/ / Language: Русский / Genre:love_history

Два мира

Эльза Вернер

Романы Э. Вернер «Руны» и «Два мира» продолжают исследование человеческих судеб, начатое в других произведениях автора. В своем стремлении к счастью ее герои проявляют себя не только как незаурядные личности, но и как тонкие, деликатные натуры. Всеми своими поступками они утверждают, что счастливым человек может быть лишь тогда, когда он сохранит уважение к самому себе, когда он может смотреть на свою жизнь без стыда и угрызений совести, не видя в прошлом ни дурного поступка, ни зла, ни обиды, причиненных другому и не получивших прощения.

Эльза Вернер

Два мира

Глава 1

С залитой солнцем горной вершины спускались два путника с альпенштоками в руках и рюкзаками за спиной. Присутствие проводника с веревкой и ледорубом свидетельствовало о том, что путешественники только что совершили восхождение на гору. Теперь они шли по зеленой лужайке, на которой и решили отдохнуть

— Вон та дорога ведет на Грасекер-Альм, — сказал старший из путешественников. — Ты ведь не пойдешь со мной на Вильдзее?

— Чтобы сделать крюк, который отнимет целых два часа? Нет, благодарю покорно! — возразил другой. — С пяти часов утра я только и делал, что лазил по глетчерам и пропастям, хотя на службе с нами не церемонятся и я вообще не из слабых, но мне далеко до тебя, Герман, с твоей богатырской силой.

— Я только выносливее тебя, — возразил Герман. — Итак, ты идешь прямо на Грасекер-Альм? А я спущусь по Энской долине.

— Но сначала отдохнем. — Молодой человек опустился на мягкую траву. — Мы еще успеем вовремя добраться до нашего «Палас-отеля». Почему тебе вздумалось остановиться в этой уединенной деревушке? «Господин архитектор Зигварт любит глушь», сказал мне вчера тот маленький турист, что собирался с нами на экскурсию, но потом побоялся опасности. И он совершенно прав. А отсюда ведь всего час пути до Интерлакена, где теперь сезон в полном разгаре.

Зигварт пожал плечами, лег на траву рядом со своим спутником и произнес:

— Да, в Интерлакене весной и летом любят отдыхать сливки Общества, тебе этого мучительно недостает! Но я ведь не мешаю тебе, Адальберт, немедленно отправиться туда и начать флирт с англичанками и американками. Лично я остаюсь здесь. Я приехал сюда ради гор и намерен полностью насладиться ими.

— А я приехал сюда исключительно ради тебя! — сердито воскликнул Адальберт. — Мы с тобой не виделись целый год, пока ты учился в Италии, а теперь, когда ты наконец вернулся, меня, как на грех, переводят в Мец. Не приди мне в голову счастливая мысль попросить двухнедельный отпуск и поймать тебя в Швейцарии, нам не пришлось бы увидеться. В благодарность за это ты таскаешь меня по всяким глетчерам и вершинам и заставляешь жить в невозможной обстановке. Вообще я считаю, что ты обращаешься со мной самым непозволительным образом!

— К чему поручик Гунтрам совсем не привык, — насмешливо возразил архитектор. — Тебя ведь абсолютно все балуют, один я осмеливаюсь тебе перечить.

— Да, ты не упускаешь случая сделать это, и, как это ни странно, я на тебя не сержусь, боюсь даже, что мне просто будет недоставать твоих нравоучений.

Адальберту Гунтраму, красивому, стройному юноше с темными волосами и лицом, сиявшим беспечностью юности, было примерно двадцать четыре года. Его костюм туриста, очевидно, был сшит лучшим портным, и, несмотря на штатскую одежду и непринужденную позу, в нем угадывался военный.

Его спутник, наоборот, не поражал элегантностью. Его костюм хранил следы непогод и далеких прогулок, а незаурядная внешность свидетельствовала о полном равнодушии к ней.

Высокая и сильная фигура Зигварта ясно указывала на его принадлежность к германской расе. На его загорелом энергичном лице выражалось непоколебимое сознание собственной силы. Он казался старше своих двадцати семи лет.

— Да, ты наделаешь довольно много глупостей, когда меня не будет с тобой, — сухо сказал он. — Что же касается моих спартанских наклонностей, то ты ведь знаешь, что они стали для меня необходимостью. Полученной премии мне хватало на год учебы в Италии, да еще мне удалось сэкономить небольшую сумму, чтобы на обратном пути провести недели две в Швейцарии. При таких скудных средствах нечего и думать о роскошных гостиницах в Интерлакене. Но ты, разумеется, можешь себе позволить подобное удовольствие!

— Я мог бы заплатить за нас обоих, — перебил его Адальберт. — Боже Великий! На твоем челе снова собираются тучи! Как будто я оскорбил тебя, предложив на время стать моим гостем! Ведь в Берлине я не раз пользовался гостеприимством. Но как только я собираюсь ответить тебе взаимностью, ты становишься невыносимо грубым.

— Полно, Адальберт! Я очень рад, что ты приехал сюда, это прекрасный финал моего счастливого, незабываемого путешествия. А теперь надо снова приниматься за работу.

— В которую ты поспешишь окунуться с головой? Мне кажется, ты уже заранее радуешься ей. Ты такой же фанат в работе, как и мой отец. Его тоже приходится силой оттаскивать от письменного стола.

— С той лишь разницей, что мне так работать необходимо, а ему — нет.

— Со временем и ты достигнешь этого. Недаром же ты его лучший ученик, ведущий специалист в его строительной конторе.

— Если бы только он предоставлял мне побольше самостоятельности! Надо же, наконец, и мне стать на собственные ноги, а об этом твой отец и слышать не хочет.

— Тебе не следует сердиться на него за это! — смеясь, воскликнул Адальберт. — Он совсем не может обходиться без тебя и старается удержать тебя во что бы то ни стало.

— Но ведь надо же мне наконец испытать собственные крылья, создать что-то самостоятельное. В моих папках есть один проект, который я закончил незадолго до отъезда, он кое-что стоит и мог бы открыть мне широкую дорогу, но с чего начать? Художник посылает свою картину на выставку и как будто возвещает всему миру: «Вот что я в состоянии создать. Дайте мне возможность творить!» Но архитектор нуждается в заказах, а кто же доверит молодому, никому неизвестному человеку сооружение, стоящее больших денег? Тут требуются имя, репутация или, в крайнем случае, рекомендация. Твой отец мог бы дать ее, если бы захотел.

— Будь спокоен, он сделает это. Но в настоящее время он весь поглощен работой, он строит в Тиргартене новую виллу для коммерции советника фон Берндта и лично руководит строительством. Они ведь старые друзья.

— Это я знаю, но совершенно незнаком с планом. Ты писал мне, что Берндт приобрел себе участок на моей родине, совсем близко от Равенсберга. Что это ему вздумалось? Ведь это так далеко от Берлина!

Адальберт пожал плечами.

— Во-первых, это было коммерческим предприятием. Графенау шел с молотка, и Берндт надеялся извлечь из него доходы. Он приобрел имение почти за бесценок и хочет сделать из него свою летнюю дачу.

— Я знаю Графенау, это ближайшее соседнее имение, — сказал Герман. — Ты, кажется, был там в прошлом году?

— Да, Берндт приглашал нас. Мой отец хотел посмотреть замок, чтобы решить, как его перестроить. Это некрасивое старое здание, но папа думает, что из него можно кое-что сделать. Я провел в Графенау несколько великолепных недель. Там отличная охота, а кроме того, я нашел еще заколдованный замок со сказочной принцессой.

— Разумеется! Для тебя ведь любовные приключения — необходимость!

— Ну, на этот раз приключение было из самых невинных, так как вышеупомянутой особе было не более четырнадцати лет. Барон Гельфенштейн совершенно обанкротился со своим Графенау. Не будь у него капитанской пенсии, он вынужден был бы голодать вместе со своей маленькой внучкой. Но пенсии им едва хватает, чтобы прокормиться, и они живут в каком-то, совином гнезде.

— В старом охотничьем домике? Да он ведь, наверно, совсем развалился?

— По крайней мере, у них над головой есть крыша, коммерции советник разрешил им оставаться в этом домике. Он пожалел старика, которому теперь нужен лишь клочок земли, где он мог бы спокойно умереть. Берндт оставил за стариком охотничий домик до самой его смерти. Я хотел поближе посмотреть на это совиное гнездо и случайно познакомился с бароном и маленькой рыженькой Траудль.

— Маленькой рыженькой Траудль? Кто это?

— Да вышеупомянутая принцесса! Так ее называет дедушка. Это румяное, восхитительное существо, для которого я стал желанным товарищем по играм. Почти ежедневно я заходил туда, мы бегали взапуски, ссорились и мирились, как дети. Как видишь, тут ничего особенного не было.

— Я давно не был на родине, — сказал Герман, поднимаясь с земли. — Но пора и в путь. Возьми с собой проводника, а я пойду один, теперь я сам найду дорогу.

Он свернул в сторону, и оставшиеся на лужайке скоро потеряли его из виду. Дорога шла через горы. Сверху на путника глядела снежная вершина, на которую он поднимался этим утром. Внизу громоздились утесы, обрывы и громады камней, между которыми виднелись узкие полосы зеленой травы. На одной из этих полос что-то шевелилось. Зигварт остановился и увидел пару серн, бесстрашно спускавшихся с вершины, они шли навстречу одинокому путнику. У Зигварта зашлось сердце. В сыне лесника мгновенно проснулся инстинкт охотника.

Он с трудом оторвался от очаровательного зрелища и быстро пошел дальше. По расставленным кое-где дорожным указателям найти дорогу было нетрудно. Она привела путника к краю небольшой котловины, на дне которой сверкало маленькое альпийское озеро. Тут по откосу вилась только узенькая пешеходная тропинка. Спокойно и уверенно Герман спустился по откосу к маленькой лужайке на берегу озера и только теперь заметил, что он здесь не один. Шагах в двадцати от него, под высокой, растрепанной бурями сосной, сидела дама с альбомом на коленях и рисовала. Герман слегка дотронулся до полей своей шляпы, она небрежно ответила на его поклон и спросила по-немецки, но с заметным английским акцентом:

— Вы знаете дорогу в Энскую долину? Она хорошая или нет?

Зигварт насмешливо улыбнулся — его, очевидно, принимали за проводника, это было видно по тону вопроса. Это заблуждение позабавило его, но он ответил не особенно вежливо:

— Дорога в долину крутая и опасная. Вам, во всяком случае, не дойти, необходим проводник.

— Не сейчас, после, — прервала дама, видимо, находя дальнейшие разговоры излишними и снова принимаясь рисовать.

Архитектор решил, что дело зашло слишком далеко, очевидно, она была уверена, что он явился в качестве проводника предлагать ей свои услуги, и потому заставляла его ждать. Решив дать хороший урок этой надменной англичанке, он подошел к ней, взглянул через ее плечо на рисунок и сказал по-английски:

— Вы неудачно выбрали место, ветки сосны закрывают от вас всю возвышенность.

Иностранка взглянула на него с изумлением.

— Вы говорите по-английски?

— Немного. Вы хотели сделать набросок утесов, так живописно замыкающих озеро, но вам это не удалось. Надо было рисовать их с той стороны, откуда я пришел. Оттуда хорошо виден весь задний план.

Дама, по-видимому, начала понимать свою ошибку относительно мнимого проводника, но явно обиделась на то, что совершенно незнакомый человек осмеливается давать ей советы. Ее губы искривила надменная улыбка, и она сказала с нескрываемой иронией:

— Не желаете ли попытаться исправить мою ошибку?

— Если вы не против. Позвольте ваш альбом.

Зигварт спокойно взял из ее рук тетрадь и карандаш, прошел к указанному им самим месту и, открыв в альбоме чистый лист, начал набрасывать новый эскиз. Незнакомка удивилась, что ее так неожиданно поймали на слове, но молчала, не зная, как отнестись к этому человеку. Он говорит по-английски, следовательно, образован, но его костюм далеко не подтверждал этого. Грубые горные башмаки, потертая куртка, помятая поярковая шляпа, все это было «shocking»[1] в глазах знатной англичанки. И в то же время она видела энергичный профиль, высокий лоб и орлиные глаза, он не был красив, но вся его внешность чрезвычайно впечатляла.

Зигварт отлично видел, что стал предметом внимательного изучения, но не обращал на это ни малейшего внимания, набрасывая эскиз быстрыми уверенными штрихами. Около десяти минут прошло в полнейшем молчании, потом он вернулся к англичанке и вручил ей альбом.

Это был лишь беглый набросок, но озеро, окружавшие его утесы и сосны на берегу были схвачены так умело и точно, что в рисунке сразу угадывалась рука профессионала. Незнакомка заметила это с первого взгляда и быстро спросила:

— Вы художник?

— Нет, но я учился рисованию.

Дама почувствовала в этих словах насмешку над своим дилетантским рисунком, но промолчала и, закрыв альбом, проговорила холодным тоном:

— Я оставила свою лошадь с проводником на Грасекер-Альме, присутствие подобных людей всегда невероятно стесняет меня.

— Да, бывает неприятно встретить людей там, где хотелось бы побыть одному, — произнес Герман. — Но ведь подобные места невозможно монополизировать, и потому с этим приходится мириться.

Тут он впервые взглянул в лицо незнакомке. Это была девушка лет двадцати, стройная и видная, с правильным бледным лицом и темными глазами, составлявшими своеобразный контраст с пепельно-белокурыми волосами. Ее взгляд и вся фигура выражали спокойную и холодную уверенность в себе. По-видимому, она уже давно привыкла смотреть на всех людей свысока. На ней был серый дорожный костюм и фетровая шляпа с синей вуалью, но на лежавшей рядом кофточке, которую она сняла, подкладка была из толстого белого атласа, брошенные тут же, перчатки — из тончайшей шведской кожи, а на правой руке девушки блестело дорогое кольцо.

Зигварт заметил все это. Он положил свой мешок на траву и сел, не замечая устремленного на него удивленного взгляда. Для девушки, по-видимому, было совершенно непривычно, что кто-то мог не восхищаться ее обществом. Но Зигварт, казалось, и не думал продолжать разговор, он молча разглядывал расстилавшийся перед ним ландшафт.

Было начало июня, что в горах считается еще весной. Но здесь весна не наполнялась ликующими песнями птиц, не несла с собой благоухания и красоты распускающихся цветов. Здесь уже чувствовалась близость снеговых вершин. Задумчиво и неподвижно стояли гранитные скалы, серой стеной окружавшие озеро, мрачными казались зеленые ели, птицы не порхали в ветвях, рыба не играла на поверхности озера. Ропот пенистого горного потока, падавшего с утеса и исчезавшего в пропасти, был единственным звуком, нарушавшим безмолвие этого величавого уединения.

Однако веяние весны чувствовалось даже здесь. Высоко в небе неслись белые весенние облака, на елях виднелись светлые молодые побеги, а на маленьких лужайках всюду синели генцианы. У берегов озеро казалось совсем темным, но в середине, где на него падали золотые солнечные лучи, оно отливало таинственным блеском изумруда, как будто скрывая в своей глубине чудо обновления, которое весна вызывает в сердце каждого человека, пробуждая в нем вечные надежды, стремления, ожидания.

Далекий раскат грома вывел обоих молодых людей из задумчивости. Девушка с удивлением взглянула на небо.

— Верно, лавина скатилась с горы, — вполголоса проговорил Зигварт. — Я видел сегодня, как на глетчерах оседал снег и со свистом летел в пропасть. Это великолепное зрелище!

— Вы сегодня побывали на глетчерах?

— Да, сегодня утром мы вышли из дому еще затемно и наблюдали, как начинало светать. Под нами волновалось белое море тумана, над нами загоралась заря, превращая горы в сказочное царство, пока не взошло солнце и не превратило пурпур в сверкающее золото. В такие часы забываешь будничную жизнь с ее проблемами, чувствуешь в себе подобие Божие, и все ощущения тонут в блаженном сознании своего бытия. — Он увлекся воспоминанием, но вдруг резко оборвал речь, заметив устремленные на него темные глаза, и закончил с легкой насмешкой: — Ничего подобного не может, разумеется, пережить тот, кто едет в горы в отдельном купе железной дороги или наслаждается видами, сидя на террасе гостиницы за табльдотом[2] в многочисленном обществе туристов. Только в уединении можно наслаждаться дивным зрелищем.

— А вы часто переживали подобные часы?

— Нет. Часы такого сказочного счастья редки в жизни, но зато этим счастьем можно запастись на целые месяцы и даже годы. А в суете и вечном шуме столицы это для нас необходимо. Через несколько дней столичная жизнь снова завладеет мной и, кто знает, может быть, надолго.

— Вы не любите столичной жизни?

— Нет, люблю, — быстро возразил Зигварт. — Это арена борьбы для всякого, рассчитывающего лишь на свои собственные силы и стремящегося испытать их. Есть что-то могучее в этом шумном, все увлекающем за собой потоке жизни. Правда, он многих поглощает, но зато смелого пловца выносит на поверхность. Надо только довериться ему.

В словах молодого человека звучала уверенность в своих силах, и его глаза сверкали сознанием силы молодости, которой кажется, что весь мир принадлежит ей.

Вдруг издали донесся чей-то голос, и из леса показалась фигура человека, который вел за повод лошадь.

— Вероятно, это ваш проводник? — спросил архитектор.

— Да, он должен был прийти сюда за мной, — ответила девушка, и по ее тону было видно, что появление проводника не доставило ей особенного удовольствия. — Итак, вы не советуете мне возвращаться через Энскую долину?

— Никоим образом, потому что верхом вы там не проедете. Я отправляюсь именно этой дорогой, но в моем путеводителе она рекомендуется лишь опытным туристам, без специальной обуви и альпенштока вам вряд ли удастся спуститься в долину.

— Мой проводник того же мнения. Итак, придется возвращаться по предгорью.

Девушка надела кофточку и перчатки и взяла, очевидно, только что нарванный ею букет генциан. Подошел проводник, и Герман помог незнакомке сесть на лошадь.

— А ваш эскиз? — вполголоса спросила она. — Я останусь вашей должницей?

— Если вам угодно смотреть на это с такой точки зрения, то пожалуйста! — поклонился Зигварт.

— Тогда возьмите хоть это в знак моей благодарности.

Девушка протянула ему букетик генциан, и, попрощавшись с ним легким поклоном, через несколько минут исчезла между елями.

— А ведь в ее словах звучит нечто похожее на извинение, — насмешливо пробормотал Герман. — Тон совершенно не походил на тот, которым она сказала: «Не сейчас, после!» По-видимому, урок пошел на пользу. Адальберт, наверно, сказал бы: «Ты снова вел себя как настоящий медведь», — и, наверно, пробежал бы с ней до предгорья. Но что мне за дело до этой надменной леди! Она, бесспорно, красивая, но зато и самоуверенна до крайности.

Зигварт приколол букетик к своей шляпе, еще раз обвел прощальным взглядом всю окрестность, потом пристегнул за спину рюкзак, взял альпеншток и повернул на дорогу в Энскую долину.

Глава 2

— Мистер Морленд уже вернулся?

— Да, час тому назад, господин коммерции советник.

— А барыня?

— Только что приехала с мисс Морленд. А вот и письма.

Коммерции советник Берндт взял письма и прошел в великолепный зал, украшенный статуями, коврами и композициями из растений, что свидетельствовало о принадлежности этого дворца к самым роскошным гостиницам Интерлакена. Швейцар еще раз низко поклонился советнику, как богатому постояльцу, поселившемуся здесь около двух недель тому назад. Это были выгодные клиенты — коммерции советник фон Берндт из Берлина с женой и дочерью и мистер Морленд с дочерью из Нью-Йорка. Они занимали все комнаты на первом этаже и большой салон и путешествовали со своим штатом прислуги.

Берндт вошел в комнату своей жены. Она стояла на пороге балкона и смотрела на дорогу в горы, на которой уже кипела жизнь.

— Ты выезжала сегодня утром?

— Да, я немного покаталась с Алисой.

— Вы ездили одни? Графа Равенсберга не было с вами?

— Нет, он пошел к Вильяму и еще до сих пор сидит у него. Думаю, сейчас лучше им не мешать, речь, наверное, идет об окончательном решении.

— Уже? Это было бы немного преждевременно, ведь он всего неделю здесь.

— Но все это время он ежедневно виделся с Алисой. Они совершенно запросто встречаются и за столом, и на прогулках. Поэтому-то я и предложила Интерлакен как место встречи.

— Пожалуй, это самый удачный выбор, — заметил Берндт, садясь. — В сущности, это «знакомство» — просто формальность. Без сомнения, они виделись и ранее.

— Конечно, — согласилась его супруга, — в этом я никогда и не сомневалась. Молодой Равенсберг симпатичен, а Алиса словно рождена для такого положения. Моему брату придется, разумеется, принести кое-какие жертвы, но ведь ты обсудил с ним этот вопрос.

— Разумеется. Ты знаешь, что старый граф обращался ко мне за материальной поддержкой. Я, конечно, отказал ему, так как он не мог дать мне ни малейших гарантий. Но при этом мне представился случай ознакомиться с его имущественным положением. Все имения Равенсбергов заложены и перезаложены, и полное банкротство неизбежно. Много понадобится денег, чтобы привести все в порядок, а кроме того, необходимо и приданое.

— И это приданое составит внушительную сумму, — сказала госпожа фон Берндт.

— Равенсберги — старинный дворянский род, в былые времена совершенно независимый, они много раз играли видную роль в истории нашей страны, а за это люди платят деньги. Впрочем, Вильям уже сам позаботился о том, чтобы удержать власть в своих руках. С родственниками следует быть осторожным, особенно с теми, которые привыкли жить по-барски, иначе их притязания будут неограниченны. Алисе вообще сначала будет нелегко, особенно со старым графом, он аристократ до мозга костей.

— Алиса сумеет сохранить свою самостоятельность.

— Да, вы, американки, умеете, это делать, — шутливо заметил коммерции советник, имевший в этом отношении достаточно опыта — в молодости он познакомился со своей женой в Нью-Йорке и привез ее оттуда в Германию. — Но объяснение грозит, по-видимому, затянуться надолго, — заметил он — не пройти ли нам на террасу, Элен?

Объяснение, действительно, еще не закончилось. В салоне сидел Вильям Морленд, а напротив него — граф Равенсберг. Их беседа походила скорее на деловой разговор, чем на сватовство. Американец — уже пожилой человек с серыми глазами и холодным, замкнутым выражением лица — держал в руках записную книжку и делал в ней какие-то пометки.

Граф Бертольд Равенсберг (молодой человек лет двадцати четырех, хрупкого сложения и небольшого роста) с первого взгляда казался довольно невзрачным, но в его лице было что-то необычайно приветливое, на нем лежала печать какой-то тихой грусти, а его темные глаза с мечтательным выражением были просто прекрасны. Он казался взволнованным, между тем как вся фигура Морленда свидетельствовала о непоколебимом спокойствии, когда он произнес:

— Договорились: я беру на себя все текущие расходы по Равенсбергу, причем, конечно, деньги вносятся от имени моей дочери. Кроме того, я вношу условленную сумму в счет ее приданого, проценты с которого будут в вашем полном распоряжении, капитал же остается неприкосновенным. В случае моей смерти мое состояние переходит к моей дочери как единственной наследнице и становится ее личным имуществом. По брачному контракту общее владение имуществом совершенно исключается.

— А что же остается моему отцу и мне? — произнес граф.

— Вашему отцу снова будет предоставлено управление его имениями, за которые будут погашены все долги, а вы будете получать ренту, которой с избытком хватит на приличный образ жизни.

— Но я буду лишен возможности самостоятельно распоряжаться имуществом своей жены. Ведь Равенсберг остается в руках моей жены?

— А теперь он в руках ваших кредиторов. Это большая разница, — последовал сухой ответ. — Если в вашем браке будет царить полное согласие, все дело сведется лишь к внешней формальности, не имеющей никакого значения.

— Но представляющей для нас с отцом нечто оскорбительное, мы не можем с этим согласиться.

— Очень сожалею, — спокойно ответил Морленд. — Я должен обеспечить будущее своей дочери, а, познакомившись с имущественным положением вашего отца, не считаю нужным предоставлять большой капитал в его распоряжение.

— Мистер Морленд! — воскликнул Бертольд оскорбленным тоном. — Я не думал, что нам будут поставлены такие условия, что мне предложат такую зависимость от моей жены, — с горечью сказал он.

— Именно поэтому я и настаивал на том, чтобы обсудить сначала деловую сторону вопроса. Если мы с вами не сойдемся, то просто-напросто будем считать, что никаких переговоров не было. Но от своих условий я не отступлю. От вас зависит принять их или не принять.

— Не принять? Но я никогда не откажусь от Алисы! Никогда! В этих словах звучала сдержанная страсть, не оставшаяся незамеченной американцем, но он сделал вид, что не обратил на это никакого внимания.

— Ну, тогда решайтесь. Я согласен, и моя дочь тоже готова принять ваше предложение. Но сначала необходимо все выяснить, не правда ли?

Равенсберг молчал. Казалось, он боролся с собой, наконец он спросил:

— Знает ли мисс Морленд о наших переговорах и о тех условиях, которые вы мне предлагаете?

— Да! — коротко ответил Морленд.

— И она согласна с ними?

— Да!

— Понятно! Ведь она американка! — бросил граф.

— Само собой! У нас принято смотреть на молодую девушку, собирающуюся замуж, как на совершеннолетнего и самостоятельного человека. Я знаю, что у вас на это другие взгляды. Но когда речь идет о больших денежных интересах, то это необходимо обсудить со всех сторон. Я, конечно, даю вам время обдумать мое предложение. Надо будет еще выяснить несколько побочных вопросов, в обсуждении которых, я, вероятно, окажусь податливее. Буду ждать вашего решения.

Граф Равенсберг поклонился и вышел.

Он совсем иначе представлял себе исход своего сватовства. Вернувшись в свою комнату, он принялся ходить взад и вперед. Теперь, когда он остался один, стало ясно, как унизителен был для него разговор. В сущности, это была лишь деловая сделка, в которой ему диктовали условия, и только теперь он почувствовал, какими жесткими они были.

Было горько чувствовать, что ему, обладателю графской короны, предлагали подобную опеку. Выскочка-богач хотел купить эту корону для своей дочери точно так же, как покупал ей какое-нибудь бриллиантовое украшение, но сам граф, будущий его зять, очевидно, был безразличен ему, и он холодным тоном дельца диктовал ему свои условия.

Для Равенсбергов не было выбора. Они отлично знали, что находятся накануне полного разорения, что это лишь вопрос нескольких месяцев, если никто не придет им на помощь. И тогда им придется разделить судьбу своего соседа по имению, барона Гельфенштейна, мириться с бедностью и беспросветностью жизни, или… разом положить всему конец.

Бертольд знал, как будет возмущен его отец условиями Морленда. Старый граф был уверен, что сын вместе с рукой богатой наследницы получит ее состояние, что даст возможность и ему самому вернуть себе полную свободу и независимость. А теперь ему предлагали выгодную ренту, в то же время лишая возможности располагать капиталом, и он знал, что Морленд ни за что не изменит своего решения.

Была еще одна причина, по которой молодой граф не хотел допустить разрыв — он не остался равнодушен к красивой девушке, на которую ему указали как на его будущую жену. Нет, он не хотел потерять ту, чья рука могла спасти его и Равенсберг. В конце концов его отец должен будет согласиться, как согласился он сам. Для них обоих не оставалось другого выхода.

Граф Бертольд не воспользовался данной ему отсрочкой и уже после завтрака заявил будущему тестю, что готов принять предлагаемые ему условия и просит позволения сделать предложение мисс Морленд, на что и получил милостивое согласие.

День склонялся к вечеру. Алиса Морленд, уже одетая к обеду, стояла в своей комнате перед большим зеркалом и внимательно рассматривала свой роскошный туалет, но даже в эту минуту, ожидая прихода жениха, сохранила свою надменную холодность.

Впрочем, происходящее не могло особенно волновать ее, так как она была посвящена в начавшиеся переговоры уже несколько недель тому назад. Дядя Берндт и его жена задумали этот план, не встретивший никакого противоречия со стороны Морленда и его дочери, а старый граф Равенсберг с первого намека понял все его выгоды.

Алиса была честолюбива, а между молодыми богатыми американками теперь было в моде выходить замуж за европейских аристократов. Одна из ее подруг обвенчалась с английским лордом, другая — с итальянским князем, почему же ей не выйти за немецкого графа? Когда будущие супруги узнали друг друга, дело было почти уже слажено, а так как результаты личного знакомства оказались благоприятными, то, по-видимому, ничто не могло помешать помолвке.

Девушка подошла к своему письменному столу, на котором стояла большая фотография с видом древнего замка, это было родовое поместье Равенсбергов, гордое, величественное здание, живописно выделявшееся на фоне высокого леса. Несколько минут Алиса разглядывала фотографию, а потом принялась рассеянно перелистывать свой альбом этюдов. Ей попался под руку набросок незнакомца. Что за странный человек! Такой непринужденный и даже небрежный в манерах и такой горячий, и пылкий в разговоре! Она ничего не знала о нем, как и он о ней, да и к чему? Они, вероятно, никогда больше не встретятся, но он имел честь на целый час заинтересовать мисс Морленд, а это случалось не часто. Не было ничего удивительного в том, что она уже была несколько пресыщена жизнью, судьба так много дала ей, двадцатилетней девушке, и теперь еще сулила ей графскую корону и древний германский герб, единственное, чем она еще не владела.

Слуга доложил о приходе графа Равенсберга, он вошел в комнату с букетом дорогих цветов и отдал его девушке. При этом его взгляд скользнул по открытому альбому, и на его лице выразилось удивление.

— Это ваш альбом эскизов? Я знал, что вы рисуете, но этот набросок говорит о выдающемся таланте.

— Это не моя работа, — коротко, почти резко ответила Алиса, закрывая альбом и отодвигая его в сторону. Затем она жестом пригласила гостя сесть и переменила тему разговора. — Я еще не поблагодарила вас за фотографию вашего замка. Он удивительно живописен.

— Да, это на самом деле так, — подтвердил граф. — Он построен еще в средние века и сохранился до наших дней. Ваша родина заселена недавно, мисс Морленд, поэтому там нет древних рыцарских поместий с их историческим прошлым. А для нас в них таится история веков, прошлое многих поколений. Мы очень гордимся своим родовым гнездом, но после смерти моей матери (а это случилось десять лет назад) оно осиротело, отец не пожелал приводить туда новую хозяйку.

— Это зависело от графа, — сказала мисс Морленд.

— Да, но теперь это зависит от вас, Алиса. — Граф встал и пошел к ней. — Будьте добры, выслушайте меня! Может быть, после такого короткого знакомства я еще не имею права просить вашей руки, но кто же согласится ждать, когда речь идет о счастье? Смею я говорить?

— Я вас слушаю.

Граф Равенсберг сделал ей предложение в свойственных ему рыцарских изысканных выражениях. Это было предложение, но не объяснение в любви, хотя в нем слышались страстные нотки, уже проскальзывавшие в разговоре с Морлендом.

Однако эта страсть осталась безответной. Алиса слушала его, глядя на букет орхидей, который держала в руках. Увидев эти редкие цветы, нежные и пестрые, как бабочки, ей почему-то вспомнились генцианы, которые она рвала третьего дня в горах. Как хороши были эти дикие простые горные цветочки со своей бархатной синевой! И перед ней снова воскресла вся картина: блестящее озеро, неподвижные утесы, бурный горный водопад и фигура встреченного там человека… Минуту спустя видение исчезло, и в ее ушах зазвучал голос Бертольда:

— Что вы мне ответите, Алиса? Услышу ли я «да» из ваших уст?

Он услышал это «да». Алиса дала ему согласие по всей форме и даже позволила обнять и поцеловать себя, однако довольно быстро высвободилась из его объятий.

— Довольно, Бертольд. Теперь нам необходимо объявить отцу и родным, что мы помолвлены. Они ведь ждут этого.

Бертольд отступил, заметно охлажденный. Обнимая Алису, он на минуту забыл, на каких условиях был заключен их союз. Теперь его невеста сама напомнила об этом.

— Неужели даже в такую минуту у вас не найдется для меня нескольких мгновений? — с упреком спросил он.

— Конечно, если вы этого желаете, — улыбнулась Алиса. — Что же вы хотели сказать мне?

Это был странный вопрос для первой минуты помолвки, но мисс Морленд казалось, что все исчерпывалось сделанным ей предложением и данным ею согласием. Лично ей не о чем было говорить с женихом.

— Скоро вы будете носить мое имя, — заговорил он, — будете жить в среде и условиях, чуждых вашей родине.

— Знаю, — спокойно ответила Алиса. — Я вполне понимаю свое будущее положение в немецком обществе и сумею оценить его.

Бертольд почувствовал себя оскорбленным, для своей невесты он был лишь человеком, который намеревался разделить с ней графскую корону.

— В этом я нисколько не сомневаюсь, — ответил он. — Но ведь муж тоже имеет свои права. Я хочу вас, Алиса, вас самих… Мы должны научиться понимать и любить друг друга. Если бы я на это не надеялся… Но ведь это будет? Да?

— Разумеется. Счастье в браке состоит в том, чтобы понимать друг друга и считаться с обоюдными желаниями. Это значительно облегчает жизнь.

Эти слова звучали чересчур обдуманно и трезво и обдали ледяным холодом пробудившееся в Бертольде теплое чувство, он печальным взглядом окинул молодую девушку, которая в такую минуту могла говорить об обязанности «облегчить» друг другу жизнь. Но и с этим ему приходилось мириться, как со многим в этом союзе.

— Вы совершенно правы, — холодно сказал он. — А теперь нам действительно пора пойти к вашему отцу.

Он подал невесте руку, с выражением полнейшего удовлетворения на красивом лице она пошла с ним в салон. Графиня Равенсберг! Красивое, звучное имя! Старинный род, который насчитывает несколько столетий и представительницы которого дважды внесли в свой герб княжескую корону. Но ни одна из этих женщин не имела такой гордой, королевской осанки, не отличалась таким самообладанием, как мисс Алиса Морленд, только что собиравшаяся вступить в этот великосветский круг.

Глава 3

Знаменитый архитектор Гунтрам жил в западной части Берлина. Его дом отличался роскошью и тонким художественным вкусом. Гунтрам жил открыто, на широкую ногу, и в его доме вращалось разнообразное и шумное общество. Он был одним из самых известных и любимых берлинских архитекторов и иногда бывал так завален заказами, что с большим трудом с ними справлялся.

Архитектор сидел в своем кабинете за письменным столом.

Это был человек лет за пятьдесят, с выражением утомления на преждевременно состарившемся лице. Рядом с ним стояла его жена, значительно моложе его, еще красивая, видная женщина в изящном туалете. Супруги вели, очевидно, волновавший их разговор.

— Я знала, что опять будет буря, — сказала жена, — но все-таки не ожидала ничего подобного. Ты просто вышел из себя, а между тем все это дело не имеет особенного значения.

— Не имеет особенного значения? А разве ничего не значит то, что мне снова придется выбросить тысячи на ветер лишь потому, что моему сыну угодно сорить деньгами? Поступил в военную школу всего три года назад, а мне уже не раз приходилось платить его долги! Теперь опять та же история, он преспокойно отправляется в Мец, любезно предоставив тебе сообщить мне «приятную» новость. Но, повторяю тебе, Берта, что я потерял всякое терпение. Я не могу и не хочу больше приносить подобные жертвы!

— Тебе все-таки придется сделать это, — с невозмутимым спокойствием возразила Берта. — Если командир узнает о случившемся, то карьере Адальберта конец. А он так молод и жизнерадостен… может быть, лишь немножко легкомыслен. Тебе не следовало позволять ему становиться офицером.

— Да я с самого начала был против этого, отлично понимая, насколько для подобных характеров опасна военная карьера. Адальберт получает от меня вполне достаточную прибавку к жалованью и должен обходиться этими деньгами.

— Конечно, со временем он и научится обходиться ими, — успокоительным тоном сказала мать, которой казалось благоразумнее не обострять дела в данную минуту. — Он обещал мне это, когда перед отъездом каялся в своих грехах. Бедный мальчик! Он был совсем подавлен случившимся. А ведь как раз сейчас ты строишь виллу для советника Берндта и получил хороший гонорар за проект. Не забывай, что Адальберт — наш единственный сын. К чему нам так усердно копить деньги?

— Копить! — Архитектор горько улыбнулся. — Для этого тебе следовало бы поменьше тратить, а Адальберту — быть поскромнее в своих требованиях.

— Мы живем в берлинском обществе, наш дом всегда открыт для добрых друзей, а это стоит денег. Ты должен бы радоваться, что я беру на себя все общественные обязанности, которые в нашем положении просто необходимы.

Разговор был прерван легким стуком в дверь. Вошедший слуга доложил о приходе архитектора Зигварта, желавшего переговорить с хозяином дома, Гунтрам нервно передернул плечами.

— В настоящее время… Хорошо, попросите его подождать несколько минут.

— Зигварт? — с удивлением переспросила Берта. — Уже восемь часов, и контора давно закрыта. Что ему надо?

Гунтрам наклонился к лежавшим на столе бумагам.

— Вероятно, у него есть ко мне дело.

— Так поздно? Ты окончательно изведешься с этими делами. Ну, а как же быть с Адальбертом? Не забудь, что вся его карьера поставлена на карту.

— Да, да, — нетерпеливо и нервно ответил Гунтрам. — Конечно, мне придется уладить дело. Но теперь оставь меня одного.

Берта вышла, вполне удовлетворенная. Это был обычный исход подобных объяснений, муж всегда уступал ей после более или менее сильных протестов. Она не видела, как он откинулся на спинку кресла и закрыл рукой глаза, словно от мгновенного головокружения, но эта слабость длилась всего несколько минутой, снова выпрямился, а потом позвонил и приказал слуге попросить архитектора в кабинет.

— С чем это вы являетесь так поздно, Зигварт? — спросил он. — Вы ушли из конторы в пять часов. Что могло случиться за это время?

— Нечто необъяснимое, — взволнованно ответил Зигварт. — Я пришел к вам, чтобы выяснить кое-что. Вы знаете, что я вернулся всего неделю назад. Перед отъездом я отдал все свои папки с проектами и эскизами на хранение в вашу контору, так как не оставлял за собой квартиры.

— Помню. По крайней мере, вы говорили мне об этом. Вы получили все папки обратно.

— Я взял их из конторы вскоре после своего приезда, но у меня не было времени просмотреть их. Я привез из Италии много материала, который надо было разобрать и привести в порядок…

— Я это знаю по собственному опыту. Год занятий в Италии не мог пройти даром, кроме того, вы были поразительно прилежны.

— Дело не в этом, — резко перебил его архитектор. — Сегодня после обеда я был в Тиргартене, в новом квартале, где строятся виллы, и видел уже наполовину оконченное здание, которое показалось мне знакомым. Я узнал, что эту виллу строите вы для коммерции советника фон Берндта.

— Чему же вы так удивляетесь? Я уже много лет дружен с советником и сейчас выполняю его заказ.

— Но ведь проект этой виллы взят из моей папки. Это моя работа! — горячо возразил Зигварт. — Что это значит?

— Ваша работа? Что вы хотите этим сказать? Я вас не понимаю.

— Да и я сначала ничего не понял! Меня точно обухом по голове ударило. Я побежал домой, раскрыл папку и убедился, что недостает именно этого проекта. Кто мог вынуть его? Кто мог воспользоваться им без моего ведома?

Он подошел вплотную к Гунтраму. Тот слегка отодвинулся со своим креслом и воскликнул:

— Что за тон! Вы забываетесь, Зигварт! Уж не сошли ли вы с ума? Это просто неслыханно!

В этих словах звучало негодование, хотя голос говорившего слегка дрожал, но Зигварт принял еще более грозный вид.

— Действительно, неслыханно. Я окончил этот проект перед самым отъездом, вычислил до малейших деталей. Это мое самое любимое произведение, на которое я возлагал огромные надежды. Я еще никому не показывал его и берег, как самое дорогое сокровище.

— Мне кажется, что у вас припадок безумия, — спокойно сказал Гунтрам, пожав плечами. — Какое мне дело до ваших планов и проектов? Если что-нибудь из этих документов пропало, то обратитесь к заведующему конторой. У меня есть дела поважнее этого. Если бы я не был знаком с вами уже несколько лет и не знал вас как крайне эксцентричного человека, способного вообразить себе самые невероятные вещи, если бы кому-нибудь вздумалось сделать проект, хоть как-то похожий на ваш, — я иначе ответил бы вам. Но я запрещаю вам подобные оскорбительные намеки. Наш разговор окончен, можете идти.

Зигварт сначала словно окаменел, а затем воскликнул:

— И вы имеете наглость говорить это мне, тому, кого вы обманули и обокрали? Пожалуйста, не вздрагивайте. Проект для постройки берндтской виллы выкраден из моей папки и вы признаетесь в своем мошенничестве, признаетесь, говорю я вам, или…

Он схватил Гунтрама за плечи и начал трясти его.

Гунтрам старался освободиться, ему удалось дотянуться до колокольчика, стоявшего на столе. Он сильно позвонил, зовя на помощь. Дверь открылась, в комнату вбежал слуга, за ним — горничная. Через другую дверь уже входила Берта со своей камеристкой. Все подумали, что на хозяина дома было совершено покушение, и бросились к нему на помощь с криками ужаса и негодования. Он почти без чувств упал в кресло.

— Ради Бога, что случилось? — воскликнула вне себя Берта. — Вы, кажется, с ума сошли, господин Зигварт!

Герман отступил с выражением горького презрения, а его глаза сверкнули угрозой.

— К сожалению, я в полном разуме, и вы в этом скоро убедитесь. Но в присутствии слуг нам неудобно вступать в объяснения. А с вами мы еще поговорим, господин Гунтрам. Я буду отстаивать свои права, в этом можете быть уверены!

И он вышел, изо всей силы хлопнув дверью.

Глава 4

Окрестности провинциального городка Эберсгофена, находящегося в восточной Пруссии на почтовом тракте, были довольно однообразны и вся их привлекательность заключалась исключительно в изобилии лесов, еще сохранившихся в этих местах. На мили вокруг здесь простирается густой бор, который, несмотря на всю свою красоту, придает всей местности какую-то отрешенность от мира.

Небольшое поместье, расположенное близ городских ворот, было окружено большим садом. Дом был прост и старомоден, но очень уютен. На площадке перед домом, под большим буком, стояли стол и несколько стульев. Отсюда открывался вид на зеленые поля и лес.

Под буком сидела пожилая женщина и вязала длинный чулок из серой шерсти. В ее манере держаться и говорить было что-то решительное, а во всем ее облике чувствовалась необыкновенная представительность.

— Я вас спрашиваю, что выйдет из всей этой истории? — сказала она почти повелительным тоном. — Если так будет продолжаться, то все кончится полным крахом. Из-за этого вы перессоритесь с бургомистром и со всем городом. Зигварт, вы неисправимейший упрямец.

Архитектор Зигварт, развалившись, сидел на стуле и, выслушав предназначавшиеся ему поучения, спокойно ответил:

— Совершенно верно, госпожа Герольд.

— Значит, вы согласны со мной? Почему же вы не хотите воспользоваться теми средствами, которые находятся в ваших руках?

— Потому что отвечаю за то, чтобы вся эта история не свалилась отцам города на их мудрые головы. Ведь я управляю стройкой.

— Вы управляете? Но ведь вы…

— Я архитектор-распорядитель на строительстве ратуши в Эберсгофене, — горьким тоном докончил Зигварт. — Так, по крайней мере, меня здесь величают. Я здесь старший управляющий, и больше ничего. Проект ратуши сделан не мной. Мы строим какой-то невероятный ящик, и я должен придерживаться проекта, как ученик заданного урока. Но я, по крайней мере, позабочусь, чтобы здание было прочным. Принимая на себя стройку, я немедленно заявил бургомистру, что в смету заложены не все расходы и что город должен ассигновать значительно большую сумму, если желает построить что-то солидное. Уже целый год я препираюсь из-за этого с власть имущими. Если так будет продолжаться, то я брошу это дело.

— Это похоже на вас. Вы всегда пытаетесь пробить головой стену. Зачем же в таком случае вы взялись за эту работу?

— Потому что мне надо на что-то жить, — резко возразил архитектор. — А на этом месте у меня еще осталось время заниматься другими работами.

— Да, да, и вы с успехом использовали это свободное время. Всю зиму просидели дома, как суслик в норе.

— У меня была задумана большая работа, которую во что бы то ни стало надо, было, окончить.

— Но из этого вовсе не следует, что надо было жить таким мизантропом, вы ведь отказывались буквально от каждого приглашения, вас ни разу не видели за ужином в «Солнце», где собирались другие служащие, и этим вы всех оттолкнули от себя. Ведь было же у вас время бродить целыми часами в лесу по глубокому снегу.

Несмотря на резкий тон, в упреках Герольд слышалась материнская заботливость. Зигварт спокойно позволял отчитывать себя, так как с детства привык к этим нравоучениям. В те времена Герольд часто делала выговоры сыну старшего лесничего, который учился в городской школе и всегда был заводилой всевозможных школьных проказ. Она осталась верна этой привычке и по отношению к взрослому Зигварту, который и теперь редко возражал ей. Однако услышав ее последние слова, он сделал резкое движение.

— Этого вы не можете понять. У каждого человека должно быть какое-то увлечение, без которого он просто не может жить, а здесь, в Эберсгофене, я мог погибнуть. Я пропал бы без этих долгих лесных прогулок в одиночестве, во время которых ощущал, что я тоже человек и имею право на существование.

— Разумеется, ведь наш Эберсгофен у вас не в чести! — сердито заявила старушка. — Между тем это такой же город…

— С целыми восемью тысячами жителей и, конечно, со всевозможными социальными и всякими иными преимуществами…

— Перестаньте! Я не позволю поносить мой родной город в моем собственном доме. Если вы будете постоянно сердить меня своими вечными насмешками…

— То вы меня выставите, — докончил архитектор. — Мне придется уложить свой чемодан и убираться вон, куда глаза глядят. Может быть, это было бы самое разумное.

— Это было бы величайшей глупостью, какую вы только могли бы сделать, — сердито крикнула старушка. — Если вам тяжело в Эберсгофене, почему не обратитесь к графу Равенсбергу? У него везде связи и знакомства, и стоит ему сказать только одно слово, чтобы вы получили хорошее место. Но вы об этом, конечно, и не подумаете.

— Нет, — коротко и твердо ответил Зигварт.

— Это только доказывает вашу глубокую благодарность человеку, который так долго покровительствовал вам. Что вы имеете против графа? Вы всем обязаны ему — воспитанием, образованием. После смерти лесничего он заботился о вас как отец.

— Я знаю, чем обязан графу, — перебил ее архитектор. — Именно поэтому я не хотел беспокоить его своей просьбой. Раз и навсегда прекратим этот разговор!

Непоколебимая твердость этих слов окончательно вывела из себя Герольд. Она сердито бросила вязанье на стол и воскликнула:

— Хватит! Теперь хоть весь мир перевернись вверх ногами, а уж вы настоите на своем. Посмотрим, как вы сами пробьетесь, больше я не скажу ни слова.

Она стремительно направилась в дом.

Зигварт остался один. Он заметно изменился за истекшие два года: на лбу появилась глубокая морщина, около рта залегла горькая складка, которой прежде не было, на его лице запечатлелись следы тяжелых испытаний, хотя ему не было еще и тридцати лет.

Почти целый год он пытался доказать, что проект принадлежит ему и все-таки был побежден — Гунтрам легко с ним справился. После бурной сцены замять это дело оказалось невозможным, оно стало достоянием окружающих и возбудило много толков. Тогда Гунтрам обвинил своего прежнего ученика в клевете. Ему, разумеется, поверили. Да и кто же мог бы заподозрить в обмане известного архитектора, почтенного человека с седыми волосами? А что представлял собой Герман Зигварт? Молодой, никому неизвестный человек, который, может быть, просто хотел выманить какую-то сумму своим дерзким, ничем недоказанным обвинением. Конечно, его осудили, даже не выслушав.

С тех пор Герман везде натыкался на запертые двери и оскорбительные отказы. Он боролся изо всех сил, ни за что не хотел уступать того, что принадлежало ему по праву, но нужда заставила его покориться.

