/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy

Ушедший в бездну

Елена Величка

Продолжение повести "Кольцо демона". Приключения мальчика, которому покровительствует дьявол в образе его умершей матери.

Величка Елена

Ушедший в бездну

Перед ним была ночь. В ней трепетали три огонька, похожие на далёкие костры. Конрад двинулся в ту сторону. Почему-то ему казалось, что именно там уют и желанный покой, тепло и единственный свет, доступный ему теперь. Ночь была уже не впереди, а вокруг. Он сам не заметил, как вошёл в неё и погрузился в плотную бархатистую тьму, мерцающую сполохами багрового пламени…

Развенчанный бог ждал…

Глава 1

В новой жизни

Когда барон Герхард фон Норденфельд уличил своего восьмилетнего сына Конрада в колдовстве, ему вспомнились дурные предзнаменования, сопровождавшие рождение этого ненавистного ему ребёнка.

Августа Венцеслава, супруга Герхарда, происходила из старинного рода чешских аристократов. Её красота, утончённый вкус и образованность были предметом гордости барона. Появляясь с ней в свете, он чувствовал себя счастливым обладателем сокровища. Но из шестерых детей, которых родила ему Августа, выжил только самый старший — Бертран, здоровый, сильный, красивый мальчик, наследник имения Норденфельд. Герхард обожал сына, видя в нём своё повторение. Когда Августа забеременела в седьмой раз, барон испытал досаду. Этот ребёнок не был ему нужен, как, впрочем, и все те, что умерли.

Каждая беременность жены была для Герхарда тяжёлым испытанием. Лишённый возможности наслаждаться любовью Августы, он становился бешеным: насиловал её горничных, чинил зверские расправы над прислугой и крестьянами.

В начале июля 1664 года, ненастным грозовым утром родился Конрад. В миг, когда он появился на свет, гигантская разветвлённая молния с треском рассекла небо. Удар грома, в котором потонул крик новорожденного, походил на горный обвал. По тёмным залам замковой анфилады пронёсся тяжёлый гул. В комнате роженицы погасла и задымилась свеча, стоявшая в изголовье кровати, и женщина, принимавшая роды, в испуге перекрестилась. Ребёнок, рождённый седьмым по счёту, да ещё в грозу, отмечен дьяволом.

Несколько часов спустя Августа умерла. Её внезапная смерть потрясла обитателей замка, так как роды были лёгкими. Домашний врач сказал Герхарду, что баронесса скончалась от кровотечения.

Когда тяжёлая дверь склепа закрылась, навеки замуровав её в сырой темноте, Герхард ощутил пустоту и бессильную ярость. Лучшая из его драгоценностей была похищена у него маленьким беспокойным существом, пришедшим в мир, который в нём вовсе не нуждался. Барон возненавидел сына.

Конрад рос, становясь всё более похожим на мать: те же белокурые волосы, синие глаза, тот же нежный румянец на щеках, лицо маленького ангела. Только это заставляло Герхарда кое-как мириться с его упрямством, дерзостью и странными причудами. Жизнью Конрада он не дорожил, собираясь со временем отдать его в монастырь. Лучшей участи, по мнению барона, младший сын не заслуживал: уж очень слабым он казался в сравнении с розовощёким здоровяком Бертраном.

Несмотря на большую разницу в возрасте и неравное положение, сыновья Герхарда ладили между собой. Добродушный Бертран считал ниже своего достоинства насмехаться над младшим братом, мечтавшим принять постриг.

"Я хочу служить Богу, попасть на небеса и жить с ангелами", — заявлял Конрад.

Его желание совпадало с уготованной ему судьбой, и это уберегало его от зависти к наследнику Норденфельда. Никого не удивляло то, что Конрад стремился к уединению и проводил немало времени в молитвах, но ни святые, ни сам Господь не могли сделать его кротким и послушным. При необычной для такого маленького мальчика набожности он был невероятно проказлив и своеволен. Наказания на него не действовали. Ему ничего не стоило просидеть сутки взаперти без пищи и воды, либо провести ночь в тёмной сырой каморке, где по полу шныряли крысы. Барон прибегал и к таким методам. Слуги недолюбливали и побаивались Конрада из-за его вспыльчивости и жестокости. Отстаивая своё право делать то, что ему заблагорассудится, он часто пускал в ход зубы и ногти.

Единственный человек, которого Конрад любил и слушался, был старый голландец Лендерт, в прошлом — матрос на судне Нидерландской Ост-Индской торговой компании, затем — солдат, мародёр и разбойник.

История Лендерта была темна и туманна, как осенние ночи на его родине. В Богемии он оказался с голландской гвардией пфальцграфа Фридриха, саксонца, приглашённого на престол мятежными аристократами четырёх земель чешской короны: Чехии, Моравии, Словении и Лужице. Уже несколько столетий эти земли были частью империи, управляемой австрийской династией Габсбургов. В протестантской Чехии насаждалось католичество. Латынь и немецкий язык вытесняли славянскую речь.

Высшую чешскую знать не удовлетворяли привилегии, жалованные ей австрийским императором. Надменные паны желали возродить Чешское королевство, во главе которого должен был встать саксонский пфальцграф Фридрих, женатый на дочери английского короля Якова I. Но Фридрих оказался слабым полководцем. Потерпев поражение от австрийцев, он бежал в Голландию. Зачинщики смуты окончили жизнь на плахе, и головы их были выставлены на Карловом мосту в Праге. Многие дворяне, поддержавшие мятеж, отправились в вечное изгнание. Их земли и замки император жаловал своим приверженцам. Так получил имение в Моравии отец Герхарда, баварский рыцарь, состоявший на службе у императора.

Голландец Лендерт, раненный не в сражении, а в драке с пьяными мародёрами, был подобран слугами старого барона и остался в замке. Бывший кальвинист, он без труда примирился с необходимостью стать католиком, верно служил сначала отцу Герхарда, а потом и ему самому, не отказывался ни от какой работы, сопровождал владельца замка в путешествиях и на охоте, великолепно стрелял и фехтовал, был смел и неприхотлив, как истинный солдат. Неудивительно, что этот седой крепкий старик со шрамами на лице и груди — следами многих сражений и поединков, сумел вызвать к себе интерес и доверие Конрада и первым узнал то, что не могло долго оставаться незамеченным…

В приёмном зале висел большой портрет Августы Венцеславы. Едва научившегося ходить Конрада кормилица часто приводила туда "поздороваться с матушкой". Малыш с восхищением разглядывал красивую женщину в серебристо-белом платье. Он помнил каждую складочку её воздушного наряда. Ночами ему грезилось, что она входит в его комнату, садится у его постели. Эти сны повторялись всё чаще. Он ждал их. Днём, наяву, он не хотел отпускать её образ. Мать представлялась ему ангелом. Её мягкие тёплые крылья касались его, в воображении он гладил их, мысленно разговаривая с ней, точно она и вправду была рядом, и действительно временами ощущал её присутствие настолько ясно, что мог бы испугаться, если бы был старше. Дети не боятся сказочного мира. Для них он реален.

— Я люблю тебя, — шептал Конрад, засыпая вечерами. И однажды услышал ответ. Тихий голос произнёс в его сознании:

— Я тоже люблю тебя, дитя.

С этого дня мысленный монолог превратился в диалог: мать отвечала сыну. Он слышал её голос внутри себя и вскоре стал видеть её наяву — не глазами, а внутренним зрением стремительно взрослеющей души.

— Она приходит ко мне каждую ночь, — задумчиво сказал Конрад, разглядывая овальный золотой медальон с портретом матери, висящий у него на шее. — Но у неё другая одежда. Её платье блестит почти вот так, — мальчик перевернул медальон, заставив его сверкнуть в лучах заходящего солнца. — Скоро она возьмёт меня на праздник.

Лендерт нахмурился, не отрываясь от своего занятия. Он точил кинжал, готовясь к охоте. Фантазии маленького хозяина бывали подчас довольно зловещими, но старый голландец относился к ним снисходительно. Вероятно, он сам подогревал их рассказами о своих приключениях. Не в первый раз он слышал от Конрада о его ночных свиданиях с покойной матерью и праздниках на далёком диком острове, где "красиво, как в раю". Лендерту стоило немалого труда убедить малыша в том, чтобы тот не говорил об этом никому, кроме него. Призрачный остров был их общей тайной, и старик молился, чтобы она не стала известной кому-нибудь третьему. Он любил Конрада и с горечью думал о его судьбе. Несправедливо, что такой красивый, славный мальчуган должен быть заживо похоронен в мрачных монастырских стенах. Будь Лендерт моложе, он похитил бы Конрада и увёз бы его к себе на родину, туда, где шумит настоящее море…

На рассвете барон отправился на охоту и не успел узнать, что ночью его младший сын исчез. Постель Конрада была пуста, окно в комнате открыто настежь, но под ним чёрным зеркалом блестел глубокий пруд, так что выбраться из замка с этой стороны мальчик не мог.

Обыскали каждый уголок в самых отдалённых покоях. Ребёнка не было нигде. Стараясь прогнать невольную мысль о том, что его тело, возможно, уже несколько часов лежало на илистом дне пруда, мажордом приказал осмотреть парк и окрестности.

Конрад объявился после полудня. Он сидел на скамейке возле пруда. На коленях у него, свернувшись, дремала тонкая серебристо-чёрная змейка. При приближении людей она стремительно скользнула в траву. Мальчик вскочил. Его глаза гневно сверкнули.

— Вы помешали мне! — закричал он на слуг. — Убирайтесь!

Мажордому стоило больших усилий убедить его вернуться домой.

Герхард не на шутку встревожился, когда ему доложили о случившемся. Вокруг замка шаталось столько разного сброда, что для восьмилетнего ребёнка прогулки в одиночестве могли окончиться бедой. Барон немедленно потребовал к себе сына.

— Я был один, — сказал Конрад с какой-то новой, неожиданной злостью. — Я никогда не бываю один. Мне хотелось забыть обо всех этих людях, которые целыми днями ходят за мной.

— Поэтому вы решили уйти из дому, сын мой? — спросил Герхард, едва сдерживая раздражение. Он не собирался потакать безумным выходкам своего младшего отпрыска и решил сурово наказать его, чтобы раз и навсегда отбить у него желание блуждать в одиночестве.

Конрад дерзко выдержал взгляд отца. Ни тени монашеского смирения. Герхард невольно вспомнил о знаменитом предке Норденфельдов. Рыцарь Отто фон Шернхабен, чей портрет украшал замковую библиотеку, был таким же свирепым и неукротимым, но окончил свои дни в монастыре. Богу угодно, чтобы Конрад стал преемником Отто и также молился за всех Норденфельдов. Гордые пекутся о смиренных…

Но пока с одного гордеца, ради его собственного блага, следовало сбить спесь.

Ночь Конрад провёл в чулане, освещённом тускло горящим масляным фитилём. Лёжа на соломенном тюфяке, брошенном прямо на пол у стены, мальчик с ликованием вспоминал минувший день. Он сумел сделать всё именно так, как требовала от него покойная мать! Накануне, по его просьбе, Лендерт раздобыл для него свежее яйцо чёрной курицы. Добрый старик не стал спрашивать, зачем оно понадобилось маленькому хозяину.

Встав до рассвета, Конрад известным лишь ему потайным ходом выбрался из замка. Обряд следовало провести до того момента, когда солнце выйдет из-за горизонта.

В дальнем конце парка стояло засохшее зимой дерево. В тайнике под его толстым корнем Конрад нашёл нож с нацарапанными на рукояти символами, которые мать показала ему во сне.

Начертив на серебристом песке дорожки большой круг, Конрад сел по-турецки в его центре. Он нисколько не боялся того, что делал. Для него это было просто новой игрой. Имена своих тайных защитников он не мог произнести даже мысленно, настолько странно, необычно они звучали. Держа яйцо на ладони, Конрад вызвал в памяти образ матери, медленно и внятно произносящей имя каждого из четырёх духов-хранителей, затем рукояткой ножа надбил хрупкую скорлупу и выпил содержимое. От отвращения его едва не вырвало. Никогда ещё ему не приходилось пить сырые яйца. Он лёг в кругу навзничь и закрыл глаза. Пока он не чувствовал ничего, кроме тошноты, волнами подкатывающей к горлу. По его коже бегали мурашки. Вскоре его окутала спасительная тьма крепкого сна без сновидений.

Когда он проснулся, время близилось к полудню. Он лежал на самом солнцепёке. Вокруг него в траве заливисто пели кузнечики. Над ним сияло голубое небо. Преодолев лень, он встал, стёр магический круг, разровнял песок, спрятал нож. Яичную скорлупу он тщательно раздавил и смешал с песком. Все следы проведённого обряда исчезли.

Маленький уж выполз из травы и грелся на солнышке. Присев на корточки, Конрад погладил змейку по блестящей шершавой спинке. Та не шелохнулась. Мальчик взял её в руки. Это было первое из чудес, обещанных ему матерью.

"Незримые защитники всегда будут с тобой, — говорила она. — Ты будешь смотреть их глазами, их сила станет твоей. Сила четверых понадобится тебе, чтобы одолеть врагов".

Конрад не знал, о каких врагах она говорила. Самыми лютыми недругами казались ему слуги, не оставлявшие его в покое ни днём, ни ночью. Они мешали ему, так как лишь в одиночестве он мог видеть и слышать мать. Они раздражали его своими неусыпными заботами, докладывали о каждом его шаге барону. Только с Лендертом можно было побеседовать о чём-то интересном или просто молча посидеть рядом, наблюдая, как тот занимается оружием…

Конрад был слишком мал, чтобы понять тайное злорадство людей, наблюдающих, как их жестокий господин издевается над собственным сыном. В этом многие видели проявление высшей справедливости. Бертран был наследником, с ним они не могли позволить себе быть дерзкими и безжалостными, как с его младшим братом, которого не любил отец. Мальчишка, обречённый стать монахом, не имел возможности со временем отомстить тем, кто в душе посмеивался при виде его слёз.

Тем не менее, кое для чего слуги были необходимы. Кто-то из них неплохо готовил. Конрад никогда не бывал на кухне. Ел он вместе с отцом и братом в огромном пиршественном зале, либо в своей комнате, когда отец наказывал его. В Норденфельде завтраки не были приняты. Барон Герхард считал их прихотью изнеженных слюнтяев. В полдень подавали обед, вечером — обильный ужин.

Приготовление пищи было для Конрада величайшим таинством, в которое его никто не посвящал. Запертый на весь вечер и всю ночь, он изнывал от голода. У лакея, охраняющего дверь его темницы, ему не удалось бы выпросить даже хлебной корки. Лендерт не побоялся бы принести своему любимцу фруктов, но старого голландца не подпускали к чулану. Конрад боролся с искушением воспользоваться ходом, которым ушёл утром и который начинался именно в этой каморке, но бесшумно открыть потайную дверь было невозможно, а лакей — дюжий баварец, словно чувствовал опасность — не спал.

Перед самой зарёй Конрад заставил себя уснуть, но и во сне ему невыносимо хотелось есть. Такого голода он никогда прежде не испытывал. Казалось, что-то пожирало его изнутри.

Он проснулся с мучительной болью в животе. От его злости не осталось следа. Ради куска хлеба и кружки воды он был готов умолять сурового отца о прощении, но барон словно забыл о своём младшем сыне. Зато маленький колдун получил возможность вдоволь наговориться с матерью. Никто не мешал ему. Её голос звучал в его сознании отчётливо, как наяву.

— За что отец ненавидит меня? — допытывался Конрад. — Может быть, он догадывается, что я его обманываю?

— Нет, не догадывается. Успокойся, он ни о чём не подозревает.

— Я мог бы любить его, если бы он хоть немного любил меня, но я ему не нужен. У него есть наследник, а я им обоим только мешаю. Я не нужен никому, кроме Лендерта. Лучше бы я умер вместо тебя!

Развенчанный бог, принявший облик Августы Венцеславы, с жалостью смотрел на своего земного сына. Сейчас Конраду было хуже, чем когда-либо. Он вселил в себя четырёх духов-защитников, и они мучили его, требуя пищи. Он ещё не умел обуздывать их и повелевать ими. Пока они были для него лишь каплями призрачного света. Он не имел представления о возможностях своих тайных служителей. И всё же, помимо его воли, они уже начали действовать. Его земное тело было их обиталищем и источником силы. Каким бы хрупким оно не казалось, оно вместило в себя четверых…

Томясь взаперти, он не подозревал, что в это время решается его судьба.

Накануне, во время охоты, преследуя оленя, семнадцатилетний Бертран, наследник Норденфельда, направил коня в горную реку. Вода была ледяной, но в охотничьем азарте разгорячённый бешеной скачкой юноша не заметил этого. К вечеру он ощутил недомогание, боль в суставах, озноб. Ночью ему стало плохо. Он метался в сильном жару, шепча что-то бессвязное. Врач пустил ему кровь, но улучшения это не принесло.

Герхард пришёл в комнату старшего сына и до рассвета просидел у его постели. Бертран был крепким и здоровым с самого рождения. Его внезапная болезнь наводила на мысль о колдовстве. Капеллан приехавший в Моравию из Баварии ещё с отцом Герхарда, повидал немало порченых и одержимых дьяволом, и умел отличать обычные недуги от тех, что были вызваны колдовскими чарами. Он подтвердил догадку владельца замка.

Но кто желал смерти Бертрана? Перебирая в уме всех ближайших претендентов на наследство, всех своих именитых и безродных недоброжелателей, Герхард, как ни странно, не подумал о Конраде. Барон Норденфельд слишком мало знал своего младшего сына. Те из слуг, что были достаточно наблюдательны, могли бы многое рассказать, но, разумеется, молчали.

Единственный, известный Герхарду старый, верный способ узнать виновников порчи, казался очень простым. Следовало собрать мочу больного в стеклянный сосуд и кипятить её, читая молитвы на изгнание дьявола. Барон знал, что этим способом не только исцелит сына, но и погубит своих врагов. Но заставить мечущегося в бреду юношу помочиться было довольно трудно. Капеллан предложил использовать для обряда мочу одного из близких больному людей: отца или младшего брата. Разумеется, Герхард не допустил, чтобы привилегия исцеления наследника досталась Конраду.

Вспомнив, наконец, о младшем сыне, барон решил, что тот, вероятно, уже достаточно наказан, и приказал выпустить его из-под замка. Для Конрада это вовсе не означало, что отец простил его, но сейчас Герхард был слишком занят, чтобы заниматься мальчишкой, чья жизнь не стоила волоска с головы Бертрана.

Свободы Конрад не получил. Он понял это, оказавшись в своей комнате. Ему помогли умыться, переодели в его обычную одежду из чёрного бархата и снова заперли. В ярости он бросился к окну.

Майский день был безмятежно солнечным. Стена замка отвесно уходила в тёмную глубину пруда. Матовая поверхность воды отливала железом. На противоположном берегу маняще шумели деревья парка. Казалось, в этом светлом мире не было места для гнева и отчаяния.

Минувшая ночь изменила Конрада. Он чувствовал, что больше не в силах жить так, как жил до этих пор. Монастырь, о котором прежде он размышлял, как о своём будущем доме, теперь казался ему страшной тюрьмой. Конрад не умел плавать, но тёмная вода не пугала его. Он верил, что четыре защитника не дадут ему утонуть. Он не думал о том, куда направится. Куда угодно, лишь бы не оставаться в Норденфельде.

Ещё мгновение, и, открыв окно, он прыгнул бы вниз с головокружительной высоты…

По стеклу с наружной стороны скользнула алая искра размером с горошину. Конрад вздрогнул и отпрянул, в изумлении и суеверном страхе глядя на яркий огонёк, танцующий за окном. Искра проскользнула сквозь стекло в комнату. Мальчик попятился. Огонёк весело прыгал прямо перед ним.

Из-за чёрного полога кровати бесшумно выскользнули ещё три проворных огонька: золотистый, зелёный и синий. Светящиеся точки закружились в воздухе вокруг Конрада и внезапно метнулись к нему с разных сторон. Он увидел бледную вспышку и коротко, пронзительно вскрикнул. Огни исчезли. Ему почудилось, что в комнате сгущаются сумерки. Его тело стало лёгким и утратило чувствительность. Ощутив дурноту, он добрался до кровати и упал на широкую постель.

Невесомая рука легла ему на лоб. Над ним склонилась мать. На её ладони пульсировали четыре цветных огонька. Призрачная гостья улыбнулась с нежностью, заставившей его сердце дрогнуть и замереть. Никто на земле никогда не смотрел на него так. Она любила его. С недосягаемых высот она спустилась к нему, чтобы утешить и защитить.

— Не бойся, — сказала она. — Это духи, вызванные тобой. Они не причинят тебе зла.

Сияние, исходившее от неё, облаком окутывало Конрада, проникая в его плоть и душу. Наполняясь этим ласковым светом, он постепенно успокаивался.

— Я не хочу в монастырь, — беззвучно прошептал он, погружаясь в забытьё. — Возьми меня к себе…

Мальчик лежал, в изнеможении раскинув руки. На огромной смятой постели он казался более хрупким и маленьким, чем был в действительности. Духи-защитники перестали мучить его. Он спал спокойно. Рядом с ним развенчанный бог на время утратил свою демоническую сущность. Ангел ослепительной красоты ласково гладил светлые волосы ребёнка.

Но вскоре в двери скрипнул ключ. В комнату вошёл Лендерт с фарфоровым тазом, рукомойником и полотенцем и посторонился, пропуская вперёд шестнадцатилетнего паренька по имени Микулаш — слугу Конрада. В руках у Микулаша был большой поднос.

Разбуженный приходом слуг маленький пленник сел на постели и с высокомерным равнодушием наблюдал, как они накрывали на стол.

— Иди, Микулаш, — тихо сказал Лендерт. — Я сам.

Юноша охотно послушался. Он не отличался трудолюбием и радовался любой возможности переложить свои обязанности на кого-нибудь другого.

Едва Микулаш вышел, маска высокомерия мгновенно исчезла с лица Конрада. Он спрыгнул с кровати и крепко обнял Лендерта. Старик ласково прижал к себе мальчика, невольно провёл ладонью по его худым плечам и выступающим лопаткам. Чёрт возьми, что за дурак его светлость барон Герхард фон Норденфельд! Жестокий, безмозглый дурак. Старшего сына не уберёг, теперь и младшего загубит. Мальчишка совсем исхудал: кожа да кости.

— Лендерт, — сказал Конрад, с обожанием глядя на своего единственного друга. — Выполни мою просьбу. Не говори никому о том, что я не молился перед обедом. Я умру с голоду, пока прочитаю молитву до конца.

— Бог с тобой, сынок, — старый голландец усмехнулся. — Не думаю, что от молитв еда становится вкуснее.

Конрад одним прыжком очутился за столом и, как волчонок, набросился на яства. Торопливо и жадно поглощая жареное мясо с овощами, он, казалось, забыл о Лендерте. Старик прислуживал ему больше ради соблюдения этикета, чем по необходимости. Младший сын Герхарда не был избалован вниманием и привык к самостоятельности. Лендерт не решался сказать ему о тяжёлой болезни Бертрана, не зная, как он воспримет это известие.

В последнее время отношения между братьями заметно ухудшились. На Пасху барон Герхард едва не уморил Конрада из-за охотничьего ножа, который тот украл у Бертрана. Выдал мальчика один из лакеев. Герхард учинил сыну допрос. Конрад признался, что взял нож поиграть и собирался незаметно вернуть его на место, но потерял в парке.

Великодушный Бертран охотно простил бы младшего брата. Какому мальчишке не хочется иметь настоящее охотничье оружие? Но Герхард был непреклонен. Кража, вдобавок совершённая во время поста, требовала сурового наказания.

До Пасхи оставалась неделя. Чтобы не омрачать себе праздник, барон позволил младшему сыну очистить душу строгим постом и молитвами. Капеллан одобрил мудрое решение владельца замка. Конрада не заперли, но присматривали за ним, не позволяя выходить из комнаты. Утром и вечером ему приносили кувшин воды и кусок хлеба. Мальчик вёл себя кротко. От голода у него не было сил ни шалить, ни убегать от слуг. Он часами простаивал на коленях, беззвучно шепча молитвы.

Лендерт негодовал, но ничем не мог ему помочь.

В честь праздника барон простил сына. Конраду было разрешено сесть за стол вместе с отцом и братом. После пиршества он, смертельно бледный, испуганный, корчась от нестерпимой боли, пришёл в каморку Лендерта. Старик успел разговеться и был навеселе. Конрад опустился на пол у его ног.

— Спрячь меня, Лендерт. Если отец узнает, что мне плохо от освящённой пищи, мне конец.

Лендерт с недоумением смотрел на мальчика, свернувшегося на полу. Конрад скрипел зубами. Проклиная Герхарда, старик поднял ребёнка, перенёс на постель и закутал в свой плащ, подбитый волчьим мехом.

— Наверное, я большой грешник, — сказал Конрад. — Отец опять накажет меня…

"Если успеет", — со злостью подумал Лендерт. Ему доводилось наблюдать, как во время голода умирали в страшных судорогах истощённые люди, которым удавалось раздобыть пищу и наесться досыта. Он не был уверен, что Конрад выживет. Мудрее всего было бы позвать врача, но мальчик умолял не делать этого.

— Мне уже лучше, не выдавай меня! — обеими руками он удерживал Лендерта за руку.

Старик понимал, что рискует головой, уступая этим отчаянным мольбам, но кое-что из его опыта могло пригодиться Конраду.

Какие радости доступны простому солдату, когда в кармане есть деньги? Шлюхи, азартные игры, пьянство и обжорство. В шайке мародёров Лендерт научился нехитрому способу, позволявшему после бешеной оргии быстро возвращать себе лёгкость и подвижность. Достаточно было сунуть в рот пальцы и сделать небольшое усилие, чтобы извергнуть содержимое переполненного желудка. Именно так старый голландец спас Конрада в тот злополучный день.

Они оба вспомнили об этом теперь.

— Не ешь много, — сказал Лендерт.

Конрад удивлённо взглянул на него и послушно отодвинул почти опустевшую тарелку.

— Ты боишься, что я заболею?

— Да. Лучше не рисковать.

— Ты мой спаситель. Тебя мне послал Бог. — Мальчик погладил голландца по руке.

Словно тёплым ветром повеяло в душу старика. Он любил этого ребёнка, как собственного сына, и ради него был готов на всё. Конрад отвечал ему такой же преданной любовью. Мальчик, с которым не мог справиться родной отец, беспрекословно слушался старого слугу.

— Пожалуй, ты прав, — Конрад глубоко вздохнул, ощутив тяжесть в желудке. — Хорошо, что ты меня остановил. Но ведь теперь тебе придётся уйти. Что мне придумать, чтобы ты мог остаться со мной?

Лендерт улыбнулся. Ему действительно было бы нечего сказать в своё оправдание, если бы кто-нибудь случайно увидел, что он выполняет обязанности бездельника Микулаша.

Конрад вымыл руки и прополоскал рот над тазом. Лендерт бережно поливал ему в ладони из серебряного рукомойника, глядя, как вспыхивают и переливаются на солнце всеми оттенками золота пушистые волосы ребёнка.

Красоту Конрада замечали немногие. Розовощёкий здоровяк Бертран, в семнадцать лет выглядевший на все двадцать пять, бесспорно, считался красавчиком, и молодые служанки украдкой вздыхали, завидуя его невесте. Лендерт снисходительно посмеивался, видя, как девушки провожают восхищёнными взглядами наследника Норденфельда. Лет через шесть — восемь младшие сёстры этих болтушек будут так же млеть при виде Конрада, если только к тому времени монастырские стены не укроют его от их глаз…

Конрад молча вытер руки полотенцем, которое подал ему старый голландец, и сел на постель.

— Иди, Лендерт, — тихо, безжизненно проговорил он. — Я не хочу, чтобы тебя наказали из-за меня.

Лендерт внимательно взглянул на него.

Мальчик сидел в причудливой позе, согнув колени почти у подбородка, приподняв острые плечи и обнимая живот скрещенными руками. Его необычная гибкость всегда удивляла старика. Размышляя о чём-нибудь, Конрад мог часами сидеть по-турецки. Лендерт не выдержал бы так и минуты. Но сейчас что-то то ли в положении плеч, то ли в напряжённой неподвижности ребёнка насторожило голландца.

Конрад медленно, словно в полудремоте, кивнул:

— Иди.

Выходя из комнаты, Лендерт ещё раз оглянулся. Мальчик смотрел ему вслед.

Вскоре явился Микулаш — убрать со стола. Конрад лежал лицом к стене, свернувшись по-кошачьи. Решив, что он спит, слуга не стал подходить к нему.

Ещё во время обеда Конрад почувствовал странное жжение внизу живота. Боль была несильной и вскоре угасла.

Она ожила внезапно, когда он встал из-за стола, и наполнила его внутренности бушующим пламенем. Дикая мысль пришла ему в голову. Он вообразил, что отравлен по приказу барона. Лендерт, конечно, не знал, что в пищу был подмешан яд. Во всяком случае, Конраду хотелось верить в то, что его друг — не предатель. И всё же он не сказал голландцу о своём подозрении. Какой смысл просить о помощи слуг, если ты приговорён их господином!

Проводив взглядом уходящего Лендерта, Конрад мысленно простился с ним. Он даже не задумывался о том, почему так уверенно, безоговорочно обвинил своего отца. Барон Норденфельд имел немало возможностей, не убивая, удалить младшего сына из дому.

Но Конрад не ошибся. Именно в это время его отец приступил к выполнению обряда.

По совету капеллана, которого самого не мешало бы сжечь за подозрительную осведомлённость в вопросах колдовства, Герхард добавил в свою мочу несколько капель крови Бертрана. По традиции ритуал должен был совершаться в закрытом помещении. На заднем дворе, в большом сарае разложили костёр, подвесили над огнём стеклянную бутыль со смесью. Бросив в огонь щепоть освящённой соли, капеллан начал читать молитвы. Герхард, высокий, жилистый, в чёрной одежде, стоял рядом один, без вассалов и слуг. За минувшую ночь он заметно постарел. Его бесцветные волосы казались осыпанными пеплом.

В своей комнате Конрад с тихим стоном скорчился на постели. Боль становилась невыносимой. В полуобморочном оцепенении он услышал, как вошёл Микулаш. Судьба вновь предоставила Конраду возможность позвать на помощь. Если бы он сделал это, Герхард узнал бы колдуна, который изводил Бертрана. Участь Конрада была бы ужасной. Разъярённый барон собственноручно сжёг бы младшего сына, предавшегося дьяволу.

Но Конрад снова промолчал. Чем мог помочь ему бестолковый Микулаш?

Слуга собрал посуду и ушёл.

Дрожа в болезненном ознобе, Конрад беззвучно произнёс имя матери — своей единственной защитницы.

Она вошла в комнату сквозь наружную стену. Не меняя позы, он смотрел глазами души, как призрачная фигура приближалась к его постели.

— Я скоро буду с тобой, — сквозь слёзы прошептал Конрад. — Отец отравил меня.

— Он убивает тебя не ядом.

Гостья наклонилась к мальчику и плавно повела над ним ладонью.

— Он не сможет убить тебя. Ты сильнее, — сказала она. — Где твои защитники? Позови их!

Конрад представил четыре блуждающих огонька и на мгновение забыл о боли.

— Змеи…

Они лежали вокруг него на широкой постели, лениво шевелясь. Их чешуя отливала воронёной сталью, неподвижные глаза напоминали драгоценные камни. У самой крупной змеи глаза горели рубиновым огнём. Её плоская голова качалась возле лица Конрада. Он замер, глядя, как трепещет её раздвоённый язык.

В тени полога поднялись ещё три чёрных головы. Холодно глянули на мальчика три пары глаз — изумруды, сапфиры, жёлтые опалы.

— Заступитесь за меня, — едва шевеля губами, вымолвил он.

Страшные защитники тенями проструились через него и исчезли, оставив на его коже ощущение липкого скользящего холода…

…Подвешенная над костром бутыль лопнула от огня и разлетелась, разбросав тучу осколков. Её кипящее содержимое с шипением пролилось в пламя. Над обугленными поленьями поднялся серый пар.

Кто знает, возможно, в этот миг или минутой позже сердце наследника Норденфельда перестало биться.

Глава 2

Полынь

Барон Герхард наблюдал из окна, как на лужайке возле замка его новый наследник играет с собачкой.

Траур по Бертрану не заставил Конрада отказаться от привычных развлечений. Он жизнерадостно смеялся, глядя, как его любимица с тявканьем гоняет воробьёв.

Собачка была забавная — комок белого меха с хорошенькой острой мордочкой и пушистым хвостом-калачиком. Привёз её Конраду брат его матери. Лизи — так звали пушистое существо, сразу же признала нового хозяина. Днём она повсюду бегала за ним, ночью дремала у его кровати, а когда он крепко засыпал, запрыгивала на постель и пристраивалась рядом.

Характер у Лизи был непростой. Если ей что-то не нравилось, она заливалась сердитым лаем, пыталась кусаться. Услышав гневный окрик, начинала громко, отчаянно скулить.

Конрад воспитывал Лизи: строго покрикивал на неё, если не слушалась, пускал в ход хлыстик. На хозяина она не обижалась, признавая его власть, но и кусала его чаще, чем других. После шумных игр с ней на его коже оставались следы её зубов.

Появление Лизи чудесным образом изменило характер Конрада. По крайней мере, так считал Герхард, которому не часто приходилось слышать счастливый смех младшего сына. Барон не догадывался о том, какая тяжесть упала с души Конрада со смертью Бертрана. Мальчик, обречённый на вечное заточение в монастыре, получил не только свободу, но и право остаться навсегда в родном доме, а со временем стать его законным владельцем!

Лето было в разгаре. Стояли жаркие, ясные дни, и в сердце Конрада сияло солнце. Он не замечал неприязненных взглядов слуг. Многие в замке жалели о Бертране и боялись нового наследника. Как ещё проявит себя со временем этот злой своенравный мальчишка?

Герхард уже не наказывал его так жестоко, как прежде, и поводов для наказания с каждым днём становилось всё меньше: осознав себя будущим хозяином Норденфельда, Конрад повзрослел. Перемена в его судьбе сказалась и на его здоровье. Он стал крепче и выносливее. Взяв его с собой на дальнюю верховую прогулку, Герхард был приятно удивлён. Конрад уверенно держался в седле и справлялся с лошадью не хуже, чем отец. Барон одобрительно поглядывал на сына. Мальчик, не привыкший к верховой езде, не проявлял ни малейших признаков усталости. Герхард словно впервые познакомился с ним, до тех пор чужим и далёким.

День за днём Конрад упорно и терпеливо завоёвывал суровое сердце отца. Теперь они проводили вместе достаточно много времени. Неосознанно стремясь заполнить пустоту, оставшуюся в душе после смерти Бертрана, Герхард перенёс свою любовь на младшего сына. И Конрад заслуживал любви! Он был настоящим аристократом — сдержанным, немногословным, исполненным достоинства. "Истинный сын своей матери", — думал Герхард, невольно дивясь такому проявлению наследственных черт. Конрад, никогда не видевший Августу Венцеславу живой, унаследовал её манеры и вкусы, а также внешнюю мягкость, за которой таилась несгибаемая воля — Герхарду это было известно лучше, чем кому-либо!

Глядя на сына, играющего с Лизи, барон Норденфельд мысленно упрекнул себя за то, что ещё совсем недавно в тайне желал смерти этого никому не нужного ребёнка. Не потому ли Бог взял к себе Бертрана?

Со дня похорон прошло чуть больше месяца. Герхард сильно изменился, стал замкнутым и угрюмым, но именно таким он был ближе своему младшему сыну. Победа далась Конраду нелегко, и он дорожил её плодами. Его сердце устало от вражды и жаждало мира. Он невольно умолкал и замирал, затаив дыхание, когда отец в раздумье обращал на него тяжёлый взгляд, но этому привычному страху суждено было постепенно угаснуть и забыться.

Герхард никогда не был ласков с сыновьями. К нему нельзя было прибежать, и, задыхаясь от радостного волнения, поведать о какой-нибудь своей маленькой удаче или неожиданно сбывшемся желании. Нельзя было, устав от игр, тихонько посидеть рядом. Нельзя было доверить ему что-то сокровенное.

Для этого существовал Лендерт. Но и ему, верному, надёжному другу, Конрад не решился сказать о своих защитниках. А между тем они занимали в его жизни всё больше места. Он видел их постоянно. Они не покидали его ни днём, ни ночью. Четыре огонька незримо кружили над ним. Он научился мысленно разговаривать с ними. Они исполняли его приказания. Его требования были просты. Он хотел, чтобы отец любил его, гордился им, как прежде — Бертраном. Ему не верилось, что его желание уже сбылось без всякого волшебства. Отец дорожил им как самым драгоценным сокровищем, и больше всего на свете боялся его потерять.

Тёмное предчувствие заставляло Герхарда каждый вечер преклонять колени перед распятием, страстно моля Бога за своего единственного наследника. Вероятно, он слишком редко молился о Бертране. Тот был крепким и здоровым. Кто бы мог подумать, что хрупкий болезненный Конрад переживёт его!

Тревога отца немного омрачала счастье Конрада. За ним постоянно следили. Гуляя в парке со своим слугой Микулашем или сидя у Лендерта, он иногда по едва уловимым признакам замечал присутствие посторонних. Надо отдать должное его телохранителям, они были хорошо обучены и никогда не попадались ему на глаза. Он больше не говорил с Лендертом о матери, и наивный старик в тайне благодарил Бога, даровавшего исцеление наследнику Норденфельда: невинное дитя не должно было страдать за грехи родителей.

Но невинным Конрад не был. Она всегда ждала его. Он думал о ней постоянно, стараясь сохранить в памяти ощущение лучистого тепла, исходящего от неё. К счастью, никто из его окружения не обладал способностью проникать в его мысли. Желая побеседовать с ней, он делал вид, что устал и хочет отдохнуть. Он садился, принимал удобную позу и закрывал глаза. Слугам было невдомёк, что в этот момент он ускользает от них в такую даль, куда они не могли последовать за ним. Он не считал себя грешником. Его любовь была чиста. Ради неё он отдал бы всё, что имел. Он считал, что его мать была ангелом, воплотившимся среди людей для того, чтобы подарить ему земную жизнь. Теперь она жила на небесах, где когда-то они были вместе и любили друг друга. Она тосковала о нём и каждую ночь спускалась на землю, чтобы повидаться с ним. Конрад едва ли смог бы вспомнить, когда и как в его воображении родилась эта странная сказка, но он верил в неё.

Играя с Лизи на лужайке перед серой, заросшей плющом стеной замка, он не подозревал, что истекают последние часы его призрачного счастья, длившегося чуть больше месяца.

Обед в этот день показался ему нескончаемо долгим. Набегавшись с Лизи, Конрад устал. Ему не хотелось есть. Он предпочёл бы лечь и отдохнуть. Герхард же, как нарочно, именно сейчас решил прочитать ему нравоучение. Воспитанному мальчику не подобало предаваться веселью во время траура по родному брату.

Конрад слушал, не поднимая глаз. Он выглядел огорчённым и пристыженным, но в действительности изо всех сил старался не уснуть под монотонную речь отца. Узкое лицо Герхарда раскраснелось от вина. Он одобрительно смотрел на сына. Кто бы мог подумать, что Конрад станет таким покладистым!

Получив разрешение выйти из-за стола, мальчик спустился в каморку Лендерта, расположенную на нижнем этаже, где находились комнаты прислуги.

В тесной комнатушке каким-то чудом умещались старый, изъеденный древоточцем стол, два табурета и огромный, застеленный волчьей шкурой сундук с плоской крышкой, помимо своего основного предназначения, служивший Лендерту кроватью. На стенах висело охотничье снаряжение. Узкое, как бойница, окошко пропускало мало света, поэтому в пасмурные дни хозяину комнаты приходилось зажигать масляную лампу. Она и сейчас стояла на столе между табакеркой и медным подсвечником с остатками оплывшей сальной свечи.

Лендерт куда-то вышел, по-видимому, не надолго. На подоконнике лежал складной нож с кольцом для шнурка. Конрад давно присматривался к этому ножу — маленькому, с узкой рукоятью. Тот, который он украл у Бертрана, был слишком велик и тяжёл для его руки. Случай для кражи представился удобный, и мальчик воспользовался им. Ему повезло. Никто не видел, как он заходил к старику и как выходил от него.

Разглядывая добычу в своей комнате, он не испытывал угрызений совести. В конце концов, не такой уж великий урон нанёс он Лендерту!

Конрад привязал к кольцу шнур, повесил нож себе на шею под одеждой и, довольный неслыханной удачей, бросился на кровать, сминая дорогое парчовое покрывало. Раскидав подушки, он устроился среди них, как в мягких сугробах, и тихо рассмеялся, вспомнив разговор с отцом. Если бы Герхард знал, какое счастье согревало душу его нового наследника при мысли о том, что прежний спокойно лежит в своём роскошном саркофаге в фамильном склепе Норденфельдов! Бертран, конечно, был неплохим братом, но лучше быть единственным ребёнком в семье, чем, имея самого замечательного брата, жить в монастыре.

