — она помолчала, а потом добавила с особым ударением: — Да, я буду особенно тосковать по некоторым своим друзьям.

Мисс Карсуолл уставилась в газету, лежавшую у нее на коленях, но, произнося последнюю фразу, она подняла голову и посмотрела на меня, слова зазвучали с особенной силой, и было трудно удержаться и не домысливать, что же за ними скрывается. Мисс Карсуолл улыбнулась мне и хотела было сказать что-то еще, но в этот интереснейший момент дверь в гостиную распахнулась, и к нам влетел Чарли.

— Кузина Флора! — закричал он. — Мама говорит, что мне не придется возвращаться в школу!

32

В Сток-Ньюингтон я вернулся в четверг, девятого декабря. С каждым днем погода становилась все хуже и хуже. Холод и долгие ночи соответствовали мрачному состоянию моей души. Иногда я впадал в отчаяние. Когда мысли не были чем-то заняты, пустоту заполняли два лица: миссис Франт и мисс Карсуолл. Я сам удивлялся своему безрассудству: сохнуть по даме из высшего общества — чистое безумие, но насколько абсурднее сохнуть сразу по двум?! Но как я ни пытался призвать на помощь философию, не мог выкинуть из головы два прекрасных образа.

— Вы не в духе, Том, — заметил Эдвард Дэнси как-то вечером, когда мы сидели у потухающего камина.

— Просто хандра. Прошу прощения, я не хотел досаждать вам.

— У нашего настроения тоже бывают солнечные и пасмурные дни. А что вы читаете?

Я передал ему книгу.

— «Песни» Катулла? — Дэнси поднес книгу к свече и полистал страницы. — Очаровательно, просто очаровательно, — пробормотал он. — Здесь собраны все страсти молодости и все ее глупости. Однако я не стал бы показывать ее мистеру Брэнсби.

— Я перечитываю поэмы не из-за их содержания, а из-за их метра.

— Да, весьма интересно использование Катуллом фалекского размера и холиямба. Что же до гекзаметра, нельзя отрицать, что Катулл использует гекзаметр с большей элегантностью, чем Лукреций, хотя, на мой взгляд, стихи стали бы еще прекраснее, если бы он чаще прибегал к анжабеману. С другой стороны, его элегии не всегда искусны, а пентаметр порой неуклюж, — Дэнси поднял голову и улыбнулся своей перекошенной улыбкой. — Не судите меня строго, Том, я и сам несколько не в духе. — Он вернул мне томик Катулла. — Вы слышали новости? Квирда забирают из школы.

— Не могу сказать, что сожалею.

— Кажется, отец Квирда сильно пострадал, когда банк Уэйвенху лопнул. Его семья потеряла почти все, что имела.

— Боюсь, это весьма распространенная история, — я протянул руки к огню. — Надеюсь, они не нуждаются?

— Не совсем. Все это так ужасно. — В глазах Дэнси отражалось оранжевое пламя свечей. — Но, разумеется, мало кто пострадал так, как миссис Франт. Правда ли, что она полностью зависима от своего кузена мистера Карсуолла?

— Полагаю, да, — я услышал раздражение в своем голосе, поскольку вспомнил о той проклятой бумаге, что лишила миссис Франт последней надежды на финансовую независимость, но заставил себя продолжить: — И Чарли, разумеется, тоже.

Дэнси махнул рукой с длинными пальцами.

— По крайней мере, он мал. Юность обладает удивительной способностью быстро восстанавливать душевные силы. Но положение миссис Франт, должно быть, действительно безотрадное.

Я пробормотал что-то в знак согласия, побоявшись голосом выдать волнение.

— Она, конечно же, любила мужа?

Я промолчал, хотя Дэнси ждал ответа.

— Да, но любовь — странное чувство, — продолжил он через минуту, словно я ответил утвердительно. — Мы обычно используем одно слово там, где требуется три. Когда поэты упоминают о любви, они имеют в виду страстное влечение к другому человеку. Однако они говорят языком чувственности, по сути здесь любовь выступает как всепоглощающее желание физической близости, стремление к слиянию. Да, действительно, любовь — это страсть, которая правит нами, может довести до безумия, возможно, как было с несчастным Катуллом и его Лесбией. Но обычно у страсти век короток. Я знал множество молодых людей, которые влюбляются раз в неделю. И когда такой человек женится на своей возлюбленной, страсть редко клокочет с той же силой, как до момента ее удовлетворения.

Я уставился на огонь. Голос Дэнси стал тягучим и мечтательным. А мне безумно хотелось остаться одному в комнате и помолчать.

— Что же до второго значения, — продолжил Дэнси после паузы, во время которой я вновь не воспользовался возможностью ответить, — зачастую любовь — это лишь эвфемизм слова «распутство». Говоря «любовь», мы накидываем на похоть некий покров приличия. Это попытка скрыть истинную природу похоти, защитить ее от нападок моралистов. Но если быть откровенным, то данный феномен не более притягателен или отвратителен, чем поведение свиньи у кормушки.

Я поерзал на стуле.

— Прошу вас, не стесняйтесь, — быстро добавил Дэнси. — Классификация чувств должна быть вотчиной натурфилософа, а не только поэта. И для беспристрастного наблюдателя очевидно, что любой зрелый человек способен испытывать к другому чувство, которое вполне справедливо можно назвать любовью. Да, весьма спорный момент — заслуживает ли это чувство подобного названия больше, чем предыдущие категории. Это будет уже третье определение слова «любовь». Я говорю о спокойном и бескорыстном беспокойстве о благополучии другого человека.

Я подавил зевок.

— Очень похоже на дружбу. Или на материнскую любовь.

— Нет, Том, не совсем. Понимаете ли, это чувство не исключает страсти. Да, страсть играет свою роль в отношениях, но подчиняется разуму и жизненному опыту. Подобное чувство можно увидеть у женатых пар, после того как пыл супругов угас. А еще меж друзьями одного пола, среди солдат и матросов, которым довелось вместе пережить опасность. И если бы нужно было охарактеризовать этот тип привязанности, то, мне кажется, стоило бы использовать понятие «полнота». Любящий чувствует себя неполным без возлюбленного. Подобное чувство может ненавязчиво расцветать в самых неожиданных случаях. Оно охватывает и сексуальное влечение, хотя и не ограничивается им.

Дэнси наклонился вперед, положив локти на колени. Я увидел, как в его глазах пляшут огоньки свечей. Господи, как ужасно — заглянуть в глубины потаенных желаний другого человека.

Я отодвинул стул и поднялся.

— Нед, прошу прощения, сегодня был тяжелый день. Если я останусь еще хоть на минуту, то усну прямо на стуле. Вы не обидитесь, если я покину вас?

— Нет, — сказал Дэнси, — разумеется, нет. Вы уже носом клюете. Ручаюсь, вы ни слова не слышали из того, что я говорил.

Я пожелал спокойной ночи, но Дэнси окликнул меня уже у двери.

— Вы кое-что забыли. Своего Катулла.

33

Никто из нас не возвращался к этому разговору. Возможно, Дэнси поверил или притворился, что поверил, что я задремал во время последней части его монолога и не слышал ни слова из сказанного, не понял хода мысли. Мы продолжали работать и жить вместе, так сказать на дружеской ноге. Но кое-что все-таки изменилось. После того вечера я редко сиживал с Дэнси по вечерам подле умирающего тепла камина в классной комнате и не ходил с ним курить по заснеженной лужайке после того, как мальчики укладывались спать.

Тем не менее я не раз ловил себя на том, что возвращаюсь мыслями к замечаниям Дэнси о любви. Если он прав и любовь можно подразделить на три категории, то к какой категории отнести чувство, которое я питаю к Софии Франт и, что уж греха таить, к Флоре Карсуолл? Внутренним зрением я необычайно живо видел картину, нарисованную Дэнси, — свинья у кормушки.

Нельзя сказать, чтобы я ждал окончания семестра и шестинедельных рождественских каникул. Хотя кое-кто из мальчиков оставался, но все-таки большинство разъезжались по домам, а значит, нам с Дэнси неизбежно пришлось бы больше времени проводить вместе. Я согласился отпраздновать Рождество у Роуселлов, но больше меня никуда не приглашали.

Примерно за неделю до Рождества я встретил юного Эдгара Аллана на лестнице, и он затараторил, почти задыхаясь, как это умеют маленькие мальчики:

— Сэр, прошу вас, сэр, Франт просил меня передать вам привет и надеется, что вы его примете.

Я остановился.

— Приму что, Аллан? Его привет?

— Нет, не привет, вы что, еще не слышали?

— Если я не узнаю, что именно я должен был слышать, то не смогу ответить на этот вопрос.

Очевидно, логика моего ответа дошла до мальчика поскольку он расхохотался. А когда угомонился, то сказал:

— Франт написал, что его мама приглашает меня провести рождественские каникулы в доме мистера Карсуолла. Мистер Карсуолл уже сообщил моим родителям и мистеру Брэнсби и попросил, чтобы вы меня сопровождали. Вообще-то я был бы в полной безопасности под присмотром грума, но Чарли говорит, что женщины всегда волнуются из-за пустяков, и иногда умнее пойти на уступки.

— Я ничего не слышал о предполагаемой поездке, — сказал я. — И не уверен, что это удобно. — Лицо Аллана изменилось, как будто туча накрыла его хорошее настроение. — Но посмотрим, что скажет мистер Брэнсби.

Мальчик принял мои слова за согласие. Он радостно ускакал прочь, оставив меня недоумевать, правда ли то, что он сказал, и если да, то отпустит ли меня мистер Брэнсби и благоразумно ли будет согласиться сопровождать Аллана. Что ж, благоразумно или нет, но я твердо знал, чего хочу. Возвышенные мысли о классификации любви в общем и свиньях у кормушки в частности — в теории дело хорошее, но я более не испытывал ни малейшего желания размышлять обо всем этом.

На следующий день мистер Брэнсби передал мне приглашение миссис Франт.

— Не совсем ясно, когда вы вернетесь, — продолжил мистер Брэнсби. — Мистеру Карсуоллу кажется, что юный Франт не уделял учебникам достаточного внимания после того, как покинул нас. Возможно, он захочет, чтобы вы погостили у них подольше, наверстали с мальчиками упущенное и, скорее всего, привезли бы Эдгара Аллана обратно в начале семестра. Чарльз Франт, разумеется, к нам не вернется. Полагаю, вас никуда не приглашали на Рождество?

— Вообще-то приглашали, сэр. Но это не важно.

В тот же вечер я уселся перед камином в классной комнате, чтобы написать мистеру Роуселлу и извиниться за то, что не смогу прийти к нему на рождественский ужин. Не успел я начать, как вошел Дэнси.

— Мистер Брэнсби сказал мне, что вы сопровождаете Аллана в поездке в имение Карсуолла, — резко сказал он. — Правда ли, что вы останетесь там до конца каникул?

— Возможно. Как решит мистер Карсуолл.

Дэнси опустился в кресло.

— Вы уверены, что поступаете благоразумно, Том?

— А почему бы и нет? — я произнес это с большим жаром, чем намеревался. — Смена обстановки пойдет мне на пользу.

— И смена компании тоже.

Я пробормотал, что и сейчас чувствую себя неплохо.