Разумеется, он лишился своего места, и Гунтрам позаботился, чтобы он не нашел работы в Берлине. Наконец Зигварту удалось устроиться в Эберсгофене, и уже целый год он тянул здесь лямку, чтобы прокормиться.

В душе Зигварт все еще не мог смириться с причиненной ему несправедливостью. Кроме того, в Эберсгофене он был словно заживо погребен. Со времени своего студенчества он все время вел в Берлине активный образ жизни, теперь же засел в провинциальном захолустье со всем его мещанством, не интересовавшимся ничем, кроме сплетен и пересудов. Иногда ему казалось, что он должен стряхнуть с себя всех этих людишек и бежать далеко-далеко, пока сил хватит, но до сих пор еще выносил эту жизнь. Зигварт был не из тех, кто легко покоряется судьбе. Он готов был бороться с ней не на жизнь, а на смерть. Ему, как сильной натуре, это даже нравилось. Но сидеть и терпеливо ждать, пока — еще Бог весть когда — представится возможность вернуться к настоящей жизни, — вот что было для него пыткой.

Долго сидел он, погруженный в мрачные мысли, и поднял голову, только когда скрипнула калитка, выходящая в поле. У входа в сад появилась фигура, при виде которой архитектор был глубоко изумлен.

— Что это значит? — пробормотал он. — Самое высокопоставленное в Эберсгофене лицо собственной персоной! Придется вытерпеть этот визит.

Бургомистр Клаудиус был маленьким, довольно тучным господином, все существо которого говорило о довольстве и благоденствии, несмотря на все его старания придать себе глубокомысленный и значительный вид.

— Добрый вечер, господин архитектор, — заговорил он. — Я осматривал свои поля и завернул к вам. Как поживаете?

Зигварт не мог понять причины столь неожиданного визита, он и бургомистр не были в приятельских отношениях, так как строительство ратуши не раз давало повод к разного рода столкновениям. Но на этот раз Клаудиус казался настроенным очень мирно. Он уселся на предложенный ему стул и спросил:

— Вы сегодня рано ушли со стройки?

— Да, потому что сегодня суббота, а по субботам рабочий день на час короче.

— Очень жаль, вы кое-что пропустили, с экстренной почтой к нам приехал иностранец, мистер Вильям из Нью-Йорка.

— Как, вы уже знаете его имя? Уж не велели ли вы своей тайной полиции следить за этим янки с первого же его шага?

— Я беседовал с ним, он говорит по-немецки. Когда он подъехал, я пил свой послеобеденный кофе в «Солнце». Удивительный человек! Знаете ли, с чего он начал? Он прежде всего пошел к новой ратуше, осмотрел ее и покачал головой. Томас видел это.

— Чего только не видит и не слышит Томас! — с досадой проговорил архитектор. — Если на стройке кто-нибудь чихнет или обзовет другого дураком, он немедленно бежит и докладывает об этом. Великолепный образец полицейского!

— Томас только исполняет свои обязанности. Раз он служит в полиции, то обязан смотреть за порядком. Кроме того, я поручил ему внимательно наблюдать за приезжим. Как вы думаете, что понадобилось этому господину в Эберсгофене?

— Об этом вам следует спросить у него.

— Ну, я поостерегусь сделать это. У него такой солидный, даже надменный вид. Впрочем, все американцы таковы. Может быть, вы знаете его?

— Я? Как я могу знать этого иностранца, свалившегося в Эберсгофен Бог весть откуда, как снег на голову.

— Да, удивительно! А знаете, ведь он спрашивал, где вы живете.

Теперь архитектор понял причину неожиданного визита бургомистра, отличавшегося необычайным любопытством. Известие, что приезжий американец интересовался архитектором Зигвартом, поразило почтенных чиновников, и представитель городской власти решил лично расследовать это дело.

— В Берлине мне приходилось встречаться с американцами, — сказал Зигварт, — но этого имени я что-то не помню. Может быть, он только сошел на станции, а приехал в Равенсберг. Ведь графиня — американка из Нью-Йорка.

— Вероятно, так оно и есть! — воскликнул Клаудиус, которому эта мысль до сих пор не приходила в голову. — Равенсберги действительно вернулись в имение. Там теперь и старый граф, и молодой граф с женой, и целым придворным штатом. Хотя замок и большой, но в нем едва все разместились. Да, такие господа умеют жить! А ведь всем известно, каковы были их дела два года тому назад. Не женись тогда молодой граф на миллионерше, не избежать Равенсбергу участи Графенау. Красива, должно быть, молодая графиня, но зато горда и надменна. Впрочем, все Равенсберги кичились своим происхождением. У кого не было шестнадцати предков, тот для них не существовал. А теперь последний представитель старинного рода женился на мисс Морленд.

— Родословное дерево в наши дни не имеет большого значения, — заметил Зигварт, — сейчас властвует капитал. С одной стороны — миллион, а с другой — графская корона, это вполне современно.

В словах архитектора звучало с трудом скрываемое презрение. Но Клаудиус, видимо, находил подобный образ действий в порядке вещей и утвердительно кивнул головой.

— Да, многое на свете изменилось, — сказал он, собираясь с силами для новой тирады, но вдруг заметил вошедшего в сад незнакомца и чуть не подпрыгнул от изумления.

Незнакомец поклонился и спросил:

— Где я могу видеть господина Зигварта?

— Это я, — вставая, проговорил архитектор.

Больше он не успел ничего сказать, потому что Клаудиус бросился к пришедшему и рассыпался перед ним в любезностях.

— А, мистер Вильям! Я уже имел честь познакомиться с вами. Вы ищите нашего архитектора? Позвольте мне познакомить вас.

— Меня зовут Вильям, — обратился американец к Зигварту, не обращая внимания на бургомистра, но от него не так легко было отделаться.

— Я не понял ваших намерений. Если бы я только мог предположить, что вы желаете переговорить с господином Зигвартом…

— Да, и наедине, — решительно ответил Вильям.

— О, я не хочу вам мешать.

Бургомистр, однако, не двинулся с места, пока Зигварт не пригласил американца в свою комнату, извинившись перед Клаудиусом, который с мучительным любопытством посмотрел вслед уходившим, не решаясь следовать за ними после такого решительного отпора.

— Как много говорит этот господин! — заметил американец, входя в дом.

— К сожалению, это у него хроническое. Пожалуйста, направо, мистер Вильям.

Он ввел американца в свой мезонин, состоявший из двух комнат. Одна служила ему кабинетом и выходила окнами в сад. Это была большая, довольно низкая комната, обставленная старинной мебелью госпожи Герольд. Под одной стеной стоял большой диван со столом и стульями, у противоположной — два шкафа с книгами и папками с чертежами, а у окна — большой письменный и чертежный столы.

Американец сел на диван и внимательно огляделся.

— Мне кажется, в этом городе все очень любопытны, — заговорил он. — Или иностранцы здесь — большая редкость? До самого вашего дома за мной шел какой-то высокий человек с большой саблей. Вон он стоит у калитки сада, как часовой.

Поняв, в чем дело, Зигварт едва удержался от улыбки.

— Это был почетный караул, вся вооруженная власть Эберсгофена, наш полицейский Томас. Он всегда ходит с большой саблей, но еще никому не причинил ею зла.

— Здесь в этом нет никакой необходимости, — презрительно заметил американец. — Эберсгофен — такой маленький город.

— Да, с Нью-Йорком ему, разумеется, не сравниться, — с сердцем ответил архитектор, — но в нем есть, по крайней мере, одна достопримечательность, а именно новая ратуша.

— Я уже видел ее, — кивнул головой иностранец.

— И увидев, покачали головой. Позвольте выразить вам свое уважение, мистер Вильям, у вас глаз наметан.

— Значит, проект составлен не вами?

— Нет, я, к сожалению, не достоин этой чести. Проект сделан светилом архитектуры, тайным советником и так далее. Я только руковожу стройкой, но нельзя сказать, чтобы работа шла быстро, мы строим ратушу уже второй год. У нас все должно совершаться с толком и расстановкой. Сначала документы должны пройти бесчисленное количество инстанций, затем полдюжины писарей испишут себе в кровь пальцы. Каждый кирпич должен быть записан в смету, каждый рабочий подробно проинструктирован. Когда же, наконец, работа начата, то оказывается, что не хватает денег и надо их еще накопить. А тут еще вечные пересуды, сплетни, дрязги, от которых не избавишься, хоть из кожи вылезь!

— Почему же вы не вылезаете из кожи? — американец, очевидно, не понял последней фразы Зигварта.

— Потому что это пренеприятная процедура! Вы, верно, еще ни разу не пробовали этим заниматься.

— Нет, но мне хотелось бы знать, почему вы продолжаете здесь работать? Ведь прежде вы жили в Берлине?

Зигварт удивился, что американец знал об этом, и ответил уклончиво:

— Да, прежде, но уже год, как я оттуда уехал.

— А почему вы уехали?

— Это мое личное дело и никого, кроме меня, не касается.

В его голосе звучали нетерпение и раздражение, но американец, глядя своими проницательными серыми глазами на архитектора, спокойно проговорил:

— Я хочу это знать.

— А я не хочу вам отвечать! Да и чему я обязан честью вашего посещения? Мы ведь совершенно незнакомы друг с другом. Смею спросить, что именно привело вас ко мне?

Американец указал на открытый шкаф, из которого выглядывали папки с чертежами.

— Это, вероятно, ваши проекты? Мне было бы интересно познакомиться с ними.

Зигварт был так поражен этим заявлением, что в первую минуту не нашелся, что ответить, потом насмешливо улыбнулся.

— Очень сожалею, но я не показываю своих чертежей первому встречному, всяким посторонним людям. Я стал осторожнее с тех пор, как меня научил этому горький опыт. Да и что вам за дело до моих чертежей и планов? Не собираетесь ли вы поселиться в Эберсгофене и построить себе виллу?

— Нет, я в Европе только проездом. Нам, американцам, это не подходит, здесь, среди мелкой будничной суеты, не подходящее место для больших замыслов. Мы далеко опередили вашу маленькую Германию, очень далеко.

— Что? — воскликнул в сильнейшем раздражении Зигварт. — Нечего издеваться над Германией! В своем доме я этого не позволю. Всякий, кто посмеет сказать хоть слово против Германии, пусть убирается к черту!

— Мистер Зигварт, вы становитесь грубы, — спокойно перебил его Вильям.

— Очень рад, что вы это наконец заметили, — Зигварт с гневом вскочил со стула, ожидая сильного отпора со стороны гостя, но тот продолжал спокойно смотреть на него своими проницательными, холодными, испытующими глазами, а потом встал и сказал с невозмутимым спокойствием:

— Вы удивительный человек, мистер Зигварт, вы заинтересовали меня, и я еще вернусь.

С этими словами он взял со стола свою шляпу и с тем же невозмутимым видом направился к двери.

Глава 5

Замок Равенсберг и принадлежавшие ему поместья с большими лесными угодьями находились всего в часе езды от Эберсгофена. Прежде всего эти земли принадлежали графскому роду, многочисленному и богатому, но теперь почти угасшему и совершенно обедневшему. Небрежное ведение хозяйства, расточительность, привычка жить на широкую ногу, когда средства уже не позволяли этого, мало-помалу поглотили крупное состояние. Теперешний хозяин Равенсберга получил от своего отца уже сильно обремененное долгами имение и так «постарался», что окончательно разорил его.

Граф Бертольд провел довольно бурную молодость. И его недаром звали «безумным Равенсбергом». Наделенный незаурядной внешностью и страстным темпераментом, он везде одерживал многочисленные победы, особенно над женщинами, и относился к этим победам с беззаботностью баловня судьбы, не думая, что часто разрушает счастье других. Только один раз дело приняло настолько серьезный оборот, что встревожило всю семью Равенсбергов. Бертольд влюбился в экономку матери, бедную сироту, рекомендованную графине одной ее приятельницей. Молодой граф готов был махнуть рукой на родовые предрассудки и собирался даже тайно обвенчаться со своей возлюбленной. К счастью, родные вовремя успели вмешаться в дело и отправили молодого графа путешествовать, компаньонка же исчезла из замка. Роман кончился разлукой. Унаследовав после смерти отца Равенсберг, граф Бертольд женился на девушке из хорошей семьи, которая подарила ему желанного наследника и продолжателя рода. Все это случилось очень давно, графиня скончалась десять лет назад, сын подрос, а сам граф стал в последние годы интересоваться политикой и считался одним из вождей консервативной партии. Между тем состояние таяло. Граф уже давно был только номинальным владельцем своих имений, долги которых росли с каждым годом, но Равенсберг не считал нужным перестать играть роль богатого землевладельца, которую играл всю жизнь, пока ему не стало грозить полное банкротство. Тогда он ухватился за последнее средство к спасению: женил своего единственного сына, также Бертольда, на богатой мисс Морленд и этим спас свои имения. Венчание состоялось в Нью-Йорке, потом молодые отправились в свадебное путешествие вокруг света, длившееся целый год, и вернулись в Берлин. Тут молодая графиня была представлена ко двору и со своей красотой и богатством играла выдающуюся роль в берлинском обществе, где молодые провели всю зиму. Теперь они приехали в Равенсберг, служивший летним местопребыванием графской семьи. Граф Равенсберг сидел с сыном на террасе. Старику было за пятьдесят, но он до сих пор отличался красивой внешностью, статной фигурой и волевыми чертами лица, а его голубые глаза горели почти юношеским огнем.

Рядом с ним сын со своим мягким и утомленным лицом казался очень невзрачным. Даже теперь, в оживленном разговоре с отцом, он был бледен и имел усталый вид. Поводом к разговору служило известие, прочитанное им в лежавшей перед ним нью-йоркской газете.

— Уверяю тебя, папа, — произнес Бертольд, — это совершенно другой мир. Невозможно с нашими обычными мерками подходить к условиям американской жизни. Я не думал, что деятельность Морленда так велика и разнообразна. В его конторах перекрещиваются тысячи нитей, сталкиваются всевозможные интересы. Едва лишь были приобретены участки близ одной из станций западной железной дороги, как тут же появился целый отряд архитекторов с планами и проектами. Я уверен, что через десять лет там вырастет целый город. И во главе этого предприятия опять-таки стоит Морленд. Просто голова идет кругом при виде такой невероятной работоспособности.

— Да, американцы умеют гоняться за наживой, — холодно возразил отец Бертольда. — Я удивляюсь, как еще Морленд находит время бывать в Европе.

— Ему хочется повидать Алису, а может быть, и отдохнуть от деловой горячки, В последнее время он постоянно ездил из Нью-Йорка в Хейзлтон (это новое поселение) и обратно и, очевидно, утомился, а потому и постарался на несколько месяцев освободиться от дел. Его работа не оставляет ему ни минуты свободного времени.

— Очевидно! Его секретарь приехал раньше него и уже успел здесь устроиться. Он привез с собой пишущие машинки и машинисток и теперь ветхие комнаты в Равенсберге напоминают филиал нью-йоркской конторы.

— Папа! — с легким упреком в голосе проговорил Бертольд. — Ведь этой конторе мы обязаны тем, что Равенсберг не имеет долгов, и доходы с него предоставлены в твое распоряжение.

— И все-таки Равенсберг в закладе у твоей жены, — резко возразил граф. — Получаемой тобой ренты вполне достаточно, чтобы вести приличный образ жизни, но самого приданого тебе никогда не видать. Ты не должен был соглашаться на такие условия.

— Тогда Морленд взял бы назад свое слово, а, в таком случае, что было бы с нами?

— Ну даже если тебе в минуту крайней нужды и пришлось принять такие унизительные условия, то ты мог бы изменить их потом. Мужу принадлежит то, что имеет жена. Одним взмахом пера Алиса могла бы перевести все на твое имя. Но ты не умеешь на нее влиять.

— Алиса не поддается ничьему влиянию, — тихо сказал Бертольд. — Она самостоятельна, как все американки.

— И, конечно, понимает всю власть, которую дал ей в руки ее брачный контракт. Она дочь своего отца, а эти выскочки умеют считать деньги.

— Папа, Алиса — моя жена!

— Знаю, и тебе незачем напоминать мне об этом. Она носит наше имя, но даже будучи графиней Равенсберг, все-таки остается Алисой Морленд. Она не понимает наших интересов и даже не хочет знать о них. Что для нее наш древний аристократический род, наше имя, блиставшее в продолжение многих столетий? Украшение, которым она щеголяет при случае и на которое позарилась из тщеславия, чтобы не отстать от других. Благодаря своим миллионам, она и ее отец считают себя равными нам.

— Да и в глазах всего света они нисколько не ниже нас, — с горечью возразил Бертольд. — Ты не хочешь согласиться, что деньги в наше время стали силой, перед которой преклоняются все. Разве мы с вами не были вынуждены сделать то же самое?

— Преклониться! Да ведь ты предложил ей гораздо больше, чем она могла дать тебе. Я не противился такой женитьбе, потому что в ней одной было наше спасение, но теперь ты муж, глава дома, или, по крайней мере, должен быть им. Эта умная, холодная американка сумела сделать из тебя покорного супруга. К тому же ты был влюблен в нее, да влюблен и до сих пор, а она никогда не ответила на твою любовь.

— Потому что она вообще не способна на чувства. Холодность в ее натуре.

— Возможно! Но в ее глазах есть что-то далекое от холодности и равнодушия. Пока она еще не потрудилась сильно заинтересоваться чем-нибудь, а ты не такой человек, который мог бы научить этому. Но берегись! Она может проснуться.

Услышав такое бесцеремонное предостережение, молодой граф побледнел, но ничего не ответил. То, что сейчас было произнесено, уже давно мучило его душу смутными опасениями. Он с тайным беспокойством ожидал встречи своего отца с тестем. После помолвки дочери Морленд лишь несколько недель провел в Графенау, у своих родственников, чтобы ознакомиться с Равенсбергом и привести в порядок запутанные дела. Тогда старый граф слишком осознавал близившуюся катастрофу, чтобы не отнестись к американцу с полнейшей предупредительностью, желая этого брака, тот в свою очередь отвечал графу тем же. Теперь, когда сделка была заключена и оформлена, и когда предстояло несколько месяцев прожить под одной крышей, обстоятельства могли измениться.

Несколько минут длилось молчание. В стеклянной двери террасы появилась молодая графиня в амазонке и с хлыстиком в руке.

Алиса нисколько не изменилась. Она сохранила свой холодный, надменный вид, свою прежнюю самоуверенность, но стала еще красивее, чем была девушкой. Она подошла к собеседникам. Граф встал и приветствовал ее с рыцарской вежливостью, она отнеслась к нему с почтительностью дочери.

— У нас сегодня к обеду будут гости, — сказала она. — Мой отец поехал в Графенау и надеется привезти с собой родственников.

— Бертольд уже говорил мне об этом, — небрежно ответил граф. — Ты каталась верхом?

— Да, папа. Я побывала в лесном уголке, в охотничьем домике.

Бертольд вздрогнул. Утром он предложил жене совершить совместную прогулку, но она отказалась, сославшись на жару. Теперь, после полудня, было не менее жарко, но она пожелала ехать одна.

Молодая женщина села между мужем и свекром и продолжала, играя хлыстиком:

— Я начинаю знакомиться с Равенсбергом. Он красив, но страшно однообразен. В этих бесконечных лесах чувствуешь себя замурованной, отрезанной от всего мира.

— Мне казалось, что этой зимой мы вполне насладились светом, — возразил старый граф, — и я всей душой стремился в мой тихий Равенсберг. Конечно, было необходимо представить тебя ко двору и ввести в наше общество, но это был просто какой-то безумный вихрь развлечений, в котором невозможно было опомниться.

— Да, и это так утомительно, — сказал Бертольд, опустив голову на руки.

Жена взглянула на него сострадательно, но холодно.

— Бедный Бертольд! Ты очень нервный и действительно не создан для такой жизни. Ты даже во время нашего путешествия постоянно казался утомленным и, наверно, охотно вернулся бы домой через три месяца.

— А меня никогда не могли бы утомить путешествия, — сказал Равенсберг. — Прежде чем заняться политикой, я много и часто путешествовал, постепенно знакомясь с теми странами, которые считал образцовыми. Но вы за один год изъездили весь свет. Постоянно новые страны и новые люди, новые картины и новые впечатления… это должно производить ошеломляющее впечатление.

— К такому калейдоскопу скоро привыкаешь, и если он утомляет, то исключительно своим однообразием, — улыбнулась Алиса. — Всюду новые декорации и костюмы, но ведь люди, в сущности, все те же. Кто надеется встретиться с чем-нибудь интересным, выдающимся, наверно, ошибется в своих расчетах. При ближайшем знакомстве все оказывается будничной, серенькой прозой.

— Такое мудрое рассуждение несколько преждевременно для двадцатидвухлетней женщины, — сухо заметил граф.

— У нас рано познают жизнь, папа, и начинают судить о ней в том возрасте, когда у вас молодые девушки находятся еще в полной зависимости от родителей. Я уже многое видела и испытала, но, в сущности, еще ничего не пережила.

— Но ведь ты вышла замуж, и, следовательно… — резко заметил старый граф.

— Разумеется, но ведь это делает каждая женщина, если ей предоставляется выбор, замужество вносит некоторое разнообразие в нашу жизнь, но настоящее событие я представляю себе иначе.

Бертольд уже собирался вмешаться в разговор, потому что видел, как омрачилось лицо отца. Но помощь пришла с совершенно неожиданной стороны, вошел лакей и доложил, что графа желает видеть архитектор Зигварт.

— Зигварт? Да, я действительно просил его прийти в это время. Бертольд, ты знаешь, что он уже целый год в Эберсгофене?

И граф Равенсберг ушел с террасы.

Алисе имя архитектора Зигварта было совершенно незнакомо, и она равнодушно спросила:

— Вы собираетесь делать какие-то пристройки к замку?

— Нет, Зигварт — воспитанник моего отца, — ответил Бертольд, — он сын нашего прежнего старшего лесничего. Папа принял осиротевшего мальчика под свое покровительство, воспитал его, дал ему образование и очень любит его.

— В самом деле? — равнодушно заметила молодая женщина. — А теперь мне надо переодеться к обеду. Я еще в амазонке, а гости могут уже скоро приехать.

Бертольд смотрел, как спускалась со ступенек террасы эта стройная и гордая обладательница Равенсберга. Она поддержала своими деньгами готовый рухнуть графский дом, и молодой граф, может быть, чувствовал это глубже и больнее отца. Он напрасно надеялся на то, что он и его жена будут понимать и любить друг друга! За эти два года брачной жизни они не только остались чужими, но все более отдалялись друг от друга. Если бы Бертольд обладал энергичной натурой своего отца, Алиса, может быть, и чувствовала бы к нему что-нибудь, кроме снисходительной жалости, в которой порой сквозило даже презрение. Бедный Бертольд часто чувствовал это, но все-таки любил красивую, холодную женщину, вступление которой в берлинское общество сопровождалось целым рядом триумфов и обладание которой возбуждало во многих зависть к нему. Но, глядя теперь на Бертольда, откинувшегося на спинку стула с горьким выражением на плотно сжатых губах, никто не назвал бы его счастливым человеком.

Между тем его отец вошел в свой кабинет — большую угловую комнату, высокую и мрачную, в которой находился шкаф с дорогими охотничьими ружьями, свидетельствовавшими о том, что граф — страстный охотник. У окна стоял Герман Зигварт. Увидев входящего графа, он сделал несколько шагов ему навстречу и поклонился.

— Добро пожаловать, Герман, — проговорил граф, протягивая руку. — Давно мы не виделись, очень давно! Уж в Берлине мы редко встречались, а в Эберсгофене ты точно сквозь землю провалился. Ты знаешь, что я бываю здесь только летом, и, уезжая в Италию, даже не попрощался со мной, а ограничился прощальным письмом.

— Я заходил к вам, граф, — извинился архитектор, — но не застал вас дома, а затем больше не хотел беспокоить. В Берлине у вас всегда так много дел.

— Беспокоить? Что за глупости! Ты отлично знаешь, что для тебя у меня всегда найдется время. А теперь присядем и поболтаем, чтобы я мог поближе познакомиться с твоими делами. Ну как тебе работается? Принесла ли тебе пользу поездка в Италию? Ты ведь провел там год и полгода в Риме? Мне кажется, что это слишком короткий срок для серьезных занятий и что тебе, в сущности, следовало побывать в Париже.

— Но моей стипендии могло хватить только на год, и я вынужден был считаться с этим, — возразил архитектор.

— Ты был вынужден! Ты просто был до безумия упрям. Ведь я же предлагал тебе удвоить сумму, предлагал вообще взять эту поездку на себя, но ты отказался. Не мог же я силой навязывать тебе эти деньги.

— Для меня было вполне достаточно полученной суммы, и я не хотел злоупотреблять вашей добротой. Вы и так многим для меня пожертвовали.

— Глупости! Тебе следовало бы знать, что для меня это вовсе не жертва, а между тем более продолжительное пребывание за границей, безусловно, пошло бы тебе на пользу. Теперь ты стоишь на своих ногах и строишь новую ратушу в Эберсгофене. Во всяком случае, это хоть какое-то начало самостоятельной деятельности, хотя, конечно, в таком городишке тебя не могут ни заметить, ни оценить. Ты захватил с собой проект ратуши? Мне интересно познакомиться с твоим первым самостоятельным трудом.

— Вы ошибаетесь, граф. Проект сделан не мной, а тайным советником Бергером. Как чиновник, он не имеет права лично руководить стройкой и потому поручил ее мне.

— Проект не твой? — изумленно воскликнул граф. — Так почему же ты торчишь целый год в этом захолустье? Герман, я решительно не понимаю тебя.

— Я не мог найти другого места. Начинающему архитектору не приходится выбирать, надо соглашаться на то, что попадается.

— Почему же в таком случае ты не остался в Берлине? Ты же работал у Гунтрама, мог иметь постоянную работу и, даже уходя от него, мог бы попросить рекомендацию.

— На это я, к сожалению, не мог рассчитывать, — притворно спокойным тоном, ответил Герман. — Я не сладил с господином Гунтрамом.

— Не сладил! Ученик с учителем? Ты еще молод, только начинаешь свою карьеру, и тебе следовало бы прислушиваться к нему! — неодобрительно заметил граф, очевидно, думая, что речь идет лишь о различии во взглядах.

Зигварт ничего не ответил. Из горького опыта он знал, что ему не поверят, что и здесь он встретит то же недоверие и пожимание плеч, с которыми ему обычно советовали подчиниться мнению учителя. Однако против этого он возмущался всей душой! Он молчал, но его рука судорожно сжимала подлокотник кресла, свидетельствуя о муке, которую он переживал во время этого экзамена.

— Ты, очевидно, переоценил свои способности, желая пробиться исключительно самостоятельно. Это ошибка молодости, за которую тебе, по-видимому, приходится платить. Ты работаешь в Эберсгофене только из упрямства, но это не только приостановка роста твоей карьеры, а даже шаг назад. Возвращайся в Берлин или уезжай в Париж и старайся наверстать упущенное. Я предлагаю тебе необходимые для этого средства. А когда вернешься и захочешь устроиться самостоятельно, мы поговорим!

Предложение было великодушным, однако Зигварт холодно ответил:

— Благодарю вас, но простите, если и на этот раз я не воспользуюсь вашей добротой. Я занимаю очень скромную должность, но она дает мне средства к существованию и позволяет повышать свое образование. Я вполне доволен.

Равенсберг вскочил, и его глаза вспыхнули огнем.

— Ну тогда оставайся здесь и губи свою карьеру единственно из-за своего упрямства и каприза. Мне уже надоело слушать на все «нет» и «нет». Я ждал от тебя большего, но если ты доволен таким жалким положением, то, значит, не годишься для того большого будущего, дорогу к которому я тебе открыл, кто хочет оставаться внизу, того трудно поднять наверх. Ступай и оставайся в Эберсгофене!

Зигварт молча поклонился и вышел из комнаты. Когда дверь за ним закрылась, граф повернулся и сделал невольное движение, как будто желая удержать его.

— Герман! — воскликнул он, но сдержался и только топнул ногой. — Нет, я не могу уступить этому упрямцу, как уже столько раз уступал. Ему необходимо наконец образумиться.

Кто знал вспыльчивого и властолюбивого Равенсберга, не переносившего малейшего противоречия даже от собственного сына, тот удивился бы, как скоро улегся его гнев.

— Упрямая голова! — пробормотал он, но уже улыбаясь, и, подойдя к столу, начал разбирать почту.

Зигварт быстро прошел примыкавшую к кабинету комнату, в передней он остановился и с облегчением вздохнул, как будто сбросил с себя тяжелую ношу. Для него всегда были неприятны эти аудиенции, он часто упрекал себя в неблагодарности человеку, которому был обязан воспитанием и образованием, который осыпал его благодеяниями, но… не мог быть благодарным. Каждый раз, когда он старался вызвать в себе это чувство, что-то возмущалось в нем, какой-то темный, враждебный инстинкт запрещал ему это, и чем больше он старался побороть себя, тем сильнее становилось это загадочное ощущение. Он боролся с этим чувством с самых детских лет, несколько минут назад он скорее согласился бы умереть, чем сознаться в настоящей причине разрыва с Гунтрамом. И снова пользоваться благодеяниями? Нет! Ни за что! Пусть все будет по-прежнему, он во что бы то ни стало сохранит свою самостоятельность.

У домика сторожа при въезде в парк Зигварт встретил графский экипаж. Окинув беглым взглядом сидевших в нем двух мужчин и даму, он удивился и обратился к сторожу:

— Кто эти господа?

— Владельцы Графенау, господин и госпожа фон Берндт.

— А господин, сидевший на переднем сиденье рядом с дамой?

— Это отец нашей молодой графини, мистер Вильям Морленд, — с важностью ответил сторож. — Они только вчера прибыли.

Зигварт слегка улыбнулся. Он кивнул головой сторожу и пошел дальше.

Итак, его посетил сам Вильям Морленд, американский миллионер. А он сам так бесцеремонно обошелся с ним вчера! Но что могло побудить этого господина явиться к нему, назвав лишь имя, а не фамилию, и упорно сохраняя инкогнито?

Сперва Зигварт увидел в инциденте только комическую сторону, но потом стал досадовать, находя его глупым. Вот уже год, как он сидит в этой глуши и сердится на судьбу, не дающую ему выйти из тяжелого положения, этот человек, отыскавший его в этой глуши, держит в своих руках тысячи нитей, благодаря которым можно вернуться в мир, в жизнь, — и что же? Зигварт сам выпроводил его за дверь, наговорив кучу грубостей! Он, конечно, уже не вернется.

— Да, это была величайшая глупость, — проговорил сам себе молодой человек, — увы! Не первая и, вероятно, не последняя. Но, в сущности, я прав. Если кто-нибудь посмеет в моем доме поносить мое отечество, то опять будет немедленно выставлен за дверь, будь он хоть десять раз миллионером!

И, упрямо тряхнув головой, он повернул на дорогу в Эберсгофен.

Между тем гости подъехали к крыльцу, где были встречены молодой четой. Их пригласили в гостиную, поболтать до обеда. Вдруг Морленд обратился к своему зятю:

— Был у вас сейчас архитектор Зигварт?

— Да, он был у моего отца. Вы с ним знакомы? Наверно, встречались в Берлине?

— Нет, я видел его вчера в Эберсгофене.

— Ты там останавливался, папа? — спросила Алиса. — Мы были поражены, что ты так внезапно приехал, даже не приказав выслать экипаж прямо на станцию.

— У меня были на это свои причины, — последовал лаконичный ответ.

— Архитектор Зигварт? — переспросил Берндт, — разве он теперь в Эберсгофене? Впрочем, ему нельзя было оставаться в Берлине.

— Нельзя? Почему? — с удивлением спросил Бертольд.

— Может быть, мне следовало бы промолчать, но так как этот Зигварт имеет, по-видимому, отношение к Равенсбергу, то будет, пожалуй, лучше сказать вам всю правду. Подобные типы охотно заводят знакомства со знатными домами, чтобы впоследствии извлечь из этого выгоду. Случилась неприятная история. Вы ведь видели мою новую виллу в Берлине?

— Разумеется! Архитектор Гунтрам создал настоящее произведение искусства.

— Да, я того же мнения, да и весь Берлин также. Но Зигварт заявил претензию на проект виллы как на свою собственность.

— Зигварт? — воскликнул Бертольд. — Но, мне известно, он ученик Гунтрама.

— Совершенно верно! Он уверял, что, закончив этот проект и уезжая в Италию, оставил его среди других чертежей у своего учителя. Надо иметь большую смелость, чтобы, будучи молодым никому неизвестным и ничем себя не зарекомендовавшим человеком, обвинить в подобном выдающегося архитектора. А Зигварт именно это и сделал.

— Это невозможно! — воскликнул Бертольд. — Что же ответил на это Гунтрам?

— Он отнесся к делу слишком мягко — посмеялся и сказал, что от человека в его положении нельзя ожидать, чтобы он серьезно отнесся к подобному обвинению. Зигварт всегда отличался эксцентричностью. Возможно, что и у него был составлен подобный проект, и на этом основании он выдумал всю эту историю. Это просто какая-то мания величия. Я смотрю на это дело как на вымогательство, которое надо пресечь самым жестким образом, но Гунтрама никак нельзя было заставить сделать это.

— Шантаж в отношении своего учителя!.. Это отвратительно! — в голосе Алисы прозвучало глубочайшее отвращение.

Ее отец, не проронивший до сих пор ни слова, обратился к зятю и сухо спросил:

— Ты, разумеется, на стороне Гунтрама, потому что уже давно знаком с ним?

— Но, Вильям, тут и речи не может быть о том, чтобы быть на чьей-либо стороне, — вмешалась госпожа Берндт. — Всякая попытка отнестись к этому делу серьезно была бы оскорблением для Гунтрама. Ты ведь знаешь, какое положение занимает он в Берлине. Чего он только там не построил!

— Да, даже слишком много, когда-то он был в большой моде, но это уже давно прошло. Ваша вилла — гениальное произведение, но совершенно не в его стиле, потому что все, что он создавал до сих пор, — дешевка.

— Эта история кажется мне совершенно невозможной! — воскликнул сильно взволнованный Бертольд. — Зигварт! Да ведь я знаю его с самого детства! Он и подобное обвинение просто несовместимы.

— Мне известны все подробности от самого Гунтрама. следовательно, из самого достоверного источника, — возразил Берндт. — Он еще пощадил молодого человека, огласив дело лишь в узком кругу, где, разумеется, все отшатнулись от юного архитектора, и ему оставалось только уехать из Берлина.

Появление старого графа положило конец разговору. Он приветствовал родственников своего сына с обычной элегантной вежливостью, но на этот раз в ней замечалась некоторая сдержанность. За обедом все по какому-то молчаливому согласию избегали затрагивать тему, которая явно вызывала общее раздражение.

Глава 6

Графенау не мог сравниться с гордым Равенсбергом. Это было дворянское поместье средних размеров, расположенное в очень красивой местности. Замок стоял на возвышенности, с которой открывался вид на широкую реку, на деревню Графенау, приютившуюся между лугами и плодовыми садами, и на равенсбергские леса, темной стеной обрамлявшие горизонт.

В самом Графенау не было больших лесных угодий, а потому там хватало одного лесничего, жившего в «Совином гнезде».

Маленький охотничий домик в лесу, носивший это название и построенный в стиле рококо, некогда отличался изяществом и грациозностью. Теперь он стоял среди своего зеленого окружения, запущенный и близкий к полному разрушению как забытое воспоминание прошлого. Барон Гельфенштейн, много лет тщетно боровшийся с разорением, с трудом сводил концы с концами, не имея денег на ремонт домика, в котором его предки часто собирались на веселую охоту. Благодаря великодушию нового владельца Графенау, он нашел себе здесь приют и мог кое-как жить на свою небольшую пенсию. Здесь доживал он свои последние дни с молоденькой внучкой и старой служанкой, которая вела хозяйство. Кроме них в охотничьем домике жил еще старый лесничий со своим помощником.

Большая средняя комната с балконными окнами, выходившими на большую террасу, еще сохраняла следы былой роскоши. Выцветшая живопись на потолке, подслеповатые зеркала в потускневших золотых рамах, потрескавшийся и облупившийся мраморный камин — все напоминало о прошлом. Перенесенная из замка мебель была так же стара и потерта, потому что все лучшее было продано с аукциона.

Барон Гельфенштейн сидел у окна в большом кресле, из-за совершенно седых волос и глубоких морщин он казался дряхлым, измученным стариком. Против него сидели граф Бертольд и Алиса. Равенсберги всегда дружески относились к своим соседям и теперь считали своим долгом быть предупредительными со стариком, пережившим такое тяжелое горе. Старый граф уже навестил соседа, сегодня Бертольд привез представить барону свою молодую жену.

Алиса ничего не имела против этого визита. Ей была известна судьба прежнего владельца Графенау, принадлежавшего теперь ее дяде, и она тоже считала необходимым уделить старику внимание. Но ей было больно смотреть на человека, лицо которого носило следы пережитых им нравственных и физических страданий. Ей, выросшей в блеске и роскоши, впервые в жизни пришлось близко столкнуться с такой печальной судьбой. Она уже подыскивала предлог сократить свой визит, как вдруг средняя дверь со всего размаха распахнулась, и в комнату вбежала девушка с развевающимися локонами и бросилась к старому барону, крича:

— Дедушка, дедушка, я поймала лисицу-разбойницу, таскавшую у нас кур! Вот она!

Добыча была с торжеством положена к ногам старого барона, тщетно старавшегося умерить проявления бурной радости своей внучки.

— Но, Траудль, разве ты не видишь, что у нас гости?

Только теперь девочка пришла в себя и, увидев гостей, радостно воскликнула:

— Бертольд, наконец-то ты здесь!

— Да, я снова здесь, — улыбаясь, ответил граф, — и. как видишь, не один. Мне приходится взять на себя церемонию представления. Алиса, это баронесса Гертруда фон Гельфенштейн. Для нас она просто Траудль или маленькая золотоволосая Труда. Хотя я на целых десять лет старше ее, прежде мы были добрыми друзьями, не правда ли, Траудль? А теперь посмотри на мою жену и скажи, нравится ли она тебе.

Широко раскрытыми, изумленными глазами Траудль посмотрела на молодую женщину, которая тоже была удивлена не меньше ее.

Как? Это молодое существо, вбежавшее в комнату, как шаловливый мальчишка, — баронесса фон Гельфенштейн? И что у нее за вид! Простое темно-серое платьице было ей узким и коротким, обута в грубые кожаные сапоги, черная поярковая шляпа уже изрядно поношена, но на ней красовался зеленый султан, украшающий шляпы охотников после удачного выстрела. Стройная фигурка девушки еще не полностью сформировалась, а на лице, сохранившем еще детское выражение, сверкали темно-серые, о чем-то вопрошающие, глаза. Рыжеватые волосы растрепались во время охоты и стремительного бега и рассыпались по спине. Юная баронесса, несмотря на свои шестнадцать лет была, очевидно, настоящим ребенком и позволяла себе все вольности детского возраста.

Алиса произнесла несколько слов, холодных и корректных как она сама, но Траудль не отрывала глаз от ее лица и наконец воскликнула с явным восхищением:

— О, графиня, как вы прекрасны!

Алиса улыбнулась, это наивное, страстное восхищение польстило ей больше, чем любая из ее побед. Она протянула девушке руку и произнесла:

— Нам следует поближе познакомиться, баронесса Траудль, будем друзьями! Хотите?

— О, да, да! Я и с Бертольдом всегда дружила. Посмотри-ка на эту лисицу, Бертольд. Гофштетер позволил мне выстрелить и сказал, что это был мастерский выстрел. Я удачно попала в рыжую плутовку, не правда ли?

Она подняла лисицу с пола и потрясла ею с торжествующим видом, но дед произнес укоризненным тоном:

— Ты совсем забываешь, что ты взрослая девушка. Будьте к ней снисходительны, графиня! Она целые дни проводит с лесником, особенно с тех пор, как граф Равенсберг подарил ей пони. Это было лишним баловством со стороны твоего отца, Бертольд. Она стала еще необузданнее.

— О. мой пони — прелестное, восхитительное животное! — воскликнула Гертруда. — Ты видел его, Бертольд? Если нет, то я непременно должна показать его тебе и твоей жене. Пойдемте со мной!

— Нет, оставь мне Бертольда, — остановил ее дед, — я так давно его не видел. Но если вы ничего не имеете против этого знакомства, графиня…

— О, разумеется! Пойдемте, баронесса.

Алиса быстро встала, радуясь желанному предлогу, а Траудль в восторге от того, что гостья пожелала видеть ее пони, мгновенно завладела молодой женщиной и повела ее из комнаты.

— Все та же резвая шалунья, — сказал Бертольд. — Наша маленькая златокудрая Труда нисколько не изменилась.

— Да она и не изменится, — мрачно произнес Гельфенштейн. — Вот что сделал Гейнц со своей системой воспитания! Ты ведь знаешь, он никогда не мог примириться с тем, что судьба не послала ему сына и наследника, и потому воспитал дочь как мальчика. В двенадцать лет она уже ездила с отцом на охоту и проводила с ним целые дни в лесу и в поле, и чем больше походила на мальчика, тем больше он радовался. А матери ведь у нее давно не стало.

— Да, она умерла слишком рано и для дочери, и для Гейнца.

— Мой бедный Гейнц! Он никогда не верил в возможность несчастья, а я в продолжение многих лет видел, как оно приближалось. Он все время надеялся, что мы как-нибудь его преодолеем. Я не мог не обвинить судьбы в жестокости, когда после того несчастного падения с лошади мне принесли моего сына умирающим. Теперь же я верю, что все было к лучшему. Он не перенес бы такой горькой участи, я же должен испить чашу до последней капли. А этот бедный ребенок! Траудль выросла свободной и вольной, не имея никакого представления о жизни, между тем придется же ей вступить в эту жизнь и испытать ее беспощадные требования и суровую жестокость! Что будет с моей Траудль, когда я закрою глаза?

— Но, дядя, как же ты можешь тревожиться об этом? Ты ведь сам назначил моего отца ее опекуном и отлично знаешь, что наш дом будет ее домом.

— Знаю, Равенсберг обещал мне это. Но все же мне очень горько осознавать, что единственное дитя моего сына всю свою жизнь будет жить в вашем доме из милости.

— Всю свою жизнь! Но ведь Траудль семнадцать лет, и она может скоро выйти замуж.

— Нищая бесприданница никогда не выйдет замуж. Для всех нас наступили тяжелые времена, и пока мы не можем их побороть. Твой отец продолжает эту борьбу с присущей ему энергией. Он спас свой дом, но за это принес в жертву своего сына.

— О, нет! Я по доброй воле сделал то, что должен был сделать ради имени и чести нашей семьи. Они не должны были погибнуть. В нашем кругу романтические браки являются редким исключением, обычно решают дело род и его интересы. То же самое сделал и мой отец, да и Гейнц при выборе жены руководствовался твоими желаниями и советами. И оба брака были счастливы.

— Да, потому что в обоих случаях женились на ровне, ты же взял себе жену из совершенно другого круга. Неужели ты веришь, что эта красивая, гордая женщина, отлично сознающая, что все в ее власти, когда-нибудь станет нашей? А ты чувствуешь себя счастливым в качестве мужа «принцессы»?

— Дядя Гельфенштейн! — вспылил, было, Бертольд, но старик сделал успокоительный жест. — Я говорю это, вовсе не желая оскорбить тебя, но ты со своей чуткостью и восприимчивостью меньше всего годишься для этой роли. Впрочем, делу уже не помочь. Мы все попали под колесо, и оно неминуемо раздавит нас. Благо тому, кто теперь наверху, — и мы были там когда-то!

В словах старика звучала мрачная покорность. Молодой граф встал, страдая от разговора, и произнес:

— Ты болен и озлоблен, дядя, и видишь все в черном свете. Счастье еще, что с тобой веселая и жизнерадостная Траудль. Ты позволишь мне сходить за женой? Нам пора домой.

Под старым буком сидели Алиса и Траудль, а возле них находился маленький пони. Алиса, имевшая в своем распоряжении целую конюшню, никак не могла понять, как можно быть так безгранично счастливой, обладая единственной маленькой лошадкой, и еще меньше понимала, как могла семнадцатилетняя баронесса оставаться таким ребенком. В ее возрасте Алиса уже вступила в общество совершенно взрослой девушкой. Но знакомство с молоденькой баронессой имело для нее прелесть новизны. Траудль представляла собой что-то необычайное, непосредственное, самобытное, это заинтересовало Алису, и она со снисходительной улыбкой слушала болтовню девушки, уже относившейся к ней с доверчивостью и бесцеремонностью ребенка, ведь жена Бертольда не могла быть ей чужой.

— Да, мы живем здесь довольно уединенно, — сказала она в ответ на расспросы Алисы, — особенно зимой, когда нас совсем заносит снегом, тогда я не вижу никого, кроме дедушки, Гофштетера и нашей старой Элен. Дедушка всегда болен и грустен. Гофштетер говорит, что дедушка никак не может примириться с тем, что мы вылетели в трубу.

— Вылетели в трубу? Что это значит? — переспросила Алиса.

— Так обычно говорят о людях, у которых все не ладится, — наивно объяснила Траудль. — Гофштетер предсказывал это. Он всегда говорил, что все пойдет к черту, так оно и вышло. Гофштетер всегда прав.

Молодая женщина слушала с возрастающим удивлением. Эти выражения поражали ее, и, по ее мнению, Траудль в обществе оказалась бы просто белой вороной.

— Вы до сих пор пользовались, по-видимому, самой неограниченной свободой, — с заметной иронией сказала она. — Вам еще многому придется поучиться, когда вы станете бывать в обществе и выйдете замуж.

— Замужество не про меня писано, — возразила Траудль.

— Почему же? Разве к браку вы питаете отвращение?

— О, нет, ведь мой папа был женат, и Бертольд женат, но Гофштетер говорит, что теперь никто не женится на благородной девушке, у которой нет ни гроша. Все мужчины гоняются за деньгами, а у меня ровнешенько ничего нет.

— Кто же, собственно, этот Гофштетер, на которого вы постоянно ссылаетесь как на авторитет? Он, по-видимому, для вас нечто вроде оракула.

— Гофштетер — это наш лесничий, то есть теперь-то он состоит на службе у фон Берндта. Он говорит, что теперь ему не стоит служить и что он останется здесь, пока будет жив дедушка. Он всегда служил только Гельфенштейнам, а до других ему дела нет. Вот он каков у нас! Гофштетер. поди сюда!

Подошедший откуда-то сбоку человек приблизился к разговаривающим. Это был настоящий лесничий старой закалки, сильный и здоровый, с темно-красным загорелым лицом, которому густые, косматые брови и щетинистая седая борода придавали немного сердитый вид. Во всей его осанке и в том, как он поклонился графине и вытянулся перед ней, замечалась военная выправка.

— Вы лесничий коммерции советника фон Берндта? — снисходительно спросила его Алиса.

— Да, — последовал короткий ответ, звучавший не только не особенно почтительно, но даже не особенно вежливо.

— И вы живете здесь, в «Совином гнезде»? — продолжала Алиса.

На этот раз лесничий только кивнул головой и пробормотал что-то непонятное, но тут Траудль вскочила со своего места и подбежала к нему.

— Гофштетер, старый ворчун, будь же повежливее! Ведь это графиня Равенсберг. Сейчас же исправься, а то я задам тебе трепку! — и тотчас же маленькие ручки энергично взъерошили щетинистую бороду лесника.

Он и не подумал сопротивляться, по его загорелому лицу расплылась улыбка, свидетельствовавшая о том, как хорошо он себя чувствовал во время этого «наказания», и он только проворчал не то сердито, не то ласково:

— Будьте же умницей, баронессочка.

«Баронессочка»! Американка-графиня находила это неслыханным: она видела в отцовском доме лишь строго вымуштрованную прислугу, ни о какой фамильярности с которой не могло быть и речи, а с тех пор как была принята немецкой аристократией, она придерживалась этикета еще строже, чем это делается в большинстве знатных домов.

— Оригинально же вы обращаетесь со своими слугами, баронесса! — вполголоса сказала она по-французски.

Траудль хорошо знала французский язык, а потому ответила Алисе на том же языке:

— О, Гофштетер не слуга, он член семьи, питомец Графенау. Его взяли в замок совсем маленьким мальчиком, потом он был егерем, затем лесничим, ходил на войну под командованием моего отца. Не правда ли, Гофштетер, ты ведь наш?