На картине, висящей напротив кровати, была изображена дорога, убегающая в серую даль, где в лёгком мареве угадывались силуэты деревьев и каких-то строений. Воображение уводило Конрада за эту неясную, расплывчатую черту. Ему казалось, что там, за ней, колышется голубовато-стальное море, гулко ударяясь о берег острова, которого нет на картах ни одной страны…

Год назад лунной ночью мать взяла Конрада на первый в его жизни колдовской праздник. Они мчались среди облаков верхом на крылатом змее. Внизу под ними проносились едва различимые в темноте огоньки городов и селений. Иногда оттуда в воздух взмывали другие странники ночи: ведьмы обоего пола летели на великий весенний шабаш. Обменявшись приветствиями с Августой и её сыном, они направлялись в другую сторону.

— Почему никто не летит с нами? — в конце концов, спросил Конрад.

— Они летят на Брокен, — ответила мать, — а наш путь лежит дальше.

Море… Оно было похоже на огромное, чёрное пятно, расплывающееся по мере их приближения. Земля с её лесами, полями, городами отступала, сужаясь в полукольце колышущейся водяной пустыни, и, наконец, осталась позади. С высоты птичьего полёта Конрад впервые увидел море во всей его необъятной шири, когда от горизонта до горизонта видны только косматые седые гребни бегущих нестройными рядами волн. Услышал тонкий свист ветра и грозное шипение вскипающей пены.

Крылатый змей снизился, его хозяева ощутили холодные уколы солёных брызг, разбрасываемых яростными руками шторма.

— Смотри, сын, — сказала мать, обнимая Конрада. — Душа моря велика, как её земное воплощение. Тебе суждено породниться с ней. Её заботам я поручу тебя, когда придёт время.

Вдали блеснуло рыжеватое пятно. В первый миг Конрад решил, что ему померещилось, но огонёк не исчезал. Он трепетал среди бушующего мрака, бросая призрачный отсвет на низкие облака.

Змей приободрился и мощнее заработал длинными перепончатыми крыльями, стремясь поскорее достигнуть цели. Ещё несколько мгновений, и чёрные скалы неведомой земли выступили из темноты. Казалось, ночь обнажила клыки в загадочной усмешке. Море кипело вокруг острых каменных зубов. В вышине над ними тревожно шумели низкорослые кривые сосны.

Огонёк, к которому стремился змей, приблизился и превратился в большой костёр, пылающий на травянистой равнине неподалёку от моря. Со всех сторон на этот яркий свет слетались, словно ночные мотыльки, какие-то существа. Конрад узнавал гостей своих сновидений.

Костёр горел в центре гигантского круга, выложенного белыми камнями. Змей начал медленно, плавно снижаться, будто скользя по невидимой спирали. Участники празднества разразились ликующими криками. Косматые, чёрные как угли, уродцы прыгали, хлопая в ладоши. Женщины в белых одеждах и венках приветливо махали руками.

— Почему все так радуются нам? — удивился Конрад.

— Они любят нас, — Августа провела ладонью по растрепавшимся от ветра волосам сына.

Конрад взглянул на мать. Её лицо изменилось, холодно-прекрасные черты ангела проступили сквозь черты земной женщины.

Змей опустился внутри круга, и развенчанный бог ступил на землю. Воздушно-лёгкий и грациозный, он казался воплощением царственного достоинства. Его серебристое одеяние переливалось, подобно волнам, озарённым полной луной. Алыми и изумрудно-зелёными искрами вспыхивали среди колышущихся складок драгоценные камни, отражая огонь костра.

Крики смолкли, и всё сборище почтительно склонилось перед своим повелителем. Сидя на чешуйчатой спине змея, Конрад наблюдал за происходящим. Ему было не по себе.

От толпы отделился и неторопливо приблизился к магическому кругу плотный широкоплечий мужчина в чёрной мантии с капюшоном, скрывающим верхнюю часть лица. Сложив крестом руки на груди, он поклонился с глубоким почтением. Развенчанный бог сдержанно кивнул в ответ. Он стоял в центре круга, охваченный сиянием, в лучах которого мерк свет огня.

— Жрец, — произнёс развенчанный бог нежным звучным голосом, — я привёл к тебе моего сына. Прими его, будь его учителем, заботься о нём. Я не останусь в долгу.

Обернувшись к Конраду, он сделал ему знак подойти. Мальчик соскользнул со спины змея и несмело приблизился. Жрец приветливо улыбнулся. Порыв ветра слегка отогнул край его капюшона, на мгновение приоткрыв лицо — смуглое, с крупным крючковатым носом, густыми бровями и большими тёмными глазами.

Развенчанный бог плавно повёл рукой, и лёгкая музыка пролилась в ночную свежесть, словно запел хор эльфов. Мириады сверкающих огоньков наполнили темноту, кружась и сливаясь в разноцветные вихри. Хозяин празднества вышел из круга, принимая привычный для Конрада облик прекрасной женщины. Жрец накинул ей на плечи тяжёлое тёмное покрывало, и гости перестали её видеть. Двумя рядами они двинулись вдоль кромки круга, исполняя старинный колдовской танец.

Конрад хотел посмотреть праздник, но мать не разрешила.

— Всему своё время, — сказала она.

Они ушли от костра и спустились к берегу бухты. Под огромной ярко-золотой луной море казалось мягким, чуть шевелящимся боком сонного зверя. В шорохе волн слышалось неглубокое дыхание. Мохнатые сосны тянули с утёсов лапы, будто пытаясь погладить свернувшееся внизу существо по тёмной, отливающей серебром шерсти.

В руках у матери появилась большая золотая чаша. Лёгкий свет клубился над ней, как пар. В чаше лежали странные полупрозрачные брусочки. Они были съедобными и напоминали чуть подсушенные хлебцы.

— Это добрые пожелания, — сказала мать. — Дань, которую платят мне мои гости.

Конрад осторожно, не без опаски, взял маленький светящийся хлебец и положил в рот. Кусочек растаял, превратившись в плотный густой пар с приятным сладковатым вкусом. Мальчик не проглотил, а скорее вдохнул необычное лакомство. Что-то изменилось. Окружающий мир осветился и наполнился радостным предчувствием долгожданного события, исполнения заветной мечты. Конрад удивлённо огляделся.

— Это пожелание сбывающихся надежд, — с улыбкой пояснила мать. — Оно исполнится для того, кто принёс его мне в дар. Люди поверяют мне свои тайные желания и чаяния. Мои жрецы поглощают свет этих даров, как сделал сейчас ты. Дар принят мной. В тебе воплотилась чья-то мечта, и она сбудется. Это магия бескровного жертвоприношения. Ты, мой сын, жрец моего храма, имеешь власть исполнить те желания, которые выберешь.

— А ты? — спросил Конрад. — Почему ты сама не хочешь это сделать?

Мать улыбнулась.

— Я очень далека от людей. Мне чужды их представления о счастье. Тебе они понятнее и скорее найдут отклик в твоём сердце. Но помни: принимая в себя чужой свет, ты проникаешься им, поэтому будь осторожен. Не все мечты должны сбываться.

Конрад в нерешительности смотрел на светящиеся в чаше хлебцы. В их золотистой массе выделялся один, более тусклый, чем остальные, отливающий медью. Тревогой и печалью, напряжённым ожиданием и отчаянной мольбой веяло от него. Рука Конрада невольно потянулась к этому странному дару, и тёмный кусочек сам скользнул в его ладонь.

— Ты сделал именно тот выбор, который может изменить твою судьбу, — предупредила мать. Её глаза светились, волосы и одежда фосфоресцировали ярче, чем обычно. — Подумай, нужно ли тебе это?

Конрад держал на ладони медно-красный, трепещущий, живой сгусток света, не решаясь вернуть его в чашу. Сила желания, заключённая в пульсирующем, полувоздушном комочке, почти околдовала его. Ему хотелось дать жизнь именно этой мечте, узнать, чего добивался тот, кто осмелился принести к престолу богини свою безумную надежду на чудо.

— Что со мной случится, если это желание исполнится? Я умру?

— Нет… — Мать медлила с ответом. — У этой мечты несчастливая судьба. Сама по себе она никогда не сбудется. Есть только один способ дать ей жизнь — поделиться своей удачей с тем, кто принёс мне этот печальный дар, но стоит ли отдавать своё счастье человеку, которого ты не знаешь?

— Он погибнет, — словно в забытьи произнёс Конрад. — Если его желание не исполнится, он умрёт, а меня спасёшь ты.

Чужой свет помимо его воли проникал через ладонь в запястье, трогая самые чувствительные струны ласкающими, убаюкивающими прикосновениями, словно вкрадчиво уговаривал: "Прими меня, помоги мне!"

И Конрад не смог устоять перед этой безмолвной мольбой. С внезапной решимостью, смяв последнее инстинктивное сопротивление своей призрачной плоти, он поглотил, пропустил сквозь сердце жаркий свет чужой несбыточной мечты.

Это было волшебное ощущение! И теперь, год спустя, он помнил его. В тот момент он осознал свою силу, власть и возможность изменить что-то на земле, оставить след в судьбах других людей…

…Кто-то вошёл в комнату.

Конрад тихо лежал за опущенным пологом и с недоумением прислушивался. Это был не Микулаш. Неизвестный тяжело дышал и двигался медленно, глухо бормоча. Мальчик узнал голос капеллана. Старик читал молитву и кропил углы святой водой. Страх, что отец что-то заподозрил, разлился по телу Конрада холодной сковывающей слабостью. Ему показалось, что в полумраке за плотным пологом стало темно, как безлунной ночью.

Вскоре капеллан ушёл, но ощущение тревоги и неуюта сохранилось. Конрад отодвинул полог. На столе лежал пучок травы, перевязанный красной нитью. Такие же связки висели над дверью и над окном. Что это могло означать? Лёгкий запах ладана смешивался с густым запахом полыни. Мальчик закашлялся, словно от пыли. Непонятная злость охватила его. Он хотел позвать Микулаша и заставить его немедленно выбросить траву, но вспомнил, что полынь предохраняет от колдовских чар. Было бы очень неосторожно признаться в своём отвращении к её запаху.

Содрогаясь от мучительного кашля, Конрад выскочил из комнаты. Он убежал в дальнюю, пустующую спальню, предназначенную для гостей, которых уже давно не бывало в Норденфельде. Закрыв за собой дверь, он почувствовал облегчение. Кашель прошёл. Конрад вытер ладонями мокрые от слёз щёки.

Что произошло? День начался спокойно. За обедом отец вёл себя обычно. Если бы он заподозрил своего наследника в связи с дьяволом, то уж наверняка не ограничился бы упрёками за шумные игры во время траура…

Но ведь мать не была демоном!

Минувшей ночью Герхард видел во сне Бертрана, крепко спящего за письменным столом в библиотеке. По всему полу были разбросаны пучки засушенной травы. Во сне барон знал, что это полынь, и рассыпана она вокруг, чтобы уберечь юношу от колдовства.

Наяву Герхард редко заглядывал в библиотеку. Чтение книг он считал пустой тратой времени и даже Библию открывал нечасто. Но иногда, в ненастные зимние вечера, не зная, чем заняться, он приходил в эту просторную комнату с высокими окнами.

Здесь стоял запах старой бумажной пыли, и хранилось множество вещей, оставшихся от тех, чьи портреты украшали высокие стены между книжными шкафами.

Портретов было четыре. С одного из них ласково улыбалась давно умершая мать Герхарда, которую он едва помнил. На остальных были изображены мужчины в пышных костюмах прошлых времён.

Портрет, висевший прямо напротив входа, принадлежал прадеду Герхарда по материнской линии, рыцарю Отто фон Шернхабену. В роду Норденфельдов Отто почитался как святой. Он был суров и непримирим с врагами католической церкви, бесстрашен на поле боя, но в конце жизни принял постриг и прославил себя духовными подвигами. Потомки верили, что он является хранителем их рода.

Когда в детстве Герхард пытался выяснить, чем так отличился Отто перед Богом, все делали большие глаза и, почему-то шёпотом, принимались рассказывать о каких-то еретиках, которых тот убивал целыми семьями.

На портрете, выполненном, очевидно, в самый разгар его бурной мирской жизни, Отто было лет тридцать или около того. На святого он ничем не походил, скорее уж на главаря разбойничьей шайки или, в лучшем случае, на предводителя отряда ландскнехтов. Облачённый в тёмно-синюю рубашку и коричневый колет, он, подбоченившись, выглядывал из тяжёлой рамы, как из окна трактира. Во всяком случае, вид у него был именно такой, словно он только что осушил бочонок доброго баварского пива и теперь присматривал себе на ночь какую-нибудь весёлую красотку.

Небогатое воображение Герхарда было не в состоянии нарисовать образ знаменитого предка в монашеской рясе. Вероятно, на небесах Отто гневался на своего правнука, не сумевшего уберечь Бертрана от колдовских чар…

В странном сновидении барона присутствовал только один из четырёх портретов. Отто фон Шернхабен был изображён на нём в белой хламиде, с большим крестом на груди. Опираясь на золочёную рукоять длинного сверкающего меча, святой предок, казалось, охранял Бертрана.

И ещё один человек находился в библиотеке — красивый молодой мужчина в чужеземной одежде из коричневого сукна. У него было светлое лицо с лёгким румянцем, вьющиеся золотые волосы ниже плеч, глубокие тёмно-синие глаза. Он стоял у стены напротив портрета и пристально рассматривал его. Почему-то особенно хорошо запомнились Герхарду туфли незнакомца — изысканной формы, на высоких красных каблуках.

Барон разглядывал неизвестного, силясь вспомнить, кто он такой, и вдруг каким-то непостижимым образом проник в его мысли. Этот белокурый красавец был изощрённым убийцей, колдуном, уничтожающим род Норденфельдов. Полынь не подпускала его к спящему юноше.

Выхватив шпагу, Герхард бросился на незнакомца. Колдун увернулся с кошачьей ловкостью, но бежать ему было некуда. Трава, разбросанная по библиотеке, очевидно, представляла для него опасность. Пятясь от клинка, он старался не наступать на сухие стебли. Загнанный в угол между стеной и огромным книжным шкафом, он в отчаянии вскинул руки.

— Ваша светлость, отец, пощадите!

Герхард невольно остановился, изумлённо глядя на своего неузнаваемо изменившегося младшего сына.

Это мгновение замешательства спасло колдуна. Он внезапно исчез, словно растворился в мощной каменной кладке. С яростным криком барон рубанул шпагой пустоту в том месте, где он только что стоял.

Пробудившись среди ночи, Герхард больше не смог уснуть. Его одолевало беспокойство. Он был уверен, что неизвестный враг возобновил колдовство. Возможно, это был кто-то из прежних владельцев замка, тайно вернувшийся на родину.

Капеллан посоветовал нарвать полыни, засушить её и разложить в господских покоях. По поверью, запах этого растения отпугивает ведьм и разрушает колдовские чары.

Слуги, посланные за полынью, возвратились к обеду с наполненными доверху мешками. Нетерпеливый Герхард не пожелал ждать, пока трава засохнет, и приказал немедленно разбросать её по всем комнатам и залам. Капеллан окропил святой водой спальни барона и его сына, в тайне моля Бога, чтобы за этим не последовало что-нибудь ужасное. Сон Герхарда он истолковал по-своему.

Новый наследник был непрост. Временами он казался открытым и доверчивым, временами замкнутым и не по-детски серьёзным. Наблюдая за ним, капеллан не переставал удивляться. В этом мальчике было много необычного. Он рассуждал, как взрослый человек, о вещах, недоступных пониманию большинства его сверстников, часто говорил о Боге и святых, не расставался с Библией, но его набожность странно сочеталась с дерзким, независимым характером. В его возрасте Герхард был совершенно иным, да и Бертран тоже…

Если ребёнок до своего рождения принадлежит дьяволу, сможет ли он избавиться от власти тьмы, ведя праведную жизнь в лоне святой католической церкви? Капеллан часто задумывался об этом в ту пору, когда Конрад ещё не был наследником. Монастырь не спасает от дьявола, если в душе нет благодати Божьей. К сожалению, младший сын барона Норденфельда был точной копией своей матери не только внешне…

Когда Августа Венцеслава, невеста Герхарда, впервые появилась в Норденфельде, капеллан понял, что спокойные дни барона скоро канут в Лету. Августа была редкостной красавицей: высокая, с изумительно тонкой талией, с осанкой королевы. Пушистые светлые волосы окружали её лицо лучезарным ореолом. Она любила белые платья, жемчуг и бриллианты, белые цветы, белых лошадей и птиц. Ей нравились музыка и поэзия. Она привезла с собой скрипку и книги в драгоценных переплётах.

Сыграв пышную свадьбу, Герхард и Августа зажили счастливо, в полном согласии. Молодая жена казалась настоящим ангелом. Она всегда была в ровном, хорошем настроении, во всём старалась угодить мужу. Свой долг она видела в том, чтобы подарить ему наследника.

Через девять месяцев после свадьбы родился Бертран. Едва оправившись от первых родов, молодая баронесса объявила супругу, что снова ждёт ребёнка. Герхард был недоволен, но скрывал это, чтобы не обидеть её. Ребёнок умер, не прожив и месяца.

В последующие восемь лет Августа родила ещё четверых детей. Рожала она легко, почти без боли, и на удивление быстро выздоравливала, но младенцы умирали. Смерть сыновей не особенно трогала баронессу. Поплакав день-другой, она быстро утешалась. Иногда капеллану казалось, что в тайне она радуется тому, что её дети не задерживаются в этом мире. Возможно, она опасалась за своего первенца. Не так уж редко младшие братья убивают старших за наследство.

Герхард боготворил Августу. Он бы очень удивился, узнав, что она неверна ему. Её любовником был его друг. Августа никогда не признавалась на исповеди в своей связи с этим молодым распутником, но капеллан подозревал, что её седьмой сын был зачат не от Герхарда. Этого ребёнка она любила до его появления на свет и часто разговаривала с ним, веря, что он слышит её. Она сама выбрала ему имя в честь какого-то куртуазного поэта. Герхард не возражал: Конрад, так Конрад. Он не надеялся, что малыш выживет, и не задумывался о том, почему Августа убеждена, что это будет мальчик.

Она умерла неожиданно для всех, не успев исповедаться. Впрочем, капеллан был уверен, что и перед смертью она не созналась бы в грехе прелюбодеяния. Он понимал её лучше, чем её собственный муж.

…Негромкое поскуливание и царапанье за дверью вывели Конрада из раздумья. Лизи нашла его и просилась к нему. Опасаясь, что она привлечёт внимание к его убежищу, он впустил её. Лизи ворвалась в комнату и весело запрыгала вокруг хозяина, громко тявкая. Заставить её угомониться было невозможно.

— Ладно, — вздохнул Конрад, — теперь, по твоей милости, все узнали, где я прячусь. Пойдем-ка отсюда. Ты знаешь, что отец сердится на меня за то, что я играю с тобой?

Быстро наклонившись, он поймал собачку под передние лапы. Лизи с визгом забилась в его руках. Он прижал её к себе и вынес из комнаты.

Полчаса спустя он сидел в парке возле пруда на низкой скамейке. На коленях у него лежала Библия в кожаном переплёте с золотым тиснением. Он читал "Апокалипсис". Лизи носилась вокруг, гоняясь за стрекозами. Камыши перешёптывались с ветром. По тёмной воде пробегала рябь. У самого берега в зелёной чаше листьев белела точёная кувшинка.

Большую часть того, о чём говорилось в откровении Иоанна, мальчик не понимал. Картины Апокалипсиса пугали его. Он смутно угадывал свою причастность к великой тайне, заключённой в них. Его любовь к ангелу ещё не была омрачена утратами, которыми ему предстояло вскоре заплатить за неё, но страх перед чем-то неведомым, неотвратимым, уже закрался в его сердце. Закрывая глаза, он видел небо, усеянное призывно мерцающими звёздами. В его воображении они были ярче и ближе, чем самой роскошной летней ночью. Пронзительная тоска струилась от них на Землю. Он чувствовал незримое присутствие матери и вдруг увидел её на фоне звёздного великолепия.

— Отдай мой медальон Лендерту, — сказала она. — Пусть хранится у него.

— Зачем? Я люблю этот медальон и хочу, чтобы он остался у меня. Он напоминает мне о тебе.

— У тебя его отнимут. Лендерт сбережёт его.

— Мне страшно, — прошептал Конрад. — Зачем в мою комнату принесли полынь?

— Чтобы защитить тебя от колдовства.

Мальчик поёжился.

— Помоги мне, ведь ты можешь спасти меня!

— Я могу дать тебе совет. Тебя ожидает беда. Будь смел и решителен. Ты сильнее своего отца, сильнее его капеллана. Среди всех, кого ты знаешь в своём мире, тебе нет равных. Ты часть моего духа.

Конрад сидел, зажмурившись, почти не дыша. Тихо подошедшему Лендерту показалось, будто он дремлет над книгой. Бывший наёмник усмехнулся. Разве это подходящее занятие для мальчишки — часами перелистывать пыльные страницы? В возрасте Конрада Лендерт не мог и четверти часа просидеть спокойно. Да и сейчас, в старости, он предпочёл бы вздремнуть после обеда, чем портить себе пищеварение изучением Библии.

Услышав шаги, Конрад обернулся. Тень страха, мелькнувшая в его глазах, исчезла, они засияли. Он поднял упавшую книгу и подвинулся, приглашая Лендерта сесть рядом. Старик неуклюже присел на край низкой скамьи.

— Я украл твой нож, — с безмятежной улыбкой сообщил Конрад.

— Какой нож?

Мальчик вынул из-за пазухи узкий складной ножик. Лендерт удивлённо пригляделся.

— А, этот. Я и забыл о нём. Если он вам нравится, оставьте его себе. На охоте это бесполезная игрушка.

— Я так и подумал. Ты ведь не сердишься на меня за то, что я взял его без спроса?

— Сержусь, очень сержусь, — старик нахмурил седые брови и принял суровый вид.

— Прости меня, — Конрад прильнул к его плечу и обеими руками взял его за руку. Лендерт почувствовал, как в ладонь ему лёг небольшой плоский предмет.

— Спрячь это и никому не показывай, — тихо произнёс Конрад.

Лендерт зажал вещицу в ладони, сообразив, что это медальон.

— Красивая кувшинка, — сказал наследник Норденфельда. — Глупая Лизи лает на неё. Как ты думаешь, цветы вянут от собачьего лая?

Глава 3

Человек, живущий в Праге

За ужином Конрад украдкой посматривал на отца, пытаясь угадать, знает ли тот о его беседах с матерью и о духах-защитниках. Что, если кто-то из слуг видел огоньки? Мальчик смертельно боялся Герхарда, вдруг ставшего безмерно чужим ему. Боялся страшного наказания. Что сделает с ним отец? Конрад не связывал смерть брата со своими тайными защитниками, но теперь думал о них с содроганием. Они служили ему, но действовали сами по себе. Был ли он их повелителем или пользовался их силой, не имея власти над ними?.. Он никому не мог рассказать о своём страхе. Неторопливые шаги слуг, разносящих блюда, постукивание столовых приборов, потрескивание оплывающих свечей — все эти звуки реального мира отдалились и утратили отчётливость. Конрад не замечал их. Он ел, не чувствуя вкуса пищи. Отец о чём-то спрашивал его, и он отвечал, слыша себя будто со стороны.

После ужина Герхард, как обычно, поручил его заботам учителя — сухопарого пожилого нормандца по имени Жан Майен. У себя на родине этот человек был фанатичным католиком. Он покинул Францию, крайне обиженный на Людовика XIV за его слишком терпимое отношение к гугенотам. По мнению Майена, их следовало уничтожить всех до единого, не щадя и грудных детей.

В Норденфельде гугенотов не было, поэтому все силы своей суровой души нормандец обратил на то, чтобы воспитать Бертрана и Конрада в страхе Божьем. Он научил мальчиков чтению, письму и счёту. Этим их приобщение к светским наукам ограничилось, зато священное писание они знали почти наизусть.

Туповатому Бертрану учёба давалась тяжело, но Конрад удивлял своего наставника великолепной памятью и любознательностью. Прожив пять лет в Германии и Богемии, Майен говорил по-немецки с безобразным акцентом. Бертран смеялся над ним. Конрад слушал учителя серьёзно, искренне стараясь понять его.

Смерть Бертрана Майен воспринял, как торжество высшей справедливости, и сокрушался лишь о том, что теперь его любимый ученик не сможет посвятить себя служению Богу. Конрад был бы хорошим монахом и, возможно, со временем стал бы настоятелем монастыря…

Не видя житейской пользы в зубрёжке священного писания и пении псалмов, а возможно, опасаясь за здоровье Конрада, Герхард ограничил его ежедневные занятия часом после ужина. На сон грядущий предпочтительнее читать Библию, чем носиться с собакой по гулким залам.

Должность библиотекаря вознаградила Майена за пренебрежение, которое выказывал барон к наукам. Нормандец был очень доволен своим назначением и целыми днями просиживал в библиотеке, как крыса в норе. По вечерам к нему присоединялся его ученик. Конрад охотно взбирался на деревянную лесенку, чтобы снять с верхних полок книги, которые было трудно достать его пожилому учителю. Маленький ангел! Майен глядел на него с умилением.

Однажды, просматривая старинные рукописи и бумаги, Конрад увидел план замка, составленный, судя по дате, в середине XVI века. Спрятав этот любопытный документ в книгу псалмов, мальчик унёс его с собой.

Несколько дней он внимательно изучал выцветший рисунок. За сто лет верхний этаж, где находились господские покои, почти не претерпел изменений, но средний и нижний, очевидно, не раз перестраивались.

Замковая сокровищница, в которой когда-то стояли огромные сундуки, была теперь обычным чуланом. В наказание за разные провинности Конрад провёл в нём немало ночей и хорошо знал свой карцер: каменный пол, стены в извилистых трещинах, высокий свод, теряющийся во мраке, массивную дверь, которую снаружи запирали на висячий замок. В чулане всегда стоял запах пыли и догоревших свечей.

На старинном рисунке сокровищница граничила с шахтой винтовой лестницы, ведущей сквозь нижний этаж в глубины огромного подвала. Это заинтересовало Конрада. Он не помнил, чтобы там была лестница. Увидев её на плане, он заподозрил, что случайно проник в одну из тайн Норденфельда.

От своей кормилицы-чешки Конрад слышал историю о богатом пане, которого ограбил молодой разбойник по имени Иржи. Замок пана окружала мощная стена. Днём и ночью по ней ходила стража. Никто не мог приблизиться незамеченным к этой неприступной цитадели, но Иржи знал о существовании потайного хода, соединявшего замок с внешним миром во время осад. Несколько лет разбойник искал его и однажды набрёл в лесу на полуразрушенную часовню. Там, под гранитной плитой, он увидел каменную лестницу: она уходила под землю. Ночью Иржи с несколькими товарищами пришёл в часовню. Разбойники спустились в подземелье, выломали дверь, защищавшую тайный ход, и пробрались в замок.

С тех пор минуло два века, история обросла сказочными подробностями, но Конрад верил в неё. Выкрав у мажордома ключ, он проник в бывшую сокровищницу и долго осматривал стену, в которой, судя по изображению на плане, находилась потайная дверь. Неровная, в трещинах, стена казалась сплошной. Взрослый человек, скорее всего, решил бы, что дверной проём давным-давно заложили и лестницы больше не существует, но Конрад был твёрдо убеждён, что ему, как когда-то разбойнику Иржи, улыбнётся удача.

В ту ночь он увидел сон, в котором мать привела его в бывшую сокровищницу и заставила изо всех сил надавить на правую сторону стены, расположенной напротив входа. Конрад налёг на стену и вдруг почувствовал, что она отодвигается в пустоту. Ему и в голову не пришло бы, что потайная дверь находится именно в этом месте.

— Помни, — сказала мать, — изнутри она открывается так же, как снаружи.

За дверью виднелась узкая винтовая лестница.

По ней они спустились в удивительный мир. Длинный тёмный коридор с множеством ответвлений, боковых дверей и ниш был освещён бледным потусторонним светом, проникающим неизвестно откуда.

— Там, в конце, есть окно, — пояснила мать. — Оно открыто в другую жизнь.

Утром Конрад принёс ключ от чулана Лендерту и попросил сделать точно такой же. Старик никогда не задавал лишних вопросов. К вечеру мальчик получил копию ключа от бывшей сокровищницы, а настоящий бросил у порога комнаты мажордома.

Осторожный ученик развенчанного бога несколько дней ждал подходящего момента, чтобы проверить, был ли его сон вещим. Ему пришлось посвятить в свою тайну Микулаша. Тот охотно участвовал во всех затеях юного господина и никогда не выдавал его. Конрад, единственный из Норденфельдов, говорил по-чешски, и это очень нравилось Микулашу. Разница в положении и возрасте не мешала их дружбе. Микулаш был ленив, Конрад — самостоятелен и нуждался не столько в слуге, сколько в приятеле.

Для обследования бывшей сокровищницы они выбрали послеобеденное время, когда Герхард, насладившись обильной трапезой, беседовал с капелланом за бутылкой вина.

Отомкнув тяжёлый замок, мальчики оставили его висеть на скобе, чтобы с первого взгляда не было заметно, что чулан не заперт.

Если бы не помощь Микулаша, Конраду едва ли удалось бы открыть потайную дверь. Парень нажал плечом на стену там, где указал ему хозяин. К неописуемой радости обоих, раздался негромкий скрежет. Часть стены в виде небольшого прямоугольника начала поворачиваться, отходя в темноту открывшегося пространства. Посветив в него свечой, они увидели винтовую лестницу.

Конрад подтолкнул трусоватого Микулаша вперёд: "Иди первый. Если меня съест какое-нибудь чудовище, тебе всё равно несдобровать". По выражению лица слуги было видно, что шутка ему не понравилась. Наклонившись, он с опаской вошёл в низенькую дверцу и начал медленно спускаться по лестнице, держа над головой свечу. Конрад последовал за ним.

На рисунке потайной ход оканчивался в подвале. Одолев спуск, мальчики очутились в необыкновенном месте. Так, очевидно, выглядел лабиринт Минотавра. Узкие тёмные ходы разбегались в разные стороны от широкого, прямого коридора. Пыль толстым слоем покрывала пол. Где-то капала вода: редкие удары капель разносились по подземелью, отражаясь от покрытых островками плесени стен.

Опасаясь заблудиться, мальчики не решились углубиться в недра лабиринта.

Они испытали безумный, панический ужас, когда, вернувшись назад, обнаружили, что потайная дверь встала на прежнее место. Найти её ощупью было невозможно, а в их распоряжении оставались всего две, уже наполовину оплывшие, свечи.

— Она открывается так же, как снаружи, — сказал Конрад, вспомнив слова матери.

Вдвоём они нажали на стену, и дверь неожиданно легко открылась, приведённая в движение каким-то затейливым механизмом, позволявшим ей отодвигаться то в одну, то в другую сторону.

Второе путешествие в подземелье замка они предприняли через неделю, взяв с собой Лизи. Микулаш заранее припас несколько толстых свечей и кусочки угля.

Делая пометки на стенах, чтобы без труда найти дорогу назад, они прошли центральным коридором к полусгнившей деревянной двери. Лизи затявкала, уперлась в неё передними лапами. Дверь приоткрылась с пронзительным скрипом, собачка проскользнула в образовавшуюся щель. Сдавленно пискнула крыса, Лизи плотоядно зарычала.

Открыв дверь, Конрад увидел ступени, ведущие вниз, в затхлую темноту. Края их были обиты и стёрты, очевидно, в былые времена в подземелье нередко спускались.

Отбросив мёртвую крысу, Лизи кинулась вперёд. Мальчики двинулись следом. Длинный извилистый коридор тянулся под всем зданием замка. Серые стены, каменная крошка, хрустящая под ногами, запах сырости, призрачное эхо, разносящееся по лабиринту, холодные вздохи просачивающегося откуда-то ветра… Микулаш, хотя и был в два раза старше своего господина, вздрагивал от каждого непонятного звука и старался держаться рядом с ним.

Присутствие Лизи ободряло мальчиков. Собачка трусила впереди, обнюхивая стены. Временами она приостанавливалась, насторожив острые уши, взлаивала и снова устремлялась вперёд.

Коридор поворачивал то вправо, то влево. По обеим сторонам его располагались в строгой симметрии глубокие ниши. В некоторых из них виднелись двери. Одну из них Конрад попытался открыть за большое позеленевшее от времени кольцо, но она не поддалась, хотя не была заперта.

Впереди забрезжил свет. Лизи с радостным лаем бросилась туда. Свет становился ярче. Мальчики ускорили шаги и вышли в большое пустынное помещение с единственным зарешеченным оконцем, расположенным на высоте человеческого роста.

Конрад влез на плечи Микулаша и ухватился за ржавую решётку. Снаружи окошко находилось почти вровень с землёй. Перед ним кудрявились пышные кусты. Сквозь их переплетённые ветви виднелось голубое небо. Пошатнувшись, Конрад сильно потянул на себя прутья, и один из них сломался, разбрызгав ржавую пыль.

— Решётка совсем сгнила. Мы можем выломать её, — сказал Микулаш.

— Не стоит, — возразил его благоразумный господин. — Если нас услышат, нам придётся рассказать, как мы вошли сюда.

Мальчики ещё несколько раз спускались в подземелье и обследовали его. В глубоких нишах стояли ветхие сундуки, видимо, перенесённые из сокровищницы. Они были пусты. Вокруг валялись куски сгнивших верёвок и крысиные кости.

Окошко в конце подземного коридора всё больше привлекало Конрада. Для чего оно было сделано? Он упорно искал его снаружи и, наконец, нашёл. Осторожно выломав часть прутьев решётки, он привязал к обломкам длинную верёвку и впервые спустился в подземелье без слуги, но оказавшись один в сырой темноте, не отважился отойти далеко. В подземелье ощущалась смерть. Конрад выбрался наверх, оставив верёвку висеть на решётке. Он был уверен, что больше никогда не отважится войти в лабиринт без Микулаша, но вскоре мать заставила его сделать это.

В то утро, когда он, по её требованию, должен был вызвать духов-защитников, Микулаш помог ему открыть выход на винтовую лестницу, клятвенно пообещав, что даже под пыткой не выдаст их общую тайну. Конрад остался в подземелье. Вероятно, ему следовало провести ритуал именно там, но он не смог преодолеть страх перед могильной темнотой лабиринта. Пробежав извилистым коридором к оконцу, он вылез наружу.

Ему повезло. Никто не услышал и не заметил его. Оглядевшись, он сообразил, что находится в дальней части парка, где любил играть, прячась от слуг. Примерно в десяти шагах от него высилась каменная ограда. Она казалась неприступной, но он знал, что это не так…

С того дня мальчики больше не бывали в подземелье. В жизни Конрада произошли серьёзные перемены. События чередовались с оглушающей быстротой: колдовской обряд, жестокое наказание, смерть брата, похороны. Конрад стал наследником, и Микулаш начал побаиваться своего юного господина, с которым прежде был дружен…

…Терпкий запах свежесорванной травы заставил Конрада недовольно поморщиться. Полынь…

Большой пучок, переплетённый красной лентой, висел над входом в библиотеку.

Жан Майен открыл двустворчатые двери и пропустил ученика вперёд. Входя в просторный зал, Конрад споткнулся, словно о невидимую преграду, и ухватился за позолоченную дверную ручку, едва не сломав ноготь.

В высоких двухъярусных канделябрах по углам библиотеки горело не менее тридцати свечей. Оранжевые блики трепетали на фарфоровых статуэтках, драгоценных вазах, резных подлокотниках кресел, золочёных рамах портретов. Сжав в кулаке охваченный жгучей болью палец, Конрад на миг увидел, как всё это огненное великолепие слилось в сплошную стену бушующего пламени. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение.

— Что с вами, ваша светлость? — заботливо спросил Майен.

Конрад промолчал. Перед ним на противоположной от входа стене висел портрет его знаменитого предка. Рыцарь Отто фон Шернхабен, прославленный борец с ересью, неприветливо взирал на своего правнука.

Конрад шагнул через порог и остановился, с ужасом глядя себе под ноги.

По всему полу была разбросана трава. Её терпкий запах сливался с запахами книг, дерева и оплывающих свечей.

— Что это?!

— Так приказал ваш отец, — шепнул Майен, наклонившись к ученику.

— Должно быть, ему приснился дурной сон! — В бессильной ярости Конрад едва сдержал слёзы. — Позовите слуг, пусть уберут траву!

— Боюсь, что его светлость будет разгневан…

Конрад с ненавистью глянул на учителя. Он понимал, что ведёт себя странно, но не мог совладать с собой. Запах полыни сводил его с ума.

— Я не буду заниматься с вами здесь, — медленно, изменившимся голосом проговорил он, чувствуя, как его щёки наливаются жаром. — Я не златокудрый пастушок, радующийся благоуханию скошенного луга. Уберите траву!

Сухощавый Майен стал будто ниже ростом. Его морщинистое лицо, похожее на крысиную мордочку, покрылось испариной. Он наклонился и принялся собирать с пола привядшие стебли.

Конрад стоял у порога, спрятав руки за спину, неподвижный, как его высокородные предки на портретах. Он был в смятении. Его душой владела дикая, неукротимая сила, готовая и способная уничтожить всё, что ему угрожало; его гнев питал её, но действовала она сама по себе. И сейчас она столкнулась с иной, враждебной силой, впервые проявившейся так грубо, откровенно…

Несколько стеблей выпало из неловких рук Майена. Он молча поднял их, пошатнулся и рассыпал вновь.

В этот момент его ученику почудилось, будто рыцарь Отто на портрете шевельнулся и наклонил голову, словно любопытствуя, что там делает этот глупец Майен. Конрад оцепенел. Жгучий холод хлынул в его вены. На его глазах огромный портрет вдруг сорвался с гвоздя, скользнул вдоль стены, зацепившись за край шкафа, и углом массивной рамы ударил Майена по голове…

…Конрад пил вино, держа обеими руками старинный серебряный кубок, из которого, возможно, пил когда-то его благочестивый предок рыцарь Отто. В камине горел огонь, но мальчика бил озноб.

Герхард тихо подошёл и положил ладонь ему на плечо. Конрад поднял глаза. Такое же отрешённое выражение было на его лице, когда полчаса назад он явился к отцу и рассказал о том, что произошло в библиотеке. Его руки были испачканы кровью: он пытался повернуть на бок упавшего ничком учителя. Заметив кровь на своих ладонях, Конрад словно очнулся. Он схватил со стола недопитый кубок и вылил вино себе на руки. Оно было густым и тёмно-красным. От отвращения мальчика вырвало. Дрожа, словно в лихорадке, он забрался с ногами в кресло. Герхард приказал растопить камин.

Смерть Майена взволновала владельца замка значительно меньше, чем падение портрета знаменитого предка — дурное предзнаменование! — и болезненное состояние Конрада. Занимаясь сыном, Герхард забыл, что в библиотеке лежит мёртвое тело. Вспомнив, наконец, о Майене, он распорядился перенести погибшего библиотекаря в каморку на нижнем этаже, где обычно дожидались погребения умершие слуги.

Отослав врача, от которого было мало проку, барон Норденфельд налил сыну вина и чуть ли не силой заставил его пить. Судорожно глотая обжигающее горло питьё, Конрад смотрел, как мечутся огненные языки над чёрными поленьями. За его спиной стояла смерть. Он ощущал её так, словно она была существом во плоти. Если бы не присутствие отца, он бы не выдержал и убежал из комнаты.

Герхард взял из рук сына пустой кубок, поставил на стол.

От вина и безмерной усталости у Конрада закружилась голова. Он хотел встать — и не смог. Отец на руках отнёс его в спальню, позвал Микулаша. Слуга помог Конраду раздеться и уложил его в постель.

Мальчик уснул почти мгновенно. Герхард приказал Микулашу остаться возле него до утра и направился в библиотеку. К тому времени там уже был наведён порядок: пол тщательно вымыт, трава аккуратно разложена вдоль стен.

Портрет благочестивого Отто в треснувшей раме стоял прислонённый к книжному шкафу. Знаменитый предок сумрачно взглянул на Герхарда.

Внезапная догадка заставила владельца замка вздрогнуть. Полынь! Всё дело в её волшебной силе. Конрад признался, что велел учителю убрать неприятно пахнущую траву. Майен подчинился и, едва прикоснулся к ней, был убит упавшим со стены портретом. Мог ли истинный католик умереть такой нелепой смертью?

Герхард набожно перекрестился. Да будет свято для потомков имя хранителя рода Норденфельдов! Великий праведник спас Конрада от тайного врага, погубившего Бертрана.

Так Жан Майен, ревностный католик и непримиримый противник всяческой ереси, был заподозрен в колдовстве и похоронен с соответствующими предосторожностями. Ему прокололи сердце. Во время погребения капеллан читал молитвы на изгнание дьявола. Ритуал провели в строжайшей тайне, чтобы избежать лишних разговоров. Лендерт, на долю которого выпала неприятная обязанность пробить сердце покойного, после похорон напился до бесчувствия.

Ни о чём не догадываясь, Конрад горько оплакивал своего учителя. Сутки он провёл в постели. Он не спал и ничего не ел: его тошнило от вида и запаха пищи. Герхард встревожился не на шутку. Подобное состояние было одним из признаков одержимости. Дух Майена не желал покидать своего ученика.