— Прошу прощения, — продолжил Дэнси через минуту. — Я не в праве советовать вам. Вы поедете с юным Алланом, я правильно понял?

— Не знаю, позволит ли мистер Аллан мальчику поехать. С момента гибели мистера Франта прошел всего месяц.

— Полагаю, он согласится, дабы сделать приятное мистеру Карсуоллу. Богатство — пропуск к уважению. Простите, я не хочу совать нос в чужие дела… но вы едете туда со спокойным сердцем?

— А почему должно быть иначе?

Дэнси замялся.

— Я рационалист, как вам известно, но порой полагаюсь на интуицию, особенно когда она подсказывает мне, что не все так уж безоблачно. Можете считать меня странным.

Дэнси постоял пару минут; перекошенный рот подрагивал на лице Януса, словно он хотел что-то сказать, но не мог заставить губы произнести нужные слова. Затем он повернулся на пятках и выскользнул из комнаты. Я уставился на лист бумаги, несколько слов подрагивали в свете свечи. Вечер снова выдался холодным, и меня трясло.

Дэнси предчувствовал нечто нехорошее, но мне показалось, что у меня куда больше существенных причин для беспокойства: то, как именно сначала мистер Франт, а потом мистер Карсуолл втянули меня в свои дела, кодициль, стоивший миссис Франт наследства, обезображенное тело на Веллингтон-террас и наконец отрезанный палец, найденный мною в сумке Дэвида По.

34

В одна тысяча восемьсот девятнадцатом году Рождество выпадало на субботу. Мистер Брэнсби объявил, что семестр официально закончится в четверг накануне. Вечером того же дня мы с Эдгаром Алланом отправились в Лондон. На ночлег мы остановились у его приемных родителей на Саутгемптон-роу. Миссис Аллан, нервная истеричная дама со склонностью к ипохондрии, то обласкивала Эдгара, то полностью забывала о его существовании. Поздно вечером с работы вернулся мистер Аллан. Очень занятой мужчина с угрюмым лицом. В их присутствии Эдгар, казалось, излучал энергию и ум, он отличался от них, как мел от сыра.

— Если поедете в Челтнем, — сказала миссис Аллан своим визгливым голосом, — остановитесь в отеле «Стайлс». Ты помнишь, дорогой? — она обратилась к мужу. — Там такой внимательный персонал.

— Но они не едут в Челтнем, — напомнил мистер Аллан супруге.

Над столом повисло неловкое молчание, которое прерывалось лишь стуком столового серебра и шагами слуг. До этого момента я считал, что это Чарли ищет компании Эдгара. Но сейчас я вспомнил, с какой радостью Эдгар воспринял предложение друга, и задумался — может быть, все наоборот?

После обеда мистер Аллан удалился в свой кабинет под предлогом проверки счетов, а миссис Аллан в гостиной играла в карты с Эдгаром. При этом она без умолку рассказывала о своих друзьях и родственниках, о тоске по Ричмонду, штат Виргиния, страхе болезней и обо всех своих многочисленных и разнообразных недугах, которые постоянно вызывали удивление и интерес ее лечащих врачей.

После того как мы выпили чаю, я извинился и вышел. Как сентиментальный дурак я прогулялся до площади Рассела и постоял несколько минут рядом с особняком, где раньше обитали Франты. Над дверью висел фонарь, кроме того, сквозь щели в занавесках пробивался горевший в доме свет. Ощущение собственной глупости накрыло меня с головой. Я быстро пошел прочь, словно надеялся, что чем быстрее будет мой шаг, тем скорее глупость останется позади.

В конце концов я оказался перед таверной на Лэмбс-Кондуит. Сорок минут я провел в пивной в компании трубки и бренди. И все это время не мог избавиться от одной мысли, которая металась в моем мозгу, словно крыса в норе: «Завтра я увижу ее».

Я вернулся в дом Алланов, где уснул беспокойным сном. Человеческий разум — капризное создание. Проснувшись, я понял, что лицо, мелькавшее передо мною в калейдоскопе снов, было лицом Флоры Карсуолл.

35

Утром у меня было время заскочить в контору мистера Роуселла в «Линкольнз Инн». Мне показалось невежливым находиться в непосредственной близости и не нанести ему визит, кроме того, хотелось проститься и передать извинения миссис Роуселл. Он как обычно встретил меня в прекрасном расположении духа и послал Аткинса, своего секретаря, за кофе.

Однако у Роуселла вытянулось лицо, когда я сообщил, куда собираюсь.

— Не стану притворяться, что мне нравится ваш план, Том, — сказал он, — хотя, разумеется, это не мое дело. Но дети будут по вам очень скучать в эту субботу. А мистер Брэнсби обрадовался вашему отъезду?

— Он склонен думать, что в конечном счете преимущества данной поездки перевесят неудобства.

Роуселл кивнул.

— Без сомнения, речь идет о денежном возмещении, и мистер Брэнсби очень ясно это понимает. А сколько вы там пробудете?

Я ответил, и тут раздался стук в дверь — вошел Аткинс, а с ним мальчик с подносом. Секретарь посмотрел на меня своими крошечными глазками, похожими на пятнышки грязи, и отвернул круглое бледное лицо. Роуселл сидел молча, пока мы не остались наедине. Я достаточно хорошо знал его, чтобы понять — у него неспокойно на душе. Я подумал, что забота мистера Роуселла так же неуместна, как и беспокойство Дэнси.

Роуселл налил кофе и протянул мне чашку:

— Вы помните, мы обсуждали поведение мистера Карсуолла и мистера Франта во время последней войны?

— Да, сэр.

— На днях я был в Сити и слышал еще одну историю, которая мне совершенно не понравилась. Честно говоря, возможно, это всего лишь сплетня. Но я слышал ее сразу из нескольких источников, и подозреваю, что доля правды в ней все же имеется, — он сделал глоток кофе и скривился. — История касается происшествия, ускорившего развитие печально известных событий, а именно краха банка, что привело к разоблачению преступных деяний мистера Франта и его убийству. По-видимому, банк взял на себя обязательства по оплате некоторых счетов, которые составляли весьма внушительную сумму, срок платежа наступал в конце октября. Большинство счетов имело отношение к сделкам по недвижимости, в которую банк инвестировал деньги.

Я кивнул, поскольку мисс Карсуолл уже рассказала кое-что из этого, когда подстерегла меня в Сток-Ньюингтоне.

— И погашать задолженность оказалось нечем?

— Трудность заключалась не только в этом. При нормальных обстоятельствах Франт мог бы обсуждать возможность продления действия векселей. Однако за несколько недель до наступления срока оплаты многие векселя сменили владельца. Их скупил коммерческий дом, который зачастую выступает в качестве посредника в подобных сделках, когда истинный покупатель хочет сохранить инкогнито. В конце месяца векселя были предъявлены к уплате, и оказалось, что ни о каком продлении и речи быть не может.

— То есть вы полагаете, что кто-то из врагов мистера Франта замыслил разорить его?

— Ну, «замыслил» слишком громко сказано. Из-за делишек мистера Франта падение банка стало неизбежным. Но, честно говоря, учитывая сложившиеся обстоятельства, мне кажется, крах банка произошел бы позже на несколько недель, а то и месяцев.

Роуселл замолчал, чтобы сделать еще один глоток кофе.

— Но кому это выгодно? — спросил я.

— Пока что нам это неизвестно. Однако для того чтобы провернуть подобную операцию, необходимо владеть значительным состоянием и не любить мистера Франта. Зачем иначе выкупать долги банка, который и так вот-вот лопнет? На первый взгляд, если операция пройдет успешно, тот, кто ее задумал, понесет серьезные убытки. Поскольку банк Уэйвенху закрылся, то векселя теперь стоят не дороже бумаги, на которой они напечатаны.

— Ой! Я понимаю, на что вы намекаете.

— Не на что, — сказал Роуселл, так энергично размахивая руками, что кофе брызнул из чашки и оставил на полу вереницу коричневых пятен, — а на кого.

— Ох. Но вы же не имеете в виду… мистера Карсуолла?

Смутившись как барышня, мистер Роуселл, потупившись, посмотрел на меня поверх маленькой кофейной чашки. Его толстое красное лицо было бесхитростным, лишенным всяческих эмоций, кроме благожелательности и легкого любопытства.

36

Холодным туманным вечером мы с Эдгаром сели в почтовую карету. Я был благодарен мистеру Аллану за то, что тот раскошелился, и мы смогли с удобствами устроиться внутри, а не ютиться позади кучера. Пока мы ползли по Пиккадилли, я смотрел в окно на толпы людей на тротуарах — их лица заливал нездоровый свет уличных фонарей. Эдгар сидел тихо как мышка — глаза вполовину лица — и совершенно игнорировал все мои попытки завести разговор. Он словно находился под гипнозом.

Мало-помалу мы набирали скорость. Вскоре монотонная тряска начала убаюкивать мальчика, его голова болталась из стороны в сторону, между мною и женой бакалейщика, между сном и явью. Один за другим наши спутники последовали примеру Эдгара. Мне тоже хотелось забыться. Когда отправляешься в путь или прибываешь в пункт назначения, это волнует, но промежуточный период обычно характеризуется неприятными ощущениями и скукой.

Кучер кружил в темноте. Напротив меня похрапывал низкорослый священник. Окна были плотно закрыты по требованию жены бакалейщика, которая то и дело засыпала, а потом вскидывала голову, заслышав звуки рожка на дорожной заставе, и черпала силы из бутылки, лежавшей у нее в ридикюле. Пахло ямайским ромом. Священнику снился кошмар, он беспомощно дергал руками, его крошечные ножки высовывались из-под одеяла и пинали меня в голень.

Интересно только было проезжать через спящие городки, попадавшиеся на пути. Я поднимал штору, тер стекло и смотрел на пустые улочки. То тут, то там в чердачных окнах виднелся свет. В спящем городе есть что-то загадочное, он похож на корабль, оставленный командой, — лишаясь суеты и движения, он становится совершенно иным.

Затем кучер нырял под арку ворот постоялого двора, и внезапно все вокруг заполнялось светом, шумом, криками конюхов и их помощников; слышно было, как меняют лошадей, как пассажиры снуют туда-сюда, кто-то шутит, бранится, дает советы, прощается. Да, человеческий мозг — капризное создание, и через несколько секунд после того, как наш экипаж въезжал на постоялый двор, я начинал тосковать по темноте и уединению.

Как только лошадей меняли, мы ехали дальше, милю за милей. Все пассажиры ехали до Глостеpa, а кто-то и дальше, до Херефорда или Кармартена. Потихоньку наши спутники пробуждались навстречу новому дню. В какой-то момент, уже под утро, я крепко уснул, но меня, как и остальных пассажиров, грубо разбудили, когда кучер оплошал на въезде на очередной постоялый двор и задел задним колесом стойку ворот.

После этого я уже не заснул. Ночь медленно уступала свои права затяжным серым сумеркам зимнего утра. Волнение предыдущего дня испарилось. Мы были неумытые, небритые, не выспавшиеся и голодные. Тела болели от жестких сидений.