Лесничий понял лишь последние слова, произнесенные по-немецки, но казалось, до него дошел смысл и всего сказанного. Он недружелюбным взглядом окинул красивую женщину, надменно смотревшую на него сверху вниз, потом привлек к себе свою «баронессочку» и сказал почти угрожающим тоном:

— Да, да, я ваш и всегда останусь вашим. Никто не посмеет обидеть вас или господина барона — за это уж я отвечаю!

— Знаю, мой милый, старый Гофштетер, и дедушка тоже знает это! — и Траудль прижалась своим милым розовым личиком к его жесткой бороде.

Для Алисы это было уж слишком, и она быстро встала, как раз в эту минуту за ней пришел Бертольд. Он также приветствовал Гофштетера с совершенно непонятной для нее сердечностью. Этот лесничий, очевидно, пользовался здесь особенными привилегиями.

Все еще раз зашли в дом, чтобы попрощаться со старым бароном, затем графский экипаж отъехал. Траудль стояла у ворот, с восхищением глядя ему вслед. В своем тихом, уединенном уголке она была просто ослеплена появлением преуспевающей молодой графини. Гофштетер, державшийся до этой минуты на почтительном расстоянии, подошел к ней.

— Уехали, — печально проговорила девушка. — Дедушка был так рад Бертольду! Тебе понравилась его жена?

— Совсем не понравилась!

— Почему же? Она такая красивая!

— И не помнит себя от гордости. Смотрит на нашего брата, как будто мы вовсе не люди! Ее тетка в Графенау такая же. Да она ведь оттуда же и так же богата. Проклятые деньги!

По лицу Траудль скользнула тень грусти.

— Не брани деньги! Если бы у дедушки были деньги, нам не пришлось бы уехать из нашего чудного Графенау.

— Вот об этом-то я и говорю, — воскликнул окончательно разъяренный Гофштетер. — Именно тогда деньги и бывают проклятыми, когда их нет. Теперь в Графенау денег много, недаром коммерции советник теперь «фон». Биржевая аристократия! Такие господа всегда торопятся приобрести старый дворянский замок, зато мой старый барон сидит в «Совином гнезде». И молодой граф также женился на такой денежной принцессе. Как у него еще все сложится? Мне кажется, что не особенно удачно.

— Молчи! — воскликнула огорченная девушка. — Не говори ничего против Бертольда, я не позволю! Бертольд такой добрый!

— Да, добрый, но и только, а с одной добротой не пробьешься в жизни, особенно с такой женой. Теперь она командует и им, и Равенсбергом, и абсолютно всем, пока не найдется кто-нибудь. Кто станет управлять ею, но уже основательно! И я бы очень хотел, чтобы она наскочила на такого.

Траудль уже давно привыкла к сердитым выходкам своего старого друга, который не мог примириться с потерей замка и ненавидел все, что было с этим связано.

— Я здесь долго не уживусь, — продолжал он ворчать, — как только господин барон закроет глаза… Ну, ну, баронессочка, нечего делать такое печальное личико! Все мы когда-нибудь умрем, а дедушка хворает, и жизнь уже больше не радует его. Тогда я уйду далеко, за море.

— В Америку? К дикарям? Да они ведь людоеды!

Лесничий, расхохотавшись, поднял свой мускулистый кулак.

— Пусть попробуют меня съесть. Я постараюсь испортить им аппетит. Да это и неправда, баронессочка. Там все у них нормально, и индейцы вовсе не такие плохие, как о них говорят. Винклер, сын нашего инспектора, уже почти шесть лет живет там. Он служит на новой железнодорожной линии, которую проводят на запад, и пишет, что, имея немного денег, там можно достигнуть многого. Я уже не раз говорил об этом с отцом. Денежек я прикопил, у меня есть две сильные руки, а стрелять и ездить верхом я мастер. Этого достаточно, говорит Винклер. Уеду к дикарям!

— А я останусь здесь одна! — воскликнула Траудль. — Что же я-то буду делать, когда не будет ни тебя, ни дедушки?

— Так уедем вместе и будем там вместе охотиться, но, разумеется, не так, как здесь, на лисиц, зайцев и оленей. Там всюду кишат дикие звери, и вот по ним-то стрелять, должно быть, настоящее блаженство!

— Да, Гофштетер, да! — радостно воскликнула Траудль.

Потом они уселись под буками и принялись подробно обсуждать план будущей американской жизни. Ни лесничему, ни его баронессочке не приходило в голову, что в осуществлении этих планов могут встретиться какие-то затруднения. Оба увлеклись ими от всей души.

Глава 7

Между тем коляска уносила молодую чету обратно в Равенсберг. Алиса не могла не удивляться невоспитанности молодой баронессы и ее обращению с лесничим, Бертольд заступился за свою маленькую подругу детства.

— Нет, наша златокудрая Труда все-таки очаровательна, — сказал он, — она как видение из лесной сказки.

— Но не может же она вечно оставаться героиней лесной сказки, — возразила Алиса. — Дни старого барона сочтены, а ты сам говорил, что после его смерти ее приютят в Равенсберге. Необходимо хоть немного выдрессировать ее для общества.

— Именно выдрессировать! Только я чувствую, что Траудль не поддастся этой дрессировке. И не кажется ли тебе, что большое счастье расти свободной, вольной и счастливой? Мы оба никогда этого не испытали. Ты воспитывалась в лучшем учебном заведении, я рос слабым, болезненным мальчиком, которого постоянно берегли и холили. В таких случаях о свободе нет и речи.

— Возможно, что ты и не справился бы со свободой, бедный Бертольд! — иронически-сострадательно заметила Алиса.

Он стиснул губы, не желая показать, что оскорблен этими словами, и переменил разговор.

— Нельзя сердиться и на ласковое обращение Траудль с лесничим, — сказал он, возвращаясь к прежней теме. — Он носил «свою баронессочку» на руках, когда она не умела еще ходить, когда же с его господами случилось несчастье, он, по своей сердечной простоте, предложил помочь им всем, что имел. У Гофштетера никогда не было ни жены, ни детей, он был всегда очень неприхотлив, ограничивался самым необходимым и в тридцать лет скопил себе маленький капиталец. Когда Гельфенштейны обанкротились и имение было назначено к продаже с аукциона, Гофштетер явился к барону, положил перед ним несколько расписок сберегательной кассы и чек государственного банка и спокойно сказал: «Вот, господин барон, все, что у меня есть, может быть, этого будет достаточно? И если даже все это пойдет к черту, мы все-таки попытаемся выкарабкаться».

— Что же, барон взял эти деньги?

— Конечно, нет! Да и вся сумма была бы каплей воды, упавшей на раскаленный камень. Но лесничий непременно хотел отдать все скопленное тяжелым трудом и был просто безутешен, что ему этого не разрешили.

Молодая женщина задумалась. Она случайно заглянула в совершенно другой мир, которого не понимала. Почтительная, прекрасно вымуштрованная прислуга в ее доме в Нью-Йорке менялась довольно часто и заботилась лишь о том, чтобы чем-нибудь поживиться в богатом доме. Господа знали это, но допускали, потому что были бессильны что-либо изменить.

— Ты ничего не имеешь против того, чтобы мы сделали небольшой крюк? — спросил Бертольд. — Мне хотелось бы заехать в лесничество и переговорить со старшим лесничим. Я там выйду, а ты поезжай дальше.

— Нет, я лучше пройдусь пешком, — возразила Алиса. — Папа говорил вчера, что пешеходная тропинка очень красива.

— Она действительно красива, но тебе придется идти по ней около часа, а не можешь же ты совершенно одна…

— Почему? Разве ваши леса не безопасны?

— Вполне, но папа будет недоволен, если ты без провожатого…

— Нет, уж позволь мне поступить по собственному желанию, — твердо прервала молодая женщина.

Доехав до лесничества, оба вышли из экипажа. Лошади остались ждать молодого графа, а его супруга пошла одна по лесной дорожке. Стояли прекрасные жаркие дни. Все в чаще замерло, только изредка раздавалось и опять смолкало птичье щебетанье. Казалось, все задремало и застыло в эти знойные часы.

По узкой тропинке, пересекавшей равенсбергский лес, шел Зигварт. освободившийся на несколько часов от своих занятий, чтобы почувствовать себя «человеком». В Эберсгофене ему отравляли жизнь придирками, и ему приходилось платить за свою неуступчивость и за то, что он особенно рьяно выражал ее по поводу стройки, дороговизна которой и так заставляла охать отцов города. Зигварт уже несколько раз пытался бросить место, на которое смотрел как на тяжелое ярмо, но куда ни обращался, нигде не мог получить места. Приходилось, скрепя сердце, покориться. Погруженный в мрачные мысли, он не обращал внимания на окружающую его природу. Свернув на более широкую дорожку, он чуть не наступил на какой-то маленький предмет, лежавший на земле. Он нагнулся и поднял его.

Это была очень изящная записная книжка с монограммой и золоченым карандашом. На первых страницах были какие-то заметки на английском языке, а в боковом карманчике лежало несколько визитных карточек, на которых под графской короной значилось: «Графиня Алиса фон Равенсберг».

Кладя находку в карман, чтобы занести ее в лесничество, Зигварт заметил шагах в ста даму, гулявшую, по-видимому, в полном одиночестве среди лесной глуши. Она была высокой и стройной, по осанке, туалету и большой шляпе со страусовыми перьями в ней легко было узнать даму из высшего общества.

«Не сама ли это графиня? — подумал Зигварт. — Тем лучше, я могу немедленно возвратить ей книжечку».

Он ускорил шаги и через несколько минут нагнал Алису. Она обернулась — перед Зигвартом стояла незнакомка с горного озера.

Оба сразу узнали друг друга. Несколько минут они молчали, потом Зигварт вынул из кармана книжку и произнес:

— Позвольте узнать, не вы ли потеряли эту книжку? Я только что нашел ее в лесу.

Молодая женщина быстро взглянула на протянутую ей вещь.

— Да, это моя книжечка. Но… кажется, что мы видимся уже не впервые.

— Мы виделись два года тому назад в Швейцарии.

— Помню, на горном озере. А теперь встречаемся в лесах восточной Пруссии.

— Да, в совершенно другом уголке Европы, — сказал Герман. — Прошу прощения, что прочел визитную карточку, но я считал себя вправе выяснить, кому принадлежит моя находка.

Алиса, взяв книжечку, сказала обычным холодным тоном:

— Мне хвалили красоту этой тропинки, а так как и вы, вероятно, гуляете, то… — и она легким движением руки пригласили архитектора составить ей компанию.

Он принял приглашение с несвойственной ему застенчивостью, встречу в Швейцарии он редко вспоминал и, вероятно, окончательно забыл бы ее, если бы она случайно не была связана с воспоминанием о горном озере, очаровавшем его тогда своим величественным уединением.

Итак, это была графиня Равенсберг! Зигварт не понимал, почему это известие так неприятно поразило его. Не все ли ему равно? Но он не мог преодолеть неприятное ощущение и молчал, предоставив ей начинать разговор.

— А как вы сюда попали? — спросила Алиса, когда они медленно пошли по тропинке. — Вы ведь говорили, что живете в Берлине.

— В то время я еще жил в Берлине, но в зависимости от того, где я найду себе работу, я должен и жить там. Я ведь не принадлежу к высшему обществу и должен пробивать себе дорогу собственными силами, а вы из тех кругов, где не имеют понятия о тех, кто борется с трудностями жизни.

Слова были вполне почтительны, но в тоне звучала та же скрытая насмешка. Алиса поняла его и, с негодующим видом подняв голову, ответила:

— Мой отец всем обязан исключительно только себе. И он когда-то был «внизу», и только труд поднял его на высоту и сделал могущественным.

Зигварт с изумлением посмотрел на нее. Он не знал, как Морленд приобрел свое богатство, но был уверен, что графиня Равенсберг вместо воспоминаний о прошлом своего отца постарается поскорее позабыть о нем. В глазах Зигварта эта молодая американка, купившая себе на отцовские деньги немецкую графскую корону, не могла претендовать на особенное уважение.

— Мистер Морленд может гордиться результатами своего труда, — возразил он, — но не всякому выпадает счастье найти свое дело, в котором он может утвердиться и дойти до процветания.

— Мой отец создал себе карьеру сам. Где есть воля, там найдется и путь — говорит наша американская пословица. Но не всякий умеет хотеть.

В последних словах звучало легкое пренебрежение, Зигварт выпрямился и с ударением сказал:

— Я хочу!

Пораженная Алиса ничего не ответила. Она не раз слышала эти слова из уст своего отца, но здесь они прозвучали особенно впечатляюще. В этом «я хочу» слышалась железная энергия.

— В таком случае найдется и путь, — наконец сказала она, смущенная странным оборотом, который неожиданно принял разговор, совсем как и в прошлый раз.

Они и тогда говорили о самых незначительных вещах, но она натолкнулась на такой характер, с каким до сих пор ей не приходилось встречаться. Эта мысль невольно промелькнула в ее голове и поразила ее не меньше только что услышанных здесь надменных, гордых слов. И она даже не знала, кто этот человек и что он из себя представляет!

— Наша встреча была мимолетной, — снова начала она, — мы расстались, едва успев познакомиться. Это не должно повториться. Вы знаете мое имя, могу я узнать ваше?

— Я архитектор Зигварт и работаю в Эберсгофене.

Алиса отшатнулась, ее лицо стало ледяным, и она в безмолвном удивлении смотрела на архитектора.

Он понял ее молчание и медленно произнес:

— Вы, по-видимому, знакомы с моим именем, графиня? Может быть, вам уже называли его?

— Да! — жестко ответила Алиса. — В связи с именем Гунтрама?

— Да! — и Алиса отошла от Зигварта еще дальше, как будто одна его близость была уже ей оскорбительна, и смерила его с головы до ног презрительным взглядом.

— Предоставляю вам судить как вам угодно, — произнес Зигварт, глаза которого загорелись гневом. — Но иногда можно и ошибаться. Смею спросить, угодно ли вам и теперь, чтобы я проводил вас?

Его слова прозвучали с язвительной горечью.

— Благодарю вас, господин архитектор!

Алиса надменно кивнула головой.

— Имею честь засвидетельствовать вам свое почтение, графиня.

Зигварт пошел обратно прежней дорогой, но вскоре остановился и оглянулся.

Графини уже не было видно, она скрылась за поворотом дороги, очевидно, торопясь уйти от него подальше. Лицо Германа покрылось смертельной бледностью. Значит, и здесь его уже успели оклеветать и очернить! Стоило ему назвать свое имя, чтобы от него тотчас отвернулись. Конечно, в доме Берндта говорили о нем и Гунтраме и тоже осудили, не выслушав. Старая песня!

В голове Зигварта роились отчаянные мысли. «Где есть воля, найдется и путь?» Вот он хотел самостоятельно устроить свою жизнь, пробить себе дорогу, не щадил энергии, а в результате — лямка, которую он ежедневно тянет в Эберсгофене. Нет, все-таки лучше уйти куда глаза глядят. Но тут в нем проснулся прежний протест: он должен заставить всех поверить ему! Да, всех, и эту графиню, стоявшую перед ним с презрением в гордых, холодных глазах, отшатнувшуюся от него, как от прокаженного…

На следующий день около полудня к дому госпожи Герольд подъехала охотничья коляска, из которой выскочил молодой человек и осведомился, дома ли архитектор Зигварт.

Хозяйка, выходившая в эту минуту из кухни, ответила утвердительно, и, указав посетителю, как пройти на лестницу, посмотрела ему вслед с явной благосклонностью. Какой красивый, ловкий юноша!

Герман рисовал, сидя за письменным столом. Услышав стук в дверь, он равнодушно произнес: «Войдите!» но, узнав входившего, быстро вскочил со стула. Гость запер за собой дверь и спокойно сказал:

— Здравствуй, Герман! Так вот где мне удалось разыскать тебя!

— Что привело вас ко мне, господин поручик Гунтрам?

Гость подошел к нему с самым беспечным видом.

— Честь имею кланяться! Поручик Гунтрам, находящийся в настоящее время в отпуске в Графенау. А ты за эти два года не разучился ворчать? И все из-за какой-то глупости, раздутой потом в настоящий пожар? Жаль, что меня тогда там не было, но я только что перевелся в Мец, когда ты вернулся в Берлин и поднял весь этот шум. Я моментально написал тебе, но ты рассвирепел, как медведь, и полез даже на меня. Какой жалкий конец для нашей чудной, веселой поездки в Швейцарию!

— Не лучше ли нам оставить этот тон, совсем не подходящий к теперешним нашим отношениям? Еще раз спрашиваю вас, господин поручик, что вам от меня угодно?

— Да перестань же наконец! — воскликнул Гунтрам, начиная сердиться, — я пришел к тебе выкурить трубку мира, а ты снова грозишь мне томагавком. Я запрещаю называть меня господином Гунтрамом и господином поручиком. Мы находимся в таких отношениях…

— Находились! — резко прервал его Зигварт, — мне казалось, что в письмах мы вполне выяснили наши отношения.

— Об этом тебе лучше бы не напоминать мне! — серьезно заметил Гунтрам. — Помнишь, что ты написал мне тогда?

— Разумеется, помню все от слова до слова.

— Так ты, должно быть, забыл, что я сын своего отца. Сперва я рвал и метал, потом вспомнил, что ты друг моей юности. Я пришел в себя и бросил твое мерзкое письмо в огонь.

— Очень великодушно! К сожалению, я не могу ответить тем же. То, что разделило нас тогда, разделяет и теперь.

— Нас вообще ничего не разделяет. Ты рассорился с моим отцом, но черт с вами, разве что касается меня? И я не могу разобраться в вашем споре! Вероятно, вы оба правы.

— Да, тогда ты очень удобно объяснил себе все, — с горечью возразил Герман: — Я, мол, так долго был учеником твоего отца, и это отразилось на моей работе. Бессознательное подражание, сходство замысла! Все это так понятно! Вовсе не стоило поднимать из-за этого такой шум. А я тебе говорю, что дело обстояло иначе.

— В таком случае оставим его в покое, — воскликнул Адальберт. — Тогда я молчал, потому что на такие письма, как твое, не отвечают, всякому другому я ответил бы револьверной пулей. Но теперь все это поросло травой забвения, и вот я здесь. Не старайся выпроводить меня, я не уйду, пока ты не образумишься.

В тоне этих слов слышалась такая сердечность, что лицо Зигварта немного смягчилось, но он резко спросил:

— Чем же ты объяснишь отцу свое посещение? Он, разумеется, не знает о нем?

— Нет, потому что я сам только вчера узнал, что ты здесь. Папа в Карлсбаде, он болен и должен очень беречься. Поэтому я остерегусь поднимать эту старую историю с ее бесконечными неприятностями. Я не знал, где, собственно, ты находишься. Но вчера лесничий из «Совиного гнезда» случайно назвал при мне твое имя, и я поспешил к тебе. Этой бессмыслице надо положить конец.

— Бессмыслица! Ты привык ко всему относиться легко. Что ты знаешь о трудностях жизни? Да ты и не хочешь о них знать. И это очень жаль, Адальберт! Из тебя могло бы что-нибудь выйти, но я боюсь, что теперь уже поздно! Все твое несчастье в том, что тебе в детстве недоставало настоящей розги. Я хотел бы, чтобы над тобой стряслась какая-нибудь большая беда, которая так встряхнула бы тебя, чтобы ты себя не вспомнил. Может быть, она научила бы тебя разуму и серьезному отношению к жизни.

— Очень милое желание, но мне встряска не поможет. У меня просто нет никакой способности к занятию серьезными, но скучными делами.

Их разговор был прерван легким стуком в дверь, старая служанка принесла визитную карточку и торжественно подала ее Зигварту. Герман с удивлением взглянул на карточку и слегка вздрогнул. Адальберт, стоявший рядом, тоже прочел имя гостя.

— Вильям Морленд! И собственной персоной является к тебе! Какое необычайное снисхождение со стороны набоба, играющего в неприступность! Что у тебя за дела с этим «золотым дядюшкой» из Америки? Третьего дня я встретился с ним в Равенсберге. Чопорный, надменный янки, для которого наш брат — пустое место. Мне придется ретироваться, ведь не можешь же ты заставить ждать «его миллионерство».

— Пройди через мою спальню, — быстро проговорил архитектор, — она тоже выходит на лестницу. В Графенау не должны знать, что ты был у меня.

— Что мне за дело до общества, раз у нас с тобой опять все по-старому. Впрочем, как хочешь. До свиданья!

Адальберт прошел в спальню, пока Герман спускался вниз навстречу гостю. Поручика мучило любопытство узнать, что именно привело к его другу американского дядюшку, но он не позволил себе подслушивать и быстро сбежал с лестницы.

Нападение все-таки удалось: «ты» и нравоучения Зигварта были снова завоеваны. Герман еще сохранял довольно сердитый вид, но это ему не поможет, Адальберт до тех пор будет штурмовать крепость, пока она не сдастся. В отличном расположении духа он прошел через сад и сел в свою коляску.

Зигварт встретил американца внизу лестницы, и тот так спокойно ответил на его поклон, так будто перед этим они расстались в самых лучших отношениях.

— Видите, я сдержал свое слово, — сказал он, — но предпочел на этот раз послать сначала свою карточку, чтобы опять не вышло… недоразумения и меня, как в прошлый раз, не приняли как «первого встречного».

Зигварт чувствовал тягостное смущение. Понимая, что допустил оплошность, назвав Морленда «первым встречным», он постарался оправдаться.

— Мне объяснили мое тогдашнее заблуждение. Вы назвались мистером Вильямом и, будучи мне совершенно неизвестным хотели, чтобы я показал вам свои чертежи. Согласитесь, что это не могло не удивить меня.

— Вы были более чем удивлены, но… правы. Мне следовало отрекомендоваться как человеку одной с вами специальности, ведь и я начинал свою карьеру простым архитектором. Позже я основал строительное общество и теперь руковожу только финансами своих предприятий.

— В таком случае я убедительно прошу извинить меня, я был далек от подобного предположения.

Зигварт ожидал, что теперь наконец зайдет речь о том, что послужило причиной спора в их первое свидание.

Но Морленд не обмолвился об этом ни словом, спокойно принял приглашение пройти в кабинет и продолжал:

— Приехав в Европу, я провел несколько недель в Берлине и впервые увидел виллу своего шурина в законченном виде. Она пользуется огромной известностью и возбуждает всеобщее восхищение, это творение архитектур-советника Гунтрама… как говорят…

Последние слова он выговорил медленно и с ударением. Зигварт вскочил, но его остановил проницательный взгляд, казалось, проникший в самую глубину его души.

— Так говорят, но это ложь! Проект мой! Вы слышали об этой истории, мистер Морленд?

— От моего зятя, который, разумеется, на стороне Гунтрама.

— А ваше мнение?

— Я пришел сюда затем, чтобы составить его. Может быть, теперь вы мне покажете свои работы?

Герман поспешно подошел к шкафу, где лежали его папки. Его руки дрожали, когда он вынимал чертежи и раскладывал их перед американцем, усевшимся за столом.

— Вы, кажется, были очень прилежны, — заметил он.

— Да, я много работал в последние годы.

В папке оказалась масса архитектурных проектов, большинство из которых были полностью закончены. Это был труд нескольких лет, плоды неустанной работы и творчества, но они оставались мертвым капиталом для их создателя.

Морленд внимательно разглядывал каждый отдельный лист, не выражая ни одобрения, ни порицания, лишь изредка задавая короткие вопросы, на которые Зигварт давал такие же короткие объяснения, хотя весь был в лихорадочном возбуждении. Тщетно старался он прочесть что-нибудь на лице американца, сохранявшем свою обычную непроницаемость. Наконец Морленд положил на стол последний просмотренный им чертеж. Герман не произнес ни слова, но в его глазах застыл немой вопрос. Морленд встал.

— Вы правы, — коротко, но решительно сказал он.

Глубокий вздох облегчения вырвался из груди Зигварта, и он воскликнул со страстной радостью:

— Благодарю вас! Вы не можете себе представить, что вы мне возвратили этим словом! Наконец-то нашелся человек, поверивший в меня, снявший с меня позорное подозрение. Оно тяготело надо мной, как проклятие, цепями приковало меня к земле. Я боролся до последнего, чтобы сохранить мужество и силу для будущего… но… уже готов был сдаться.

Этот бурный взрыв чувств свидетельствовал, сколько выстрадал этот человек за последние годы. Американец не спускал с него глаз и покачивал головой. Он знал мир и людей, как их знают немногие, и чувствовал, что перед ним незаурядная личность.

— Но я ведь высказал свое личное мнение, — серьезно проговорил он, — а доказательств у нас нет никаких?

— Ни единого. Уезжая в Италию, я оставил все свои чертежи у своего учителя, вернувшись же в Берлин, увидел уже почти оконченную виллу коммерции советника Берндта. Она точь-в-точь походила на составленный мной проект, но мне сказали, что это создано Гунтрамом. Тогда я заметил, что чертежи этого проекта исчезли из моей папки. Я поспешил к Гунтраму. Он сначала разыграл крайнее удивление, делая вид, что не понимает меня, а потом прикинулся обиженным. Тогда я не выдержал и прямо налицо обвинил его в обмане. Я хотел заставить его признаться, но он поднял крик, позвал на помощь, и прибежавшие слуги стали свидетелями разыгравшейся сцены.

— Вы поступили неразумно, — произнес американец, — вы дали ему в руки оружие.

— Которое он сумел пустить в дело. Я не мог поверить, что моя игра с самого начала была уже проиграна, и отчаянно боролся за свои права. Разумеется, поверили всеми признанному художнику, а не мне. Моих объяснений не слушали, все двери передо мной закрывались. В конце концов я вынужден был сдаться и… перебрался в Эберсгофен.

— Вы действовали неправильно. Один вы были бессильны против такого влиятельного человека как Гунтрам. В таких случаях обращаются к общественному мнению, поднимают шум в прессе. Вы хотели идти напролом, собирались прошибить лбом стену, но ведь стены обычно остаются целыми, голову же можно расшибить в кровь. Я боюсь, что ваше дело проиграно. Только тогда вы можете показать то, что теперь лежит в ваших папках и служит доказательством вашего таланта, когда все эти проекты станут реальностью. Приезжайте ко мне, и я дам вам возможность осуществить эту задачу.

— К вам? В Америку?

— Да, там большое поле деятельности для людей, подобных вам. То общество, которое я возглавляю, теперь строит город на новой западной железнодорожной линии, нашему Хейзлтону предстоит великое будущее. Там уже есть гостиницы, учебные заведения, теперь надо строить церкви, ратуши, театры, в Америке все это окупается гораздо быстрее, чем в Европе.

Зигварт слушал как во сне. В последнее время он уже не раз подумывал бросить все и за морем начать новую жизнь, но у него не было средств. Неожиданное предложение открывало перед ним блестящую перспективу, но он продолжал стоять, молча глядя в землю.

— Ну? — удивленно спросил Морленд.

— Простите, но я так поражен! Ваше предложение так неожиданно…

— И оказалось не особенно желательным, как я вижу?

— Нет-нет, вы меня не поняли. Еще во время нашей первой встречи я не скрыл от вас, что задыхаюсь в этой тесноте, в этих невозможных условиях. Вы предлагаете будущее, большое дело, но… в чужой стране.

— Так вот в чем загвоздка! Опять на первом плане милая Германия! Да разве здесь вы не набили шишек? С вами так дурно обошлись здесь, что вы должны покинуть ее без сожаления!

Герман явно боролся с собой и наконец вполголоса проговорил:

— Я прекрасно понимаю, что вы мне даете, предлагая подобную работу, но прошу вас, дайте мне подумать до вашего отъезда.

— У вас есть что-то на примете в Германии?

— Да, мистер Морленд, но я не могу сказать, что именно. Это только мечта, может быть, только призрак, но в настоящую минуту я не могу себя связывать.

— Вам еще многому надо научиться в жизни, мистер Зигварт, — серьезно сказал Морленд, — очень многому. С одними мечтами да призраками не создать себе будущего. Приезжайте к нам, вы пройдете у нас настоящую школу. Через несколько лет вы по-другому будете воспринимать то, что теперь, вероятно, считаете идеалом. Я создам надежный фундамент для нашего будущего, и если ваш талант подтвердит то, что обещает, то вы будете богатым и известным.

— Если вы это обещаете, то это уже много значит. Но и у нас человек, достигший известности, нынче не голодает, если бы мне представилась возможность создать здесь, на моей родине, что-нибудь такое, что пережило бы века и носило мое имя, — я отказался бы от всех богатств, которые вы мне сулите, и остался бы здесь.

Это был какой-то неудержимый, страстный порыв. Американец покачал головой.

— Хорошо, мы подождем, — лаконично промолвил он.

— А моя просьба дать мне подумать? Вы мне не откажете?

— Пусть будет по-вашему. Я хозяин своего слова, а за вашим ответом приду перед отъездом. В октябре я снова побываю здесь, и тогда вы поедете со мной! Вы поедете, мистер Зигварт!

В последних словах звучала твердая уверенность. Потом гость пожал хозяину руку и вышел из комнаты.

Глава 8

В кабинете графа Равенсберга, очевидно, только что произошла бурная сцена. Старый граф быстро ходил взад и вперед по комнате, между тем как его сын сидел на своем месте в каком-то оцепенении.

— Ну, папа, зачем же так волноваться? — сказал он наконец успокоительным тоном. — Право, лучше бы я промолчал! Я долго колебался, говорить ли тебе об этом или нет, но ведь в конце концов ты должен же был узнать истину.

— Истину! — вспылил Равенсберг. — Это ложь, отвратительная клевета! Как ты мог хоть на одно мгновение поверить этому?

— Но ведь это сказал нам сам Берндт. А он узнал от самого Гунтрама.

— Тогда, значит, и Гунтрам обманут. Герман Зигварт упрямец, который, едва окончив учебу, отказался от всякой помощи и проявляет в этом отношении какую-то безумную гордость, станет вдруг вымогать деньги у своего бывшего учителя? Утверждать это прямо смешно, даже подло! Я лучше вас всех знаю Германа. Он поссорился с Гунтрамом, но ведь старые художники очень ревнивы ко всякой молодой, свежей силе, это же все знают. Я вызову Германа и спрошу, как все это случилось, а теперь попрошу тебя не говорить больше ни слова.

Бертольд молчал. Он давно знал о симпатии отца к своему прежнему воспитаннику, но никогда не думал, что это может зайти так далеко — отвергать все обвинения, все достоверные доказательства!

Граф отнесся к обвинению Зигварта как к личному оскорблению. Он еще несколько раз прошелся по комнате, как бы желая успокоиться, и сказал, меняя разговор:

— Что это говорил вчера вечером Морленд? Я не расслышал всего, потому что у нас были гости. Речь шла о каком-то прямом сообщении с Эберсгофеном? Что он, собственно, подразумевал под этим?

— Одна из практичных затей моего тестя, до которой мы сами еще не додумались, — ответил он как можно непринужденнее. — Ты ведь знаешь, что он ежедневно обменивается телеграммами в числе прочих и со своим главным агентом в Берлине, находящимся в постоянной связи с Нью-Йорком, но посыльному требуется более часа, чтобы доехать сюда из Эберсгофена. Мой тесть думает, что отсюда можно установить телефонное сообщение с Эберсгофеном, тогда можно будет передать содержание телеграмм непосредственно по телефону.

— Очень практично, но совершенно излишне, — холодно возразил Равенсберг. — Для нескольких летних месяцев, которые мы проводим здесь, вполне достаточно и прямого сообщения с Эберсгофеном. Если я при своих политических и других связях могу ждать час, чтобы получить телеграмму, то деловые интересы твоего тестя тем более допускают это.

— Но он настоятельно желает этого, и для нас тоже…

— Здесь должны принимать во внимание мои желания, а не желания Вильяма Морленда, — резко оборвал граф. — Я хочу иметь покой в своем собственном доме и не хочу, чтобы меня беспокоили. Я ведь предсказал, когда сюда явился секретарь с машинистками, что здесь открывается филиал новой конторы, это свершилось в точности. Письма, донесения, телеграммы мчатся одно за другим, а мистер Морленд распоряжается здесь, как будто он в этом доме не гость, а хозяин. Кроме того, он находит еще время для других занятий: он ездит то по лесам, то по другим имениям, и я начинаю верить, что эти разъезды — не простые прогулки для удовольствия, всюду проникают его холодные, всевидящие глаза, от которых ничто не укроется. Под этим взглядом чувствуешь себя как под операционным скальпелем.

— Ты несправедлив к нему, папа, — сказал Бертольд успокоительным тоном. — Эта острая наблюдательность — его врожденное качество. Но ты и Морленд — слишком разные люди, чтобы не чувствовать антипатии друг к другу. Алиса понимает это так же ясно, как и я.

— Разумеется, она понимает это и всегда прямо и довольно бесцеремонно стоит на стороне отца, а ты предпочитаешь держаться нейтралитета. Но я хочу оставаться полным хозяином, по крайней мере, своего замка. Телефонного сообщения проведено не будет, все останется по-прежнему, так и скажи своему тестю.

Бертольд встал, отлично зная, что когда отец в подобном настроении, с ним спорить бесполезно.

— Я поговорю с Алисой, — покорно проговорил он, выходя из комнаты.

Граф посмотрел ему вслед с нескрываемым презрением. И это — кровь от его крови! Этот слабохарактерный человек обращается к посредничеству жены. Равенсберг совсем позабыл, что сам поставил сына в подобное положение, что сам принял предложение Берндта и согласился на этот брак. Бертольд должен был принести эту жертву, и принес ее. Но было ли это жертвой? Ведь он был влюблен в свою красавицу-невесту, до сих пор влюблен в свою жену и сам охотно пошел на это. Он не унаследовал от отца ни его гордости, ни его страстного, бурного темперамента. Все его усилия сводились к тому, чтобы быть представителем рода, но и брак его грозил остаться бездетным — он женат уже два года, а на наследника нет надежды.

Стол для завтрака был накрыт на террасе. Алиса стояла, прислонясь к перилам, и играла веткой розы, которую вынула из стоявшей на столе вазы. Ее мысли были, казалось, далеко, она очнулась, увидев Бертольда.

— Твой отец, вероятно, запоздает, — сказал он. — Нам придется подождать с завтраком.

— Ждать не придется, у нас еще целых четверть часа, папа всегда пунктуален.

— Ты знаешь, куда он поехал?

— Нет. Он заказал экипаж к десяти, может быть, отправился с визитом в Графенау.

Алиса машинально обрывала лепестки розы. Муж окинул ее озабоченным взглядом. Вчера она вернулась со своей лесной прогулки крайне молчаливой, а сегодня казалась такой бледной и усталой, точно после бессонной ночи. Сегодня около ее плотно сжатых губ появилось суровое, презрительное выражение, резко изменившее ее красивое лицо. Бертольд не знал, чем это объяснить, ведь ничего особенного не случилось.

— У меня только что была настоящая сцена с отцом, — сказал он. — Он должен был наконец узнать то, что твой дядя рассказал нам о Зигварте. Помнишь? Папа просто вне себя и ни за что не хочет верить в виновность Германа.

— Ты и твой отец относитесь к этому так трагически. Вы просто-напросто были обмануты, это так часто случается в жизни. Люди думают, что нашли настоящий характер, настоящего человека, а он вдруг оказывается воплощением низости и подлости. Самая обычная история, из-за которой не стоит поднимать столько шума.

В этих словах было не презрение, а горечь, и молодой человек с удивлением посмотрел на жену, безжалостно уничтожавшую уже вторую розу.

— Это было горькое разочарование, — серьезно сказал он, — и для отца, и для меня. Я готов был поклясться в честности Зигварта. Мы вместе играли, когда он приходил в замок или когда я заходил в лесничество. Как часто я завидовал его силе и настойчивости, помогавшей ему все преодолевать, завидовал темпераменту, в котором жизнь била ключом, и вдруг он… Не могу себе представить этого.

— Мы, кажется, довольно говорили об этом, — с явным раздражением прервала Алиса. — Пощади меня! Меня это вовсе не касается, и я нахожу эти разговоры совершенно излишними.

Она сломала ветку розы и бросила ее на пол. Шипы вонзились ей в руки, и две капли крови показались на ее ладони, но она не обратила на это внимания и быстро обернулась к двери в гостиную, откуда в эту минуту появился ее отец. Он был действительно пунктуален. Почти одновременно с ним вошел и Равенсберг, и все сели за стол.

— Где ты был, папа? — спросила графиня. — Ты катался?

— Нет, я был в Эберсгофене, у архитектора Зигварта.

Алиса с безмолвным удивлением посмотрела на него. Граф взглянул на него не менее удивленно, а Бертольд даже выронил вилку.

— У Зигварта? — повторил он. — После всего, что рассказал вам фон Берндт?

— Коммерции советник защищал своего друга Гунтрама, я же другого мнения.

— Значит, Зигварт прав? — спросил Равенсберг в тревожном ожидании. — Да? Но в таком случае это является страшным обвинением против Гунтрама. Человек с его положением…

— Именно благодаря этому положению он и отважился на такой поступок. Оно спасло его от всякого подозрения, а молодого архитектора никто не знал. Но я видел его проекты и чертежи, в них есть задатки гениальности, которые я заметил и на вилле Берндта, и этого для меня достаточно.

Мужчины так увлеклись разговором, что не обратили внимания на Алису, она одна не произнесла ни слова, но вся насторожилась, суровое выражение с ее лица исчезло, и она с напряженным вниманием не отрывала глаз от отца.

— Разве я не говорил этого? — с торжествующим видом обратился граф к сыну. — Это было какое-то сплетение лжи и обмана, в котором я не поверил ни одному слову. Ведь я знаю Германа! Пожалуйста, Морленд, говорите! Вы, конечно, знаете, что я был несколько лет опекуном Зигварта, дал ему образование и очень интересуюсь им и его будущим.

— Знаю, и вам нечего стыдиться своего воспитанника. Это человек с будущим. Увидев виллу моего шурина, я был поражен, потому что знаком с прежними работами Гунтрама. Он был в одно время модным архитектором, но не создал ничего оригинального или значительного, и вдруг на старости лет удивляет всех проектом, не имеющим ничего общего с его другими работами. Это творение свидетельствует о таланте, каким он никогда не обладал, для меня и теперь остается загадкой, что это никому не бросилось в глаза. Когда Берндт случайно заговорил об этом, мне все стало ясно, и я решил распутать это дело.

— Но что могло побудить Гунтрама к такому безумному шагу? — воскликнул Бертольд. — Он всеми признанный художник и обладает вполне достаточными средствами.

— Да, судя поверхностно, но я узнал нечто иное, впрочем, это не играет роли. Звезда Гунтрама уже давно близится к закату, его время прошло, и заказы становились редкими. Для него было вопросом жизни как-нибудь снова выдвинуться на первый план. Тогда он воспользовался папкой своего гениального ученика, которую тот так неосторожно доверил ему.

— И заклеймил этого ученика позором, и выгнал его из Берлина! — возбужденным тоном сказала Алиса.

— Да, на его счастье, — сказал Морленд, — иначе его нельзя было бы оторвать от родной земли, между тем светлое будущее ждет его не здесь, а у нас. Я предложил ему место архитектора в нашем американском обществе, сооружающем новый город Хейзлтон. У нас есть первоклассные архитекторы, но такого как Зигварт еще нет. Такие таланты не произрастают в нашем климате, но нам необходимо их туда пересадить.

Алиса ничего не возразила. Она знала, какие авторитеты и силы участвовали в предприятии ее отца, знала, что быть выбранным лично ее отцом считалось большим счастьем. Теперь этот выбор пал на чужестранца, молодого, еще неизвестного архитектора, который, может быть, и не добивался этого места. Она встала из-за стола, так как завтрак уже окончился, и ей хотелось остаться одной со странными противоречивыми чувствами, какой-то смесью стыда и жгучего удовлетворения одновременно. Значит, в жизни не все ложь, и существовал человек, внешность которого не обманывала.

Морленд и Равенсберг остались за столом и продолжали начатый разговор. Впервые они нашли тему, на которой сходились их взгляды.

— Ну, что же дальше? — спросил Равенсберг, — необходимо выяснить дело и возвратить Зигварту его права.

— Это вряд ли возможно, — возразил американец со своим обычным хладнокровием, — он был так неосторожен, что не оставил ни малейших доказательств, а Гунтрам никогда не сознается в том, что может повлиять на его дальнейшее существование. Я попытаюсь убедить своего шурина, но сомневаюсь в успехе, так как этому помешает его многолетняя дружба с Гунтрамом. Кроме того, Зигварт ведь уедет. Через несколько лет он докажет, что с ним поступили несправедливо, если только к тому времени это еще будет иметь для него значение. В новой жизни подобные вещи скоро забываются.

— Значит, вы не знаете Зигварта, — перебил его граф, — он очень щепетилен в вопросах чести. Так вы серьезно думаете увезти его в Америку?

— Я хочу иметь у себя этот талант, — возразил Морленд с твердой решимостью, — хотя он в конце концов пробил бы себе дорогу даже здесь. Но на это потребовалось бы много времени, да и ему всячески ставили бы палки в колеса. У нас все решается быстро, если у человека есть протекция.

— Ну, Герман сам решит это! — произнес Равенсберг. — Этакий упрямец! Он ведь ни слова не сказал мне о всей этой истории, хотя знал, что я беспрекословно стану на его сторону. Во всяком случае, он обязан вам большой благодарностью, да и мне также хочется поблагодарить вас. Примите мою сердечную благодарность, мистер Морленд! — и глубоко тронутый граф протянул руку американцу.

Тот пожал ее с заметным удивлением — при существовавших между ними отношениях подобное проявление чувств казалось ему необъяснимым. Затем Морленд окинул пытливым взглядом энергичный профиль своего собеседника, его высокий лоб под густыми волосами, его голубые глаза, впервые он заметил в этом лице что-то новое, что до сих пор не бросалось ему в глаза, но спросил равнодушным, деловым тоном:

— Зигварт — сын вашего бывшего лесничего?

— Да, но он рано потерял отца. Ему было всего четырнадцать лет, когда я стал его опекуном и покровителем.

— Так! — Морленд все еще не отрывал взгляда от лица графа. — Ну, а вы довольны нынешним старшим лесничим?

— Разумеется! Он уже несколько лет служит у меня. Дельный человек!

— И брат вашего управляющего, которого он же назначил. Нехорошо, что оба занимают солидные посты в одном предприятии и находятся в близком родстве.

— Мое поместье — не предприятие, — сказал раздосадованный Равенсберг. — Это совсем не то, что у вас, и в управлении большими немецкими поместьями вы вряд ли можете быть особенно опытны.

— А вы в этом отношении опытны? Вы ведь приезжаете в свои поместья лишь летом и на короткое время, поэтому у ваших служащих развязаны руки, и они этим пользуются.

— В нашем сословии это неизбежно, — надменно возразил граф. — Кто не ведет лично своего хозяйства и не сидит безвыездно в своем гнезде, тот неизбежно должен полагаться на своих служащих. Такое владение, как мое, исключает возможность мелочных расчетов.

— Мелочные расчеты? Я имею дело с суммами, в сравнении с которыми стоимость Равенсберга ничтожна, и у меня, может быть, в двадцать раз больше служащих, чем у вас, причем каждый из них ищет свою выгоду и находит ее. Это, конечно, неизбежно и даже извинительно, но контроль в моих руках, и где моим интересам может быть нанесен ущерб, там я сам вмешиваюсь в дело. У вас этого контроля не существует, а между тем именно у вас-то он и необходим.

— Откуда вы это знаете?

— У меня есть свои источники. Нет необходимости называть их, достаточно того, что они достоверны. Вас обманывают и обкрадывают. Старший лесничий и управляющий играют друг другу на руку. Они вырубили у вас целые лесные участки и разделили барыш пополам. В отчетных книгах показано то, чего никогда не было. Необходимо немедленно положить этому конец, а вы даже ни о чем не знаете.

В груди графа бушевала буря. Он не допускал, чтобы его могли таким образом допрашивать. Ему было известно, что слуги обкрадывают его, он знал, что и при его отце и деде было то же самое. Нельзя же было следить за каждым их шагом — это было унизительно. Девизом Равенсбергов было: живи и давай жить другим, как это подобает знатным господам.

— Очень возможно, что и есть кое-какие недочеты, — сказал граф, с трудом овладев собой, — это везде может случиться, я расследую это дело.

— Конечно, но это необходимо сделать немедленно и энергично. Теперь, когда я открыл вам глаза, нетрудно добыть доказательства и немедленно прогнать обоих братцев, так бессовестно хозяйничающих у вас. Без малейшего промедления следует пригласить надежных людей…

— Это уж мое дело, — резко перебил граф. — Я сам приму надлежащие меры и попросил бы предоставить мне самому управление моим имением. В чужих советах я не нуждаюсь.

— В чужих? Но я говорю от имени моей дочери!

— Алиса — жена моего сына, — воскликнул граф, — она носит наше имя и принадлежит к нашей семье. Единственным представителем ее интересов является ее муж, и ее отцу приходится уступить ему свое место, не заявляя личных претензий.

— Я и не заявляю никаких претензий, — ответил американец, — но всегда буду отстаивать интересы моей дочери и охранять их! Вы, по-видимому, не желаете вмешиваться в дела, но если все пойдет по-прежнему, то в самом скором времени Равенсберг окажется точно в таком же положении, в каком был два года назад, а этого я не могу и не хочу допустить. Я попрошу вас принять это во внимание.

Морленд встал и вышел. Равенсберг, стиснув зубы, молча смотрел ему вслед. Снова зазвенели кандалы, в которые его заковали. В последних словах Морленда звучала весьма недвусмысленная угроза. Впрочем, ведь теперь можно было грозить и принудить и его самого, и его сына ко всему при помощи этого брачного контракта, связывавшего их по рукам и ногам. Но тут же у графа возникла мысль, что если дело дойдет до крайности, то Алиса должна будет стать на сторону мужа. Положение графини Равенсберг было слишком блестящим, чтобы она решилась довести дело до разрыва, ведь, несомненно, она во что бы то ни стало захочет сохранить за собой роль, которую играла в Берлине этой зимой.

Глава 9

Среди леса, на краю большой поляны, приютился охотничий дом с фронтоном и оленьими рогами над входом. Он служил сборным пунктом во время графской охоты и был достаточно просторным, чтобы многочисленное общество могло там пообедать в ненастную погоду. Недалеко от этого дома поднималась возвышенность с видом на леса и все равенсбергские владения. Стоял жаркий день, и солнце уже склонилось к горизонту, когда графиня Алиса поднялась на холм. Она была в черной амазонке сои темной шляпе на белокурых волосах. Сопровождавший ее берейтор остался с лошадьми у охотничьего домика. Во время одной из своих ежедневных прогулок молодая женщина нашла это красивое место и с тех пор часто приезжала сюда. Подобрав длинную амазонку, она медленно дошла до вершины, где под большой липой стояла полуразрушенная каменная скамья. Это место славилось своим красивым видом.

При появлении графини сидевший на скамье человек быстро поднялся, и Алиса узнала Зигварта. Он с минуту постоял неподвижно, потом холодно и сдержанно поклонился и уже собирался пройти мимо нее, однако она окликнула его:

— Господин Зигварт!

— Что угодно, графиня?

Алиса стояла перед ним, опустив глаза, казалось, она не находила слов. Наконец она тихо проговорила:

— Я была очень несправедлива к вам во время нашей последней встречи. Теперь я поняла это. Прошу вас простить меня.

При этом чистосердечном признании лицо архитектора вспыхнуло ярким румянцем.

— Вы все знаете? Вам рассказал мистер Морленд?

— Да, и уверил меня, что вы сами стали жертвой обмана. Но почему вы сами не сказали мне об этом тогда же? Вы оскорбились и гордо отвернулись от меня, не объяснив ничего. Почему вы не оправдывались?

— А если бы я стал оправдываться, вы поверили бы мне?

— Вам? Да!

Зигварт с облегчением вздохнул.

— Благодарю вас, графиня!

Она опустилась на скамью, и на этот раз Герман сел рядом, не ожидая приглашения. Липа простирала над ними свои густые ветки. Старое могучее дерево возвышалось среди темных елей и сосен, выросших гораздо позже него. Оно одно простояло здесь несколько столетий и видело еще те времена, когда Равенсберги были здесь сильным, возбуждавшим почтение родом, которому все кругом было подвластно.