Герхард заставил сына исповедаться. Капеллан добросовестно передал барону всё, что Конрад говорил на исповеди. О происшедшем в библиотеке мальчик почти слово в слово повторил то, что уже рассказал отцу.

Беспокойство Герхарда улеглось, но вскоре мажордом принёс ему лист бумаги, исписанный безупречно красивым почерком. Это были стихи Конрада об ангеле, прилетающем к нему во сне. Герхард оторопело всматривался в ровные строчки. Он не подозревал, что его восьмилетний сын обладает поэтическим даром, великолепным почерком и видит во сне ангелов. Ничего плохого в этом, конечно, не было, но барон не любил сюрпризов, в особенности, когда дело касалось его единственного наследника.

Уничтожив Бертрана, Майен, очевидно, пытался овладеть разумом и волей Конрада. Первым порывом Герхарда было немедленно допросить сына, но врач убедил барона подождать. Новое потрясение причинило бы серьёзный вред здоровью мальчика.

Герхард потребовал к себе самых близких Конраду слуг: Лендерта и Микулаша. Старый голландец был настолько пьян, что никакими способами не удалось привести его в чувство. Бледный, испуганный Микулаш один предстал перед бароном. Зелёные глаза, острые черты и светлые, с рыжинкой, волосы парня насторожили Герхарда. Юный слуга Конрада по всем приметам имел склонность к чародейству. К тому же он был славянином, моравом, а значит, возможно, тайным еретиком.

После короткого допроса в присутствии капеллана, Герхард почти убедился в том, что Микулаш находился в сговоре с Майеном. На вопрос барона, не замечал ли он чего-нибудь подозрительного в поведении учителя, парень простодушно ответил, что однажды видел, как тот уронил на пол Библию.

Так как ничего больше Микулашу не удалось вспомнить, Герхард приказал высечь его и не прекращать экзекуции до тех пор, пока его память не прояснится.

После первого же удара плетью Микулаш стал очень болтливым. Плача навзрыд, он признался, что однажды ночью, в полнолуние, незадолго до смерти Бертрана, видел, как Конрад выходил из своей комнаты на балкон и долго стоял там, затем вернулся в комнату и до рассвета читал книгу, которую вечером дал ему Майен.

Ещё несколько ударов — и Герхард узнал о своём младшем сыне то, о чём давно перешёптывались слуги. За пределами замка у Конрада был друг, "человек, живущий в Праге". Иногда Лизи странным образом исчезала, а затем возвращалась к своему хозяину, и в ошейнике у неё была спрятана записка. Конрад писал ответ и, вложив его в ошейник собачки, отпускал её всегда в одном и том же месте — в дальнем конце парка.

Это было уже более чем серьёзно. Герхард приказал запереть Микулаша и приставить к нему сторожей, которые должны были внимательно следить за парнем и немедленно докладывать обо всём, что показалось бы им подозрительным в его поведении.

Капеллан посоветовал барону тщательно осмотреть покои Конрада. Вероятно, там был спрятан наговорённый предмет, с помощью которого Майен или кто-то другой наводил чары на обитателей замка…

…Складной нож Лендерта был сделан на заказ и открывался наподобие веера: тонкое лезвие вынималось из узкой металлической рукояти, украшенной серебряной насечкой.

Конрад закрыл и быстро сунул нож под подушку. В комнату вошёл статный, аккуратно одетый мужчина в завитом чёрном парике. Это был домашний врач Норденфельдов. Он принёс микстуру в кубке, сделанном в виде цветка лилии. Присев на стул возле постели, врач приветливо улыбнулся.

— Вы должны выпить это, ваша светлость.

От приторно-сладкого напитка пахло мёдом, ванилью и летними цветами. Конрад с удовольствием выпил его. По телу разлилась приятная истома, захотелось спать. Конрад прикрыл усталые, опухшие от слёз глаза. Он проплакал всю ночь, тоскуя о Майене…

На лицо ему упала тень: врач тихо встал и опустил полог кровати. Погружаясь в дремоту, мальчик не услышал его удаляющихся шагов.

Но внезапно туман, навеянный сонным питьём, рассекла яркая вспышка. Тихий, ясный, насмешливо-ласковый голос произнёс рядом с постелью:

— Завтра Микулаша вздёрнут на дыбу.

Вздрогнув, словно кто-то рванул его за плечи, Конрад очнулся. Он был один в комнате, сердце его бешено колотилось, тело покрылось потом. Ему и прежде доводилось на зыбкой грани между сном и бодрствованием слышать непонятные звуки и голоса, но никогда они не были такими беспощадно-чёткими.

Полежав неподвижно, он немного успокоился. Действие снотворного возобновилось. Он начал засыпать. И вновь тот же голос прозвучал уже не рядом, а внутри него, в его мозгу, отдавшись в сердце призрачным эхом:

— Спрячь нож.

Конрад сел, отбросив покрывало. Никогда ещё он не испытывал такого мучительного, отчаянного страха. Он находился во власти неведомого существа. Оно обитало в нём. Оно не давало ему уснуть, говорило с ним, и он не мог заставить его умолкнуть. Он силился позвать на помощь мать, но незримый голос перебивал его мысленную мольбу:

— Спрячь нож!

— Зачем? Куда? — вслух прошептал Конрад.

— Спрячь нож!

Словно в забытьи, повинуясь чьей-то могущественной воле, мальчик послушно вынул нож из-под подушки, огляделся, теребя шёлковый шнур, продетый в кольцо на рукояти. В спальне не было потайных мест, куда можно было бы надёжно спрятать даже такой небольшой предмет, но голос торопил…

В затуманенное сознание Конрада проникла странная мысль…

Запрокинув голову, он медленно опустил нож себе в горло и сделал сильный глоток. Стальной холод царапнул пищевод. Конрад равнодушно подумал о том, сможет ли вытянуть нож обратно за кончик шнура, оставшийся у него в руке…Вероятно да, но не сейчас…Сейчас ему хотелось поскорее уснуть. Он спрятал шнур под язык и осторожно лёг на спину…

Он проснулся с ощущением, будто с ним произошло что-то гадкое. Во рту у него было сухо. Сделав движение языком, он с испугом и отвращением ощутил шнур, тянущийся в горло, и вспомнил о ноже. Пресвятая дева! Конрад перекрестился и начал медленно вытаскивать нож. Ему показалось, что эта варварская процедура длилась не меньше часа. Наконец с мучительным рвотным позывом он выплюнул нож в ладонь и несколько минут сидел обессиленный, справляясь с тошнотой.

Он недоумевал: что на него нашло? Неужели нельзя было спрятать нож иначе? Глупость, просто глупость.

Горло у него саднило, горечь и сухость во рту становились невыносимыми. Он позвал слугу и внезапно вспомнил голос, сказавший: "Завтра Микулаша вздёрнут на дыбу".

Конрад встал с постели и босиком подбежал к приоткрытой двери. В маленькой смежной комнате, где всегда ночевал Микулаш, сидел толстый лысоватый человек. Это был Фриц, добрый, преданный слуга Бертрана. После смерти обожаемого хозяина Фриц словно осиротел. Даже отец не тосковал о Бертране так отчаянно, как он.

Где Микулаш? Конрад отступил от двери и вдруг увидел на широком рукаве своей ночной рубашки пятнышки крови. Под локтем у него багровела длинная, уже почти затянувшаяся царапина. Вероятно, он оцарапал себя ногтями во время сна. Он хотел окликнуть Фрица, чтобы тот принёс ему одежду, но взглянул на стол и забыл о своём намерении.

В комнате произошла какая-то неуловимая перемена. Ничто не исчезло, все предметы остались на своих местах, но в их привычном расположении появился едва ощутимый дух хаоса и суеты, всегда сопровождающий перестановку мебели, большие уборки и… поиски пропавших вещей.

На красной узорчатой скатерти тёмным прямоугольником выделялась Библия. Между её потрёпанными страницами виднелся листок бумаги. Конрад вынул его. Это было одно из его последних стихотворений. Никому, кроме Майена, он не показывал своих стихов, написанных не о людях и не для людей. Майен считал его едва ли не святым. Мальчик, которому являются ангелы, рождён для жизни чистой и праведной.

С медленно поднимающейся тревогой Конрад провёл пальцем по кожаному переплёту. Книга лежала не так, как он оставил её накануне. Не так стоял стул возле стола, тяжёлые занавесы на окне были широко раздвинуты, балконная дверь приоткрыта, на подоконнике возвышалось нелепое украшение — ваза со стеблями полыни.

Конрад прошёлся по комнате. Пока он спал, к нему кто-то входил, кто-то принёс полынь, открывал его Библию. Никто не осмелился бы сделать это без ведома барона, значит, отец видел стихотворение…

Но что из того? Разве писать стихи об ангелах — грех?

Глава 4

Гости

В отличие от большинства замков того времени, Норденфельд был построен не на возвышенности, а на достаточно ровном месте, окружённом густым лесом. Во время войны его укрепления сильно пострадали. Отец Герхарда потратил немало средств на то, чтобы восстановить полуразрушенную стену, окружавшую замок в прежние времена. Ров, почти засыпанный землёй, удалось расчистить, но воды в нём уже не было.

Старый барон умер, так и не осуществив свою мечту о реконструкции замка, а Герхард оказался плохим хозяином. Праздники, охота и любовь оставляли ему слишком мало времени для других дел. Пока Августа была жива, он ещё пытался, ради её удовольствия, кое-что преобразовать в имении, но после её смерти оставил все свои замыслы.

Большая часть комнат в замке много лет пустовала и приобрела нежилой вид. Парк, за которым когда-то с любовью ухаживали старик-садовник и двое его подручных, выполняя прихоти баронессы, теперь находился в запустении. Прежний садовник умер, а новый не слишком утруждал себя работой, пользуясь тем, что удручённого несчастьями барона не заботило, аккуратно ли подстрижены кусты вдоль аллей. Розы перед парадным входом вымахали в пол человеческого роста и буйно цвели. Дикий шиповник заплёл шпалеры. У пруда разросся камыш. В дальнем конце парка, куда Герхард редко заходил, но где очень любил играть его младший сын, аллеи заросли травой. Кое-где ещё виднелись следы прикосновения человеческих рук, но ко всему этому уже давно протянула руку природа.

Герхард угрюмо шагал взад-вперёд по охотничьему залу, где на стенах были изображены всадники, преследующие оленей.

В углу возле камина, украшенного фигурами мраморных львов, капеллан непослушными руками перебирал чётки, безмолвно молясь не за треклятый род Норденфельдов, а за собственную жизнь.

Беспокойство за свою судьбу томило и врача, стоявшего тут же, у окна. Гнев барона мог обрушиться на любого из его приближённых и слуг. Одному Богу было известно, кто должен стать следующей жертвой после Майена и Микулаша.

Накануне Герхард приказал врачу приготовить для Конрада сонное питьё. Когда мальчик уснул, его перенесли в покои отца.

В присутствии барона пятеро слуг тщательно обыскали спальню Конрада и соседнюю, смежную комнату, где всегда ночевал Микулаш. Никаких подозрительных предметов, связанных с колдовством, найдено не было. Только в Библии, оставленной Конрадом на столе, лежал листок с ещё одним стихотворением.

Барон собственноручно раздел спящего глубоким сном сына и внимательно осмотрел его. На худеньком теле Конрада было необычайно много родинок, но ни одна из них не напоминала метку, оставленную дьяволом. То же самое подтвердил капеллан.

Герхард заставил слуг обыскать библиотеку и комнату Майена. Весь вечер и всю ночь длился осмотр. В эту ночь никто в замке не сомкнул глаз.

Утром Микулаша подвергли пытке. Герхард допрашивал его сам.

На дыбе слуга Конрада пробыл всего час, прежде чем испустил дух (слабым оказался парень).

После допроса Микулаша барон потребовал в свою комнату капеллана. На столе стояла чернильница, лежали перо и бумага. Герхард показал испуганному священнослужителю листок со стихотворением Конрада и предложил написать тем же почерком непонятное послание, состоявшее из двух чешских слов: "O pulnoci" — "В полночь".

Незнакомый с чешской грамматикой капеллан не поставил над "u" точку, необходимую в слове "полночь". Впрочем, это было к лучшему. Благодаря своей кормилице и Микулашу Конрад свободно говорил по-чешски, но едва ли грамотно писал.

Дворецкий принёс вырывающуюся и жалобно скулящую Лизи. К её ошейнику прикрепили свёрнутую записку и выпустили собачку в дальней части парка, в том месте, которое указал перед смертью Микулаш. Лизи сразу поняла, что от неё требуется, и скрылась в густом кустарнике, растущем под высокой каменной оградой. Герхард распорядился вырубить кусты. Под ними открылся узкий лаз в разрушающейся от времени стене. Возле него поставили засаду: крепких молодцов, вооружённых мушкетами и короткими пиками на случай, если неведомый "друг" сделает попытку встретиться с Конрадом.

Вернувшись в замок, Герхард пообедал и лёг: он не спал больше суток. Старика-капеллана сморило прямо за обеденным столом. Все эти волнения, суета, бессонные ночи были ему не по силам. Врач тоже позволил себе вздремнуть пару часов, хотя его очень беспокоило происходящее. Майен был его добрым приятелем. Немало вечеров они провели вместе, беседуя на благородной латыни о вещах, недоступных пониманию грубых, необразованных людей. За то, что злосчастный библиотекарь не имел никакого отношения к колдовству, врач мог бы поручиться собственной жизнью, если бы сейчас она не стоила так дёшево. Герхард не подавал виду, что подозревает его в сговоре с Майеном, но не отпускал его от себя. Болезнь Конрада, вызванная сильным потрясением, не проходила. Бессонница, тошнота, отсутствие аппетита, озноб, по мнению несведущих в медицине людей, свидетельствовали о порче. Возражать против этого было бесполезно и опасно.

Наблюдая за тем, как барон расхаживает по залу, врач впервые подумал о побеге, но сейчас тайно покинуть замок было невозможно. Герхард удвоил охрану. На ночь с цепей спускали огромных сторожевых псов. Их свирепый лай и рычание превращали ночи в сущий ад. Не только Конрад не мог уснуть. Не спали многие…

Но тревога врача была пустой. Герхард думал не о нём. Слушая шелестящее эхо собственных шагов, отдающихся под высокими сводами зала, он вспоминал всё, что знал о замке Норденфельде.

Отец Герхарда был отважным воином и отличился во многих сражениях. Император пожаловал ему титул барона и полуразрушенный замок в Моравии, который к тому времени пустовал уже шесть лет: его прежний владелец бежал в Трансильванию сразу же после поражения в битве на Белой горе под Прагой. Новоявленный барон дал замку своё имя — Норденфельд.

Но, какая судьба постигла пана, скрывшегося за границу? Возможно, он тайно вернулся на родину и, никем не узнанный, жил на своей бывшей земле под видом простолюдина, ожидая удобного случая для мести. Не с ним ли Конрад обменивался записками, не подозревая, что отдаёт свою судьбу во власть врага?

Эта догадка настолько поразила Герхарда, что он остановился, побагровев, словно его шею сдавила петля. На похоронах Бертрана Конрад выглядел испуганным и одиноким, но ему можно было позавидовать: внезапная смерть брата навсегда захлопнула перед ним глухие монастырские ворота. Он стал единственным наследником. Об этом думали, скрывая язвительные улыбки, распутные супруги фон Адельбург, ближайшие соседи Герхарда. Та же мысль, вероятно, посетила и старого барона Регенсдорфа, и молодых моравских панов Мирослава и Криштофа Марека — частых гостей в Норденфельде.

Герхард попытался вспомнить всех, присутствовавших на похоронах. Их было немного: давние знакомые, соседи, близкие друзья, родственники. Со стороны покойной Августы Венцеславы был только её младший брат, тот самый, что подарил Конраду Лизи.

Находился ли тогда среди тех, кто приехал проститься с Бертраном, неведомый враг, желающий гибели роду Норденфельдов? Вполне возможно. И Конрад знал этого человека!

Герхард с силой втянул в себя воздух. Невидимая петля туже стиснула горло. Дрожащими пальцами он развязал узел шейного платка.

Не может быть, чтобы восьмилетний мальчишка был в сговоре с убийцей своего брата! Конрад бесхитростен и доверчив. В нём нет коварства. Вероятнее всего, он станет следующей жертвой своего мнимого друга…

Явился мажордом — доложить, что наследник проснулся и требует свою одежду.

— Нет! — крикнул Герхард. Щёлкнули об пол чётки, выскользнувшие из рук капеллана. — Он болен и должен находиться в постели!

Ни одна жилка не дрогнула на лице привыкшего ко всему мажордома. Поклонившись хозяину, он удалился.

Вечером Лизи вернулась. Её поймали в парке и принесли Герхарду. Записка всё ещё была прикреплена к ошейнику. По-видимому, за стенами замка весточки от Конрада никто не ожидал. Лизи накормили, снова отнесли в парк и выпустили на том же месте. В ошейнике у неё находилась та же записка. Собачка недовольно потявкала на вооружённых мушкетами людей и нырнула в лаз.

Прямо за стеной начинался густой лес. Ровные, почти одинаковой высоты, деревья стояли, как колонны. Меж их стволами шелестела на ветру молодая поросль. Тёмная чаща поглотила Лизи.

Побродив часа два по парку, но так и не дождавшись возвращения мохнатой подружки Конрада, Герхард велел не спускать вечером с цепей сторожевых псов, чтобы они не растерзали Лизи, если бы ей вздумалось вернуться среди ночи. Опасаясь, что, несмотря на охрану, таинственный адресат всё же найдёт способ проникнуть в замок и встретиться с Конрадом, барон приказал дать сыну сонный порошок. Врач вступился за своего пациента. Конрад ничего не ел уже вторые сутки. Большое количество снотворного могло причинить ему вред.

Герхард вызвал Фрица. В преданности старого слуги барон не сомневался. Фриц был добродушным безобидным чудаком. Он любил детей и умел находить пути к их сердцам. От него требовалось уговорить Конрада поесть. Это было непросто.

Когда Фриц явился в покои наследника, тот сидел на кровати, обхватив укрытые простынёй колени. Тяжёлый взгляд огненно-синих глаз остановил слугу на почтительном расстоянии. Фриц сразу понял, что уловки, к которым он прибегал, когда ему было необходимо в чём-либо убедить Бертрана, здесь не помогут.

— Где Микулаш? — с неприязнью спросил Конрад.

Фриц растерялся. Он не знал, что случилось с Микулашем, но догадывался, что парня уже нет в живых.

— Микулаш заболел, — сказал он, вспотев от этой неуклюжей лжи. Нет, не умел он врать.

— Ему тоже не разрешено вставать с постели? — Конрад презрительно улыбнулся. Чего было больше в его насмешливом тоне: досады уязвлённого самолюбия или с трудом скрываемого страха?

— Я буду прислуживать вам до тех пор, пока Микулаш не выздоровеет, — дружелюбно сказал Фриц.

Конрад хмуро смотрел на него. Мог ли лысеющий, толстый, неповоротливый Фриц заменить проворного весёлого Микулаша?

Конрад тяжело вздохнул.

— Ну что ж, раз ты мой новый слуга, принеси мне ужин.

Фриц благодарил Бога и своего святого. В первый раз за двое суток Конрад смог поесть, и его не вырвало.

После ужина он сразу лёг. Фриц дал ему холодной воды с лимоном и не отходил от его постели до тех пор, пока мальчик не уснул.

Во дворе и в парке стояла непривычная тишина: не было слышно лая и рычания сторожевых собак. Конрад спал безмятежно. По крайней мере, так казалось Фрицу, который дважды заходил к нему среди ночи.

Дремала в парке у стены усталая стража. Лизи не возвращалась, и тайный враг не пытался проникнуть в замок.

В эту ночь Герхард выспался, не подозревая, что тот, кого он пытался заманить в ловушку, находился рядом, невидимый для людских глаз. Развенчанный бог охранял своего земного сына.

И должно быть из-за присутствия демона, Конрад увидел под утро удивительный сон. В нём он был девушкой. Она путешествовала верхом. Коричневая амазонка, шляпа с вуалью, дамское седло, в котором юная наездница ловко сидела боком, упираясь левой ногой в стремя, а правую закинув за высокую луку, — все эти вещи, незнакомые ему в жизни, во сне казались такими привычными… Маленькими руками в белых перчатках всадница натягивала поводья, управляя норовистой гнедой лошадью.

Конраду редко доводилось видеть женщин благородного происхождения. После смерти Августы Венцеславы шумные многолюдные праздники в Норденфельде прекратились. Соседи иногда навещали Герхарда, но Конрада не допускали к гостям.

На похоронах Бертрана он украдкой разглядывал дам. Все они были в солидном возрасте, и лишь одна среди них выделялась своей молодостью — баронесса Гертруда Маргарета Луиза фон Адельбург. Её имя Конрад позже узнал у мажордома, но не решился расспрашивать о ней. Мальчик не мог бы объяснить, чем она настолько поразила его, что много дней спустя он вспоминал её лицо с высоким белым лбом, пепельно-русые локоны, глубокие тёмно-синие глаза. Во время заупокойной службы он несколько раз замечал на губах Гертруды отрешённую улыбку: она думала о чём-то своём, беспечальном.

Её супруг, такой же молодой, как она, позёвывал, скучая. Он был красив — статный, голубоглазый. Конрад фон Адельбург. Услышав его имя, маленький Конрад фон Норденфельд ощутил досаду: этот равнодушный красавчик — его тёзка?! Но, возможно, дело было вовсе не в имени, а в фее с пепельными волосами, околдовавшей наследника Норденфельда. Она принадлежала Адельбургу…

…Наступивший день принёс новые хлопоты: прибыли нежданные гости. Блестящая кавалькада промчалась по мосту, перекинутому через ров, и въехала на широкий двор замка: Конрад и Гертруда фон Адельбург, отец Гертруды Альбрехт фон Регенсдорф и пан Криштоф Марек.

Герхард не был расположен к приёму гостей. Язвительный, заносчивый Адельбург раздражал его. Достаточно было только увидеть, как этот щёголь, разодетый в небесно-голубую тафту, красуется в седле, небрежно правя белым арабским скакуном, купленным за безумную цену где-то на Востоке.

В отличие от своего зятя, Альбрехт фон Регенсдорф не любил ничего чужеземного. Он носил простую, старомодную одежду неброских тонов, был неприхотлив и презирал роскошь.

На вид ему было около пятидесяти. Разделённые на прямой пробор тёмные, с седыми прядями, волосы, глубоко посаженные горящие глаза, впалые щёки придавали ему вид аскета. У многих он вызывал необъяснимую неприязнь, хотя не чуждался общества соседей и охотно посещал балы и праздники.

Криштоф Марек — потомок обедневших моравских аристократов, худощавый, сероглазый, проворный, был самым молодым в этой компании. Он считался близким другом четы Адельбург, но чаще бывал у Регенсдорфа, чем у них. Ходили слухи о любовной связи Криштофа с Гертрудой, но Конрад фон Адельбург не изводил себя ревностью. У него была любовница, и все об этом знали.

Гертруда Маргарета Луиза фон Адельбург звонко смеялась, перебрасываясь шутками со своими спутниками. По правую сторону от неё ехал красивый, легкомысленный и всё ей прощающий муж, по левую — друг сердца, следом — отец. Трое любимых ею и любящих её мужчин. Какая женщина не чувствовала бы себя королевой в таком обществе? На Гертруде была коричневая амазонка, шляпа с вуалью, белые перчатки. Под платьем, на груди у неё висел овальный медальон с портретом пана Криштофа Марека, но об этой маленькой детали её наряда знал только Криштоф.

Она была замужем второй год, но всё так же страстно, как в первые дни после свадьбы, любила своего ветреного супруга, хотя многие предрекали ей скорое разочарование.

Он был именно таким, каким грезился ей с раннего детства: ясные голубые глаза, обаятельная улыбка, светло-русые волосы. Прекрасный рыцарь из сказки. Даже его имя — Конрад — было ей смутно знакомо. Так и должны были звать её возлюбленного. Он пришёл за ней, и она узнала его с первого взгляда.

Когда они поженились, ей едва исполнилось двадцать, ему — двадцать три, но она была вдовой — её первый муж погиб на дуэли, прожив с ней три года.

На счету Адельбурга было немало любовных похождений. С его репутацией и доходами не стоило надеяться на более удачный брак. Регенсдорф принял нового зятя довольно сдержано, но вскоре примирился с выбором дочери, видя, как она счастлива.

Она не хотела детей. Ей казалось, что они встанут между ней и Конрадом. Через три месяца после свадьбы она забеременела. Никто не сомневался в том, что она горячо любит и с нетерпением ждёт своего первенца, но в её душе царило смятение.

Ребёнок умер. Она быстро утешилась. Что значил в её жизни этот младенец? Он совсем не походил на своего отца…

Конрад фон Адельбург был очень опечален смертью сына. Гертруда ласково утешала мужа: на всё воля Божья. Они так молоды. У них ещё будут дети.

Прошёл год, а детей не было. Это начало беспокоить Гертруду. Она испытывала отвращение к материнству, но наследник был необходим. Она боялась разочаровать Конрада. Он не упрекал её, но ей казалось, что его любовь к ней потускнела, утратила пьянящую остроту. Чтобы раззадорить мужа, она стала оказывать знаки внимания пану Криштофу Мареку и вскоре узнала, что у Конрада любовница.

Гертруда была потрясена. Муж, в котором она души не чаяла, предал её! Она отдалась Криштофу. Месть утешила её, но ничего не изменила. Конрад не подавал виду, что знает о любовном приключении жены. Криштоф Марек был опьянён своим неожиданным успехом и, не подозревая о его истинной причине, надоедал Гертруде глупыми, неумелыми ухаживаниями. В отчаянии она написала отцу, прося его приехать. Он был единственным, кто мог понять её горе и помочь ей.

Уже неделю Альбрехт фон Регенсдорф гостил у зятя и дочери. Его присутствие волшебным образом действовало на обоих супругов. Казалось, у них вновь начался медовый месяц. Конрад расстался со своей пассией, Криштоф Марек получил от Гетруды решительный отказ. Как ни странно, это унижение не помешало гордому пану остаться близким другом Адельбургов. Спокойный, немногословный Альбрехт фон Регенсдорф обладал удивительным даром примирять враждующих и укрощать надменные сердца. Никто не умел так, как он, сделать увлекательной застольную беседу, приятной — верховую прогулку, весёлым — маленький семейный праздник. И на охоте он был прекрасным спутником, в чём не раз имели возможность убедиться его зять и пан Криштоф Марек.

Именно Регенсдорф предложил навестить нелюдимого барона Норденфельда. Зять, дочь и приехавший к ним утром Криштоф нашли эту идею очень недурной.

До смерти Бертрана Герхард фон Норденфельд часто бывал у Адельбургов. Конрад посмеивался, дорогой вспоминая, как в детстве был безнадёжно влюблён в его красавицу-жену и едва не сошёл с ума от горя, узнав о её кончине.

— Возможно, сердце баронессы откликалось на вашу безумную страсть, — ехидно заметила Гертруда. — Не в вашу ли честь был назван её прелестный младший сын?

— Увы, дорогая, — с почти искренним сожалением вздохнул Конрад. — В четырнадцать лет я не мог рассчитывать на взаимность королевы моего сердца, которая к этому времени родила уже седьмого ребёнка.

— Говорят, баронесса была строгих правил и никогда не изменяла мужу, — вмешался Криштоф Марек.

Конрад усмехнулся.

— Неужели вы, сударь, верите в эту легенду?

Он хотел сказать "в легенду о верных жёнах", но вовремя сдержался: Регенсдорфу едва ли понравилось бы такое замечание.

Обмениваясь шутками по поводу чрезмерной плодовитости Августы Венцеславы фон Норденфельд, вспомнили о её трогательной дружбе с паном Мирославом, соседом Герхарда. Альбрехт фон Регенсдорф молча слушал эту болтовню. Он был знаком с Герхардом ещё до рождения своей дочери и считал его весьма достойным человеком. Теперь же в замке Норденфельде Регенсдорфа кое-что интересовало…

Герхард невольно вздохнул, глядя в окно на въезжающих во двор гостей. Гертруда была его тайной любовью. Пару лет назад он даже подумывал о том, чтобы жениться на ней: не оставаться же до конца своих дней вдовцом! Но его опередил Конрад фон Адельбург…

Выбежавшие из замка слуги взяли лошадей под уздцы, мажордом помог Гертруде сойти с седла. Она легко спрыгнула на землю, что-то весело сказала. Конрад и Криштоф засмеялись. Сама беспечность!

Герхард помрачнел и отошёл от окна. Почему именно фон Адельбург? Что заставило Гертруду выбрать его из многочисленной свиты своих поклонников? Какое наваждение владело Регенсдорфом, когда он дал согласие на брак своей единственной дочери с двадцатилетним распутником, славящимся злым языком и кровавыми дуэлями?

Вновь, как и прежде, не найдя ответа на эти вопросы, Герхард отправился встречать гостей.

На клумбах, по обе стороны парадного крыльца, цвели, наполняя воздух чудесным ароматом, необычайно крупные белые розы.

Опираясь на руку мужа, Гертруда поднялась по мраморной лестнице.

Снаружи замок выглядел не таким запущенным и угрюмым, каким показался ей изнутри. Она была здесь всего раз — на похоронах Бертрана. Мрачность обстановки в сочетании с общим настроением и плохой погодой не оставляла того гнетущего впечатления, которое замок Норденфельд производил сейчас, ясным и ласковым июньским днём. Если бы не присутствие отца, Гертруда ощущала бы страх. Шпаги мужа и Криштофа не были надёжной защитой в этом наполненном мистическим ощущением месте. Ей чудился тайный взгляд, следящий за ней сквозь толщу стен. Она чувствовала, что с каждым шагом приближается к невидимому наблюдателю, и, войдя в гостиный зал, встретилась с ним глазами. Вернее, с ней…

На стене напротив входа висел портрет молодой женщины в белом, украшенном цветами, платье. Внешность её поразила Гертруду. Такое лицо могло быть у ангела. Она смотрела и улыбалась, как живая. Казалось, она вот-вот шевельнётся, развернёт сложенные за спиной и потому невидимые крылья и бесшумно ускользнёт в солнечный свет…

— Это покойная баронесса Августа Венцеслава, — тихо сказал подошедший к дочери Альбрехт фон Регенсдорф.

Рука Конрада дрогнула в руке Гертруды.

— По такой женщине стоит до конца своих дней носить траур, — шепнул он Криштофу Мареку. Тот пробормотал в ответ что-то невразумительное.

Взгляды всех четверых были прикованы к портрету, когда в зал вошёл хозяин замка. Недавно пережитое горе заметно изменило Герхарда. Он выглядел усталым, но держался с большим достоинством. Любезно поблагодарив гостей за честь, которую они оказали ему своим визитом, он пригласил их к столу. В Норденфельде в этот час подавали обед.

В прежние времена Герхард любил весёлые застолья. Его дурное настроение понемногу рассеялось. Общество Гертруды и её отца, с которым он был дружен когда-то, мирило его с необходимостью терпеть несносного Конрада фон Адельбурга с его ядовитыми шутками.

Альбрехт фон Регенсдорф завёл беседу об охоте. Мужчины поддержали тему. Гертруда молчала. Перед глазами у неё стояло лицо покойной баронессы, в сумраке зала незримо сияли её удивительные синие глаза. Гертруде вспомнился белокурый мальчик — младший сын барона Герхарда. На похоронах она любовалась этим ребёнком. Он казался ей хрупким и нежным. Было трудно поверить, что Герхард — его отец. Она дивилась их несходству. Теперь она поняла: мальчик был похож на мать.

Воспользовавшись возникшей паузой, Гертруда спросила о здоровье наследника и тут же пожалела, что сделала это. Хозяин замка помрачнел.

— Слава Богу, наследник в добром здравии, — угрюмо ответил он и перевёл разговор на другое.

После обеда Герхард предложил выйти в парк. Стояла жара, и гости были рады пройтись по тихим тенистым аллеям. Конрад и Криштоф горячо обсуждали достоинства соколиной охоты. Герхард вёл Гертруду под руку и невыносимо скучно рассказывал ей о своих славных баварских предках. Гостья вежливо улыбалась. Альбрехт фон Регенсдорф шёл молча, поглядывая по сторонам. Внезапно он наклонился и поднял что-то. Никто не обратил на это внимания.

Повеяло свежестью. Между деревьями блеснула гладь пруда.

— Какая прелесть! — воскликнула Гертруда.

Герхард взглянул туда, куда она смотрела, и обомлел. На скамейке у воды сидел его младший сын. Он был абсолютно голый. В лучах яркого солнца его белая, не знающая загара кожа и золотистые волосы будто светились. Глаза были закрыты. Рядом с ним на краю скамьи стояла большая золотая чаша удивительной красоты. Потрясённый Герхард увидел, как мальчик взял её обеими руками и поднёс к губам.

Забыв о своих спутниках, барон ринулся сквозь кусты на берег пруда и остановился, озираясь, как охотник, упустивший добычу. На скамейке у воды никого не было.

Гости недоумённо следили за странными действиями владельца замка. Осторожно ступая по скользкой траве и шуршащим под ногами камешкам, Гертруда спустилась к пруду.

— Неужели вы хотите сорвать её ради меня? — она указала на прелестную кувшинку, белеющую на тёмной воде. — О нет, прошу вас, барон, оставьте эту красавицу на её зыбком ложе!

Герхард облегчённо вздохнул и заставил себя улыбнуться. Ну конечно, его милая гостья восхитилась водяным цветком и решила, что галантный хозяин устремился, не разбирая дороги, чтобы сорвать его для неё. В глазах тщеславной дамы благородная и оправданная поспешность. Никто из гостей не видел того, что видел он… Но что это было — обман расстроенного воображения или магия тайного врага?

Не жалея туфель с роскошными лентами и шёлковых чулок, Герхард вошёл по щиколотку в мутную воду, сорвал кувшинку и бережно прикрепил к корсажу Гертруды. Адельбург и Криштоф Марек зааплодировали.

Помня, что в Норденфельде траур, гости не стали засиживаться и вскоре уехали.

На обратном пути Конрад фон Адельбург не удержался:

— Дорогая, вы похожи на лесную нимфу, чьей любви добивается угрюмый фавн!

Гертруда не осталась в долгу:

— Мой супруг, вы не умеете ценить красоту не только цветов, но и человеческой души. Барон пожертвовал парой новых чулок, чтобы украсить наряд вашей жены скромным цветком. Если бы я тонула в этом пруду, вы бы послали мне на помощь слуг, но едва ли решились испортить ваши кружева.

Конрад фон Адельбург придержал своего белоснежного арабского красавца, поравнялся с женой и, наклонившись с седла, поцеловал её в нежную щёчку.

— Я готов нырнуть в любое болото ради вашего спасения, дорогая, но бедность чувств и скудость воображения не позволили бы мне сорвать с болотной кочки цветок для вашего наряда.

Альбрехт фон Регенсдорф задумчиво улыбался, сжимая в ладони маленький, ничем не примечательный камешек, не один год пролежавший в парке Норденфельда. Этот камень видел прежних и нынешних обитателей замка и многое мог рассказать тому, кто был способен слышать его безмолвную речь…

Проводив гостей, Герхард фон Норденфельд поспешил к сыну. Конрад лежал на животе поперёк кровати и читал большую старинную книгу.

Сконфуженный Фриц поклонился барону. Верный слуга никогда не лгал своим господам и счёл необходимым признаться, что не доглядел за наследником. Зная, что Фриц глуховат, Конрад сделал вид, будто уснул, подождал, пока слуга выйдет в соседнюю комнату, тихо поднялся с постели, убежал в библиотеку, взял любимую книгу своей матери и, как ни в чём не бывало, вернулся.

Конрад не оправдывался, но было видно, что раскаяния он не испытывает и с нетерпением ждёт, когда его оставят наедине с книгой. Герхард взял её и пролистал. Это были стихи какого-то неизвестного ему поэта. Поморщившись, барон заметил, что наследнику славного рода Норденфельдов не пристало читать всякую ерунду. Конрад не возразил ни словом, когда отец приказал Фрицу отнести книгу в библиотеку.

До самого вечера мальчик изучал Библию. Временами Фриц заходил в его комнату узнать, не нужно ли ему чего-нибудь и, выполнив его просьбы, вновь оставлял его в одиночестве. Слуга дивился благочестию Конрада. Для Бертрана осилить страницу священного писания было настоящим мучением…

Бездумно скользя взглядом по строчкам великой книги, Конрад беседовал с существами, воплощёнными в его сознании.

— Мне скучно, — жаловался мальчик. — Я здоров. Сделайте так, чтобы отец разрешил мне встать с постели.

— Дождись ночи, — отвечал тихий голос. — Сегодня праздник полнолуния. Тебя будут ждать в парке возле пруда. Ты увидишь чудесные вещи.

— Фриц не выпустит меня из комнаты. По-моему, он никогда не спит…

— Он не услышит, как ты пройдёшь мимо него.

— Но как же я выйду в парк? Внизу стоит стража.

— Пройди известным тебе ходом.

— У меня не хватит сил сдвинуть с места дверь в чулане…

— Мы поможем тебе.

Ночь была тихой и лунной.

Стоя у окна в комнате, отведённой ему гостеприимным зятем, барон Альбрехт фон Регенсдорф смотрел на жёлтую луну, пылающую над верхушками деревьев. В руке он держал камень, поднятый в парке замка Норденфельда. За спиной Регенсдорфа на столе горела свеча.

Камень говорил… Он рассказывал о мальчике, которому слишком часто приходилось защищать себя от жестокого отца, и о глупце, разрушающем своё счастье…

Прервав мысленную беседу с камнем, Регенсдорф неторопливо прошёл вглубь комнаты. В дальнем углу поблескивали, отражая тонкий огонёк свечи, печальные тёмные глаза. На бархатной подушке лежала, вытянув острую мордочку между передними лапами, пушистая белая собачка. Это была Лизи. Она не шелохнулась, только чуть слышно заскулила, когда рука Регенсдорфа легла ей на голову, скользнула по шелковистой холке, ласково взъерошила шёрстку на спине.

— Да, я с тобой согласен, — сказал отец Гертруды. — Было сущим варварством надеть на такую хрупкую шейку тяжёлый ошейник, да вдобавок с подложным письмом. Но прости безумца, сделавшего это. Он будет наказан.

Оставив Лизи, Регенсдорф подошёл к столу, взял измятый листок бумаги и ещё раз прочитал записку, написанную почерком Конрада.

К счастью, она не попала в руки Мирослава. Один Бог ведает, что он мог бы выкинуть по горячности. В свои двадцать девять лет Мирослав ведёт себя, как юнец. Этот нелепый траур по давно умершей возлюбленной, тайные свидания и переписка с незаконнорожденным сыном, увлечение некромантией…

Скомкав записку, Регенсдорф поджёг её на свече и бросил в камин.

Глава 5

Изгнание дьявола

Утром Фриц заметил, что ночные туфли Конрада испачканы землёй. К ним пристали сухие травинки. Мальчик спал, хотя солнце уже поднялось высоко.

Фриц счёл своим долгом показать туфли мажордому, тот отнёс их барону.

В любых необъяснимых вещах Герхард подозревал козни адских сил. Здесь же явно не обошлось без дьявола. Как иначе удалось бы Конраду незаметно выбраться среди ночи во двор, миновав стражу, охраняющую выходы из замка?!

Барон немедленно отправился к сыну, разбудил его и потребовал объяснений. Испуганный и растерянный Конрад не мог вспомнить, что произошло с ним ночью.

Фриц клялся, что с вечера до утра наследник не покидал комнату. В действительности слуга не был в этом уверен.

Приказав ему выйти, Герхард остался с сыном наедине и долго беседовал с ним, затем послал за капелланом.

Такого страха Фриц не испытывал с детства, с тех пор, как однажды на него, десятилетнего мальчишку, бросился сорвавшийся с цепи сторожевой пёс.

Барон и капеллан нескоро вышли из комнаты. Оба были чем-то сильно обеспокоены. Капеллан, бледный, как смерть, брёл за своим господином, еле передвигая ноги.

Некоторое время спустя мажордом привёл Фрицу помощника. Дингер, бывший солдат, отличался жестоким нравом и разбойничьей внешностью. Худощавый и смуглый, он был родом из Южной Австрии. Несколько лет он прослужил в армии императора. Заскучав на службе, дезертировал, бежал в Моравию и нанялся к Герхарду фон Норденфельду, но из-за дрянного характера числился на плохом счету.

Дингер устроился на стуле у входа в комнату наследника и попытался завести какой-то глупый разговор, который Фриц не поддержал — у него были другие заботы.

Барон позволил Конраду встать с постели, но выходить из комнаты настрого запретил.

За время болезни мальчик сильно исхудал. Одежда, прежде лежавшая на нём безупречно, теперь была велика ему. Фриц с трудом скрыл удивление, узнав, что барон, очевидно в наказание, распорядился вместо обеда принести сыну варёные овощи, кусок хлеба и кружку воды. Таким же скудным был и ужин Конрада. Так же кормили его и в последующие дни. Отец не заходил к нему. Казалось, вернулись времена, когда был жив Бертран.