Еще до полудня мы прибыли в Глостер и высадились вместе с багажом у «Белл-Инн» на Саутгейт-стрит. Карета мистера Карсуолла уже ждала нас. Лошадей накормили, и груму не терпелось уехать. Мы позавтракали в кофейне, после чего я рискнул вызвать неудовольствие грума и нашел цирюльника, чтобы побриться. Мною руководило не только самолюбие, но и любопытство — цирюльники обычно знают все.

— Кстати, — сказал я, когда цирюльник отложил бритву. — Мне кажется, покойный мистер Уэйвенху владел имуществом и в вашем городе?

— Уэйвенху? О да, сэр. Хотя старый джентльмен по большей части жил в Лондоне. Он умер в прошлом месяце.

Я побренчал мелочью в кармане.

— И что это было за имущество?

— Оксбоди-лейн, сэр. Очень симпатичная маленькая гостиница, и еще парочка домов. Все сдается в аренду, разумеется, — он наклонил голову набок как дрозд и бросил на меня взгляд. — Если интересуетесь, я мог бы дать вам адрес поверенного, который расскажет вам больше.

— Нет, — резко сказал я. — Не нужно.

Усадьба мистера Карсуолла, Монкшилл-парк, располагалось в десяти-двенадцати милях к юго-западу от Глостера в направлении Лидмаута. Когда мы выехали из города, то сначала буквально летели, поскольку первая часть нашего пути проходила по широким платным дорогам.[26] Но последние несколько миль пришлось ехать по проселочным дорожкам и тропинкам. Время тянулось медленно. Эдгар заволновался, а у меня все тело ныло от усталости человека, путешествующего сидя.

Когда мы свернули, уже начало смеркаться. Мрачный сторож отпер ворота, и мы поехали по извилистой аллее парка, постепенно поднимаясь в гору. Деревья раскачивались на фоне темного неба словно менады. С ветром прилетели несколько капель дождя и стукнули по стеклу кареты.

Впереди показался дом — огромное прямоугольное здание с тремя этажами и тремя пролетами, облицованное камнем, который поблескивал в сумерках холодным светом. Очевидно, нас ждали, поскольку стоило карете остановиться у дверей, как выбежали двое лакеев с зонтиками и проводили нас через стену дождя в холл. В одном из них я узнал Пратта, длиннолицего подхалима, которого мистер Карсуолл привез с собой из Лондона. Чарли выскочил поприветствовать друга, а за ним более спокойным шагом вышли рука об руку две дамы.

— Эдгар! — закричал Чарли. — Давай я покажу тебе твою комнату! Мы с тобой так повеселимся! — Тут мать тронула его за плечо, напомнив о моем присутствии. Залившись румянцем, мальчик повернулся ко мне: — Мистер Шилд, сэр, как хорошо, что вы приехали!

Миссис Франт протянула мне руку и нежно улыбнулась.

— Отец заперся со своим агентом по недвижимости, — сообщила мне мисс Карсуолл. — Но вы увидитесь за обедом, — она взглянула на лакея, застывшего за моей спиной. — Пратт покажет вам вашу комнату. Полагаю, вы захотите отдохнуть после утомительного путешествия, но боюсь, недолго — мы обедаем в половине шестого. Мы здесь рано ложимся спать.

Я поднялся по лестнице вслед за лакеем. Высоко над моей головой нависал световой люк, который, казалось, предназначался не для того, чтобы пропускать свет, а дабы подчеркнуть высоту дома и ширину лестницы. В принципе, Монкшилл мог служить домом для великанов. Я явственно ощущал тишину внизу, словно женщины в холле задержали дыхание.

Моя комната оказалась большой, немного потрепанной и очень холодной. Я умылся и переоделся как можно быстрее. Где-то в глубине дома часы пробили пять, когда я отправился на поиски гостиной. Лампы и свечи освещали пролеты лестницы и сами ступени. Но и они были бессильны выгнать темноту из огромного дома.

В холле я остановился, размышляя, где же может находиться гостиная. И тут справа от меня от темноты отделилась чья-то фигура.

— Доброе утро, сэр.

Я испуганно обернулся.

— О, миссис Керридж! Надеюсь, вы пребываете в добром здравии?

— Да, насколько это возможно, — она кивнула в сторону двери справа от меня. — Если вы ищете мальчиков, то они в гостиной.

Миссис Керридж ушла так же внезапно, как появилась, и ее поведение напомнило мне о моем двусмысленном положении — и не джентльмен, и не слуга. Я тихонько постучался в дверь и вошел. Гостиная была залита мерцающим бледно-желтым светом десятка свечей. Миссис Франт сидела вплотную к каминной решетке с книгой в руках. Мальчики свернулись калачиком на диване и о чем-то шептались.

— Прошу прощения, мэм, — сказал я. — Я пришел раньше времени?

— Ну что вы, мистер Шилд, — ответила миссис Франт. — Садитесь, прошу вас. Будьте так добры, позвоните, пожалуйста, в колокольчик. Нам нужны угли для камина.

Я выполнил ее просьбу и сел напротив. Любопытно, как вдовий траур меняет женщину. Некоторые женщины тонут в его темных складках и сами превращаются в нечто траурное. Однако миссис Франт принадлежала ко второй категории. Простота черного платья подчеркивала ее красоту.

— Кузены спустятся через минуту, — сказала она. — Надеюсь, вы не замерзли?

— Нисколько, — солгал я.

— Боюсь, это холодный дом, — сказала она с легкой улыбкой. — Мы здесь слишком мало прожили, чтобы нагреть его.

Дверь отворилась, и в комнату вошла мисс Карсуолл. Ее лицо озарилось улыбкой.

Должно быть, я ослышался, но мне показалось, что София Франт шепотом добавила:

— И несчастливый дом.

37

Обедать мы сели впятером — мистер Карсуолл, мисс Карсуолл, миссис Франт, пожилая дама по фамилии Ли и ваш покорный слуга. Миссис Ли оказалась тетушкой местного священника и, насколько я понял, приехала в Монкшилл-парк с длительным визитом. За столом все в основном молчали, кроме мистера Карсуолла. Он мало ел, зато много пил, вливая в себя один стакан красного вина за другим.

— Я взял на себя смелость проверить знания Чарли по латыни, — заявил он. — Как-то раз утром ко мне заехал пастор, и я попросил проэкзаменовать мальчика на предмет знания Итонского учебника латинской грамматики. Пастор был шокирован, слышите, шо-ки-ро-ван, когда Чарли обнаружил всю глубину своего невежества. Он даже не знает разницы между герундием и герундивом. Чему только учат у мистера Брэнсби?!

— У мистера Брэнсби не было возможности чему-то научить Чарли, сэр. Да и у остальных учителей тоже. Чарли пробыл в школе меньше семестра и большую часть времени отсутствовал.

Миссис Франт отвернулась.

— Это был непростой период для мальчика, — заступилась за кузена мисс Карсуолл.

Карсуолл бросил на дочь недобрый взгляд.

— Все верно, моя дорогая, — проворчал он, — но это не меняет сути дела. Мальчику нужно учиться, и осмелюсь сказать, Эдгару Аллану тоже не помешало бы. Вам лучше остаться до конца каникул, Шилд, и заниматься с ними по утрам.

Я кивнул.

— Если, конечно, мистеру Шилду будет удобно, — миссис Франт посмотрела в мою сторону.

— Разумеется, ему будет удобно, — сказал Карсуолл. — Мистер Брэнсби не возражал, когда я предложил ему это, так с чего это Шилду будет неудобно? Оба в накладе не останутся.

— Уверена, мистер Шилд окажется полезен и в других отношениях, — добавила мисс Карсуолл. — Он будет совсем нелишним в нашем маленьком обществе. Вы ведь любите играть в шахматы по вечерам, папа, кроме того, мистер Шилд мог бы быть четвертым при игре в вист. Когда погода плохая, здесь, в провинции, никто ни к кому не ездит, особенно зимой.

— Когда я был маленьким, то всем было наплевать на погоду, — пробурчал мистер Карсуолл. — Мы тогда были более общительны.

— Ну же, папа, мы и сейчас общительны. По крайней мере, пытаемся. Разве пастор не приезжал к вам на днях? В дождь!!!

Обед подошел к концу. Возникла некоторая заминка — кто из дам подаст сигнал к уходу. В конце концов первой со своего места поднялась мисс Карсуолл. Я придержал двери. Миссис Ли и миссис Франт быстро прошли мимо, даже не посмотрев на меня, зато мисс Карсуолл одарила улыбкой. Слуги сняли скатерть. Карсуолл жестом велел мне сесть на место и придвинул графин.

— Вы не будете обедать с нами каждый вечер, — сообщил он.

— Да, сэр.

— Но, возможно, Флора права. Вы играете в шахматы или пикет? А в вист?

— Так себе.

— Неважно. Играете — и это главное, — Карсуолл посмотрел в свой бокал. — Мы здесь редко ездим в гости.

Мы молча пили. Часы тикали. Если мистер Роуселл пил, поскольку ему нравилось вино и тот эффект, который на него оказывал алкоголь, то мистер Карсуолл пил с таким видом, словно это его святая обязанность.

— Мне не хотелось тревожить дам за обедом, — сказал Карсуолл через некоторое время, — но сегодня я получил известие о том, что поблизости орудует банда взломщиков. Нам нужно быть начеку. Так что неплохо иметь еще одного мужчину в доме, особенно бывшего солдата.

Старик на мгновение закусил нижнюю губу, а потом велел мне позвонить в колокольчик. Когда пришел дворецкий, мистер Карсуолл приказал ему запереть все двери с особой тщательностью. Затем, к моему облегчению, разрешил мне уйти. Я оставил его наедине с вином и камином, а сам отправился в гостиную в поисках чая. В гостиной по обе стороны от камина сидели только мисс Карсуолл и миссис Ли. Миссис Ли дремала. У мисс Карсуолл было необычно грустное выражение лица, хотя, когда я вошел, она подняла голову и улыбнулась.

— Садитесь и выпейте чаю, мистер Шилд. Я не могу передать, как мы с Софи рады видеть вас. Папа тут совсем озверел без мужской компании. Думаю, вы отлично сумеете вызвать огонь на себя. Так у вас, военных, говорят?

Я улыбнулся в ответ и заверил ее, что сделаю все возможное, при этом бросил взгляд в сторону миссис Ли.

— Не обращайте на нее внимания, — тихо сказала мисс Карсуолл. — Миссис Ли близорука и глуховата, другими словами, лучшей компаньонки и желать нельзя.

— Она ваша соседка?

— Нет. Вообще-то я впервые увидела ее во вторник. Но мне кажется, она вполне милая дама, и вряд ли кто-то станет возражать против ее присутствия. Такое впечатление, что все ее родственники — духовные лица, и это является главным достоинством в глазах папы.

Я расхохотался.

— Но так и есть, — продолжила мисс Карсуолл. — Папа считает, что мы с Софи не совсем подходим для высшего общества, хоть и по разным причинам. Но ему очень хочется, чтобы нас приняли среди местной знати, чтобы мы заняли свое место в свете. Для этого и нужна миссис Ли. У нее в запасе столько респектабельности, она просто не может не поделиться ею с окружающими. Короче, образец для подражания во всех отношениях, и один из ее племянников знаком с сэром Джорджем Руиспиджем, они вместе учились в Оксфорде. — Ее глаза блестели в свете свечей. — Поверьте, мистер Шилд, высшей рекомендации быть не может.