— Вы приняли предложение моего отца и поедете с ним, когда он вернется в Америку? — спросила Алиса.

— Вероятно, но я попросил его дать мне время обдумать предложение до его отъезда.

— Обдумать предложение? Вас не удовлетворяют предложенные вам условия?

— Напротив, они превзошли мои ожидания, но это предложение ставит меня перед тяжелым выбором: или будущее, или родина!

— О, он не покажется вам таким тяжелым, когда вы узнаете нашу страну. У нас жизнь гораздо разнообразнее и активнее здешней и быстрее выносит на поверхность. Она катится свободно и вольно, и вы скоро забудете свою родину.

— Никогда! — страстно воскликнул Зигварт. — Если я когда-нибудь вынужден буду расстаться с родиной, то лучшие прожитые годы останутся здесь. Я это знаю, где моя работа, там и моя жизнь, я всегда останусь чужим в чужой стране, но ей будет принадлежать моя сила, мое творчество… и это кажется мне изменой, как… — Он резко оборвал свою речь. — Простите меня, графиня! Вы не поймете меня. Это нечто, вошедшее в плоть и кровь. Вы также выбирали, когда отказывались от своей родины, но у вас другие обстоятельства.

Пораженная Алиса молчала. Она обладала гордостью американки, считающей свою нацию первой в мире, и эта гордость иногда доходила до высокомерия, и все-таки она ни минуты не колебалась, когда ей предложили немецкую графскую корону. В эту минуту ей показалось, что следовало бы стыдиться этого.

— Мой отец считает очень важным заручиться таким талантом, как вы, — сказала она. — Он очень рассчитывает на ваше согласие, и если введет вас в наше общество, то успех вам обеспечен. Здесь вам пришлось бы ждать и завоевывать в продолжение нескольких лет то, что там уже ожидает вас.

— Это не пугает того, кто серьезно относится к себе и к своей работе! — горячо воскликнул Герман. — Настоящий великий труд всегда борьба, в которой можно победить только упорной, настойчивой работой. Конечно, бывают часы уныния и сомнения, когда перестаешь верить в себя и свою силу, когда готов от всего отказаться, но потом в душе снова пробуждается прежнее упорство, подсказывающее: «Ты можешь, ты хочешь! Стремись вперед!» Тогда снова начинается борьба за жизнь.

Зигварт говорил так увлеченно, что, глядя на него, чувствовалось, как он сам переживал все, что так бурно и, пожалуй, бессознательно вырывалось из его души. Он говорил о собственной борьбе, о собственных страданиях.

Алиса слушала, словно он говорил с ней на незнакомом языке, но его слова находили в ее душе отклик. Для ее отца работа была лишь средством достижения цели, дорогой к богатству, и он достиг своей цели холодным расчетом, спокойным и неустанным стремлением вперед. Он не знал вдохновения работы, но его дочь почувствовала теперь, что есть другие цели, кроме богатства и видного положения, нечто лучшее, высшее, чего она не знала.

— А вы создали что-нибудь, что может вас выдвинуть? — спросила она.

Этот вопрос отрезвил Зигварта, он понял, как далеко зашел. Он хотел смолчать, но темные глаза, с напряженным вниманием устремленные на него, требовали ответа.

— По крайней мере, хотелось создать, — невольно вырвалось у него.

— Мой отец знает об этом?

— Нет, он знает только, что я жду какого-то решения, и позволил отсрочить мой ответ. Вопрос должен скоро решиться. Если решение будет не в мою пользу, я брошу здесь все и начну новую жизнь в Америке, и мистер Морленд убедится, что не ошибся в выборе. Не надо отказываться от счастья, даже если оно приходит не оттуда, откуда мы его ожидали. Иначе это призрачное существо исчезнет навсегда.

Он взглянул на вершину старой липы, словно искал там это «призрачное существо». Лучи заходящего солнца еще золотили густую зеленую листву. Вокруг цветущих ветвей, то поднимаясь, то опускаясь, жужжали пчелы, и это жужжание и легкий шорох листвы одни нарушали тишину, звуча, как отдаленная мелодия, как песня, слова которой непонятны, но которая напоминает человеку что-то давно-давно прошедшее.

Сидевшие на скамье впервые в жизни услышали эту мелодию. Зигварт был слишком хорошо знаком с суровой действительностью, неприветливо встретившей его, а Алиса, которую счастье осыпало всеми своими дарами, была незнакома с мечтами и стремлениями юности, дорожащей лишь тем, что неисполнимо. И оба прислушивались к однообразному жужжанию и шороху, звучавшими для них так таинственно, словно в них крылось обещание чего-то неведомого.

— Счастье, — медленно повторила Алиса, — о нем так часто слышишь, но никогда его не видишь. Вы верите в него?

— Да, верю, хотя оно вспыхивает и исчезает как молния. Оно каждому является в особом виде, но мне уже довелось заглянуть ему в лицо. Помните тот день, когда мы с вами впервые встретились? Я говорил вам о своей утренней прогулке на глетчеры, о волшебных минутах, которые пережил там, наверху. Это было счастье.

— Может быть.

На лице Алисы появилось мечтательное выражение.

Она попыталась вспомнить тот проведенный в горах час, когда у горного озера цвела и благоухала весна, а наверху грохотала лавина. Казалось, озеро скрывало в себе какую-то тайну, но было ли это мгновение счастьем? С того времени прошло всего два года, и пережитые минуты казались такими далекими-далекими, таинственное чудо не всплыло со дна озера на свет Божий, но сегодня возле Алисы теплыми, глубокими нотками звучал тот же голос.

— Я и здесь испытал счастье в долгие, одинокие, зимние ночи — произнес Зигварт. — Я был изгнанником, заживо погребенным в этой глуши, но работал с великой, светлой надеждой в сердце над произведением, в которое вкладывал всю свою душу. И настоящая минута, когда я стою перед вами, оправданный и возрожденный, — тоже счастье. Часто, когда меня оскорбляли этим позорным подозрением, я изо всех сил стискивал зубы, и все мое существо кипело яростью и гневом против тех, кто осуждал меня, не выслушав, но когда в прошлый раз вы, графиня, отвернулись от меня и окинули меня презрительным взглядом, мне было страшно больно.

Алиса нежно взглянула на него и с тихими словами «И мне тоже» — протянула ему руку.

Герман не сказал ни слова, но крепко сжал ее в своей. На несколько минут воцарилось молчание.

Солнце уже близилось к закату, спускаясь к горизонту громадным раскаленным шаром. Светлое небо постепенно темнело, окрашиваясь в розовые тона. Жужжание и шорох в листве становились все тише и тише и, когда погасли последние лучи, совсем стихли. Одуряющий запах цветущих лип стал еще сильнее. Он обвевал обоих молодых людей, и они замечтались о великом, бесконечном счастье, которое когда-нибудь должно появиться, но которого еще никто не видел. Оно стояло у них за плечами, еще невидимое и неосязаемое, но они чувствовали его близость.

Однако очарование рассеялось, и молодые люди очнулись от мечтаний. Зигварт быстро выпустил руку, которую продолжал держать в своей руке, и, встав со скамейки, глухо проговорил:

— Простите, графиня, я забыл, что меня ждут дома. Уже поздно, мне пора.

— Мне также. Слуга ждет меня внизу. Прощайте!

— Прощайте!

Зигварт повернулся и ушел, даже не предложив проводить ее, точно спасаясь бегством. Алиса осталась одна и долго смотрела большими, неподвижными глазами на окружавшую ее картину. Последний отблеск вечерней зари угас, и первые тени сумерек окутали возвышенность.

Счастье! Алиса Равенсберг никогда не знала его, но до этой минуты и не чувствовала его отсутствия. Теперь ей показалось, что счастье пронеслось мимо, задев ее своим крылом, и уже никогда больше не вернется.

Глава 10

С тех пор как Вильям Морленд поселился в Равенсберге, начались оживленные сношения между Равенсбергом и Графенау. Морленд часто бывал там со своей дочерью. Берндты платили ему и графине тем же. Неизвестно, насколько графу нравилось это общение, но он всегда одинаково любезно и вежливо относился к родным своей невестки, которым был обязан заключением этого брака.

И сегодня Морленд с Алисой приехали в Графенау. Молодая женщина прошла к тетке, а мужчины уселись в кабинете Берндта, разговаривая о своих делах, как это почти всегда бывало, когда они оставались одни.

— Вот опять ваша немецкая осторожность и осмотрительность, — полупрезрительным тоном сказал американец. — Ни на грош смелости! Вы постоянно ищете прикрытия и защиты, а с этим далеко не уйдешь. Ты по здешним понятиям — богатый человек и из года в год увеличиваешь свое состояние деловой практикой. Это, может быть, очень спокойно и удобно, но многого этим не достигнешь.

— Я не против риска, — возразил Берндт, — но ты любишь ставить на карту все сразу! Ты отказался от всех остальных предприятий, от управления своим обществом в Нью-Йорке, забрал отовсюду свои вклады и все это вместе с запасным капиталом вложил в Хейзлтон. Опасная игра!

— Нет, только крупная. Хейзлтон требует моего личного участия, применения всех моих сил. Если бы мы начали это дело в Германии, ты первый принял бы в нем участие.

— Разумеется, потому что в подобных делах я не отступаю даже перед жертвами. Но большая разница — приносить жертву предприятию, в будущее которого веришь, или зря рискнуть для него всем. Можно мириться с потерями, но рисковать потерей всего, что имеешь, не следует.

— Нет! В этом случае всякие потери, безусловно, исключаются, потому что будущее Хейзлтона обеспечено. Он вырастит так же быстро, как Чикаго, может быть, еще быстрее. За эти два года он так расширился, что превзошел все мои ожидания. Почва, климат, окрестности — все пришло нам на помощь. Переселенцы стекаются со всех сторон, мы просто не успеваем работать — так колоссально все растет. Железная дорога уже проложена, а я предпочитаю вкладывать свои капиталы в такое дело, где они могут увеличиться не в десять, а в сто раз.

— Другими словами, тебе недостаточно считаться миллионером, тебе хочется стать наравне с миллиардерами.

— Почему же нет? — спросил американец со своим обычным хладнокровием. — Такой широкий путь открывается передо мной немного поздно, но я еще чувствую в себе достаточно сил и потому пойду этим путем. У тебя нет детей, а у меня дочь, могут быть внуки, я буду работать для своего потомства.

Коммерции советник молчал. Бездетность была больным местом в его счастливом браке, во всей его жизни. Все его состояние и состояние его жены должны были перейти впоследствии к дальним родственникам, может быть, поэтому он и чувствовал отвращение к рискованным спекуляциям, могущим нарушить его спокойствие. Его шурин знал его чувства и поспешил переменить разговор.

— Я только что встретил молодого Гунтрама. Он, по-видимому, собрался на охоту?

— Да, он страстный охотник, — подтвердил Берндт, — но также и помимо охоты часто ездит в «Совиное гнездо». Он, кажется, близко сошелся с бароном Гельфенштейном. Его посещения развлекают старика, внося в его уединение задор молодости, ведь барон живет такой замкнутой жизнью. Скоро приезжает и сам Гунтрам, кажется, завтра.

— Гунтрам? — переспросил американец. — Ты не говорил мне, что ожидаешь его.

На лице коммерции советника отразилось замешательство:

— Для меня это тоже полнейшая неожиданность. Правда, мы не раз говорили с ним о перестройке Графенау, но время еще терпит. Мы хотели окончательно решить вопрос только в будущем году, а теперь Гунтрам пишет из Карлсбада, что окончил курс лечения и хочет воспользоваться оставшимся свободным временем, чтобы еще раз осмотреть замок и составить план. Здоровье его по-прежнему плохое, и лечение не принесло ему на этот раз никакой пользы. Боюсь, что дни бедняги сочтены.

— Разве его положение так серьезно?

— К сожалению! Я спрашивал своего врача, у которого и он лечится, и узнал всю правду. Болезнь, которой он страдает уже много лет, приняла очень серьезный оборот.

— А его сынок веселится здесь, пользуясь отпуском, и не знает, какую бы шалость выкинуть еще.

— Он не знает, насколько серьезно положение его отца и вообще привык беспечно относиться к жизни, но я решил открыть ему глаза, боюсь, что после смерти отца Адальберту придется очень трудно в жизни.

— Это было бы, пожалуй, полезной наукой для такого легкомысленного молодчика. Ты, конечно, знаешь, что Гунтрам вовсе не такой богатый человек, за какого себя выдавал.

— Ну да, он вел жизнь не по средствам, — согласился коммерции советник. — Его покойная жена была очень расточительна. Адальберт — молодой, легкомысленный офицер и часто обращается к отцу с требованиями, на которые тот при всей своей уступчивости не может согласиться.

— И наделал долгов? В таких случаях большое спасение иметь богатых друзей, и эта дружба, вероятно, обошлась тебе очень дорого?

— Мне часто приходилось выручать его, но ведь все имеет свои границы, так что на просьбу, присланную мне из Карлсбада, мне пришлось ответить отказом, уж слишком велика была сумма. Я принес довольно много жертв и знаю, где остановиться, но боюсь, что Гунтрам едет сюда, чтобы лично возобновить свою просьбу. Я предвижу неприятную сцену.

Должно быть, суммы, пожертвованные Берндтом, были очень велики, иначе он вряд ли говорил бы о них с такой сердитой откровенностью, да еще своему шурину. Последний вместо ответа только спросил:

— А Гунтраму известно, что Зигварт здесь?

— Вряд ли, не думаю, чтобы Адальберт писал ему об этом, да и к чему? Эта старая, неприятная история уже давно забыта.

— Для тебя — да. Но я убежден, что Гунтрам ни за что не приехал бы сюда, если бы знал, что его бывший ученик в Эберсгофене.

— Мне казалось, Вильям, что мы с тобой раз и навсегда решили избегать этой темы, иначе мы серьезно поссоримся. Очень возможно, что Гунтрам сам виноват в том, что так изменились обстоятельства, но это не имеет никакого отношения к инциденту с Зигвартом. Я смотрю на это дело с точки зрения двадцатилетней дружбы и буду держаться своего мнения, пока мне не приведут таких доказательств, перед которыми я буду вынужден сдаться… А теперь пойдем к дамам. Они, наверно, уже ждут нас.

Каждое утро поручик Гунтрам отправлялся, как говорилось, на охоту, но в действительности шел в «Совиное гнездо». Гельфенштейн, слабевший с каждым днем, не мог выносить долгие визиты, но охотно разговаривал с веселым офицером, который рассказывал ему кучу всевозможных новостей и которого он называл «своим молодым товарищем». Исполнив таким образом правила приличия, «молодой товарищ» вознаграждал себя обществом баронессы Траудль. Он непринужденно возобновил свое прежнее знакомство, как будто не замечая, что «маленькой златокудрой Труде» уже минуло семнадцать лет. Они смеялись и шумели, ссорились и мирились совершенно так же, как три года тому назад, и все больше и больше сближались.

Прежде старик еще часто сиживал перед домиком, посматривая на молодежь с полуласковой, полускорбной улыбкой. Теперь его кресло очень редко появлялось на площадке, так как воздух и солнце утомляли его. Поэтому Гофштетер считал обязанностью стоять на страже чести дома. Он всегда умел устроить так, чтобы быть дома в известные часы, и по-настоящему сердился, когда молодая парочка ускользала от него. Сегодня он стоял один перед домиком, когда появился Гунтрам и приветствовал его шутливым тоном:

— Доброе утро, господин старший лесничий! Как поживаете? Могу я видеть барона?

— Нет, сейчас нельзя — важно возразил лесничий. — Он плохо спал ночь и теперь досыпает. Его нельзя беспокоить.

— Разумеется, нельзя. А где баронесса Траудль?

— В саду. — Лесничий вдруг заступил дорогу молодому человеку, уже намеревавшемуся свернуть в сторону. — Выслушайте-ка меня, господин поручик. Мне необходимо переговорить с вами.

— Господи помилуй! У вас такое выражение на лице, словно речь идет о жизни и смерти. Ну, начинайте!

— Я уже давно собираюсь спросить вас, чем кончится вся эта история?

— Какая история?

— Не притворяйтесь, пожалуйста! Как будто я давным-давно не вижу, что вы полюбили мою баронессочку. Ребенок ни о чем не думает и позволяет ухаживать за собой, зато мне приходится думать за двоих, и потому я хочу знать, что у вас на уме.

— Да вы просто пугаете меня, — сказал Адальберт, — разве вам необходимо это знать?

— Да, необходимо! Я все время здесь, и потому вся ответственность лежит на мне.

— Верно! Вы постоянно торчали тут, и я не раз мысленно посылал вас к черту. Но раз ответственность лежит на вас, то я имею честь почтительнейше доложить вам, что вся эта история кончится… свадьбой!

— Я так и думал. Вы ведь приличный человек, господин поручик, а кроме того, и богатый юноша, это всем известно.

Поручик громко расхохотался.

— Вы, кажется, основательно осведомлены о моем имущественном положении? Ну, разумеется, в случае надобности мне будет чем прокормить жену, правда, не своим офицерским жалованьем, с ним одним пришлось бы в хозяйстве очень туго, но моему отцу, конечно, придется помогать нам.

Эти слова были произнесены крайне беспечно. Адальберт ни минуты не сомневался в согласии своего отца, потому что знал его слабость к аристократическим именам и связям. Баронесса фон Гельфенштейн была бы во всех отношениях желательной невесткой. Что касается Гофштетера, то он находил вполне понятным, что папаша должен раскошелиться, раз у него есть деньги.

— В таком случае вы уж поскорее порешите с этим делом, — серьезно сказал он. — Старый барон долго не протянет, он тает как свеча. Баронесса Траудль полагает, что дедушка только слаб и скоро поправится, а мы-то понимаем, в чем дело. Самое большее, если он протянет две недели.

— Да что вы! Неужели вы думаете, что конец так близок?

— Доктор говорит, что это может случиться даже гораздо раньше. Нашему барону невыносимо тяжело думать, что единственное существо в мире, которое ему дорого, будет после его смерти жить из милости у Равенсбергов, и он, наверно, не будет ничего иметь против того, чтобы маленькая златокудрая Труда вышла замуж за молодца-офицера, особенно если она сама этого желает. Но вам и самому это, вероятно, известно?

— Разумеется, известно! — и Адальберт, смеясь, похлопал лесничего по плечу. — Будьте спокойны, я не получу отказа.

— Мне тоже так кажется. Только не тяните с этим, а я даю свое благословение.

Поручик по-военному приложил руку к охотничьей шляпе.

— Чрезвычайно рад! Ваше высочайшее соизволение, разумеется, самое главное. К счастью, мой папаша приедет завтра в Графенау. Я немедленно открою по нему огонь, и потом мы вместе отправимся к барону. А теперь исчезните, пожалуйста! Налево кругом… марш!

— Но, господин поручик, — запротестовал было Гофштетер, однако поручик не дал ему договорить.

— Ни слова! Сегодня вы совершенно лишний, потому что я намереваюсь взять крепость штурмом, как подобает солдату… Ура!

Лицо лесничего расплылось в улыбке, и он покорно удалился. Он и сам видел, что сегодня он лишний, кроме того, поручик Гунтрам был ему по сердцу — такой шустрый и все берет на «ура». Он подходил его баронессочке, и старик решительно ничего не мог иметь против него.

Придя в свою комнату, Гофштетер сел на стул и поблагодарил Господа бога, что все так счастливо устроилось. Теперь его старый добрый барин мог отойти с миром, зная, что его любимица соединится с человеком, которого он уже успел полюбить. Маленькая златокудрая Труда не останется в старых девах, у которых ничего нет, она будет богатой, счастливой женщиной, а потом, может быть, и генеральшей, «ее превосходительством». Гофштетер решил, что подождет, пока увидит свою баронессочку под венцом, а потом непременно оставит место и поедет в Америку, к дикарям.

Между тем Адальберт поспешно направился в так называемый сад — маленький клочок земли за домом, где росло несколько плодовых деревьев, а на грядках были посажены овощи.

В энергичном вмешательстве лесничего не было, в сущности, особенной надобности. Молодой офицер уже давно понял, что по уши влюблен в златокудрую Труду. Лесная принцесса окончательно пленила его, и, по его мнению, ни о каких препятствиях не могло быть и речи. Отец найдет его выбор подходящим и желательным, а старому барону он своим предложением доставит последнюю радость в жизни. Правда, его будущая жена была совершенным ребенком и недостаточно воспитана для общества, но молодой очаровательной женщине это легко простят, а титул баронессы фон Гельфенштейн будет иметь значение для полковника и товарищей в аристократическом полку. Адальберт знал это и даже был к этому далеко не равнодушен. Итак, все побуждало его приступить к объяснению.

Между тем барышня, которой он собирался сделать предложение, была в эту минуту поглощена занятием, не совсем соответствующим предстоящей помолвке. Она сидела на высокой ветке вишневого дерева и ела прекрасные спелые испанские вишни. В сущности, она собиралась сорвать лишь несколько ягод для дедушки, который, не имея аппетита, почти ничего не ел, а поэтому предусмотрительно принесла с собой лестницу и корзинку. Но, когда, стоя на верхней перекладине заметила, что самые лучшие ягоды висят очень высоко, ею овладело желание влезть на дерево. Она быстро очутилась на верхней ветке, повесила пустую корзиночку рядом и принялась всласть лакомиться. Адальберт, разумеется, сразу нашел ее и крикнул, поддразнивая:

— Доброе утро, баронесса Траудль! Вкусны ли испанские вишни?

Траудль смешалась, заторопилась слезть и добралась уже до нижней ветки, как вдруг державший лестницу поручик отодвинул ее в сторону, и Траудль лишилась возможности спуститься на землю.

— Какой вы неловкий! — крикнула она. — Придвиньте скорее лестницу, чтобы я могла спуститься.

— Этого совсем не нужно, — смеясь, возразил он, — прыгайте, я вас поймаю. Ведь три года тому назад я не раз делал это, когда вы, бывало, влезали на старый каштан и бомбардировали меня оттуда колючими плодами.

— Теперь это не годится, — с достоинством возразила Траудль. — Ну, скорее давайте лестницу!

Но Адальберт и не думал слушаться и, протянув ей руки, повторил:

— Прыгайте же! Я не уроню. Ну же! Гоп!

Траудль рассердилась. Она сбросила корзинку на землю, обхватила обеими руками ствол дерева и спустилась на землю, причем ее светлое полотняное платье выглядело не лучшим образом.

— Браво! — воскликнул Адальберт. — Это было настоящее гимнастическое упражнение. Браво, маленькая златокудрая Труда!

— Я уже не маленькая, — обиженным тоном ответила девушка, поднимаясь на цыпочки, — я уже достаю вам до плеча, и вообще я уже взрослая. Заметьте это!

— Выражаю взрослой молодой особе свое глубочайшее почтение, — насмешливо проговорил он. — Поставьте, пожалуйста, ноги как следует на землю, меряться, стоя на цыпочках, запрещается. Не разрешите ли мне почтительнейше осведомиться о вашем здоровье? Оно, вероятно, вполне удовлетворительно, судя по выпачканным вишнями губкам.

Траудль поспешно вынула носовой платок. Увы! На платке также осталось темно-красное пятно — неопровержимое доказательство ее невоздержанности.

— Ничего! Это не впервые, — утешил ее молодой человек, — у вас ведь всегда был завидный аппетит. В былое время, когда ваш батюшка был еще здоров и меня иногда приглашали к ужину, я помню, вы всегда первая справлялись со своей порцией и уничтожали невероятное количество бутербродов. Помните вы это, маленькая златокудрая Труда?

Баронесса охотно допускала, чтобы ее дед, дядя Равенсберг и даже Бертольд называли ее так, но в глазах поручика Гунтрама ей хотелось быть взрослой. Она выпрямилась с обиженным видом и воскликнула:

— Вы не должны больше так называть меня, я не позволю. Кроме того, это неверно. Теперь я сама знаю. Мне об этом сказал Бертольд, когда я в последний раз была в Равенсберге, он прочел мне одно стихотворение, оно называется «Красавица златокудрая Труда». Вы его знаете?

— Не имею ни малейшего понятия, — солгал Адальберт.

Траудль презрительно пожала плечами и решила прийти ему на помощь. Она начала говорить первые строфы стихотворения, Делая заметные ударения на словах припева: «Красавица златокудрая Труда».

— Ну а конец? — спросил молодой человек, когда она внезапно остановилась.

— Конец… я забыла.

— Жаль! В народных песнях последние строфы обычно самые красивые. Может быть, вы припомните ее, маленькая златокудрая Труда?

Эти слова переполнили чашу терпения баронессы. Она бросила на своего собеседника презрительный взгляд и, не говоря ни слова, повернула к дому. Но Адальберт догнал ее, обнял и ласково шепнул на ухо:

— Красавица златокудрая Труда!

Девушка вспыхнула от этого мягкого, нежного тона и крикнула:

— Пустите меня, Адальберт!

Она испуганно попыталась высвободиться из его объятий, но почувствовала на своих губах губы молодого офицера, а потом услышала страстный шепот:

— Люблю тебя, Траудль, люблю тебя!

Лицо Труды горело ярким румянцем. Что-то мешало ей дышать, но в то же время поднимало ее как на крыльях, она не отвечала и не двигалась, боясь, что каждый звук, каждое движение нарушит очарование. Она только смотрела на Адальберта радостно блестевшими глазами и слушала то, что он шептал ей на ухо: как он ее любил, когда она была еще ребенком, и как, снова увидев ее месяц назад, поклялся себе, что она будет его женой. При этом он покрывал бесчисленными поцелуями розовое личико своей молоденькой невесты, и только гораздо позднее ему пришел в голову вопрос, с которого, в сущности, он должен был начать:

— А ты любишь меня, Траудль?

— Да, Адальберт, да, — восторженно ответила она, обнимая руками его шею. — Я сама не знала, как люблю тебя.

— А конец старой песни? Действительно ты позабыла его, Траудль? Тогда я напомню тебе:

       «Знайте же, знайте, цветы полевые,
       Что целовал я уста дорогие
       Златокудрой красавицы Труды».

Глава 11

В назначенное время советник Гунтрам прибыл в Графенау, и сын выезжал утром на станцию, чтобы встретить его. Поручик намеревался сообщить отцу о своей помолвке еще по дороге со станции в имение, но Гунтрам казался таким больным и с таким безразличием отнесся к первым намекам сына, что Адальберт решил пока оставить старика в покое. Он не сомневался, что отец одобрительно отнесется к этой новости, но, заводя свое собственное хозяйство, необходимо было обратиться к нему за существенной помощью, а между тем старик совсем недавно уплатил все долги сына, которые тот делал теперь в Меце с таким же легким сердцем, как прежде в Берлине.

Было уже четыре часа, но в парке еще чувствовался зной. Поэтому мужчины забрались в беседку. Гунтрам, проспав несколько часов, видимо, отдохнул от своей поездки, но даже в том оживлении, с которым он обсуждал предполагаемую на следующий год перестройку замка, было что-то болезненное. Берндт посматривал на него с состраданием. Строить в будущем году? Но будет ли строитель жив к тому времени? Необходимо немедленно открыть глаза Адальберту, по-видимому, совершенно не замечавшему, каким изможденным, больным стариком выглядит его отец.

Пока приятели обсуждали план, дверь беседки открылась, и вошел Вильям Морленд. Раскланявшись с присутствовавшими, он остановился на пороге и сказал шурину:

— Сегодня я являюсь к вам совершенно неожиданно и привел с собой гостя. Ты позволишь мне представить его тебе?

— Пожалуйста! Кого ты представишь, тот всегда будет для меня желанным гостем, — отозвался Берндт, но вдруг замолчал, разглядев стоявшего за спиной Морленда человека.

Находившиеся в беседке восприняли посетителя по-разному: Адальберт быстро вскочил, а его отец остался сидеть, как окаменелый.

— Архитектор Герман Зигварт, работающий пока в Эберсгофене, — сказал Морленд. — Мне нет надобности представлять господину Гунтраму его бывшего ученика.

— Конечно, я помню… — произнес совсем растерявшийся Гунтрам, — но я не знал… Как поживаете, Зигварт?..

Герман не ответил, но, церемонно раскланявшись с хозяином дома, произнес:

— Прошу извинения, что явился в ваш дом, год тому назад вы бы не пожелали принять меня, но сегодня мистер Морленд настоял на том, чтобы я пришел сюда, а так как речь идет о вопросе чести, то я не мог не прийти.

Гунтрам встал, стараясь овладеть собой, и тоже обратился к Берндту:

— Это похоже на настоящее нападение, не забудьте, что я в вашем доме. Надеюсь, вы сумеете защитить своего гостя от подобных вторжений.

Берндт укоризненно посмотрел на шурина, угадывая его замысел, и тихо недовольным тоном сказал:

— Ты мог бы избавить нас от этого, Вильям. Все можно было устроить иначе.

— Нет, — холодно ответил Морленд.

Адальберт с изумлением и страхом глядел на отца, от него не укрылось смущение старика, и он вполголоса проговорил:

— Успокойся, папа! Надо же выяснить это дело.

Просьба сына успокоиться была не лишней, так как при приближении Зигварта Гунтрам невольно отшатнулся. Тон Зигварта свидетельствовал, как сильно он был взволнован, но он уже вполне овладел собой, когда заговорил:

— Господин архитектор Гунтрам, нам надо окончить наш старый спор. Два года тому назад я, к сожалению, так вспылил, что дал вам повод позвать своих слуг. Теперь среди присутствующих здесь вы в полнейшей безопасности, и я требую ответа, в котором вы мне тогда отказали.

— Ответа? Что вы хотите этим сказать? — Гунтрам тоже овладел собой. — На оскорбления я вообще не отвечаю. Если вы намереваетесь повторить ту же самую сцену, то я предпочитаю уйти. Объясняться я считаю ниже своего достоинства.

Он действительно повернулся к двери, но там стоял Морленд, предвидевший подобный исход и заступивший ему дорогу. В ту же минуту Зигварт быстро подошел к своему прежнему учителю и повелительно произнес:

— Вы останетесь, мы объяснимся перед этими свидетелями, и ни один из нас не уйдет, пока мы не закончим.

— Это неслыханное насилие! — возмутился Гунтрам! — Я приехал сюда отдохнуть к старому другу и вдруг… Берндт, неужели вы допустите это?

Коммерции советнику была крайне неприятна эта сцена, он охотно положил бы ей конец, но видел, что это невозможно, а потому ответил:

— Я думаю, Гунтрам, что вам лучше остаться.

— Да, это должно быть, наконец, выяснено, — раздался голос Адальберта, — всем понятно, что произошло недоразумение. Не заходи слишком далеко, Герман, и помни, что я не позволю оскорбить отца.

Зигварт посмотрел на друга своей юности долгим и серьезным взглядом.

— Мне очень тяжело, Адальберт, что я не могу избавить тебя от того, о чем ты рано или поздно узнаешь. Ты все еще находишься в заблуждении, что речь идет о разногласии в вопросе искусства или о чем-нибудь подобном. Но между мной и твоим отцом стоит обман, кто-то из нас обманщик: я или он. Считаешь ли ты меня способным на обман?

— Уж не считать ли мне обманщиком собственного отца? — вспылил юный офицер. — Подумай, что ты говоришь? — Но, произнося эти слова, он побледнел. Только теперь он понял все значение инцидента, о котором легкомысленно и беспечно старался не думать до этой минуты, и почти со страхом продолжал с прежней резкостью: — Папа, да говори же! Ведь речь идет о твоей и моей чести!

Гунтрам заговорил с трудом, хриплым голосом.

— Архитектор Зигварт глубоко заблуждается. Берндт, я объясню вам все, только не здесь, не в присутствии этих обвинителей. Уйдемте отсюда, прошу вас!

Коммерции советник готов был выполнить эту просьбу, но Зигварт не допустил этого. Он знал, что его честь поставлена на карту, и решился во что бы то ни стало довести дело до конца. Он выпрямился и резко произнес:

— Я должен объяснить вам суть дела, господин коммерции советник, и вы его выслушаете. Я утверждаю, что план вашей виллы — моя исключительная собственность, что этот план, законченный до мельчайших подробностей, лежал в моей папке, которую я, уезжая в Италию, отдал на хранение своему бывшему учителю. Вернувшись, я заметил, что некоторые листы были вынуты и исчезли, и в то же время увидел в Тиргартене мое произведение, которое господин Гунтрам строил «по собственному плану». Что было дальше, вы знаете сами. Он остался победителем в борьбе, которую я начал за свои права, и выставил меня обманщиком. Он получил славу и деньги за труд, который у меня украл!

Громкий крик прервал слова Зигварта. Адальберт бросился было на него, но Морленд очутился между ними, говоря;

— Поручик Гунтрам, посмотрите на своего отца! Если вы еще сомневаетесь, то мы уже перестали сомневаться.

Гунтрам-старший действительно имел жалкий вид. Два года тому назад у него еще хватило силы сыграть роль, необходимую для этого спасения, но теперь он, больной и измученный, уже не мог бороться с обвинением, каждое слово которого обрушивалось на него как удар молота, не мог вынести взгляд своего сына, который, задыхаясь и едва выговаривая слова, повторял:

— Слышишь? Слышишь? Отвечай же!

Гунтрам сделал последнюю отчаянную попытку, он пробормотал что-то невнятное о заблуждении и клевете, но потом выкрикнул дико, словно безумный:

— Адальберт, ты убьешь меня, ты и Зигварт! Боже, Боже! Как вы можете так мучить старого, больного человека!

Он почти без сознания упал на стул и начал судорожно, беспомощно рыдать.

Все молчали, Адальберт тоже не говорил ни слова, а только медленно отошел от отца. Наконец Берндт положил конец долгому и тягостному молчанию, сказав вполголоса:

— Адальберт, успокойте отца. Мы лучше оставим вас одних.

Молодой человек как будто сразу не понял обращенных к нему слов. Он был бледен как мертвец и произнес упавшим голосом:

— Да, пожалуйста, оставьте нас.

Морленд, Берндт и Зигварт вышли из беседки и направились в замок. Несколько минут они шли молча, потом коммерции советник остановился и протянул Герману руку говоря:

— Прошу у вас прощения, мы были к вам глубоко несправедливы, эта сцена разъяснила мне все. Но тогда я вас совершенно не знал, между тем как человек, обвинявший вас, много лет считался моим другом.

— Я вполне понимаю вас, — ответил Зигварт, — вы не могли судить иначе. А теперь мне приходится просить у вас прощения за неприятную сцену, свидетелем которой я заставил вас быть. Мистер Морленд взял всю ответственность на себя, но без вас, как свидетеля, мы не могли обойтись.

Берндт был, очевидно, тронут этими словами. Он посмотрел на шурина, однако тому и в голову не пришло извиниться, и он спокойно произнес:

— Это был единственный выход следовательно, было необходимо поступить именно так. Ну, на чем же вы остановились, мистер Зигварт?

— Судебное разбирательство дела не даст никаких результатов, — быстро перебил его Берндт, — для этого необходимы или неопровержимые доказательства, или чистосердечное признание, на которое, конечно, нельзя рассчитывать.

— Я знаю, — возразил Зигварт, — но пока мне достаточно, что вы признали мои права, господин коммерции советник. Благодаря вам мое произведение увидело свет. Мне приходится отложить на некоторое время полное оправдание, так как каждый сделанный мной в этом направлении шаг может пагубно повлиять на судьбу Адальберта, а он товарищ моей юности.

— Я сказал бы, что он был им, — резко заметил Морленд.

— Нет! Только что происшедшая сцена, конечно, разлучит нас, но Гунтрам всегда останется для меня тем, кем был, и я сделаю все, что могу, чтобы избавить его от самого худшего.

— Это очень благородно, — у Берндта при этих словах скатился камень с души, и он, сердечно пожав Зигварту руку, направился к замку, между тем как Морленд с Зигвартом повернули к выходу из парка.

— Ну, — проговорил американец, когда они остались одни, — кажется, мы победили.

— И этим я обязан вам! — воскликнул Герман. — Это была ваша идея.

— И вполне удачная! Этим пока дело и кончится. Мой шурин прав, судом пока ничего не добьешься. Мы нашли моральные доказательства, а юридические привести не можем. Пока вам придется ограничиться тем, что я на вашей стороне. Это будет тоже иметь свои результаты.

— В этом я не сомневаюсь, но Адальберт?

— Он получил суровый урок, который не повредит ему. Но довольно об этом. Я на днях сообщу в Равенсберг о том, что здесь произошло, и в Берлине тоже следует как-нибудь завести об этом речь. Тогда эта история стала известна только узкому кругу, следовательно, достаточно выяснить ее именно там. Ведь уезжая со мной, вы хотите оставить за собой чистое имя?

— Если я уеду, — повторил Зигварт, но американец не обратил внимания на это «если» и спокойно продолжал:

— А потом я должен вышколить вас по-своему. Вы неподатливая гранитная глыба с торчащими во все стороны выступами и острыми углами, да еще, кроме того, вся поросшая немецкой сентиментальностью. Все это необходимо удалить. Это очень романтично, но совсем не годится для жизни за океаном. Вас надо сначала хорошенько обтесать и отшлифовать, тогда из вас выйдет толк.

Зигварт не возражал, а только спросил:

— А когда я окажусь тем, кем вы во что бы то ни стало хотите меня сделать, будете ли вы испытывать ко мне что-либо помимо делового интереса?

— Нет, — последовал холодный ответ. — Но тогда вы об этом меня и не спросите.

— Тогда я предпочитаю сохранить ваше теперешнее участие и свою неподатливость. Оставьте упрямую гранитную глыбу такой, какая она есть. Острые углы и выступы больше ей подходят, а из мха, которым она обросла, может когда-нибудь вырасти елочка, настоящее стройное деревцо, на вашем отшлифованном, отполированном камне ей не вырасти… а было бы жаль молоденькой елки!

Американец посмотрел на Германа и покачал головой, что он делал всякий раз, когда «этот человек» становился ему непонятным, потом он серьезно произнес:

— Да, это было бы очень жаль. А теперь отправляйтесь в Эберсгофен.

Глава 12

В последующие дни в Графенау произошло много неожиданностей. Архитектор Гунтрам внезапно уехал вместе со своим сыном, даже не повидавшись с Берндтом. Вероятно, он сам понял, что после происшедшего инцидента всякая попытка оправдаться будет бесполезна.

Через два дня после этого старый барон фон Гельфенштейн навеки закрыл глаза. Граф Равенсберг и Бертольд немедленно приехали в «Совиное гнездо», чтобы распорядиться похоронами и взять к себе осиротевшую Траудль. Последний Гельфенштейн, со смертью которого угас этот древний род, нашел себе успокоение в склепе своих предков в Графенау, как он желал.

Зигварт стоял у окна своей комнаты и смотрел в сад, между тем как госпожа Герольд, вооружившись большой метелкой, приводила в порядок его письменный стол. Она находила, что ее старая служанка становится уже не особенно надежной, и потому время от времени сама наводила порядок в помещении своего жильца.

— Пожалуйста, будьте поосторожнее с этой фотографией, — предупредил архитектор. — Вы ведь знаете, как я дорожу ею!

Старушка кивнула головой, осторожно сметая пыль с большой фотографии, стоявшей посреди письменного стола.

— Я знаю, что это портрет вашей матушки и что он вам очень дорог, а между тем вы были совсем ребенком, когда она скончалась.

— Мне было тогда десять лет, но она стоит передо мной, как живая.

— Мы в Эберсгофене не знали ее, старший лесничий приехал сюда уже вдовцом. Я думаю, что такой молодой женщине, какой была ваша матушка, нелегко было прожить с мужем и ребенком целых десять лет в польских лесах. Это была, кажется, родина графини Равенсберг?

— Да, ее имения находились близ русской границы, и владельцы жили там только летом. Через полгода после смерти моей матери отец получил место в равенсбергском лесничестве. Случись это раньше, моя мать, может быть, прожила бы дольше.

Сказав это, Зигварт подошел к столу, на котором госпожа Герольд устанавливала фотографию молодой, очень красивой женщины, но в ее лице ясно читалось страдание, а большие темные глаза смотрели с выражением глубокой скорби.

— Милое личико, — сказала старушка, — но слишком грустное и слишком нежное для той жизни, какую она вела. Мне хотелось бы знать, как она вышла замуж? Старший лесничий был хороший, честный человек, но немного грубоват и не прочь выпить и поиграть в карты. Вы совершенно непохожи на свою мать, да и на отца тоже, сентиментальности в вас нет совсем, но вы относитесь к этому портрету просто с каким-то обожанием.

Зигварт улыбнулся, но ответил довольно резко:

— У каждого человека должно быть что-нибудь, к чему он чувствовал бы привязанность, а ведь я один-одинешенек на белом свете. Когда видишь, как все идет вкривь и вкось, идеалы попираются ногами, вера исчезает, то хочешь иметь что-нибудь, что оставалось бы в душе недосягаемой святыней, служило бы религией, которую никто не смеет трогать. Мне, по крайней мере, это необходимо. И такой святыней для меня является память матери. Все, что было в моем детстве чистого и прекрасного, связано с воспоминанием о ней, и никто не может ни отнять его у меня, ни запятнать, потому что она умерла.

Герольд одобрительно кивнула головой, находя похвальной эту сыновнюю преданность.

— Именно так, — сказала она: — «Чти отца своего и мать свою, — хорошо тебе будет и долго жить будешь на земле» — говорится в заповеди. Ну вот, я и прибрала у вас все! До свиданья!

Архитектор слегка кивнул головой. Он все еще стоял перед портретом и смотрел на него, погруженный в воспоминания. Вопрос, заданный ему хозяйкой, казался ему неразрешимой загадкой. Как могла его мать выйти замуж за такого человека, каким был старый лесничий Равенсберга? Разве это нежное, невинное существо подходило грубому охотнику, едва умевшему писать и читать и ничего не знавшему, кроме своих лесов и всего, что касалось охоты?

Как ни был молод Герман, когда умерла его мать, он уже понимал, что по образованию она стояла неизмеримо выше отца. Она учила своего мальчика сама, чтобы не расставаться с ним, так как лесничество находилось в глуши, и до ближайшей польской деревушки был целый час ходьбы. Ей он был обязан знанием французского и английского языков, которыми она занималась с ним, сначала шутя, а потом серьезно. Позднее, в школе, его товарищи разинули рты от удивления, что десятилетний мальчик говорит на трех языках и вообще знает гораздо больше них.

Может быть, причиной этого неравного брака было желание обеспечить себя? Его мать была совершенно одинокой сиротой. Может быть, ей просто захотелось иметь свой дом, мужа и детей, а муж по-своему очень хорошо относился к ней. Но она казалась принадлежащей к совершенно другому миру, была молода и хороша, при таких данных не прибегают к браку, чтобы только обеспечить себя. Теперь Герман понимал, что неравный брак стал причиной ее смерти. Как часто задумывался он над этим «почему» и не находил на него ответа!

Громкий стук в дверь прервал его размышления. Это был лесничий из Графенау с крепом на рукаве. Он дружил еще с покойным отцом Зигварта, часто заходил в равенсбергское лесничество, и Герман рос на его глазах. Он и теперь, приезжая в город, каждый раз навещал архитектора, да и Герман не раз заходил в «Совиное гнездо». Зигварт знал барона Гельфенштейна и его внучку и теперь выразил свое соболезнование по поводу горя, постигшего старого лесничего.

— Да, это случилось раньше, чем мы ожидали. Мой бедный старый барин заснул совсем тихо. Похоронили его как настоящего принца. Съехались все соседи, а господин коммерции советник с супругой принимали их в Графенау. Последнего Гельфенштейна похоронили в склепе его предков. Граф Равенсберг умеет устроить все как подобает. Похороны были великолепны, и сам граф шел за гробом под руку с баронессой Траудль. Она, бедная, совсем убита горем.

— Ну, в семнадцать лет с таким горем скоро справляются, — сказал Зигварт. — Что, теперь она в доме графа Равенсберга, под его опекой?

— Ей-то хотелось бы иметь другую опеку, — проворчал лесничий. — По этому поводу я и пришел к вам, Герман, ведь вы дружите с поручиком Гунтрамом. Он мне довольно часто говорил про вас.

— Да, мы были друзьями, и я знаю, что он часто бывал в «Совином гнезде», — ответил Зигварт отвернувшись.

— Он влюбился в мою баронессочку, — продолжал между тем Гофштетер, — и по всем правилам обручился с ней. Поручик собирался поговорить об этом со своим отцом, а потом и с нашим старым барином. Это было всего за два дня до смерти господина барона, а на следующий день я вдруг вижу — баронессочка в горьких слезах. Она получила письмо из Графенау. Там было ясно написано, что господин поручик не имеет права жениться, возвращает невесте ее слово и уезжает с отцом, так как в его жизни случилась страшная катастрофа, уничтожающая все его надежды, все его будущее. Дальше он просил баронессочку забыть его, прощался с ней навсегда и так далее… ну, что всегда говорится в таких случаях. Что же мне теперь прикажете делать?

Зигварт молчал. Он не знал о любви Адальберта к Траудль, да и не относился к ней как к взрослой. Значит, его бедному другу пришлось перенести еще и это горе!

— Слава Богу, что мой старый барин уже ничего не мог узнать об этой истории, — продолжал Гофштетер, — жизнь в нем уже едва-едва теплилась, а на следующее утро он заснул навсегда. Поднялись суета и возня. Приехал граф Равенсберг со своим сыном, начались хлопоты с похоронами, а баронессу Траудль увезли в Равенсберг. Я лишь теперь пришел в себя и вот хочу спросить у вас по чести и совести, ведь вы давно знаете поручика: кто он — негодяй или нет?

— Нет, Адальберт не негодяй, — серьезно возразил Герман. — Он написал правду, я знаю, что в его жизни случилось действительно нечто тяжелое, но он в этом не виноват.

— Я тоже не мог себе представить, чтобы он разыгрывал комедию. А теперь расскажите мне, что, собственно, случилось.

— Я не имею права рассказывать, если Адальберт сам умалчивает о случившемся. Он сам еще не знает, чем все кончится, необходимо переждать некоторое время. Теперь ему ничего не оставалось как отступить, и я на его месте сделал бы то же самое.

— Черт возьми! — сердито крикнул Гофштетер. — Господин поручик просто-напросто исчезает, а моя баронессочка выплакала с горя глаза и уже поговаривает о смерти. Этого я не могу допустить! Вы должны все сказать мне!

Он грозно подступил к архитектору, но в эту минуту открылась дверь, и кто-то вошел. Лесничий обернулся и мгновенно вытянулся в струнку, так как питал безграничное уважение к Равенсбергам. Герман очень удивился, граф часто звал его к себе, но впервые сам навестил своего воспитанника.

— А, Гофштетер! — приветливо сказал граф. — Вы, верно, пришли поделиться своим горем? Я знаю, что смерть вашего барина сильно огорчила вас, но нам всем приходится мириться с неизбежным.

Лесничий провел рукой по глазам, продолжая стоять навытяжку. Приход Равенсберга был для него очень некстати, так как он не мог теперь добиться желаемого разъяснения. Он не смел мешать господам и вынужден был немедленно удалиться.

— Я уже давно хотел побывать у тебя и посмотреть, как ты устроился, — заговорил Равенсберг. — Герман, почему ты в свое время не возражал на мои упреки? Почему я должен был узнать от посторонних, что именно заставило тебя вернуться в Эберсгофен? Вся эта история с Гунтрамом была невероятна!

— Вот потому-то я и не старался убедить вас, — серьезно сказал архитектор. — Мистер Морленд обещал мне доказать в Равенсбесге мою невиновность.

— И сделал это в совершенстве. Но для меня-то в этом не было ни малейшей необходимости. Я находил подобное обвинение только смешным. Но почему ты тогда же не обратился прямо ко мне? Я живо расправился бы с Гунтрамом и отстоял бы твои права. А ты боролся целые месяцы, позволил выгнать себя из Берлина, не говоря мне ни единого слова. Это величайшая глупость.

Зигварт не защищался, так как в этих словах была большая доля правды. Если бы он тогда же обратился за защитой к своему высокому «покровителю» и тот открыто стал бы на его сторону, дело, вероятно, приняло бы совершенно другой оборот. Однако он не мог сделать этого из-за какого-то предчувствия, мешавшего ему о чем бы то ни было просить графа.