Конрад почти не разговаривал со слугами. С утра до вечера он сидел у окна, читал Библию или молился, перебирая чётки. Ежедневно его навещал капеллан.

Фрицу приходилось делить комнату с Дингером.

Ночами солдат громко храпел, не давая старому слуге уснуть, днём донимал его пустой и злобной болтовнёй. От Дингера Фриц узнал, почему барон так странно обращается с Конрадом: мальчика заподозрили в связи с дьяволом. Среди прислуги ходили слухи, будто Герхард потребовал от капеллана тайно провести обряд экзорцизма.

Всякий раз, входя к Конраду, Фриц с опаской присматривался к нему, но не замечал в нём ничего демонического. Мальчик часто плакал, особенно по ночам, хотя, по поверью, настоящему колдуну легче выдохнуть пламя, чем проронить слезу.

Конрад недоумевал: как отец мог узнать о его переписке с паном Мирославом из Праги? В эту тайну был посвящён только Микулаш, значит, его пытали и, вероятно, убили. Лизи тоже исчезла. Фриц уверял, что она убежала и потерялась в лесу. Проклятый лгун! С каждым днём Конрад всё больше ненавидел своего нового слугу. Фриц никогда не нарушал запретов и докладывал барону обо всём, что говорил и делал наследник.

Совсем иначе вёл себя Дингер. Он держался независимо и ничего не боялся. Его неприязнь к Норденфельдам была известна. Слёзы изголодавшегося, запуганного ребёнка не могли его разжалобить, очевидно, поэтому барон и приставил его к своему сыну. Дингер редко покидал свой пост. Целыми днями он сидел в комнате Микулаша и, развлечения ради, мастерил фигурки из соломы. Конрада они очень интересовали.

По долгу службы Фрицу приходилось часто отлучаться. Как-то раз, когда он ушёл, судя по всему, на довольно продолжительное время, Конрад заглянул в комнату Микулаша.

Дингер обедал. Перед ним на столе стояла бутылка вина и лежал на блюде жареный цыплёнок. При появлении наследника дерзкий страж не только не соизволил встать, но и не счёл необходимым прервать свою трапезу. Это удивило Конрада. Он сел напротив, молча оторвал большой кусок цыплёнка и с наслаждением вонзил зубы в жирное сочное мясо. Солдат и бровью не повёл.

Когда от цыплёнка осталась горстка на совесть обглоданных костей, Дингер налил немного вина в кружку и подал Конраду.

— Если ваш отец узнает об этом, он не оставит на моей спине ни клочка кожи.

Конрад беззаботно махнул рукой.

— Он не узнает, если только ты сам не расскажешь ему, как я съел твой обед. Но ведь я могу делать всё, что угодно, ты же слышал о том, что в меня вселился дьявол? Его нужно кормить и задабривать, иначе он выдаст нас обоих. Поэтому завтра ты принесёшь мне яблок, изюма и чего-нибудь ещё, что сумеешь достать.

Дингер оторопел. До сих пор он не верил в одержимость Конрада и считал Герхарда глупцом.

— Фриц возвращается, — сказал мальчик и выскользнул из комнаты.

Действительно, вскоре появился Фриц и первым делом заглянул к наследнику. Конрад молился перед распятием.

В этот вечер внезапное недомогание помешало капеллану навестить своего подопечного.

Утром Дингер раздобыл яблоки и кусок мясного пирога, но изюма достать не смог. Конрад снисходительно принял угощение.

— Изюм есть у Лендерта, — сообщил он, уплетая пирог. — Лендерт мой друг и ничего не пожалеет для меня. Когда я стану бароном Норденфельдом, мои друзья получат самые почётные должности. Кем бы ты хотел быть?

— Я не думал об этом, ваша светлость, — Дингер поёжился и почесал шею, отчётливо ощутив, как вокруг неё затягивается петля. Разговор становился опасным. Фриц мог вернуться в любой момент…

Доев пирог, Конрад вытер руки о край скатерти.

— Послушай, Дингер, ты ведь не веришь в мою одержимость?

— Разумеется, нет, ваша светлость.

— А Герхард верит, и если я скажу ему, что два дня подряд ты угощал меня мясом и пирогом, он решит, что именно ты помог Жану Майену вселить в меня демона. Но Майен не умел колдовать. Я сам вселил в себя четырёх духов, а научила меня этому мать. Все думают, что она умерла, но она была ангелом и не могла долго оставаться среди людей. Я вижу её каждую ночь и разговариваю с ней. Она говорит, что я тоже ангел.

Дингер молчал, не зная, что сказать на это.

— Ты ненавидишь Герхарда за то, что когда-то он приказал тебя выпороть, — продолжал Конрад, не сводя с него ясного взгляда. — Поэтому вчера ты дал мне поесть, а вовсе не потому, что тебе жаль меня. Ты убил бы его, если бы мог, правда?

От необходимости отвечать на ужасные слова мальчика, одержимого бесами, Дингера избавило возвращение Фрица. Заслышав шаги, Конрад метнулся к выходу. Он недоумевал, зачем рассказал слуге о матери и своих защитниках, но не жалел об этом, ибо Дингер поверил ему и испугался.

— Ну, что, ты принёс изюм? — первым делом поинтересовался Конрад на следующий день, оставшись с ним наедине. — Опять не принёс?! Я же сказал тебе, где его взять! Почему ты не пошёл к Лендерту?

— Ваша светлость, я не настолько свободен, чтобы навещать друзей, ведь я приставлен к вашей персоне, — возразил Дингер со всей почтительностью, на которую только был способен. Он стыдился своего страха перед этим ребёнком.

— Вот и выполняй то, что приказывает тебе моя персона, — Конрад принял важный вид, но, не удержавшись, фыркнул. — Какой же ты смешной, Дингер! Вчера ты не верил в то, что я одержим бесами, а сегодня боишься смотреть на меня. И всё-таки тебе придётся взять у Лендерта изюм.

— Хорошо, ваша светлость, я сегодня же схожу к Лендерту, — согласился Дингер, сообразив, что в настойчивом желании мальчика получить вожделенное лакомство кроется нечто большее, чем каприз избалованного сладкоежки.

Конрад зевнул, лениво опустился на скамью, облокотился на стол и лёг щекой на скрещенные руки.

— У меня всю ночь болел живот, — сонно проговорил он. — Наверное, мне подмешивают в питьё святую воду, но доктору я скажу, что ты угостил меня несвежим пирогом. Тогда Герхард уж точно повесит тебя.

— Нет, ваша светлость, не повесит.

В тоне Дингера было больше уверенности, чем в его душе, но, в конце концов, сколько можно терпеть глумление капризного мальчишки? Ребёнок есть ребёнок, даже если он благородных кровей. Для его же пользы ему иногда необходимо слышать "нет" вместо привычного "да".

— Ты думаешь, что отец не поверит мне?

— Я думаю, ваша светлость, что он ничего не узнает.

— Почему?

— Потому что вы не предадите меня, иначе кто принесёт вам изюм?

— А если мне станет совсем плохо?

— Вам не станет плохо, ваша светлость. Ангелы не боятся святой воды.

Улыбка юного хозяина вознаградила Дингера за находчивость.

— Значит, ты веришь в то, что я ангел? Но разве у меня есть крылья?

— Ваша светлость, чтобы быть ангелом, совсем не обязательно иметь за спиной крылышки, — улыбнулся Дингер. — В вашем возрасте все дети — ангелы.

— Не все, — серьёзно возразил Конрад. — Но я действительно ангел. Сделай мне куклу. У тебя хорошо получается. Я видел.

Дингер выдвинул ящик стола и достал несколько соломенных фигурок.

— Берите все, ваша светлость, мне-то они ни к чему.

Мальчик радостно схватил игрушки и убежал. Дингер тяжело перевёл дух. Такое сочетание непосредственности и любопытства с хитростью и изощрённостью в интригах поразило его. Он ненавидел Герхарда, презирал Бертрана, но Конрад всё больше нравился ему. Дингер чувствовал в нём страсть к авантюрам, которая в своё время увела его самого из родительского дома. Унаследовав имение, Конрад не забудет о тех, кто ему помогал, но лучше не загадывать на такое далёкое будущее. Безумствам Герхарда нет конца, и чем дальше, тем опаснее они становятся. Выдержит ли их Конрад?

В этот вечер его не кормили и на следующий день — тоже, но в питье не ограничивали: на столе у него всё время стоял кувшин с водой.

Когда Фриц, как обычно, отправился с докладом к барону, Дингер отдал Конраду свой ужин. Мальчик торопливо ел, с тревогой прислушиваясь: не возвращается ли слуга. Наблюдая за ним, Дингер думал о том, что произойдёт, если Конрад не сумеет скрыть от Фрица признаки сытости. Пожалуй, не стоило давать ему столько пищи…

Конрад внезапно рассмеялся резким, холодным, недетским смехом.

— Знаешь, что сейчас сказала мне мать? Она попросила меня поделиться с тобой твоим собственным ужином и впредь не жадничать. Мой круглый живот и розовые щёки очень расстроят капеллана. Теперь ему будет трудно изгнать из меня дьявола!

Дингер едва удержался, чтобы не перекреститься.

— Она сказала мне кое-что ещё. — Конрад понизил голос и придвинулся к солдату. — Микулаша убили, Фрица Герхард не тронет, потому что этот толстый мерзавец — доносчик. А тебя убьют, как только капеллан проведёт обряд. Ты ведь мой единственный сторож. Герхард не хочет, чтобы кто-либо, кроме тебя, капеллана и Фрица, говорил со мной до тех пор, пока я не буду исцелён. Он знает, что ты его не выносишь, поэтому приставил тебя ко мне. Твоя смерть его не огорчит. Тебе надо бежать.

Дингеру стало невыносимо жутко. Если бы он не видел, что перед ним сидит ребёнок, то мог бы подумать, что разговаривает со взрослым человеком.

— Куда же и как мне бежать, ваша светлость? Замок охраняется. Меня не выпустят.

— Я помогу тебе, но с одним условием, — твёрдо сказал Конрад, и его глазами на Дингера глянуло что-то неведомое, чего прежде солдат не замечал. — Ты возьмёшь меня с собой. У меня есть друг. Он спрячет нас.

— Зачем вам уходить из родительского дома, ваша светлость? Барон скорее уничтожит всех своих людей, чем причинит вам зло.

Конрад нетерпеливо отмахнулся.

— Сейчас вернётся Фриц. Слушай и не перебивай. Мы возьмём Лендерта, иначе его повесят. Ты должен убедить его идти с нами. Скоро Герхард успокоится, тогда мы сможем вернуться. Я награжу тебя за верную службу…

Дингер долго не мог уснуть. Он и сам понимал, что приставлен к наследнику бессменным сторожем отнюдь не потому, что удостоился особого доверия барона. Герхард никогда ничего не делал без дальнего умысла.

Конрад не был безумным, напротив, казался не по годам рассудительным и хитрым. Ему покровительствовали какие-то силы, неважно, светлые или тёмные. Не видя для себя иного выхода, Дингер был готов принять их помощь. Он сразу, безоговорочно поверил в то, что Конраду известен тайный выход из замка, и что есть человек, который приютит наследника Норденфельда.

Перед рассветом Герхард в сопровождении капеллана и врача явился к сыну, разбудил его и куда-то увёл. Фриц не пошёл с ними. Проходя мимо слуг, мальчик не поднял глаз, но Дингер заметил, что он дрожит…

…Конрад стоял посреди просторного мрачного зала. В узкие готические окна часовни лился белесый свет пасмурного утра. Тени решёток лежали на квадратных плитах пола. Высокое распятие, кажущееся почти чёрным, свечи, горящие в полумраке, отчуждённое выражение на лице барона и плохо скрываемый ужас в глазах капеллана и врача, а главное, неизвестность, предчувствие долгих, унизительных мучений — всё это заставило бы трепетать и взрослого человека.

Конрад был убеждён в своём превосходстве над простыми смертными. Некоторые из слуг боялись его, считая, что он обладает дурным глазом. Это нравилось ему, хотя в душе он посмеивался над ними. Но теперь боялся он. Люди, жалкие, беспомощные перед невидимыми существами, были в своём мире могущественны и беспощадны. В сравнении с их грубой земной силой такими сказочными вдруг показались Конраду его защитники!

Отец приказал ему лечь на длинную тяжёлую скамью и собственноручно привязал его ремнями настолько крепко, что невозможно было шевельнуться. Мальчик напрягся, пытаясь ослабить путы. Ремни больно впились в кожу. Взглянув на отца и капеллана, он понял, что так ему предстоит лежать, возможно, многие часы.

— Развяжите меня! — пронзительно закричал он.

Его отчаянный вопль наполнил часовню беснующимся эхом. Капеллан перекрестился. По тонкому лицу врача пробежала судорога. Герхард даже не оглянулся на сына. Зловещее спокойствие отца привело Конрада в ужас, он рванулся снова, вложив в это мучительное движение все силы, и очутился в другом мире.

В тихой зелёной долине серебрился ручей. На его берегу стояла мать и ласково смотрела на Конрада. Мальчик прильнул к ней.

— Успокойся, — шепнула она, обнимая его. — Всё позади, отец больше не тронет тебя. Я не позволю ему удалить твоих защитников.

Конрад с недоумением огляделся: он не заметил, как они перенеслись в подземелье замка, в каменный зал с узким оконцем, сквозь которое едва проникал дневной свет.

— Ты ошибся, — сказала мать. — Здесь нет выхода. Это окно служило для иной цели. В давние времена один из владельцев замка заточил в подземелье свою жену. В этом зале она провела двенадцать лет, до самой смерти. В окошко ей спускали на верёвке пищу и воду. В него она смотрела часами, видя только небо и покачивающиеся ветви деревьев.

Конрад поёжился.

— Я выбирался отсюда в парк.

— Сейчас в парке стоит охрана. Есть другой путь. Он откроется тебе сам.

Капеллан со слезами на глазах молился Божьей Матери, избавившей его от страшного греха и смертельной опасности. Он не имел права проводить обряд экзорцизма, но не мог отказать барону в его требовании. Злосчастный священнослужитель не сомневался в том, что Конрад одержим бесами. Об этом говорило многое, но старик не чувствовал в себе достаточных сил для борьбы за его душу.

Неожиданное вмешательство провидения спасло капеллана. К счастью, он ещё не успел начать обряд, и барон не имел повода обвинить его в намеренном причинении ущерба здоровью наследника.

Конрад лежал, как мёртвый. Врач и отец перепробовали все известные им способы, пытаясь привести его в сознание, но ничто не помогало. Герхард был на грани безумия: последний из его сыновей умирал на его руках.

— Не отнимай его у меня! — прошептал барон, прижимая к себе и стараясь согреть безжизненное тело мальчика. — Пусть он принадлежит тебе, но живёт!

Стоявший рядом врач сделал вид, будто не расслышал этих слов, но их услышала та, к кому они были обращены.

Конрад внезапно открыл глаза. Его тусклый взгляд скользнул по лицу Герхарда и вновь угас за опустившимися ресницами, дыхание стало глубоким и ровным: обморок сменился крепким сном. С жалостью глядя на измученного ребёнка, врач подумал, что несколько глотков тёплого молока принесли бы ему больше пользы, чем самые страстные мольбы, обращённые как к светлым, так и к тёмным силам. Однако давать советы барону Норденфельду было не только бессмысленно, но и опасно.

В это время голландец Лендерт, пьяный в дым, сидел в своей каморке и, прихлёбывая из горлышка пузатой бутыли, рассматривал медальон, который дал ему Конрад.

Лицо женщины, заключённое в золотой овал изящной рамки, было нежным, как у Мадонны. Светлые волосы, казалось, излучали призрачное сияние, окружавшее её голову золотистым ореолом.

— Чёрт побери! Да она святая! — пробормотал по-голландски Лендерт и, подняв глаза, увидел её перед собой. Она стояла и молча смотрела на него с тем же выражением, что и на портрете. Лёгкое мерцание исходило от её лица и волос, с плеч спускалась до самого пола тяжёлая белоснежная накидка. Лендерт хотел выругаться, но из его горла вырвалось какое-то хриплое мычание. Ноги его одеревенели и словно приросли к полу. Чувствуя, как холод ползёт от ступней к коленям, он смотрел на привидение и постепенно трезвел.

На глаза женщины навернулись слёзы. Она опустилась на пол перед изумлённым стариком, прижала руки к груди, взглянула на него с отчаянной мольбой и исчезла.

Лендерт сидел, не двигаясь, тупо уставившись туда, где она только что находилась.

Осторожный стук в дверь потряс его, как внезапный удар. Голландец с усилием поднялся, добрёл до двери, отодвинул щеколду и впустил в каморку Дингера.

— Я с плохими новостями, — сказал тот. — Наш юный барон и вправду знается с дьяволом. Говорит, будто мать-покойница приходит к нему по ночам. Якобы она ангел, отверженный Богом.

Лендерт пытался уяснить смысл услышанного.

— Что же теперь будет?

— Что будет? Конрад — единственный наследник, да и мал он ещё. Благородный папаша постарается его выручить, а расплачиваться придётся тебе.

— За что?

— Да хотя бы за то, что не доглядел за господским отпрыском, не заметил ничего подозрительного, не доложил, а значит, был в сговоре с нечистым. Ты ему рассказывал всякие истории, учил его говорить по-голландски, тебе и отвечать.

— О Господи, — пробормотал Лендерт, потирая лоб.

— Бежать надо, — подвёл итог Дингер.

— Бежать? Куда? Нет, друг мой, я уже слишком стар, чтобы бродяжничать.

Дингер угрюмо глянул на приятеля.

— Старое сухое дерево горит лучше молодого…

— Да ни в чём я не виноват! — взвыл Лендерт. — Бог свидетель, я и прежнему хозяину служил не за страх, а за совесть, и нынешнему не в чем меня упрекнуть.

Дингер усмехнулся.

— Не в чем, так не в чем, но, если скандал не удастся замять, кого Герхард отдаст на растерзание церковникам — своего наследника или старого дворового пса? Дело твоё, конечно, оставайся, а я ухожу. По мне лучше бродяжничать, чем висеть на дыбе.

Не будь голландец пьян, Дингер, вероятно, сказал бы ему, что идея побега принадлежит наследнику Норденфельда. Он не особенно верил в то, что им удастся осуществить свой замысел. О Конраде ничего не было известно. Возможно, его заперли где-то в нежилой части замка.

Пообещав Лендерту прийти снова, как только что-либо прояснится, Дингер возвратился в комнату Микулаша.

Конрад очнулся в своей постели. Рядом сидел врач. В окно светило солнце. Тучи разошлись, не пролив на землю ни капли дождя. За окном, высоко в небе, летали ласточки.

Беседа с матерью сохранилась в памяти Конрада в мельчайших подробностях. Он отдал бы половину отмеренных ему земных лет за то, чтобы мать была жива.

Медленно, постепенно возвратились и другие воспоминания: холод туманного рассвета, полумрак часовни, страх, боль от врезавшихся в тело ремней.

Стыд и ярость охватили Конрада при мысли о невольных свидетелях его унижения. Капеллан, врач, Фриц, Дингер… Кто ещё знал о том, что сделал с ним отец?

Дверь открылась, тихо скрипнув, но этот звук показался Конраду громом небесным — вошёл Герхард.

В те несколько мгновений, пока барон подходил к кровати, сердце его сына едва не разорвалось от ужаса. Конрад закрыл глаза и съёжился, затаив дыхание. Он напоминал пойманного в ловушку зверька, к которому приближается охотник.

Бросив беспокойный взгляд на своего пациента, врач встал и поклонился владельцу замка.

Герхард предпочитал не размышлять о том, виновен ли Конрад в смерти Бертрана. Ужас, пережитый в часовне, сломил барона Норденфельда. Он был готов смириться с тем, что душа Конрада останется во власти дьявола, только бы мальчик выжил. С запоздалым раскаянием Герхард думал о покойной Августе. Она бы не потерпела такого обращения со своим ребёнком. За время вынужденного поста Конрад сильно изменился. Нежный румянец, доставшийся ему от матери, угас. Волосы казались уже не золотистыми, а пепельно-серыми.

Постояв у постели сына, барон ушёл.

Конраду хотелось немедленно поговорить с Дингером, но при Фрице и враче это было невозможно. Солдат заглянул к нему сам справиться о его здоровье и позволил себе неслыханную вольность — своей заскорузлой ладонью, привычной к древку пики и рукояти меча, грубовато потрепал мальчика по щеке.

— Ничего, ваша светлость, вы скоро забудете эти дни.

Фриц гневно набросился на Дингера:

— Как ты смеешь, мужлан?!

Солдат усмехнулся и, не удостоив его ответа, вышел.

Конрад с неприязнью глянул на старого слугу.

— Знаешь, Фриц, когда я стану хозяином замка, я прикажу заточить тебя в подземелье, и до конца своих дней тебе придётся разговаривать только с мышами и крысами.

Слуга побледнел.

— Как вам будет угодно, ваша светлость.

Конрад презрительно отвернулся, досадуя, что не может осуществить эту угрозу немедленно.

В полдень ему подали обед — более скромный, чем обычно, но уже не постный. Несмотря на недовольство врача, Конрад съел всё, до последней крошки.

После обеда, изнывая от скуки, он вышел на балкон и достал нож, спрятанный накануне в щели между балясинами, куда могла проникнуть лишь тонкая детская рука.

Тёплый ветерок шевелил на ближайшей башне флюгер, сделанный в виде дракона.

С грустью поглядывая на зелень парка, синеву неба и тёмную гладь пруда, Конрад чувствовал себя узником, лишённым всякой надежды обрести свободу. Наверное, в монастыре ему было бы так же тоскливо…

Он подумал о Микулаше и Лизи. С ними ему не приходилось скучать. Он помнил, как Бертран хвастался, что когда-то Фриц рассказывал ему на ночь страшные истории о ведьмах и чертях. Это было давно. С тех пор Фриц постарел и, очевидно, утратил дар рассказчика, зато стал отличным шпионом и доносчиком.

Иное дело врач. Чувство собственного достоинства не позволяло ему унизиться до роли бездушного тюремщика. Конраду нравились его живые чёрные глаза, мягкий голос, австрийский акцент и невиданный в Норденфельде французский парик с пышными локонами. Но врач ушёл, убедившись в том, что его пациент вне опасности, и Конрад остался наедине со старым толстым слугой.

Фриц не сидел без дела. Он расхаживал по спальне, придирчиво оглядывая её, поправлял драпировки на стенах, складки полога кровати, занавесы на окнах. С балкона Конраду было видно, как он взял со стола Библию, пролистал и положил на прежнее место.

Что-то лёгкое выскользнуло из-под скатерти и упало на пол. Фриц испуганно охнул: перед ним лежала соломенная кукла. Такие фигурки мастерил Дингер, но кто и с какой целью принёс одну из них в комнату наследника и спрятал под тяжёлыми складками скатерти? Возможно, кукла была заговорена. Фриц боялся к ней прикоснуться. Что делать: поднять шум, позвать на помощь? Но, узнав, что разоблачён, Дингер мог убить и мальчика, и его слугу.

В проёме балконной двери появился Конрад. Фриц кинулся к нему, намереваясь вытолкнуть его обратно на балкон.

— Ваша светлость, ради Бога, не приближайтесь…

Конрад резко выбросил вперёд правую руку. Он метнул нож снизу вверх, как учил его Микулаш, когда они упражнялись в парке, бросая самодельные ножики в засохшее дерево. Это развлечение нравилось обоим, но Конрад вкладывал в него свою злость и обиду, представляя, что убивает отца, и, вероятно, потому чаще попадал в цель.

Однако в этот раз не ненависть, а страх направил его руку: он понял, почему соломенная фигурка испугала Фрица, и не стал мешкать. Короткое лезвие вонзилось слуге в горло. Неслыханный жуткий звук — хрип раненого — парализовал Конрада. Губы Фрица покрылись кровавой пеной. Он стоял, пошатываясь, с изумлением и ужасом глядя на замершего мальчишку. Ноги Конрада свело судорогой. Чувствуя, что теряет сознание, он ухватился за дверной косяк и бессильно сполз на пол. Окутанный темнотой, он не видел, как в комнату вошёл Дингер, ударом под колени сбил Фрица с ног и наступил ему на горло, глубже вгоняя нож.

Убедившись, что слуга мёртв, старый убийца аккуратно вытер испачканный кровью башмак о его рубаху, поднял куклу, спрятал за пазуху и наклонился над Конрадом. Мальчик сидел, привалившись к открытой на балкон двери. Дингер грубо тряхнул его за плечи.

— Ну-ка, ваша светлость, вернитесь на грешную землю, для обморока время неподходящее.

Конрад рванулся и дико уставился на австрийца.

— Где Фриц?

— В раю, ваша светлость, куда вы сами изволили его отправить. У вас твёрдая рука…

По телу Конрада прошла дрожь. Он отвернулся.

— Я убил его из-за твоей куклы.

— Я понял это, ваша светлость. Она у меня, а где остальные?

— Под столом. Куда ещё было спрятать их в этой комнате? Подними скатерть.

Приподняв свисающий почти до самого пола край гобеленовой скатерти, Дингер нашёл три фигурки.

Конрад попытался встать, но не смог: у него кружилась голова. Он выполз на балкон и лёг на холодный мраморный пол. Дингер вышел следом.

— Что прикажете делать, ваша светлость?

— Позови мажордома и скажи, что я убил своего слугу. Я сам объясню отцу, почему это сделал.

Глава 6

Крест

С балкона Конрад наблюдал, как солнце опускалось за дальние холмы. Огромный золотой шар тускнел, багровея, небо вокруг него пылало раскалённой медью, но ровный западный ветер был не по-летнему сырым и холодным. В тревожном зареве малахитовые вершины холмов постепенно стали свинцово-серыми, а затем чёрными.

Конрад ждал решения своей участи. Он не знал, как отец накажет его за расправу над Фрицем. Всё в имении принадлежало барону Герхарду, в том числе и жизни слуг. Лишь он имел право казнить и миловать, а Фриц был его любимцем…

Но больше, чем за самого себя, мальчик беспокоился за Дингера, на долю которого выпало нелёгкое дело — рассказать барону о том, что случилось.

Несколько часов назад явились люди и вынесли мёртвое тело. Двое остались навести порядок в комнате. Работали молча, стараясь не шуметь. Конрад закрыл балконную дверь: ему не хотелось никого видеть. Он не заметил, когда слуги закончили уборку и ушли.

Солнце почти скрылось за холмами. Зарево над ними померкло. Холод и усталость вынудили Конрада уйти с балкона.

В комнате было темно. С замирающим сердцем мальчик обошёл то место, где недавно лежал убитый.

Фриц не исчез. Он незримо находился где-то поблизости, в глубине комнаты. Конрад забрался на кровать, опустил полог и прислушался, цепенея от страха, — ему почудились неторопливые шаги, тяжёлое хриплое дыхание…

Кто-то вошёл. Блеснул свет. Человек приблизился к кровати и отодвинул полог.

— Добрый вечер, моё злое дитя, — сказал Лендерт, ставя свечу на прикроватный столик. — Я в вашем распоряжении. Меня-то вы, надеюсь, не убьёте?

Конрад почувствовал, что вот-вот разрыдается. Он молча схватил старика за руку, заставил сесть рядом и уткнулся лицом ему в колени.

О гибели Фрица Лендерт услышал от Дингера. Прежде чем отправиться к барону, тот решил повидаться с голландцем. Лендерт знал, как вспыльчив и мстителен Конрад, но до чего же надо было довести мальчишку, чтобы он, не помня себя от ярости, схватился за нож?! О соломенной фигурке Дингер, разумеется, промолчал. Выпив по кружке пива и пожелав друг другу удачи, слуги расстались.

Мысли об Августе Венцеславе не давали Лендерту покоя. Очевидно, Конраду угрожала серьёзная опасность, раз душа матери явилась на землю, чтобы заступиться за него. Старик не представлял, чем может ему помочь.

Всё решилось на удивление просто. Наследнику был необходим новый слуга, и выбор барона остановился на Лендерте.

Ужиная в одиночестве, Герхард размышлял о том, что делать с сыном. Болезнь Конрада становилась слишком заметной. Среди челяди ходили слухи, будто наследник околдован. Смерть Фрица подтверждала их. Без вмешательства дьявольских сил мальчик восьми лет не смог бы убить взрослого человека ножиком для очинки перьев. Возможно, Дингер солгал, но если он сам расправился с Фрицем, то сделал это по приказу Конрада.

Герхарда не интересовало, что именно произошло в покоях наследника. Фриц был стар, жить ему оставалось недолго. За его гибель в любом случае предстояло ответить Дингеру. Но какая судьба ожидала Конрада и тех, кто его окружал, в стране, где сурово каралась любая ересь? Герхард имел все основания опасаться, что, в конце концов, его самого могут обвинить в пособничестве силам тьмы. Единственным выходом было удалить сына из Моравии. В Баварии Норденфельды владели небольшим имением. Туда, в мрачный обветшалый замок Зенен, которым много лет управлял старый мажордом, давно утративший надежду увидеть кого-нибудь из своих господ, Герхард решил сослать Конрада.

К ночи Дингер не вернулся. Конрад и Лендерт ждали уже без надежды.

За полночь мальчик уснул. Старый голландец ушёл в комнату Микулаша. Её обстановка казалась ему почти изысканной. От слуги, живущего в такой роскоши, требовалось намного больше, чем от прочей челяди. Лендерта одолевало беспокойство. Он всем сердцем желал служить Конраду, но не был уверен, что справится со своей новой должностью.

Дингера, без сомнения, постигла та же участь, что и Микулаша.

Разобрав аккуратную постель Фрица, Лендерт лёг, задул свечу и некоторое время ворочался на непривычно мягком тюфяке.

Удивительный звук нарушил тишину. Голландец прислушался: Конрад смеялся во сне. Покряхтывая от боли в пояснице, старик встал, приоткрыл дверь в комнату наследника. Мальчику снилось что-то далёкое от событий минувшего дня. Он снова тихонько засмеялся. Угрызения совести были ему неведомы, он не ощущал себя убийцей. Но что заставило его нанести смертельный удар добряку Фрицу?

Грустно покачав головой, Лендерт вернулся в постель…

…На берегу лесного ручья наследник Норденфельда беседовал с женщиной, похожей на ангела. Она была восхитительна. Её тело светилось сквозь лёгкую, полупрозрачную одежду. Мир вокруг сиял золотисто-оранжевыми переливами то ли заходящего солнца, то ли далёкого пламени.

— Уходи, — сказала мать, — тебе нельзя находиться здесь долго.

— Ты сможешь выполнить мою просьбу? — спросил Конрад, обнимая её. — Спаси моего Дингера.

— Зачем? Он заслужил свою участь. Жизнь его была отнюдь не праведной.

— Я не хочу, чтобы он погиб из-за меня. Герхард казнит его.

— И будет прав. Фрица убил не ты… Не спорь! Ты ранил его, а Дингер добил.

— Я не видел этого.

— Дингер обманул тебя.

— И пусть. Я не сержусь на него. Если бы не он, я бы, наверное, умер с голоду.

— Нет, конечно. Поверь, он не заслуживает благодарности.

Конрад опустился на колени.

— Прошу тебя, спаси его!

Развенчанный бог недовольно поморщился.

— Встань, сын мой. Я верну его тебе.

Весь следующий день Конрад и Лендерт провели вдвоём. Их уединение ненадолго нарушил врач, явившийся проведать своего пациента.

Дингер возвратился вечером. Барон помиловал его, продержав почти сутки взаперти, в подземелье замка.

Циничный ум Дингера с трудом принимал происходящее. Случилось чудо, но бывший солдат не привык доверять чудесам. Он думал, что для него всё кончено. Лёжа в темноте на полу сырого, пропитанного омерзительными запахами карцера, он задыхался от ненависти к Норденфельдам. Бессильная злоба переполняла его. Он не боялся ни пыток, ни смерти, но невозможность отомстить господам — и отцу, и сыну, была для него настоящим мучением.

Прошло много времени, а судьба его оставалась неизвестной. Никто не приходил за ним, никто не приносил ему ни еды, ни питья. Крепкий замок на тяжёлой, окованной железом двери был его единственным, абсолютно надёжным сторожем. Наконец, когда Дингер уже начал подозревать, что обречён на голодную смерть, сам мажордом в сопровождении двоих слуг явился, чтобы отвести его к барону.

За высокими окнами замка синели сумерки. Герхард сидел в своей комнате. Презрительно оглядев Дингера, он приказал ему немедленно возвращаться к наследнику. Солдат не пытался угадать причину перемены настроения барона. Он чувствовал, что Герхард что-то замыслил.

Так и было. Ночь подарила владельцу замка надежду на счастье. Ему приснился большой праздник. Герхард сидел во главе стола с молодой невестой — дочерью одного из моравских дворян. Альжбета, так звали девушку, была просто прелесть: изящная фигурка, тёмные локоны, нежные щёчки. Герхард не мог налюбоваться на свою возлюбленную.

Он пробудился в беззаботном настроении, совершенно позабыв о Конраде, словно того не было на свете. Впрочем, жизнь сына Августы Венцеславы действительно перестала что-либо значить для барона Норденфельда, окрылённого мечтой о новом браке. Герхард верил в свой сон, как в доброе предзнаменование. Альжбета была на двадцать лет моложе него, но барон не сомневался, что со стороны её родителей отказа не последует. К сожалению, Августа Венцеслава оказалась недолговечной. Альжбета, разумеется, далеко не так благородна, умна и красива, но её дети, возможно, будут сильными и здоровыми…

Дингер не ожидал увидеть Лендерта в покоях наследника и пришёл в ещё большее изумление от того, как был встречен обоими — юным господином и его новым слугой. Они так искренно радовались его возвращению, что австриец почувствовал раскаяние. Он не думал, что Конрад обеспокоен его судьбой.

— Если моя жизнь дорога вашей светлости, — сказал Дингер, заметив, что стол в комнате накрыт к ужину, — осмелюсь попросить вас о небольшом одолжении: я зверски голоден.

— Ну, так иди сюда! — Конрад схватил его за руку и усадил за стол. — Ешь всё, что хочешь.

Дингер не заставил уговаривать себя.

— Не каждому человеку выпадает удача сидеть за одним столом со своим ангелом-хранителем, — пошутил он, принимаясь за жаркое.

Конрад не улыбнулся.

— Не смейся, я действительно твой ангел-хранитель. Я просил за тебя… сам знаешь, кого. Она больше не сердится, хотя ты обманул меня.

Дингер едва не поперхнулся. Сделав несколько судорожных глотков, он кое-как протолкнул в желудок не прожёванный до конца кусок мяса.

Конрад кивнул Лендерту:

— Налей ему вина.

Голландец охотно повиновался, не забыв отхлебнуть из горлышка бутыли.

Дингер был суеверен, но не богобоязнен и редко задумывался о том, что находилось по другую сторону видимого мира. Живя одним днём и мало заботясь о будущем, тем более, о посмертном, которое вообще представлял себе очень смутно, он не рассчитывал стать фаворитом дьявольского создания.

За первой бутылкой невесть откуда появилась вторая. Лендерт охотно составил компанию австрийцу. Конрад наблюдал за ними, сидя по-турецки на кровати среди белоснежных подушек.

Захмелев, Дингер попытался уснуть за столом, но голландец решительно сгрёб его в охапку, перетащил в комнату Микулаша и уложил в постель.

— На койке спал Фриц, а Дингер — на полу, — сказал Конрад, заглянув в приоткрытую дверь. — По-моему, тебе не стоило уступать ему своё место.

— Я беру пример с вас, ваша светлость, — улыбнулся Лендерт, — вы отдали Дингеру свой ужин, я — постель. Разве это не справедливо?

— Нет. Я не могу есть много, а тебе нельзя спать на полу — у тебя болит спина.

— Моя спина привыкла и к более простому ложу. Не беспокойтесь обо мне, ваша светлость.

— О ком же мне ещё беспокоиться? Ты единственный, кто у меня остался. Даже Лизи, и ту отняли.

— А Дингер? Ведь вы, ваша светлость, ждали его и рады его возвращению.

Мрачное выражение на лице "светлости" недвусмысленно сообщило Лендерту, что он ошибается.

— Ты ничего не знаешь. Дингер ненавидит меня так же, как моего отца. Для него мы оба — проклятые Норденфельды, которых он с удовольствием придушил бы, если бы мог.

Лендерт был удивлён. Он считал Конрада наивным, искренним и доверчивым, но дети растут…

— У меня гадкое настроение, — пожаловался наследник Норденфельда. — Хочется плакать, но вы с Дингером меня не поймёте. Вы ведь, как и все, думаете, что я просто капризный и злой.

Лендерт достал из кармана и протянул ему сверкающую золотом пластину на длинной цепочке.

— Возьмите. Может быть, это утешит Вас.

— Мой медальон? — Конрад схватил драгоценную вещицу. — Ты сохранил его! Спасибо тебе, Лендерт!

— Не за что, это такой пустяк.

— Пустяк? Нет, для меня это очень важно!

Лендерт мягко перевёл разговор на другую тему:

— Ваша светлость, уже поздно. Позвольте, я помогу вам раздеться.

Мальчик неохотно кивнул.

— Хорошо, но сегодня ты ляжешь вместе со мной. Я не хочу, чтобы ты спал на полу.

Голландец рассмеялся.

— Не очень-то я приятный сосед. Мой храп не даст вам уснуть. Вдобавок я пропах табаком и вином, и ваш чувствительный носик вряд ли сможет с этим примириться.

— Не беспокойся, мой нос не заболит от табака, и уши не оглохнут от твоего храпа. Лендерт, неужели я должен сказать тебе, что мне страшно одному в этой комнате?! Мне всё время чудится, что вот-вот войдёт Фриц!

Конрад отвернулся со слезами на глазах. Лендерт подошёл и положил ладони ему на плечи.

— Я знаю, ваша светлость, как это тяжело, но, наверное, Фриц заслужил то, что вы с ним сделали. Слуги должны угождать своим господам, а он рассердил вас.

— Он всё время злил меня. Я терпеть его не мог. Он был такой… честный… прямо как святой. Всё знал, во всё лез и обо всём доносил Герхарду. Мне даже казалось, что, когда я перебираю чётки, он считает мои молитвы.

— Возможно, он молился вместе с вами, ваша светлость.

— Погоди! — Конрад испуганно взглянул на Лендерта.

В нескольких шагах от них послышался звук, похожий на вздох. Пламя свечей дрогнуло, качнулось, словно от сквозняка.

— Он здесь, — прошептал Конрад. — Я его вижу. Вон он, за твоей спиной. — Уведи меня отсюда, Лендерт!

Стараясь держаться в пределах освещаемого канделябром пространства, они обошли не убранный после ужина стол и бросились из спальни наследника в комнату слуги. Лендерт захлопнул дверь.

В комнате Микулаша было темно, как в погребе. Могучий храп Дингера перекликался с другими звуками ночи: шелестом ветра за окном, далёким лаем собак, поскрипыванием флюгера на соседней башне. Сжимая тонкое запястье Конрада, Лендерт чувствовал, как бешено пульсирует кровь под нежной прохладной кожей.

Они осторожно пробрались между столом и небольшим шкафом к тюфяку, брошенному у стены, и повалились на него, толкаясь и шурша соломой.

— Уютно, — оценил Конрад свою новую постель. — Как ты думаешь, Фриц не найдёт нас здесь?

— Надеюсь, что нет. Он был убит в другой комнате, а призраки обычно появляются там, где совершилось преступление.

— Да, но иногда они преследуют своих убийц… Лендерт, не засыпай, поговори со мной!

— Не бойтесь, ваша светлость, я обниму вас покрепче и прочитаю молитву.

Голландец крепко прижал к себе своего маленького хозяина. Конрад вздохнул.

— Хорошо, что ты теперь со мной… Лендерт, ты бывал когда-нибудь в Праге?

— Да, ваша светлость, бывал и не раз. Это большой красивый город.

— В Праге живёт один человек, — медленно проговорил Конрад, будто размышляя вслух. — Он очень богат, у него огромный дом, много слуг, но нет ни жены, ни детей. Это так его огорчает, что он носит чёрную одежду и не любит ни музыки, ни праздников. В его доме всегда тихо и темно.

— Почему же этот человек не женится? — спросил Лендерт, решив, что мальчик фантазирует. — Наверное, он так безобразен, что ни одна девушка не хочет стать его женой, несмотря на его богатство?

— Нет, — с неожиданным волнением возразил Конрад, — он очень красив. У него чёрные волосы и синие глаза, такие яркие, что кажется, будто они светятся.

Лендерту хотелось спать, он зевнул.

— Простите, ваша светлость, устал я сегодня. Вы уж не гневайтесь, если я ненароком задремлю.

Маленькая ладонь ласково коснулась его щеки, заросшей колючей бородой, погладила крепкую скулу, скользнула по жёстким вьющимся волосам.

— Спи, — тихо произнёс Конрад, — я больше не буду тебе мешать…

…Лендерт открыл глаза. Тьма в комнате была уже не беспросветно-чёрной, а густо-фиолетовой, в ней угадывались очертания предметов.