— Боюсь, я не знаю этого джентльмена.

— Да? Как это возможно? Сэр Джордж Руиспидж единственный в своем роде. Он живет поблизости в Клеарлэнд-корт. Говорят, его доходы от аренды составляют шесть-семь тысяч в год, — мисс Карсуолл опустила голову, но я заметил улыбку на ее лице. — К тому же этот господин владеет угольными копями, очаровательным особняком в центре Лондона и местом в парламенте. Его род живет здесь уже несколько поколений, Руиспиджи знают всех, их принимают в каждом доме. Как вы понимаете, мы считаем его самым приятным из наших соседей, — она подняла голову как раз в тот момент, когда я улыбнулся. — И, по общему мнению дам, он очень красивый молодой человек.

— А вы как считаете, мисс Карсуолл?

Ее ресницы дрогнули.

— Мне не пристало не соглашаться с мнением большинства представительниц моего пола, мистер Шилд. Но вы вскоре сможете и сами оценить его. Во время рождественской мессы мы увидимся с Руиспиджами в церкви. Папа, без сомнения, очень надеется на это. У него есть веская причина желать этого.

— Могу я спросить, какая?

На мгновение лицо мисс Карсуолл напряглось:

— Он надеется, что сэр Джордж сделает мне предложение.

38

Флора Карсуолл во многом была дочерью своего отца. Их добродетели и пороки шли рука об руку. Оба они говорили то, что на уме, и не ходили вокруг да около, и оба могли шокировать своей откровенностью.

Я почти не сомневался, что Карсуолл богаче сэра Джорджа Руиспиджа, но Руиспиджи считались одним из первых семейств графства и принадлежали к высшему свету уже много поколений. Можно сказать, что мистер Карсуолл, связывая себя родственными узами с этим почтенным родом, приобретал билет в вечность.

Разумеется, он мог с легкостью купить с потрохами любого джентльмена, даже титулованного, готового закрыть глаза на неблагородное происхождение отца и незаконнорожденность дочери ради ее приданого. Но человеку свойственно желать того, чего он не в состоянии получить. Карсуоллу не нужен был джентльмен на грани разорения, погрязший в долгах. Ему хотелось в зятья человека, имеющего положение в свете.

Я заключил это не только из разговора с мисс Карсуолл в день моего приезда в Монкшилл, но и из того, что уже знал о ее отце. Но тогда я не осознавал еще одной причины, по которой сэр Джордж Руиспидж идеально подходил на роль зятя мистера Карсуолла. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что получил намек в первый же вечер.

Я вышел из гостиной и поднимался по лестнице к себе, когда услышал стук двери и чьи-то шаги. На самом верху лестничного марша я встретил миссис Керридж. Насколько я понял, она заглядывала к миссис Франт. Проходя мимо, я позволил себе замечание о величине этого особняка по сравнению с домами на Маргарет-стрит и площади Рассела — просто пошутил, что с каждым разом дома все достойнее и достойнее.

— Только вот он достоин этого дома никогда не будет, — прошипела миссис Керридж. — И он об этом знает.

— Простите?

Она подошла поближе.

— Я вроде ясно выразилась, разве нет?

— Но о ком вы говорите? О мистере Карсуолле?

— А о ком еще? Все остальные мужчины в этом доме — слуги, — она подняла свечу, которую держала в левой руке, и внимательно посмотрела на меня.

— Миссис Керридж…

Она рассмеялась и перебила меня:

— Это не наше дело, не правда ли? Кстати, мастер Чарльз уже спит, я к нему заходила. Его друг читает, но я велела ему задуть свечу, — она пошла прочь, но повернулась и бросила через плечо: — Вы зря сюда приехали. От этого места никому пользы не будет. Вам стоило остаться в этой своей школе.

39

На следующее утро в пятницу был сочельник. Утром мы с мальчиками продолжили штудировать Итонскую грамматику, а днем отправились на прогулку в парк. В тот год зима выдалась исключительно холодная. Земля заледенела и была покрыта инеем.

Особняк располагался на южном склоне, а мальчики повели меня на север по тропинке, которая сбегала с горы, повторяя изгиб реки, поблескивающей в долине у подножия. Хозяева не пожалели денег на то, чтобы украсить и без того живописный вид. Обелиск, сложенный из неотесанного камня и окруженный скамейками, обозначал самую высокую точку парка, где сходились шесть тропок. Мы пошли по наиболее широкой, она вела на северо-запад, под горку, к маленькому озерцу-запруде, из которого брала начало река. За ледяной лентой воды на север и запад протянулись глухие леса.

Чарли показал на деревья.

— Мистер Карсуолл приказал лесничим, которые сидят в укрытии, стрелять по всем незнакомцам в поле зрения. Он сказал, что тут шастают браконьеры, и кто-нибудь из них может залезать в дома.

Эдгар уставился на друга:

— Но они же не осмелятся сюда прийти?

— А что им помешает? Мы даже за констеблем послать не сможем, если они появятся.

Я не был знаком с жизнью больших имений, но не прошло и суток после приезда в Монкшилл-парк, как я уже заподозрил, что что-то тут не так. Дела в таком огромном хозяйстве должны идти как по маслу, словно часы мистера Карсуолла. В ухоженном парке везде должна чувствоваться рука хозяина. Монкшилл — роскошное поместье в не менее роскошном парке. И денег у хозяина куры не клюют. Тем не менее мне показалось, что ни одной из дам не доверено распоряжаться слугами, да и сам хозяин не питает особого интереса к своему имению.

Вместо этого мистер Карсуолл нанимал посторонних людей. И все бы ничего, если бы эти наемные работники действительно выполняли свои обязанности. Но во всем сквозила небрежность: начиная от жирных пятен на ливреях лакеев и заканчивая сломанными петлями на воротах. Возможно, подумал я, мистер Карсуолл просто не привык распоряжаться такими большими имениями. Но я слишком хорошо знал его способности, чтобы поверить, что он не устранил бы недостатки, если бы пожелал.

Сначала это меня озадачило. Человек с большим жизненным опытом сразу бы понял, в чем дело. Мистер Карсуолл был стар, он понимал, что силы идут на убыль, и берег их для иной цели, о которой я тогда даже не догадывался.

40

С Рождеством у меня связано много счастливых воспоминаний. Мой отец был степенным строгим и холодным человеком и не принимал участия в торжествах по случаю праздника. Но мама возила меня к тетушке. Тетушка была замужем за жестянщиком, и хотя ее семья имела достаточный доход, вовсе не была такой зажиточной, как наша, как мы тогда считали. Однако в канун Рождества в их доме смеялись больше, чем в нашем за целый год.

У тетушки на кухне всегда стоял большой куст омелы, под которым мы, мальчики, могли целовать девочек. После каждого поцелуя полагалось срывать ягодку с омелы. Посему мы бешено подсчитывали оставшиеся, ведь как только ягодки заканчивались, мы теряли право на поцелуи.

Последний раз я справлял Рождество в доме моей тетушки в Розингтоне как раз после смерти отца, когда преподавал в грамматической школе. Фанни, дочь нового учителя, тоже гостила у тети. В тот день я впервые поцеловал ее, и случилось это под тетушкиным кустом омелы. Обычно воспоминания о Фанни пробуждали во мне печаль. Однако на сей раз все было иначе — мне пришло в голову: если бы я не поцеловал Фанни под той омелой пять лет назад, то меня не было бы сегодня в Монкшилл-парке.

Нельзя сказать, что мистер Карсуолл поощрял хоть какие-то приметы Рождества в своем доме. Нет, все эти деревенские праздники были бы совершенно не к месту в этой огромной каменной коробке, в этом храме современного архитектурного искусства. В девственные мраморные камины не поместилось бы рождественское полено[27], даже если бы оно у нас было.

В тот вечер меня снова пригласили отобедать с Карсуоллами, миссис Ли и миссис Франт. Мистер Карсуолл перевел разговор на тему церкви.

— Я получил письмо от пастора, — сообщил он. — Сэр Джордж прибудет со своими домашними.

Мисс Карсуолл закатила глаза.

— Как ужасно, что я купила перед отъездом ту новую ротонду, — она посмотрела на меня через стол, и мне показалось, я вижу на ее лице веселье и приглашение разделить его. — А капитан Джек приедет? А их маменька?

— Не знаю, — ответил Карсуолл. — Думаю, скорее всего да. — Его взгляд скользнул от мисс Карсуолл к миссис Франт, а потом к нам. — Вы с миссис Ли поедете с нами. У нас в церкви две скамьи. Думаю, будет разумно, если вы с мальчиками сядете позади нас.

— Да, сэр.

— Капитан Руиспидж отличился на Полуострове, — сказал мистер Карсуолл. — Не забывайте об этом, если он снизойдет до разговора с вами.

— Да, сэр, — повторил я. Если что-то и может настроить меня против человека, так это новость, что он отличился на поле брани.

— Сэр Джордж патрон нашего прихода? — спросила миссис Франт.

Карсуолл проворчал:

— У него в распоряжении, должно быть, еще пять или шесть приходов. Вообще-то владелец Монкшилл имеет право представлять кандидата на должность пастора, но мой предшественник, мистер Кранмер, продал это право отцу сэра Джорджа.

Беседа вяло тянулась, пока мы не закончили с последним остывшим и жирным блюдом. Леди откланялись, слуги убрали скатерть и поставили графин с вином, бокалы и легкую закуску. Мистер Карсуолл повернул свой стул к огню и жестом велел мне сделать то же самое.

— Что вы думаете о Монкшилл? — требовательным тоном спросил он и не стал дожидаться ответа. — Отличный дом, не правда ли? Вы знаете, кто архитектор?

Сам сэр Джон Соан! Тот самый Джон Соан, который построил Банк Англии. Как вы понимаете, услуги Соана стоят недешево, так было и тридцать лет назад. А денег на дом не пожалели! Ну, вообще-то я не заплатил ни пенни. Жни, где не сеял — отличный жизненный девиз, молодой человек, зарубите себе на носу и запомните: у кого наличные, тот и правит балом. Мистер Кранмер потратил столько денег на снос старого дома и возведение нового, что не смог себе позволить жить в нем. Он тянул аж до тысяча восемьсот пятнадцатого года, но в конце концов в спешке продал имение. Почти даром. Не перестаю удивляться человеческой глупости, — Карсуолл налил еще бокал вина и уставился на огонь. — Я говорю себе: таким имением можно гордиться, оно достойно любого самого высокородного джентльмена этого графства, да чего уж там графства — всей страны!

В том же духе он разглагольствовал еще двадцать минут. А я, единственный его слушатель, сидел, словно прикованный к стулу. Постепенно его речь потеряла четкость, паузы между предложениями становились все длиннее и длиннее. Карсуолл положил ноги на каминную решетку, и домашние туфли упали рядом с камином. Бриджи расстегнуты и покрыты пятнами вина и соуса. Последние слова, которые он произнес перед тем, как уснуть, врезались мне в память просто потому, что они разительно отличались от всего сказанного раньше:

— Когда мой дед приехал в Монкшилл, то кланялся владельцу имения, а теперь владелец я. — Старик свирепо посмотрел на меня, как будто я посмел возразить, его глаза были наполовину скрыты густыми бровями, как хищник в чаще леса. — Ну и кто теперь хозяин? А? Кто теперь хозяин?