— Но теперь с этим покончено, — продолжал граф. — После той сцены в Графенау Гунтрам, вероятно, не отважится настаивать на своем обмане, а ты, конечно, откажешься от своего безумного плана отправиться в Америку. Ничего путного из этого не выйдет. Я вполне понимаю тех, кто хочет заручиться трудом такого человека, как ты, но талантливые нужны и здесь, и ты останешься!

Эти слова были произнесены властно и сердито. Равенсберг был, очевидно, оскорблен тем, что его воспитанник доверился чужому человеку и обсуждал с ним свое будущее. Но резкий и повелительный тон графа вызвал протест со стороны Зигварта.

— Я еще не взял на себя никаких обязательств, — возразил он, — но, когда речь идет о моем будущем, простите, граф, я уж сам решу этот вопрос. Предложение мистера Морленда и лестно, и выгодно.

— Он сулит тебе золотые горы? — насмешливо сказал граф. — Возможно, что ты и прав, но я тебе говорю, что ты не годишься для бесконечной погони за наживой, и никогда не будешь годиться. Останься, Герман! Ты ведь теперь не юноша и известный как архитектор, весь Берлин знает виллу Берндта, а когда узнают, как позорно оспаривали у тебя твое собственное произведение, все заинтересуются тобой. Раз перед тобой открыта дорога, ты можешь и здесь создать что-нибудь выдающееся. Я предоставляю в твое распоряжение капитал, чтобы ты мог быть независимым. Оставайся с нами!

— Вы осыпаете меня своими милостями, граф, я, право, не знаю, чем их заслужил, но… остаться не могу!

— Пожалуйста, не говори «нет»! — перебил его Равенсберг. — На этот раз ты серьезно рассердишь меня, своим проектом ты блестяще доказал свой талант, и этого довольно. Кроме того, ты, по-видимому, и здесь очень усердно работал. — Он подошел к письменному столу, на котором лежало несколько чертежей, и, случайно взглянув на стоявший на столе портрет, воскликнул: — А, твоя мать!

Зигварт с удивлением поднял на него глаза! Откуда граф мог знать, что это его мать? Положим, портрет много лет висел на стене в лесничестве, и граф мог узнать у своего лесничего, чей он.

— Ты был еще ребенком, когда она скончалась, — продолжал Равенсберг, — она умерла совсем молодой. Ты, вероятно, совершенно не помнишь ее? Она была гораздо красивее, чем на этом портрете.

— Разве вы знали мою мать? — вздрогнув, спросил Герман.

— Да.

— Но ведь вы приехали в Равенсберг после ее смерти.

— Я знал ее еще девушкой, она жила в нашем доме, и — почему мне не сказать тебе этого? — я когда-то очень любил ее.

Зигварт был изумлен, он не подозревал этого. Равенсберг взял в руки портрет и, погрузившись в воспоминания, задумчиво проговорил:

— Несмотря на разницу в нашем общественном положении, мы оба надеялись тогда на брак, но это не сбылось, закон родовых традиций был неумолим, ведь я был единственным сыном и должен был поддержать имя и имущество семьи, для этого мне надо было жениться на девушке нашего круга и богатой. Вмешалась семья, и наша юношеская мечта окончилась разлукой и самопожертвованием. Но я не забывал твоей матери никогда! — Он поставил портрет на прежнее место и обратился к Герману: — Понимаешь ли ты теперь, почему ты мне дорог? Ты ее сын, а она для меня — воспоминание тех дней, когда я еще верил в любовь и счастье и не хотел признавать тиранию общественного положения. Я вынужден был тогда подчиниться, но теперь, когда приблизилась старость, мне не хочется быть одиноким, я желаю чувствовать около себя молодость и жизнь и… не отпущу тебя, Герман!

— Меня? Но ведь у вас есть сын?

— Бертольд? — Равенсберг слегка пожал плечами, — он женат, у него своя личная жизнь, и для отца уже не остается почти ничего. Оставайся здесь, Герман! Если ты уедешь, я лишусь тебя навсегда. Ты всегда холодно относился ко мне, посмотри же на меня как на друга, относящегося к тебе по-отцовски. Только для этого я говорил с тобой о прошлом, теперь ты поймешь многое.

В голосе графа слышалась необыкновенная мягкость, почти нежность, однако этот тон не нашел отклика в душе Зигварта. Он ответил с серьезной горечью:

— Конечно, я понял многое, что до сих пор было для меня загадкой.

— Что ты хочешь сказать? — изумленно спросил граф.

— Я говорю о неравном браке моих родителей. Девушка, у которой отняли и любовь, и счастье лишь потому, что она «не ровня», ищет, чем бы успокоить израненное, больное сердце, и хватается даже за такую судьбу.

— Что это значит? — воскликнул граф с загоревшимися глазами, — такую судьбу! Но разве ее муж не был к ней всегда предупредителен? Ведь он же клялся в этом всеми святыми! Ведь это было строго-настрого приказано ему.

— Приказано? — вздрогнул как от удара Герман. — Кто имел на это право? И кого это вообще могло касаться? — задыхаясь, вымолвил Зигварт, но не получил ответа.

Равенсберг посмотрел на него долгим, мрачным взглядом, потом тихо проговорил:

— Герман, поди сюда.

Но Герман сделал шаг назад и, бледнея, бросил невыразимо жесткий взгляд на стоявший на столе портрет — теперь он знал все!

— Подойди ко мне! — повторил Равенсберг, — если ты догадываешься… Но, Боже мой, не гляди же на свою мать такими страшными глазами! Ты ведь не мальчик, а мужчина, знакомый с жизнью, и должен понимать известные вещи. — Однако Зигварт по-прежнему молчал. Граф отвернулся и после минутного молчания снова заговорил: — Это известие слишком неожиданно для тебя, я вижу, что тебе надо дать время освоиться с ним. Буду ждать тебя на днях. Тогда мы оба будем спокойнее и поговорим обо всем. На этих днях, слышишь, Герман? Я жду тебя, а теперь прощай! — Он протянул руку, но Герман не шевельнулся, не произнес ни слова и стоял, как окаменелый. — Прощай! — повторил Равенсберг уже с раздражением и повернулся к двери.

На пороге он остановился, как будто чего-то ожидал, но не дождался, и дверь за ним захлопнулась.

Герман остался один. Он стоял перед портретом матери, перед той иконой, которую «никто не мог ни отнять у него, ни запятнать», перед своей святыней, которой не могла коснуться кощунственная рука, а теперь? Святыни больше не было. То, что было для него самым чистым, самым лучшим в мире, было растоптано. Им овладело отчаяние, почти безумие, он сжал кулаки, ему захотелось вдребезги разбить портрет, но большие темные глаза матери глядели на него с выражением страдания и безысходной печали, в них отражалась вся скорбь разбитой жизни. Сжатые кулаки опустились сами собой, Герман стал на колени и, положив голову на сложенные руки, горько зарыдал.

— О мама, мама! Зачем ты заставила меня испытать это горе?

Глава 13

В последнее время семейная жизнь в Равенсберге становилась все тяжелее, отношения между графом и Морлендом до такой степени обострились, что постоянно грозили окончательным разрывом.

Первым поводом к размолвке послужило вмешательство американца в плутни управляющего и лесничего. Равенсберг не принимал никаких мер против негодяев, чтобы никто не смел сказать, будто он действует под чужим давлением. Тогда Морленд прибег к насильственным мерам. Воспользовавшись выездом графа на охоту, длившимся несколько дней, он привлек на свою сторону зятя и, приказав позвать управляющего и старого лесничего, пригрозил им расследованием и ревизией, а затем потребовал, чтобы они немедленно подали в отставку. Виновные не выдержали холодного беспощадного напора американца, поняли, что здесь им нечего ждать пощады, и покорились.

Вернувшись с охоты, Равенсберг нашел на своем письменном столе две просьбы об увольнении, а от сына узнал обо всем случившемся. Граф был вне себя от бесцеремонного вмешательства в его дела и излил весь свой гнев на Бертольда, допустившего подобную дерзость. Тем не менее ему пришлось считаться со свершившимся фактом, и принять на службу уличенных обманщиков снова было уже немыслимо. Если бы Бертольд не сделал всего, что лишь было возможно, чтобы отвратить неприятную сцену, разрыв был бы неизбежен.

Этот случай положил начало открытой войне между графом и Морлендом. Они еще встречались за столом и соблюдали рамки приличия, принятые между хозяином и гостем, но с трудом сдерживаемая катастрофа уже носилась в воздухе и должна была рано или поздно разразиться.

Юная сирота баронесса фон Гельфенштейн переселилась в Равенсберг. Ни ее опекун, ни Бертольд не могли понять, отчего так изменилась их веселая шалунья, постоянно ходившая теперь с заплаканными глазами и явно не собиравшаяся утешаться. Правда, Траудль была очень привязана к деду, но ведь он уже достиг предельного возраста, да и молодежь обычно все легко и скоро забывает.

Алиса сначала тоже верила, что Траудль тоскует по умершему, но потом женским инстинктом поняла, что причина другая, и начала допытываться. Сперва Траудль отмалчивалась, не желая выдавать свою тайну, но потом не выдержала. Ей необходимо было высказаться, пожаловаться кому-нибудь на первое горе своей молодой жизни, и она открыла свое сердце.

Алиса слушала с удивлением, в ее глазах Траудль была совершенным ребенком, к которому никто не мог относиться серьезно, и вдруг у нее оказалась своя сердечная тайна! Сама по себе вся эта история казалась ей чрезвычайно естественной: семнадцатилетняя девушка и молодой поручик, ежедневно встречающиеся в самой свободной обстановке, — все это было так понятно. Она удивилась только страстности, с которой молодая девушка говорила о своем увлечении:

— И с тех пор я ничего не слышала о нем, нет ни письма, ни весточки! Я даже не знаю, вернулся ли он в свой гарнизон или еще у отца. Не знаю, что могло с ним случиться.

Алиса, знавшая все от своего отца, предвидела возможные последствия случившегося. Если Зигварт снова поднимет это дело и такие люди, как Морленд и Берндт, станут на его сторону, то имя и положение Гунтрама, несомненно, пострадает. Его сыну придется выйти в отставку, и он не осмелится предложить свое обесчещенное имя баронессе Гельфенштейн. Но говорить ей об этом теперь не следует, пусть она хорошенько выплачется и тем скорее забудет то, что должна забыть.

— Успокойся же, Траудль, — ласково сказала Алиса, — если уж вам суждено было расстаться, то такая внезапная разлука, пожалуй, лучший выход для вас обоих. Мало ли что может случиться? Может быть, Гунтрам обязан скрывать истину.

— Но почему он не говорит мне, что случилось? Я знаю, что произошло несчастье, и должна знать, какое именно. Я хочу помочь ему, утешить его, но он считает меня ребенком, неспособным перенести горе, и мне это невыносимо больно!

Она снова заплакала, спрятав голову в складках платья молодой женщины, перед которой стояла на коленях. Алиса тихо гладила ее блестящие волосы. Было что-то трогательное в этой детской уверенности, что она может утешить и помочь «ему».

— Не смотри на это так грустно, — сказала Алиса. — Вы оба пережили короткий, счастливый летний сон, теперь он кончился. Никто не осудит вас за этот невинный флирт. Только не надо очень серьезно относиться к этому.

— Флирт? Когда два человека любят друг друга всей душой, ты называешь это флиртом? О, я тоже знаю это слово, вы выдумали его у себя в Америке, потому что не знаете любви. Вы выходите замуж по расчету, вы даже не знаете, что значит иметь сердце.

— Траудль, ты становишься невежливой, — неожиданно нахмурилась графиня. — Что ты можешь знать об этом?

— А разве ты вышла замуж по любви? Ни ты, ни Бертольд не знали друг друга, когда он поехал в Интерлакен делать тебе предложение. Ты хотела только одного: стать графиней Равенсберг. Если бы дедушка приказал мне выйти замуж за богатого человека, я прямо сказала бы: «Нет!» Почему Бертольд не сделал этого? — и она выразительно топнула ногой.

— Смотрите, пожалуйста, каким энергичным может быть это дитя!

— Я больше не дитя, — гневно воскликнула девушка, — я невеста Адальберта, а когда любишь человека, то можешь перенести с ним решительно все и при этом быть очень счастливой.

— Так ли? Неужели это возможно? — тихо спросила Алиса.

— О, разумеется! Я сама этого раньше не знала, но любить и быть любимой — это что-то такое прекрасное, волшебное, и это надо самой пережить, представить себе этого нельзя!

Она прижалась к молодой женщине и робким шепотом рассказала ей о том блаженном часе, когда Адальберт обнял свою «прелестную маленькую невесту» и высоко поднял ее, как будто хотел показать всему миру свое счастье. В ее голосе слышалась радость и торжество, а в глазах стояли горькие слезы, когда она говорила о коротком счастье, которое уже на следующий день было разбито, уничтожено.

Алиса молча и неподвижно слушала девушку, слова которой звучали для нее сказкой, но от них веяло светлым дыханием юности и счастья, которых не знала она, красивая, гордая женщина.

И тихо-тихо к ней подкралось воспоминание — час, когда солнце раскаленным ядром спускалось к горизонту, в ветвях старой липы жужжали пчелы, и их жужжание звучало деловой мелодией, непонятной песней, а цветущие липы обвевали своим ароматом ее и Зигварта, сидевших на скамье. С тех пор они ни разу не виделись, мечта разлетелась, но была ли она забыта?

Молодой женщиной овладело странное чувство — страстное и вместе с тем враждебное. Почему она не могла отделаться от этого воспоминания? Зигварт совсем не подходил для лесной идиллии и короткого летнего сна, который только что пережила эта маленькая Траудль, слишком серьезно и строго он смотрел на жизнь. Алиса еще видела перед собой его строгие, жгучие глаза, когда дала почувствовать свое презрение мнимому обманщику. Нет, Герман Зигварт не был создан для флирта со знатной дамой, а графиня Равенсберг не могла относиться серьезно к подобным вещам.

— Но ведь ты никому не скажешь об этом, даже Бертольду, не правда ли? — спросила Траудль умоляющим тоном. — Я должна была кому-нибудь излить свое сердце, но другим не следует знать об этом.

Алиса привлекла ее к себе и ответила с совершенно непривычной ей мягкостью:

— Даю тебе слово, что никто об этом ничего не узнает. Но что случилось с нашей маленькой златокудрой Траудль, которая прежде целый день смеялась и пела? Бедное дитя, любовь не принесла тебе счастья!

— О нет, принесла! — Личико молодой девушки словно озарилось солнечным светом. — Этого ты не знала, Алиса, при всем своем богатстве. Счастье — это что-то совсем особенное, его не купишь ни за какие деньги, оно посылается свыше. И если даже оно несет с собой сердечное страдание, я ни за что на свете не соглашусь расстаться со своей любовью.

Эти слова дышали страстью и торжеством. Алиса молчала. До этой минуты она смотрела немного свысока на этого ребенка, ничего еще не понимавшего в жизни, и вдруг открыла, что этот «ребенок» пережил уже то, чего она сама еще не изведала в своей беззаботной жизни. Это чужое счастье и горе с их восторгом и рыданиями возбуждали в ней что-то похожее на зависть. Уже одна способность испытывать такое чувство могла сделать человека счастливым.

В эту минуту открылась дверь, и вошел Морленд. Траудль вытерла глаза и под каким-то предлогом убежала из комнаты, стараясь не показать заплаканных глаз. Американец посмотрел ей вслед и спросил:

— Малютка все еще безутешна. У нее опять заплаканные глаза. И все это из-за ее старого больного деда, для которого смерть явилась избавлением. Чисто по-немецки… одна сентиментальность.

— Мне кажется, что те, кто видит в ней ребенка, ошибаются, — уклончиво ответила Алиса, — она начинает развиваться… Почему ты сегодня так неожиданно ушел с завтрака, папа? Мой свекор позволил себе резко возразить на одно из твоих замечаний, но я не поняла его слов. Между вами что-то произошло?

— Нет еще. Я не хотел делать тебя и Бертольда свидетелями объяснений, которые все же неизбежны. Возможно, что они повлекут за собой полный разрыв, и потому будет лучше раньше объяснить тебе, в чем дело.

Несмотря на суровый тон этого заявления, Алиса осталась совершенно спокойной. Она уже давно ожидала катастрофы и холодно ответила:

— Я жду, папа.

— Ты знаешь, Равенсберг весь ушел в свою политическую деятельность. Теперь он и его единомышленники собираются издавать новую большую газету, партийную, разумеется, с целью проведения в жизнь консервативных интересов, борьбы с либерализмом и так далее. Все держатся пока в тайне, но я узнал об этом от Берндта. Он считает затею с деловой точки зрения безнадежной, тем более что господа политики хотят всецело завладеть им. Она потребует больших затрат, потому что они будут считать долгом чести поддерживать газету во что бы то ни стало. За субсидированием первым делом обратились к графу, и он дал свое согласие.

Алиса очень часто слышала о делах такого рода, а потому, сразу сориентировавшись, деловито заметила:

— Но для этого нужно иметь большой капитал, а мой свекор им не располагает.

— Да, он располагает только доходами с Равенсберга, которые мы довольно неосмотрительно предоставили в его распоряжение. Несмотря на это, никто не откажет ему в кредите. Бертольд — мой зять, и все знают, что ты одним взмахом пера можешь обогатить его.

— Ты отлично знаешь, что я этого не сделаю.

— Добровольно не сделаешь, но тебя могут вынудить к этому, как только я уеду. Если Равенсберг возьмет обязательство, то непременно сдержит данное слово, а ты носишь его имя и не позволишь обесчестить его, пока ты жена его сына.

Алиса, очевидно, поняла сделанный намек, но промолчала.

— Состояние, которое я дал за тобой, — твоя неотъемлемая собственность, — продолжал Морленд, — и я оградил его от всяких посягательств, если же ты добровольно пожелаешь приносить жертвы, то это уж твое дело. Я только предостерегаю тебя, что в подобные идеи можно вложить миллион и потерять его полностью. Но я не хочу влиять на тебя в каком бы то ни было отношении, решай сама.

Алиса уже давно привыкла решать все сама. Отец никогда не оказывал на нее давления и, может быть, благодаря именно этому приобрел на нее безграничное влияние. Они были друзьями, относились друг к другу с безусловным доверием, и теперь она только спросила отца:

— Что ты посоветовал бы мне, папа?

— Во-первых, немедленно решиться на что-нибудь. Если ты решительно встанешь на мою сторону…

— Да, — прозвучал твердый ответ.

— Хорошо, тогда ты предоставишь Бертольду выбор между тобой и отцом. Он должен объяснить старику, что не поможет ему в этом деле, и потребовать, чтобы отец уступил ему Равенсберг с соблюдением всех формальностей, что должно было быть сделано еще два года тому назад, а я позабочусь, чтобы в финансовом мире стало об этом известно, тогда на большой кредит графу не придется рассчитывать.

— А если Бертольд не согласится?

— Тогда он сам должен будет отвечать за все последствия. Но ты ведь останешься графиней Равенсберг даже после развода.

«Развод»! Это слово было произнесено между ними впервые, но оба, очевидно, думали о нем уже не раз, потому что Алиса только вполголоса проговорила:

— За все время нашего брака Бертольд ни разу не дал мне повода жаловаться на него.

— Я ни в чем его и не упрекаю. Тогда мы считались только с ним одним, и, действительно, лично с ним дело никогда не дошло бы до такого конфликта. С отцом мы познакомились гораздо позже. Тогда он был сама предупредительность, так как речь шла о его спасении, теперь же он почувствовал себя господином, владыкой и довольно ясно дает нам понять это. Он в состоянии принести в жертву своим интересам или, вернее, интересам прусского дворянства сотни тысяч твоего состояния. Необходимо вовремя помешать этому. Равенсберг должен быть передан Бертольду, а его отцу будет предоставлена только рента, на которую он мог бы жить.

— И ты думаешь, что мой свекор согласится на подобные условия? Никогда!

— Должен будет согласиться, — резко возразил Морленд. — Если мы предоставим его самому себе, он окажется в том же положении, в каком был три года тому назад. Уж не хочешь ли ты поддержать его? Ты жена Бертольда, что тебе за дело до его отца?

— Я хотела бы, чтобы Бертольд походил на отца, — горячо воскликнула Алиса. — Да, папа, мы с ним всегда были тайными врагами, но смотреть на него сверху вниз я не могла. При всех его недостатках в нем есть что-то значительное, солидное, даже в его неразумных поступках видна сила, энергия. В Бертольде, — и на ее губах появилась презрительная усмешка, — нет ни одной отцовской черты.

— Да, их он оставил в наследство другому, — холодно возразил Морленд.

— Другому? Что ты хочешь сказать?

— Ничего такого, что могло бы тебя заинтересовать, это только предположение. Поговорим о более серьезных вещах.

Но их разговор был прерван появлением слуги с визитной карточкой, Зигварт спрашивал, может ли мистер Морленд принять его.

— Конечно, могу, — быстро ответил американец. — Ты извинишь меня, Алиса, если я приму его здесь, у тебя? Сегодня нам вряд ли придется говорить о делах.

Алиса согласилась, и архитектор вошел. Он был удивлен присутствием графини и, поклонившись ей, обратился к Морленду:

— Простите, что отнимаю у вас время, но случилось нечто…

— Я догадываюсь, что привело вас сюда, — прервал его американец, — в газетах появилось известие о смерти Гунтрама.

— Да, это случилось так неожиданно!

Хотя Гунтрам был серьезно болен, но никто не мог ожидать такого скорого конца! А теперь в «Почте» пишут о том, какую потерю понесло искусство со смертью этого великого мастера, который своим лучшим, наиболее законченным произведением, виллой Берндта, как бы оставил нам свой прощальный привет. Все это слово в слово напечатано в «Почте».

— Знаю, я читал эту статью, — горько усмехаясь, сказал Герман.

— Всегда бываешь наказан, если что-нибудь откладываешь, — проговорил Морленд, — но в данном случае нам пришлось отложить по необходимости. Это можно было сделать только в Берлине. Смерть Гунтрама является для вас тяжелым ударом. С живым вы справились бы, но при таком исходе…

— Забудем об этом, — докончил Герман. — Начинать всю историю сначала у открытой могилы этого человека, которого все считали честным, было бы, по общему мнению, позорным оскорблением покойного, уже не могущего защищаться. Я прекрасно понимаю, что теперь ничего не смогу доказать.

— Вы относитесь к делу спокойнее, чем я ожидал, — американец был одного мнения с Зигвартом.

— Потому что должен был так отнестись. Мне остается только одно: доказать своей работой, что я мог создать подобное произведение и создал его. И я намерен это сделать.

Эти слова заставили графиню Алису внимательно прислушаться к разговору. Она окинула Зигварта вопросительным взглядом, между тем как ее отец утвердительно кивнул головой.

— Совершенно верно, и у нас вы найдете полнейшую возможность сделать это. Во всяком случае, это происшествие положит конец вашим колебаниям. Я жду, что мы…

— Вы ошибаетесь, мистер Морленд! Меня привела сюда не смерть Гунтрама. Я хотел сообщить вам, что решил остаться здесь, на своей родине, и доказать тут то, что я считаю своим долгом. Я просил отсрочки, чтобы выждать решения, от которого зависело все мое будущее.

— Оно касалось того проекта, о котором вы мне говорили? — неожиданно вмешалась Алиса.

Взгляд Германа загорелся гордым, торжествующим счастьем.

— Да, графиня, я победил! — воскликнул он.

— Я знала это! — вырвалось у Алисы, — знала еще тогда, когда вы говорили мне о своей борьбе и стремлениях. Я никогда не сомневалась в вашей победе! — и она протянула Герману руку, которую он страстно прижал к своим губам.

Это была минута полного самозабвения, выдавшая то, что было скрыто. Они забыли, что не одни в комнате. Морленд молча смотрел то на одну, то на другого и вдруг резко спросил:

— Узнаю ли я наконец, о чем именно идет речь.

— Простите, — быстро повернулся к нему Зигварт, — я ведь для этого и пришел сюда. Может быть, вы слышали о премии, назначенной за проект здания для национального музея в Германии?

Американец окинул молодого человека внимательным взглядом.

— Разумеется, слышал. Что дальше?

— Это будет громадное, монументальное здание, на которое отпущены колоссальные средства. Рассчитывали, разумеется, на лучшие силы, но подать проект мог всякий. Ну, и я победил в этом конкурсе.

Зигварт вынул из кармана большую бумагу и передал ее Морленду. Алиса подошла к отцу и через его плечо прочла содержание: архитектору Герману Зигварту, состоящему на службе в Эберсгофене, сообщалось, что по решению жюри присланному им проекту присуждена первая премия и ему, Зигварту, передается право на строительство здания. Второй и третьей премии были удостоены два знаменитых архитектора Германии.

Алиса не произнесла ни слова, только ее глаза засверкали, и она бросила на Зигварта страстный взгляд. Морленд молча сложил бумагу и возвратил ее Герману. Архитектор удивился, он ожидал, что его новость будет встречена иначе.

— Не считайте меня неблагодарным, если я теперь откажусь от вашего предложения, — сказал он. — Но — вы видите — я приношу его в жертву не какому-нибудь пустяку.

— Нет, — холодно возразил Морленд, — это большой редкостный успех. Позвольте пожелать вам всего хорошего!

— Вы сердитесь на меня? — серьезно спросил архитектор. — О, не портите мне этим тоном первой большой радости успеха! Вы собирались так много сделать для меня, да уже многое и сделали. Я никогда не забуду этого, если даже и пойду другим путем.

Но его теплые слова не встретили отклика. Люди, подобные Морленду, никогда не прощают тому, кто разрушает их планы, и Морленд не мог примириться с тем, что от него ускользала, как он уже считал, его собственность. Он прежним ледяным тоном произнес:

— Я ни в чем не упрекаю вас, вы имели полное право так поступить. Мое предложение было для вас выгоднее потому, что у нас вы достигли бы того, чего вам никогда не дадут условия немецкой жизни. Но я знаю, что для вас это не имеет значения. Еще раз желаю вам счастья. Моя дочь — также. Наши дороги расходятся.

Этими словами Зигварту, несомненно, дали понять, что ему пора уйти. При этом Морленд положил руку на плечо молодой женщины, как бы запрещая ей вмешиваться.

На лице Германа выразилось горькое разочарование, но в то же время в нем проснулась гордость.

— Вы несправедливы ко мне, — спокойно и твердо сказал он, — но мне приходится примириться с этим. Я по-прежнему глубоко благодарен вам, но не могу изменить и не изменю своего решения. Прощайте, мистер Морленд.

Он поклонился американцу и графине и вышел из комнаты.

— Папа, это было более чем несправедливо! — пылко воскликнула Алиса. — Ты нашел и выделил молодого, неизвестного художника, а когда он явился к тебе заявить о своем блестящем успехе, ты обошелся с ним как с преступником. Ты не имел права так проститься с ним.

— Не имел права? Ты, кажется, очень высокого мнения о нем? А мне казалось, что вы почти незнакомы.

— Я же говорила тебе, что мы разговаривали раза три-четыре.

— Причем он поверял тебе свои тайны, планы и надежды? Ты знала, что держит его здесь, а от меня он скрыл это.

— Он чувствовал, что я понимаю его борьбу и стремления.

— Вот как! — Во взгляде Морленда сверкнула та острая проницательность, для которой, казалось, не было тайны в душе человека. — Прежде ты не особенно интересовалась людьми его круга. Зигварт теперь для нас потерян. Он может посвятить все свои силы и талант родине и с воодушевлением примется за работу. Ведь это всегда было его идеалом, и ради этого он жертвует и перспективой на будущее, и богатством. Настоящий Михель! До свидания, Алиса! — и он вышел из комнаты.

Алиса хорошо знала отца и видела, что, несмотря на все кажущееся спокойствие, он был сильно раздражен. Он сердился не только потому, что ошибся в расчете, он злился на непокорную «гранитную глыбу» с ее непонятным упорством.

Предполагаемое объяснение Морленда с Равенсбергом состоялось уже на следующий день и кончилось полным разрывом. Бертольд, за которым послал отец, с ужасом слушал его, предвидя возможные последствия, о которых граф в пылу раздражения, по-видимому, и не думал.

— Ради Бога, папа, — воскликнул он, — если вы так относитесь друг к другу, то моему тестю невозможно оставаться здесь.

— Разумеется, нет! Впрочем, он уже сам предупредил меня о своем отъезде. Тем лучше! Алиса избежит его влияния, и — надо надеяться — он немедленно вернется в Нью-Йорк. С меня довольно! Каково это в моем собственном доме, на моей собственной земле терпеть человека, который все контролирует, во все вмешивается и позволяет себе неслыханное своеволие? Пора положить этому конец! Он стал вмешиваться даже в мои политические дела, вздумал предписывать, что и как мне делать. Действительно, эти выскочки способны все себе позволить, зная, что у них деньги в кармане.

— Он, может быть, хотел только предупредить тебя, предостеречь от потерь, — вставил молодой граф, конечно, знавший планы отца, — ведь в финансовых делах он действительно авторитет.

— Я не желаю выслушивать никаких поучений от Морленда. Авторитет! Если речь идет о зарабатывании денег, то он действительно авторитет. Он начал доказывать мне, что от нашего замысла не будет никакой прибыли. Прибыли! — Равенсберг горько засмеялся. — Для него только одно это и имеет значение. Других точек зрения он не знает. Он торгаш, торгашом и останется, хотя бы ворочал миллионами. Я это высказал ему довольно откровенно, и при этом были произнесены слова, которых нельзя ни позабыть, ни взять обратно. Мы порвали раз и навсегда.

— И что же дальше? — тихо проговорил Бертольд, бледнея.

— А то, что тебе надо вступиться и образумить свою жену, как только уедет ее отец. Дело не обойдется без борьбы, но ведь должна же она понять, что теперь она графиня Равенсберг и принадлежит к нашей семье. Ты ее муж и имеешь право требовать, а в крайнем случае, и принудить ее к тому, что нельзя дольше откладывать. Ты знаешь, для чего мне нужна солидная сумма. Приданое твоей жены останется неприкосновенным, но Равенсберг должен снова всецело принадлежать нам. Он заложен, но ведь это только форма, так как Алиса владеет всеми закладными и может легко перевести их на твое имя.

— Но Алиса никогда не сделает такого шага без совета и согласия отца.

— Тогда вынуди ее к этому! Не для того же мы привили к нашему родословному дереву эту чужую кровь, чтобы я оставался только номинальным владельцем Равенсберга, а ты — лишь мужем своей жены! Довольно этой недостойной зависимости! Докажи же наконец Алисе, что ты господин, и она подчинится, как всякая женщина.

Граф ушел в библиотеку, громко хлопнув дверью. Он снова говорил как господин и повелитель, ожидающий беспрекословного повиновения, которое всегда находил в своем сыне. Он гордился энергией, с которой всегда шел напролом и благодаря которой не подчинялся судьбе. С этой же энергией он теперь отверг опеку, которую хотели ему навязать, и не сомневался, что после полного разрыва с американцем все будет кончено.

Граф не знал, что есть еще другая холодная, непреклонная натура, которая не станет считаться ни с горем, ни с радостью других и ни на минуту не задумается порвать ею самой созданные связи, если они станут тяготить ее. Таким был Вильям Морленд, а Алиса была в этом отношении настоящей дочерью своего отца.

Глава 14

Банкирская контора коммерции советника Берндта находилась на одной из самых оживленных улиц Берлина. Сам он бывал в конторе лишь в часы занятий, и в данный момент принимал у себя в кабинете архитектора Зигварта.

Узнав о смерти Гунтрама, Берндт вздохнул с облегчением. Это избавило его от тягостной необходимости изменить своему прежнему другу и даже, может быть, свидетельствовать против него. Берндт был настолько справедлив, что считал своей обязанностью загладить свою вину по отношению к Зигварту. Как раз в это время премия, полученная Зигвартом, неожиданно возвысила его в глазах общества. Теперь архитектор уже не нуждался ни в чьем покровительстве, сам стал восходящей знаменитостью, а фон Берндты очень любили принимать в своем салоне выдающихся деятелей и просили архитектора навестить их в Берлине.

— Так вы еще вчера приехали? — спросил коммерции советник. — И долго собираетесь здесь оставаться?

— Нет, пока только две недели, — ответил Зигварт. — Я должен представиться членам жюри и прочим власть имущим. Потом я вернусь в Эберсгофен, где останусь, пока явится мой заместитель.

— Ну, теперь этот милый городок расстанется с вами с большим сожалением. Местная еженедельная газета всячески принялась прославлять вас, как «знаменитого сына нашего города», и я впервые услышал, что вы родились в Эберсгофене. Вы не хотите у нас пообедать? Я как раз еду домой на виллу.

— Благодарю вас, но у меня сегодня вечером деловое свидание, а потом мне хотелось бы навестить Адальберта.

— Адальберта Гунтрама? Он был здесь на похоронах отца, но, кажется, давно вернулся в гарнизон.

— Нет, я узнал, что он еще в Берлине. Я не видел его с того несчастного инцидента в Графенау и считаю необходимым объясниться с ним начистоту.

— Значит, вы не собираетесь ворошить это дело? В данный момент это, пожалуй, и лучше, все же Гунтрам был вашим учителем, и, раз он умер, вам невозможно доказать его вину. Но совсем замолчать этот инцидент, конечно, невозможно. Вы тогда так энергично вступились за свои права, что ваши коллеги вряд ли забыли это.

— Мне кажется, что я нашел приемлемое решение, и мне хотелось бы поговорить об этом с Адальбертом, — произнес Зигварт. — Он должен, по крайней мере, знать, что я не предприму ничего такого, что могло бы отразиться на его будущем.

— Я боюсь, что его будущее пострадает не только от этого. С того дня мы с ним еще не виделись, передайте ему, пожалуйста, что я понимаю разницу между отцом и сыном и ни в чем его не упрекаю. Еще одно. Вы, наверное, навестите моего шурина, он теперь в Берлине вместе с дочерью.

— Знаю, но вряд ли я буду для него желанным гостем, из-за своего отказа я теперь в полной опале у мистера Морленда.

— Да, он неохотно расстается с вами, но ведь это, в сущности, должно вам льстить. Он уезжает уже в начале будущего месяца, и Алиса, разумеется, хочет провести с ним все оставшееся время. Граф и Бертольд остались в Равенсберге, так как не могут оторваться от охоты.

Зигварт вежливо согласился с этим и попрощался с Берндтом, но он отлично знал, что дело обстояло несколько иначе. В Равенсберге и Эберсгофене поговаривали о больших разногласиях в графской семье. Говорили, что графиня решительно встала на сторону отца и вскоре после его внезапного отъезда в Берлин последовала за ним. Бертольд остался с отцом, хотя, по-видимому, выдержал с ним тайную, но жестокую сцену. Одно было ясно: женитьба Бертольда на американке не принесла дому Равенсбергов счастья.

Начинало уже смеркаться, когда Зигварт вышел от Берндта. На улицах кипела обычная столичная жизнь, но Берлин не показался бы привлекательным иностранцу. Низкое серое небо с тяжелыми облаками и сырой, туманный воздух просто давили на человека. В магазинах уже светилось электричество, на тротуарах толпились пешеходы под мокрыми зонтиками, на перекрестках сталкивались экипажи, туман становился все гуще, все выглядело неуютно и уныло. Зигварту пришлось проходить мимо одной церкви, ярко освещенной изнутри. Вывешенное на церкви объявление гласило, что сегодня там состоится концерт духовной музыки в пользу какого-то благотворительного общества. Публика принадлежала, очевидно, к избранному кругу, так как к церкви один за другим подъезжали собственные экипажи. Один из них пересек Зигварту дорогу, и он узнал герб и ливрею Равенсбергов.

Герман хотел пройти мимо, но его ноги точно приросли к земле, и он страстным взглядом впился в остановившийся у церкви экипаж. Лакей открыл дверцу, из кареты вышла хрупкого сложения дама в трауре и стала подниматься по ступеням паперти. Это была баронесса Гельфенштейн. Герман вздохнул с облегчением, как будто избавившись от опасности, но безумная радость, охватившая его при одной возможности свидания, доказала ему то, чего он не хотел понимать, хотя уже давно осознавал — он был во власти

чувства, с которым невозможно бороться. Непродолжительные, мимолетные встречи с Алисой решили его судьбу.

Безумие! Кем была для него эта Алиса Равенсберг и кем мог быть для нее он? Только препровождением времени, если бы она для развлечения вздумала заняться искусством, тогда он оказался бы тем баловнем, которого сегодня приблизят, а завтра опять оттолкнут. У нее нет сердца, а есть только гордость и каприз, он понял это с первого взгляда и все-таки был порабощен страстью к ней, убивавшей в нем и волю, и силы. Но Герман Зигварт не был создан для оков. То, что теперь бушевало и боролось в его душе, походило скорее на ненависть, чем на любовь. Нет, он не любил этой женщины. Этот угар должен пройти, и тогда он снова образумится.

Между тем молодая баронесса Гельфенштейн сидела в церкви, где сегодня замещала графиню. Алиса принадлежала к числу дам-патронесс этого общества, но не захотела ехать на концерт и послала за себя Труду, которая теперь робко сидела среди важных дам. Взяв ее с собой в Берлин, Алиса не считалась с ее желаниями, опекун решил, что так надо, и возражений не последовало.

— Ты нуждаешься в развлечениях, дитя, — объяснил ей граф. — Ты чересчур переживаешь свое горе и когда Алиса уедет, почувствуешь себя слишком одинокой в Равенсберге, поэтому тебе лучше ехать вместе с ней.

Таким образом был решен отъезд Траудль.

Однако и в Берлине девушка чувствовала себя не менее одинокой, чем в Равенсбере, где все ей было чуждо. Ее не сочли нужным посвятить в семейные отношения графского дома, и на ее робкие вопросы Алиса отвечала так уклончиво и холодно, что глубоко обиженная Траудль замкнулась. Но она отлично видела, что в семье происходит что-то очень тяжелое. Внезапный отъезд Морленда и такое же внезапное решение Алисы сопровождать его не могли быть случайными. Граф в день отъезда невестки даже не попрощался с ней, уехав рано утром на охоту. Бертольд, сопровождавший обеих дам на станцию, казался крайне расстроенным и подавленным, очевидно, он оставался в замке не по собственной воле, видимо, отец не захотел отпустить его. Обо всем этом думала юная баронесса, пока вокруг нее раздавались торжественные звуки органа. Она чувствовала непреодолимую тоску по маленькому охотничьему домику, куда часто заглядывало солнце, по своему старому другу-лесничему и по безоблачному счастью тех дней, которые окончились так грустно и неожиданно. Адальберт по-прежнему ничего не давал о себе знать и, должно быть, совсем забыл свою маленькую златокудрую Труду.

Концерт окончился великолепно исполненным хоралом. Траудль почти не слышала его и вздрогнула, когда звуки органа стихли. Публика зашумела, направляясь к выходу. Дождь перестал, и на площади перед церковью было оживленное движение. Звонили, проносясь мимо, трамваи, экипажи тянулись бесконечными рядами. Девушка стояла изумленная непривычным ей уличным шумом, ожидая своего экипажа. Проходивший мимо мужчина второпях задел ее плечом и, наскоро извинившись, уже хотел пройти, как вдруг внезапно остановился и воскликнул:

— Траудль!

— Адальберт! — испуганно, но и радостно воскликнула она.

— Вы в Берлине? Как вы сюда попали?

— С графиней Алисой. Мы здесь уже две недели.

Они смогли обменяться лишь несколькими словами, потому что им мешали экипажи. Несколько мгновений Адальберт колебался, потом быстро схватил девушку за руку.

— Траудль, мы не можем так расстаться. Удели мне хоть несколько минут!

Он увлек ее в маленький палисадник около церкви, состоявший всего из небольшой лужайки с несколькими деревьями. Здесь можно было избежать уличного шума.

Какой поразительный контраст представляло их последнее свидание и эта встреча. Тогда маленькая златокудрая Труда, веселая и задорная, носилась по лугу, а Адальберт шептал ей на ухо свои признания. Кругом было столько света и солнца! Тогда к ним приблизилось обманчивое, сказочное счастье, которое они считали бесконечным, но оно на следующий же день оказалось разбитым, уничтоженным. Теперь их окружал сырой туман осеннего вечера, а кругом шумела столичная жизнь. Им казалось, что они видят кошмарный сон, от которого старались тщетно проснуться. Оба молчали, не решаясь заговорить, а в тот блаженный час они держали друг друга в объятьях.

Наконец Траудль подняла глаза и смертельно испугалась, взглянув на своего спутника. Неужели это Адальберт Гунтрам, веселый, пышущий здоровьем офицер? Перед ней стоял молодой человек в темном штатском платье, бледный и угрюмый, сразу постаревший на несколько лет, с осунувшимся, как после тяжелой болезни, лицом. Что с ним? Но и он увидел не прежнее розовое, смеющееся личико и, наклонившись к девушке, спросил:

— Ты сердишься на меня, Траудль, за то, что я простился с тобой письменно? Я не мог, не имел права увидеться с тобой. Между нами все должно быть кончено.

— Адальберт, что случилось? — Она испуганно ухватилась за его руку. — Почему ты не сказал мне всего? Почему ты оставил меня одну с этим ужасным страхом в сердце?

— Бедное дитя! — тихо проговорил Гунтрам. — Я знал, что тебе это будет больно, но не хотел класть на твои плечи лишнее бремя и потому уехал, не простившись. И вдруг я вижу тебя опять в последний день!

— В последний день? Что ты хочешь сказать?

— Разумеется, я говорю про свой отъезд, — спокойно ответил он. — Завтра меня уже здесь не будет.

— Ты возвращаешься в гарнизон?

— Конечно. Мне пришлось просить продления отпуска, чтобы привести в порядок дела.

— Ты потерял отца, Адальберт?

— Да, — коротко и мрачно ответил Гунтрам и не прибавил ни слова.

Его странное спокойствие пугало Траудль больше, чем испугало бы самое безнадежное отчаяние.

— Скажи же мне наконец правду! — воскликнула она. — Я могу все выслушать, все вынести, только не эту ужасную неизвестность. Слышишь, Адальберт? Я хочу, я должна знать, что случилось.

Гунтрам взглянул на нее, пораженный энергичным тоном, который он слышал от нее впервые, потом горько усмехнулся.

— Ты все узнаешь. Я сам хотел написать тебе сегодня. Завтра ты получишь мое письмо.

— Но почему же ты не хочешь сказать этого сейчас? Поедем со мной! — воскликнула с необычной решимостью девушка. — Ты знаком с графиней, следовательно, можешь нанести ей визит. Сегодня вечером она едет с отцом в театр, мы останемся одни, и ты можешь рассказать мне все.

— Нет, не могу. Мне необходимо ехать сегодня же ночью, так как мой отпуск кончается, а мне надо сделать еще несколько неотложных дел. Простимся, Траудль! Завтра ты все узнаешь, даю тебе слово, а теперь отпусти меня.

Траудль ничего не ответила, но еще крепче уцепилась за Адальберта. Она не понимала, почему и в этот раз он хотел уехать, ничего не объяснив ей, но чувствовала, что потеряет его навсегда, если он сейчас уйдет от нее. Между тем он произнес:

— Прощай, Траудль! Мы оба погнались за счастьем как глупые дети и думали, что его легко поймать. Судьба жестоко наказала нас за эту детскую веру. Но я любил тебя безгранично, не забывай этого никогда. Прощай, моя дорогая маленькая златокудрая Труда, и вспоминай меня… иногда.

Гунтрам привлек к себе девушку, крепко поцеловал в губы и ушел, прежде чем она успела опомниться.

Девушка, как окаменелая, смотрела ему вслед. Боже великий, ведь это было прощанье навеки! Тайный, необъяснимый страх, которого она не чувствовала за все время их разговора, превратился теперь в уверенность о приближающемся несчастье. Ее, как молнией, озарило сознание, что Адальберт подразумевал под «отъездом». В ужасе она хотела бежать за ним, но мимо нее пронесся вагон трамвая и заступил ей дорогу, а когда он промчался мимо, Адальберта уже не было видно, он пропал в толпе пешеходов и экипажей.

Траудль видела всю тщетность найти его, но это сознание вызвало в ней отчаянную решимость действовать. Она вернулась к своему экипажу и приказала ехать домой как можно скорее.

После пышных похорон Гунтрама, на которых присутствовала половина Берлина, его квартира опустела. Сын продолжал жить в ней, приводя в порядок дела покойного, но жил очень уединенно, не навещая никого из своих прежних друзей и знакомых. Вся прислуга была отпущена, для своих личных услуг Адальберт оставил себе лишь одного старого слугу.

В квартире было тихо и темно, только в комнатах Адальберта, выходивших окнами в сад, еще горел свет за спущенными занавесками. Адальберт за столом писал. Последние недели прошли для него крайне тяжело, он узнал то, чего не мог предположить, когда его позвали к смертному одру отца. Даже умирая, Гунтрам не нашел в себе мужества открыть сыну правду, он упоминал только о потерях, о временных затруднениях, и Адальберт не настаивал на более подробном объяснении. Для него на первом плане стояло грозное обвинение, как дамоклов меч, висевшее над их с отцом головами. Теперь отец умер, но это не меняло дела, Зигварт ради своей собственной чести должен будет настаивать на том, чтобы истина была доказана.

С тяжелым чувством приступил молодой человек к приведению в порядок дел отца и скоро убедился в другом несчастье — в своем полном разорении. Адальберт всегда считал отца богатым человеком и был уверен, что его ждет большое наследство. Теперь он понял, что отец все последние годы держался только помощью Берндта и различными займами, что после него не осталось решительно ничего, кроме долгов, уплатить которые сын был не в состоянии. Значит, ему предстояла мучительная борьба с безысходностью, которой он в конце концов неминуемо должен был покориться, признав себя позорным банкротом. Оставался единственный выход — смерть.

Нелегко умирать двадцатисемилетнему человеку, которому до сих пор жизнь так приветливо улыбалась, но смерть казалась ему неизбежной. Письмо к Траудль было только что окончено, теперь он подписывал свое имя под другим, адресованным Герману Зигварту. Потом его взгляд упал на револьвер, лежавший перед ним на столе.

Раздался тихий робкий звонок. Адальберт нахмурился и, чтобы оградить себя от случайного вторжения, встал, запер дверь на ключ и подошел к окну. На улице было тихо и безлюдно.

Вдруг он услышал легкий стук в дверь, чья-то рука старалась открыть ее, затем раздался задыхающийся шепот:

— Открой, Адальберт, это я!

Он вздрогнул, узнав голос Траудль. А она снова молила его, и в ее словах слышался смертельный ужас:

— Открой, ради Бога! Это я, Траудль!

Каким образом она могла узнать, что он задумал? Ведь он ни словом не обмолвился об этом. Он открыл дверь, и в ту же минуту она очутилась на его груди, дрожа всем телом, рыдая, смеясь и повторяя:

— Ты жив, слава Богу, ты жив!

— Траудль, откуда ты? И в такое время! Что случилось?

Адальберт ввел девушку в комнату и снова запер дверь. Он только теперь заметил, что его возлюбленная вся вымокла и с трудом переводила дыхание.

— Я не знала, где жил твой отец, — сказала она, запинаясь. — Прошло много времени, пока я это узнала, мы звонили Берндтам и от них узнали. Я не смела попросить экипаж и пришла пешком. Твой слуга не хотел впускать меня, но я сказала, что ты ждешь меня. Я должна была видеть тебя!

Адальберт старался овладеть собой, надо было выдержать характер, раз уж и это последнее испытание не миновало его. Но, несмотря на мучительные мысли, в его сердце вспыхнули радость и счастье любви, пока он держал в своих объятиях эту молодую, трепетавшую жизнь.

— Меня? — повторил он с напускным удивлением. — Ведь мы только что объяснились, и ты рисковала не застать меня дома. Мой отъезд…

— Да, ты говорил мне о нем, — перебила его Траудль, — но это неправда. Ты хочешь умереть, я знаю. Как только ты ушел, я поняла, что ты ушел, чтобы умереть.

Адальберт попробовал улыбнуться, но это ему не удалось.

— Дитя, ты бредишь! Что же я сказал тебе? Что я должен уехать еще этой ночью, потому что мой отпуск кончается. Завтра вечером я должен опять быть в Меце, а служба не ждет.