Конрад спал, съёжившись в немыслимой позе: колени почти у подбородка, руки обнимают худые плечи. Тоже ещё, будущий владелец замков Норденфельда и Зенена! Голландец тронул его за плечо.

— Проснитесь, ваша светлость, уже утро.

Мальчик перевернулся на спину, откинул с лица пряди длинных волос и, дрожа, придвинулся к Лендерту:

— Как холодно!

— На рассвете всегда холоднее, чем ночью. Будет лучше, если вы вернётесь к себе в комнату. Фрица там наверняка уже нет. Со вторыми петухами вся нечисть разбегается. Зато может явиться кто-то из прислуги или, что ещё хуже, господин доктор.

— У меня замёрзли нос и щёки, — Конрад уткнулся лицом в грудь Лендерта. — Согрей меня. Я никуда не пойду. Мне лучше здесь, с тобой и Дингером.

Что поделать? Голландец встал, морщась от ноющей боли в спине, поднял упрямого мальчишку на руки, перенёс в его комнату на роскошную пышную постель и закутал в покрывало. Конрад не сопротивлялся, но на него было жалко смотреть.

— Не уходи, пока совсем не рассветёт, — он со страхом поглядывал туда, где накануне видел привидение, — или возьми меня с собой.

— Я должен убрать со стола и принести вам воды, — тихо ответил Лендерт, — иначе ваш отец решит, что я не справляюсь со своими обязанностями.

— Хорошо, но подожди немного. Посмотри, как быстро светает.

Светало и в самом деле быстро. Ночь таяла на глазах. Где-то далеко перекликались петухи.

"Сегодня опять не будет дождя", — подумал Лендерт, глядя в окно на розовеющее небо.

В этот миг Конрад вздрогнул, словно его толкнули.

— Смотри!

На столе, среди не убранной после ужина посуды, стоял канделябр с огарками догоревших за ночь свечей. Лендерт не увидел ничего необычного.

— Крест, — сказал Конрад.

Возле канделябра белел крестообразный след. Видимо одна из свечей, догорая, слегка наклонилась, и воск капал на скатерть.

— Это плохой знак, — Конрад безнадёжно смотрел на стол.

Лендерт понимал, что должен сказать что-то утешительное, но не находил слов. Слишком многое ему самому казалось странным: и его неожиданное назначение, и удивительное милосердие, которое барон проявил к Дингеру, оставаясь при этом равнодушным к своему сыну. Виданное ли дело, чтобы в комнате наследника с вечера до утра стояла грязная посуда, а на всех предметах лежала пыль?! Очевидно, кроме Фрица, здесь никто не убирал. Значит, барон не желал допускать к Конраду никого, кроме двух постоянных слуг, капеллана и врача. Но ведь мальчик не мог провести в заточении всю жизнь. Вероятно, отцу требовалось время, чтобы решить его дальнейшую участь. Лендерт чувствовал, что развязка будет неожиданной, но не подозревал, насколько она близка.

Когда рассвело, он оставил Конрада под присмотром выспавшегося всласть Дингера и принялся за работу: убрал со стола, потребовал на кухне два ведра горячей воды и корыто и заставил своего подопечного вымыться.

— Смотри, как бы он не простудился, — ворчал Дингер, — тогда барон нас обоих утопит.

За неимением полотенца Лендерт укутал мальчика простынёй и бережно расчесал ему волосы гребнем. Дингер ухмылялся, наблюдая за приятелем.

— Из тебя вышел бы отличный папаша. И чего это ты не обзавёлся семейством?

— Если тебе нечем заняться, пойди вылей воду, — сердито огрызнулся Лендерт. — Не люблю болтливых дармоедов…Вам бы, ваша светлость, переодеться в чистое, да только где хранится ваша одежда?

Конрад с недоумением пожал плечами.

— Не знаю. Мне её приносят…

Лендерт отправился к мажордому и скоро вернулся с чистой и тщательно выглаженной одеждой для маленького хозяина. Помогая мальчику одеваться, старик улыбнулся: волосы Конрада, почти высохшие после купания, распушились и начали виться.

Дингер всё-таки усовестился: вынес корыто и протёр пол. Лендерт сходил в свою каморку и принёс оттуда хлеб, сушёные яблоки и немного мёда. Неизвестно, кто больше обрадовался угощению: Конрад или Дингер. Припасы разделили и съели, запивая водой. Затем слуги продолжили уборку. Чтобы не мешать им, Конрад вышел на балкон. Над парком с грубым карканьем кружили две вороны. Возле пруда расхаживал, заложив руки за спину, врач. Его фигура и неторопливые движения напомнили Конраду другого человека, таинственного друга, живущего в Праге.

Это произошло ещё до смерти Бертрана. Конраду было семь лет, когда он познакомился с паном Мирославом. Развенчанный бог свёл их в отдалённом углу парка, куда мальчик убежал от наскучивших ему слуг. В тот день у Герхарда были гости, поэтому он не сразу хватился своего младшего сына. Зная по горькому опыту, что будет жестоко наказан, Конрад не спешил домой. Побродив по парку, он зашёл в беседку, прилёг на скамью и задремал.

Ему снилось безоблачное небо. Он лежал в густой голубоватой траве иного мира, наслаждаясь тишиной. В этот мир не было доступа никому из тех, кто досаждал ему на земле. Здесь жила его мать. Она была где-то рядом. Конрад чувствовал, что она вот-вот появится, и ждал, вспоминая прошлые встречи с ней. Она приходила к нему в различных образах, человеческих и ангелоподобных.

— В моём мире есть немало существ, — говорила она, — которые будут принимать мой облик, чтобы обмануть тебя. Ты должен научиться узнавать меня всегда и везде.

И он узнавал её по особому ощущению, словно его сердце откликалось её сердцу…

В этот раз она появилась не одна. С ней был красивый незнакомец в тёмном костюме для верховой езды. Легко ступая по голубой траве, мать приблизилась к Конраду, наклонилась над ним, погладила его по щеке.

— Проснись, милый, я привела к тебе друга.

Прикосновение разбудило Конрада. Рядом с ним сидел тот самый человек. Наяву он был точно таким, как во сне: статный, черноволосый. Он смотрел на мальчика с напряжённой улыбкой.

— Значит, ты друг моей матери? — спросил Конрад.

Брови незнакомца изумлённо дрогнули. В глазах отразилась боль.

— Да, милый, — произнёс он тихим, взволнованным голосом. — Я очень давно ищу тебя…

Несколько мгновений Конрад изучал его внимательным взглядом, затем привстал и смело обнял. Тело мужчины сотрясала лихорадочная дрожь. Конрад забеспокоился.

— Ты заберёшь меня отсюда?

— Не сейчас. Когда-нибудь я непременно возьму тебя к себе, но пока ты должен остаться дома.

— Почему? — разочарование Конрада едва не обратилось в слёзы.

— Мне некуда увезти тебя, — незнакомец был откровенен, чувствуя, что этому ребёнку нельзя лгать. — Мы не сможем скрыться. Я постараюсь навещать тебя чаще. Потерпи, мы обязательно будем вместе.

Конрад глубоко вздохнул.

— Сегодня меня опять накажут… Ты идёшь туда? — он с презрением кивнул в сторону замка. — Отведи меня домой и скажи Герхарду, что я купался в пруду.

— Зачем, милый? Отец рассердится на тебя.

— Он всё равно накажет меня за то, что я ушёл в парк один, не спросив разрешения. Но если меня приведёшь ты, Герхард будет тебе благодарен.

В течение года пан Мирослав не раз приезжал в Норденфельд, но не имел возможности повидаться с Конрадом: Герхард не допускал младшего сына к гостям. Письма, которые Конрад, с невероятным количеством ошибок, писал по-чешски, доносила до адресата Лизи. Ей не возбранялось бегать, где угодно. По обе стороны ограды Норденфельда её ждали с нетерпением. Когда собачка возвращалась, Микулаш вынимал из её ошейника ответную записку и отдавал Конраду. Это была ещё более интересная игра, чем путешествия по подземелью или запретное купание в пруду. Мальчики не подозревали, что для одного из них она окончится пыткой и смертью, для другого — мучениями экзорцизма…

Думая о Мирославе, Конрад не заметил, как вошёл отец. Лендерт и Дингер прекратили работу и с почтительными поклонами отступили, давая дорогу владельцу замка. Герхард жестом приказал им выйти и направился на балкон.

Никакие беды не могли заставить барона Норденфельда пренебречь присущей ему аккуратностью. Траурный костюм подчёркивал стройность его высокой сухощавой фигуры, светлые, с годами немного поредевшие, волосы были зачёсаны ото лба к затылку. В торжественных случаях Герхард надевал парик, но в домашней обстановке предпочитал обходиться без него.

Конрад прижался к перилам балкона.

— Сын мой, — голос Герхарда был холоден, бесстрастен, — я сделал всё, что мог для спасения вашей души, но Господу угодно, чтобы мои старания не возымели успеха. Вам нельзя оставаться в Норденфельде. Завтра же вы уедете в Баварию, в Зенен. Надеюсь, что там, в уединении, под охраной верных мне людей, вы будете в безопасности.

Глава 7

Ведьма

— Где Лендерт?

— Он скоро вернётся. Его вызвал ваш отец.

— Мой отец…

Конрад в отчаянии заломил руки (у кого он научился этому жесту?!) Дингер раздражённо отвернулся. Чёрт! Не хватало, чтобы это капризное создание забилось в истерике! Скорее бы возвратился Лендерт…

— Ненавидишь меня? — Конрад усмехнулся с откровенной злобой. — Ничего, я завтра уеду. Герхард отправляет меня в Баварию, и ты поспособствовал этому, ведь на самом деле Фрица убил ты, а не я!

— Да, ваша светлость, — невозмутимо признался Дингер: трудно обмануть того, за чьей спиной стоит дьявол. — Но почему-то вы до сих пор не выдали меня и были очень любезны со мной. Стало быть, я могу надеяться на ваше прощение?

— Надейся… Только завтра меня здесь уже не будет. Какая разница, простил я тебя или нет? Мы больше никогда не увидимся. К тому времени, как я вернусь в Норденфельд, ты умрёшь от старости.

— Лучше умереть от старости, чем быть повешенным. Я благодарен вам, ваша светлость.

Конрад подошёл к окну.

— Как ты думаешь, далеко отсюда до Баварии?

— Не могу сказать точно, ваша светлость. Всё зависит от того, каким путём ехать. Мы наверняка поедем через Прагу. В любом случае недели две — три на дорогу уйдёт. Вы ведь не будете мчаться без отдыха день и ночь.

Дингеру показалось, что его слова обрадовали мальчика.

— Значит, мы поедем через Прагу, — тихо произнёс Конрад, глядя в окно на холмы, меж которыми угадывалась дорога.

Лендерт вернулся мрачный и растерянный.

— Собирайся в путь, — сказал он Дингеру, — завтра мы уезжаем в Зенен.

— Мы?!

— Да, приятель. Барон приказал нам сопровождать его сына в пути и остаться с ним в Зенене, так что простись с благодатной моравской землёй.

Сказать по правде, Дингер остался доволен этим известием. "Благодатной моравской земле" он предпочёл бы Аравийскую пустыню, только бы оказаться как можно дальше от Норденфельда. Моравия была ему так же чужда, как и Бавария. Его раздражали здешние жители — все эти словаки, ганаки, чехи и прочие славяне с их уродливым языком и нелепыми обычаями. Будь его воля, он уехал бы на север, к морю…

Но с Лендертом он не стал откровенничать. Если Герхарду угодно, они поедут в Зенен и, возможно, благодаря этому, сохранят свои жизни.

Конрад с трудом скрывал горе и ярость. Отец снова унизил его, решив отослать с глаз долой.

Огорчён был и Лендерт. Он привык к Моравии. Ему нравились мягкие вершины пологих холмов, окружающих Норденфельд, золотистые поля ячменя и ржи, светлые пруды, над которыми кружили стаи чаек, совсем как на его родине, в Голландии. Он чувствовал, что никогда больше сюда не вернётся.

Ночью ему так и не удалось уснуть. Он сидел у постели своего маленького хозяина. Конрад лежал с закрытыми глазами, но не спал — неровное дыхание выдавало его.

Перед самым рассветом Лендерт ненадолго задремал и вдруг проснулся, словно на плечо ему легла невидимая рука. Постель Конрада была пуста. Мальчик стоял на балконе, подставив лицо прохладному ветру. На востоке мерцала утренняя звезда.

Лендерт вышел на балкон.

— Пойдёмте в комнату, ваша светлость, вы простудитесь.

Конрад молча кивнул. Он дрожал от холода. Лендерт увёл его в спальню.

— Я не усну, — сказал Конрад. — Скоро за нами придут. Помоги мне одеться.

Тонкая бледная полоска зари едва проступила вдали над холмами, когда пришёл капеллан. Конрад был уже одет и ждал, сидя у окна.

В комнате слуги заспанный Дингер укладывал свой немудрёный скарб в походный мешок. Лендерт тоже отправился собирать вещи, оставив Конрада наедине со священнослужителем. Беседовали они недолго: барон отвёл сыну мало времени для молитвы перед дальней дорогой.

Капеллан ещё не успел уйти, как явились два лакея проводить наследника к карете. Прижимая к груди Библию, Конрад приостановился на пороге, в последний раз обвёл взглядом свою комнату и медленно вышел. За ним последовали капеллан и лакеи. Лендерт и Дингер шли впереди, освещая путь фонарями.

Во дворе ожидала четырёхместная дорожная карета, запряжённая четвёркой лошадей разной масти: тремя гнедыми и вороной, на спине которой покоилось форейторское седло. За каретой стояла повозка с багажом. Лендерт поставил в неё сундучок со своими вещами, а сверху бросил мешок Дингера. Шестеро вооружённых слуг — охрана наследника — держали под уздцы осёдланных коней.

Один из лакеев открыл дверцу кареты.

Конрад с отчаянием оглянулся на капеллана.

— Я не могу ехать, пока отец не благословит меня! Отведите меня к нему!

Никто не двинулся с места.

— Ваша светлость… — робко начал капеллан.

В этот момент на крыльцо в сопровождении пажа, несущего факел, вышел барон Норденфельд. Конрад сделал движение, словно намеревался броситься к отцу, но, увидев выражение его лица, сдержал свой порыв. Герхард неторопливо спустился по мраморной лестнице и подошёл к сыну. Мгновение они смотрели друг на друга, будто сквозь невидимую стену. Плечи Конрада чуть заметно дрогнули, он опустил глаза. Герхард перекрестил его.

— Дитя моё, надеюсь, вы будете счастливы в Зенене и ваша душа, наконец, обретёт покой и благодать Божью.

Это были последние слова, которые довелось услышать Конраду от барона Норденфельда. По крайней мере, в земной жизни…

…У ярости ослепительный, красно-оранжевый цвет огня.

Очнувшись, Конрад резко тряхнул головой, стремясь поскорее избавиться от страшного видения: ему снились объятые пламенем, разъярённые животные. Они дрались между собой, сгорая в огне собственной ненависти…

Пока он спал, совсем рассвело. Между неплотно задёрнутыми занавесками кареты виднелось ясное небо.

Он взглянул на своих спутников. Лендерт и Дингер дремали, сидя напротив него. Высокий широкоплечий голландец упирался локтем в бок худощавого Дингера.

Карета была достаточно стара, но в её конструкции имелось важное новшество — рессоры. Перед долгим путешествием её покрасили, обтянули сидения бархатом, заменили грубые кожаные занавески более длинными и красивыми, из плотного жемчужно-серого шёлка.

Конрад лежал на заднем сидении, укутанный тёплым пледом. Бессонная ночь, переживания и долгая дорога утомили его. Он никогда не выезжал так далеко за пределы имения. У него невыносимо болела голова.

Приподнявшись, он отодвинул занавеску и выглянул в окно. Солнце озаряло долину удивительной красоты, окаймлённую такими же низкими холмами, как те, что окружали замок Норденфельд. По их склонам зеленели сады, а выше, до самых вершин, поднимался густой лес. Карета катилась по пустынной дороге, пролегающей через поля. Лошади бежали ровной рысью, направляемые твёрдой рукой опытного форейтора, и пассажиры почти не ощущали тряски. Тем не менее, Конрада укачало. Чувствуя, что не может справиться с подступающей тошнотой, он тронул Лендерта за колено.

— Прикажи остановить, мне плохо.

Не дожидаясь, пока разбуженный голландец сообразит, в чём дело, Конрад открыл дверцу кареты и выпрыгнул на ходу. Чудом ему удалось удержаться на ногах.

— Стой! — крикнул форейтору Лендерт и выскочил следом, успев оттолкнуть мальчишку на обочину дороги. Мимо них странным зигзагом проехала повозка с багажом. Испуганный возница тянул на себя поводья. К счастью, запряжённая в повозку рыжая кобыла оказалась смирной и непугливой. Она остановилась, удивлённо пофыркивая и поводя ушами. Но норовистые лошади следовавшей сзади охраны с ржанием поднялись на дыбы.

— Ну, ваша светлость, — прошипел Лендерт, потирая ушибленное плечо, — вы счастливчик… и я тоже.

Конрад рассмеялся. Его головную боль как рукой сняло. Он сидел в пыли, упираясь ладонями в землю.

— Зато меня сразу перестало тошнить. Лендерт, не сердись. Давай остановимся здесь и передохнём.

— Посреди дороги, ваша светлость? — голландец встал и протянул Конраду руку, но тот не спешил подниматься. — Не стоит останавливаться на открытом месте, — Лендерт старался быть мягким и терпеливым, хотя ушибся он сильно. — Доедем до леса, там и сделаем привал.

— Я не поеду, — упрямо сказал Конрад. — Я пойду пешком.

Дингер вылез из кареты, отошёл на обочину, бесцеремонно расстегнул штаны и пустил струю, целясь в камень, на котором дремала жирная ящерица.

— Ладно, ваша светлость, — уступил Лендерт, — отсюда до леса недалеко. Наши люди поедут вперёд и подождут нас на опушке, а мы с вами пройдёмся, разомнём ноги.

Довольный мальчишка тут же вскочил и принялся отряхиваться.

— Я тоже прогуляюсь, — сказал Дингер, — что-то у меня спина разболелась. Полдня просидеть на подушках! По мне лучше идти пешком.

— Ян, — окликнул Лендерт старшего из верховых. — Поезжайте к лесу и ждите нас там.

С грохотом и цокотом подков кортеж тяжело двинулся вперёд, поднимая тучи пыли. Лендерт, Дингер и Конрад неторопливо направились следом. Довольный тем, что настоял на своём, мальчик украдкой погладил голландца по руке и состроил ему умильную рожицу. Старик усмехнулся. Ладно, Бог с тобой, сорванец.

Для прогулки денёк выдался просто замечательный, хотя и жарковатый. По обе стороны дороги тянулись поля ячменя. Над ними высоко в небе носились стрижи. Справа, на вершине одного из холмов высился большой замок. В лучах утреннего солнца он казался розовым. Высокий, узкий, как стрела, донжон упирался острым шпилем в небо. Мощная зубчатая стена поднималась из густой зелени, словно хребет огромного дракона, свернувшегося кольцом вокруг прямоугольного здания с множеством башенок. Среди деревьев виднелась арка моста, ведущего к воротам.

Конрад так загляделся на замок, что споткнулся о лежавший посреди дороги обломок деревянного колеса. Дингер поддержал его под локоть:

— Осторожнее, ваша светлость.

— Как красиво, — удивлённо проговорил Конрад, не сводя глаз с величественного замка.

— Это Хелльштайн, — сказал Лендерт, чёрт дёрнул его за язык!

Конрад замедлил шаг.

— Хелльштайн? — с волнением переспросил он. Его щёки зарумянились, словно на морозе. — Лендерт, я хочу туда! Едем немедленно!

Дингер хмыкнул.

— Ну, ваша светлость, ваши желания меняются быстрее, чем их могут исполнить два старика. Только что вы отпустили карету, а теперь вам понадобилось ехать в тот замок на горе. Но ехать-то нам не на чем, а пешком мы туда и до ночи не доберёмся, разве что пойдём через поля.

— Нет уж, — решительно прервал эту тираду Лендерт, — даже если бы мы сейчас сидели в карете, а позади нас ехали слуги, я бы не решился свернуть с дороги и отправиться в гости к здешним господам. Нас могут встретить не очень-то дружелюбно.

— Хелльштайн принадлежит пану Мирославу, другу моего отца, — высокомерно возразил Конрад.

— Ваша светлость, — ответил Лендерт, — я слышал, что владелец Хелльштайна не отличается гостеприимством. Барон поручил мне охранять вас в пути и заботиться о вашем благополучии.

— Поэтому мне пришлось выпрыгнуть из кареты на ходу, чтобы обратить на себя внимание моих слуг, которые слишком крепко спят! Хорошо же вы обо мне заботитесь! Я хочу пить!

Маленький поганец! Лендерт начинал закипать от злости. Плечо у него всё ещё саднило.

— Придётся потерпеть, ваша светлость. Все наши припасы и вода остались в карете.

Дингер молча снял с пояса флягу и протянул Конраду. Мальчишка приостановился и, не отрываясь, осушил её: жажда его была не притворной.

— Да-а, ваша светлость, — задумчиво протянул Дингер, наблюдая за ним, — напрасно вы отпустили карету.

Сделав несколько шагов, Конрад пошатнулся. Изумлённый Лендерт подхватил его.

— Быстро же вас развезло, ваша светлость, — ухмыльнулся Дингер.

Лендерт с досадой глянул на приятеля.

— Старый дурень! Что ты ему подсунул?

— Отличное вино трёхлетней выдержки. Теперь наш ангелочек никуда не упорхнёт, и капризов у него поубавится.

Конрад с пьяным смехом опустился на землю.

— Придётся вам нести меня, я не могу идти, — он лёг навзничь, сложил руки на груди и прикрыл глаза.

Дингер хихикнул:

— Ну, заботливый слуга, что будем делать?

Лендерт не ответил. Вдали на дороге, в той стороне, откуда они приехали, клубилось облако пыли. Бог знает, почему голландец ощутил тревогу.

— Сойдём-ка с дороги, — сказал он Дингеру. — Возьми мальчика на руки. У меня болит плечо.

Высокие колосья ячменя укрыли их от глаз скачущей во весь опор компании. Впереди, в окружении целого отряда шляхтичей и слуг, мчался на крупном караковом жеребце владелец Хелльштайна, статный, темноволосый, одетый во всё чёрное. "Лёгок на помине", — подумал Лендерт.

Шумная компания пронеслась мимо прячущихся среди колосьев путников и недалеко впереди свернула на узкую боковую дорогу, ведущую в Хелльштайн. Когда стих шум бешеной скачки и осела пыль, Лендерт поднялся с земли. Налитые колосья доходили ему до груди.

— Надо спешить. Чего доброго, кто-нибудь из этих господ вздумает вернуться или отослать обратно слуг.

Дингер тяжело, с усилием встал, неловко прижимая к себе Конрада. Тот недовольно шевельнулся, пытаясь высвободиться.

— Отпусти меня, я пойду сам, — сказал он совершенно трезвым голосом.

— Сделайте милость, ваша светлость, — Дингер поставил его на землю.

Раздвигая волны колышущегося на ветру ячменя, Конрад проворно выбрался на дорогу. Отрезвил ли его испуг при виде вооружённых всадников, или же он только прикинулся пьяным, чтобы посмеяться над слугами? Второе казалось более правдоподобным. Лендерт шёл, поглядывая в ту сторону, куда умчалась компания. Позади него Дингер громко чертыхнулся, попав ногой в кротовую нору.

Конрад весело помахал своим спутникам. На фоне серебристо-жёлтой дороги и золотых колосьев, в лучах приближающегося к зениту солнца он сам казался золотистым, несмотря на черноту его траурной одежды. Маленький светлый дух полей. Как же безжалостен был тот, кто решился вырвать его из родной стихии!

— Скорее, а то ещё кто-нибудь появится, и нам снова придётся лезть в овёс!

— В ячмень, ваша светлость, будь он неладен! — сдавленным от боли голосом отозвался Дингер. — Проклятье! Я вывихнул ногу!

Тут уж рассмеялся не только Конрад.

— Если мы всё-таки, с Божьей помощью, доберёмся до Баварии, там наверняка решат, что в Чешские земли опять вошли шведы, — пошутил Лендерт.

До леса добрались относительно быстро, несмотря на то, что Дингер заметно прихрамывал. На дороге было пусто и тихо. Хелльштайн, поглотивший шумную компанию, безмолвствовал, сияя, как драгоценный розовый камень на лазурном полотнище неба.

На опушке леса ожидал Ян.

— Здесь неподалёку ручей, — сказал он Лендерту. — Мы остановились возле него.

Голландец одобрительно кивнул. Высокий, крепкий Ян был лучшим из челяди барона Норденфельда и не даром удостоился чести возглавлять отряд, сопровождающий наследника в пути.

На земле пана Мирослава было опасно устраивать длительный привал. Ян отвёл кортеж на большую поляну, закрытую от дороги густым кустарником. Рядом в овраге шумела речушка. Слуги распрягли лошадей, расстелили на траве дорожные плащи, достали припасы и уселись завтракать.

Конрад спустился к речке, утолил жажду и умылся. Дингер с трудом дохромал до кареты, привалился спиной к колесу, стянул сапог и принялся растирать опухшую лодыжку, ругая последними словами злосчастного крота и весь животный мир моравских полей. Лендерт вытащил из-под сидения плетёную корзину с провизией, предназначенной для Конрада, и позвал мальчика завтракать. Тот примчался, легко и ловко, как белка, взобрался на высокую подножку и нырнул в уютное нутро кареты, обитое тёмно-красной тканью.

— Эй, может, и мы перекусим? — спросил Дингер Лендерта. — Я там кое-что прихватил для нас с тобой.

— Держи! — Конрад бросил ему свёрток с жареной курицей.

Солдат поймал лоснящуюся от жира птицу, которой при жизни летать не доводилось.

— Спасибо, ваша светлость, у вас добрая душа, но к этой курочке сама собой напрашивается кружка пива.

— Поднимись сюда, будет тебе пиво, — сказал Лендерт.

В корзине среди груды провизии, издающей аппетитные запахи, стояла большая фляга с пивом. Удобно устроившись на сложенном вчетверо пледе, Конрад вынимал свёрток за свёртком, разворачивал их и либо небрежно кидал обратно, либо, если содержимое казалось ему привлекательным, пробовал на вкус. Дингер забрался в карету, сел на пол перед корзиной и достал из неё флягу.

— Ты тоже ешь с нами! — приказал Конрад Лендерту. — Мои близкие друзья всегда будут есть со мной за одним столом.

После завтрака Ян и Лендерт разрешили усталым спутникам вздремнуть. Как-никак из Норденфельда выехали ещё затемно, а сейчас был полдень. Слуги, возница и форейтор улеглись, кто на плащах, кто прямо на траве. Дингер, поругиваясь от боли, прилёг на сиденье кареты. Конрад выспался в пути, и теперь ему хотелось погулять.

— Я пойду к Лендерту, — сказал он Дингеру.

Карета стояла, чуть наклонившись набок. Конрад спрыгнул с подножки и огляделся. Большая поляна имела форму полумесяца, один рог которого вонзался в бурелом, а другой упирался в дорогу. Вокруг росли высокие старые деревья, поднимаясь из густой молодой поросли и кустарника. В раскидистых кронах щебетали птицы. Маленькая синичка прыгала по толстой ветке прямо над каретой и без опаски поглядывала на Конрада.

На дальнем краю поляны Лендерт и Ян беседовали, сидя на стволе поваленного дерева. Монотонный шум речки заглушал их голоса. Голландец курил трубку. Прочие слуги спали. Стреноженные лошади лениво щипали траву. Глядя на них, Конрад подумал о побеге. Хелльштайн был близко. За его неприступными стенами, под защитой пана Мирослава маленький наследник Норденфельда мог спрятаться от своей свиты. Он не сомневался в том, что Мирослав поможет ему.

Рослый вороной жеребец по кличке Султан подошёл совсем близко к тихо стоящему мальчику. Конрад учился верховой езде с шести лет и чувствовал себя в седле вполне уверенно. Он не боялся лошадей. Отчаянная мысль промелькнула у него: вскочить на Султана и умчаться в Хелльштайн, но мальчик понимал, что даже на этом быстроногом скакуне не сможет уйти от таких искусных наездников, как Ян и Лендерт. Султан не отличался покладистым нравом, он принадлежал Яну и привык к его твёрдой руке.

Выход был один — незаметно ускользнуть от не слишком внимательных слуг и идти в Хелльштайн пешком.

Заметив Конрада, мужчины умолкли. Он подошёл и сел между ними. При нём они явно не хотели продолжать беседу. Он ощутил неловкость и раздражение. Что за секреты у них от него? Разве у слуг могут быть тайны от хозяина?!

— Почему бы вам не вздремнуть, ваша светлость? — сказал Лендерт. — Вы ведь почти не спали ночью.

Конрад едва сдержал смех: ему пришла на ум отличная идея, как обмануть этих двоих, пока остальные спят.

— Да, — согласился он, — я вернусь к Дингеру и посплю.

Соскользнув с бревна, он направился к карете. Мужчины возобновили прерванную беседу.

У кареты Конрад оглянулся. Они не следили за ним. Он спустился к речке и пошёл вверх по течению. Овраг был довольно глубок. Кое-где его края поднимались отвесно, как стены. По склонам росли кусты и невысокие деревья. Их корни торчали из земли, словно тела мёртвых змей. Солнечные лучи не могли пробиться сквозь густые кроны, и внизу, у воды, царила глубокая тень.

Прыгая маленькими водопадами с каменистых уступов, речка становилась шумнее и глубже. В некоторых местах она настолько расширялась, что приходилось идти по колено в воде, придерживаясь за корни и ветви нависших над ней кустарников. Конрад не разувался, боясь поранить ноги об острые камни. Его туфли с широкими лентами из чёрного атласа стали тяжёлыми, как колодки. Мокрые чулки облепили икры.

От реки исходило ощущение опасности; казалось, в любой момент она может превратиться в ревущий, сметающий всё на своём пути поток. Конрад поглядывал на склон оврага, чувствуя себя в ловушке. Взобраться по такой крутизне было непросто.

Временами сквозь шум реки ему чудились голоса, зовущие его по имени. Он замирал и прислушивался. Конечно, его давно хватились и теперь искали. Наверняка слуги разделились: одни выехали на дорогу, ведущую в Хелльштайн, другие обследовали лес вокруг поляны. Конрад не задумывался над тем, какая участь ожидает его спутников. Он глупо, по-детски сердился на них за то, что они увозили его в чужую незнакомую страну, в замок с ужасным названием Зенен…

…Голос Лендерта прозвучал отчётливо, над самым краем обрыва. Конрад быстро огляделся. Впереди, буквально в нескольких шагах, путь ему преграждала гряда валунов, покрытых пятнами мха. В этом месте речка была глубокой, но узкой. С противоположного берега к ней тянулись ветви почти горизонтально наклонившегося над обрывом дерева. Конрад бросился к валунам. Ближайший из них имел небольшой выступ. Мальчик втиснулся в узкую сырую щель между песчаным берегом и каменным навесом, перевернулся на бок и поджал ноги. Маленький и худой, он без особого труда уместился в этом укрытии, а ветки, нависшие над валунами, заслонили его от глаз Лендерта.

Постояв над обрывом, голландец ушёл, но Конрад ещё долго лежал, затаив дыхание. Его одежда отсырела: песок под камнем был мокрым и неприятно холодил. Не выдержав, Конрад выбрался из своего укрытия и принялся отряхиваться.

Его беспокоило, что кто-нибудь из слуг мог догадаться, каким путём он ушёл. Спрятаться в овраге было негде. Конрад вскарабкался на валуны, перегородившие часть русла. Речка за ними разлилась от берега до берега. Бросив в воду камень, он убедился в том, что запруда под валунами глубока и вброд её не перейти.

Цепляясь за корни и ветки нависшего над водой кустарника, Конрад выбрался из оврага и увидел тропинку. Возможно, по ней и направился Лендерт. Конрад побежал в другую сторону — к дороге, ведущей в Хелльштайн. Он был уверен, что скоро выйдет на неё, ведь он не успел далеко отойти от лагеря. Ему чудилось, что вот она, дорога, совсем рядом, за ближайшим пригорком… или за следующим… может быть, за теми деревьями впереди, но лес вокруг был тёмен и дик, и следующий пригорок ничем не отличался от предыдущего, а деревья походили друг на друга, как близнецы.

Конрад остановился, тяжело дыша. Бежать дальше он был уже не в силах. Вместе с усталостью пришёл страх. Мальчик понял, что заблудился.

— Выведите меня из леса! — приказал он своим духам-защитникам. — Я должен выйти на дорогу!

Ответа не последовало. Никакого знака, свидетельствующего о том, что потусторонний мир откликнулся на его требование. Прислонившись к стволу старого дерева, Конрад закрыл глаза и попытался представить четыре блуждающих огонька. Он увидел их в нескольких шагах впереди. Они были не разноцветными, как прежде, а жёлтыми, яркими, словно звёзды. Скользя над землёй, они медленно поплыли прочь. Он пошёл за ними и вдруг потерял их из виду.

— Где вы? — мысленно спросил он и почувствовал, как по его телу прошла лёгкая тёплая волна. Огни непостижимым образом проникли в его желудок и слились в лучистый шар. Яркий свет озарил всё вокруг. Деревья стали чёрными и плоскими, а небо, виднеющееся сквозь их неподвижную листву, медно-оранжевым и раскалённым.

Конрад не заметил, как очутился на земле. Что произошло? Мгновение назад он был на ногах и вдруг обнаружил, что лежит на чём-то жёстком, больно впивающемся в рёбра. Он сел и со злостью отбросил толстую корявую ветку, которая едва не пропорола ему бок. Чертовщина, да и только! Теперь он и вовсе не знал, в какую сторону идти. Поднявшись, он побрёл наугад сквозь чащу и вскоре вышел на тропинку, которой, как ему казалось, должен был вернуться к реке.

Тропинка вилась и петляла среди бурелома, всё дальше углубляясь в лес. Вероятно, стоило повернуть обратно, но упрямство не позволяло Конраду сделать это. Он не давал себе передышки. В шелесте листьев ему чудился шум воды.

День шёл на убыль. Тени деревьев удлинились, в лесу стало темнее. Поднявшись на крутой травянистый пригорок, Конрад увидел заброшенную могилу. Тропинка привела его на старое сельское кладбище. Справа и слева вдоль неё среди буйно разросшегося кустарника и густой высокой травы вздымались ветхие кресты. Впереди темнела часовня. Конрад ускорил шаг, торопясь миновать жуткое место, и, наконец, выбрался на дорогу. Отсюда был виден Хелльштайн. На фоне заката он выглядел тёмной короной, венчающей мохнатую макушку холма. Конрад в отчаянии смотрел на замок. Добраться туда до ночи не было ни малейшей надежды.

Вдали за ячменным полем, почти у самых подножий холмов, светилось, отражая небо, зеркало маленького озера. Конрад облизнул сухие губы. Его мучила жажда, но утолить её было нечем. Почему он не догадался захватить с собой флягу Дингера и набрать в неё воды? Озерцо манило его, хотя он понимал, что вода в нём лишь издали выглядит чистой и светлой. Едва ли она годилась для питья.

Он свернул с дороги в поле и направился к озеру. Колосья стояли сплошной стеной. Он погрузился в них по самые глаза и в нерешительности остановился. Идти одному в сумерках через это колышущееся море было страшновато. Он уже собирался повернуть обратно, но его внимание привлёк отдалённый дробный стук. По дороге в сторону кладбища мчался всадник на белом коне. Топот копыт разбудил в долине эхо, и оно весело перекатывалось между холмами. Казалось, целый табун скачет во весь опор. Всадник приближался. Вскоре стало видно, что это женщина. Сидя в седле по-мужски, она вихрем промчалась мимо, её лицо прикрывала вуаль, но мальчик узнал Гертруду фон Адельбург. Белый конь принадлежал её мужу.

Перед воротами кладбища всадница придержала разгорячённого скакуна, рысью въехала на дорожку, ведущую к часовне, и скрылась среди деревьев. С ней не было ни слуг, ни пажа, но Конрад не обратил на это внимания. Его не интересовало, что привело её в такое время на заброшенное сельское кладбище. Он поспешил за ней, надеясь, что она поможет ему добраться до Хелльштайна.

Солнце скрылось за вершинами холмов. Последний луч померк над долиной.

Среди деревьев мелькнуло светлое пятно. Белый конь стоял, привязанный к кресту могилы, заросшей травой и плющом. Дверь часовни была приоткрыта. Вероятно, Гертруда вошла туда. Конрад подкрался к двери и заглянул в узкий проём.

В густом сумраке небольшого зала угадывались очертания высокого каменного надгробья, к нему вели три ступени. Женщина находилась в часовне. Где-то справа послышались её шаги и шорох платья, мелькнул рыжеватый свет — она зажгла свечу.

Конрад едва успел отступить от двери. Гертруда медленно прошла мимо него, двигаясь задом наперёд, словно пятясь от кого-то. Волосы её были распущены. Держа в обеих ладонях горящую свечу, она обошла надгробье и опустилась на колени. Это была не скорбная молитва об умершем, а какой-то ритуал, который она исполняла по памяти, уверенно и методично. Холодея от ужаса, Конрад услышал её голос, тихонько напевающий заклинание на латыни. Впервые Конрад увидел настоящую ведьму. То, что это была Гертруда фон Адельбург, которой он восхищался, потрясло его. Он следил за ней, не веря собственным глазам. Внезапно она обернулась и вскрикнула. Закричав от испуга, он бросился прочь. Гертруда выбежала следом и погналась за ним. Она узнала его и громко звала по имени. Длинное платье мешало ей, цепляясь за кусты, и вскоре она отстала.

Конрад побежал к дороге, но, услышав за спиной топот копыт, понял, что не успеет добраться до поля и спрятаться в колосьях. Он прыгнул с тропинки в кусты, упал на могилу и перекатился через неё в высокую траву. Гертруда с такой яростью натянула поводья, что белый жеребец, остановленный на всём скаку, поднялся на дыбы. Она направила его в тёмные заросли, где скрылся мальчик.

Конрад вжался в землю и затаил дыхание: ведьма явно намеревалась задавить его конём, но сделать это в темноте было непросто. Благородный арабский скакун всхрапнул, оступившись на могиле, его подкова глухо звякнула о камень. Всадница пригнулась с возгласом досады: ветки хлестали её по лицу, цеплялись за волосы. Повернув своего араба, она выехала на дорогу и ласково позвала:

— Конрад, непослушное дитя, не бойтесь меня, я вас не обижу!

Её звонкий голос пронизывал томительной болью. Конрад зажмурился. Ему чудилось, что в руке она сжимает нож.

— Конрад, отзовитесь! Вы не можете ночевать на кладбище. Я отвезу вас домой.

О нет! Он предпочёл бы всю ночь провести здесь, между могилами, чем вернуться в Норденфельд вместе с ведьмой.

Не дождавшись ответа, Гертруда со злостью хлестнула коня и ускакала.

Стук копыт давно стих, но мальчик ещё долго не мог шелохнуться, обессиленный страхом. Он был уверен, что его дни сочтены, ибо ведьма непременно нашлёт на него порчу.

Большая луна стояла в густо-фиолетовом небе. От земли исходил холод. Продрогнув до костей, Конрад, наконец, встал. Ноги с трудом повиновались ему. Сделав пару шагов, он опустился на землю. Он позвал на помощь мать и смолк, испугавшись звука собственного голоса. Ответ последовал сразу. Конрад закрыл глаза и ощутил себя в облаке невидимого света.

— Не бойся, — слова не прозвучали, а возникли в его сознании, подобно мимолётной мысли, но эта мысль принадлежала не ему. — Не бойся, — шептал демон, — Гертруда фон Адельбург не сможет убить тебя. Встань и уйди с кладбища. Иди в Хелльштайн. Прямо сейчас.

Конрад попытался подняться, и это ему удалось, словно в него влились чужие силы.

Шелестящее в лунном свете море ячменя пугало его. Мальчик постоял немного, собираясь с духом, затем сошёл с дороги и погрузился в тёмные волны.

Высоко в небе хищно чернели готические шпили Хелльштайна. Зловеще-весело гудел в долине ночной ветер. Блестело впереди за полем озеро. Вода… Конрад устремился к ней, раздвигая высокие колосья. Они были жёсткими и колючими. От их горьковатого запаха у него кружилась голова. Казалось, полю не будет конца, но вдруг колосья расступились, в лучах луны блеснула гладь водоёма.

Озерцо было не глубоким. Ручеёк, текущий со стороны холмов, давал ему жизнь, не позволяя превратиться в болото. Тем не менее, какая-то лягушка противно заквакала в темноте, предупреждая изнемогающего гостя, что в её владениях утолить жажду ему не удастся.

"Распелась!" — Конрад поднял камень и бросил его на голос. Кваканье ненадолго смолкло, а затем раздалось ещё громче.