41

Рождественским утром за завтраком возник спор, каким образом наша компания отправится в церковь. В Монкшилле имелось три экипажа: большая карета максимум на шестерых, небольшая коляска на трех человек, на которой мы с Эдгаром приехали из Глостера, и запряженный пони открытый фаэтон для леди, который, по общему мнению, не соответствовал торжественному событию. Мистер Карсуолл считал, что нужно ехать в карете и коляске, но мисс Карсуолл заметила, что в карете с легкостью поместятся шестеро, особенно если учесть, что двое пассажиров — маленькие мальчики. Но тут она опомнилась и повернулась ко мне — в ее глазах застыло молчаливое извинение.

Арифметика проста: мистер Карсуолл, миссис Ли, миссис Франт, миссис Карсуолл и мальчики — вот уже шестеро. Для меня места не хватило. Мне совершенно ясно указали, где мое место в Монкшилле, яснее и не скажешь, тем более слова сами сорвались с языка мисс Карсуолл.

Отец ответит ей с легким раздражением:

— Полагаю, мы могли бы обойтись одной каретой, но не хотелось бы, чтобы кто-то подумал, что у нас больше ничего нет.

— Ну что вы, папа, не думаю, что это возможно.

— Сегодня прекрасный день, — сказала миссис Франт. — Уверена, мальчики с удовольствием прогуляются.

— Конечно же! — воскликнула мисс Карсуолл. — Прекрасная идея! Думаю, они с удовольствием пройдутся пешком, а нам не придется тесниться в карете, — она снова посмотрела на меня. — Если, конечно, мистер Шилд любезно согласится сопровождать их.

Я кивнул.

— А насколько далеко Флаксерн-Парва?

— Где-то в полутора милях отсюда, — ответила мисс Карсуолл. — Если ехать по дороге, то все три, но через парк ведет тропинка, и церковь расположена на ближней стороне деревни, — она захлопала в ладоши. — Как я вам завидую! Воздух такой свежий!

Чуть позже мы с мальчиками стояли на ступенях и наблюдали, как карета Карсуоллов подкатила к входу, покачиваясь на рессорах, как корабль на волнах, и поблескивая, как огромная игрушка, покрытая ярким лаком. На каждой из дверей красовался фамильный герб. На сбруе, везде, где только было место, поблескивали серебряные кресты. Кучер щеголял богато украшенной треуголкой и кудрявым париком золотистого цвета. На козлах вальяжно расселись двое лакеев в ливреях с букетами и тростями с золотистыми набалдашниками, один из них — Пратт.

Карсуолл вышел и, радуясь как ребенок, осмотрел свою игрушку.

— Я купил эту коляску у Кранмера за сто пятьдесят гиней, — сообщил он, постучав тростью с медным наконечником по ступеньке. — Выгодная сделка, не правда ли? Кранмер поездил в ней меньше месяца. Правда, ему она вообще даром досталась.

А мы с мальчиками пошли через холодный парк. Над нами сияло чистотой темно-синее небо, а воздух был настолько холоден, что обжигал горло. Наш путь пролегал мимо озера, рядом с которым мы гуляли днем раньше. Мальчики побежали вперед покататься на льду. Я притворился, что ничего не замечаю. На противоположном берегу озера за деревьями звенели церковные колокола.

— Идемте, — приказал я. — Нужно торопиться! Мистер Карсуолл будет недоволен, если мы опоздаем.

Они восприняли мои слова как приглашение побыстрее докатиться по льду до противоположного берега, а сам я потрусил за ними вдоль берега. Чарли первым выскочил на берег и бросился вперед по тропинке, которая бежала между кустов. Надеюсь, что за нами никто не наблюдал: нет ничего неприличнее для двух юных джентльменов, чем забыть о своем достоинстве по пути на богослужение в один из самых великих праздников церковного календаря.

Мы поспешили по тропинке через лес. Чарли со злорадством предупреждал, что ходить здесь без лесничего опасно, поскольку мистер Карсуолл распорядился расставить по кустам капканы против браконьеров.

Наконец лес закончился. К своему облегчению, всего в трехстах метрах от нас я увидел небольшую церковь. Невысокая колокольня, сооруженная из песчаника ржаво-красного цвета, крытая черепицей прогнувшаяся крыша, местами потрескавшаяся и поросшая мхом. Во дворе церкви толпились празднично одетые местные жители. Карета еще не прибыла.

Тропинка вела прямо к воротцам, прорубленным в стене церковного двора. Двое грумов помогали какому-то экипажу и двуколке разойтись, не задев друг дружку. Чарли с уверенностью, которой я мог только позавидовать, устремился к небольшой группе знати, стоявшей у паперти.

И тут показалась карета мистера Карсуолла, несущаяся по главной дороге. Громко цокали копыта, громыхали колеса, раздавался свист хлыста. Собравшимся пришлось прижаться к стене, чтобы не попасть под эту махину. Кучер остановился рядом с воротами церковного двора. Он искусно натянул поводья, чтобы лошади закусили удила и выгнули шеи, при этом казалось, что они более породистые, чем на самом деле.

— Черт меня побери, — сказал молодой джентльмен, стоявший ко мне спиной. — Разъезжает en prince[28], Да? Должен сказать, я бы…

Второй джентльмен, чуть старше своего спутника, заметив нас, прервал собеседника на полуслове взмахом руки. Они смотрели — да и мы тоже — как лакеи стремительно соскочили со своих мест, открыли дверь и вытащили приставную лестницу. Затем все наблюдали явление Карсуолла, который медленно, дюйм за дюймом, показывался из кареты, словно улитка из блестящей раковины; его маленькие светлые глазки стреляли по сторонам, отмечая, кто смотрит, а кто — нет.

Когда старик благополучно приземлился, то повернулся, покачиваясь и тяжело опираясь на трость, и подал руку миссис Ли. Этот жест подразумевался как царский, но казался театральным. Пожилая леди спустилась по лестнице, щурясь от яркого солнечного света. Следующей была София Франт, и я услышал, как один из джентльменов впереди меня вздохнул. Наконец в дверях кареты появилась мисс Карсуолл. На мгновение она замерла, оглядывая собравшихся, как актриса изучает публику, а потом ослепительно и бесстрастно улыбнулась толпе. Мисс Карсуолл выпорхнула из кареты и взяла под руку миссис Франт.

Зазвонили колокола. Местные жители расступились, когда Карсуолл со своей свитой медленно двинулся к паперти. Кроме меня еще двое джентльменов сняли шляпы и поклонились. Чувствовался разительный контраст между строгой элегантностью их костюмов и пышным нарядом Карсуолла.

— Сэр Джордж! — воскликнул Карсуолл, поравнявшись со старшим из молодых людей. — Примите мои сердечные поздравления с праздником. И вы, сударь, — добавил он, обращаясь ко второму джентльмену. — Как поживает леди Руиспидж? Надеюсь, пребывает в добром здравии?

— О да! — Ответил сэр Джордж. — Она уже в церкви.

Он вместе со вторым джентльменом, насколько я понял, братом, снова поклонился дамам. Карсуолл представил Чарли и Эдгара, и процессия пошла на паперть, украшенную в старомодной деревенской манере еловыми ветками. Внутри самой церкви маленький оркестр на хорах настраивал инструменты. Мисс Карсуолл обернулась, закрыла уши руками и подняла брови, изображая ужас.

Руиспиджам отводились две скамьи за ограждением, перпендикулярно остальным, лицом к кафедре. Карсуоллу принадлежали две скамьи в передней части нефа с южной стороны, то есть по левую руку от сэра Джорджа и его семейства.

Братья Руиспидж присоединились к двум дамам, уже занявшим свои места. Одна пожилая, в черном платье, с вытянутым худощавым лицом, напоминавшим лошадиную морду — очень часто породистые лица становятся именно такими, как только молодость отцветает. Другая дама была намного моложе, и когда я заметил ее, по моему телу прокатилась дрожь узнавания.

Это была Фанни!

Через мгновение я понял, что ошибся. Тем не менее дама действительно напоминала ту девушку, которую я несколько лет назад поцеловал под кустом омелы на кухне тетушкиного дома. Тот же яркий румянец, те же черные блестящие волосы, такая же фигура с приятными округлостями. Она напоминала мне кого-то еще, какую-то даму, которую я видел недавно, но я никак не мог вспомнить, кого именно или когда.

Наконец началась служба. Пастором оказался статный краснолицый мужчина, который выглядел так, словно его место не за кафедрой, а в седле, со сворой охотничьих собак, бешено несущихся в погоне за лисицей впереди хозяина. Посему я надеялся, что проповедь будет короткой, резковатой и по существу. Внешность обманчива. Пастор говорил писклявым монотонным голосом больше пятидесяти минут о том, как нужно соблюдать все рождественские обряды, и о том, что Рождество нужно воспринимать не только как день благодарения Господу, но и как день величайшей радости. Вообще-то это и так было понятно, но он подтверждал правильность своего мнения частыми и пространными цитатами из работ Отцов Церкви. Мы грустно молчали, внимая мудрости Феофила Антиохийского и Иоанна Златоуста.

Я потерял нить мысли. Руиспиджи напротив сидели неподвижно и внимательно слушали. Однако черноволосая дама время от времени смотрела налево, в нашу сторону, и в какой-то момент наши глаза встретились. Все вздохнули с облегчением, когда на балконе с грохотом упала виолончель. Очевидно, ее владелец заснул от скуки. Должен сказать, мистер Карсуолл тоже задремал и проснулся только после того, как дочь ткнула его локтем.

Я подавил зевок, потом еще один. Чтобы хоть как-то отвлечься, я принялся рассматривать две таблички на стене рядом со мною. Мне тут же бросилось в глаза название «Монкшилл-парк». Первая табличка сообщала о смерти достопочтенной Амелии, дочери первого лорда Вадена и жены Генри Паркера, эсквайра, владельца Монкшилл-парка, в одна тысяча семьсот шестьдесят третьем году. Под этой табличкой висела другая, посвященная многочисленным заслугам дочери Паркеров, Эмили Мэри, умершей в одна тысяча семьсот семьдесят пятом.

Я мгновенно проснулся. Дурное предчувствие поползло по моему телу, когда я перечитал надпись на второй табличке.

«Эмили Мэри, любимой жене Уильяма Франта, эсквайра, владельца Монкшилл-парка».

Неужели Франты некогда владели имением, ныне принадлежащим мистеру Карсуоллу?

42

Когда, наконец, служба закончилась, Руиспиджи первыми покинули церковь, окунувшись в яркий солнечный свет, а вслед за ними и мистер Карсуолл со своей свитой. За нами из здания вышли остальные прихожане, и маленький дворик заполнился ароматом праздника и свободы. Местные жители напоминали школьников после окончания урока. Даже степенные старики радовались как дети. Чарли и Эдгар играли в пятнашки среди надгробий. Я не решился остановить их.

Мистер Карсуолл торопливо поковылял за баронетом и умудрился припереть его к стенке между стеной церкви и контрфорсом.

— Сэр Джордж! — воскликнул Карсуолл. — Проповедь была очень назидательной, вы не находите?