— Зачем ты заперся на ключ? Не лги, Адальберт, о, только не лги в этот страшный час! Вот прощальное письмо, о котором ты говорил мне, — она вздрогнула, — а вот и револьвер.

Адальберт молчал, он больше ничего не отрицал, понимая, что теперь ее нельзя обмануть, а когда она снова начала умолять его сообщить ей всю правду, он рассказал ей все. Он сознался в проступке своего отца, который не будет ни для кого тайной, как только Герман Зигварт заявит свои права, рассказал о своем полном разорении, о невозможности прибегнуть к чьей-либо помощи. Его слова дышали отчаянием человека, считающего себя погибшим. Он не смел никому довериться, и все эти долгие недели оставался один на один с тем страшным неизвестным, что надвигалось все ближе и ближе и что должно было кончиться смертью. Он почувствовал непреодолимую потребность сбросить со своей души эту тяжесть, свободно вздохнуть, сознавая, что есть хоть одно существо в мире, которое поплачет о нем. Это невыразимо облегчило его душу.

— Теперь ты все знаешь. Мое имя обесчещено, моя карьера и все мое будущее погибли. Я был бы вынужден уйти из полка, а в таком случае лучше смерть.

Траудль сидела застывшая, крепко стиснув руки. Это признание отняло и у нее всякую надежду. Воспитанная на понятиях о чести, свойственных ее кругу, она не знала других взглядов и других понятий. Для офицера, отец которого оказался обманщиком, имя которого было обесчещено, для офицера, не могущего даже заплатить долги своего отца и вынужденного объявить себя банкротом, разумеется, не оставалось другого выхода, кроме смерти.

— И нет никакого спасения? — с ужасом спросила она.

— Нет! Я хотел избавить и тебя, и себя от этого прощания, ты должна была узнать о нем только после моей смерти. Но ты вынудила меня к откровенности и теперь сама видишь, что я должен умереть. И ты не должна удерживать меня.

Она взглянула на него, две крупные слезы скатились по ее щекам, но ее голос не дрогнул, когда она ответила:

— Нет, но и я пойду за тобой.

— Ради Бога, что за мысль! — воскликнул он в ужасе. — Дитя, ты не знаешь, что значит смерть.

— Неужели и для тебя я такой же ребенок, как для других? Я уже давно поняла, что такое жизнь, еще в тот день, когда получила твое письмо в «Совином гнезде». Я не боюсь идти за тобой, право, не боюсь, возьми меня с собой!

— Никогда и ни за что! — горько воскликнул Адальберт. — Такое юное существо имеет право на жизнь и счастье…

— На счастье? Если тебя не будет со мной? — возмутилась она. — Что же тогда мне остается? Я и так бедная сирота, живущая в чужом доме и чужими милостями, и чувствую себя такой одинокой, такой несчастной! Не оставляй меня одну в этом холодном, суровом мире, возьми меня с собой, мой Адальберт!

Ее голос звучал трогательной, страстной мольбой, но молодой человек сохранил еще достаточно самообладания, чтобы не поддаться ему. Вдруг он вздрогнул и прислушался, в соседней комнате раздались три громких, коротких, размеренных удара. Этот стук показался им обоим каким-то призрачным и жутким. Охваченная суеверным страхом, Траудль еще крепче прижалась к Адальберту и спросила:

— Что это? Условный знак?

— Да, знак, известный всего лишь одному человеку… невозможно, чтобы Герман… Пусти меня, Траудль, я посмотрю, в чем дело.

Из спальни Адальберта прямо в сад вела маленькая боковая лестница, в былые времена, навещая своего друга, Зигварт постоянно пользовался ею, чтобы не проходить через всю квартиру Гунтрама. Троекратный стук в дверь был тогда для друзей условным знаком.

В спальне было темно, но из соседнего с ней кабинета в нее падал свет, и, открыв дверь, Адальберт сразу узнал стоявшую перед ним высокую фигуру.

— Не пугайся, это я. — Герман вошел и закрыл за собой дверь. — Я пришел в сад и увидел свет в твоей комнате. Тогда я воспользовался своей прежней дорогой и нашим масонским знаком.

— Герман, ты! Ты пришел ко мне? И в такое время?

— Да, немножко поздно, но я не мог освободиться раньше, а знал, что ты собираешься уезжать, поэтому я счел необходимым навестить тебя сегодня же.

С этими словами Зигварт спокойно направился в кабинет. Адальберт так растерялся, что даже не подумал удержать его, и только услышав восклицание Германа, внезапно остановившегося на пороге, понял, что допустил непростительную оплошность. Траудль стояла среди комнаты, боязливо прислушиваясь. Она была знакома с Зигвартом и не понимала, почему он остановился как вкопанный и смотрел на нее почти с ужасом. Но беда уже случилась, и Адальберт постарался овладеть собой.

— Ты пришел так неожиданно, — сказал он, с трудом переводя дыхание, — я не один…

— Я вижу и очень сожалею, что помешал. — В голосе Германа, за минуту перед тем звучавшем так тепло и ласково, слышалась теперь ледяная холодность. — Я хотел кое о чем переговорить с тобой, но это дело серьезное и требует серьезного настроения. В данную минуту у тебя, конечно, нет ни времени, ни настроения. Прощай!

— Герман, что за тон! — воскликнул раздраженный поручик. — Если ты осмелишься хоть одним словом или взглядом оскорбить эту девушку, то…

— То ты вызовешь меня на дуэль? В этом нет никакой надобности. Ты сам отвечаешь за то, что делаешь. — Вслед за тем Зигварт церемонно поклонился Траудль. — Простите меня за мое внезапное вторжение. Но я думал, что поручик Гунтрам дома один. Я немедленно удалюсь.

Траудль поняла и его взгляд, и его тон.

— Господин архитектор! — воскликнула она.

— Что прикажете, баронесса?

Траудль подошла к Зигварту. Ее нежная фигурка точно выросла, но в голосе слышались сдержанные слезы.

— Вам кажется неприличным, что я здесь одна в такой поздний час? Не правда ли?

Зигварт, смягчившись, ответил:

— Вы еще очень молоды, баронесса, и не понимаете значения того шага, к которому вас побудили, но Адальберт понимает это, и потому вся ответственность падает на него.

— Он ни к чему не побуждал меня, — воскликнула Траудль, — но я знала, что он хочет умереть, и потому пришла сюда. И если бы даже весь мир осудил меня, я все-таки пришла бы!

— Адальберт! — в ужасе воскликнул Зигварт.

Гунтрам молчал, опустив глаза, и его молчание лучше всяких слов подтвердило слова девушки.

— Простите меня, баронесса, — сказал Зигварт совсем другим тоном. — Мы до такой степени погрязли в этикете и предрассудках, что не можем сразу поверить в свободный и благородный порыв. Я оскорбил вас и могу только умолять простить меня. Вы хотели спасти Адальберта?

— Он говорил, что для него уже нет спасения, что он все равно должен умереть, вот и я хотела умереть вместе с ним.

Герман, очевидно, убедившись в искренности ее слов, почти с угрозой спросил Адальберта:

— И ты мог бы допустить это? Да ведь это было бы преступлением! Но скажи мне, ради Бога, почему ты решился на такой отчаянный шаг? Ведь не из-за той же злополучной истории между твоим отцом и мной? Я пришел именно для того, чтобы уладить с тобой это дело.

— Не только из-за этого. Я… нет, я не могу Признаться в этом второй раз! Прочти вот это письмо и ты все узнаешь.

Гунтрам бросился в кресло и закрыл лицо руками.

Зигварт подошел к письменному столу. Лежавшие на нем два письма и револьвер доказали ему, насколько серьезно все обстояло. Он вскрыл адресованное ему письмо и, пробежав первые строчки, прошептал, глубоко потрясенный:

— Бедный Адальберт!

Траудль снова подошла к Адальберту, но ее глаза с пробудившейся надеждой устремились на Зигварта, который, медленно складывая письмо, произнес:

— Да, пережить это очень трудно, но, как бы то ни было, ты должен все это вынести.

— Как! Этот позор? Нет, этого не могу. Сегодня вы мне помешали, но не можете же вы в другой раз помешать мне умереть.

— Ты не должен желать смерти. Побольше мужества, Адальберт! Здесь стоит твоя смелая невеста, не желающая расстаться с тобой даже в смерти. Для нее ты обязан жить!

— Не возвращай меня насильно к жизни! — горячо воскликнул Адальберт. — Для меня потеряно все и навсегда.

— Уговорите его, — обратился Зигварт к девушке, — он должен обещать вам отказаться от своего ужасного намерения, а мы попытаемся прийти ему на помощь.

— Адальберт, слышишь, твой друг хочет помочь нам! — В Траудль внезапно пробудилось доверие, и она тихо прибавила: — Мы оба еще так молоды и так хотели бы жить!

Мучительный вздох вырвался из груди Адальберта. Он не верил ни в спасение, ни в помощь, но этот призыв к жизни, звучавший горячей мольбой, нашел доступ к его сердцу.

— Я попытаюсь, — устало проговорил он.

Герман вздохнул свободно и немедленно стал распоряжаться:

— Прежде всего вам не следует дольше оставаться здесь, баронесса, вы должны ехать домой. Скоро десять часов, если вас здесь увидят, могут неправильно истолковать. Не бойтесь, я не оставлю Адальберта одного. Вас ждет экипаж?

— Нет, я пришла пешком.

— Тогда, Адальберт, проводи баронессу до ближайшего экипажа, и пусть она едет домой. Ты вернешься, и мы поговорим о будущем.

Ни Адальберт, ни Траудль не возразили ни слова. Им казалось просто избавлением, что кто-то с твердой волей думал и решал за них. Девушка подошла к Зигварту и молча, но с выражением горячей благодарности, протянула ему обе руки. Он наклонился и почтительно поцеловал их.

Оставшись один, Зигварт снова вынул письмо и медленно прочел его с начала до конца. Все обстояло хуже, чем он думал, Берндт, за помощью к которому он сначала хотел обратиться, оказался главным кредитором на ужасающую по своим размерам сумму. Поэтому ни о каком обращении к нему не могло быть и речи. Морленд? Но тот сердится на своего неуступчивого любимца. Таким образом оставалось одно — обратиться к Алисе Равенсберг. Зигварт мрачно нахмурился. Графиня, разумеется, могла помочь, что значила для нее эта сумма? Она тратила больше на свои капризы, и Герман знал, что не встретил бы отказа. Но тогда он снова окажется в этом заколдованном кругу, опасность которого слишком хорошо понимал. Нет, необходимо найти другой путь. В это время вернулся Адальберт и, сбросив пальто и шляпу, сел на стул.

— Траудль поехала домой, — сказал он. — Равенсбергский дворец недалеко отсюда, благодарю тебя, что ты успокоил ее. А теперь мы с тобой можем обсудить все более трезво.

Это был опять прежний тон мрачной безнадежности. Только теперь Зигварт увидел, что сделали из его друга эти последние ужасные дни. Лицо Адальберта осунулось от пережитых им душевных мук. Когда-то Зигварт желал, чтобы судьба хорошенько встряхнула этого человека и заставила его опомниться, но встряска оказалась слишком сильной, и молодой человек, избалованный жизнью, надломился под ее гнетом.

— Нам надо прежде всего объясниться начистоту, — сказал Зигварт, — ответь мне на один вопрос: сознался ли тебе отец в… том деле?

— Да. Я тогда не знал, что он тяжело болен, и был к нему безжалостен. На обратном пути из Берлина мы расстались. Мне необходимо было спешить на маневры, а после них меня вызвали к нему, уже умиравшему. В последние дни он сильно страдал, и ни о каких объяснениях не могло быть и речи. Самое худшее, что о положении его дел я узнал только после его смерти.

— И он ушел из мира, как «честный» человек, оставив тебе всю тяжесть позора и отчаяния? Но будь спокоен, никто и никогда не узнает, что сделал мне твой отец, и ты за это не поплатишься. Я не буду обвинять его, тем более что у меня нет доказательств. А теперь мы уничтожим этих свидетелей тяжелых минут. — Зигварт взял револьвер со взведенным курком и, разрядив его, положил в карман, а потом взялся за письма. — Письмо к баронессе Гельфенштейн уже не нужно, адресованное мне я прочел, а потому уничтожим оба.

Он подошел к камину, где по красным углям пробегало еще синеватое пламя, и бросил в него письма. Они ярко вспыхнули, и через минуту превратились в пепел.

— Что ты делаешь? — воскликнул Адальберт.

— Спасаю твою честь, ведь в обоих письмах заключалось признание.

— Это не спасет ни тебя, ни меня от необходимости отвечать на вопросы… особенно после твоего успеха.

— Ну, тогда я скажу, что это был спор художников, чему ты сам так долго верил. Твой отец воспользовался моим проектом, из-за этого мы разошлись, а под конец стали даже врагами. Теперь я смею утверждать это, и мне верят, так как доказательством служат мои работы. Я заявлю, что у могилы человека, бывшего моим учителем, не хочу вспоминать старое. Этого будет достаточно.

Глубокий вздох Адальберта свидетельствовал, насколько облегчили его слова товарища, несмотря на все, что еще угрожало ему впереди. Герман подошел к нему и обнял его.

— Начало выхода найдено, а продолжения мы завтра поищем вместе, теперь же ты должен лечь спать. Бедный мальчик! Видно, что ты не знал сна в эти последние дни. Поедем со мной в гостиницу. Утро вечера мудренее, и мы завтра серьезно примемся за дело. Пойдем, Адальберт!

Глава 15

Получив от Зигварта письмо с просьбой назначить ему свидание для важных переговоров, коммерции советник Берндт наметил встречу на утро, так как в одиннадцать он должен обязательно быть в своей конторе. При разговоре присутствовал совершенно случайно явившийся Морленд. Он сделал вид, что почти не заметил Зигварта, и ответил на его поклон коротким и небрежным кивком головы, но счел себя вправе остаться в комнате и, усевшись на маленький угловой диванчик, погрузился в чтение газеты.

Герман кратко обрисовал тяжелое положение Адальберта. Берндт слушал его молча, не выказывая удивления.

— Вы не сказали мне ничего нового, тот факт, что Гунтрам постоянно нуждается в деньгах, уже давно предполагал начало катастрофы, хотя он старался скрыть от меня истину и говорил лишь о временном затруднении. Но я все-таки не думал, что он так сильно запутался и занимал еще у других.

— К сожалению, он делал это. Однако главным его кредитором являетесь вы, и вы, разумеется, знаете, как значительна эта сумма, которую сын ни под каким видом…

— Об этом не может быть и речи, — перебил банкир, — это жертва, принесенная мной на алтарь старой дружбы, и я уже давно не рассчитывал на эти деньги. Скажите Адальберту, что я не имею к нему никаких претензий и уничтожу векселя.

— Об этом мы не смели даже мечтать, — Зигварт облегченно вздохнул. — Это очень облегчит положение. Остается еще около двадцати тысяч марок. Но больше половины уже уплачено.

— Кем это уплачено? — спросил американец.

— Это не может интересовать вас, мистер Морленд, довольно того, что уплата состоялась. Остальная часть долгов будет, вероятно, покрыта распродажей имущества. Там немало художественных и ценных вещей.

— Вы, по-видимому, опекун поручика Гунтрама? — саркастически проговорил Морленд. — Смею спросить, ради чего вы так хлопочете?

— Ради чего? Мы с Адальбертом друзья детства, и в его теперешнем положении необходимо, чтобы кто-нибудь за него решал и действовал. Вот это я и делаю.

— Вероятно, в награду за то, что его отец обманул вас, вы рыцарски стараетесь за сына? Очень благородно, но несколько напоминает Дон-Кихота Ламанчского.

— Если я в этом случае кажусь вам Дон-Кихотом, мистер Морленд, то всем сердцем жалею вас за подобные взгляды. Мы иначе смотрим на вещи и называем это просто долгом дружбы.

— Ого! — воскликнул взбешенный американец, — господин художник начинает чувствовать свою силу и не позволяет делать себе замечаний.

— А разве раньше я позволял это? Вспомните нашу первую встречу, мистер Морленд! — спокойно отпарировал Зигварт и продолжал: — Адальберт, конечно, уйдет из полка, он вообще хочет покинуть Европу, и в этом я с ним согласен. Он так долго играл здесь роль блестящего, богатого офицера, что ему трудно теперь найти какое-нибудь другое место, не рискуя унизиться. Он должен уехать подальше, где его прошлое не помешает ему встать на ноги. Все дело в том, чтобы он уехал отсюда с честью. Ваше великодушие, господин фон Берндт, дает нам возможность сделать это, а с остальным мы уже сами справимся.

Морленд отложил газету и, не давая шурину возможности ответить Зигварту, спросил тоном инквизитора:

— А кто же уплатит это «остальное»? Я и мой шурин желаем это знать.

Это было произнесено так властно, что Зигварт стушевался.

— Вы непременно требуете ответа? Извольте: полученная мной премия равняется пятнадцати тысячам марок.

— Так я и думал! — сердито воскликнул американец. — Вас следовало бы за это отдать под опеку.

— Вы заходите слишком далеко, — укоризненно проговорил Берндт. — Адальберт отчасти сам виноват в своем теперешнем положении. Отец часто жаловался на его долги. Он всегда был поразительно легкомыслен.

— А разве из него могло выйти что-нибудь другое? — защищал своего друга Зигварт. — Тщеславная, расточительная мать, слабохарактерный отец, вечно во всем уступавший ему и не имевший мужества сказать ему всю правду. Адальберт всегда считал себя сыном богатого отца, которому незачем было ограничивать свои прихоти, но теперь тяжело расплачивается за это. Ведь он готовился пустить себе пулю в лоб, чтобы искупить вину отца. Я почти насильно вернул его к жизни и теперь обязан позаботиться, чтобы он мог жить. Мне ведь, в сущности, не надо никакого капитала. Мне поручили строительство музея и этим обеспечили на несколько лет таким содержанием, которое кажется мне просто княжеским после моего эберсгофенского жалованья. Я знаю, мистер Морленд, что вы теперь думаете: «Слава тебе, Господи, что я отделался от этого человека. Он скомпрометировал бы меня и всю Америку своими глупыми выходками».

— Это уж мое дело, что я думаю, — ответил американец, очевидно, до крайности раздраженный и явно враждебно настроенный по отношению к своему любимцу.

Однако это, по-видимому, нисколько не пугало Зигварта, и он, подойдя к Морленду, произнес:

— Со времени моего отказа ехать с вами вы совершенно не хотите знать меня и довольно ясно даете мне это чувствовать. Несмотря на это, я все же хочу попытаться обратиться к вам с большой просьбой. Господин коммерции советник уже довольно многим пожертвовал, в деньгах Адальберт не будет нуждаться, если долги будут уплачены, но ему нужна работа, чтобы обеспечить себе будущее. Он хочет уехать в Америку, но, не имея средств и не зная страны и ее условий, он может там погибнуть, как гибнут многие. Мистер Морленд, вы возглавляете сеть предприятий, неужели у вас не найдется места для человека, который хочет начать новую жизнь? Вы хотели сделать для меня так много, сделайте теперь что-нибудь для того, кто очень дорог мне.

Слова Зигварта были проникнуты тем глубоким, теплым чувством, которое всегда находит доступ к человеческому сердцу. Но Морленд еще не хотел сдаваться. Он противился этому голосу и наконец прибегнул к резкой выходке:

— Не надоедайте мне со своими немецкими сентиментальностями! Мне хотелось бы дать вам хороший совет. Я сам устроил свою жизнь, и вы теперь собираетесь сделать то же самое. В таких случаях нечего церемониться, надо идти вперед, не обращая внимания на вопли и жалобы окружающих вас людей, иначе ничего не достигнете, абсолютно ничего! Но вам, конечно, этот совет не подходит?

— Нет, да и вам незачем представляться таким сердитым, я вас лучше знаю и уверен, что моя просьба уже исполнена. Я это уже давно прочел в ваших глазах. Вы позволите мне поблагодарить вас?

Морленд, внутренне бесясь, ничего не ответил, но не спускал глаз с молодого человека, а затем вдруг спросил:

— Почему вы не едете со мной?

— Потому что мое отечество призвало меня к делу, и я не имею права отказываться от него. Итак…

— Зайдите ко мне в четыре часа, мы поговорим.

Зигварт радостно вздохнул, он был уверен в победе.

— Позвольте мне проститься с вами, — обратился он к коммерции советнику, — меня ждут со страхом и надеждой, а в таком случае минуты кажутся часами.

— Идите к Адальберту, — серьезно проговорил банкир. — Он нашел в вас хорошего адвоката.

Зигварт подошел к американцу и с безмолвной благодарностью протянул ему руку.

После ухода Германа Морленд спросил вполголоса:

— Что ты скажешь об этом человеке?

— Скажу, что этот человек окончательно покорил тебя, а это нелегко сделать. Сознайся, Вильям, ты до сих пор не можешь примириться с тем, что должен отказаться от него?

— Кто тебе сказал, что я от него отказался? Я еще никогда в жизни не отказывался от того, чего хочу.

— Ну так это будет впервые. Теперь, когда Зигварт добился огромного успеха, попробуй-ка оторвать его от дела! Ты можешь предложить ему целое состояние, и он все-таки останется здесь.

— Да, деньгами его не возьмешь, не возьмешь, пожалуй, и честолюбием, потому что все его честолюбие сводится к тому, чтобы служить своей милой Германии. Но я знаю, против чего не устоит даже его упорство и перед чем он неминуемо сдастся. Очень возможно, что я скоро произведу над ним этот опыт. Ты не понимаешь? Впрочем, это еще не настолько вызрело, чтобы говорить о нем.

В тот же самый день Морленд зашел к своей дочери и рассказал ей о том, что произошло на вилле Берндта. Графиня не удивилась этим новостям, так как Траудль уже многое ей рассказала. Раз речь шла о спасении Адальберта, она не знала страха даже перед холодной и гордой Алисой и, все рассказав ей, попросила ее помощи. Морленд узнал об этом от дочери.

— Ишь ведь какова эта маленькая баронесса! Все думали, что она только и умеет, что играть в куклы, — насмешливо заметил он, — а она ночью бежит к своему поручику и проводит с ним столь романтическую встречу. Но ты, разумеется, не поверила в револьвер и трагический исход?

— Нет, я верю и тому и другому, — решительно ответила Алиса.

— Глупости! Он-то мог серьезно отнестись к этому делу, потому что у него не было другого выхода, но семнадцатилетняя девушка вряд ли может серьезно думать о смерти.

— В ней есть что-то такое, о чем мы и не подозревали. Я убеждена, что она пошла бы на смерть с любимым человеком и разделит с ним жизнь, какова бы она ни была. Я обещала от твоего имени помочь ей, а если ты не хочешь этого, то помогу сама. Они должны быть счастливы.

— Не собираешься ли ты играть роль ангела-хранителя этой нежной парочки? Но эту роль уже взял на себя Герман Зигварт. Невозможный человек! Впервые в жизни получил маленький капиталец и немедленно расшвыривает его ради сына человека, обманувшего его.

— Но ты не допустишь этого? Ты внесешь эти деньги?

— Нет, да и тебе не советую. Зигварт настоит на том, что однажды вбил себе в голову. Он ответит тебе, что это тебя не касается и что он сам хочет спасти своего друга. Но вот в чем он прав: он просит для него не денег, а работы. В этом Гунтрам нуждается больше всего. Пусть он узнает, что у нас, в Америке, не только весело живут, но умеют и работать. Со временем выяснится, что из него выйдет. Но довольно об этом. У тебя есть известия из Равенсберга?

— Бертольд писал мне третьего дня. Он снова пытался переубедить меня.

— Это совершенно напрасно. Он отлично знает, что мы никогда не отступим от своих желаний. Сегодня истекает назначенный срок. Он не приехал, следовательно, дело решено.

Алиса быстро, с недовольным видом подняла голову.

— Он не может приехать, не может принять твое условие. Отказаться от владения Равенсбергов, формально отречься от отца, выплачивать ему ежегодно пенсию, так позорно обойтись со стариком он не может.

— Но ты уже была согласна на эти условия, — возразил Морленд. — Я действовал только от твоего имени. Во всяком случае, я того мнения, что лучше как можно скорее окончательно разорвать то, что оказалось непрочным.

— Но ведь на самом деле ты наносишь тяжелое оскорбление моему свекру.

— А знаешь ли ты, что он сделал со мной? Знаешь ли ты, что я выслушал от него во время последнего разговора? Граф знал, что было поставлено на карту, и осмелился говорить, что мы только жалкие торговцы, годные лишь для того, чтобы позолотить своими деньгами обветшавшую графскую корону, и что мы должны были считать за величавшую честь возможность породниться с Равенсбергами. Когда мы дошли до этого пункта, я просто-напросто ушел от него. Но он раскается в этом!

Алиса не возражала. Ее самолюбие тоже было уязвлено этими словами.

После короткого молчания Морленд снова заговорил:

— Теперь главный вопрос в том, решилась ли ты на развод.

— Да, — холодно и решительно ответила молодая женщина.

— Хорошо. Тогда все останется как было решено. Мы устроим свой отъезд, и ты поедешь со мной в Нью-Йорк. Оттуда ты откажешься вернуться к мужу, и он начнет дело о разводе. Относительно твоего состояния не приходится делать распоряжений, так как, согласно брачному контракту, все права на него у тебя. Как только с разводом будет покончено, мы передадим кому-нибудь закладную на Равенсберг, чтобы застраховать себя от неприятностей. Мы не ответственны за поступки других людей, и они могут сами постоять за свои права.

— А Бертольд? — спросила она. — Я не хочу отягощать его дальнейшую судьбу.

— Бертольд получит отступную с тем условием, что он не только не будет задерживать развода, но, напротив, будет способствовать его скорейшему окончанию. Тогда через полгода все может быть закончено.

Они говорили о разводе таким же холодным, деловым тоном, каким говорили три года тому назад о браке. Ни отец, ни дочь не придавали значения разрушению семьи, имя которой носила графиня. Они пользовались правом сильного, считая его справедливым.

— Итак, ты согласна со мной. — Морленд встал. — Во всяком случае, ты ведь сохранишь имя и титул Равенсбергов, пока не вступишь в новый брак. Ничего невероятного в этом нет. Тебе всего двадцать два года. Но, впрочем, время покажет. А теперь мне пора, сейчас четыре часа, а я назначил это время Зигварту.

Молодая женщина молча смотрела в окно. Отец подошел к ней.

— Алиса, с каких это пор у тебя завелись от меня тайны? Прежде между нами была полная откровенность.

— Тайна? Я боюсь, что для тебя это уже не тайна.

— Нет! Вы оба выдали себя тогда, когда он принес тебе известие о своей победе. Тогда я понял, почему ты так скоро согласилась на развод. Но ясно ли ты осознаешь, какую жертву приносишь человеку, которого еще месяц тому назад никто не знал.

— Но которого скоро узнает весь мир! — горячо воскликнула Алиса. — Если бы я и сомневалась в этом, то ты сам доказал мне это своими словами, папа! Ты сам теперь не возражаешь и не противоречишь тому, что прежде считал невозможным.

— А ты сама считала это возможным три года назад? Я сам начал свою жизнь с нуля, как теперь это делает Зигварт, но он не умеет наживать проценты на своем таланте, его надо этому научить, и тогда он сумеет добывать золото. Во всяком случае, он человек с будущим, а это имеет для него решающее значение.

— И для меня тоже. Что касается настоящего, то пусть он на это время довольствуется дочерью Вильяма Морленда.

— А ты уверена в его любви?

— Да, — с торжествующей уверенностью ответила Алиса.

— Тогда надо дать ему понять это, до сих пор он видел в тебе только графиню Равенсберг и не мог думать, что ты скоро будешь свободной. Но знаешь, Алиса, он не будет покорным, податливым мужем. Это равенсбергская кровь.

— Что это значит, папа? Ты уже раз сделал мне такой же туманный намек. Мы говорим не о Бертольде.

— Нет, но о сыне давно уже умершего старого лесничего Зигварта. Герман не похож на старика-лесничего, но не бросилось ли тебе в глаза другое сходство? Вспомни его энергичный профиль, лоб и глаза. Они точь-в-точь напоминают чьи-то другие черты.

— Отца Бертольда! — воскликнула Алиса, — ты говоришь про него? Ты знаешь?..

— Я ничего не знаю, — прервал ее Морленд, — я только делал предположения и напал на верный след.

— Он это знает? — тихо спросила Алиса.

— Возможно, но ничем не показывает. Во всяком случае, для всех он есть и останется Германом Зигвартом, который, на свое счастье, родился и вырос в скромных условиях. Будь он на месте Бертольда, он походил бы на старика-графа и тоже был бы уверен, что все должны преклоняться перед ним. Теперь он научился работать, жизнь для него была тяжелой школой и сделала его способным постоять за себя. Но темперамент и характер он всецело унаследовал от отца. Вредит это ему в твоих глазах или нет?

— Нет, — с глубоким вздохом сказала Алиса.

В эту минуту им доложили о приходе Зигварта.

— Попросите его в мой кабинет, — сказал Морленд и снова обратился к дочери: — Ты позволишь ему проститься с тобой? Судьба еще в твоих руках. Ты приносишь в жертву графскую корону и старинное дворянское имя. Не будешь ли ты потом раскаиваться в этом?

— Никогда! — страстно воскликнула она. — Для меня уже нет выбора. Я хочу быть, наконец, счастливой.

— Тогда я пришлю его к тебе.

С этими словами Морленд вышел из комнаты и отправился к человеку, будущее которого было только что решено им и его дочерью.

Зигварт ждал американца в его кабинете, и Морленд немедленно приступил к делу.

— Вашему другу везет не по уму, — сказал он. — Теперь и моя дочь стала на его сторону. Баронесса Гельфенштейн посвятила ее в свою тайну. Вы ведь знаете, какую роль сыграла баронесса в этом деле?

— Да, — мягко ответил Зигварт, — она храбро пренебрегла приличиями и светскими правилами, чтобы спасти Адальберту жизнь. Без нее я, наверное, явился бы слишком поздно.

— Во всяком случае, Алиса на ее стороне и требует моей помощи. Ну, уж так и быть, мы дадим поручику Гунтраму возможность доказать, что он способен делать не одни только глупости. Сначала я намеревался дать ему место в одной из своих контор в Нью-Йорке или Хейзлтоне, но из офицера с его прошлым никогда не выйдет хорошего коммерсанта. Я пошлю его в девственные леса.

— Это, во всяком случае, будет для него полезнее, чем душный воздух конторы, — произнес Зигварт. — Но я и не знал, что у вас есть дела даже в девственных лесах.

— У меня дела всюду. Гидростанции в окрестностях Хейзлтона хватит для нынешних потребностей, но при быстром росте города ее мощности очень скоро окажется недостаточно. Сейчас мы строим большую электростанцию на Редривере и, чтобы обеспечить себя необходимым количеством электроэнергии, должны сделать исследование местности у самых истоков реки. Впоследствии туда будет проложена железная дорога, но пока главный инженер должен жить в глуши.

— Но у Адальберта нет никаких специальных знаний.

— Они тут вовсе не нужны. Там основывается колония, руководителем работ я назначил дельного и трудоспособного человека, но он один не в состоянии справиться со всеми возложенными на него обязанностями, и я назначаю Гунтрама его помощником. Для этой работы он не нуждается в специальных знаниях, нужны только энергия и личное мужество. Рабочие там разношерстные, их необходимо держать в ежовых рукавицах. Гунтраму, разумеется, придется считаться с кое-какими опасностями, свойственными этой глуши. Тогда мы и увидим, чего стоит ваш друг.

— Он оправдает ваше доверие, — радостно сказал Зигварт. — Он больше пригоден к этой жизни солдата в мирное время. Я знаю, это известие обрадует его. Вы мне позволите представить его вам, чтобы поблагодарить вас?

— Не нужно. Я ведь видел его в Графенау. Пусть он обратится к моему здешнему агенту, и тот его оформит. У меня нет времени, так как я уезжаю на будущей неделе в Нью-Йорк. Моя дочь тоже решила ехать со мной.

Зигварт был поражен. Это известие было так же странно, как и тон, которым оно было передано.

— Вероятно, на короткое время? — медленно произнес он.

— Нет, Алиса совсем возвращается ко мне.

«Это развод, — подумал Зигварт, побледнев. — Значит, графиня будет свободна. Но для чего и для кого ей понадобился развод?»

Вместе с этими мыслями, теснившимися в его голове, его охватило радостное предчувствие счастья.

Морленд внимательно наблюдал за ним. Он видел, что его слова вызвали в этом человеке целую бурю, которую он тщетно старался скрыть, но продолжал своим прежним спокойным деловым тоном:

— В браке с графом Равенсбергом моя дочь не нашла счастья, которого ожидала, а между мной и старым графом возник конфликт, окончившийся полным разрывом. Поэтому мы намереваемся расторгнуть этот союз. Вам я сообщаю это уже теперь, потому что мы с вами не чужие.

«Не чужие!». Этим было сказано многое, и Зигварт, очевидно, понял это, но не возразил ни слова.

— Но пока пусть это останется между нами, — заключил американец. — Если вы желаете проститься с моей дочерью перед ее отъездом, то она теперь дома.

Герман наконец овладел собой.

— Я охотно поговорил бы с графиней, еще раз, если бы она пожелала принять меня.

Морленд нажал кнопку звонка и приказал вошедшему слуге:

— Доложите графине о господине архитекторе. Мы еще поговорим с вами, мистер Зигварт, а пока — до свиданья!

Оставшись один, американец с чувством глубокого удовлетворения удобно расположился в кресле. Всем было известно, что Морленд никогда не выпускал из рук того, что хотел удержать, а этого человека он хотел удержать во что бы то ни стало, и шел к этой цели с чисто американским упорством. С этим упрямцем Зигвартом трудно было сладить, но Морленд был убежден, что при виде такого ценного приза, каким являлась Алиса, он сдастся: ведь при всем своем самолюбии и самоуверенности он вряд ли когда-нибудь надеялся достигнуть этого. Конечно, придется согласиться на три или четыре года его пребывания в Германии — вряд ли он откажется от личного руководства своей первой большой работой. Но это, в сущности, неважно, при сложившихся обстоятельствах несколько лет не имеют значения. Пожалуй, будет лучше ввести Зигберта в нью-йоркское общество уже как знаменитого строителя национального музея. Брак Алисы с графом Равенсбергом на ее родине приняли с одобрением, но на ее брак с Зигвартом многие посмотрят теперь с удивлением и даже с осуждением. В Америке, главным образом, ценится успех, на каком бы поприще он ни достигался, потому что рано или поздно этот успех оплачивается долларами. Ну, а он, Морленд, позаботится, чтобы в долларах не было недостатка.

Зигварт пошел за слугой в комнаты графини, и нескольких минут ему было вполне достаточно, чтобы прийти в себя.

Молодая женщина вышла к нему в светло-голубом шелковом платье, отделанном кружевами, удивительно шедшем ей. Перед Зигвартом стояла роскошная красавица и изящным жестом протягивала ему белую, точеную руку. Она, по-видимому, произвела желаемое впечатление, потому что он смотрел на нее, не спуская глаз. На минуту он задержал ее руку в своей, потом медленно выпустил ее.

— По какой-то странной случайности мы с вами стали сообщниками, — заговорила Алиса, когда они сели. — Вы просили моего отца помочь поручику Гунтраму, а его молодая невеста просила о том же меня. Нам придется вместе участвовать в этом деле.

— Помощь уже оказана, — возразил Зигварт, — я заручился согласием мистера Морленда, который со своей обычной проницательностью сразу нашел для Адальберта самое подходящее занятие. Мой друг, конечно, принял бы первое предложенное ему место, но конторская служба показалась бы ему очень тяжелой. А в лесах, да еще на ответственной должности, он скоро станет настоящим человеком. Я думаю, он создан именно для такой деятельности.

— Вероятно, он не долго будет занимать такое место, у нас подобные колонии растут страшно быстро. Тогда он может взять к себе свою Траудль, раз она ни за что не хочет расстаться с ним. Но, конечно, нечего и думать о ее романтической затее сразу же повенчаться со своим Адальбертом и ехать с ним в Америку.

— Почему же нет, если она решилась на это?

— Вы не знаете жизни в девственных лесах. Начальники колоний и инженеры живут в глуши, в грубо сколоченных бараках, вдали от всякой культуры. Им приходится подвергаться всевозможным лишениям и опасностям, преодолевать различные трудности. Мужчинам это под силу, но молоденькая девушка не сможет жить в подобных условиях.

— С этим мирится жена любого переселенца, следующая за своим мужем. Баронесса Гельфенштейн кажется очень юной и нежной, но она вполне здорова и душой, и телом и притом нисколько не избалована. Она выросла в маленьком заброшенном «Совином гнезде» одна, со своим старым дедом, который едва сводил концы с концами. Тогда лесничий Гофштетер взялся за ее воспитание. Ей было пятнадцать лет, когда он дал ей в руки ружье и научил стрелять. Может быть, ей скорее подойдет жизнь в лесах, чем берлинские салоны.

— Неужели вы считаете Гунтрама эгоистом, способным принять жертву? — воскликнула недовольным тоном графиня.

— Это не эгоизм и не жертва. Если двое людей любят друг друга всем сердцем, то один охотно и с радостью разделит судьбу другого. Я потребовал бы от своей жены того же самого, или… отказался бы от нее.

Молодая женщина почувствовала смутную тревогу. Что это значит? Этот разговор о Траудль и ее сердечных делах, несомненно, служил предисловием к совсем другим речам, которые она надеялась сегодня услышать. Намекнул ему отец или нет? Она решила это выяснить.

— Если Траудль действительно пожелает ехать с нами, то ей никто не помешает, — сказала она. — Я также намерена ехать с отцом в Нью-Йорк.

— Я знаю, мистер Морленд говорил мне об этом. Как я слышал, вы хотите развестись со своим мужем?

Алиса утвердительно кивнула головой.

— Меня удивляет, что граф Бертольд мог дать какой-либо повод к разводу. Я считал его очень мягким и податливым человеком, — заметил Зигварт.

— Он именно таков, но его отец — прямая противоположность ему, и отношения между ним и моим отцом стали настолько невыносимыми, что мы решили порвать родственные связи.

— Боюсь, что это решение тяжело скажется на другом человеке, — медленно проговорил Зигварт.

— Может быть, но расстаться все-таки придется.

Герман не сводил глаз с ее лица, но не ответил ни слова. Снова наступило короткое, но мучительное молчание. Наконец он встал и приблизился к ней.

— Алиса! — Он впервые назвал ее по имени. Молодая женщина улыбнулась. Наконец-то! — Алиса! Перестанем играть комедию! Мы оба понимаем, какое чувство пробудилось в нас тогда, на уединенном лесном холме, под старой липой с ее цветами и ароматом. Или я только один испытывал его?

— Нет, — тихо ответила Алиса.

— Тогда вы были для меня только женой графа Равенсберга и не могли быть никем другим. Теперь вы хотите расторгнуть этот союз… ради кого?

Она молча взглянула на него, но в ее глазах можно было прочесть ответ, обещающий счастье. Однако не счастье отразилось в глазах Зигварта, когда он вдруг выпрямился, очевидно, приняв твердое решение, и сказал:

— Я не могу быть только мужем принцессы! Граф Бертольд был таким мужем, но я для такой роли не гожусь, и богатство моей жены не сможет заставить меня согнуться перед ней. Она должна довольствоваться тем, что я отдаю ей себя и свое будущее. Если она хоть раз даст мне почувствовать, что, отдав мне свою руку, оказала мне незаслуженную честь, огромную милость, между нами все будет кончено. А это случится наверняка. Боюсь, что мы слишком дорого заплатим за кратковременное счастье.

— Герман! — воскликнула Алиса, пораженная и удивленная, так как почувствовала справедливость его слов.

Разумеется, она хотела быть счастливой и любимой, но, соглашаясь быть его женой, все-таки оказывала величайшее снисхождение человеку, которому почти нечего было положить на другую чашу весов. Она и без того очень поступилась своей гордостью и самолюбием, слишком открыто идя ему навстречу. Он должен бы быть благодарным ей за это, но вместо того, чтобы обезуметь от радости и умолять о счастье, которым его манили, он, угрюмо глядя в одну точку, задал ей более чем странный для такой минуты вопрос:

— Пока вы еще графиня Равенсберг. Уверены ли вы, что ваш муж согласится возвратить вам свободу?

— Отец и я сумеем заставить его сделать это.

— Конечно, с помощью отступного. Возможно, что молодой граф и пойдет на это, но старый — никогда.

— Тогда ему придется поплатиться за несогласие, в нашей, а не в его власти решение этого вопроса.

Алиса была раздражена и глубоко обижена поведением Зигварта. Что это ему вздумалось разыгрывать из себя адвоката Равенсбергов? Что ему за дело до них? Для нее и ее отца они уже больше не существовали.

Зигварт медленно отошел от нее. Каждый нерв дрожал в нем, когда он с глубокой горечью возразил:

— Решение дела, бесспорно, зависит от вас, потому что в ваших руках золото и связанная с ним власть. Вы и ваш отец были прекрасно осведомлены о делах Равенсбергов, когда заключили брачный союз, а теперь губите графа за то, что он не хочет подчиняться вашим условиям. Но он скорее погибнет, чем примет их.

Алиса совершенно растерялась, в эту минуту она ясно увидела то, что уже давно заметил ее отец, — чьи глаза и лоб были у Зигварта. Во всей его фигуре, даже в голосе, с поразительной очевидностью сказывалась равенсбергская кровь, пылкая и несдержанная, способная в минуты раздражения совершенно забывать даже о грозящей гибели.

— Вы словно обвиняете меня и моего отца, — с заметным раздражением сказала она. — Вы заходите слишком далеко, и с моей стороны, кажется, было заблуждением поверить вашим уверениям в любви.

— В моей любви? О да, я любил тебя, Алиса! Я боролся с этой страстью в продолжение многих месяцев, и когда твой отец рассказал мне, что вы задумали сделать, и показал мне, чего я могу добиться, внутренний голос сказал мне: «Не выпускай из рук своего счастья. Даже если оно будет кратковременным и окончится горем и страданием, ты все-таки будешь счастлив, хоть на время». Но ты сама показала мне, чего я могу ожидать от тебя, а именно такой же участи, какая выпала твоему мужу. Он исполнял каждое твое желание, подчинялся каждому капризу, графская корона больше не привлекает тебя, тебе скучно, захотелось чего-то нового. Но я не позволю отшвырнуть себя! Когда пройдет каприз царицы, ей придется расплачиваться со мной. Я не сторонник подобных опытов!

Все сказанное не оскорбило Алису, потому что доказало ей, как сильно она любима. Вот оно, наконец, это бурное признание в любви, которого она хотела добиться и добилась помимо воли Германа, она понимала, что эти безжалостные слова были подсказаны ему безумным отчаянием, она слышала муку, звучавшую в его голосе, и ее неудержимо влекло к этому упорному человеку, который даже в такую минуту не хотел покориться. Она знала, что если скажет хоть одно теплое, нежное слово, его упорство, его враждебность мгновенно будут сломлены, но все-таки, желая даже в любви остаться повелительницей, она не захотела сделать над собой усилие и ответила холодно и гордо:

— Если вы не можете поверить в меня, Герман, то, действительно, лучше не производить опыта.

— Да, я не верю в тебя, Алиса! Вы, дети золота, вообще не можете любить, у вас еще в колыбели вынимают из груди теплое человеческое сердце, вам с самого раннего детства внушают, что все на свете продажно: счастье, любовь, честь, достоинство. Так принято в вашем свете, а потому я возьму себе жену из другого мира. Она должна обладать мужеством и любовью, как маленькая Траудль, смело идущая за своим избранником в далекую чужую страну, навстречу опасностям и лишениям. Такую жену можно любить, молиться на нее и с радостью отдать за нее жизнь. Ты же ищешь в муже зависимую от жены и подчиненную ей личность, а я не хочу и не могу быть таким. Прощай!

Зигварт повернулся и направился к двери. Алисе хотелось удержать его — ведь в эту минуту решалась ее судьба, но она не произнесла ни слова. Дверь закрылась, и она осталась одна.

Когда через некоторое время Морленд вошел в комнату, Алиса все еще сидела на том же месте и, казалось, даже не заметила прихода отца.

— Что такое? — спросил он, с удивлением оглядываясь, — ты одна, где же Зигварт?

— Ушел, — холодно ответила Алиса, не поднимая глаз.

— Ушел? Разве он не говорил с тобой?

— Говорил. И даже удивительно откровенно! Он не хочет быть мужем своей жены.

Американец ошеломленно смотрел на дочь, ничего не понимая.

— Я говорю серьезно, — продолжала Алиса. — Он не хочет. Мне кажется, судьба избавила нас от величайшей глупости, которую вы собирались сделать. Мне не справиться с этим человеком, да и тебе тоже. В конце концов, так, может быть, и лучше. А теперь ни слова об этом, дело кончено.

Однако ее отец не считал вопроса решенным и его настроение вылилось в такой форме, которая совершенно противоречила его обычному спокойствию. Он был вне себя.

Алиса слушала его, не прерывая и не возражая ни слова, она словно очнулась лишь тогда, когда он вынул из кармана какую-то бумагу и произнес:

— Я только что получил телеграмму, которая поставила бы нас в большое затруднение. Бертольд опомнился-таки в последнюю минуту. На, прочти!

«Выезжаю немедленно. Завтра рано буду в Берлине. Согласен на все. Бертольд», — прочла телеграмму Алиса и, с громким презрительным смехом скомкав ее и бросив на ковер, воскликнула:

— Он полностью мне подчиняется, позорно предавая отца, между тем как тот, другой…

Она замолчала при воспоминании, как «тот, другой» только что стоял перед ней, вступаясь за честь Равенсбергов, в глазах окружающих вовсе не касавшуюся его.

Морленд между тем овладел собой и спокойно спросил:

— Что же ты думаешь делать теперь? Бертольд принял наши условия, и нам тоже придется держаться их.

— Само собой, папа! Ты поедешь в Нью-Йорк один, а я останусь здесь, со своим супругом и повелителем.

— Алиса! — он пристально посмотрел на нее и увидел в ней что-то такое, чего до сих пор не замечал.

— Прошу тебя, оставь меня одну, — прервала она. — Мое решение твердо. Я остаюсь графиней Равенсберг, но… Оставь меня одну, папа!

Морленд повиновался. Он привык переживать все один и не хотел отнимать у дочери это право.

Оставшись одна, Алиса быстро подошла к двери, заперла ее на ключ и безумно, судорожно разрыдалась. Она знала, что человек, которого она любила несмотря ни на что, был потерян для нее навсегда, и все-таки не позвала его обратно, но теперь, когда он ушел, в ней проснулось сердце женщины, жаждавшей любви и счастья.

Увы! Было слишком поздно!

Глава 16

После отъезда Бертольда в Равенсберге воцарилась невыносимая, жуткая атмосфера. Ни для кого не было тайной, что Бертольд скорее всего немедленно последовал бы за женой и что только авторитет отца удерживал его в имении. Столкновение между отцом и сыном было неизбежно, но последний предпочитал пока избегать его. Когда однажды граф вернулся с охоты, ему доложили, что молодой граф получил из Берлина неожиданные известия и внезапно уехал, оставив письмо с разъяснениями.

Равенсберг даже не вспылил, а промолчал и заперся в своей комнате. Целые сутки никто не видел старого графа, а потом он вдруг назначил на третий день большую охоту и разослал массу приглашений. Все было организовано с шиком.

Гости начали съезжаться вечером накануне назначенного дня. Граф был один в своем кабинете и медленно ходил по нему, поглядывая на висевший на стене старый портрет одного из своих предков.

В старинных рукописях часто упоминалось о Кунце фон Равенсберге, которого боялись на много верст вокруг. Горожане не раз пытались восстать против него, но он смеялся над их высказываниями о правах и законах. Для него существовал единственный закон — его собственная воля. Наконец горожане соединились с крестьянами и осадили замок. Кунц понял, что дело принимает серьезный оборот, он укрыл свою жену и детей в надежном месте, а сам остался в замке, решив защищаться до последней капли крови. Замок был взят приступом, но его владельцу с несколькими верными слугами удалось спастись. Они долго мчались по лесам, преследуемые по пятам, но когда достигли реки, на которой едва держался лед, никто из слуг не решился последовать за графом, а на другом берегу его ждало спасение. Он не успел переправиться, как начался ледоход. Тогда Равенсберг бросился в пучину ломающихся льдин и утонул. Бурная, свободная жизнь, гордая и свободная смерть!