Мальчик пошёл вдоль ручья в поисках места, где можно было бы зачерпнуть воды пригоршней. Ручей был мелким — серебристая полоска влаги, мерцающая среди камней. Отойдя подальше от лягушачьего озера, Конрад лёг ничком на землю и припал губами к воде. Сдерживая жадность, он пил осторожно, чтобы не наглотаться песка. Когда жажда угасла, он перевернулся на спину и взглянул в звёздное небо. Впервые в жизни он ночевал за пределами Норденфельда. Ему хотелось домой, но дома у него больше не было.

Конрад равнодушно подумал о своих слугах. Они сейчас, конечно, искали его по всей округе. Их участь не интересовала его, как не интересует сбежавшего из-под стражи узника судьба обманутых им тюремщиков. Он не сочувствовал даже Лендерту, которого любил. Старый голландец служил Герхарду…

Надо было идти дальше, но Конрад не мог заставить себя пошевелиться. Ночь улыбалась, обнимая и убаюкивая его шелестом ветра и колосьев.

"Я отдохну немного", — мысленно сказал он матери, проваливаясь в глубокий сон.

Глава 8

Похитители

Гертруда фон Адельбург мчалась во весь опор по тёмной дороге. Происшедшее казалось ей наваждением. Как, откуда появился на старом деревенском кладбище наследник барона Норденфельда, один, без свиты? Этого просто не могло быть, тем не менее, каким-то образом он очутился там и помешал ей!

Она долго, тщательно готовилась к ритуалу вызова. Время для его проведения казалось подходящим. Муж уехал в Вену, и Гертруда не сомневалась, что до его возвращения челядь забудет о её одинокой вечерней прогулке. Так бы и случилось, если бы не Конрад фон Норденфельд. Он не станет молчать о том, что видел…

Ей вспомнились его испуганные глаза. Даже вечерние сумерки не смогли затенить их яркую синеву. Красивый, беззащитный…Гертруда улыбнулась. Она пошлёт за ним слуг. Его найдут и привезут к ней, а уж она придумает, что с ним сделать…

Порыв ветра бросил ей в лицо прядь распущенных волос, напомнив о шляпе, забытой в часовне. Гертруда едва не повернула обратно, но у неё не было времени возвращаться…Скорее, скорее!

В темноте наступающей ночи замок Адельбургов казался заострённой вершиной холма. Шпили башен походили на тонкие пики елей. Меж ними тускло, как далёкие звёзды, мерцали огоньки. Гертруда хлестнула коня, замедлившего бег на подъёме. Ворота были открыты, мост опущен: её ждали. С грохотом промчавшись под аркой входа, она осадила своего араба посреди двора, с раздражением пнула конюха, выбежавшего к ней навстречу, чтобы придержать ей стремя, и без помощи спрыгнула с седла. Конюх поклонился хозяйке, взял белого жеребца под уздцы и повёл на задний двор к конюшням.

Гертруда скользнула быстрым взглядом по окнам центрального здания. В покоях её отца горел свет. Регенсдорф ложился поздно. Гертруда не сомневалась, что он знает, куда и зачем она ездила, но не в его привычках было давать ей советы и делать наставления.

Ещё со времени своего первого неудачного брака, о котором она вспоминала с отвращением и досадой, Гертруда перестала ощущать влияние отца. Она вышла замуж очень рано, по любви. Супруг увёз её в Силезию. Регенсдорф изредка навещал молодых, но не вмешивался в их семейные дела, хотя, безусловно, до него доходили слухи о том, что его дочь ненавидит и позорит своего мужа, изменяя ему.

Разочарование пришло к ней в первую брачную ночь. Её избранник не был искушён в ласках и причинил ей столько боли, что к утру она возненавидела его так же страстно, как до этого обожала. Через месяц после свадьбы она жестоко высмеивала его в обществе своих поклонников, среди которых выделялся утончённым остроумием и красотой молодой авантюрист Кристиан Алоиз Иннерман. Он стал её постоянным любовником. Муж возил её в Вену, покупал ей дорогие украшения и наряды, но не мог вернуть её любовь. Подарки она принимала с королевской небрежностью, как дань.

Регенсдорф удивил многих, в том числе и собственную дочь, пригласив Иннермана к себе в Моравию как друга семьи. О какой дружбе и чьей семье шла речь, оставалось только догадываться. Иннерман охотно принял приглашение и надолго покинул Гертруду. Она была беременна, заметно подурнела и стала очень вспыльчивой. В тайне она надеялась, что этот ребёнок от Иннермана, но толи её возлюбленный был бесплоден, толи вмешался сам Бог, — малыш родился как две капли воды похожий на её ненавистного мужа. Гертруда едва скрывала ярость. Вскоре после крестин ребёнок умер, чем весьма порадовал свою мать.

Перед похоронами вернулся Иннерман. С его появлением поползли слухи о том, что он занялся алхимией и главный его помощник в этом деле — Регенсдорф. Гертруда испугалась. Об алхимических опытах отца она знала ещё до замужества, но неужели он, такой осторожный и рассудительный, решился посвятить в свои секреты легкомысленного Кристиана Иннермана, который, кажется, вообще не умел хранить каких-либо тайн?!

При первой же встрече она заставила своего возлюбленного рассказать ей всё, и он подтвердил её опасения. К занятиям алхимией его приобщил Регенсдорф. Сам Иннерман никогда бы не стал тратить время на такие скучные вещи. Он любил азартные игры и весёлые пирушки с друзьями. Алхимическими опытами он увлёкся по двум причинам: во-первых, чтобы выглядеть значительнее в глазах отца своей любимой, во-вторых, в надежде на лёгкую прибыль. Он считал, что, смешивая любые, самые невероятные компоненты, вскоре получит золото или его эквивалент. Кристиана устроило бы даже, если бы это был простой металл, имеющий вид золота. Уж он-то нашёл бы способ сбыть подделку. Регенсдорфу он поверил сразу. Этот человек даже внешне походил на колдуна. Молчаливый, сдержанный, упорный, он умел добиваться своих целей. Иннерман был от него без ума и пользовался любым предлогом, чтобы повидаться с его дочерью. Муж Гертруды попытался защитить честь жены от клеветников и сплетников. Произошла дуэль. Иннерман убил его.

На похоронах Гертруда довольно плохо изображала скорбь. Зато в неподдельном горе плакала дальняя

родственница её мужа: в семейной жизни покойный тоже не был святым. "Как мерзка эта Маргит! — шепнула Гертруда своему отцу, с презрением глянув на зарёванную дуру под чёрной вуалью. — Было бы с чего лить слёзы!" Регенсдорф сухо улыбнулся.

Иннерман скрылся сразу после дуэли. Гертруда нисколько не опечалилась: он ей надоел. Вскоре после похорон она поняла, что беременна. Ненавистный муж не ушёл бесследно. Он оставил ей свою тень — вечное напоминание об их нелепом браке. К счастью, впереди у неё был целый год траура. Она никого не принимала, никуда не выезжала и очень редко покидала свои покои. Регенсдорф жил у неё, помогал ей вести хозяйство и следил, чтобы слухи о её беременности не просочились за пределы замка. Роды принимал врач, привезённый им из Моравии. Новорожденный был копией своего покойного отца — законный наследник всех его владений. "Он ничего не получит! — сказала Гертруда Регенсдорфу. — Не зря же я мучилась целых три года в браке с безмозглым болваном, владевшим шпагой не лучше крестьянина. Я наследница. Всё здесь принадлежит мне".

Она хотела отдать новорожденного в бедную семью, но Регенсдорф не позволил: "Помилуйте, дочь моя, ведь в его жилах течёт и наша кровь!"

Младенца крестили тайно. Крёстных родителей выбрала сама Гертруда. Посажённым отцом записали Иннермана, а матерью — жену врача, принимавшего роды. Ребёнка нарекли Амадеусом, и Регенсдорф увёз его с собой в Моравию.

Несколько месяцев спустя Гертруда приехала к отцу. Материнская любовь была чужда её холодному сердцу, но её одолевало любопытство, ей хотелось взглянуть на сына.

Живя в уединении, она стала обращать внимание на такие вещи, которым раньше не придавала значения. После того как отец забрал к себе её ребёнка, ей стали часто сниться дети.

Один сон особенно поразил её и запомнился ей в мельчайших подробностях. Она гуляла по большому роскошному парку, где росло множество фруктовых деревьев. В маленьких водоёмах, выложенных цветными камнями, белели точёные кувшинки. С ней был красивый белокурый мальчик лет пяти. Во сне она испытывала страстную любовь к нему, на какую не была способна наяву. Она целовала его нежные румяные щёчки, любовалась хрупкой изящной фигуркой и ангельским личиком. Мальчик улыбался ей. Его удивительные синие глаза светились, как звёзды. "Сорви мне яблоко", — попросил он. Перед ними склонила ветки к самой земле молодая яблоня, усыпанная крупными тяжёлыми плодами. Гертруда улыбнулась: "Ты и сам бы мог это сделать".

Она подошла к деревцу, сорвала с ветки розово-золотистое яблоко и протянула его своему маленькому спутнику, но мальчика уже не было. Вместо него рядом с ней стоял высокий, щегольски одетый мужчина. Взяв яблоко из рук удивлённой Гертруды, он снял шляпу с пушистыми белыми перьями и галантно поклонился. На этом её сон прервался. Она не знала, как его истолковать. Ей казалось, что белокурый мальчик — её сын.

Увидев его наяву, она была разочарована: голубые глаза, светлый пушок на голове, пухлые ручки и ножки, глупая младенческая улыбка, неожиданно сменившаяся капризной гримасой, когда мать наклонилась над ним…

Он не помнил её. Нет, это был не он! Не тот прелестный ангел, с которым она бродила по райскому саду. Ребёнок заревел во всё горло, будто услышал её мысль. Кормилица взяла его на руки. Гертруда вышла из детской. Больше к ребёнку она не заходила до тех пор, пока не вмешался недовольный её чёрствостью Регенсдорф.

— Как вы можете, дочь моя, быть столь жестокосердой к своему единственному сыну?!

— Я не звала его в мир, — парировала Гертруда. — Его рождение для меня не меньшее несчастье, чем для него самого. Я не намерена оставаться вдовой, но кто возьмёт меня в жёны, если станет известно, что у меня есть сын — наследник всего, что досталось мне от покойного мужа?!

Претендент на её руку вскоре появился. На балу ей представили Конрада фон Адельбурга. Она была очарована. Ей казалось, что она узнаёт в нём кавалера из своего сновидения. Слухи о её любовных интригах ещё не достигли ушей моравских сплетников, хотя здесь уже знали, что она была несчастна в первом браке и что её сын умер, а муж погиб на дуэли. Знали и о том, что целый год она вела почти монашеский образ жизни. О рождении её второго ребёнка не было известно никому. Регенсдорф выдавал его за своего побочного сына. Прислугу не удивляла холодность Гертруды к малышу. Ей даже сочувствовали: дитя, рождённое вне брака, не украшает благородное семейство.

Конрад фон Адельбург не отличался скромным нравом, и многие жалели несчастную вдову, поверившую этому распутнику. В глазах местного общества она и по сей день оставалась бедной жертвой, но о её аскетизме все давно забыли.

Адельбург не признавался себе в том, что немного побаивается свою жену: было в ней что-то такое, к чему он не мог привыкнуть. Он чувствовал её грубую, не женственную сущность, властную, безжалостную силу, искусно скрываемую за безупречными манерами и проявляющуюся изредка в неожиданной жестокости по отношению к слугам, в презрительных высказываниях об общих знакомых, в экстравагантных выходках. Он и сам бывал порой резок и зол на язык. Они с Гертрудой стоили друг друга. Их словесные поединки были остроумны и ярки. Изменяя жене, он не сомневался, что она платит ему той же монетой. Его не интересовало, кто его соперники и сколько их. Какая разница? Когда в разгар шумного многолюдного праздника Гертруда вдруг надолго исчезала, Адельбург не искал её и не мучился ревностью. Она была его женой и принадлежала ему даже в объятиях любовников. Гертруда изменяла ему только в отместку за его собственные грешки. Он мог быть спокоен: она его любила.

Весть о внезапной кончине Кристиана Алоиза Иннермана потрясла её и заставила забыть о мелких семейных неприятностях. Он умер в Моравии, в монастыре. По слухам, его отравили.

— Говорят, что это сделал слуга некой знатной дамы, которая поклялась отомстить за своего любовника, убитого Иннерманом, — сказал Регенсдорф дочери. — Впрочем, я слышал ещё большую нелепость, будто в монастырь приехала таинственная особа в трауре, представилась сестрой Иннермана и попросила разрешения повидаться с ним, а когда он вышел к ней, ударила его отравленным ножом.

— Возможно, вместо ножа у неё была вязальная спица, смоченная в крысином яде, — насмешливо предположила Гертруда. — Не о Маргит ли слагают легенды, словно о Кримгильде? Я и не предполагала, что была замужем за Зигфридом!

— Как бы там ни было, Кристиан скончался. Мир его праху.

— Аминь! — холодно отозвалась Гертруда. В глубине души она жалела своего бывшего любовника и ненавидела его убийц. Ощущение вины за его гибель тенью вкрадывалось в её гнев и досаду, но она не была способна на покаяние, тихие слёзы и молитвы — только на месть.

Временами её накрывала волна безудержной ярости. Дать выход этим эмоциям она не могла: Конраду фон Адельбургу не следовало знать о её прошлой любви. Она стала ещё более жестокой и язвительной, чем прежде. Только присутствие Регенсдорфа немного успокаивало её. К счастью, Адельбургу пришлось надолго уехать в Вену. Отец и дочь остались вдвоём.

Гертруду посещали тёмные видения. Её интуиция невероятно обострилась. Ей чудилось, что за ней наблюдает какой-то человек. Его внешность казалась ей знакомой, но кто он, она не знала или не помнила. Черты его были правильны и приятны, но лицо очень бледно, а волосы и глаза черны. Иногда она видела его чётко, будто наяву, и даже замечала сквозь вечно окружающую его ночь фрагменты мрачного пейзажа: одинокие башни, высящиеся как скалы среди выжженной равнины. Гертруда не сомневалась в том, что видит ад, но это не пугало её. Она не верила в вечные муки и жестокость демонов. О колдовстве она имела смутное представление, но слышала, что ведьмы имеют демонических покровителей и любовников, с которыми весело проводят время на тайных празднествах. Человек с чёрными волосами казался ей достаточно привлекательным для подобной роли. Она не знала, как вызвать его в свой мир, но думала об этом. Почему бы и нет, если подобное удаётся даже неграмотным крестьянкам?

Незнакомец стал появляться чаще. Однажды она мысленно заговорила с ним.

"Кто я? — лукаво улыбнулся он. — Спроси обо мне своего отца".

Гертруду охватил ужас. Она не старалась представить себе ни то, как незнакомец отвечает ей, ни звук его голоса. Ответ прозвучал в её голове, причём совершенно неожиданный ответ. Усилием воли она попыталась прогнать видение. Незнакомец уступил. Слегка поклонившись ей на прощание (она и не предполагала, что демон может быть так галантен!), он исчез.

Регенсдорф, казалось, не удивился, когда она рассказала ему о своих видениях и желании отомстить за Кристиана. "Одно связано с другим, дочь моя. Вам не даёт покоя обида. Кристиан был моим другом, и мне понятны ваши чувства. Есть книги, весьма полезные для людей нашего круга. Чтобы владеть этим миром, необходимо покровительство мира иного".

Отец дал Гертруде небольшую книгу в потёртом кожаном переплёте, написанную от руки на нижненемецком наречии. Кроме рецептов разных снадобий и нескольких заклинаний против врагов и соперников, там были описания ритуалов вызова мертвецов и злых духов, а также с десяток имён наиболее известных демонов. Возле каждого имени стояла пометка, для каких целей следует обращаться к его владельцу.

Несколько вечеров Гертруда терпеливо разбирала почерк безымянного автора, писавшего на чужом, не совсем понятном ей диалекте. Регенсдорф проявлял сдержанный интерес к её новому развлечению. Вечерами после ужина они беседовали о колдовской книге, подшучивая над её диковинными рецептами. Гертруда не могла понять, как на самом деле отец относится ко всему этому. Её сердила мысль, что он просто пытается отвлечь её и развеселить. Она верила автору. Ей не терпелось испытать мощь самого сложного из ритуалов — вызвать демона и с его помощью отомстить.

…Почему она выбрала Велиара? В книге о нём было сказано не больше и не меньше, чем о других злых духах. В звуке его имени звенели родники, сияли звёзды, благоухали невиданные ночные цветы.

Она задумала провести обряд вызова в часовне на заброшенном кладбище. Отец не спорил и не вмешивался, хотя эта идея не нравилась ему. "Почему не в замке, дочь моя? Неужели вам негде уединиться?"

Ей действительно было тесно в замке Конрада фон Адельбурга. Велиар звал её в часовню на старом кладбище. Оно находилось на границе владений пана Мирослава, соседа Адельбургов. Гертруда не взяла с собой никого из слуг. Теперь она жалела об этом. Будь она не одна, ей бы наверняка удалось поймать маленького Норденфельда. Противный мальчишка! Как он попал на кладбище?! Может быть, она обозналась? Но нет, это точно был он! Велиар сыграл с ней злую шутку.

Гертруда стиснула зубы. Ладно, она ещё заставит хитрого демона явиться к её магическому кругу!

Отец встретил её на лестнице и, ни о чём не спрашивая, отвёл к себе в комнату. Гертруда рассказала о своём приключении. Регенсдорф внимательно выслушал её.

— Уверены ли вы, что не ошиблись? — спросил он. — Ведь вы видели Конрада Норденфельда всего один раз, на похоронах его брата.

— Мне самой не верится, что это был он, но согласитесь, отец, что Конрада Норденфельда трудно спутать с кем-либо другим. Не знаю, кто его направил — Бог или сатана, но он помешал мне.

— Что-то тут неладно, — в раздумье произнёс Регенсдорф. — Барон Герхард никогда не блистал умом, а после смерти старшего сына вёл себя как одержимый. Трудно представить, что могло прийти ему в голову. Возможно, он действовал под влиянием безумия, поэтому нет смысла гадать, как Конрад очутился на старом кладбище в чужих владениях. Я поеду за ним и привезу его сюда.

— Я еду с вами, отец!

— Нет! С меня довольно. Вы останетесь и приготовитесь к встрече наследника Норденфельда.

Гертруда досадливо закусила губу. Ей не терпелось увидеть маленького Норденфельда у себя. Её охватил охотничий азарт, но она понимала, что отец прав и спорить с ним глупо. Регенсдорф, уже взявший в руки колокольчик для вызова слуг, что-то вспомнил и пристально взглянул на неё:

— Какой обряд вы намеревались провести?

— Вызов духа.

Брови Регенсдорфа слегка дрогнули, но выражение лица осталось невозмутимым.

— И кого из духов вы собирались потревожить?

— Велиара, — помедлив, ответила Гертруда.

Регенсдорф усмехнулся, но ничего не сказал.

Конрад проснулся от холода. Была глубокая ночь. Луна стояла прямо над ним и светила ему в лицо. С озера тянуло сыростью.

Конрад вернулся на ячменное поле и укрылся от ветра среди колосьев. Он решил дождаться рассвета и тогда идти в Хелльштайн.

Во сне он видел себя в Норденфельде и теперь, наяву, был готов кричать от отчаяния. Издали, при свете солнца, Хелльштайн казался ему красивым и приветливым, но в ночной тени многое видится иначе. Сомнения мучили Конрада: что ждёт его за стенами чужого замка, как примет его пан Мирослав?

Ночная дорога не пустовала. Тихо, как тени, прошли нищие и скрылись на кладбище. Проехал одинокий путник.

В поле было теплее, чем возле озера. Шуршали и попискивали в темноте невидимые мыши. Конрад не боялся их. Ему нравились эти забавные зверьки с бархатной шкуркой и чёрными блестящими глазами. Согревшись и уняв дрожь, он успокоился. В конце концов, он ведь не какой-нибудь нищий мальчишка, которого отец выгнал из дому, потому что не мог прокормить! Он сын и единственный наследник владельца замков Норденфельда и Зенена, и, разумеется, пан Мирослав окажет ему самый любезный приём.

Конрад с вожделением подумал о завтраке. Его терзал лютый голод. Ощущение было болезненным, словно он принял яд: незримые защитники требовали пищи. О признаках одержимости Конрад не имел понятия. Никто не вёл с ним разговоров о подобных вещах. Но до появления духов-защитников он никогда так сильно не страдал от голода, не испытывал внезапных приступов головокружения и тошноты, беспричинных болей во всём теле.

— Мучители, — прошептал он. — Я не буду ждать рассвета. Я пойду в Хелльштайн прямо сейчас! — И ощутил безмолвный протест. Невидимые глаза смотрели на него с тревогой. Ему и самому не хотелось продолжать путь в темноте. Он съёжился, свернулся калачиком, стараясь унять спазмы в желудке.

Боль понемногу отпустила. Шелест колосьев навевал дремоту. Конрад глубоко вздохнул. Им овладела лёгкая приятная слабость. Эти существа мучили его не из ненависти. Бесплотные, они были слиты с его земной плотью и чувствовали то же, что и он: голод, жажду, страх, боль.

— Где вы? — спросил он. — Покажитесь.

Они не отозвались, но он увидел их: четыре бледно-золотых пятна светились вокруг него, словно ограждая от неведомой опасности. И почти в тот же момент до его слуха донёсся конский топот. На дороге появились трое всадников. Они ехали крупной рысью, в руках у двоих были факелы. Конрад с тревогой следил за ними. Ему пришло в голову, что эти люди ищут его, но он не узнавал их.

Всадник, скачущий впереди на крупном тёмном коне, был облачён в широкий дорожный плащ, скрывающий очертания фигуры.

У входа на кладбище все трое спешились. Человек в дорожном плаще наклонился и что-то опустил на землю. При свете луны Конраду удалось разглядеть, что это была маленькая собачка. Она забегала и запрыгала вокруг людей. Взяв у одного из спутников факел, человек направился в сторону часовни. Двое других, очевидно, его слуги, привязали лошадей к ограде кладбища.

Мальчик замер. Ему казалось, что бешеный стук его сердца разносится над полем, как удары колокола. Он был уверен, что этих людей прислала Гертруда и они не уедут до тех пор, пока не найдут его. В ярком лунном свете, озаряющем равнину, он не смог бы добраться до леса незамеченным и решил остаться в поле. Найти его здесь было почти невозможно.

Он лежал долго, не смея подняться и выглянуть из своего укрытия. Ему казалось, что его тут же увидят. Стука копыт он не слышал, значит, неизвестные ещё не уехали. Вероятно, они осматривали кладбище и лес вокруг.

Где-то рядом послышался шорох. Конрад насторожился. Кто-то пробирался к нему. Он едва не закричал, когда из колосьев выскочила белая собачка и вцепилась в его рукав, ворча с притворной свирепостью. Конрад не поверил своим глазам:

— Лизи? Откуда ты взялась?!

Он навалился на неё и прижал её морду к земле, не давая залаять, но Лизи вырвалась и сердито растявкалась.

— Глупая тварь, молчи! — прикрикнул он на неё, с отчаянием понимая, что теперь уже всё равно, послушается она или нет: Лизи выдала его.

Он вскочил и увидел своих преследователей. Они бежали через поле к тому месту, откуда доносился лай. Их было двое. Третий остался на дороге. Ни у кого из них уже не было факелов, но Конрад не обратил на это внимания.

Он бросился к холмам. Бежать сквозь колосья было трудно. Он выбивался из сил, но почти не продвигался вперёд. Лизи не отставала от него, стараясь ухватить его зубами за ногу. До леса было ещё далеко, а он совершенно выдохся. Плача от отчаяния и страха, он оглянулся. Мужчины настигали его. Бегущий впереди споткнулся и упал, громко помянув чёрта, но тут же поднялся и, прихрамывая, устремился дальше.

Если бы не Лизи, Конрад, возможно, ещё сумел бы скрыться, но непослушная собачонка донимала его своим лаем, преследуя попятам. Стоило ему приостановиться, чтобы перевести дух, как она вцепилась зубами ему в лодыжку. Вскрикнув от боли, он оттолкнул дрянную тварь и изо всех сил ударил её ногой. Лизи сдавленно заскулила и смолкла. У него не было времени взглянуть, убил он её или только оглушил. Он заметил ещё одного преследователя, бегущего ему наперерез, дико закричал, но вдруг узнал Лендерта. Старый голландец бежал медленно и тяжело, до слуха мальчика донеслось его хриплое дыхание.

— Лендерт! — Конрад бросился к нему, но преследователи и не думали отступать. Один из них злобно выругался.

Конрада охватила ярость. Грязные простолюдины, неотёсанное мужичьё! Они гнались за ним, словно охотники за дичью, а теперь собирались напасть на его слугу.

— Убейте их! — крикнул он, срываясь на истерические рыдания.

Ни его преследователи, ни Лендерт не поняли, к кому он обращался, но мужчина, уже почти настигший его, внезапно оступился, вскрикнул и опустился на землю.

— Что там, Онджей? — спросил второй по-чешски.

— Проклятье! — глухим от боли голосом отозвался его спутник. — Кажется, я сломал ногу.

— Вот уж некстати! — второй явно испугался. Остаться один на один с таким верзилой как Лендерт было не слишком приятно. Онджей махнул рукой:

— Оставь меня, лови мальчишку.

Но его спутник потерял интерес к охоте. Он бы прекратил преследование, но его хозяин уже был в седле и мчался во весь опор на помощь, не через поле, а в обход, чтобы преградить беглецам путь к лесу.

Конрад обнял Лендерта. Старик задыхался от бега. Он был в полном изнеможении. Увидев его осунувшееся лицо, Конрад испугался, что старик потеряет сознание.

Слуга, повредивший ногу, стонал и бранился где-то поблизости от них, пытаясь выбраться с проклятого поля. Но другой, чувствуя приближение подмоги, вынул нож и пошёл на Лендерта. Конрад в бессильном ужасе смотрел на поблескивающее лезвие. Лендерт чуть-чуть подался назад, его рука, лежащая на плече мальчика, внезапно напряглась и отяжелела. Голландец сделал резкое движение. В темноте призрачно сверкнула узкая стальная полоса. Разбойник с глухим вскриком пошатнулся и рухнул навзничь.

Лендерт быстро оглянулся. Всадник неторопливой рысью ехал к ним через поле. Спешить ему было незачем. Он понимал, что беглецы никуда от него не денутся. Они не могли ни спрятаться, ни убежать. И всё же голландец сделал попытку спасти Конрада.

— Прячься, я постараюсь увести его. — Он толкнул мальчика на землю и подошёл к убитому. Тот лежал на спине, согнув ноги. Из груди у него торчала рукоять охотничьего кинжала. Старик нагнулся, с усилием выдернул лезвие, наскоро вытер о камзол убитого, сунул кинжал в ножны на поясе и побежал к дороге. Он надеялся, что всадник погонится за ним. Не тут-то было! Обернувшись на ходу, Лендерт увидел, что негодяй направляется к тому месту, где спрятался Конрад.

Луна померкла, утонув в наплывшем облаке. Фигура всадника растворилась в темноте, и только по шороху колосьев, топоту и фырканью коня Лендерт угадывал, в какой стороне находится преследователь. Ощутив под ногой камень, голландец поднял его и швырнул наугад, но в таком мраке с тем же успехом можно было проделать это с закрытыми глазами.

— Ублюдок! — заорал Лендерт и бросился за всадником.

Этот яростный рёв Конрад услышал издали. Оставив позади и преследователя, и защитника, он спешил уйти как можно дальше, пока луна не выглянула из облаков. Осторожно раздвигая колосья, он шёл почти бесшумно. Он не мог дать знать голландцу, что сумел ускользнуть от преследователя и теперь направляется к холмам. Впрочем, он и не позвал бы Лендерта с собой, так как шёл в Хелльштайн.

Уже совсем близко шумел лес, поднимающийся по крутому склону к вершине, увенчанной острыми башнями, но тут вновь показалась луна. Конрад повалился на землю, задыхаясь от сухой мелкой пыли, которой были пропитаны остистые колосья. В горле у него першило, всё тело чесалось, словно по коже ползали тысячи невидимых насекомых.

— Господи, — беззвучно прошептал он, — спаси меня, помоги мне!

В этот момент он забыл о Лендерте и вспомнил о нём, лишь услыхав далёкий пистолетный выстрел. Страх ожёг Конрада, заставив вскочить на ноги. Лендерта не было видно, а всадник галопом мчался через поле к дороге. Вот он выехал на неё. Луна ярко озарила его силуэт. Неизвестный отвязал лошадей и поскакал прочь, уводя их в поводу. Конрад смотрел ему вслед, не веря, что всё закончилось. Очевидно, разбойник решил, что продолжать охоту бессмысленно. Но он убил Лендерта…

Конрад был настолько потрясён происшедшим, что не мог плакать. Его душа оцепенела. Он чувствовал смертельную усталость. Ему чудилось, что воздух вокруг него дрожит, пропитанный кровью. Надо было уходить, а он всё стоял, глядя на дорогу, теряющуюся среди холмов.

— Ваша светлость! — окликнул его голос, который он уже не ожидал услышать.

Конрад в испуге оглянулся. Сзади к нему приближался Лендерт, живой и невредимый.

— Что-то горит, — сказал голландец.

Тогда Конрад заметил трепещущие над кладбищем отблески огня. Дым и гарь относило ветром, но шипение и треск были отчётливо слышны в тишине ночи. Над резко очерченными кронами деревьев временами, словно стаи светящихся мух, взмывали рои искр.

Конрад схватил Лендерта за руку.

— Слава Богу, ты жив! Я думал, что они тебя убили.

— Нет, ваша светлость. Их хозяин пристрелил слугу, который сломал ногу. Я-то успел спрятаться.

— Ты спас меня. Если бы не ты, они бы меня поймали. Их послала Гертруда фон Адельбург.

— Гертруда фон Адельбург? — озадаченно переспросил Лендерт.

— Да. Ты помнишь её? Это та красивая дама, которая недавно приезжала в Норденфельд.

— Я помню её, ваша светлость, но зачем ей преследовать вас?

— Она ведьма, Лендерт! Настоящая ведьма! Я видел, как она приехала на кладбище в сумерках, одна, и колдовала в часовне. Я следил за ней и не успел спрятаться. Гертруда заметила меня и погналась за мной. Мне кажется, она хотела меня убить, но я спрятался среди могил. Она уехала, но потом явились эти люди и начали меня искать. Лендерт, пойдём отсюда. Она не успокоится, пока не найдёт меня!

— А не причудилось ли вам, что это была именно Гертруда фон Адельбург? Ведьма может принять любой облик. Вы-то сами, ваша светлость, как очутились на кладбище?

Давно ожидая этого вопроса, Конрад не раздумывал над ответом:

— Я заблудился. Ужасно глупо. Пока ты разговаривал с Яном, я увидел зайчонка и подбил его камнем, но он всё-таки убежал. Я погнался за ним, но так и не поймал его и, вдобавок, не смог найти обратную дорогу. По-моему, все деревья в лесу одинаковые. Я думал, что возвращаюсь к карете, но, наверное, шёл в другую сторону…

Конрад дивился сам себе, настолько легко и непринуждённо сложилась у него эта история, будто кто-то подсказывал ему, что именно он должен говорить. Он привык скрывать свои мысли и намерения от окружающих, но одно дело умолчать о чём-то и совсем другое — на ходу выдумать достаточно правдоподобный рассказ, чтобы оправдаться перед человеком, который по твоей милости едва не погиб.

— Как же вы неосторожны, ваша светлость! — укоризненно проговорил Лендерт. — Мы ведь не в Норденфельде. Ну да ладно, будем надеяться, что наши беды позади.

Над деревьями кладбища взметнулся острый язык пламени. Конрад вздрогнул.

— Это горит часовня.

— Надо уходить отсюда, — сказал голландец, — иначе нас могут обвинить в поджоге. Держитесь за мой ремень, ваша светлость, будем выбираться с поля.

Лендерт шёл быстрым шагом. Казалось, будто колосья сами расступаются перед ним, покачивая колючими головами. Конрад с трудом поспевал за слугой, обеими руками придерживаясь за его широкий пояс. Идти так было легче, чем в одиночку.

Они направлялись к холмам и скоро очутились в их тени под прозрачно-чёрным пологом лиственного леса. Отсюда кладбище было видно лучше, чем с поля. Горела уже не только часовня. Вокруг неё занялись кусты. Ветер раздувал огонь. Какие-то тени метались на фоне пожара, но издали было трудно разглядеть, люди это или качающиеся на ветру растения.

Углубившись в лес, Конрад и Лендерт, наконец, позволили себе передышку.

— Что же нам теперь делать? — спросил Конрад. — Ты знаешь, в какую сторону идти?

— Да, ваша светлость, только это далеко. Угораздило же вас забрести чёрт-те куда! К утру, может быть, и доберёмся. Я договорился с Яном, что он и прочие будут ждать нас там же, где мы остановились днём, хотя это и опасно.

— Я так устал. — Конрад прислонился к покрытому мхом стволу дерева. — Пойдём медленнее.

В лесу было темно, хоть глаз выколи. Опасаясь заблудиться, Лендерт решил вернуться в поле и идти его краем.

Шли без отдыха. Лендерту казалось, что его ноги одеревенели, а в позвоночнике засел железный прут, не позволяющий ни согнуться, ни разогнуться. Конрад брёл сзади, то и дело оступаясь в темноте. Почувствовав, что он совсем обессилил, старик предложил ему остановиться и передохнуть, но мальчик не согласился:

— Если я сяду, то тут же усну, а нести меня тебе будет тяжело.

Близилось утро. Звёзды исчезли. Луна опустилась к самым вершинам холмов и скрылась за ними. Ветер стал холоднее. В сгустившемся предрассветном мраке выбрались на широкую дорогу.

— Теперь уже близко, — сказал Лендерт.

Конрад огляделся. По обеим сторонам дороги раскинулись поля, за ними чернели холмы. На фоне тёмного, будто обгорелого, неба угадывались башни Хелльштайна, похожие на узкие тени. Замок казался намного дальше, чем со стороны кладбища.

На глаза Конрада навернулись слёзы. После стольких мучений он был так же далёк от пана Мирослава, как и прошлым утром. Побег не удался, а главное, не оставалось ни малейшей надежды повторить его. Но печаль Конрада была мимолётной. Он слишком устал, чтобы думать о чём-либо, кроме отдыха.

Дорога углубилась в лес. Справа в темноте фыркнула лошадь. Лендерт взял мальчика за руку:

— Осторожно, ваша светлость, здесь тропинка.

— Как тут темно! Кусты… — Конрад резко отклонился, защищая ладонью лицо от веток, хватающих его за волосы и одежду.

— Эй, — негромко окликнул Лендерт. — Мы пришли.

Рядом послышался шорох, и Дингер спросил:

— Ну что, нашёлся ангелочек?

Конрада передёрнуло от звука этого хриплого разбойничьего голоса: он вновь ощутил себя пленником. Лендерт ободряюще сжал его руку.

— Нашёлся. Все здесь?

— Нет Яна. Вы же уходили вместе.

— Мы разминулись. Я думал, он вернулся обратно.

Голландец довёл Конрада до кареты и помог ему подняться в неё.

Внутри было темно и душно. Не снимая обуви, мальчик лёг на сиденье и поделился с Лендертом своим горем, которое старик счёл выдумкой:

— Я, кажется, нечаянно убил Лизи, но она так больно кусалась…

— Спите, ваша светлость, — голландец бережно подложил ему под голову бархатную подушку. — Лизи давно уже нет. Она убежала. В Зенене у вас будут другие собаки.

— Я не хочу в Зенен, — в полузабытьи прошептал Конрад. Погружаясь в дремоту, он слышал, как Лендерт выбрался из кареты, но уже не различил того, что голландец сказал Дингеру:

— Надо немедленно ехать. Не будем ждать Яна. Он догонит нас. Его Султан лучший из наших коней.

— Воля твоя, — возразил Дингер, — но как ты собираешься запрягать в такой темноте? Ты не позволил нам разжечь костёр, а вслепую мы даже лошадей не соберём. Они вон, разбрелись по всей поляне. Хоть так, хоть этак, а до утра с места не сдвинемся.

— Зажжём факелы, их у нас пять штук. — Лендерт понизил голос. — На земле здешнего пана оставаться опасно. Я тебе кое-что расскажу. Неподалёку отсюда, возле старого кладбища, на нас напали трое. По-моему, они очень хорошо знали, кого преследуют. С двоими я справился, но главарь удрал.

— Чёрт… А не кажется ли тебе, что наш ангелочек не на шутку осерчает, когда проснётся и увидит, что мы увозим его отсюда? Он ведь не просто так убежал от нас. У него здесь друг, который его ждёт, а теперь, вероятно, ищет и если найдёт, всем нам конец.

Лендерт не сомневался в этом. Он не верил Конраду, помня о человеке из Праги. Не был ли этот таинственный незнакомец среди тех троих?

— Где у нас факелы? — спросил Дингер.

— Два в карете, ещё три — в повозке. Погоди, я принесу, а ты буди наших бездельников. Здоровы они спать. С такой свитой мы и за год не доедем.

Как ни торопился Лендерт, на сборы ушло не мало времени. Пока отыскали и зажгли факелы, запрягли лошадей, свернули лагерь, лёг густой туман. В двух шагах всё тонуло в белесой мгле.

— Что-то нам не везёт, — мрачно заметил Дингер. — Видно, хозяин здешних мест не хочет отпускать гостей.

В этот миг совсем близко послышался топот скачущего галопом коня, и Ян на своём Султане ворвался на поляну так стремительно, словно за ним гнались духи леса.

— Эй! — крикнул он. — Надо уходить. Из Хелльштайна сюда направляется отряд человек в двадцать. Я ехал короткой дорогой и опередил их, но не намного.

— Как видишь, я был прав, — сказал Лендерт Дингеру.

Солдат презрительно хмыкнул.

— И ты надеешься с нашими колымагами уйти от верховых? Дорогу-то они знают лучше нас и едут налегке. Если хочешь спасти мальчика, садись с ним на любую из лошадей и скачи во весь дух, а мы уж потрясёмся следом. Пока эти разбойники нагонят нас да сообразят, что мы их перехитрили, ты будешь уже далеко.

Раздумывать было некогда, и Лендерт решился.

Ему не сразу удалось разбудить Конрада. Мальчик вскочил с испуганным криком.

— Тише, ваша светлость, это я, — Лендерт поднял его на руки и вынес из кареты.

Один из слуг подвёл лошадь.

— Султан резвее, но он не отдохнул, — сказал Дингер, придерживая её под уздцы, пока голландец усаживал в седло полусонного мальчика.

— Султан чересчур норовист, — возразил угрюмый хозяин кобылы. — Моя красавица потише и не так легка на ногу, зато вынослива. Она не подведёт.

Приторочив к седлу сумку с самыми необходимыми в пути вещами, Лендерт вскочил на кобылу. К его поясу был прикреплён тяжёлый кошель и охотничий кинжал в кожаных ножнах. За голенищем сапога торчал узкий нож. Пистолеты голландец оставил в карете. Дингер протянул ему факел.

— Возьми. В лесу ещё не скоро посветлеет: туман-то какой! Где мы встретимся?

— Не знаю. Думаю, что теперь только в Брно. Я нигде не собираюсь останавливаться. — Лендерт прикрыл полой своего плаща Конрада, которого бил озноб.

— Ну, с Богом, — Дингер хлопнул ладонью кобылку по крупу и похромал к карете, махнув рукой оставшемуся без лошади слуге, — а мы с тобой поедем, как важные господа, в экипаже, на вышитых подушках.

…Свет факела метался по стволам деревьев и растрёпанным веткам кустов, обступивших дорогу, словно войско невиданных чудовищ. Сидя впереди Лендерта, Конрад придерживался за лошадиную гриву. Было ясно, что их кто-то преследует, зачем иначе они бросили карету, слуг, вещи и мчались одни через лес.

Лошадь бежала ровной рысью. Лендерт не подгонял её. Для кобылы ноша была тяжеловата, к тому же темнота и туман делали быструю езду опасной.

Конрад с трудом заставлял себя сидеть прямо и не закрывать глаза. Всё тело у него ломило от усталости, тяжёлые веки опускались сами собой, голова клонилась к конской шее, но уснуть в седле он не мог, тем более что рядом, возле самого его лица, трепетало пламя.

— Куда мы едем? — превозмогая дремоту, спросил он.

— В Брно, ваша светлость, — коротко ответил слуга.

— А Дингер и остальные?

— Мы подождём их в городе.

— Почему мы их бросили? На нас кто-то напал?

Лендерт помедлил, обдумывая ответ. Ему не хотелось тревожить мальчика, но он подозревал, что дальнейший путь им придётся проделать вдвоём.

— Нет, ваша светлость. Я просто хотел поскорее добраться до большого города, чтобы вы смогли отдохнуть, а наш кортеж двигается слишком медленно, да и вам не нравится путешествовать в карете.

Конрад промолчал, так как ответ требовал от него слишком большого усилия. В действительности он предпочёл бы вернуться, утолить голод остатками дорожной провизии и уснуть на подушках кареты, чем скакать верхом через лес невесть куда.