Сэр Джордж кивнул, и я заметил, что он перевел взгляд с мистера Карсуолла на миссис Франт и мисс Карсуолл, беседовавших с леди Руиспидж и той черноволосой дамой, что сидела в церкви вместе с Руиспиджами. Капитан Руиспидж в изящной позе застыл между двумя молодыми дамами.

— Мы были бы счастливы увидеть вас в Монкшилл, сэр Джордж, и вас, капитан, и, конечно же, вашу матушку, если она не сочтет дорогу чересчур утомительной.

Сэр Джордж ответил, что мистер Карсуолл очень любезен. Мисс Карсуолл говорила, что, по общему мнению, сэр Джордж красив, наверное, как и все баронеты, но лично мне он напомнил голодную борзую. Он в совершенстве владел искусством делать отстраненно-безличные вежливые замечания.

— Мне кажется, вы незнакомы с моей кузиной, миссис Франт, сэр? — продолжил старик. — Позвольте исправить это упущение.

Сэр Джордж поклонился.

— Благодарю вас, я буду счастлив познакомиться с нею. — Затем он добавил ничего не выражающим тоном с нейтральным выражением лица: — Я знал ее мужа, покойного мистера Франта, когда мы были детьми.

Мистер Карсуолл медленно поклонился, словно в знак признательности за небывалую снисходительность сэра Джорджа. Он повел баронета к стайке дам. Случилось так, что я стоял у них на пути, одним ухом подслушивая разговор, следя за мальчиками и пытаясь переварить неожиданную новость, которую только что узнал. Карсуолл отвернулся к баронету, но он был прекрасно осведомлен о моем присутствии. Тем не менее он грубо отпихнул меня с пути, причем сделал это мимоходом, без какого-то злого умысла, как отпихивают собаку, не дающую войти в комнату, или прогоняют кота со стула. Старик даже не посмотрел в мою сторону, не прервал беседы с сэром Джорджем.

Признаю, я был зол и обижен, не в последнюю очередь потому, что со мною обошлись подобным образом на глазах у четырех дам, братьев Руиспидж, двух моих учеников и всех прихожан. Я почувствовал, как кровь приливает к щекам. Карсуолл и сэр Джордж присоединились к остальным, и старик представил ему миссис Франт. Мисс Карсуолл уже встречалась с Руиспиджами, но никто из них не видел раньше миссис Франт.

— Что ж, миссис Джонсон, — обратилась мисс Карсуолл к черноволосой даме. — Есть ли какие-то новости от нашего доблестного лейтенанта? Он все еще в Вест-Индии?

— Да, — ответила дама таким тоном, словно хотела сменить тему.

— Не могла ли я видеть вас в Лондоне две недели назад? — спросила мисс Карсуолл невинным звонким голоском, как обычно бывало, когда она задумывала какую-то проказу. — Мне кажется, я видела вас на Пэлл-Мэлл — вы заходили в «Пэйн & Фосс», но там было столько народу, я не могу сказать с уверенностью, а потом карета тронулась, и все…

— Нет, — отрезала миссис Джонсон. — Должно быть, вы обознались. Я дальше Челтнема не выезжала уже шесть или семь месяцев.

И в этот момент я понял, где и когда мог видеть миссис Джонсон раньше, но не был до конца уверен.

— Не стесняйтесь, выходите из сада в парк, — обратился мистер Карсуолл к миссис Джонсон. — Считайте, что он ваш. Я скажу своим людям. Но предупреждаю — держитесь подальше от кустов. В последнее время мы страдаем от нашествия браконьеров, и мне пришлось засеять леса многочисленными сюрпризами. Врагу не пожелаю набрести на один из них.

Миссис Джонсон кивнула. Через минуту я наблюдал, как она посмотрела на мистера Карсуолла, отвернувшегося к сэру Джорджу, и на мгновение я с удивлением увидел, как на ее лице появилось отвращение, практически граничащее с ненавистью.

— Я рассказываю, Джордж, — сказал капитан Джек, который до сего момента мило болтал с миссис Франт и мисс Карсуолл, — о своем знакомстве с отцом миссис Франт. Он был чрезвычайно добр ко мне, когда я отправился в Португалию в тысяча восемьсот девятом. Полковник Марпул из девяносто седьмой армии, в то время его откомандировали в португальскую армию. Выдающийся офицер! Он сыграл немалую роль в возврате Опорто и устроил взбучку самому генералу Андре Массене у Коимбры.

Мистер Карсуолл просиял, словно каким-то загадочным образом был причастен к подвигам отца миссис Франт. Он вытащил часы и продемонстрировал их всем собравшимся.

— Скорее всего, у Массены были часы того же мастера, что и у меня. Говорят, сам Наполеон был одним и постоянных клиентов Бреге.

— Прошу прощения, сэр, — перебил его сэр Джордж, нахмурив лоб. — Кто такой Бреге?

— Авраам-Луи Бреге, сэр, — выдающийся часовых дел мастер в мире, — мистер Карсуолл с любовью посмотрел на часы, лежавшие на ладони. — Как известно, многие офицеры наполеоновской армии имели такие часы, поскольку они идут с точностью до одной десятой секунды, устойчивы к ударам и могут прослужить восемь лет без ремонта и при этом не отстать. Говорят, — капитан Руиспидж, поправьте меня, если я ошибаюсь, — что многими победами Наполеон обязан своему таланту умело распределить время, и логично предположить, что аккуратность в обращении со временем напрямую зависела от часов Бреге, которые носил император.

Старик распинался перед слушателями, стоявшими вокруг него с непроницаемыми лицами. Я даже обиделся за него, несмотря на пренебрежительное ко мне отношение, а потом отвернулся, ища взглядом мальчиков. В этой части дворика я их не увидел, поэтому вернулся к паперти, решив обогнуть церковь.

— Мистер Шилд, — раздался за моей спиной голос мисс Карсуолл.

Я с удивлением повернулся. Она отделилась от остальных и стояла рядом со мною.

— Не окажете ли мне услугу?

— Все что угодно, мисс Карсуолл.

— Я по глупости забыла в церкви платок, на той скамье, где мы сидели.

— Позвольте, я схожу за ним.

Я вошел в церковь и двинулся через неф, но минутой позже услышал, как дверь снова открылась, и посмотрел через плечо. Передо мною снова стояла улыбающаяся мисс Карсуолл.

— Мистер Шилд, простите ради бога. Оказывается, он все это время был в муфте, — она взмахнула лоскутом вышитого шелка. — Я послала вас с дурацким поручением.

Я двинулся обратно.

— Ничего страшного.

Мисс Карсуолл дождалась меня у порога, держась за ручку двери.

— Тут вы не правы, — тихо промолвила она. — Особенно если учесть, что я прекрасно знала, что платок лежит в муфте.

— Боюсь, я не совсем понимаю.

— Все очень просто. Мне хотелось извиниться за поведение отца.

Я почувствовал, как щеки вновь полыхают румянцем, и отвернулся.

— Знаю, я не должна говорить плохо о папе, но не могу не замечать того, что порой он ведет себя…

— Не беспокойтесь, мисс Карсуолл. Это не имеет ровным счетом никакого значения.

Она топнула ножкой.

— Он обращается с вами как со слугой. И не только это. Я видела, как он оттолкнул вас. Мне хотелось провалиться сквозь землю! Или еще лучше — чтобы он провалился!

— Прошу вас, не стоит так терзаться из-за меня.

Она отвернулась, словно собралась уходить, а потом снова посмотрела на меня.

— Прошу, не поймите меня превратно. Должно быть, вы считаете меня излишне дерзкой. Простите.

— Напротив, я считаю, вы очень внимательны к чувствам тех, кто ниже вас по положению.

— Ох, — мисс Карсуолл ждала, что я продолжу. — И это все?

— И я вас за это уважаю.

— Ох, — сказала она уже другим тоном и выбежала наружу.

Я шел за нею следом по паперти под пологом еловых ветвей. На полпути мисс Карсуолл остановилась и посмотрела на меня. За аркой в церковном дворике я видел зелень травы, серость могильных плит и синеву неба. Тропинка от ворот шла к паперти под прямым углом, и я слышал голоса других людей, но видел одну лишь мисс Карсуолл, и нас в свою очередь тоже никто не мог видеть.

— В церкви, — начал я, — на стене висит табличка, на которой…

— Молчите!

Флора Карсуолл положила мне руку на плечо, встала на цыпочки и поцеловала меня в щеку.

Я в изумлении отпрянул, ударившись локтем об огромную железную щеколду на двери. Запах ее духов заполнил ноздри, а тепло губ жгло щеку словно клеймо. Мисс Карсуолл улыбнулась, и на этот раз ее лицо было озорным.

— В такой день и в таком месте подобные вольности разрешены, сэр, или, по крайней мере, простительны, — сказала она почти шепотом. — Смотрите.

Она показала куда-то наверх, и я увидел над ее головой большой куст омелы, усеянный белыми ягодками.

— А теперь вы должны сорвать одну ягодку, — так же вкрадчиво сказала мисс Карусолл, — но останется еще целая куча.

Она повернулась и вышла под яркое солнце рождественского утра.

43

Погода по-прежнему была ясной и холодной. На следующее утро, в день святого Стефана, мы снова отправились в церковь. По этому случаю мистер Карсуолл велел запрячь не только карету, но и коляску, и наш кортеж с грохотом понесся по петляющим дорожкам к Флаксерн-Парве. Увы, мистера Карсуолла ждало жестокое разочарование. Скамьи Руиспиджей пустовали.

Когда мы вернулись в дом, мальчики не могли усидеть на месте. Отчасти из-за праздника, отчасти из-за того, что устали без активных игр. Они с охотой согласились, когда я предложил прогуляться.

— Вы должны отвести мистера Шилда посмотреть разрушенный монастырь, — предложила мисс Карсуолл, подняв голову от письменного стола, — хотя было воскресенье, тем не менее она занималась счетами. — Очень романтичное местечко, там часто видят какие-то фигуры в капюшонах, парящие от колонны к колонне.

Мисс Карсуолл снова склонилась над своей конторской книгой. После того что произошло на паперти рождественским утром, мы с нею ни разу не оставались наедине. Я не знал, что и думать о ее чувствах, да и в своих порядком запутался. Знал только, что мы оба повели себя неприлично, хотя и предпочитал не размышлять на эту тему.

— Да, сэр, — подал голос Чарли, — давайте пойдем к монастырю. Знаешь, Эдгар, говорят, что монахи закопали там клад.

Миссис Франт, писавшая письмо за столиком у окна, при этих словах вскинула голову:

— Не забивай Эдгару голову подобной чепухой, Чарли. Это лишь глупая сказка, которую рассказывают жители деревни.

Я посмотрел на миссис Франт, сидевшую против яркого зимнего света, и спросил:

— Эти руины протяженные, мэм?

— Я их никогда не видела, мистер Шилд. Спросите у кузины.

— Приготовьтесь к разочарованию, — сказала мисс Карсуолл. — Так называемые руины — всего лишь несколько камней. Это даже не настоящий монастырь.

Пастор рассказала папе, что угодьями раньше владели монахи Флаксерн Магны, расположенной ниже по реке. Он полагает, что на месте наших маленьких руин некогда находилась одна из ферм монастыря. Папа был вне себя. Ему-то хотелось настоящий монастырь, а не какую-то там полуразрушенную ферму.