Так поступил предок графа Бертольда Равенсберга. Времена стали спокойные, мирные, и люди тоже. Теперь уже не сражались насмерть, а вели друг с другом переговоры. Так поступали и Равенсберги, и в этом была их гибель. Если бы теперь граф покорился этим золотым мешкам, как это сделал его сын, ему, пожалуй, дали бы отступного и угол из милости, чтобы он мог спокойно дожить свои последние дни… Спокойно? Суровые и мрачные глаза грозно и вопросительно смотрели на потомка… Нет! Нет!

Это «нет» было полно непреклонной решимости, являлось ответом на немой вопрос, почти клятвой. Пока еще в Равенсберге он господин, господином и умрет.

Слуга доложил о приезде архитектора Зигварта, граф молча кивнул головой, давая понять, что гость может войти, а когда тот появился в комнате, холодно произнес:

— Ты еще не уехал? Я думал, что ты уже давно в Берлине.

— Я вчера вернулся оттуда на короткое время, чтобы привести в порядок кое-какие дела и побывать у вас.

— Ты мог избавить себя от этой формальности, был же ты в Равенсберге, когда привез американцу известие о своей победе — о получении премии, а я узнал об этом из газет.

Зигварт понял упрек, но не защищался. Он смотрел на графа, стоявшего перед ним со своей обычной гордой осанкой, но и со следами мучительной внутренней борьбы. Он опустил глаза и тихо проговорил:

— Я прошу у вас прощения. Теперь я здесь, располагайте мной, как хотите.

— Что это значит? — с удивлением спросил граф. — И почему ты вообще приехал ко мне после такого длительного отсутствия?

— Я только вчера узнал в Эберсгофене об отъезде графа Бертольда.

— Да, он в Берлине. Он скучал со мной и предпочел отправиться к жене. В сущности, это вполне понятно.

— Это отвратительно, позорно! — вне себя воскликнул Герман.

— Ты знаешь? Да? От кого же? Ах да, ты виделся в Берлине с Морлендом.

— Мне известно, что означает в данную минуту отъезд графа Бертольда.

— Он означает полное подчинение, — докончил дрожащим голосом граф. — Мой уважаемый сынок прекрасно выдрессирован, он повинуется малейшему знаку, а иногда и хлысту. У него недостало даже мужества признаться мне во всем откровенно. Он уехал тайком, оставив мне письмо, он, изволите ли видеть, не может расстаться со своей Алисой, она-де — его супруга, у него есть священные обязанности. Обязанности в таком браке! Он всецело покорился им и готов жить милостями Морлендов. Счастье его, что я не мог расправиться с ним, когда получил это жалкое письмо, иначе…

Он оборвал свою речь и стремительно подошел к окну.

Зигварт молчал, не решаясь заговорить, рана оказалась глубже, чем он предполагал.

После долгого молчания Равенсберг протянул ему руку.

— Так вот почему ты приехал! Благодарю тебя.

Зигварт крепко пожал руку отца. Они стояли рядом и смотрели в парк, пестревший нарядным осенним убором.

Герман прервал, наконец, томительное молчание спросив:

— Вы останетесь в Равенсберге?

— Я еще подумаю об этом. Но сегодня и завтра мне некогда будет об этом думать. На завтра назначена большая охота, и гости начнут съезжаться уже сегодня. Не хочешь ли ты остаться и также принять участие? Я был бы очень рад.

— Да я ведь никогда не вращался в вашем обществе и совершенно не знаю всех этих господ.

— Разве ты еще не чувствуешь себя будущей знаменитостью? Прежде ты был только молодым неизвестным архитектором, но теперь все газеты говорят о твоем успехе, и для всех наших соседей ты чрезвычайно интересная личность. Мне будут благодарны за подобное знакомство. Останься, прошу тебя!

При других обстоятельствах Зигварт отказался бы от приглашения, но какой-то неясный внутренний голос побуждал его не оставлять теперь графа одного. Он согласился.

Снова вошел слуга и доложил о приезде первого гостя, барона фон Лангенова, и граф, приветливо кивнув головой Зигварту, пошел встречать гостя.

Герман остался один. Он никак не мог побороть чувство неопределенного страха. Для чего было устраивать такое шумное сборище, когда владельцу замка было совершенно не до гостей? Тут замышлялось что-то недоброе, и Зигварт решил не отходить завтра от графа ни на шаг.

Вечером съехались остальные гости, и к ужину в столовой собралось многочисленное мужское общество. Все были в прекрасном настроении в ожидании великолепной охоты. За столом было очень весело, особенно поражал своей словоохотливостью и веселостью сам хозяин дома.

Предположение графа относительно Зигварта вполне оправдалось, молодой архитектор, блестяще оправдавший ожидания своего покровителя, привлек общее внимание. Всем хотелось познакомиться с ним и поздравить его с выдающимся успехом. И Герман вынужден был учтиво отвечать на все любезности, наблюдая в то же время за неестественно веселым графом. На душе Зигварта было очень тяжело.

Наконец ужин окончился, и гости разошлись по разным комнатам. Зигварт, выйдя в примыкавшую к столовой проходную комнату, подошел к окну, завешенному тяжелой шторой, и приложился горячим лбом к холодному стеклу.

Трое мужчин, направлявшихся в столовую, приостановились на минуту в комнате, увлекшись разговором.

— Сегодня Равенсберг такой веселый, — сказал пожилой седоватый господин, в фигуре которого чувствовалась военная выправка.

— Если только это не напускное, — заметил местный ландрат[3]. — Ведь всем известно, что в его семье далеко не все благополучно.

Третий из гостей, грубоватый местный помещик, барон фон Лангенов, засмеялся.

— Да, с американцем у него что-то не сладилось, — сказал он, — тот сломя голову ускакал в Берлин, через несколько дней туда же отправилась и графиня, а теперь и Бертольд уехал, чтобы все уладить. Он всегда был козлом отпущения. Ему ведь приказали жениться на миллионе, и он всегда был только мужем своей жены, подчиняющимся любой прихоти ее величества королевы. В сущности, жалкая у него судьба.

Герман быстро вышел из своего невольного укрытия, потому что увидел то, чего не видели эти гости, стоявшие спиной к двери зала: там стоял только что подошедший Равенсберг. Услышав последние слова, граф в ту же минуту очутился около барона и воскликнул:

— Не угодно ли вам, господин фон Лангенов, повторить то, что вы только что сказали?

— Ну, я же ведь говорил без всякого плохого намерения, — пробормотал барон, пытаясь увильнуть, но граф продолжал громким и вызывающим тоном:

— Я желаю знать, кто осмелился поносить моего сына в моем собственном доме! Отвечайте!

Лангенов, сперва раскаявшийся в своей неосторожности и желавший загладить ее, в свою очередь вышел из себя.

— Ого, какой тон! На такие вопросы я не отвечаю.

— Тогда вы должны дать мне удовлетворение.

Подошедшие гости старались примирить их, говоря, что несколько произнесенных под влиянием выпивки слов могут всегда быть взяты обратно. Но Зигварт видел, что, несмотря на свое кажущееся раздражение, граф был совершенно спокоен и, очевидно, старался довести противника до последней степени раздражения.

— Я требую, чтобы вы взяли свои слова обратно и извинились при свидетелях, — проговорил он повелительным тоном. — Я считаю ваши слова подлостью.

— Теперь вы оскорбляете меня, — завопил Лангенов, потеряв всякое самообладание. — То, что я сказал, — правда, чистая правда, и если вы считаете мои слова подлостью, то эта подлость падает и на вас.

Дальше он не успел ничего сказать, потому что Равенсберг поднял руку и замахнулся. Гости бросились разнимать их, но удар был уже нанесен, и дуэль стала неизбежной.

Около полуночи Зигварт вошел в комнату графа, который послал за ним. Равенсберг снова стоял перед портретом предка.

— А, это ты? — он медленно повернулся. — Я не принял тебя, когда ты заходил ко мне, потому что мне было необходимо условиться со своими секундантами. Теперь все улажено, и у меня осталось для тебя свободное время.

Герман подошел к графу, их взгляды встретились, и они поняли друг друга без слов.

— Неужели это было необходимо? — тихо спросил Герман.

— Да, — последовал спокойный ответ. — Теперь Лангенов не будет щадить меня, его честь требует этого. Не гляди на меня с таким упреком, Герман. Неужели ты хотел, чтобы я разделил судьбу Гельфенштейна? Он часто говорил: «Все мы попали под неумолимое колесо нового времени, которое на своем пути раздавит все прошлое и… нас». Но я пойду своим собственным путем. Так будет лучше.

Он говорил с мрачным спокойствием и был лишь тем, чем сделали его рождение и воспитание. У него не было ни малейшего сомнения относительно исхода дуэли, он знал, что завтра пробьет его час.

— Господин граф, — начал Зигварт, но Равенсберг перебил его.

— Брось же наконец этот тон! Со дня нашего последнего свидания в Эберсгофене ты знаешь, в каких мы отношениях. Твое длительное отсутствие доказало мне, что ты не мог с этим примириться. Теперь, когда все вокруг меня рушиться, ты, наконец, пришел…

Он протянул руки, и Герман бросился ему на грудь.

— Мой милый, милый мальчик, — мягко проговорил граф, — наконец-то я обнял тебя! Ты не сердишься больше на меня из-за матери? Ты не знаешь власти вековых традиций, семейных законов и всего того, что мы несем на своих плечах как тяжелое бремя прошлого. Мы возмущаемся против этого, но в конце концов покоряемся. Я тоже вынужден был сделать это, мимолетная юношеская мечта была лучшим в моей жизни. Я принес в жертву и ее, и тебя, и взамен этого у меня остался сын, наследник, который носит мое имя, но у которого нет в жилах ни капли моей крови, который теперь трусливо бросил меня и перешел на сторону тех, кто хотел распоряжаться и им, и мной. Это возмездие.

— Ты позволишь мне остаться с тобой? — спросил Герман, — или, может быть, тебе еще надо…

— Привести что-нибудь в порядок? Нет.

— А Бертольду ты ничего не напишешь?

— С ним мне не о чем говорить. Пусть он кормится до самой смерти за счет Морлендов. Они заставят его дорого заплатить за это. Ты никогда не сдался бы так позорно.

— Нет, никогда!

— Я это знал, — с удовлетворением произнес граф. — Ты пошел в меня. Тебе нечего бояться этого нового времени, которое уничтожило нас. Ты своими собственными силами пробил себе дорогу, сидишь теперь на колеснице счастья и смело смотришь в будущее. Да благословит Бог тебя и твою судьбу! Я хочу попросить тебя еще об одном: будь завтра в восемь часов утра в охотничьем доме. Мы выбрали место для поединка недалеко от него, и очень возможно, что меня отнесут туда. Тогда я хотел бы хоть еще раз увидеть тебя.

— Я буду там, — с рыданием произнес Герман.

— Что это? Слезы? Будь мужчиной! Мы должны прямо смотреть в глаза неизбежному. А теперь пойдем. Мне хочется подышать свежим воздухом. В эти последние часы мы еще принадлежим друг другу. Мы так долго не могли позволить себе этого.

Обняв сына за плечи, граф вышел с ним на террасу.

Осенняя ночь была холодной, но тихой и прекрасной. Равенсберг всей грудью вдыхал чистый воздух, потом они спустились в парк. Их окутала ночная мгла, а над ними в бесконечной глубине сияли звезды, эта сверкающая вечная загадка вселенной.

Глава 17

Охота, назначенная на раннее утро, была перенесена на послеполуденное время. Только оба противника со своими секундантами рано утром отправились в лес, гости же оставались в замке, хотя все знали, что охота вообще не состоится, и понимали, что дело не окончится простым обменом выстрелами или легкой раной.

Через два часа вернулись секунданты с известиями, которых все ждали с величайшим нетерпением. Барон фон Лангенов остался невредим и немедленно уехал домой. Графа перенесли в охотничий дом, врач объявил, что полученная им рана в грудь, безусловно, смертельна. Он прожил еще полчаса, по его настоятельной просьбе около него оставались в это время только доктор и архитектор Зигварт. Теперь все было кончено. Равенсберга больше не существовало.

Днем тело покойного должны были перенести в замок. Надо было телеграфировать в Берлин графу Бертольду и его жене. Все это было немедленно сделано, а затем гости разъехались в разные стороны, чтобы снова собраться в Равенсберге на похороны графа.

Молодой граф с женой прибыли из Берлина на следующий же день, Вильям Морленд не приехал, очевидно, он уже не мог отклонить свой давно решенный отъезд. В этом сказалась вся его американская деловитость, несоотносимая с чувствами, когда речь шла о делах.

Погребение окончилось, гости разъехались, и молодая графская чета удалилась на свою половину. Зигварт, конечно, тоже был на похоронах, и Бертольд попросил его зайти к нему. Молодой граф сильно изменился и, по-видимому, с большим трудом исполнял в этот день свои обязанности нового владельца. Он сидел в кресле бледный, осунувшийся. Тут же была и графиня.

— Я хотел кое о чем спросить тебя, Герман, — начал граф. — Ты присутствовал при смерти моего отца. Он был в сознании?

— До последней минуты.

— И не оставил мне никакого поручения… даже прощального привета?

— Нет!

Ответ прозвучал резко и сурово. Бертольд вздрогнул.

— Это ужасное известие было для нас так неожиданно, — снова заговорил он. — Мы до сих пор не знаем подробностей этой несчастной дуэли. Ты был свидетелем происшедшей ссоры?

— Да, но прошу вас, господин граф, расспросить об этом кого-нибудь другого. Свидетелей стычки было достаточно.

— Господин граф? Что это значит, Герман? Мы с детства называли друг друга по имени. Мой отец даже требовал этого.

— То было прежде, а теперь вы владелец Равенсберга, и я называю вас принадлежащим вам титулом.

Бертольд почувствовал холодный отпор, но продолжал настаивать:

— От других мы ничего не узнали. Они, очевидно, дали друг другу слово молчать и смотреть на это, как на дело чести. Ты не связан обещанием и потому можешь говорить. Что было поводом к ссоре?

— Вопрос семейной чести, — холодно ответил Герман. — О подробностях прошу вас меня не спрашивать. Я также считаю себя обязанным молчать, хотя и не давал никому слова.

— Мы хотели бы знать только одно, — вмешалась молчаливая графиня, — до нас дошел слух, что ссора сама по себе была незначительной, но граф намеренно довел дело до дуэли.

— Да, он сделал это.

— Почему?

— Потому что граф Равенсберг хотел умереть. Ему предоставили выбор между жизнью и смертью, и он предпочел смерть.

Наступило короткое, тягостное молчание.

— Вы позволите мне откланяться, графиня? — проговорил Зигварт. — Прощайте, — и он вышел из комнаты, даже не взглянув на несчастного слабого человека, который, громко рыдая, закрыл себе лицо руками.

Алиса продолжала стоять неподвижно, но было видно, что она глубоко потрясена. Она услышала подтверждение того, что предчувствовала с первой минуты получения страшного известия — отец ее мужа добровольно пошел на смерть. А по чьей вине?..

Три месяца спустя в Равенсберге состоялось скромное торжество: бракосочетание баронессы фон Гельфенштейн с Адальбертом Гунтрамом. Перед свадьбой жених ездил в свой гарнизон, чтобы подать в отставку, и благодаря энергичной помощи своего друга мог уйти из полка с честью, не оставляя за собой долгов. Распродажа его имущества принесла неожиданно благоприятные результаты. Нашелся агент, который по чьему-то поручению приобрел все за цену, вдвое большую, чем надеялись получить. Зигварт подозревал участие фон Берндта, но предпочел молчать. Таким образом Гунтрам мог взять с собой в Америку еще маленький капитал, а там его ждало обеспеченное положение, требовавшее большого труда, но и хорошо оплачиваемого.

Гофштетер, конечно, ехал с молодыми. Он уже давно собирался «к дикарям», но теперь, на его счастье, случилось так, что он мог ехать именно с теми, с кем давно сроднился.

Несмотря на просьбы друга, Зигварт отказался присутствовать на свадьбе, будучи занят подготовкой к строительству, которое следовало начать уже весной. Он хотел встретить молодых в Берлине и проводить их в Гамбург на пароход. Граф и графиня Равенсберг никуда не выезжали по случаю семейного траура. После свадьбы Траудль они собирались в Италию.

Венчание происходило в замковой церкви Равенсберга в самом тесном кругу. Граф Бертольд казался бледным и больным, так что советы врача провести зиму на юге могли считаться вполне основательными. Графиня была по-прежнему горда и красива. Она, не отрываясь, смотрела на окутанную воздушными кружевами молоденькую невесту, склонившуюся перед алтарем и казавшуюся бесконечно счастливой, и в ее взгляде можно было прочесть жгучую зависть.

Позади графской четы стоял Гофштетер и смотрел, как его «баронессочка» превращалась в госпожу Гунтрам. Он стоял, благоговейно сложив руки, а слезы, блестевшие на его глазах, были вызваны воспоминанием о старом бароне.

Венчание окончилось, «молодые» поднялись с колен, и Адальберт крепко обнял свою молодую жену. На его лице можно было прочесть твердую, мужественную решимость отплатить своей Траудль за жертву, которую она ему принесла. После легкого завтрака новобрачные собрались уезжать, и «молодая», уже совсем одетая, вошла в комнату графини.

— Дай мне поблагодарить тебя, Алиса, — сказала она, крепко обнимая графиню, — тебе и твоему отцу я обязана тем, что могу теперь уехать с моим Адальбертом. И потом все это последнее время ты была для меня сестрой, ты позаботилась решительно обо всем… Благодарю тебя!

Алиса посмотрела на милое, почти детское личико, просветленное счастьем, потом наклонилась и крепко поцеловала «молодую».

— Прощай, Траудль! Может быть, мы увидимся в будущем году, мы хотим навестить отца в Нью-Йорке или в Хейзлтоне. Тогда я приеду к вам и посмотрю на вашу жизнь в глуши. Она тебя не пугает?

— Нисколько! Я ведь всегда была лесной дикаркой, как называл меня Гофштетер, и потому скоро освоюсь с вашими лесами. Кроме того, со мной Адальберт. Ты не знаешь, Алиса, что это значит, когда двое любят друг друга всей душой. Это такое счастье быть постоянно вместе и вместе переносить радость и горе.

Графиня молчала. Она, конечно, не знала этого, но это были те же самые слова, которые говорил ей другой. Неужели можно быть счастливой без блеска и роскоши, без всего, что дает богатство? Сверкающие счастьем глаза Траудль ответили на этот немой вопрос.

В эту минуту вошел Бертольд с новобрачным, который также горячо поблагодарил графиню за то, что она приютила осиротевшую Траудль до ее свадьбы.

Потом граф проводил новобрачных на крыльцо, а графиня подошла к окну, чтобы послать им свой прощальный привет. Адальберт посадил жену в открытые сани, еще несколько приветствий, лошади рванули, и экипаж тронулся.

Алиса продолжала неподвижно стоять у окна и смотреть вслед саням, пока они не скрылись в тумане, и звук колокольчика не замер вдали. Эта парочка ехала навстречу неизвестному, туманному будущему, но с ней ехало счастье. Оно однажды приблизилось к этой гордой Алисе, выпорхнув из вершины старой липы, откуда доносилось жужжание пчел, оно дышало ароматом множества распустившихся цветов. Тогда оно остановилось за ее плечами, невидимое, неосязаемое, но она чувствовала его близость, его дыхание, оно коснулось ее своим крылом, пролетело близко-близко и исчезло… навсегда.

Глава 18

Громадное предприятие, во главе которого стоял Вильям Морленд, превзошло все ожидания. В продолжение одного десятилетия Хейзлтон занял место среди очень крупных городов Америки, его положение на главном пункте вновь выстроенной железной дороги и исключительно благоприятные условия климата и почвы привлекли массу поселенцев, но, в сущности, все было делом неутомимой энергии одного человека, сумевшего верно оценить местные условия.

Деятельность общества, которым руководил и почти безгранично распоряжался Морленд, была очень успешна, дивиденды акционеров общества увеличивались с каждым годом. Морленду, разумеется, причиталась львиная доля. В Нью-Йорке его уже считали одним из крупнейших богачей. Однако его великолепная квартира в столице служила ему только на время остановок в этом городе, свое же постоянное местопребывание он перенес в Хейзлтон, где, конечно, играл первую роль.

Только одно его желание все не исполнялось. Брак его единственной дочери оставался бездетным. Прожив с мужем три года, после его смерти Алиса не высказывала желания снова выйти замуж. Она по-прежнему владела равенсбергскими имениями, но не жила в них с того дня, когда опустили в фамильный склеп Бертольда, последнего представителя рода, и вернулась в дом отца, считаясь первой дамой в городе.

Между тем и Берклей, бывший прежде только колонией инженеров и рабочих, строивших электростанцию для Хейзлтона, разросся в значительный поселок. Большое дело требовало много служащих и рабочих, которых нужно было снабдить всем необходимым. Берклей давно соединился с Хейзлтоном железной дорогой и перестал быть захолустьем. Всюду появились поселки, соединенные дорогами.

Лучи вечернего солнца еще заливали теплым, золотистым светом небольшую ферму в густом лесу. Вместительный деревянный дом имел очень привлекательный вид. Перед ним тянулась широкая веранда, обвитая вьющимися растениями, площадка перед ней заросла высокой травой. Невдалеке были расположены конюшня и другие хозяйственные постройки, а за ними тянулся большой фруктовый сад. Все здесь было ухожено, дышало порядком, благосостоянием и уютом.

На веранде стоял Гофштетер с газетой в руках, он поседел, но не постарел, и по его виду можно было заключить, что жизнь «у дикарей» пошла ему на пользу.

Возле него стояла колясочка, где спал годовалый ребенок, сон которого нисколько не нарушался шумом, поднявшимся на площадке, где два мальчугана «играли», то есть тузили друг друга и при этом кричали не своим голосом. Старший только что подмял под себя младшего и усердно колотил его. Малютка поднял отчаянный крик, но Гофштетер оставался невозмутимо спокоен, будучи того мнения, что надо с малых лет уметь защищаться и пускать в дело кулаки. Но помощь неожиданно явилась с другой стороны: работавший до этого у колодца негр подошел к детям и помирил их. Он высвободил младшего, выбранил старшего и подвел обоих к веранде.

— Герман снова начал первый, — доложил он.

— Он плибил меня по носу, — пожаловался маленький.

— Тогда и ты прибей его по носу, — коротко и вразумительно сказал Гофштетер. — Не вой так. Адди! Лучше дай ему сдачи.

— Но ведь я маленький, а он болсой, — закричал четырехлетний Альберт.

Это была уважительная причина, которую признал даже Гофштетер. Тогда он принялся за маленького проказника:

— Ты не должен обижать маленького, Герман, ты на целых три года старше его и гораздо сильнее. Стыдись!

— Но мне больше некого бить, дядя, — упрямо возразил мальчик.

В подобном деле нелегко разобраться, но тут вмешался негр. Он шел в сад за овощами и пригласил мальчиков с собой, обещая им новую интересную охотничью историю. Средство подействовало, братья немедленно примирились и уцепились за своего черного друга.

— Ты расскажешь об индейском предводителе, который скальпировал стольких врагов? — допытывался любопытный Герман.

— И о болсой-болсой змее, котолая плоглотила слазу сесть ягнят? — так же дотошно интересовался Адди.

— Шесть ягнят! — Гофштетер в ужасе всплеснул руками. — Томми, как тебе не стыдно рассказывать малюткам такую ерунду? Ты просто портишь их. Ну, впрочем, убирайтесь, а то разбудите ребенка.

Он намеревался вернуться к своей газете, но в эту минуту из леса показался охотник с ружьем за плечами и ягдташем. Он перешел лужайку и остановился перед домом.

— Вы опять разыгрываете дедушку, господин лесничий? — спросил он. — Наш храбрый охотник, неразлучный с ружьем, в роли няни! Трогательная картина!

— Барон Залек, у вас нет никакого чувства семьянина.

— Нет, ни малейшего, — согласился Залек. — Гунтрамовских мальчишек я еще воспринимаю — они, по крайней мере, уже шумят и дерутся, но такое крошечное существо, которое еще не умеет ни говорить, ни бегать, не может считаться человеком.

— Алиса начинает говорить, — ответил оскорбленный Гофштетер. — Она называет всех нас по именам, и уже начинает ходить.

— Да, на четвереньках. А в ее лепете вы только один угадываете имена! — и барон стал подниматься на террасу.

Маленькая Алиса проснулась и громко заплакала. Гофштетер выглядел довольно комично, когда наклонился и осторожно вынул ребенка из колясочки. Малютка вцепилась обеими ручонками в седую бороду и принялась теребить ее.

Между тем Залек снял ружье и ягдташ и удобно уселся в бамбуковое кресло. Ему было лет под сорок. Это был человек среднего роста, мускулистый, по-видимому, закаленный физическими упражнениями. Его смуглое лицо было красиво в молодости, но жизненные невзгоды оставили на нем глубокие морщины, придававшие ему суровое выражение.

— Я думал, что застану здесь и Гунтрама. и вашего нового гостя, — сказал он. — Поезд приходит ровно в четыре часа.

— Но со станции еще целый час езды верхом, — возразил Гофштетер, заботливо усаживая маленькую Алису в колясочку и подсовывая ей газету вместо бороды, — хотя они, видимо, приедут с минуты на минуту.

— Наконец-то я увижу его, этого кумира всей гунтрамовской семьи. С тех пор как Герман Зигварт предупредил о своем приезде, здесь ни о чем другом нет и речи.

— Да о нем и стоит говорить. Я всегда предсказывал, что он далеко пойдет. И вот что из него вышло! Когда он завершил свое строительство, все рты разинули и удивительно тепло чествовали его при освящении здания. Наш Герман стал настоящей знаменитостью!

— Да, он создал монументальное величественное произведение, — холодно подтвердил барон, — но здесь, в лесу, господину архитектору придется отказаться от торжественного приема. Мы не можем встретить его колокольным звоном и приветственной пальбой, следовало бы воздвигнуть здесь триумфальную арку.

— Перестаньте шутить! — с досадой воскликнул Гофштетер, — он вполне заслужил это. Мне только интересно знать, побывал ли он в Хейзлтоне, у мистера Морленда. Надо думать, что он уже перестал сердиться на Германа за то, что тот не поехал с ним в Америку.

— Кто? Зигварт? Разве они были знакомы раньше?

— Ну да! Ведь мистер Морленд первый открыл его, когда он жил, еще никому неизвестный, в Эберсгофене, и хотел зацапать его для своего города. Но Герман не согласился, и американцу пришлось отъехать со всеми золотыми горами, которые он сулил ему. Я думаю, впервые ему не удалось настоять на своем, и он вернулся в Нью-Йорк сильно разгневанный.

В эту минуту на веранде показалась молодая женщина, и барон подошел с ней поздороваться.

Маленькая златокудрая Труда, став женой и матерью, не выросла, хотя Гофштетер упрямо утверждал это, и сохранила по-девичьи стройную фигуру, это придавало двадцатипятилетней женщине совсем юный вид. Блестящие волосы обвивали ее голову двумя толстыми косами, а нежная розовая кожа сильно загорела под южным небом. От нее веяло цветущим здоровьем и молодой жизнью, бившей ключом.

— Где мальчики? — спросила она. — Опять неизвестно где?

— Они в саду, — ответил Гофштетер, — и, наверно, стоят там на страже, чтобы немедленно доложить, когда кто-нибудь появится на дороге.

Молодая женщина взяла на руки Алису и спустилась со ступенек террасы поглядеть, не видно ли где мальчиков.

— Так, так, изобразите со своим потомством настоящую семейную идиллию, — сказал Залек. — Необходимо импонировать европейцам. Но светлейший гость что-то заставляет себя ждать. Впрочем, так делают все высочайшие особы.

В этот момент из сада показались оба мальчика.

— Они плиехали, они плиехали, — кричал маленький Адди, торопясь за своим братом, который несся по лужайке с громким «ура».

Гофштетер тоже поднялся, и оба всадника, показавшиеся в эту минуту на опушке леса, были окружены со всех сторон, так что прошло несколько минут, прежде чем они могли сойти с лошадей и подняться на веранду.

Траудль стояла в стороне с ребенком на руках. Герман поспешно подошел к ней и протянул ей руку.

— Здравствуйте, — сказал он теплым, сердечным тоном. — Вот и я.

— Да, вот и он наконец, — повторил Адальберт, — и теперь мы его не скоро выпустим. Оставьте же дядю в покое, дети, дайте ему поговорить с мамой!

Трудно было узнать прежнего Адальберта Гунтрама. Стройный, красивый офицер превратился в широкоплечего, плотного мужчину, настоящего фермера с загорелыми руками и лицом, но в его глазах светилась прежняя заразительная веселость. Герман Зигварт, напротив, почти не изменился, только стал еще серьезнее и спокойнее, и во всей его осанке чувствовалась уверенность человека, быстро поднявшегося по иерархической лестнице.

— Поди сюда. Дитрих, надо и тебя представить, — воскликнул Гунтрам, обращаясь к Залеку, стоявшему в сторонке. — Барон Залек фон Роткирхен, мой бывший товарищ по полку, а теперь наш дорогой гость… Советник Зигварт.

Мужчины раскланялись. Темные глаза Залека окинули Германа пытливым взглядом, а Зигварт ответил на поклон барона очень сдержанно. Они виделись впервые, но казалось, что с первой минуты между ними возникла какая-то невидимая преграда.

Следующие часы пронеслись очень быстро. Зигварту непременно хотели показать дом и ближайшие окрестности, причем возникала масса старых и новых воспоминаний. Потом наступил вечер, детей уложили спать.

Уже смеркалось, и дневная жара сменилась приятной прохладой, когда друзья юности уселись на веранде. Прошло восемь лет с тех пор, как Зигварт проводил молодую чету и Гофштетера на пароход, и хотя они постоянно переписывались, им все-таки сильно недоставало личного общения.

— Как хорошо, Адальберт, что ты отказался от военной службы! — сказал Зигварт. — Ты стал свободным человеком, живешь на собственной земле и ведешь здоровую деревенскую жизнь с женой и детьми. Я представлял себе твою ферму и всю твою жизнь более скромной. Ты ушел далеко вперед за последние пять лет.

— Зато первые три года были довольно тяжелыми, — возразил Адальберт. — Когда мы приехали сюда, Берклей был скорее разбитым среди лесной глуши лагерем, чем колонией. Сообщения с Хейзлтоном еще не было, туда можно было добраться только верхом, потратив на это целый день. Чувствовался полный недостаток во всем, что европеец считает необходимым. И потому мне очень скоро пришлось взять на себя руководство станцией.

— Да, я знаю, что старший заведующий умер, и Морленд передал его обязанности тебе.

— Этим он оказал мне полное доверие, и я скоро получил возможность доказать ему свою благодарность. Как раз в то время случилась забастовка, вернее, это был настоящий мятеж. Нам были предъявлены невозможные условия, когда же мы отказались их выполнить, нам стали грозить разрушением наполовину законченного здания. Забастовщики сознавали, насколько они сильнее жалкой горстки инженеров и служащих. Тогда я вспомнил, что был прежде солдатом. Мы окопались по всем правилам, засели в этом укреплении с инженерами и оставшимися нам верными людьми, и я стал командовать, как в осаждаемой крепости, два раза мы отбили приступ и не подпускали мятежников, пока к нам подоспела помощь из Хейзлтона. В глазах Морленда меня, вероятно, выставили действительно спасителем, потому что, приехав сюда, он протянул мне руку и сказал своим обычным сухим тоном: «Вы спасли мое дело, и я поблагодарю вас за это, когда оно будет доведено до конца». Он предоставил бы мне любое место в Хейзлтоне, но, зная мое стремление к независимости, предложил один из земельных участков такой величины, что из него можно сделать несколько дворянских поместий. Сперва я отказывался и хотел взять землю только в аренду. Морленд сначала посмотрел на меня с насмешливым сожалением, потом преспокойно ответил: «Неужели вы до сих пор ничему у нас не научились? Великодушие, деликатность — какие глупости! Между нами только деловые отношения. Если бы вы не возглавили защитников, все разбежались бы и бросили постройку. Вы спасли мне миллионное дело, а я не привык ни перед кем оставаться в долгу. Я только плачу свой долг — открываю вам любой кредит на необходимое обустройство, теперь мы квиты».

— Это на него похоже, — подтвердил Зигварт. — У этого человека на первом месте дело, но выражения сердечной, теплой благодарности от него нечего ждать.

— Нет, но он довел меня до того, что я устыдился своей рассудительности и согласился. Тот маленький капитал, что я привез с собой, был еще не тронут, да и Гофштетер предложил мне свои сбережения. На это мы построили дом и другие хозяйственные постройки, затем я взялся за обработку земли. Земля здесь прекрасная и щедро вознаграждает за труд. Завтра мы объедем все мои владения, ты удивишься, как много мы сделали за это время.

— Самую лучшую часть твоей собственности я уже видел, — весело заметил Зигварт, — твою жену и детей.

— Да, мою маленькую златокудрую Труду. Ты не можешь себе представить, кем она была для меня все это время. Я мужчина, и то мне было тяжело расставаться с прежней жизнью, а она охотно покорилась всему без единой жалобы, без ропота, и была всегда весела и довольна, несмотря на все лишения, к которым была непривычна. Чего только она не вынесла! Вторую такую женщину трудно найти.

— Да, тебе выпал счастливый жребий в браке, — серьезно произнес Зигварт, и словно в ответ на это из-за двери послышался поддразнивающий голос:

— Так поступите же как Адальберт. Почему вы до сих пор не попытались вытянуть свой счастливый билет?

— Потому что еще не нашел подходящей женщины.

Траудль вышла на террасу и, подсев к друзьям, продолжала со своим прежним веселым смехом:

— Пора бы подумать об этом серьезно. Мы долго ждали известия о вашей помолвке, почти так же долго, как и вашего приезда.

— Я не мог приехать раньше, никак не удавалось. Каждый год я имел несколько недель отпуска, но их было мало для поездки сюда, а мне хотелось довести до конца свою первую большую работу. Теперь я освободился, наконец, на целый год и думаю воспользоваться им также для научной цели. Я объезжу северные и южные города Америки. Уже одно мое пребывание в Нью-Йорке доказало мне, как много нам еще надо учиться. Я съезжу и в Хейзлтон, так как меня очень интересует эта будущая столица. Просто невероятно, что успел сделать Морленд за каких-нибудь десять лет. Вот это я называю энергией!

— Но зато он и правит самостоятельно своим городом, — сказал Гунтрам. — Ни в самом Хейзлтоне, ни в его окрестностях ничего не делается без его согласия. Ты навестишь его?

— Нет, мы расстались не особенно дружелюбно, а он принадлежит к людям, не умеющим забывать.

— Вы думаете, он сердится на вас за то, что вы тогда остались на родине? — спросила Траудль. — Вы ведь блестяще оправдали необходимость остаться там. Общения с Морлендом вам вряд ли удастся избежать, на днях сюда приедет Алиса. Она часто заезжает к нам. До Берклея всего три часа езды, а леса вокруг Берклея тоже принадлежат Морленду. Алиса — страстная охотница и на время охоты обычно останавливается у нас, иногда даже гостит по целым неделям.

— В самом деле, если я не ошибаюсь, Адальберт писал мне, что графиня подолгу живет в Хейзлтоне у отца. А перед отъездом сюда я слышал, что равенсбергские имения сданы в аренду сразу после смерти графа Бертольда.

Зигварт говорил таким равнодушным тоном, как будто речь действительно шла лишь о беглом знакомстве.

— Да, бедный Бертольд! — вздохнула Траудль. — Он умер таким молодым! Ведь ему было всего тридцать два года.

— У него всегда было слабое здоровье, — сказал Адальберт, — и при этом еще постоянные переутомления. Они ездили то в Египет, то в Норвегию, то для обновления впечатлений отправлялись в Индию, то навещали отца в Америке. Графиня постоянно искала новых ощущений, а ведь ее желания были законом. Она нисколько не заботилась о том, в состоянии ли ее муж выносить подобную жизнь.

— Ну нет, он умер от презрительного отношения к нему жены, — возразила Траудль. — Когда они были в последний раз в Хейзлтоне, он признался мне, как сильно страдает от этого. В глазах людей их брак считался счастливым: они вместе жили, вместе путешествовали, никогда не было слышно о разладе между ними, но с кончины дяди Равенсберга все пошло наперекосяк. Алиса только терпела своего мужа, никаких прав на нее он больше не имел. Она отчасти виновата в смерти дяди, потому что предоставила своему отцу полную свободу действий. Но все же известие о дуэли и смерти отца Бертольда глубоко поразило ее. Мне кажется, она и до сих пор не может примириться с этим, а бедному Бертольду пришлось за все расплачиваться.

— Он расплачивался главным образом за свою собственную слабость, — холодно возразил Зигварт. — Почему он так позорно бросил отца? Потому что боялся бедности и необходимости работать. Он предпочел остаться мужем своей богатой жены и позволил обращаться с собой, как с лакеем. Он один был во всем виноват.

— Да разве Бертольд был виноват, что родился и был воспитан таким слабохарактерным? — горячо возразила Траудль. — Кроме того, он не мог расстаться со своей женой. Она никогда не отвечала на его любовь и своей ледяной холодностью доводила его до отчаяния, особенно в последнее время, но он не мог побороть свое чувство.

— И представь себе, несмотря на все это Алиса до сих пор не вышла вторично замуж. Графской короной она не особенно дорожит, потому что Морленд считается теперь одним из наших «долларовых королей». Его единственная дочь и наследница может смело рассчитывать на какого-нибудь европейского герцога или принца, но об этом что-то не слышно.

Вскоре супруги вернулись в комнаты, а Зигварт остался на веранде и погрузился в воспоминания. Он хотел избежать встречи с Морлендом и его дочерью, но, раз это оказывалось невозможным, совершенно спокойно отнесся к предстоящему свиданию. Прошлое отошло от него очень далеко. Он всегда был уверен, что его страсть была лишь болезнью, лихорадочным бредом, и ясно сознавал, что женщина, к которой он так неудержимо стремился всем сердцем и всеми чувствами, только в том случае могла быть ему доступна, если бы он отдал ей свое личное «я», он понимал, что это было бы несчастьем всей его жизни. Теперь он избавился от страсти, его жизнь была полна больших задач, уверенного стремления вперед и дала ему все! Все ли? Ему показалось, что этот вопрос тихо прозвучал в надвигавшемся тумане, носившемся над поляной, в ответ он только гордо выпрямился.

— Да, все! А теперь — вперед, все выше и выше! Больше я ничего не хочу и не требую от жизни!

Глава 19

В лесу, на границе владений Гунтрама, шла усердная работа: готовили землю под пашню. С полдюжины негров под присмотром белого надсмотрщика рубили лесных великанов.

На краю просеки стояли Гофштетер и Зигварт, который с большим интересом следил за работой.

— Адальберт прав, вы хорошо продвинулись вперед, — сказал он, — Пройдет еще немного времени, и вы обработаете всю вашу землю.

— Я думаю, на это потребуется три или четыре года. Но и поработали же мы за это время! И больше всех сам Гунтрам. Да, из господина поручика вышел дельный человек, и моя баронесса — счастливая женщина. Вот этот лес надо снести весь, до последнего ствола. Там, у ручья, начинаются уже владения Морленда. Они тянутся на две мили, и эти участки не продаются и не заселяются, так как графиня любит здесь охотиться.

— Она так любит охоту? И ее ждут сегодня?

— Да, и, собственно говоря, я из-за этого-то и притащил вас сюда. Нам незачем стоять навытяжку при высочайшем появлении. Гунтрам и Залек поехали верхом на станцию встречать «ее величество», Герману одели новый матросский костюм, малюток разодели в белые платьица, а баронессочка только и думает о приезде графини.

В словах старика слышались досада и раздражение. Очевидно, Гофштетер до сих пор не забыл своей прежней неприязни к «золотой принцессе». Герман усмехнулся.

— Но баронессочка действительно искренне радуется этому посещению, она по-прежнему дружна с графиней.

— Да, — проворчал старый лесничий, — Наша Траудль — единственное существо на свете, которое графиня действительно любит. На остальных людей она и прежде смотрела как на пресмыкающихся, а теперь и подавно. С тех пор как Морленд стал владыкой Хейзлтона, он опускает в карман миллион за миллионом, как мы мелочь. Когда он идет по улице, люди готовы ползать перед ним на брюхе, как китайцы. Поэтому не удивительно, если он и его дочь воображают, что все человечество создано исключительно для того, чтобы чистить им сапоги. Хотя та дрянь, что вечно толчется около них, не заслуживает ничего лучшего.

— Да, в этом проклятие такого громадного богатства, — сердито проговорил Герман, — оно приобретается потерей веры в людей.

— Вполне согласен. Графиня — единственная наследница, и все мужчины бросаются к ней, сломя голову. Каждому кажется, что он может подстрелить эту птицу и забрать себе ее миллиарды. Мне кажется, что и Залеку это не раз приходило в голову, и именно потому, что графиня несколько раз позволила ему съездить вместе с ней на охоту. Это было бы очень на руку этому голодранцу. Но ниже принца она теперь никого себе не выберет.

— Что из себя представляет этот Залек? Он сильно смахивает на авантюриста.

— Да вряд ли он и есть кем-то иным. Его судьба похожа на судьбу Гунтрама, только ему не повезло. Он выходец из старого дворянского рода Залеков-Роткирхенов, их поместья лежат где-то на Рейне. Но майорат под опекой, и его владелец живет на маленькую пенсию, выдаваемую ему кредиторами. Младший брат был офицером и преспокойно делал долги за долгами, когда семья разорилась, ему пришлось немедленно выйти в отставку, он отправился за море искать счастья, но не нашел его. Несколько лет он провел в Южной Америке, потом добрался до Хейзлтона, где Гунтрам и подцепил его. Теперь он уже три месяца живет у нас.

— Мне он не особенно симпатичен, — холодно заметил Зигварт, — мне противны натуры, которые нигде не могут основаться и постоянно охотятся за счастьем, ожидая, что оно само свалится им на голову.

— И мне тоже, — поддакнул Гофштетер. — При этом он постоянно насмехается и издевается над всем в мире. Он озлоблен, потому что судьба не особенно к нему благосклонна. Ну а теперь нам пора домой, Герман. Сегодня мы не должны заставлять себя ждать.

Оба повернули обратно.

В доме Гунтрамов царило необычайное оживление, так как всего час назад приехала Алиса Равенсберг. На верхнем этаже фермы для нее были приготовлены три комнаты, всегда находившиеся в ее полном распоряжении. Она, как всегда, привозила с собой только свою горничную и берейтора с двумя прекрасными лошадьми для далеких верховых прогулок. Ей хотелось жить здесь «совсем просто».

Гунтрамовские мальчики немного боялись важной тети и в настоящую минуту мирно сидели на ступеньках террасы, занятые привезенными лакомствами, а маленькая Алиса с довольным видом мурлыкала на руках матери, сидевшей рядом с гостьей.

Алиса, откинувшись в бамбуковом кресле, слушала веселую болтовню Траудль. Она была по-прежнему ослепительно хороша, но так же горда и холодна как в то время, когда согласилась стать женой Бертольда. И все-таки что-то в ней изменилось. Ей недоставало прежней свежести и гибкости, во всей ее фигуре чувствовалось утомление, а прежняя надменная самоуверенность уступила место равнодушию и безучастности, которая замечалась даже теперь, в разговоре с подругой.

— Я так рада повидаться с тобой! — говорила Траудль. — Теперь наши встречи скоро прекратятся. Твой отец собирается строить для тебя отдельный охотничий замок, где ты и будешь останавливаться, а к нам, пожалуй, и не заглянешь?

— А ты пожалела бы? — спросила Алиса.

— Как ты можешь спрашивать об этом? Мне было бы и скучно, и грустно. Конечно, здесь тебе многого недостает, и ты вынуждена разделять нашу скромную жизнь, а в своем охотничьем замке ты можешь окружить себя приличной обстановкой и целым штатом прислуги.

— Ты думаешь, я притащу за собой целую свиту и буду принимать гостей из Хейзлтона и устраивать охоты? Нет, из этого ничего не выйдет. Правда, у папы была эта мысль, но я упросила его бросить эту затею. Я хочу останавливаться у тебя, хочу жить и видеть около себя людей.

— А разве, живя в Хейзлтоне, ты не окружена людьми? Тебе там скучно? Вот с этим я незнакома. У меня совсем нет времени скучать, особенно теперь, когда у меня двое таких милых гостей — ты и Герман Зигварт! Ты ведь знаешь, что он приехал к нам?

— Да, Гунтрам сообщил мне об этом, когда ехал сюда, — холодно и равнодушно подтвердила Алиса.

— Как мы обрадовались, когда он приехал! — продолжала Траудль. — Мы многим обязаны ему!.. Если бы он тогда так энергично не вмешался и не обратился к твоему отцу, кто знает, где и как пришлось бы Адальберту начинать свою новую жизнь? Впрочем, все это ты знаешь.

— Приблизительно. Мне кажется, папа интересовался этим Зигвартом и его талантом. Что же, вышло из него что-нибудь?

— Да ведь Зигварт — автор национального музея в Берлине, один из первых знаменитостей, наша слава! Он получил первую премию, заткнув за пояс лучших архитекторов и в силу этого отказался от предложения твоего отца ехать в Хейзлтон. Разве ты это забыла? Мистер Морленд лучше осведомлен об этом.

— Возможно, у папы великолепная память, — небрежно ответила Алиса. — А меня он и тогда мало интересовал. К тому же с тех пор прошло столько лет. Можно ли все помнить?

Траудль стало обидно. Для нее в то время решалась ее судьба. Но в эту минуту мальчики внезапно вскочили и помчались по лугу, завидев шедших к дому дядю Германа и Гофштетера.

Последний вытянулся в струнку перед гостьей, зная, как надо здороваться с дочерью Вильяма Морленда, но после этой неприятной обязанности быстро скрылся в одной из хозяйственных пристроек, пока Зигварт поднимался по ступенькам террасы.

— А, это вы, Герман! — воскликнула Труда. — Мы только что говорили о вас. Но не гордитесь этим, Алиса вас почти не помнит.

Герман непринужденно поклонился.

— Я не так смел, чтобы претендовать на внимание и память графини, притом я главным образом имел дело с мистером Морлендом.

Алиса слегка приподнялась и протянула ему свою красивую холодную руку, но он едва к ней притронулся.

— Я все же рада видеть вас, мистер Зигварт. Вы побывали в Хейзлтоне, как говорил мне Гунтрам?

— Только проездом, потому что меня здесь ждали. Но я надеюсь впоследствии основательно ознакомиться с этим величественным произведением мистера Морленда.

— И тогда вы, конечно, навестите моего отца? Он всегда интересовался вами и будет рад случаю повидать вас.

— Не премину этого сделать, — вежливо согласился Герман, но, несмотря на это, чувствовалось, что вряд ли он последует приглашению.

Зигварт сел против дам, и между ними завязался разговор. Его поддерживали главным образом Траудль и Зигварт, Алиса же снова приняла свою спокойно-небрежную позу, изредка вставляя в разговор замечания и разглядывая «советника Зигварта» как незнакомца. За эти годы он, несомненно, сильно изменился к лучшему. В нем чувствовалась спокойная уверенность человека, который, не будучи о себе слишком высокого мнения, в то же время отлично знает, чего он стоит и какое положение ему подобает. Прежде в нем не замечалось этой свободы и уверенности в движениях, но зато исчезло то, что привлекало американку: пылкие порывы бурного, едва сдерживаемого темперамента, бессознательное проявление замкнутой, но глубоко страстной натуры. Теперь он сидел против нее и спокойно говорил о своих впечатлениях от путешествий и излагал свои планы относительно дальнейшей поездки в Южную Америку.

И это был человек, некогда стоявший перед ней и боровшийся с охватившей его страстью! Каждый нерв дрожал в нем, когда у него помимо воли вырвалось признание в любви. Но он не захотел быть рабом и расстался с ней. Неужели все это действительно было? Теперь он казался таким уравновешенным и корректным и стал для нее заурядным человеком. Он сделал карьеру, стал известностью, далее знаменитостью, но зато прежний Герман Зигварт, со своей резкой, но привлекательной индивидуальностью, исчез, к сожалению, навсегда.