Туман приглушал все звуки, и отдалённый стук подков сначала показался Лендерту стуком капель, падающих с листьев, но кобыла забеспокоилась и тихонько заржала. Впереди, довольно близко, раздалось ответное ржание. Лендерт придержал кобылу и прислушался. Одинокий путник явно не спешил. Скорее всего, это был какой-нибудь крестьянин, вставший спозаранок, чтобы к восходу солнца добраться до соседнего хутора. И всё же голландец предпочёл свернуть с дороги. Он не хотел, чтобы случайный проезжий увидел Конрада. Кобылка недовольно тряхнула головой. Она чуяла жеребца и стремилась к нему, но седок сдерживал её. Лендерт спешился и снял Конрада с лошади.

— Прячьтесь, ваша светлость. Быстрее!

Мальчик скрылся среди деревьев, а его слуга взял кобылу под уздцы и неторопливо пошёл навстречу путнику, светя перед собой факелом.

В густой молочно-белой пелене обозначился тёмный силуэт всадника, и Лендерт не пожалел о своей осторожности. Блеснула дорогая сбруя. Всадник приближался шагом. Он был один. Лендерт отвёл кобылу на обочину, уступая ему дорогу. В тумане, придающем нереальность предметам, человек и конь казались одним существом, созданным из чёрного, бурого, коричневого дыма, в котором временами вспыхивали золотые и серебряные искры.

Крупный караковый жеребец дико всхрапнул. Его морда с оскаленными зубами нависла над голландцем. Всадник натянул поводья. Было ясно, что он принадлежит к знати, хотя и путешествует без слуг. Его гибкая фигура и продолговатое, аристократически бледное лицо с правильными чертами могли бы привлечь внимание самых взыскательных ценительниц мужской красоты. Тёмные волнистые волосы, струящиеся из-под шляпы, почти сливались со складками слегка откинутого чёрного плаща, открывающего замысловатую вышивку бархатного коричневого камзола и серебряную пряжку широкого пояса.

Лендерт смотрел на путника, испытывая неприятное ощущение, которое возникает, когда рядом слышится шелест змеи. При тёмно-русых, почти чёрных волосах у того были холодные ярко-синие глаза. Человек казался знакомым. Лендерт почтительно поклонился ему и внезапно сообразил, что стоит перед владельцем Хелльштайна. Скрыться в тумане было бы не трудно, но старик не хотел бросать кобылу. Пан Мирослав сдерживал своего злобно фыркающего каракового зверя и внимательно разглядывал голландца.

— Стало быть, верные псы моего соседа барона Норденфельда начали разбегаться, — с непонятным удовлетворением произнёс он по-немецки без тени славянского акцента. — Куда же ты направляешься, старик? Не в Прагу ли?

— Нет, ваша милость, в Брно.

На поясе у Лендерта висел кинжал. Всего миг потребовался бы для того, чтобы выхватить его и метнуть, но что-то удерживало голландца, словно владелец Хелльштайна был заговорён.

— Ты много лет служил Норденфельдам, — сказал пан Мирослав. — Не хочешь ли теперь послужить мне? Ты на моей земле. Я мог бы убить тебя, но мне нужен хороший слуга.

— Я никогда не отказывался от службы, ваша милость. — Лендерт растерялся, не зная, как поступить. Он не был готов к такому разговору.

Видя его замешательство, Мирослав усмехнулся.

— Моим слугам живётся неплохо. Я редко пытаю, но вешаю сразу, если заподозрю, что мой дворовый пёс берёт подачку из чужих рук. В этом я строже Норденфельда. А кто мне верен, на судьбу не жалуется.

Лендерт оглянулся, услышав позади себя шорох ветвей. На дорогу выбежал Конрад и опрометью бросился к Мирославу.

— Ваша светлость! — крикнул голландец, но мальчик уже был рядом с всадником. Наклонившись, тот легко подхватил его, усадил перед собой и дал коню шпоры. Могучий жеребец рванулся вперёд, едва не смяв Лендерта.

Слуга вскочил в седло и ринулся следом. Это была безумная, бешеная скачка. Кобыла проявила неожиданную резвость. Она мчалась за жеребцом, отставая от него не больше чем на длину его хвоста. Старик нещадно нахлёстывал её. Метнуть кинжал он по-прежнему не решался: Мирослав, падая, увлёк бы за собой Конрада. Единственное, что можно было сделать, это настичь похитителя, убить его ударом в спину и попытаться на всём скаку перетащить мальчика со спины жеребца на спину кобылы. Лендерт отважился бы на такой рискованный трюк, но у его лошади не хватало сил догнать каракового чёрта. Если бы на её месте был Султан!

Мирослав и Конрад молчали, но старик чувствовал, как они оба напряжены. Он преследовал их, с горечью понимая, что его любимец одержал над ним верх и теперь молит Бога о том, чтобы конь Мирослава оказался достаточно резвым. Они скакали навстречу кортежу, и Лендерт надеялся, что Дингер и Ян перехватят похитителя. Казалось странным, что с Мирославом нет даже слуги. У здешней знати не были в моде утренние верховые прогулки в одиночестве.

Лесная дорога повернула влево, и вдруг сквозь топот яростной скачки стали слышны другие звуки: голоса и грубый смех множества людей, конский храп и сердитое ржание, скрип кожи и позвякивание металла, словно впереди поджидал вооружённый отряд.

Ещё поворот, и Лендерт увидел кортеж. Карета стояла посреди дороги, окружённая всадниками на сытых холёных лошадях. Ян со связанными руками сидел в повозке рядом с возницей.

Двое или трое развернули лошадей и поскакали навстречу Мирославу, на ходу вынимая сабли. Взмахом руки пан остановил своих слуг и насмешливо обернулся к Лендерту:

— Ну что, старик, моя взяла? Дерзкий же ты! Ладно, я тебя прощаю. Хороший слуга жизнь отдаст за своего господина. Но здесь хозяин я, а не Норденфельд, и будет по моей воле. Сын моего друга Герхарда у меня в гостях. Мы едем в Хелльштайн.

Лендерт взглянул на Конрада. Тот сидел с закрытыми глазами, но вид у него был не испуганный, а усталый. Маленький ангел торжествовал победу.

— Светелко! — крикнул Мирослав.

От группы всадников отделился красивый черноволосый парень на вороном коне и подъехал к своему пану.

— Скачи в Хелльштайн, — приказал Мирослав. — Пусть там готовятся к нашему приезду. Моего гостя должны встретить хлебом-солью.

Конрад вздохнул, принимая более удобное положение. На Лендерта он по-прежнему не смотрел.

— Развязать! — бросил Мирослав, кивнув на Яна.

Двое слуг тут же кинулись выполнять приказание. Освобождённый от пут Ян почтительно поблагодарил владельца Хелльштайна.

— Я поеду в карете? — тихо спросил Конрад, надеясь, что пан Мирослав ответит "нет".

— Да, ваша светлость, — сказал Мирослав. — И ваши слуги последуют за вами, а я с моими людьми буду сопровождать ваш кортеж.

Глава 9

Хлеб и соль

Мимо окон кареты в тумане летело, раскачиваясь, ячменное поле. Вдали скользили размытые конусы холмов. Лошади мчались галопом. Карету трясло и швыряло.

Конрад судорожно зевнул и попытался расслабить напряжённые до лихорадочного трепета мышцы. Ему было не по себе.

Сидящие напротив Лендерт и Дингер молчали. Молчал и Конрад. Угрызений совести он не испытывал. Возможно он поступил дурно, предал отца и своих слуг, но не жалел об этом: все они так или иначе предавали его и в Норденфельде, и по дороге в Зенен. Лендерт, и тот не считался с его желаниями, подчиняясь воле Герхарда.

Гром копыт, голоса, звон шпор и оружия скачущего за каретой отряда напоминали гул надвигающейся грозы.

Пан Мирослав ехал впереди кортежа. Даже Султан не мог угнаться за могучим конём владельца Хелльштайна.

Дорога повернула. Карета сильно накренилась. Конрад впился пальцами в мягкое, обитое бархатом сидение. Казалось, карета вот-вот опрокинется, но этого не произошло. Мальчик перевёл дыхание. Он не на шутку испугался, но не из-за возможных ушибов и сломанных костей, а из-за позора, связанного с падением. Сейчас, более чем когда-либо, ему хотелось сохранить достоинство.

Лендерт бросил на него тревожный взгляд.

— Чуть не перевернулись, — со злорадным огоньком в глазах сказал Дингер. — Вот была бы потеха!

Ни Конрад, ни Лендерт не улыбнулись.

Вскоре начался подъём. Дорога спиралью шла по склону холма к его косматой вершине, где, словно рога дьявола, высились острые башни Хелльштайна.

Солнечный луч проник в карету, золотистым ромбом заскользил по спинке сидения. Конрад придвинулся к окну и глядел во все глаза. Такого зрелища ему ещё не доводилось видеть: карета въехала на длинный мост, протянувшийся не надо рвом, а над глубоким оврагом с крутыми, почти отвесными краями. Верхушки деревьев и неровные шары кустов на его дне напоминали небрежно свёрнутый пушистый ковёр. Вершину холма, пересечённую этой длинной трещиной, окружало мутное море тумана. Оно было бездонным и безбрежным — от горизонта до горизонта. А здесь, наверху, сияло утреннее солнце.

Зубчатая стена замка с чернеющими бойницами вырастала из неведомых глубин, стремясь к небу. Два ряда решёток над полукруглой аркой входа были подняты. На сторожевых башенках трепетали флаги.

Под аркой входа, в толще древней стены, царила густая тень. Карета окунулась в этот почти вечерний сумрак и вынырнула из него в солнечный свет, заливающий просторный квадратный двор с несколькими скульптурами, колодцем и клумбами, на которых росли раскидистые старые деревья и разнообразные цветы. Над черепичной крышей длинного жилого здания с несколькими ярусами узких стрельчатых окон поднимались круглые башни, те самые, что были видны с дороги. Вблизи они казались непомерно высокими. Вокруг их шпилей носились стрижи.

Карета остановилась возле парадного входа. Подбежавшие лакеи открыли дверцу. Конрад вышел, чувствуя себя, по меньшей мере, наследным принцем. Он был горд и счастлив, и всё-таки доля беспокойства омрачала его торжество.

Он оглядел собравшихся во дворе людей. В первых рядах стояли разряженные по последней моде, важные шляхтичи. Дальше толпились слуги и челядь. Среди них было много женщин.

Толпа расступилась, и вперёд вышла хорошенькая девушка в простонародном костюме. Её красная юбка, белый кружевной передник, чёрный корсаж, охватывающий изумительно тонкую талию, рубашка с вышитыми на рукавах розами выглядели живописно и празднично. Из-под чепчика с накрахмаленными оборками выбивались светлые завитки волос. На расшитом цветами полотенце она держала круглый хлеб, украшенный виньетками и замысловатыми вензелями. Сверху стояла изящная фарфоровая солонка.

Девушка низко поклонилась, предлагая гостю хлеб. Конрад в смятении смотрел на неё. Он не знал, что надо делать и говорить: этот древний обычай был ему неизвестен.

Пан Мирослав соскочил с коня, подошёл к мальчику и ободряюще положил руку на его плечо.

— Ну, ваша светлость, отведайте нашего хлеба.

Краснея от смущения, Конрад отщипнул маленький кусочек с круглой виньеткой. Каким-то чудом ему даже удалось не уронить при этом солонку. Воистину день был для него счастливым! Под весёлый гомон присутствующих он жевал мягкий тёплый, душистый хлеб, лихорадочно размышляя, что сказать этим людям в ответ на столь радушный приём. Краткое "спасибо" они могли счесть признаком высокомерия либо дурного воспитания. Он был обязан произнести речь, соответствующую его положению, но, как нарочно, в голову ему не приходило ничего умного.

Девушка улыбалась. Взглянув в её озорные синие глаза, он понял, как именно должен поступить, и произнёс не по-немецки, а по-чешски, на местном диалекте:

— Благодарю вас, господа. Ваш хлеб — самый вкусный из всех, что мне доводилось пробовать.

Возможно, кое-какие слова он исковеркал, но шли они от чистого сердца, если не сказать — от пустого желудка, и вызвали бурю ликования, в особенности среди простого люда.

Поднимаясь с Мирославом на высокое каменное крыльцо, он чувствовал восхищённые взгляды, слышал одобрительный шёпот. Хелльштайн принял его.

Внутри замок был ещё великолепнее, чем снаружи. В сравнении с ним убогий, обветшалый Норденфельд казался притоном нищих. Конрад восхищённо озирался по сторонам. Он не предполагал, что на свете существует такая роскошь.

В тёмном холле в воздухе трепетало радужное сияние: солнечные лучи, проникая сквозь витражи, светились алым, зелёным, синим, жёлтым. Вдоль широкой мраморной лестницы застыли нимфы с факелами в руках. Конрада поразили две вещи: во-первых, то, что в холле утром горели факелы (расточительность, немыслимая в Норденфельде), во-вторых, то, что они почти не чадили.

Но ещё более чудесное зрелище ожидало его наверху. Многочисленные двери анфилады были открыты. Этаж просматривался от начала до конца, и в самом дальнем зале, на фоне зеленоватых гобеленов, виднелась высокая, в человеческий рост, статуя обнажённой языческой богини. Что-то в её облике или позе заинтересовало Конрада. Ему захотелось взглянуть на неё поближе, но Мирослав увёл его в другую часть здания.

Из небольшого пустого зала они, в сопровождении нескольких слуг, поднялись по узкой винтовой лестнице в квадратную башню. Там находились покои, которые пан Мирослав отвёл своему гостю. В огромной светлой спальне на стенах висели гобелены, изображающие сельские пейзажи. По голубому небу плыли бело-розовые облака. На зелёных лугах паслись довольные коровы. Белокурый пастушок играл на тоненькой резной дудочке, а юные пастушки в зелёных юбках и венках из полевых цветов танцевали. Вдали на холме виднелся замок, очень похожий на Хелльштайн.

Спальня была обставлена со сдержанной роскошью. Много места в ней занимал комод, украшенный резьбой и золотым орнаментом. Посреди комнаты высилась кровать под тёмным бархатным балдахином. На туалетном столике стояло зеркало в позолоченной раме с виньетками и златокрылыми ангелами. Взглянув в него, Конрад слегка опечалился. Худенький мальчик в измятой, потерявшей вид дорожной одежде выглядел бедным сироткой на фоне окружающего его богатства. Не место ему было в этом замке. Только теперь он заметил, что его руки перепачканы землёй, как у крестьянина, и смущённо посмотрел на Мирослава:

— Я такой грязный…

Владелец Хелльштайна улыбнулся.

— Это легко исправить, дитя моё. Воды у нас вдоволь.

Он отослал слуг, поручив им немедленно принести горячую воду и смену одежды для гостя.

Оставшись наедине с паном Мирославом, Конрад испугался. Впервые за два года знакомства они получили возможность открыто, не прячась, беседовать о том, что не могло уместиться в короткие записки, которыми они обменивались прежде. Это было неожиданно и странно. Конрад молчал, опустив глаза. Накануне он всей душой стремился попасть в Хелльштайн, но теперь, когда его желание исполнилось, он чувствовал неловкость и тревогу.

Мирослав шагнул к нему и стиснул его в крепких объятиях. Конрада бросило в жар. Он зажмурился и почти перестал дышать. Никто никогда не обнимал его с такой страстью.

— Сын мой, моё любимое дитя, — шептал Мирослав, целуя его и гладя по голове. — Наконец-то ты со мной!

Родительская нежность и любовь были неведомы Конраду. Барон Герхард никогда не ласкал его и не особенно интересовался им до смерти Бертрана. Конрад смутился, заподозрив, что пан Мирослав действительно считает его своим сыном. Он знал, что владелец Хелльштайна потерял свою возлюбленную. Она была замужем. Они встречались тайно. Обманутый муж ни о чём не догадывался, но кара Божья постигла любовников: неверная жена умерла при родах. Муж оплакивал её, не подозревая, что в горе, как и в любви, у него есть соперник.

Конрад был слишком мал, чтобы увидеть пошлую и грязную сторону этой истории. Он искренно жалел Мирослава и несчастную красавицу, не задаваясь вопросом, зачем гордый пан открыл ему душу. Но теперь он поневоле задумался о своих родителях. Его мать умерла, когда он появился на свет. Что, если его отец — не Герхард? Но ведь это позор…

Что же делать? Бежать из Хелльштайна невозможно…

От Мирослава пахло табаком. Герхард не курил. Горьковатый запах табака напомнил Конраду о встрече с Мирославом в парке Норденфельда, и мальчик внезапно успокоился, подумав, что достиг именно того, о чём мечтал.

Слуги принесли ему одежду: дорогую, из тёмно-коричневого бархата, расшитого золотой нитью и жемчугом и белоснежную шёлковую рубашку с широким кружевным воротником и жемчужными пуговицами. В сравнении с этим нарядом его одежда выглядела нищенским тряпьём. Конрада восхитила маленькая шляпа с мягкими полями и белым плюмажем. Он осторожно, с нежностью гладил яркие, пушистые перья.

Смыв с себя дорожную грязь и пот, он словно освободился от унизительной, бедной прошлой жизни, в которой над ним властвовал грубый бессердечный отец. Новая жизнь была совсем иной. Слуги, одевавшие его к завтраку, обращались с ним так почтительно, словно он и вправду был сыном их хозяина.

Подойдя к зеркалу, Конрад улыбнулся своему отражению. У хорошенького мальчика, который смотрел на него из позолоченной рамы, глаза светились от счастья. Новая одежда изменила не только его облик, но и отношение к самому себе. Он перестал стыдиться своей бедности.

Замок Норденфельд, конечно, уступал Хелльштайну размерами и богатством обстановки, зато там был большой парк с каменными статуями вдоль аллей и пруд, в котором можно было купаться летом.

Возведённый на вершине холма Хелльштайн окружала мощная стена, кое-где увитая плющом. Вдоль неё росли невысокие деревья. Из окна своей комнаты Конрад видел уютный дворик с цветочными клумбами. Места для прогулок здесь явно не хватало. Зато сам замок был огромен.

Когда подошло время завтрака, Мирослав сам явился за Конрадом. Он принёс с собой небольшую шкатулку.

— Вы должны принять это от меня, мой сын, — сказал он, вынув оттуда длинную золотую цепь и надевая её на Конрада.

Цепь была довольно тяжёлой, но сверкала так восхитительно, что мальчик охотно примирился с необходимостью носить на себе этот груз.

Пан Мирослав и его гость спустились по винтовой лестнице и прошли в большой зал, расписанный сценами охоты. На стене напротив входа висел огромный щит с гербом владельцев Хелльштайна. Во всю длину зала протянулся тяжёлый стол. Во главе него, под щитом, высилось похожее на трон кресло чёрного дерева. Это было место хозяина замка. Длинные массивные скамьи по обе стороны стола насчитывали не одну сотню лет, как и высокие трёхъярусные канделябры, чернеющие по углам столовой. Верхние ряды свечей в них горели, поскольку витражи стрельчатых окон пропускали мало света.

Стол ломился от яств, словно хозяин ожидал к завтраку не менее двух десятков гостей, но в зале находился всего один человек — невысокий крепко сложенный брюнет с крючковатым носом и пронзительными чёрными глазами. Конраду не нравились смуглые черноволосые люди. Они напоминали ему цыган, о которых он слышал много страшных историй. Но гость пана Мирослава, хотя и был смугл, на цыгана не походил. Надменно оглядев его с головы до ног, маленький Норденфельд нашёл, что для иноземца одет тот вполне сносно, хотя и вызывающе: слишком много кружев, лент, золотого и серебряного шитья. И всё это на фоне тёмно-красного атласа и тончайшего, белого как снег батиста!

Самым примечательным в облике гостя было множество массивных колец с крупными сверкающими камнями. Конрад не знал, что их можно носить в таком количестве, буквально на каждом пальце. В левом ухе иностранца светилась круглая розовая жемчужина — невиданное украшение! Жёсткие иссиня-чёрные волосы до плеч были, без сомнения, его собственными. Впрочем, и пан Мирослав не носил парик.

Владелец Хелльштайна представил гостей друг другу. Смуглый щёголь оказался уроженцем Венеции, но много лет провёл в Нидерландах. Его имя — Альберто Феррара — Конрад старательно повторил про себя несколько раз, чтобы не забыть.

Пан Мирослав занял место во главе стола. Конраду было предложено сесть справа, Ферраре слева. Завтракали они втроём, но прислуживало им человек десять-пятнадцать, при этом соблюдались довольно сложные церемонии, о которых Конрад раньше не имел представления. Одеты слуги были одинаково: в широкие белые рубахи, светло-коричневые штаны, белые чулки и туфли с пряжками.

В начале завтрака на столе стояли разнообразные закуски, лёгкое вино, птица, дичь, паштеты. Некоторое время спустя, подали запечённую форель. Из разговора Мирослава с Феррарой Конрад узнал, что в последние сто лет владельцы Хелльштайна занимались разведением рыбы и получали от этого немалый доход. В имении было три больших пруда, которыми Мирослав, видимо, очень гордился, так как рассказывал о них долго и обстоятельно.

Феррара с очевидным интересом поддерживал беседу. Конрад по привычке молчал. Слушая мужчин, он представлял себе тихие светлые озёра, где плещется серебристая рыба, а по берегам растут плакучие ивы. Он насытился и опьянел от вина. Его клонило в сон, но он стеснялся сказать Мирославу о том, что не спал почти сутки.

На десерт был пирог с ягодами и ещё несколько сладких блюд, названий которых Конрад не знал. Он не привык к таким обильным трапезам, тем более, утренним. Все эти невиданные яства выглядели так соблазнительно, что он просто не мог не отведать каждое и к концу завтрака безбожно объелся.

Не совладав с дремотой, он на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл их, столовой уже не было. Всё изменилось, как по волшебству. Он лежал одетый в комнате, которую отвёл ему Мирослав. В открытое окно заглядывало предзакатное солнце. На столике в изголовье кровати стояло блюдо с фруктами; их тонкий аромат напоминал о чём-то радостном.

Нехотя, лениво Конрад протянул руку к блюду, взял большое розовое яблоко. Оно было словно с картинки — ровное, с гладкой шелковистой кожицей. Не надкусив, он положил его обратно. Что-то тихо мелодично прозвенело. Он пошарил на столе около блюда и нашёл маленький серебряный колокольчик для вызова слуг. Рассматривая золотую вязь, окаймлявшую край милой вещички, Конрад вспомнил, как после завтрака, едва не засыпая на ходу, поднимался с Мирославом по лестнице, а сзади шёл Феррара, с которым владелец Хелльштайна беседовал на незнакомом мальчику языке.

В комнате и двух небольших смежных помещениях было всё, необходимое для удовлетворения любых потребностей и прихотей самого избалованного гостя. Конрад знал, что из его покоев можно подняться по винтовой лестнице на самый верх башни и полюбоваться окрестностями, но его одолевала лень. Из любопытства он позвонил в колокольчик — такой красивой вещицы у него никогда не было. На звон явилось сразу трое слуг лет по семнадцать-двадцать.

— Что угодно вашей светлости? — на чистом немецком языке спросил один, подходя ближе к кровати.

Конрад смутился, так как не предполагал, что колокольчик предназначен для вызова слуг. В Норденфельде господа пользовались свистками, которые носили на шёлковых шнурах. Бертран вечно забывал свисток, где попало, и частенько был вынужден обходиться своим зычным голосом, что очень смешило его аккуратного младшего братишку.

Слуги стояли у постели в ожидании приказаний. Все трое отличались высоким ростом. Конраду невольно захотелось привстать, но лень победила.

— Где ваш господин? — задал он первый пришедший ему в голову вопрос.

— Уехал, ваша светлость. — Парень улыбнулся так, словно сообщил нечто очень приятное для гостя.

— Куда? — Конрад приподнялся. Этого он не ожидал услышать. Неужели Мирослав оставил его одного в замке?

— Наш хозяин редко бывает в Хелльштайне, — охотно пояснил другой слуга. — Он живёт в Праге.

— Но не мог же он уехать в Прагу, пока я здесь?! — воскликнул Конрад. — Где мои слуги: Лендерт, Дингер? Приведите их ко мне!

На лицах парней он прочёл растерянность: либо они ничего не знали о его слугах, либо не хотели говорить о них. Он сдержал гнев. Не время и не место было для проявления фамильной черты Норденфельдов — вспыльчивости.

— Ваша светлость… — высокий парень продолжал улыбаться, но уже не так лучезарно.

— Хорошо, — прервал его Конрад. — Вижу, что у меня теперь достаточно слуг, чтобы я не скучал. Как вас зовут?

— Штефан, ваша светлость, — почтительно поклонился высокий. Двое других представились как Вернер и Хайне.

Маленький Норденфельд кивнул.

— Вы мне пока не нужны, — беспечно заявил он, мгновенно преображаясь из надменного господина в озорного избалованного мальчишку. — Я просто хотел послушать, как звенит колокольчик.

Отпустив слуг, он задумался. Судя по тому, насколько быстро они явились на его зов, их помещение находилось где-то рядом, а значит, выйти из своих покоев незаметно он не мог.

"Ещё хуже, чем в Норденфельде!" — усмехнулся он, вспомнив узкую шахту винтовой лестницы. Дверь, ведущая из неё в основное здание, вполне вероятно, запиралась, но это было даже к лучшему: Бог знает, какие люди обитали в этом огромном замке. Чего стоили одни только шляхтичи пана Мирослава!

Но что стало с Лендертом и Дингером? В последний раз Конрад видел их во дворе. На некоторое время он совершенно забыл о них и теперь жалел о своём легкомыслии. С ними ему было бы не так одиноко.

Но у него были тайные друзья, о которых никто не подозревал. Четыре огонька светились над его постелью. Ему показалось, что они зовут его подняться на башню. Их шелестящие голоса были едва различимы.

— Не хочу, — мысленно ответил он.

Внезапно их шёпот заглушил звучный голос матери:

— Дитя моё, не беспокойся, Мирослав не оставит тебя.

— Ты здесь? Конрад увидел над собой мерцающую фигуру ангела и невольно протянул руки, чтобы обнять его. Ладони словно коснулись нагретой солнцем паутины. В руках мальчика оказалось что-то призрачно-живое, в его душу хлынуло ласковое тепло.

— Как я соскучился по тебе! — выдохнул он.

— Я тоже, милый.

— Ты не уйдёшь?

— Я всегда с тобой, только позови.

— Ты знаешь, Мирослав думает, что я его сын, но ведь это неправда? Мне стыдно, что он может подозревать такое…

Невесомая рука скользнула по щеке Конрада. Мать наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Ты мой сын. Земные связи недолговечны. Будь снисходителен к Мирославу. Пусть думает, что у него есть наследник. Не спорь с ним, не разрушай его мечты, он так одинок…

— Но это значит, что я родился в грехе?!

Развенчанный бог терпеливо улыбнулся. Какими бы нелепыми не казались ему земные представления о греховности, он вынужден был считаться с ними.

— Разве ты имел возможность выбирать себе родителей? А если бы имел, разве не выбрал бы Мирослава? Он лучше Герхарда.

— Конечно, но Герхард не отпустит меня.

— Тебе нравится в Хелльштайне?

— Да, только мне придётся уехать…

— Ты любишь Герхарда?

Конрад помедлил с ответом.

— Наверное. Мне хотелось, чтобы он любил меня. Неужели я хуже Бертрана?

— Для любящих родителей все их дети равны. Если Герхард отдаёт предпочтение мёртвому, а не живому, пусть остаётся с мёртвым. Мирослав позаботится о тебе. Ты забудешь, что такое бедность, голод и унижения. Встань, осмотрись. В твоей комнате столько красивых вещей, каких у тебя никогда не было! Они очень дорого стоят. Поднимись на башню: ты увидишь владения своего настоящего отца. Они простираются до самого горизонта. Мирослав богат и знатен. Быть его сыном — честь, а не позор!

Конрад затаил дыхание. Никогда ещё мать не говорила с ним так. Неужели она настолько презирала Герхарда?

Видя изумление мальчика, демон сгоряча едва не сказал ему правду о себе и его матери, но вовремя сообразил, что такое откровение может слишком сильно испугать Конрада. Демон нежно погладил его разметавшиеся по подушке волосы.

— Герхард обижал тебя? — спросил мальчик.

— Да. Он плохо обращался с тобой, и этого я не могу ему простить.

— Я не сержусь на него, — Конрад ощутил жгучее горе. Ему было нелегко смириться с мыслью о том, что барон Норденфельд — не его отец и что мать любила другого. — Пожалуй, я поднимусь на башню. Здесь скучно…

Подъём казался бесконечным. Конрад крался по лестнице, держа туфли в руках. Он надеялся, что ему удалось выйти из комнаты незамеченным. В Норденфельде он научился обманывать бдительность своих сторожей, но Хелльштайн был настоящей крепостью, неприступной твердыней. Юный гость чувствовал себя пленником. Он не знал, жалеть ли о том, что ему всё-таки удалось попасть в этот замок, или радоваться своей удаче.

Лестница вывела его на широкую смотровую площадку, окаймлённую зубчатой стеной. От порыва ветра у мальчика перехватило дыхание. С огромной высоты далеко просматривались поля, луга, дороги, маленькие, словно игрушечные, домики. Холмы вздымались один за другим, точно гигантские зелёные волны.

Конрад надел туфли и оглянулся. По углам площадки росли в кадках деревца с аккуратно подстриженными кронами. Под одним из них стояла скамья. На ней сидел Альберто Феррара. Заметив его, Конрад вздрогнул. Он не ожидал увидеть здесь кого-либо, тем более, итальянского гостя пана Мирослава. Феррара приветливо кивнул. Он был одет проще, чем во время завтрака. Его чёрный камзол украшала скромная вышивка стеклярусом, на правой руке матово поблескивал синий непрозрачный камень в золотой оправе.

— Прекрасный вечер, не правда ли, ваша светлость?

Конрад подтвердил, что вечер прекрасный, жалея о том, что поднялся на башню. Уйти сейчас было бы неприлично. Какой чёрт принёс сюда венецианца? Мальчик не спускал глаз с его перстня. Неужели бирюза бывает такой? Или это не бирюза?

Конрад любил камни и немного разбирался в них. Ему хотелось спросить Феррару о его кольце. Мгновение он сомневался, не прозвучит ли подобный вопрос бестактно. Наследнику баронского титула не следовало выставлять себя невежей ради удовлетворения простого любопытства. Но, пристально взглянув в смуглое, как у цыгана, лицо Феррары, он решил, что с обладателем подобной внешности можно не церемониться.

— Что это за камень? Бирюза?

— О нет, ваша светлость, — оживился Феррара. — Это лазурит. Видите золотые искорки на его поверхности? Я купил его в Алжире и сам изготовил для него оправу.

Конрад так удивился, что забыл о необходимости держаться с достоинством.

— Вы были в Алжире? Но ведь там живут одни язычники и разбойники!

— И превосходные ювелиры, ваша светлость. С лучшим из них я знаком много лет. Он не язычник и не разбойник. Он еврей. Я давний поклонник его искусства. Ему удаётся создавать вещи поразительной красоты. Взгляните, с этим чудом я не расстаюсь никогда.

Феррара достал из кармана украшенную позолотой и перламутром коробочку и бережно открыл. Внутри на чёрном бархате светился удивительный камень — крупный, с горошину, прозрачный, блистающий льдистыми искрами на безупречно отшлифованных гранях. Если бы в эту минуту Конрад мог увидеть себя со стороны, он понял бы, почему улыбнулся Феррара. Такого искреннего восхищения итальянец не ожидал. Мальчик замер, прижав руки к груди, не в силах оторвать взгляда от необыкновенного камня.

— Это бриллиант, ваша светлость.

— Да, я знаю… Какой он большой! Я никогда не видел такого.

— У этого камня интересная судьба. Прежде чем оказаться у меня, он долго странствовал с караванами бедуинов.

Украдкой наблюдая за мальчиком, Феррара не заметил ни тени интереса к своим словам. Конрад их будто не расслышал. Бриллиант полностью завладел его вниманием. Мальчик вёл себя не по-детски. Непонятным было и его одинокое путешествие под охраной не слишком надёжной свиты, и остановка в Хелльштайне, и почтительность, с которой его принимали здесь. Знал ли барон фон Норденфельд, у кого гостил сейчас его сын?

Вероятно, все ювелиры имеют склонность к магии. Душа камня особым образом воздействует на душу работающего с ним человека, меняя его характер, вторгаясь в судьбу. Не каждому удаётся обуздать эту тайную силу. Но Феррара был не только ювелиром. Конрад не узнал в нём колдуна, которого видел когда-то во сне — жреца развенчанного бога. И сам Феррара, любуясь красивым ребёнком, пока замечал лишь его необычность, не догадываясь о том, кто он и какие силы покровительствуют ему.

— Я люблю камни, — сказал Конрад. — Мне нравится смотреть на них.

Феррара удивлённо поднял брови.

— В таком случае, вашей светлости необходимо взглянуть на мою коллекцию. Она невелика, но в ней есть замечательные экземпляры.

Комната Феррары находилась в той же башне, ниже покоев Конрада. Она показалась мальчику огромной и очень мрачной, хотя в ней было четыре окна. Винтовая лестница пронизывала её, словно причудливая колонна, поддерживающая высокий потолок.

Конрада поразила скромность обстановки, в которой жил итальянец. Кровать под лёгким пологом, письменный стол, пара стульев и лакированный, с позолоченными виньетками шкаф — больше здесь не было ничего. Ни картин, ни изысканных безделушек, подобных тем, что украшали комнаты, отведённые для гостя из Норденфельда.

Феррара достал из шкафа шкатулку красного дерева, сделанную в виде резного сундучка с медным замком. Конрад думал, что она отпирается ключом, но Феррара дотронулся до замка и толи слегка повернул его, толи просто нажал. С лёгким щелчком шкатулка открылась. Она была доверху наполнена коробочками и мешочками разной величины и формы. Бархат, замша, дерево, сафьян, шитый бисером атлас и парча — каждый футляр был произведением искусства.

Итальянец поставил шкатулку на стол и, хотя в комнате было ещё достаточно светло, зажёг свечи.

— Отражение пламени в камне — прекраснейшее зрелище, — пояснил он.

Конрад молча кивнул. Его душа погрузилась в невесомое розово-золотое облако блаженства. Шкатулка излучала незримое завораживающее сияние. Камни были живыми. Он чувствовал их тихий свет как призрачные волны тепла, чередующегося с приятной прохладой.

— Вот настоящая индийская бирюза, — сказал Феррара, достав из груды футляров сафьяновый мешочек с восточным орнаментом и вытряхивая в ладонь ожерелье из крупных зеленовато-голубых камней. — На Востоке верят, что она отгоняет злых духов. Мне приходилось видеть кусочки бирюзы даже у людей небогатых…А вот вещь совершенно иного назначения. Эти чётки сделаны из нефрита.

— Нефрит? Никогда не слышал…

— Его привозят из Америки. Обратите внимание, ваша светлость, как аккуратно обработаны камни.

Подавая мальчику цепочку круглых молочно-белых и бледно-зелёных бусин, Феррара словно бы невзначай погладил большим пальцем его запястье в том месте, где бился пульс. Конрад отвёл руку, ускользая от ласкового прикосновения. В этом движении сквозила такая холодная целомудренная брезгливость, что Феррара усмехнулся: маленький недотрога! Но до чего же прелестный! Какие удивительные глаза: ярко-синие, а издали кажутся тёмными…

Если одиночество, пристрастие к чёрной магии и отвращение к женскому полу вынудили Мирослава искать утешение в обществе этого белокурого чуда, то он сделал неверный выбор: ангелы не созданы для любви с демонами, облечёнными в человеческую плоть.

Феррара кашлянул. Это поэтическое сравнение, пришедшее ему в голову, внезапно натолкнуло его на странную мысль. Настолько странную, что он предпочёл прогнать её, чтобы не дать ей дальнейшего развития. В Хелльштайне он был гостем и не имел права вмешиваться в дела хозяина, даже если тот совершал роковую ошибку, принимая у себя существо, чьими глазами в мир смотрело что-то иное…

— Можно взглянуть? — Конрад указал на шелковый ярко-красный чехол с золотыми кистями.

— Разумеется, ваша светлость.

Феррара развязал золотой шнурок, достал длинный узкий футляр. Внутри лежал тонкий стилет с серебряной насечкой на лезвии и рукоятью, вырезанной из серовато-зелёного камня.

— Это тоже нефрит, но другого цвета.

Конрад провёл пальцем по гладкой поверхности рукояти.

— Красиво, но я бы сделал рукоятку из серебра.

— Нефрит обладает многими полезными свойствами.

— Он слишком блёклый. Я люблю прозрачные, сверкающие камни.

— Рубины, сапфиры, алмазы?

— Да. И ещё жёлтые опалы… — Конрад улыбнулся, подумав о своих защитниках. Они, конечно, были здесь, но итальянец не мог их видеть.

— Этот стилет не совсем обычен, — продолжал Феррара. — Поглядите внимательно на его рукоять. Она состоит из двух половинок, накрепко соединённых серебряной виньеткой. Это не только украшение, но и замок, открывающий тайник.

Ловкие пальцы итальянца скользнули по рукояти, и она внезапно раскрылась, как створки раковины, обронив на скатерть крупную жемчужину.

— В таком тайнике можно хранить драгоценные камни и яды. Как видите, ваша светлость, он достаточно вместителен и для того, чтобы скрыть любовную записку или локон милой дамы.

— Такой нож мне бы хотелось иметь, — сказал Конрад, восхищённо разглядывая стилет. — Хотя теперь мне нечего прятать — у меня ничего нет.

— А что бы вы пожелали скрыть от чужих глаз в более удачное для вас время? Быть может, прядь волос прекрасной феи?

— Нет, перо из крыла моего ангела-хранителя. — Конрад с лукавой улыбкой раскрыл ладонь: на ней лежало крохотное воробьиное пёрышко, занесённое ветром в башню.

Феррара удивился: он не предполагал, что этот замкнутый нелюдимый мальчик способен шутить. Будь стоимость нефритового стилета в половину меньше, Феррара не раздумывая подарил бы его Конраду…

Впрочем, в коллекции итальянского путешественника была одна вещь, с которой он мог расстаться без особого сожаления. Порывшись в груде футляров, он нашёл коробочку, обшитую зелёным сафьяном. В ней лежал серебряный браслет с разноцветными агатами, лазуритом и сердоликом.

— Мне кажется, ваша светлость, что этот талисман воинов и путешественников придётся вам впору и пригодится в дороге вернее, нежели хрупкий стилет.

Браслет был велик для детской руки, но Конраду он понравился больше, чем предполагал Феррара. Они перебрали всю шкатулку. В ней хранилось не менее десятка ожерелий из самоцветов, несколько перстней с карбункулами и жемчугом, жемчужные броши и серьги, маленькие распятия, инкрустированные бирюзой, хрусталём и аметистами, нефритовые и яшмовые статуэтки.

Конрад устал от блеска золота, серебра и камней. Он впервые в жизни видел столько драгоценностей сразу. У него рябило в глазах.

Сложив футляры в шкатулку, Феррара запер её и убрал в шкаф.

— Скоро подадут ужин, но наш хозяин в отъезде. Если ваша светлость не возражает, я мог бы распорядиться, чтобы нам накрыли здесь, а не в зале.

— Как вам угодно, сударь.

Конрад предпочёл бы ужинать в одиночестве в своей комнате, но не хотел обижать чудаковатого итальянца, сделавшего ему дорогой подарок.

— Я должен подняться к себе в комнату на молитву, — с ханжеским видом сообщил он, старательно копируя своего учителя Майена. — Я всегда молюсь на закате, чтобы ночью дьявол не забрал мою душу за грехи, совершённые мной днём. Когда подадут ужин, будьте так любезны, сударь, пришлите за мной слугу.

"Грехи родителей падут на головы их детей", — подумал Феррара, отвечая поклоном на поклон маленького лицемера. Для мальчика, наследника баронского титула, такая набожность была неестественной и не внушала доверия.

У винтовой лестницы Конрад приостановился и глянул себе под ноги так, словно едва не наступил на что-то живое, тихо рассмеялся и быстро побежал вверх по ступеням.

Феррара повидал немало людей, одержимых бесами. Это были и темнокожие африканские колдуны, и цыгане, и нищие бродяги без роду и племени, и надменные белые вельможи, продавшие душу сатане в надежде обрести ещё большую власть, чем та, что была дана им Богом. Мальчик, которого так опрометчиво принял у себя пан Мирослав, жил двумя совершенно разными жизнями, в одной из которых был несчастен и одинок, в другой — окружён преданными и любимыми существами. Но чего хотели от него незримые друзья, зачем следовали за ним, охраняя и оберегая днём и ночью?

В своей комнате Конрад внимательно рассмотрел браслет. Он был не нов: на металле виднелись лёгкие царапины, но крупные, прекрасно обработанные камни выглядели очень нарядно.