— Но монахи же здесь жили. И я надеюсь, что теперь в этих развалинах живут привидения, — сказал Чарли с видом искусителя. — А что касается клада, то монахи скорее спрятали бы его именно на ферме, а не в монастыре, ведь в монастыре будут искать в первую очередь.

Миссис Франт улыбнулась сыну.

— Думаю, когда разбивали парк, то в руинах нашли пару серебряных пенни, а в деревне все такие доверчивые.

— Нашли серебряные пенни?

Миссис Франт начала складывать письмо.

— Не знаю, Чарли.

— Тогда кто сказал тебе о серебре? Я бы спросил у него, не знает ли он, где надо копать.

— Увы, ты не сможешь спросить у него. Это был твой папа. — Она взглянула на сына. — Когда он был маленьким мальчиком, то жил здесь, нет, не в этом доме, а в старом, который стоял раньше. А парк разбил папин дедушка. Его имя можно увидеть на обелиске.

— Мы здесь жили? Монкшилл — наше имение?

Миссис Франт покраснела.

— Оно никогда не было нашим, дорогой. Твой дедушка продал его мистеру Кранмеру много лет назад.

Чарли откинулся на стуле и сообразил, что стоит сменить тему.

— Пойдем с нами, мама. Ты сможешь показать, где мог быть найден клад.

— Не было никакого клада.

— Но деньги же нашли, — сказала мисс Карсуолл. — Серебряные монеты. Разве это не клад?

Миссис Франт засмеялась, а вслед за нею и мы.

— Да, думаю, клад.

— Тогда, — сказал Чарли, — может быть, там есть еще. Мы ничего не найдем, если не будем искать.

Миссис Франт выглянула из окна на серебряную ширь парка под ярко-синим куполом неба.

— Думаю, мне полезно будет прогуляться. Ты пойдешь с нами, Флора?

Мисс Карсуолл ответила, что предпочтет посидеть у камина. Я попытался поймать ее взгляд, но она снова уткнулась в цифры.

Через пятнадцать минут мальчики уже бежали по тропинке, а мы с миссис Франт чинным шагом следовали за ними. Но из-за холода приходилось идти довольно быстро. На обычно бледных щеках миссис Франт заиграл румянец. Мы осмотрели обелиск и нашли надпись о добродетелях прапрадедушки Чарли, после чего двинулись на восток в долину. Мальчики побежали вперед и вскоре удалились на значительное расстояние. К этому моменту замешательство, связанное с упоминанием имени мистера Франта, всецело рассеялось.

— Надеюсь, вам не скучно в нашей компании, — сказала миссис Франт. — Полагаю, вы привыкли к шуму и суматохе. Чарли сказал, что до того, как поступить на службу к мистеру Брэнсби, вы проживали в Лондоне, а еще раньше служили.

— Вот вы и назвали причины, почему я получаю удовольствие от деревенской тишины.

— Возможно, — миссис Франт бросила на меня взгляд. — Мой отец тоже служил в армии. Полковник Френсис Марпул. Не думаю, что вы знакомы с ним.

— Нет. Я был зачислен в ряды наших войск в тысяча восемьсот пятнадцатом году. Рядовым.

— Воевали при Ватерлоо?

— Я был ранен там, мэм.

Она посмотрела на меня с восхищением, и я ощутил жгучий стыд.

— Я не сделал ни единого выстрела, меня ранили в самом начале сражения, а потом на меня свалилась лошадь, и я не мог двигаться. Так что я самый бесславный солдат.

— Я ценю вашу честность, мистер Шилд, — сказала миссис Франт. — Если бы я была мужчиной и попала на поле боя, уверена, я бы ужасно испугалась.

— Честно говоря, именно так оно и было.

Она засмеялась, словно я произнес что-то исключительно остроумное.

— Это лишь укрепляет меня во мнении, что вы благоразумный человек. Вы же не убежали, уже есть чем гордиться.

— Я не мог убежать. Когда на тебе лежит труп лошади — это во всех смыслах весомый аргумент в пользу того, чтобы оставаться на месте.

— Тогда нужно поблагодарить провидение за то, что оно даровало вам защиту. Пусть даже в виде трупа лошади. — Она указала на небольшой холм впереди нас. — С вершины мы увидим руины.

Мальчики появились на горизонте, когда взбежали на склон. Вопя и улюлюкая как дикари, они побежали вниз.

Мы с миссис Франт тоже поднялись на вершину. Внизу, у подножья холма, в небольшой долине виднелись остатки нескольких каменных стен. За этими скудными следами былого жилища шла ограда, отмечавшая северную границу угодий. С другой стороны виднелась серая крыша какого-то особняка.

— Ох! — воскликнула миссис Франт, прижимая руку к груди. — Они же убьются!

Она побежала вниз по склону. Мальчики как обезьянки вскарабкались на самую высокую из оставшихся стен, возвышавшуюся над землей максимум на восемь футов.

— Чарли! — кричала миссис Франт. — Осторожно!

Она поскользнулась на пучке травы и споткнулась.

— Миссис Франт! — настала моя очередь кричать.

Но она удержалась на ногах и помчалась дальше.

В руинах раздался чей-то крик. Я оторвал взгляд от миссис Франт и посмотрел туда. Чарли сидел верхом на стене в самой высокой ее точке и голосил изо всех сил. Слов было не разобрать, но, несомненно, он пребывал в сильном волнении. И тут я увидел и Эдгара — маленькую съежившуюся фигурку, лежащую на земле.

Я понесся по склону, как конница во время атаки, обогнав миссис Франт. Через минуту я уже склонился над Эдгаром. Он лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. В моем мозгу вереницей пронеслись возможные варианты катастрофы, начиная с потери места и заканчивая смертью мальчика.

Чарли с глухим стуком приземлился рядом.

— Он дышит, сэр? Он будет жить?

— Разумеется будет, — рявкнул я. Страх шел рука об руку с гневом.

Я пощупал запястье Эдгара.

— Пульс есть. Очень четкий.

— Слава богу, — пробормотала миссис Франт так близко от меня, что я ощущал тепло ее дыхания на щеке.

Эдгар открыл глаза и посмотрел на склонившиеся над ним лица.

— Что… что?

— Вы упали, — ответил я, — но все в порядке.

Он попытался сесть, но тут же вскрикнул и свалился на спину.

— Что такое? — забеспокоилась миссис Франт. — Где болит?

— Лодыжка, мэм.

Я ощупал травмированную ногу, осторожно двигая ее туда-сюда.

— Я не вижу перелома. Должно быть, вы подвернули ногу или растянули.

Я встал и помог подняться миссис Франт. Она отозвала меня в сторону.

— Вы уверены, что лодыжка не сломана, мистер Шилд?

— Думаю, нет, хотя и не уверен на сто процентов. Я кое-чему научился, когда помогал отцу с пациентами, время от времени он выполнял и роль хирурга, а не только аптекаря. Кроме того, мне кажется, если бы лодыжка была сломана, то мальчику было бы больнее.

— Какая я глупая! Если бы я не крикнула, он…

— Вы не должны так думать, мадам. Он свалился бы в любом случае.

— Благодарю, — ее тонкие пальцы сжали мою руку. — Нужно отвести его в дом.

— Сам он идти не сможет, нужно нести, — я подсчитал в голове расстояние и понял, что не смогу тащить Эдгара всю дорогу. — Будет лучше сходить за помощью. Эдгару нельзя опираться на ногу, пока мы не установим, насколько серьезна травма. Кроме того, в коляске ему будет удобнее.

— Смотрите, кто-то идет! — закричал Чарли.

Я посмотрел туда, куда он указывал. За руинами вдоль ограды шла женщина в развевающемся черном плаще. Миссис Франт тоже повернулась. Затем она издала короткое восклицание, которое могло быть выражением огорчения и, возможно, раздражения.

— Мне кажется, это миссис Джонсон, — сказала миссис Франт тихим бесцветным голосом.

Мы молча смотрели на приближающуюся фигуру. Миссис Джонсон, бесспорно, привлекательная женщина, но в ее лице было что-то хищное, что заставляло думать — ее супруг наверняка привык, чтобы им руководили, а не руководить самому.

— Что ж, — вынесла свой вердикт миссис Джонсон, — мальчик очень неудачно упал, миссис Франт. Он сможет сам идти, если мы его поддержим с обеих сторон? Нужно отвести его ко мне и послать за помощью.

Я откашлялся.

— Может, отправим Чарли, он сбегает через парк.

— О да! — обрадовался Чарли. — Я слетаю как ветер! Одна нога тут, другая там.

— Очень любезно с вашей стороны, мэм, — сказала миссис Франт. — Но мы не можем причинять вам столько неудобств.

— Ни о каких неудобствах и речи не идет, — возразила миссис Джонсон. — Так поступил бы любой на моем месте.

— Тогда благодарю вас, — щеки миссис Франт полыхали огнем, и я понимал, что она сердится, но недоумевал, почему. — Чарли, передай кузине Флоре привет, объясни, что Эдгар повредил лодыжку и миссис Джонсон пригласила нас к себе, попроси прислать экипаж и Керридж.

Огромные карие, слегка навыкате глаза миссис Джонсон осмотрели меня с ног до головы. Не сказав мне ни слова, она повернулась к миссис Франт.

— Может, отправим этого… этого джентльмена? Уверена, он доберется до особняка мистера Карсуолла быстрее, чем ваш сын.

— Думаю, это не самая хорошая идея. Нам понадобится помощь, чтобы нести Чарли.

Миссис Джонсон бросила взгляд на свой дом.

— Я могла бы послать за…

— Прошу вас, не стоит беспокойства. Если мистер Шилд будет столь любезен, мы управимся своими силами. Мне не хотелось бы доставлять вам лишние неудобства. Кстати, мне кажется, вы не знакомы с наставником моего сына. Позвольте вам представить — это мистер Шилд. Мистер Шилд, это миссис Джонсон, наша соседка.

Мы раскланялись.

Через минуту Чарли убежал за помощью. Я поднял Эдгара на спину и медленно потащился по долине к изгороди, в которой были прорублены ворота, ведущие прямо в неухоженный сад миссис Джонсон. Она проводила нас к входной двери. Само здание было относительно небольшим, оно с большой натяжкой могло сойти за жилище джентльмена, кроме того, бросалось в глаза, что дом нуждается в ремонте.

— Добро пожаловать в Грандж-Коттедж, — сказала миссис Джонс не без иронии. — Сюда, мистер Шилд.

Она распахнула входную дверь, и мы оказались в темной прихожей с низким потолком. У лестницы стоял дорожный чемодан и сундук, перевязанный веревкой.

— Рут! Рут! Где ты? Мне нужна твоя помощь!

Не дожидаясь ответа, миссис Джонсон проводила нас в крошечный кабинет с эркером. В камине слабо поблескивал огонь.

— Прошу вас, положите мальчика на диван. Около письменного стола вы найдете скамеечку для ног. И не могли бы вы подбросить углей в камин, а то мою горничную можно ждать целую вечность.

Постанывая и бормоча слова благодарности, Эдгар уселся на диван. Он бы очень бледен, кожа стала почти прозрачной. Миссис Франт присела рядом, помогла ему снять пальто и растерла руки. Несмотря на слова хозяйки, служанка пришла почти сразу же, и миссис Джонсон приказала принести одеяла, подушки и нюхательную соль.

— Может, стоит послать за хирургом, — предложил я.

— Ближайший живет в двух или даже трех милях от Флаксерн-Парвы, — ответила миссис Джонсон. — Лучше всего подождать, пока вы не вернетесь в Монкшилл, а оттуда отправить грума.

— Простите, что причиняем вам столько неудобств.

Миссис Джонсон не ответила. Молчание затянулось дольше, чем позволяли хорошие манеры. Я перенес вес с одной ноги на другую, и подо мною скрипнула половица. Казалось, этот звук сыграл роль спускового крючка.

— Ну что вы, миссис Франт, — проворковала миссис Джонсон. — Всегда рада помочь соседям. Вам очень повезло, что вы застали меня дома, — леди Руиспидж пригласила меня погостить на недельку, ее экипаж заедет сегодня после обеда.

Снова пауза, на этот раз короче.

— А каковы последние известия о лейтенанте Джонсоне? — спросила миссис Франт.

— Он не в самом лучшем расположении духа, — резко ответила миссис Джонсон. — Ему совершенно не понравилось в Вест-Индии. Поскольку действует перемирие, то вряд ли стоит рассчитывать на повышение по службе или трофейные деньги.

— Насколько я понимаю, все морские офицеры сейчас на половинном жаловании, а ваш муж нет. Определенно, адмиралтейству следовало бы выше оценить его заслуги.

— Мужу тоже хотелось бы так думать, — миссис Джонсон села. — Но хоть какое-то жалованье лучше, чем никакого. Однако корабль, на котором служит муж, сущая развалюха, его или продадут, или он сам сломается. Так что лейтенанту придется искать другого капитана, которому нужен был бы первый помощник.

— Уверена, благодаря боевым заслугам у него много друзей.

— Увы, боюсь, ваш оптимизм здесь неуместен. На флоте важно влияние, а не заслуги. Но все же жаловаться не стоит. В конце концов, мы все живем в жестоком мире, не правда ли, миссис Франт?

Щеки миссис Франт снова вспыхнули.

— Да, многим еще хуже, чем нам.

— Вам пришлось отказаться от дома в Лондоне, насколько я поняла.

— Да.

— Это тот особняк на площади Рассела, верно? Я плохо знаю ту часть Лондона.

Я внимательно посмотрел на миссис Джонсон. Она взирала на миссис Франт со странным выражением лица, буравила взглядом, словно вынуждала не соглашаться.

— Очень милый район, — ответила миссис Франт. — Тише, чем в Уэст-Энде, да и людей меньше.

Слова были безупречно вежливыми, но выражение лиц дам и их молчание рассказывали совсем иную историю, в которой было много неприятных моментов. И хотя нелепо так говорить, но они напоминали мне пару собак, поджидающих удачного момента, чтобы вцепиться друг другу в горло. И как это часто бывало в случае с Карсуоллами и Франтами, у меня появилось чувство, что все вокруг знают больше меня, причем знают что-то неприятное.

Но это была не единственная тайна, окутывавшая миссис Джонсон. Когда они с миссис Франт обменивались завуалированными колкостями, я вспомнил замечание мисс Карсуолл, высказанное подле церкви. Якобы она видела миссис Джонсон на Пэлл-Мэлл. А миссис Джонсон яростно отрицала и говорила, что не была в Лондоне всю осень. Она так пылко возражала, совсем как Фанни…

Как Фанни…

При мысли о некогда любимой девушке, которую, к моему облегчению, мне не удалось завоевать, в сознании возникло и иное воспоминание. Я вспомнил черноволосую даму, садившуюся в экипаж на Саутгемптон-роу. Я видел ее в октябре, в тот день, когда забирал Чарли Франта в школу. Она тоже напомнила мне о Фанни, как и миссис Джонсон, и чем дольше я размышлял над этим, тем больше убеждался, что это вполне могла быть миссис Джонсон. Саутгемптон-роу ведет на площадь Рассела. Но миссис Джонсон изо всех сил отрицает, что знает район.

— Рут только за смертью посылать, — сказала миссис Джонсон после очередной паузы. — Как же удобно, когда в твоем распоряжении множество вышколенных слуг.

— Уверена, мы прибавили бедняжке работы, — миссис Франт откашлялась. — Было очень приятно увидеться с капитаном Джеком Руиспиджем вчера. Он так тепло отзывался о моем отце.

— Да, мой кузен Джек просто душка, — миссис Джонсон замолчала в нерешительности, словно фехтовальщик, прикидывающий точность удара. — Если у него и есть недостатки, так это желание нравиться, особенно дамам.

В этот момент вошла служанка с одеялами, подушками и нюхательной солью. Чтобы пропустить ее, я встал с дивана, подошел к маленькому эркеру и выглянул на улицу. Низкий неподстриженный кустарник жался к стене дома, окно частично загораживали зеленые листья лавра.

Невольное восклицание сорвалось с моих губ. На мгновение среди этой буйной растительности я увидел чье-то лицо.

— Что случилось, мистер Шилд? — взволнованно спросила миссис Франт.

44

Откуда я мог знать, что миссис Джонсон — при всей ее бедности и отшельническом образе жизни, играет столь важную роль в разворачивавшейся вокруг меня драме? Да, она из тех людей, кто с трудом скрывает эмоции. Я уже заподозрил, что мисс Джонсон недолюбливает мисс Карсуолл. А после визита в Грандж-Коттедж убедился, что она и к миссис Франт питает неприязнь, граничащую с ненавистью. Но в тот момент я не догадывался о причинах неприязни. Поскольку я пребывал в неведении, то неверно понял происходящее.

Как только приехала коляска с миссис Керридж и Чарли, мы распрощались с хозяйкой с неподобающей поспешностью. Даже когда мы выдвинули центральное сиденье, в коляску поместилось только трое, так что мы с Чарли пошли домой через парк. По дороге я обернулся и посмотрел на дом миссис Джонсон с неряшливым садом.

— Что вы высматриваете, сэр? — спросил Чарли.

— Мне показалось, что я видел какого-то человека в саду, когда мы были в доме, — ответил я, понимая, что нужно сказать правду, поскольку Эдгар непременно расскажет другу о произошедшем. — Но миссис Джонсон уверяла, что я ошибся, и сказала, что в саду никого не может быть, поскольку она рассчитала садовника в октябре. Я видел только часть лица и лишь на долю секунды. Это могла быть и женщина.

— Может, вор? — предположил Чарли. — Или чья-то шутка?

— Маловероятно, чтобы вор шастал среди бела дня, да еще когда дом полон народу, — улыбнулся я. — Скорее бродяга.

Когда мы добрались до особняка, то нашли Эдгара в гостиной в компании дам. Он лежал на диване, а вокруг него суетились миссис Ли и миссис Франт, тогда как мисс Карсуолл сидела у камина и просматривала газету. За врачом уже послали, но миссис Ли разделяла мою уверенность, что у Эдгара просто растяжение. В поддержку диагноза она рассказала множество анекдотов о злоключениях своих сыновей, братьев, племянников и кузенов. Мальчик определенно выглядел лучше — к нему вернулся румянец, и когда Эдгар обернулся к нам с Чарли, лицо было почти таким же оживленным, как обычно.

— Хоть бы они перестали сюсюкать, — тихонько пожаловался Эдгар Чарли. — У меня и нога-то почти не болит, если на нее не наступать. А мы даже не начали искать клад.

Весь день я не находил себе места. Я не мог забыть лицо, которое видел из окна Грандж-Коттедж. Я пытался убедить себя, что мне показалось и это всего лишь игра света на листьях. Я напомнил себе, что видел лицо лишь краешком глаза, а миссис Джонсон — разумная женщина, и у нее нет причин лгать.

Я размышлял, стоит ли поделиться своими подозрениями, пусть и беспочвенными, с мистером Карсуоллом. В Лондоне мы пришли к выводу, что Генри Франт, возможно, все еще жив, хотя тело, найденное на Веллингтон-террас, было опознано в ходе расследования и теперь гниет под именем Франта на кладбище подле церкви Святого великомученика Георгия. А если он жив, то не может себе позволить рисковать — банкрот, растратчик и, возможно даже, убийца. Но у меня не было ни одного конкретного доказательства, что Франт действительно жив.

Никаких доказательств, лишь тени, увиденные краем глаза, намеки, услышанные краем уха, да желтый палец в сумке, висевшей на двери дантиста. Но возможно и другое — человек, мелькнувший в окне, и есть Генри Франт. Я поймал себя на том, что меряю шагами холл.

Дверь в библиотеку приоткрылась. Я услышал резкий голос мистера Карсуолла, который говорил так тихо, что я не мог разобрать слов. Ему отвечал звонкий голос. Я, дрожа от волнения, понял, что второй голос принадлежит миссис Франт. Я не собирался подслушивать и хотел было уйти, но внезапно они заговорили громче.

— Уберите от меня руки, сэр! — воскликнула миссис Франт, и затем последовал какой-то хлопок, вероятно пощечина. — Я не потерплю подобного обращения!

— Значит, вы глупы, мадам, — ответил Карсуолл. — Вспомните, на чьи деньги куплено это платье, кто вас кормит, кто платит за то, чтобы ваш сын вырос джентльменом.

Я отпрянул и спрятался за дверью. У меня пропало желание делиться своими подозрениями с мистером Карсуоллом. София Франт появилась в дверях библиотеки, ее лицо полыхало румянцем. Она порхнула через холл к лестнице, но застыла на мгновение и обернулась. И заметила меня. Мне хотелось сказать: я не специально подслушивал и не собирался подглядывать. Кроме того, мне хотелось помочь ей, поскольку услышанного хватило, чтобы понять суть разговора.

Миссис Франт пристально посмотрела на меня. Ее губы были слегка приоткрыты, а рука замерла на перилах. Изящная и странным образом торжественная поза, словно миссис Франт приняла ее по прихоти художника-портретиста. Она всхлипнула, отвернулась, засеменила наверх и скрылась из виду.

45

Следующий день, первый понедельник после Рождества, принес неожиданные новости. Один из слуг съездил за почтой и вернулся сразу после полудня. Мистер Карсуолл забрал кипу писем в библиотеку, но весь дом замер в предвкушении. Несколько минут спустя старик зашел к дамам в гостиную.

— Дорогая, я получил письмо от мистера Ноака, — сообщил он к мисс Карсуолл. — Он сейчас лечится минеральными водами на курорте Челтнема, насколько я понял, по рекомендации мистера Аллана. На следующей неделе Ноак собирается в Южный Уэльс, его интересует тамошнее горнодобывающее оборудование. В письме он спрашивает, можно ли заехать к нам, поскольку он будет проезжать поблизости. — Карсуолл взглянул на мальчиков, которые сжались в уголке, стараясь стать как можно более незаметными. — Ноак пообещал миссис Аллан по возможности навестить Эдгара и сообщить ей новости.

— Уверена, мы будем рады видеть его, папа, — ответила мисс Карсуолл. — Если он останется на обед, то вы, наверное, предложите ему и переночевать?

— Мало кто путешествует по нашим местам в это время года, в та