Опустившись на колени перед распятием, Конрад поблагодарил Бога за неожиданный дар. В его жизни было слишком мало подарков, и он дорожил каждым из них. Ему не хотелось молиться за Мирослава. Скорее уж следовало просить небеса о том, чтобы благополучно выбраться из Хелльштайна! Конрад силился прогнать тревогу, но она возвращалась вновь и вновь. Он ничего не мог с собой поделать — ему было страшно. Его беспокоила судьба Лендерта и Дингера. Куда они исчезли? Что сделал с ними Мирослав?

День уходил. В роскошные покои украдкой вползали вечерние сумерки, и Конраду вдруг захотелось возвратиться в комнату Феррары. В замке стояла необычная, гнетущая тишина. В ней было что-то противоестественное, зловещее. Конрад вслушивался в неё, пытаясь уловить хотя бы какой-нибудь звук. Сквозь толщу стен ему временами чудились шаги на винтовой лестнице. Очевидно внизу, у Феррары, накрывали стол к ужину.

Можно было бы позвать Штефана, Вернера и Хайне, но Конрад не хотел, чтобы они видели его страх. Сидя у окна, он смотрел, как тускнеет над холмами розовое зарево заката. В преданности Лендерта и Дингера он не сомневался, но у итальянца было бесспорное преимущество перед ними: он не был слугой. Конрад не подозревал, насколько в дружбе важно равенство. Все его друзья были его слугами. Исключение составлял пан Мирослав, но теперь Конрад боялся его не меньше, чем Герхарда, и неосознанно искал себе защитника. Но чем мог помочь ему Феррара? Он также находился во власти хозяина замка…

Наконец на лестнице отчётливо послышались шаги. Явился Штефан пригласить гостя на ужин.

Стол в комнате Феррары был уставлен невообразимым, как показалось Конраду, количеством блюд. В трёхъярусном канделябре горели все свечи. Прислуживало гостям сразу несколько человек. В присутствии слуг беседа не получалась. Феррара начал рассказывать о своём путешествии в Моравию. Конрад молча слушал, улыбаясь его шуткам, и размышлял о том, как поговорить с ним о пане Мирославе и стоит ли это делать. Возможно, за ними обоими следили. В Норденфельде подобное было в порядке вещей.

Поглядывая на Конрада, Феррара силился угадать, что его тревожит. Для человека, искушённого в магии, не слишком сложно проникнуть в мысли ребёнка, но этот мальчик был невероятно лжив и лицемерен, его настроение поминутно менялось, и мысли неслись, опережая друг друга. Он вежливо улыбался, но был взволнован. Казалось, он хочет в чём-то признаться, но не решается.

— Скоро мне придётся уехать в Баварию, — вздохнул Конрад. — Отец хочет, чтобы до совершеннолетия я жил в нашем старом замке…

"Прелюдия к серьёзной беседе о том, чего мне не следует знать", — подумал Феррара, но вслух сказал иное:

— Вашей светлости предстоит долгое путешествие. Мне — возвращение домой. Но сейчас мы оба в гостях у самого щедрого и добродетельного хозяина и можем на время забыть о тяготах и опасностях, ожидающих нас в дороге. После ужина мы поднимемся на башню, и я покажу вам звезду, оберегающую странников и мореходов.

По малолетству Конрад не понял истинной причины этого приглашения, но обрадовался ему, так как больше всего боялся остаться один в своих покоях…

На башне было холодно. Огромная луна стояла прямо над холмами.

— Сегодня последний день полнолуния, — сказал Феррара. Его рука лежала на плече Конрада. Тёплая, сильная рука уверенного в себе человека. — Присядем на скамью, ваша светлость. Мне кажется, нам есть, о чём поговорить. Если я не ошибаюсь, вы хотели рассказать мне о вашем путешествии. Очевидно, оно началось интересно.

— Очень интересно, — мрачно согласился Конрад. Его охватило сомнение, стоит ли посвящать постороннего человека в свои дела. Доверяться Ферраре было опасно, но он мог знать о том, где находились Лендерт и Дингер. — На меня напали разбойники.

— Разбойники? — удивился итальянец. — Каким образом это произошло?

— Мы остановились в лесу, возле ручья. Я отошёл от кортежа, заблудился и попал на заброшенное кладбище. Оттуда был виден Хелльштайн. Пан Мирослав — друг моего отца, и я подумал, что он меня примет. Я пошёл в Хелльштайн через ячменное поле. Там на меня напали какие-то бродяги. Их было трое. Мне кажется, они знали, кто я. Если бы не мой слуга Лендерт, они бы меня убили или похитили.

— Вы очень неосторожны, ваша светлость.

— Мне об этом уже сказали мои люди.

Феррара чувствовал неискренность Конрада. Мальчик чего-то не договаривал, но зачем он начал этот разговор?

— Утром мой кортеж увидел пан Мирослав, и теперь я у него в гостях. Но я ничего не знаю о своих слугах. Я привык, что Лендерт всегда со мной. Он мне нужен, а я не могу добиться, чтобы его прислали ко мне!

Так вот в чём дело! Феррара усмехнулся собственной несообразительности. Мальчик вовсе не собирался посвящать его в свои тайны. Он нуждался в помощи.

— Слуги вашей светлости живы и здоровы. Я постараюсь узнать о Лендерте и, если это возможно, его допустят к вам.

Конрад молча кивнул, кусая губы, чтобы не расплакаться. Феррара подвёл его к скамье, усадил и сел рядом.

— Я обещал показать вашей светлости звезду, которую знают все, кто путешествует в море. Вон она, самая яркая над нами — Полярная звезда.

Конрад послушно взглянул вверх, думая совсем не о звёздах. В его влажных от слёз глазах отразился лунный свет. Небо было не чёрным, а тёмно-синим с серебристым отливом.

— Когда вернётся пан Мирослав? — робко спросил Конрад.

Феррара обнял его, защищая от холодного ветра.

— Не знаю, ваша светлость. Возможно, через пару недель.

— Что же мне делать?! — воскликнул Конрад, не совладав с отчаянием. — Я не могу так долго оставаться в Хелльштайне!

Нет, совсем не то ему хотелось сказать! Ему хотелось крикнуть, что он боится, до смерти боится, сам не зная чего. Что он совершенно один в чужом, незнакомом месте. Что его слуг не допускают к нему, а слугам Мирослава он не доверяет. Но он не решился высказать всё это, потому что не доверял и Ферраре.

— О, ваша светлость, — удивлённо сказал итальянец, — вы, разумеется, можете покинуть Хелльштайн в любое время, даже среди ночи. Вам достаточно только пожелать этого, но так ли необходимо уезжать, не простившись с хозяином? Полагаю, он будет огорчён… Не холодно ли вам, ваша светлость?

Конрад дрожал от волнения, а не от холода. Его решимость рассказать о себе и Мирославе угасла. Он понял, что никогда не сможет примириться со своим позором, признать себя незаконнорожденным, а свою мать — подлой обманщицей. Если она изменяла Герхарду, значит, он был с ней груб и жесток… Ферраре не следовало знать об этом…

— Да, мне холодно, — сказал Конрад. — Я спущусь вниз.

В его покоях горели канделябры, и от этого казалось уютнее, чем днём. Слуги — Штефан и Хайне — ждали его. Ему никогда не бывало скучно наедине с собой. Дома он всегда находил себе занятия, но здесь, среди незнакомых людей, его томил не только страх, но и скука. Чужие парни не могли заменить ему ни Микулаша, ни Лендерта, ни Дингера. Хотя было ещё довольно рано, он решил лечь.

Он уснул быстро и крепко. Ночь была удивительно тихой: не слышалось ни лая собак, ни гула ветра, ни скрипа флюгеров на башнях. Не шуршали и не пищали мыши среди пыльных драпировок. Хелльштайн, будто заколдованный, погрузился в мёртвое безмолвие.

Глава 10

Чужие слуги

Конрад проснулся поздно — около полудня — и ещё некоторое время лежал, наслаждаясь покоем. В Норденфельде его давно бы уже разбудили и заставили встать на утреннюю молитву — Герхард не позволял сыновьям долго нежиться в постели. Но в Хелльштайне порядки были другие.

Ощутив голод, Конрад позвонил в колокольчик. Явились слуги и помогли ему умыться и одеться к завтраку, который подали прямо в покои.

Конрад спросил о Ферраре. Итальянец находился в своей комнате, но чем занимался, слуги сказать не могли: он работал за ширмой при зажжённых свечах (среди бела-то дня!) и никому не позволял к себе приближаться. Маленький Норденфельд насмешливо фыркнул, но про себя решил, что обязательно навестит чудаковатого гостя пана Мирослава: очевидно, Феррара снова разбирал свою коллекцию. Узнал ли он что-нибудь о Лендерте и Дингере?

После завтрака Конрад, пренебрегая правилами хорошего тона, без предупреждения спустился к венецианцу. Тот уже вышел из-за ширмы и расхаживал по комнате, заложив руки за спину. Увидев Конрада, он искренне обрадовался.

— Ваша светлость, я как раз собирался послать к вам Штефана, чтобы узнать, располагаете ли вы временем для беседы со мной. У меня прекрасная новость. Ваши слуги готовятся к приятному путешествию. Послезавтра мы едем в Прагу в гости к нашему общему другу пану Мирославу. Мне предстоит сопровождать вашу светлость в пути.

Конрад давно не испытывал такого ликования. Отдохнуть несколько дней в пражском доме пана Мирослава перед более длительным путешествием вовсе не означало нарушить волю отца.

— Сударь, для меня это и вправду замечательное известие. Если бы не разбойники, я бы, возможно, уже был в Праге и запомнил бы эту дорогу, как самое скучное время в моей жизни, но теперь у меня будет приятный спутник…

Феррара поклонился, пряча улыбку. Ох, маленький лицемер, не то ты хотел сказать, совсем не то…

Каким изощрённым лжецом ты станешь лет через десять! Кто же отточил твой змеиный язычок?

Но и сам Феррара сказал не всё, умолчав о главном. В немногочисленной свите Конрада, которую разместили в помещении для прислуги, не было человека по имени Лендерт. Феррара слишком давно и хорошо знал пана Мирослава, чтобы надеяться когда-нибудь увидеть дерзкого голландца, осмелившегося состязаться в искусстве верховой езды с владельцем Хелльштайна. Вернее всего, Лендерта держали где-то взаперти, чтобы умертвить после отъезда гостей. Благоразумный итальянец решил, что будет лучше, если об исчезновении любимого слуги Конрад узнает как можно позже и от кого-нибудь другого.

— Смею предположить, что вашей светлости никогда раньше не приходилось бывать в Праге.

— Не только в Праге. Я не бывал нигде дальше Норденфельда. Мой отец боялся, что меня похитят. Когда я учился верховой езде, меня охранял целый отряд слуг. С тех пор я не люблю верховые прогулки.

— Что же нравится вашей светлости?

Конрад на мгновение задумался, подыскивая самый нелепый ответ. Он узнал то, ради чего пришёл, и дальнейшая беседа его не интересовала.

— Мне нравится есть и спать. — Он улыбнулся, предоставляя Ферраре решать, что это — детское простодушие или откровенное издевательство, но венецианец был достаточно умён, чтобы снисходительно отнестись к первому и не обидеться на второе.

— В таком случае, быть может, ваша светлость не откажется от моего приглашения на обед. Дело в том, что именно сегодня я собирался попробовать вино собственного изготовления. Я привёз с собой несколько бутылок. Моё вино особенное, такого не делают нигде. Я настаиваю его на драгоценных камнях.

Феррара увидел, что достиг цели: мальчик заинтересовался.

— Зачем настаивать вино на драгоценных камнях? У них нет ни запаха, ни вкуса.

— Это не совсем так, ваша светлость. Камни обладают магическими свойствами, которые передают вину, превращая его в волшебный напиток исполнения желаний.

Конрад вздрогнул. Он не представлял себе, что о подобных вещах можно говорить вслух. После недавних событий в Норденфельде и встречи с Гертрудой он боялся любого упоминания о магии.

— Благодарю за приглашение, сударь, — быстро произнёс он, — я приду к обеду, — и бросился к себе в комнату.

Колдун…

Конрад схватил со стола колокольчик и затряс так, что вместо мелодичного серебряного звона раздалось хриплое звяканье. Тотчас явился Штефан, приглаживая ладонью растрепавшиеся волосы. Видимо, звонок вырвал его из дремоты. Колокольчик выскользнул из пальцев Конрада и отлетел слуге под ноги.

— Простите, ваша светлость, должно быть, я не сразу услышал, как вы звонили. — Штефан поднял колокольчик и поставил его на стол.

— Мне скучно, — капризным тоном заявил Конрад. — Я хочу осмотреть замок.

Штефан растерялся:

— В отсутствие хозяина, ваша светлость?

— Я не могу сидеть здесь взаперти, дожидаясь возвращения вашего господина! В моих покоях слишком тесно, а наверху холодно. Отведи меня в библиотеку!

— Прошу прощения, ваша светлость, но на это я должен спросить разрешение.

Конрад поморщился.

— Зачем ещё? Я гость. Ты должен делать то, что я приказываю… Нет, в библиотеке мне неинтересно. Я хочу обойти весь замок: башни, подвалы, комнаты слуг.

— Что вы, ваша светлость! — улыбнулся Штефан. — Хелльштайн очень велик. Мы не обойдём его и за целый день. В половине его комнат я никогда не бывал. Многие из них стоят пустые, и по правде сказать, ходить туда опасно.

— Опасно?! Почему это?

Штефан помедлил с ответом.

— Можно заблудиться…

— В Норденфельде я привык гулять всюду, где мне было угодно, — зло проговорил Конрад, — но мой слуга Фриц охранял меня так усердно, что мне пришлось его убить. Я перерезал ему горло. Если мне вздумается наказать тебя за непослушание так же, как Фрица, взамен я оставлю вашему господину кого-нибудь из своих людей, хотя бы Яна. Ступай к мажордому и скажи ему, что я желаю осмотреть замок.

Штефан поклонился и ушёл. Конрад растянулся на постели. Он понимал, что ему не позволят выйти из башни, но надо же было хоть чем-то занять себя до обеда… до встречи с колдуном… Конрада передёрнуло при мысли о Ферраре. Придётся попробовать его вино. Отговориться нечем…

Штефан вернулся вместе с величественным стариком — мажордомом пана Мирослава. Вежливо, но очень твёрдо мажордом отказал Конраду в его требовании, объяснив, что Хелльштайн слишком велик и на осмотр всех его помещений понадобится много часов.

— Я могу показать вашей светлости Охотничий зал и статую танцующей нимфы.

— Не хочу, — отрезал Конрад. В голову ему пришла новая идея. — Я передумал. Пусть мне немедленно принесут какое-нибудь животное — кошку или собачку, и чтобы это сделала девушка, которая вчера подала мне хлеб!

Штефан что-то удивлённо пробормотал, но под гневным взглядом мажордома смутился и опустил глаза.

— Устроит ли вашу светлость большой пушистый кот дымчатой масти? — спросил старик.

— Конечно! В Норденфельде у меня была собака, но она мне надоела… Как зовут эту девушку? Нет, пусть она скажет сама, а кота принесёт в корзине, иначе он может её оцарапать.

Вышколенный мажордом позволил себе улыбнуться.

— Всё будет исполнено в точности, ваша светлость.

Девушку звали Марженкой. Ей было шестнадцать лет. Среди женской прислуги она была единственной девственницей до тех пор, пока её не заприметил один из шляхтичей пана Мирослава. Глупенькая девчонка решила, что ей несказанно повезло: подумать только — благородный кавалер рассыпался перед ней в любезностях и подарил ей бирюзовое ожерелье! Могла ли она устоять перед такой галантностью?! Шляхтич был красив. Марженка таяла от любви и мечтала, чтобы он похитил её. Но мажордом разрушил эти грёзы и с разрешения владельца Хелльштайна выдал её замуж за повара. Поплакав, она успокоилась и даже ощутила благодарность к заботливому мажордому. Возлюбленный не торопился похищать её, а положение замужней женщины открыло ей новые возможности. Зато повар проклинал день своей свадьбы. Хорошенькая жёнушка сделала его всеобщим посмешищем, и он ни в ком не находил сочувствия, так как Марженка была добра, сговорчива и услужлива. Даже пан Мирослав иногда звал её в свои покои.

Она удивилась, когда ей передали просьбу Конрада: столь юных любовников у неё ещё не бывало. Но Марженку это не смутило: не было, так будет. У него такие красивые глаза! Надев бирюзовое ожерелье — подарок любвеобильного шляхтича, она тотчас отправилась к гостю. В покоях Конрада она появилась, одетая как накануне, в ярко-красную юбку и кофту с розами на рукавах. На левой руке у неё висела большая пустая корзина. Кота Марженка несла, бережно прижимая к груди и утопая пальцами в его дымчато-серой шерсти. У него была круглая, очень симпатичная мордочка и длиннющие белые усы. Он недоумённо глядел по сторонам зелёными глазами и от волнения то вынимал, то втягивал коготки.

Конрад сидел на кровати среди раскиданных подушек.

— Добрый день, ваша светлость! — звонко приветствовала его Марженка. — Вот и мы!

Она ловким движением сбросила корзину на пол и протянула мальчику испуганно растопырившего лапы кота. Увидев, с какой нежностью юный гость взял смешного зверя на руки и прижался щекой к его пушистой щеке, Марженка поняла, что позвал её вовсе не малолетний распутник, а самый обыкновенный мальчишка, которому скучно и одиноко в чужом доме. Он плохо говорил по-чешски, но всё же понять его было можно. Вскоре они уже сидели рядом, гладили кота и болтали. Марженка немного говорила по-немецки и конечно не стеснялась своих ошибок, над которыми синеглазый мальчик весело смеялся.

Конрад был счастлив. Марженка очень нравилась ему. Она кокетничала с ним, потому что не умела вести себя иначе, а он любовался ею, она казалась ему настоящей красавицей, пожалуй, даже красивее Гертруды…

Он рассказал ей о Норденфельде, Лендерте, неудачном начале своего путешествия и приключении на старом кладбище. Марженка удивлялась. Гертруду фон Адельбург она видела всего раз, но хорошо помнила. И эта красивая гордая дама — ведьма? Какой ужас!

— Должно быть, у вашей светлости сильный ангел-хранитель.

— Да, — согласился Конрад. Рассказывая о том, как спасся от разбойников, он был намного откровеннее, чем в беседе с Феррарой. Он спросил, не знает ли Марженка чего-нибудь о Лендерте и других его слугах. Почему никого из них не допускают к нему? Марженка, конечно, знала. По традиции, установившейся в Хелльштайне в давние неспокойные времена, свиту приезжающих в замок гостей размещали в специально отведённом для этого домике на заднем дворе и держали там под наблюдением стражи. Гостям прислуживали люди владельца замка. Даже дамам приходилось расставаться со своими любимыми горничными. Марженка носила пищу слугам Конрада и уже знала кое-кого из них по именам. С Яном она успела поцеловаться, шутя, по-дружески. Прочие ей не нравились — грубые мужланы, а худой ехидный старик и вовсе показался отвратительным. Неужели это и есть Лендерт? Фу-у, какой страшный!

— Конечно, я вижу слуг вашей светлости, и Лендерта тоже. Живы они и здоровы. В доме, конечно, тесновато — там же ещё и слуги господина Феррары. Спят все в общей комнате, на сене, но кормят их хорошо — наш пан и о своих людях заботится, и чужих не обижает. Если ваша светлость желает что-нибудь передать Лендерту, я непременно передам — мне скоро нести туда обед.

— Скажи, что со мной всё в порядке. Скоро мы увидимся.

Конрад успокоился и повеселел. Его страхи оказались напрасными — ни с Лендертом, ни с другими его слугами не случилось ничего плохого. Мирослав ждал своих гостей в Праге. Это означало, что в Хелльштайне их уже не будут задерживать.

Кот не помещался на коленях Конрада, лапы и хвост свешивались, как края мехового коврика.

— Он любит, когда его гладят. — Марженка провела ладонью по спинке кота, и он громко замурлыкал.

Конрад смотрел на её руку, маленькую и белую, почти как его собственная. Он впервые разговаривал с такой молоденькой женщиной, но чувствовал себя с ней очень уютно, словно знал её давным-давно. Ему хотелось поцеловать её, но он не решался: вдруг она обидится?

Она поцеловала его сама, ласково, как малыша. От неожиданности он отпрянул, изумлённо глядя на неё. Марженка испугалась:

— Ой, простите, ваша светлость, я не смогла удержаться. У вас такие нежные щёчки!

Конрад рассмеялся, обнял её и зажмурился от удовольствия: как хорошо! Его кормилица — единственная женщина, от которой он мог бы получить какое-то представление о материнской ласке и заботе, была грубовата и не слишком умна. Он не любил её. Жаль, что Марженка не жила в Норденфельде…

Они поиграли с котом, рассмотрели все безделушки в комнате, потом поднялись на башню. Марженка тихонько запела и закружилась. Конрад не сводил с неё глаз. Ей было и забавно и лестно.

Она протянула ему руку.

— Потанцуйте со мной, ваша светлость!

Он улыбнулся и сел на скамью.

— Нет, не хочу. Лучше ты потанцуй и спой что-нибудь ещё.

Марженка спела весёлую крестьянскую песенку о любви. Мальчик внимательно слушал. Понимал ли он то, о чём она пела по-чешски?

Вскоре за Марженкой пришёл мажордом: надо было нести обед слугам.

— Она вернётся к вам, ваша светлость, как только справится со своими обязанностями, — пообещал он. — А вас ждёт господин Феррара.

Ювелир сидел за накрытым столом спиной к лестнице и читал странную, по виду очень старинную книгу. Подходя к столу, Конрад мельком глянул через плечо итальянца и увидел ровные, написанные крупным почерком строки. Рукопись? Феррара закрыл её и положил рядом с собой. Чёрный переплёт был пуст — ни надписи, ни виньетки, ни рисунка. Наверное, так выглядели волшебные книги ведьм, о которых Конрад слышал от Лендерта — любителя рассказывать всякие страшные истории. Но неужели можно вот так открыто, на виду у всех читать колдовскую книгу?!

Феррара блеснул ослепительной улыбкой.

— Какое счастье, что вы, ваша светлость, приняли моё приглашение! Я только что перебирал свои дорожные вещи и нашёл интересные записи, сделанные мной два года назад в Амстердаме. Я приобрёл тогда на аукционе несколько особенных изделий. Одно из них — вот это.

Он снял с пальца и протянул Конраду кольцо из белого металла, больше похожего на сталь, чем на серебро. В тяжёлую оправу был вставлен чёрный кристалл в форме призмы. Камень, будто созданный из тьмы, лёг в ладонь Конрада, и мир изменился, отразив, как зеркало, незаметные прежде тени.

— Морион, — сказал Феррара. — Видите, ваша светлость, кристалл едва обработан, а значит, сохранил все свои свойства.

— И какие это свойства? — Конрад рассматривал кольцо, страстно желая, но стесняясь примерить его. Оно было слишком велико.

— Морион — камень счастья, — не задумываясь ответил Феррара. — Он связывает любящие сердца, разлучённые смертью. Его носят в память об умершем.

"Значит, и я могу его носить", — подумал Конрад. Эта фраза едва не сорвалась у него с языка, но он сдержался, не произнёс её вслух. Ему вдруг захотелось украсть кольцо. Желание обладать чёрным камнем было настолько сильным, что у Конрада мелькнула мысль об убийстве. Послезавтра в дороге… Слуг у итальянца, видимо, немного. Перебить их не составит труда. Но согласятся ли на это Лендерт и Дингер?

Взглянув на Феррару, Конрад устыдился своих мыслей. Чудаковатый ювелир не заслуживал такой неблагодарности.

Конрад вернул кольцо и без аппетита принялся за еду. Он ещё не успел проголодаться после завтрака. А "чудаковатый ювелир" взял стоявшую в центре стола бутыль, откупорил её и наполнил два кубка густым красным вином.

— Выполняю своё обещание, ваша светлость.

Конрада охватило любопытство. Он попытался рассмотреть лежащий на дне бутыли камень.

— Как интересно! Значит, это не шутка?

Итальянец притворно обиделся.

— Что вы, ваша светлость! Я и не думал шутить! Здесь самый настоящий агат, и он будет вашим, когда бутыль опустеет.

Как и предполагал Феррара, мальчик обрадовался, не заподозрив подвоха. Доверчивые создания — дети. Обманывать их грех. Феррара и не обманывал. Перед обедом он выбрал в своей коллекции необработанных камней красивый коричневый с белыми прожилками агат и бросил его в прекрасное виноградное вино трёхлетней выдержки. Камень он и вправду собирался подарить Конраду, надеясь, что на сей раз маленький лжец будет откровеннее. Хорошее вино располагает к доверительной беседе, а узнать Ферраре хотелось многое. Его живо интересовала странная дружба между владельцем Хелльштайна и наследником Норденфельда, о которой, судя по всему, отец Конрада не подозревал.

Феррара был намного богаче, чем думали те, кто знал его близко. Своё немалое состояние он нажил не только на драгоценных камнях, но и на чужих тайнах, любая из которых могла стоить ему жизни. Он любил риск и не боялся смерти, но сейчас она стояла рядом с ним. Красивый мальчик смотрел на него ясными глазами и фантазировал о том, как убьёт и ограбит его, а затем вернётся домой и привезёт своему отцу невиданные сокровища. Быть может, тогда Герхард смягчится…

Духи-защитники дремали. Раздумья и сомнения Конрада не воспринимались их примитивным сознанием. Лишь мысленный приказ, отданный твёрдо, без малейших колебаний, мог послужить для них сигналом к нападению. Но Феррара уже ощутил их присутствие: сначала как беспокойство, необъяснимую тревогу, затем как угрозу. Источником её было что-то, чего он не мог уловить, хотя чувствовал, что это связано с мальчиком.

Феррара подавил досаду. Он ошибся, думая, что сумел расположить к себе Конрада. Было слишком самонадеянно рассчитывать только на свою щедрость, красноречие и обаяние там, где требовалось что-то ещё… Но что? Узнать об этом будет время в пути.

Феррара поднял кубок.

— За удачное путешествие!

— За удачное путешествие, — рассеянно повторил Конрад. Мысленно он был уже в дороге. Ему не терпелось поскорее оказаться за пределами Хелльштайна. Он поднёс к губам кубок и сделал пару глотков. Вино было сладким, удивительно душистым. Он отпил ещё немного. По телу растёкся приятный жар.

— Есть один маленький секрет, — сказал Феррара. — Заметили ли вы, ваша светлость, что моё вино пахнет цветами? Совершая ритуал виноделия, я думаю о цветущих альпийских лугах с их дивными ароматами, ибо это священнодействие в честь древнего бога Диониса.

Конраду и впрямь почудилось благоухание летних цветов. Он не знал, что такое внушение, и вряд ли поверил бы, если бы ему сказали, что один человек может заставить другого ощутить то, чего нет в действительности, не прибегая к помощи демонов. Всё, что говорил и делал Феррара, было необычно, временами забавно, но не имело ничего общего с представлениями Конрада о колдовстве.

Вино казалось лёгким, но, допив кубок, мальчик заметил, что блики света, играющие на краях золотых и серебряных блюд, потускнели и расплылись радужными кольцами. Он взял вилку, но она выскользнула и звякнула о тарелку. Феррара налил ему ещё вина и предложил выпить за здоровье хозяина замка. Конрад охотно согласился: Мирослав заслуживал добрых пожеланий.

Феррара наблюдал, как постепенно мальчик пьянеет. Вино действовало медленно, поэтому можно было надеяться, что Конрад успеет рассказать достаточно, прежде чем его сморит сон.

— Ваша светлость, если я правильно понял вчера, вы держите путь в Баварию, в родовой замок, где вас ждёт отец?

Конрад недовольно тряхнул головой.

— Мой отец остался в Норденфельде, а меня отправил в Баварию, чтобы я не портил ему настроение. До совершеннолетия я буду жить один. Отец вряд ли навестит меня. Я ему нужен только потому, что у него больше нет детей. Если бы мой брат не умер, я бы сейчас ехал в монастырь.

— Полагаю, ваша светлость, что решение барона Норденфельда было продиктовано необходимостью, — Феррара старался быть очень осторожным, ибо разговор заинтересовал его с первых же слов.

Конрад рассмеялся. Его глаза тускло блестели.

— Большой необходимостью! Я убил его любимого слугу, который шпионил за мной и докладывал барону о каждом моём шаге.

Ферраре удалось ничем не выдать своего удивления. Он не знал, стоит ли верить словам захмелевшего мальчишки.

— О да, я понимаю, доносчик может вывести из себя… Должно быть, этот слуга очень рассердил вашу светлость. Некоторым слугам опасно доверять, ибо они способны ради собственной выгоды или по злобе клеветать на своих господ, забывая о каре, постигшей Иуду.

Феррара умолк. Он увидел, как внезапно Конрад отрезвел. Что-то случилось. Что — Феррара не понял. Было ясно одно: его слова взволновали мальчика.

— Я ненавижу своих слуг, — злобно проговорил Конрад. — Если бы я мог обходиться без них, то ни одного не подпустил бы к себе. Меня предали все, даже Лендерт, хотя он и думает, что верно служит моему отцу, а значит, и мне. Мой отец и я — не одно и то же.

— Разумеется, ваша светлость, но так уж поставил Бог, что родители главенствуют над нами и решают нашу судьбу. Нам надлежит слушаться и почитать их, ибо их воля — это Божья воля.

Презрительное выражение на лице Конрада сообщило итальянцу о том, что наследнику Норденфельда сыновняя почтительность так же мало знакома, как и страх Божий. Очевидно, у мальчика были веские причины испытывать неприязнь к отцу. Они-то и интересовали Феррару.

— Слуги всего лишь исполняют приказы своего господина, — сказал он. — Не стоит считать их предателями и негодяями. Когда вы унаследуете имение, они будут так же подчиняться вам, как сейчас — барону Норденфельду.

— Это будет нескоро.

— Кто знает, ваша светлость. — Феррара видел, что едва ли сумеет узнать от Конрада больше, чем тот уже рассказал, но впереди их ожидал достаточно долгий путь, а итальянец по опыту знал, что дорожные беседы иногда бывают интереснее застольных.

Весь следующий день Феррара посвятил приготовлениям к отъезду. Его багаж едва умещался в двух больших, окованных железом сундуках. Вёз он с собой обширный гардероб, дорогое оружие, ювелирные инструменты, вино, друзы самоцветов, целебные снадобья, книги и рукописи. Шкатулку с драгоценностями он держал отдельно от прочих вещей. Кроме форейтора и двух доверенных слуг, его сопровождало пятеро наёмников — немцев и итальянцев, которые плохо понимали друг друга, ещё хуже — местных жителей, зато превосходно дрались на шпагах и кинжалах. Теперь к его кортежу должна была присоединиться свита Норденфельда, и это слегка беспокоило Феррару, ибо чужие слуги так же опасны, как чужие псы.

Конрад почти не думал о предстоящем путешествии. Он понятия не имел, где находятся его дорожные вещи. Всё, что при нём было, это молитвенник, в который за три дня, проведённые в Хелльштайне, он ни разу не заглянул, медальон матери, золотая цепь — подарок Мирослава и более скромные подарки Феррары: браслет и самоцветный камень — награда за откровенный разговор. Награда не совсем заслуженная, так как мальчик рассказал значительно меньше, чем желал узнать Феррара.

Даже очень независимый и самостоятельный ребёнок нуждается в обществе взрослого человека, а Конрад привык к тому, что его всегда окружало множество взрослых людей, которые опекали его. Разлучённый с Лендертом и Дингером, он ощущал себя покинутым, никому не нужным, и был доволен, что нашёлся человек, который взял на себя заботу о нём и его багаже.

Конрад не догадывался о том, насколько заинтересовал ювелира. Феррара чувствовал деньги, но, боясь потерять доверие мальчика, больше не докучал ему назойливыми расспросами.

Последний день в Хелльштайне прошёл для Конрада незаметно. Марженка не приходила. Вероятно, она была занята. Конрад не стал настаивать на том, чтобы её допустили к нему. Он надеялся увидеться с ней перед отъездом. Феррара тоже не появлялся. Он был поглощён приготовлениями к путешествию. Штефан сказал, что из Праги возвратился паж пана Мирослава Светелко, чтобы сопровождать гостей к своему господину.

Завтракал и обедал Конрад в одиночестве. Один поднимался на башню, где никогда не стихал ветер. Было пасмурно. Над шпилями замка стелились низкие дождевые облака. Конрад грустно бродил по влажным плитам смотровой площадки. Скамейка была покрыта мельчайшими капельками воды. Деревца в кадках трепетали в ожидании непогоды.

Буря разразилась к вечеру. Ветер усилился и тоскливо завыл. Хлынул дождь. Сидя в своей комнате, Конрад с замирающим сердцем прислушивался к плачу ветра в каминной трубе. Огоньки свечей в канделябре горели тускло, тревожно подрагивали, исходя черноватым дымком. Конраду чудилось, что в комнате кто-то есть. Перед его глазами маячило лицо Фрица. Борясь со страхом, маленький убийца пытался внушить себе, что на свете нет такого призрака, который мог бы причинить ему зло. Духи-защитники охраняли своего повелителя. Ужина он не дождался: уснул под шум дождя и гул ветра.

Ближе к полуночи в комнату поднялся Феррара. Конрад спал одетый, на не разобранной постели. Свечи в канделябре оплыли, только одна ещё догорала. Её фитиль наклонился, и воск капал на круглую подставку канделябра, сделанную в виде серебряного цветка, на лепестке которого застыла с раскрытыми крылышками позолоченная стрекоза. Феррара поправил фитиль, провёл указательным пальцем по тонкому телу стрекозы. Она смотрела на ювелира тёмно-бурыми агатовыми глазами.

Феррара прошёлся по комнате. Каминную полку украшали фарфоровые статуэтки: пастушок в моравском костюме и три миленькие пастушки. Феррара улыбнулся: пастушок удивительно напоминал Конрада.

Ветер со злостью швырнул в окно целую пригоршню дождевой воды. Если такая погода будет утром, с отъездом придётся повременить…

Часам к двум ночи дождь прекратился. Буря утихла.

Было ещё темно, когда Штефан разбудил Конрада.

— Вставайте, ваша светлость. Пора в путь.

Вернер и Хайне принесли таз, полотенце и кувшин с тёплой водой. Конрад умылся. Настроение у него было прескверное. Он ненавидел, когда его будили, тем более, до наступления утра. Ему никуда не хотелось ехать. Он с отвращением думал о многочасовой тряске в карете. Слуги расчесали и завили ему волосы щипцами. Он вытерпел эту скучную процедуру молча, дивясь её нелепости: несколько часов — и от локонов не останется следа.

Завтрак ему не подали. Оказалось, что Феррара и Светелко спешили выехать до рассвета. Конрад чертыхнулся: красоте причёски он предпочёл бы сытый желудок, но вскоре забыл о голоде, увидев подарок, присланный ему из Праги паном Мирославом, — тёмно-серый дорожный костюм, расшитый золотой нитью, и белую рубашку из тонкого полотна. К ним прилагались белые шёлковые чулки и чёрные туфли с атласными лентами.

— Здесь есть ещё шляпа, — сказал Штефан, заглянув в большую круглую коробку.

Серую фетровую шляпу украшала восхитительная бриллиантовая брошь, которой был закреплён плюмаж из страусовых перьев. Взглянув на себя в зеркало в новом наряде, Конрад заметил, что выглядит взрослее. Сильно приталенный камзол сидел на нём безупречно. Туфли тоже пришлись впору. Завитые волосы аккуратными локонами спускались на плечи, делая лицо удлинённым, аристократически тонким.

"Пан Мирослав и вправду считает, что я его сын, — думал Конрад, спускаясь со слугами по винтовой лестнице. В руке он держал фарфоровую пастушку, которую прихватил с собой. Она была в красной юбке, точь-в-точь как Марженка. — Господи, помоги, я не хочу ехать к нему, не хочу!"

Во двор он вышел хмурый и злой. Стиснув зубы, исподлобья оглядел своих попутчиков. В сырой и зябкой предрассветной тьме дымились факелы. Отряд был велик: человек тридцать верховых, вооружённых, словно в бой. Посреди двора чернели две дорожные кареты и повозка. Вокруг них толпилась челядь владельца Хелльштайна.

Проходя вслед за Штефаном к своей карете, Конрад пристально всматривался в незнакомые лица. Среди слуг Мирослава и Феррары его люди буквально растворились — он не видел никого. Наконец в противоположном углу двора он заметил внушительную фигуру Яна, сидящего в седле. Крупный, статный Султан всхрапывал и переступал с ноги на ногу, нетерпеливо встряхивая гривой.

Возле кареты ждал Дингер. Старый солдат осклабился и с поклоном открыл дверцу:

— Добро пожаловать, ваша светлость. Вас сегодня просто не узнать.

Конрад забрался в карету, как в тёмную пещеру. Опущенные занавески не пропускали внутрь ни свет факелов, ни тоскливый холодок раннего утра. Развалившись на упругих подушках, Конрад внезапно почувствовал, что рядом кто-то есть, и в испуге вскочил. В темноте тихонько рассмеялась Марженка.

— Это я, ваша светлость! — Её рука нашла руку Конрада. Марженка притянула его к себе и обняла. — Пришла попрощаться. Я знаю, что вы хотели видеть меня вчера, но не смогла прийти — меня не отпустили.

Конрад поцеловал её. Если бы в карете было светло, он ни за что не решился бы на это. И Марженка вела себя смелее. Она гладила его волосы, плечи, спину.

— Я бы хотел остаться, — тихо выговорил он, блаженствуя от её ласки. — Жаль, что ты не можешь ехать со мной.

— А я бы поехала с вами, ваша светлость. Мне хочется увидеть Прагу, я ведь никогда там не бывала и, наверное, никогда не буду.

— Эй, — сказал Дингер, заглянув в карету, — выходи, красавица, иначе действительно уедешь с нами. Мы трогаемся.

— Сиди, — шепнул Конрад, обнимая Марженку. — Никто не заметит, что ты здесь. Поедешь со мной.

— Что вы, ваша светлость! Да если пан Светелко увидит меня, то зарубит прямо на дороге!

— Не посмеет. Я заступлюсь за тебя.

Марженка рассмеялась и выскользнула из кареты так проворно, что он не успел её удержать.

— Прощайте, ваша светлость! Доброго пути!

Дингер влез на сидение и закрыл дверцу. Сразу же тронулись. Конрад отодвинул занавеску, но уже не увидел Марженку. В колеблющемся свете факелов двигались бесформенные, меняющие очертания тени. Грохот кортежа мрачным эхом отдавался в многовековых стенах Хелльштайна, вздымаясь ввысь, к беззвёздному небу. И Конрад с тоской ощутил себя частью этой неудержимой тёмной лавины. Маленькой частицей, неспособной сопротивляться равнодушной силе, влекущей её, как волна песчинку. Приблизилась, надвинулась арка ворот с острыми зубцами поднятой решётки. Карета выехала на мост, изогнувшийся над чёрным провалом. В темноте не было видно ни краёв пропасти, ни деревьев внизу, на её дне. Конраду стало страшно. Он лёг на сидение, обеими руками прижимая к груди фарфоровую пастушку.

Почему Лендерт не сел в карету? Может быть, он решил ехать в повозке? Странная прихоть. Конрад прикрыл глаза, чтобы не видеть качающихся занавесок и мелькающего за ними отблеска факелов. Как тяжело! Отдающийся в голове стук копыт и колёс, запах лошадиного и людского пота, тряска и тошнотворная скука, которую ничем не рассеешь…

Вскоре он задремал, думая о Марженке и сокровищах Феррары. Ему грезились фантастические глыбы самоцветов на берегу большого озера и девушка, танцующая на серебристом песке. Скалы из самоцветных камней уходили подножиями в непрозрачную воду. Тусклая голубовато-пепельная дымка закрывала противоположный берег озера. Вода была неподвижной, мертвенной, но в скалах стоял неумолчный гул, будто в них бушевал ветер.

Проснулся Конрад оттого, что Дингер взял у него статуэтку, которая едва не упала на пол.

— Красивая игрушка, но хрупкая. Ронять её не стоит. С позволения вашей светлости я положу её к себе в карман. Там ей будет безопаснее.

Конрад сел и с недовольным видом отнял пастушку.

— Не беспокойся, я её не разобью.

Дингер усмехнулся:

— Как знать, ваша светлость. В дороге чего не приключится.

Рассвело. За чуть отодвинутой занавеской тянулись поля и холмы. Вдали виднелось какое-то селение: дворы, аккуратные домики, мельница, старинный костел с острыми готическими шпилями. Небо было тёмным, предгрозовым. Конрад вздрогнул: ветвистая молния полыхнула над ближайшим холмом, вонзившись в его мохнатую вершину, а миг спустя равнину затопил тяжёлый раскат грома. Лошади заволновались, заржали. Карету сильно качнуло. Было слышно, как тревожно переговариваются наёмники и слуги. Светелко, ехавший во главе отряда, крикнул, чтобы они поспешили — до хутора было недалеко.

Кортеж перешёл с лёгкой рыси на галоп. Затрясло так, что трудно было дышать. Дингер пересел к Конраду и обнял его.

— Не смотрите в окно, ваша светлость, укачает.

Гроза шла наперерез отряду. Молнии сверкали всё чаще, гром греме