На веранде появились Гунтрам и Залек. На бароне был новый спортивный костюм, который, казалось, преобразил его — в присутствии Алисы он стал прежним офицером одного из аристократических полков с безукоризненными манерами. Он сейчас занял место за ее стулом, и это было принято довольно благосклонно. Алиса, взглянув на него, небрежно проговорила:

— Удастся ли нам нынче поохотиться?

Его глаза загорелись. «Нам»! В этом слове заключалось разрешение сопровождать ее и на этот раз.

— Удастся сверх всякого ожидания, — оживленно ответил он. — Я обошел весь участок леса и наметил удобные места. На этот раз мы можем рассчитывать даже на медведей, я видел следы.

Усталое лицо молодой женщины оживилось.

— А, это было бы интересно! С тех пор как окрестности заселяются, медведи стали редкостью.

— Ты поедешь с нами, Герман? — спросил Гунтрам. — Это не то, что безопасная охота в наших немецких лесах.

— Разве господин Зигварт тоже охотник? — холодно спросил Залек.

— Да, я уже в четырнадцать лет научился обращаться с ружьем, — спокойно подтвердил Герман, — и, кажется, еще не настолько разучился, чтобы не принять участия в охоте.

— Во всяком случае, вы отличный ездок, — заметил Залек умышленно небрежным тоном, — вы прекрасно сидите на лошади, хотя постоянно живете в столице.

— У меня нет времени для прогулок пешком, но двигаться необходимо. Поэтому я завел верховую лошадь и каждый день катаюсь рано утром, барон.

— Как комично звучит, когда люди так торжественно величают друг друга! — громко засмеялась Траудль. — Здесь мы от этого совсем отвыкли.

— Да, мы-то отвыкли, — насмешливо проговорил Залек, — но европейцы придают титулам и званиям большое значение, и с этим приходится считаться.

— Европейцы, к которым принадлежите и вы, — вставил Зигварт.

— Принадлежал. Я уже давно выбросил из головы всю эту ерунду, но все же, безусловно, уважаю ваше звание, господин архитектур-советник.

— Я тоже не отношусь к нему с презрением, потому что оно заслужено. Оно свидетельствует об известной сумме знаний и труда. С наследственными титулами дело обстоит иначе, но и к ним я отношусь еще с большим уважением, чем вы, барон.

Залек бросил яростный взгляд на человека, так мастерски отпарировавшего его насмешку, графиня, видимо, забавлялась этой перестрелкой, но Гунтрам счел за лучшее вмешаться.

— Мне кажется, вам обоим следует держаться здешних обычаев, они здесь более уместны: просто фон Залек и Зигварт. Ты еще не видел, Герман, чудной лошади, которую привела с собой графиня? Пойдем, я тебе покажу.

Герман, поняв намерение Адальберта, согласился на его предложение. У него не было ни малейшей охоты препираться с незнакомым человеком. Они пошли к конюшням. Траудль тоже ушла с террасы, захватив с собой детей. Алиса осталась вдвоем с Залеком.

— Вам пришлось спасовать, барон, — насмешливо проговорила она, — мистер Зигварт умеет защищаться.

— Вернее, умеет нападать. Я убедился, что в этом он очень силен.

— И на этот раз противился в том, что был прав, дав вам урок?

Залек не ответил на это, а, резко меняя разговор, спросил:

— Вы верите в предчувствия, графиня, вернее сказать — в некоторый инстинкт человеческой души. Я вот совершенно не знал этого Зигварта, ни разу не видел его раньше, но, увидев впервые, сразу почувствовал, что с его стороны мне угрожает какая-то опасность. Тайный голос сказал мне: «Это твой враг, берегись!»

— Суеверие!

— Очень возможно. Однако когда в душе без всякой причины пробуждается такое безотчетное, но до жуткости ясное предчувствие, я верю ему и… буду остерегаться.

— Так и у вас есть романтические наклонности? — сострадательно пожала плечами Алиса. — Обычно вы разыгрываете из себя реалиста. Но вернемся к нашей охоте. Хотите и на этот раз быть моим кавалером?

— Хочу ли я? Вы оказываете мне незаслуженную милость.

— В таком случае, заслужите. Но нас зовут обедать.

Траудль действительно пришла сама за своей дорогой гостьей, и барон присоединился к дамам. В его сердце невольно пробудилась смелая, безумная надежда. «В таком случае, заслужите эту милость». До этой минуты он не слышал от этой красивой женщины такого тона, не видел такого взгляда. Обычно она обращалась с ним холодно и свысока, как и со всеми остальными.

Залек мечтал иногда о сказочном счастье, которое свалится к нему прямо с неба, но был действительно слишком большим реалистом, чтобы верить в осуществление подобных желаний. Ему ли мечтать об этом, нищему авантюристу, уже двенадцать лет борющемуся с нищетой и лишениями? Но ведь кто-нибудь выиграет же этот приз, это миллионное богатство вместе с рукой дочери Вильяма Морленда. Кто-нибудь? А ведь он, Дитрих Залек, все же потомок старинного дворянского рода. Это все, что оставалось у него от прошлого, но это могло быть принято в расчет, если бы графиня Равенсберг надумала вторично выйти замуж.

Глава 20

Под одним из лесных великанов, которых пощадили, чтобы сохранить тенистый уголок около дома, сидела Траудль и смотрела за своим потомством, резвившимся на лужайке. Маленькая Алиса делала первые попытки ходить при усердной помощи братьев. Непоседливые мальчики относились к ней со снисхождением, имевшим в себе что-то рыцарское. Они взяли сестренку за руки и учили ее ходить. Однако малютке это скоро надоело, она шлепнулась на землю и начала ползать с самым довольным видом. Братья немедленно составили ей компанию, изображая диких зверей, и все трое с визгом возились на траве.

Траудль разговаривала со стоявшим рядом с ней Гофштетером, читая ему нравоучение, не производившее, к сожалению, особенного впечатления. Маленькая златокудрая Труда превратилась в очень энергичную женщину, командовавшую всем домом, причем ферма и ее обитатели чувствовали себя под ее началом очень неплохо.

— Я прошу тебя быть повежливее, — закончила она свою речь, — графиня Алиса — наша гостья и дочь Морленда, которому мы многим обязаны. Ты это отлично знаешь.

— Но ведь я делаю все, что требуется, — проворчал Гофштетер, — я всегда здороваюсь с ней как следует.

— Но зато с каким угрюмым видом, совсем по-медвежьи! И при первом ее появлении ты немедленно исчезаешь. Неужели, по-твоему, она этого не замечает?

— Нет, не замечает, потому что для графини наш брат совершенно не существует, и, прослужив верой и правдой своим господам целых тридцать лет, все-таки останешься в ее глазах слугой и больше никем. Державный властелин, мистер Морленд, поступает точно так же, а еще называет себя свободным американцем и хвалится демократическими убеждениями. Черт бы побрал всю эту чванливую компанию!

Траудль смутилась, потому что в этих словах была большая доля правды. В доме Гунтрамов Гофштетер пользовался всеми правами семьянина, и с ним обращались как с дядюшкой, но для графини он оставался прежним лесником, и она не обращала на него внимания. Труда все же неодобрительно отнеслась к словам старика и сказала с укором:

— Это отвратительно! И не стыдно тебе, Гофштетер?

— Чего мне стыдиться. Я еще в «Совином гнезде» говорил вам, что графине нужен человек, который хорошенько прибрал бы ее к рукам. Бедный граф Бертольд не сумел сделать этого, да и Залек тоже вряд ли справится, хотя в настоящее время с ним обращаются поразительно милостиво. Слишком уж он покорный слуга, а этого графиня не выносит. Ей нужен человек, который бы ею командовал и не интересовался бы ее деньгами, одним словом такой, который вполне подчинил бы ее себе. Боже великий, если бы мне только дожить до этого! Мне кажется, я с радостью стал бы вверх ногами.

В этот момент в саду показались Гунтрам и Зигварт, и мальчики кинулись к ним.

— Где вы были все утро? — спросила их молодая хозяйка. — В лесу?

— Нет, мы осматривали маисовые[4] поля и другие посевы. Я проникаюсь все большим уважением к Адальберту и к вам, дядя Гофштетер, — сказал Герман. — Если будет так продолжаться, то к тому времени как дети подрастут, ваша ферма будет представлять целое состояние. Тогда вы передадите хозяйство им, а сами будете жить на проценты.

— Дай Бог, чтобы так было! — весело сказал Адальберт. — А пока надо усиленно работать. Я надеюсь, Герман, вскорости уплатить тебе остальную часть своего долга.

— Если тебе уж так не терпится, то пожалуй, хоть мне эти деньги не нужны.

— Вполне верю. Музей принес тебе изрядную сумму, да, кроме этого, сколько ты еще заработал проектами и планами. Но где же графиня? Все еще не вернулась с охоты?

— Они хотели вернуться к обеду, — ответила Траудль, — но Залек, наверное, опять начал разыскивать всевозможные следы. У него прирожденная страсть к охоте.

— Ну, тут дело, кажется, не в этой страсти, — шутливо заметил Адальберт. — Ему хочется подстрелить отличную дичь, но она нелегкая добыча. Впрочем, кажется, счастье наконец улыбнется ему.

— Я не понимаю Алисы, — задумчиво сказала Траудль. — Когда она была у нас в последний раз, Залек был уже здесь и часто провожал ее на охоту. Он хороший охотник, и ей было очень удобно иметь его своим компаньоном, но вообще она казалась равнодушной и недоступной, а теперь обращается с ним так, что у него поневоле рождаются разные смелые надежды.

— Я, право, не обратил на это особенного внимания, впрочем, не думаю, чтобы мистер Морленд одобрил подобную партию.

— Морленд прежде всего хочет, чтобы его дочь снова вышла замуж, желает этого давно, — заметил Гунтрам. — Что будет с его громадным состоянием, если Алиса останется вдовой и бездетной? Он, конечно, метит на первых европейских аристократов, но если Алиса серьезно захочет чего-нибудь, то он уступит ей. Она привыкла настаивать не только на своих желаниях, но и на своих капризах. В конце концов Залек тоже из старинного дворянского рода. Она поменяет графский титул на баронский, а Дитрих в качестве владельца равенсбергских поместий будет играть более выдающуюся роль, чем Бертольд. Во всей этой истории я не вижу ничего невероятного.

Зигварту, по-видимому, наскучил этот разговор. Он вдруг встал и коротко сказал:

— Пойдемте к детям, дядя Гофштетер!

Последний с готовностью согласился.

— Вам придется волей-неволей привыкнуть к этому, — насмешливо проговорил он, идя рядом с Зигвартом. — У нас все вращается около графини, когда она здесь, у них нет других интересов и других разговоров. Она здесь всем распоряжается.

— И кончит тем, что остановит свой выбор на счастливом рыцаре, который торопится ковать железо, пока горячо. Его спекуляция удастся ему.

— Может быть. Вот и вы, Герман, избегаете ее. Я это отлично заметил, и мне кажется, что она гневается на вас за это. Мы с вами не позволим собой командовать. Мы мужчины и не способны гнуть шею, но ведь нас только двое и есть.

Герман не ответил, потому что дети полностью завладели его вниманием.

Между тем по лесной дорожке, проложенной к ферме из участка, купленного Морлендом для охоты, ехали верхом графиня Алиса со своим спутником. Великолепные верховые лошади шли шагом, а на некотором расстоянии за ними следовали берейтор и негр с трофеями. Залек очень выигрывал на лошади. Он был смелым наездником и явно наслаждался, сидя на благородном животном, повиновавшемся малейшему движению повода. Он говорил о своих семейных обстоятельствах с такой откровенностью, которая казалась несколько удивительной при его обычной замкнутости.

— Да, моему брату тоже выпала нелегкая доля. Он не мог удержать за собой родовое имение и не имел права продать его, оно было майоратом и потому было отдано под опеку. Ему предоставили право жительства в Роткирхене и назначили небольшую пожизненную ренту, которой едва хватает ему и его семье на самое необходимое. Он сидит в имении, где был прежде полновластным господином, смотрит, как хозяйничает управляющий, ставленник его кредиторов, и молчит. Его сын получит когда-нибудь майорат, но сам он вряд ли доживет до того времени, когда долги будут погашены.

Казалось, Алиса слушала его с некоторым интересом и вдруг спросила:

— Это и вам стоило военной карьеры?

— Конечно! Я полностью зависел от брата, а когда он разорился, то и я вместе с ним вылетел в трубу. Гунтрам оказался счастливее меня, у него нашлись друзья и покровители, и он мог с честью и по своей воле уйти из полка, а меня на это вынудили. Я не мог больше оставаться на родине и отправился на чужбину, «на горе и нищету», как говаривалось в старину, и на себе испытал, что в этих словах есть большая доля правды.

Алиса окинула его пытливым взглядом. Ей, избалованной богатством, была непонятна подобная судьба, но ей нравилось, что Залек не пытался скрывать от нее свое положение, а непринужденно рассказывал о себе как о неудачнике, кем и был на самом деле.

— Вы останетесь у своего друга? — спросила она.

— Нет! Он предложил мне остаться у него под предлогом, что я могу быть ему полезен, но я вижу, что он и Гофштетер отлично справляются с фермой и что третий тут совершенно лишний, а мне не хочется быть этим лишним. Месяца два я еще мог пользоваться гостеприимством моего бывшего товарища, но дальнейшую милостыню не могу принимать от него. Недели через две я куда-нибудь уеду. Я всегда кое-как выпутывался, а если на этот раз не удастся, то, по крайней мере, будет конец. Кто, как я, привык играть ва-банк[5], тому решительно все равно прожить несколькими годами больше или меньше.

— Обратитесь к моему отцу, — быстро прервала его Алиса, — я скажу ему про вас.

— Благодарю вас, графиня, но я прошу не упоминать ему моего имени.

— Я вас не понимаю.

Залек улыбнулся, но в этой улыбке было столько же горечи, сколько и в его словах.

— Вы, может быть, видите в этом глупую спесь нищего? Пусть так. Теперь я такой же гость у Гунтрамов, как и вы. Для вас я пока Дитрих фон Залек. «Милостивое отношение» ко мне мистера Морленда изменит это. Он отец вам, а в отношении вас я хочу чувствовать себя свободным. Моим постоянным девизом было: «Все или ничего». Нечего и говорить, что я всегда наталкивался на «ничего».

— А что значит здесь «все»? — спросила Алиса.

— Счастье… сказочное счастье, которого не ищешь и о котором смеешь только мечтать, которое неожиданно появляется перед нами, как ослепительное видение, как светлая мечта среди каменистой пустыни, где нельзя найти дорогу. Что сказали бы вы смельчаку, протягивающему руки к этому видению! «Ты глупец, безумец»! А если бы он все-таки попытался овладеть счастьем?

На губах Алисы появилась полупрезрительная улыбка, когда она ответила холодно и спокойно:

— Я сказала бы ему: «Не ты первый и, вероятно, не ты последний протягиваешь руки к этому счастью». Ведь это видение окружено золотым ореолом.

Залек слегка вздрогнул, потом наклонился к ней и страстно проговорил:

— А если бы он вам ответил: «Я люблю вас, графиня, вас самих, а не ваше золото» — вы не поверили бы ему?

— Нет! — последовал холодный ответ.

— Вы, значит, слишком низко цените себя! Разве вы не считаете возможным, чтобы за Алису Равенсберг сватались ради нее самой? Если вы не хотите и не можете верить этому, то это, действительно, проклятие, тяготеющее над вашим богатством.

— Это, действительно, проклятие.

Залек однако не сдался. Он видел, что его смелая речь, к которой совершенно не привыкла дочь Морленда, все-таки произвела на нее впечатление и что ее последние слова были произнесены непривычно мягким тоном. Это придало ему мужества.

— У меня больше доверия к людям, — снова начал он. — В отношении меня судьба никогда и ни в чем не держала своих обещаний, она бросила меня на чужбину, и все-таки я могу глубоко и сильно чувствовать. Неужели вы никогда не испытывали настоящего чувства?

— Нет, раз испытывала. Вы правы, подобные люди — идеалисты — существуют на свете, и они способны… Во всяком случае, это глупцы, над которыми все смеются, но беспредельному счастью которых завидуют.

— А где вы убедились в этом? — быстро спросил Залек. — Конечно, в Европе?

— Со мной поделился своим опытом мой отец, это не мое личное убеждение, — холодно ответила Алиса. — И притом это было исключение. Больше я этого не допущу, да будет вам это известно, барон Залек.

При таком беспощадном отказе он побледнел и стиснул зубы. Нелегко было сблизиться с этой красивой женщиной! В одно мгновение она снова стала неприступной.

Они продолжали молча ехать рядом. Залек был слишком оскорблен, чтобы снова начать разговор, она же, по-видимому, даже не заметила этого. Когда они подъехали к гунтрамовской ферме, на лужайке перед домом был только Зигварт, мирно игравший с мальчиками.

Охотники подъехали к дому, и Залек спрыгнул с седла, чтобы помочь сойти своей даме. Алиса на несколько секунд оперлась рукой на его плечо и, близко наклонясь к нему, сказала:

— Неужели вы так обидчивы? Вы должны отучиться от этого, если хотите и впредь быть моим кавалером. Или вы отказываетесь? Мне было бы жаль.

Залек взглянул на нее. Что это значит? Пожалела ли она о своем резком отказе или это был новый каприз? В ее словах было что-то, заставившее его вспыхнуть, и в его глазах зажглась та настоящая, неподдельная страсть, в существование которой не хотела верить дочь короля долларов. К сожалению, она этого не видела, повернувшись к детям, подходившим к ней вместе с Зигвартом.

— Хорошо поохотились, графиня? — спросил он.

— О, да, — небрежно ответила она, — но нам не попалась крупная дичь!

— Жаль! Но такая опытная охотница, как вы, справится с таким горем.

Графиня окинула Зигварта быстрым взглядом, желая узнать, уж не заметил ли он ее притворной близости с бароном? Но его лицо оставалось непроницаемым, он был совершенно спокоен и, казалось, произнес последние слова без всякого намерения.

Между тем Залек передал лошадей берейтору. С Зигвартом он обменялся лишь коротким, холодным поклоном, после чего Герман отошел, предоставляя барону проводить в дом свою даму.

Детям не надоело еще играть с Зигвартом, они захотели продолжать игру и снова уцепились за дядю, но он довольно резко отстранил их и ушел в конюшню.

Мальчуганы с удивлением посмотрели ему вслед, впервые дядя Зигварт обошелся с ними резко.

— Что с ним? — надувшись, спросил Герман.

— Он ласселдился на тетю Алису, — таинственно прошептал Адди.

— Что же она ему сделала?

— Я не знаю. Но когда она сходила с лосади, он сделал такие стласные глаза.

— Адди, ты дурак, — коротко и ясно возразил старший брат.

Младший не мог стерпеть этого и дал Герману сильного тумака, тот не замедлил ответить, и завязалась потасовка.

Глава 21

Вся жизнь на ферме вращалась вокруг Алисы. Она хотела вести здесь «совершенно простой» образ жизни, и ей он действительно казался простым и непритязательным. Но она привыкла, чтобы все окружающие были постоянно к ее услугам, и не замечала, какого труда это всем стоило. Теперь жили иначе, ели в неустановленное время и совсем по-другому распределяли свой день, считаясь с прихотями важной гостьи. В доме ощущался недостаток веселой непринужденности, царившей здесь со дня приезда Зигварта.

Гунтрам и Герман только что вышли из дома. На Зигварте был охотничий костюм, а за плечами — ружье.

— Извинись за меня перед женой, если я не вернусь вовремя, — сказал он. — Мне хотелось бы сегодня вволю поохотиться в ваших лесах.

— Почему же ты чаще не ходишь на охоту? — спросил Адальберт. — Алиса и Залек охотятся ежедневно. Почему ты ездишь с ними только тогда, когда еду я?

— Потому что мне не доставляет ни малейшего удовольствия разъезжать по лесам с графиней и ее кавалером, берейтором и всей остальной свитой. Мне хочется быть наедине с моим ружьем, охотиться, где мне вздумается, и брести куда глаза глядят. Я хочу заниматься охотой, а не флиртом, как господин Залек.

— Послушай, Герман, между тобой и Дитрихом установились весьма нежелательные отношения. Разговаривая, вы постоянно говорите друг другу колкости, и вечно приходится опасаться, чтобы вы не бросились друг на друга как два боевых петуха.

— С моей стороны тебе нечего бояться. Я умею чтить гостеприимство, но не жди от меня особого почтения к этому барону-авантюристу.

— Сама судьба толкнула его на эту жизнь. Из меня, пожалуй, вышло бы то же самое, если бы ты тогда не помог мне. Но у меня была работа и моя Траудль, две могучие опоры. Дитрих одинок, лишен родины, ожесточен и бесприютно скитается по чужбине.

— А почему он поехал на чужбину? Потому что жил расточительно и наделал кучу долгов. Нет, Адальберт, с тобой все было по-другому. Ты думал, что твой отец очень богат, когда же выяснилось настоящее положение дел, ты так серьезно отнесся к этому, что тебя пришлось насильно спасать. На новый путь ты вступил твердо и сам устроил свою жизнь, как настоящий мужчина. Залек, вероятно, никогда не помышлял о револьвере. Теперь он охотится за миллионами, это, конечно, намного приятнее и выгоднее, чем трудиться. Очень возможно, что на этом поприще он сделает более блестящую карьеру, чем та, которую мог бы когда-либо сделать на родине. Итак, до свидания, и не ждите меня к обеду.

Зигварт направился к лесу, а Гунтрам вернулся домой, досадуя на явную несправедливость своего друга, хотя и вынужден был сознаться, что его антипатия не безосновательна и что Залек иногда вел себя с ним крайне вызывающе.

Зигварт пошел по проезжей дороге в Берклей, так как идти прямиком через лесную чащу, окружавшую ферму, было трудно.

День только еще начинался. В девственном лесу стояла глубокая прохлада, но даже и в самый полдень солнечные лучи редко проникали сквозь густые ветки гигантских деревьев, переплетавшихся наверху непроницаемым лиственным сводом. Могучие стволы деревьев были опутаны вьющимися растениями, густой кустарник, скрывая даль, пестрел массой ярких и причудливых цветов. Но в этом лесном уединении кипела жизнь: маленькие лесные зверьки перебегали дорогу или прыгали с ветки на ветку. Вспугнутые шумом человеческих шагов птицы с криком взлетали на деревья, блестя своим ярким оперением, вдалеке слышался порой рев зверя, прячущегося в недоступную чащу.

В этих лесах охота была легким, хотя не всегда безопасным делом, но Зигварт, по-видимому, не думал в эту минуту об охоте. Медленно шел он, погруженный в глубокое раздумье, и остановился, дойдя до поворота на узкую, проложенную среди кустарника, тропинку. Она вела к порубкам, где было несколько очень удобных для охотника засад. Через четверть часа он уже собирался выбрать себе подходящее место, как вдруг замедлил шаги и сделал движение, собираясь повернуть назад. Но было уже поздно. Дама, сидевшая под высоким кустом, услышала его шаги и обернулась. Он вынужден был подойти к ней.

— Простите, графиня! Я, кажется, помешал вам охотиться.

— Я не охочусь, я гуляю, — возразила Алиса. — Мне захотелось насладиться лесной тишиной. Наконец и вы надумали познакомиться с нашей местностью. Какое же впечатление она на вас производит?

— Безусловно, величественное. Все, что здесь видишь и переживаешь, колоссально, как в глуши, так и в городах.

— Да, здесь не то, что в мирных равенсбергских лесах, где каждое дерево помечено лесничим, где так оберегают всякое удобное для охоты место. Здесь и охота, и охотник вполне свободны. Если у него хорошее ружье и верная рука, то он всегда найдет добычу.

— В этих лесах действительно большое количество дичи, — согласился Зигварт. — Если бы только сами леса не были так мертвы.

— Да ведь тут кипит самая разнообразная жизнь!

— Но она все-таки остается немой. Эти отрывочные звуки лесной глуши ничего не говорят. Были ли вы когда-нибудь весной в равенсбергских лесах? Там вы слышите, как звенит и поет каждая ветка, и все сливается в один торжественный и радостный майский хор, просыпающийся с утренней зарей и прекращающийся с заходом солнца. А летом, когда смолкают брачные гимны птиц, начинается тихое щебетание на каждом дереве, в каждом кусте, в полях звенят жаворонки, а в душный и тихий полдень, когда все отдыхает, по всему лесу слышится жужжание и тихий шелест. Все маленькие крылатые существа, томящиеся в солнечных лучах, имеют свою собственную мелодию, свой тон. Это и есть душа леса, говорящая с нами, здесь же она нема. Мой глаз наслаждается окружающей меня красотой, но душа молчит, я не могу говорить с этой природой, да и она не ответила бы мне.

Это опять был душевный порыв, охвативший Германа помимо его воли. Всю эту неделю, проведенную ими обоими под общей крышей, Зигварт был холодным и спокойно-вежливым. Бывший жизнелюб стал, по-видимому, таким же сдержанным и корректным человеком, как и все остальные. И вдруг в минуту самозабвения в нем с быстротой молнии снова проснулась его прежняя страстная натура.

Взгляд, которым молодая женщина посмотрела в лицо Зигварту, принял странное выражение, когда она возразила:

— Вы совершенно не изменились. Старый идеалист постоянно дает себя чувствовать в вас.

— В ваших глазах, я знаю, это непростительный недостаток, но я боюсь, что эта неприятная особенность характера, от которой жизнь не отлучила меня до сих пор, у меня уже в крови.

Алиса не ответила и рассеянно срывала красные цветы с куста, в тени которого сидела. Зигварт стоял рядом, оба смотрели на просеку, убегавшую в лесную даль. Перед ними расстилалась поросшая густой травой поляна, озаренная ярким солнцем и окруженная темно-зеленой стеной леса. Кругом стояла торжественная тишина, нарушаемая лишь шумом и ропотом, то явственно доносимым ветром, то едва слышным, это шумела река, протекавшая по лесу. У истоков она еще сохраняла свою прежнюю нетронутую и непокоренную человеком мощь, там она пела на свободе свою могучую, однообразную песню, непонятную людям. Дальше, возле Берклея, у нее уже отняли ее силу и употребили на пользу людям, завоевавшим эту лесную глушь.

Несколько минут длилось молчание, потом Алиса обратилась к своему спутнику:

— Мистер Зигварт!

— Что прикажете, графиня?

— Когда мы виделись в последний раз в Европе на похоронах графа Равенсберга, для нас всех это был тяжелый день.

— Для его сына — разумеется, и, может быть, для меня, но вряд ли для вас, графиня, ведь вы всегда чуждались своего свекра.

— Но ведь это я была причиной его смерти. Неужели вы думаете, что подобные воспоминания легко забываются? Тогда вы сами безжалостно дали мне понять это и до сих пор не простили мне. Впрочем, я сама себе не простила.

Герман был так потрясен этой суровой откровенностью, что не сразу нашелся что ответить. Наконец он медленно произнес:

— В этом вопросе я не могу ни прощать, ни обвинять.

— Нет, именно вы можете, ведь вы потеряли отца. Ваши глаза, все черты вашего лица ясно говорят, чей вы сын.

Герман мрачно опустил глаза, а потом твердо и решительно ответил:

— Меня зовут Германом Зигвартом, я сам прославил это имя и прошу вас не касаться остального.

— Как хотите. Я только хочу спросить вас. Вы тогда отказались объяснить причину смерти графа, а между тем вы один были с ним в его последний час. Эта смерть не была случайной?

— Нет, он знал, что будет убит, и просил меня быть в решительный час в охотничьем доме. И я был там.

— И он… — Алиса, казалось, подыскивала выражения, — умер, ненавидя меня?

— Ненавидя? Видели ли вы когда-нибудь, графиня, как умирает человек? С приближением смерти человеческие страсти смолкают. А здесь смерть была безболезненной. Все, что умирающий думал и чувствовал, — была любовь ко мне, которую он не имел права доказать при жизни. В последнюю минуту он еще взглянул на меня открытым, светлым взглядом, положил голову мне на грудь и тихо уснул.

Зигварт замолчал. Алиса не шевелилась, а только машинально разжала руку, в которой держала цветы, и они медленно скатились ей на платье, а потом на землю.

— Благодарю вас, — еле слышно проговорила она. — Вы были в Равенсберге во время катастрофы, вы предчувствовали ее исход?

— Я боялся его, видя настроение графа. Он ведь уже стоял на пороге старости, а в эти годы трудно начинать новую жизнь, если старая рушится. Ему предлагали такую же участь, какая выпала на долю его старого друга, барона Гельфенштейна. На это он не хотел и не мог согласиться, я бы тоже не согласился.

— Он глубоко оскорбил моего отца, — прервала Алиса. — Во время их последнего свидания были произнесены слова, которые невозможно простить, отец, всем обязанный исключительно себе и своей энергии, не мог позволить этого человеку, вся заслуга которого в его происхождении.

— И потому он отомстил этому человеку, — докончил Зигварт. — Я ни минуты не сомневался в том, что мистер Морленд продиктовал свои условия, на него падает и вся ответственность.

— Нет, потому что я дала на это свое согласие, я могла помешать отцу, но не сделала этого. Не снимайте с меня вины, я знаю, что виновата.

Алиса говорила спокойно, казалось, без малейшего волнения. Герман долго и мрачно смотрел на ее бледное, неподвижное лицо. Когда-то ожесточение и горе заставили его произнести жестокие слова, что, если они были несправедливы? Ведь она до сих пор не могла примириться с трагедией, это было ясно.

— Все это старые, грустные воспоминания, — сказала она своим обычным тоном. — Трудно не касаться прошлого, хотя это совершенно излишне. Вам, мистер Зигварт, оно, бесспорно, дало многое, вы шли от успеха к успеху, всегда сознательно стремились к намеченной цели прямой и верной дорогой, которая привела вас к счастью.

— Это верно, если труд и успех вы называете счастьем. Мистер Морленд тоже достиг того, в чем видел цель жизни. Власть, дающаяся богатством, — в его руках. Во всяком случае, есть что-то величественное в возможности быть полновластным повелителем людей и событий на таком обширном поприще.

Алиса, пожав плечами, продолжала с легким оттенком презрения:

— Мой отец не особенно дорожит людьми и не нуждается в них. Он нуждается только в силах, которые может использовать, и в сотрудниках для выполнения своих замыслов. Это вполне его удовлетворяет. Он весь ушел в свое дело.

— А вы счастливы, графиня? — неожиданно произнес Зигварт.

— Я богата, а у нас это высшее счастье. Вы слышали старинное предание, о царе Мидасе. Все, к чему прикасается мои отец, тоже превращается в холодное золото, и все, что приближается ко мне, даже люди с их любовью и ненавистью — все также застывает, каменеет. Все ищут только моего богатства, только к нему простирают руки. Я часто чувствую на себе проклятие, связанное с богатством.

Опять наступило продолжительное молчание. Среди окружавшей их тишины снова раздался и стих шум потока. Наконец Зигварт тихо произнес:

— Алиса!

Отзвук прошлого, того прощального часа, когда это имя было произнесено им в первый и последний раз! Но теперь оно не нашло отклика.

— Алиса! Я любил вас.

Она улыбнулась, но ее лицо сохранило прежнее суровое выражение.

— Да, вы сказали мне это, расставаясь со мной, чтобы я не стала «несчастьем всей нашей жизни». Вы были правы, Герман. Мы с вами принадлежим к различным мирам и никогда не могли бы сойтись. Вы не хотели даже попытаться найти счастье с преуспевающей женщиной, которая не могла любить и чувствовать как все люди. Может быть, в то время я еще могла бы научиться этому, но вы спасли свою свободу, будущее и боялись рисковать ими, вступая в борьбу с женщиной, которую любили. Вначале нам, конечно, пришлось бы вступить в борьбу.

— Может быть, борьба продолжалась бы и до сих пор, — мрачно проговорил Зигварт.

— Очень возможно. Поэтому мы, вероятно, и не решились начать ее. Как вы тогда выразились: «Искупить короткий счастливый сон жизнью страданий и расстаться с ненавистью». Судьба уберегла нас от этого, и мы очень довольны, что все миновало.

Она встала и ушла, не прощаясь. Герман остался один. Все кончено!

Но действительно ли кончено? Сам он был убежден в этом, когда ехал сюда и когда так холодно и спокойно отнесся к первой встрече с Алисой. Юношеская страсть не могла иметь значения в его теперешней жизни, у которой были теперь другие задачи, другое содержание. Он часто говорил это себе во время неизбежных свиданий с Алисой и не хотел обращать внимание на то, что так бесполезно и мучительно шевелилось в его груди. То было жало ревности, пробуждавшейся всякий раз, когда он видел, что другой питал смелые надежды и, может быть, не без основания. Но теперь, после этого первого свидания наедине, уже нельзя было обманывать себя, теперь Герман знал, что чувство, которое он считал умершим, пробудилось снова, что былая страсть вспыхнула с новой, неудержимой силой.

То, что в минуту разрыва казалось ему мужеством, не было ли, в сущности, только трусостью? Может быть, у этой женщины была душа, которую можно было пробудить и привязать к себе? Он даже не попытался сделать этого, а бежал, бежал от своего большого, прекрасного счастья и без борьбы признал себя побежденным.

Глава 22

Охотники хотели вернуться после полудня, между тем наступил уже вечер, а их еще не было. Траудль начала беспокоиться, а Гофштетер был в отвратительном настроении, потому что не мог участвовать в охоте, а сегодня поднимали медведя.

Зверь, следы которого были найдены несколько недель тому назад, вдруг исчез, и как Залек ни старался, не мог его выследить, вероятно, медведь перешел на другое место. Но сегодня из леса пришли рабочие и объявили, что видели его снова. Его логово находилось, по-видимому, в лесном участке Морленда, в самой непроходимой чаще. Никому не хотелось упустить такую редкую возможность, поэтому решили не ждать Гофштетера, уехавшего рано утром в Берклей. Алиса и трое мужчин немедленно отправились в указанном направлении.

Траудль тоже охотно поехала бы с ними. Она часто делала это в начале своего замужества, да и теперь нередко сопровождала мужа со своим любимым ружьем. Но трое детей требовали внимания. У малютки Алисы шли зубы, и она прокричала половину ночи. Материнское чувство не позволило Труде оставить ребенка ради охоты на медведя.

Солнце уже склонялось за вершины деревьев, когда охотники наконец вернулись. Охота оказалась великолепной, медведь был убит, но Зигварт подвергся при этом смертельной опасности, преследуемый зверь пошел прямо на него, Герман упал, и если бы не меткий, удачный выстрел Залека, положивший зверя на месте, охота имела бы роковой и кровавый исход.

Все бросились смотреть медведя. Это был поразительно красивый и большой зверь. Дети ликовали. Траудль поздравляла охотников, а Гофштетер с любопытством и завистью рассматривал редкую добычу. К общему удивлению, сами охотники оказались далеко не в таком радостном настроении, как можно было ожидать, принимая во внимание удачную и счастливо завершившуюся охоту, что обычно придает ей еще больше прелести. После первых приветствий Алиса пожаловалась на сильную усталость и ушла в свою комнату. Зигварт и Залек были поразительно молчаливы, только один Гунтрам имел вполне довольный и веселый вид. Пока все толпились около убитого медведя, Герман подошел к стоявшему в стороне барону и сказал вполголоса:

— Я не успел как следует поблагодарить вас, господин фон Залек, а потому благодарю вас еще раз. Ведь я обязан вам жизнью, ваша меткая пуля спасла мне жизнь.

— Я не имею права на вашу благодарность, — холодно возразил Залек. — Я как охотник имел в виду только зверя. Это была чистая случайность, что вы в этот момент подверглись опасности. Я думал исключительно о медведе.

Эти слова были произнесены сурово, почти враждебно. Зигварт взглянул на барона твердым, загадочным взглядом и произнес:

— Тогда позвольте мне выразить свое восхищение вашим мастерским выстрелом. Пуля пролетела на волосок от моей головы и попала медведю в глаз. Я считал себя тоже хорошим стрелком, но с этого дня безоговорочно признаю ваше первенство.

— Мастерский выстрел! — насмешливо повторил Залек. — Что верно, то верно. Я думаю, господин Зигварт, вы можете быть им довольны.

Он круто повернулся и направился к дому. Герман молча смотрел ему вслед с задумчивым и мрачным лицом, а потом и сам отправился в свою комнату.

Между тем Траудль завладела своим мужем, и он должен был еще раз рассказать ей и Гофштетеру происшествие на охоте, что он и сделал с большим удовольствием.

— Да, мы чуть не лишились нашего Германа, — сказал он. — Мы оцепили чащу и заняли по возможности безопасные места. Алиса с Дитрихом стали с одной стороны, а я с Зигвартом — с другой, тогда подняли зверя. Он вышел с нашей стороны. Я выстрелил первый, но промахнулся, за мной выстрелил Герман и ранил медведя, но не смертельно. Разъяренный, тяжело раненный зверь пошел прямо на него. Отступая для второго выстрела, Зигварт запутался в кустарнике и упал. Это была страшная минута, даже Алиса громко вскрикнула. Я не решился стрелять, боясь, попасть в Германа, так как медведь уже навалился на него. Но Залек отважился на это. Его пуля угодила медведю прямо в глаз. Он свалился, точно сраженный молнией, вздрогнул несколько раз и издох.

— Слава Богу, что все так счастливо закончилось! — с глубоким, облегченным вздохом проговорила Траудль.

Гофштетер тоже одобрительно кивнул головой и произнес:

— Браво! Это называется попасть в цель. Я не особенно расположен к господину Залеку, но должен выразить свое уважение и охотнику, и его ружью.

Между тем Дитрих Залек не пошел в свою комнату, а поднялся на верхний этаж, где были расположены комнаты Алисы. На лестнице он встретил камеристку.

— Пожалуйста, миссис Броун, доложите обо мне графине.

— Графиня ушла в свою спальню и не желает, чтобы ее беспокоили.

— Я знаю, но для меня она сделает исключение. Она меня ждет. Доложите, пожалуйста.

Это было произнесено так убедительно, что камеристка решилась идти с докладом. Через несколько минут она вернулась и предложила барону войти.

Три комнаты, занимаемые Алисой во время ее охотничьих экскурсий, выходили окнами в сад. Они были сравнительно просто меблированы (в стиле охотничьего домика), но здесь было все, что необходимо для избалованной знатной дамы, если ей вздумается провести несколько недель «в глуши». Алиса сняла охотничий костюм и лежала на кушетке в белом капоте. Она казалась утомленной, но, по-видимому, действительно ожидала Залека, потому что не спросила его о цели прихода. Он заговорил первым:

— Зигварт только что выразил мне свою благодарность за «спасение». Как долго прикажете принимать эту благодарность, графиня?

— Оставьте! — усталым тоном проговорила графиня. — Вовсе неважно, к кому именно относится эта благодарность.

— Вы так думаете? Вам, разумеется, неинтересно знать, что я должен при этом чувствовать. Конечно, мне следовало бы немедленно запротестовать, как только Гунтрам закричал, что выстрелил я. Вы-то отлично знали, из чьего ружья вылетела эта пуля. Алиса! Зачем это скрывать!

Несколько дней тому назад Алиса позволила другому назвать ее этим именем, теперь же она оскорбленно выпрямилась и воскликнула:

— Барон Залек, вы забываетесь!

— Забываюсь? Да разве я не имею права спросить, ради кого вы играли со мной? Теперь я это понял. А я-то, дурак, увлекся безумными надеждами. Вы ведь только хотели уязвить и раздразнить другого, но он неуязвим. Конечно, я ничего не подозревал — вы оба держались так далеко друг от друга, точно между вами лежала целая пропасть, и я ни о чем не догадывался до той минуты, когда услышал около себя крик, полный ужаса, когда увидел, что вы готовы броситься между ним и зверем. Сообразив, что это уже слишком поздно, вы выстрелили. Неужели вы готовы отрицать то, что я видел собственными глазами?

Алиса встала с кушетки. Видно было, что она страдает, но она сохранила полное самообладание.

— Я ничего не буду ни доказывать, ни опровергать, — возразила она, — но почему вы в решительную минуту промолчали?

— Неужели я должен был сам указать ему дорогу к счастью? Если бы он знал истину, то находился бы в эту минуту здесь, на моем месте и нетрудно угадать, чем бы это закончилось. Эта мысль промелькнула в моей голове, когда я допустил эту ложь, но по пути домой многое вспомнилось. Сначала я думал, что он ничего не знает, — ведь есть такие люди, которые проходят мимо своего счастья, не замечая его, — но он просто не хочет его, как не хотел тогда, когда вы встретились в Европе. Вот этим-то он и покорил вас. По-видимому, существуют женщины, дорожащие тем, кто ими пренебрегает.

Алиса вздрогнула, потом выпрямилась, и ее глаза засверкали.

— Оставьте меня, я не хочу вас слушать. Уходите!

— Как прикажете! Я немедленно спущусь вниз и скажу ему всю правду. Хотите?

Графиня ничего не ответила и быстрым шагом отошла к окну.

Залек, не двигаясь, смотрел на нее. Инстинкт ревности заставил его наконец прозреть и все понять. После непродолжительного молчания Алиса снова обернулась к нему и сказала, с трудом выговаривая слова:

— Вы… будете молчать, я на вас рассчитываю, я не хочу, чтобы Зигварт узнал правду.

— Вы забываете одно, графиня. Я уже больше не покорный слуга, исполняющий все ваши желания. Я перестал быть им три часа тому назад. Я буду молчать до поры до времени, потому что не хочу доставить этому человеку такое торжество. Я слышал из ваших собственных уст, что кто-то некогда был близок вам. Значит, это был он. Он уже выиграл приз, хотя вы оба все еще разыгрываете комедию. А мне вы даете отставку потому, что я разглядел вашу игру и больше вам не нужен. Но неужели вы думаете, что я из тех, кого «отпускают» без дальнейших разговоров?

Алиса молчала, не обращая внимания на презрительный тон барона. Она понимала, что та тайна, о которой знали только они и которую Зигварт не должен был знать, в его руках. Пусть! Человек, отказавшийся от ее руки и добровольно расставшийся с ней, никогда не узнает, кем он для нее был. При одной мысли об этом вся ее гордость возмутилась.

И Залек сумел воспользоваться своей властью. Он видел, что мучит ее, и беспощадно мстил ей.

— Да, это был мастерский выстрел, — начал он. — Он сам признал это, когда обратился со своей благодарностью, но не по адресу. Выражаю вам, графиня, свое почтительное удивление по поводу поразительной меткости прицела в минуту такого сильного душевного волнения. Ведь пуля пролетела как раз около его виска. Один дюйм в сторону, и вы попали бы в него. Что было бы тогда?

— Что было бы тогда? — повторила Алиса с отчаянной решимостью. — В моем ружье было еще несколько зарядов, второй выстрел оставался дня меня.

Дитрих побледнел как полотно, и с его губ сорвалось восклицание подавленной ярости.

— Вы так сильно любите его?

— Да, так сильно.

Сверкающие глаза Алисы встретились с глазами барона. Это была уже не прежняя усталая, равнодушная Алиса Равенсберг, холодная, важная светская дама, это была женщина, охваченная горячей страстью и откровенно признававшаяся в ней. Однако в следующую же минуту она раскаялась в своей неосторожности. Он подошел к ней близко-близко, и его голос понизился до шепота, в котором было что-то страшное.

— Берегитесь! Вы выдали мне свое больное место, а это опасно.

Алиса невольно содрогнулась под его тяжелым взглядом.

— Барон Залек! Ваши глаза напоминают взгляд тигра, — тихо сказала она.

— Да, когда во мне разбудят этого тигра. Не отодвигайтесь от меня с таким страхом, вам не грозит ни малейшая опасность, но я умею попадать в цель, которую наметил себе, хоть бы это был и не хищный зверь?

— Вы посмели бы? — в ужасе воскликнула Алиса.

— Почему же не посметь? Мне больше нечего терять. Если до этой минуты я еще боролся за существование, то теперь жизнь для меня потеряла всякий смысл. Вы не хотели поверить моей любви, так поверьте моей ненависти. Может быть, она докажет вам, что я… не простой претендент на ваше золото! — и Залек вышел из комнаты, не дожидаясь ответа.

Алиса ни на минуту не усомнилась в серьезности его угрозы. Такой человек как Залек не отделывался пустыми фразами и без всяких угрызений совести убил бы того, в ком видел теперь своего смертельного врага. А Зигварт так часто бродит по лесу один со своим ружьем.

Алиса сжала руками виски, пытаясь побороть страх, лишавший ее способности рассуждать. Ей было ясно одно: барон и Зигварт не должны больше встречаться, их надо разлучить во что бы то ни стало. Однако Залек ни за что не уедет, значит, надо уехать Герману. Но как это устроить? Как предупредить его, скрыв от него, с какой стороны и почему ему угрожает опасность? С полчаса молодая женщина беспокойно ходила по комнате. В ее голове роились тысячи планов, но она отбрасывала их, так как все они оказывались неисполнимыми. Наконец у нее блеснула спасительная мысль. Она поспешно подошла к письменному столу и начала торопливо писать письмо. Оно было коротким, и на конверте стоял адрес ее отца. Потом она позвонила и велела горничной немедленно отослать письмо с нарочным в Берклей, чтобы оно на следующий же день могло быть в Хейзлтоне.

Письмо было отправлено. Алиса стояла у окна и смотрела вслед уехавшему посыльному, потом с глубоким вздохом облегчения прижала руки к груди. Теперь оставалось только ждать, как все обойдется.

Глава 23

Пребывание графини Равенсберг у Гунтрамов приближалось к концу. Все это время она незаметно устраивала так, что Гунтрам и Зигварт вдвоем постоянно сопровождали ее на охоту. Залек под каким-нибудь предлогом оставался дома. День отъезда был уже назначен, как вдруг пришло неожиданное известие, что Морленд лично явится за дочерью.

Причину его приезда было нетрудно объяснить: он намеревался приехать в Берклей, осмотреть электростанцию, работоспособность которой должна была увеличиться. Для этой цели он намеревался использовать один из притоков реки с сильным течением.

«Король Хейзлтона», как называли Морленда местные обыватели, всегда любил решать дела сам. Он умел сохранить за собой первенство как в деловом, так и в общественном отношении. Где бы ни появлялся, он был всегда центром всеобщего внимания, вокруг которого все вращалось. При этом он по-прежнему оставался недоступным даже для своих гостей.

То обстоятельство, что его дочь на время охоты постоянно останавливалась у Гунтрамов, считалось для них честью и объяснялось исключительно дружбой графини с миссис Гунтрам. Но то, что сам Морленд посетил ферму своего бывшего подчиненного, являлось событием, возбудившим почтительное изумление во всем Берклее.

— Ну, как ты находишь его? — спросил Адальберт, когда, после первых приветствий, Морленд с дочерью ушел в ее комнаты. — Ты не видел его целых восемь лет, изменился он на твой взгляд?

— Почти нет, — ответил Зигварт, стоявший с хозяином на веранде. — Он стал еще на несколько градусов холоднее, и в нем еще прибавилось самоуверенности и надменного чувства своего превосходства. В сущности, это вполне понятно в человеке, достигшем таких колоссальных успехов. Он вообще всегда был не способен на теплые чувства. Может быть, дочь составляет для него исключение, но и отцовских чувств он никогда не проявлял.

— Как бы то ни было, но это неожиданное посещение мне очень приятно, — весело сказал Гунтрам, — я теперь стану известной особой, с которой будут заискивать и в Берклее, и в Хейзлтоне. Все городские газеты постоянно сообщают о поездках и местопребывании «великого Вильяма», и его визит ко мне будет зарегистрирован. Меня нисколько не удивит, если сюда явятся несколько репортеров и начнут интервьюировать меня, за чем именно он сюда приехал, а затем в газетах появится описание моей фермы. Что же? Мне это не вредит.

— Неужели у вас так далеко заходит преклонение перед долларом? Это, пожалуй, еще хуже, чем заискивание при дворах наших царствующих особ. После этого нечего и удивляться, если такие тузы теряют над собой контроль и чувствуют себя абсолютными самодержцами.

Зигварт хотел войти в дом, но Адальберт остановил его.

— Герман, в последнее время тебе не бросилось в глаза поведение Дитриха?

— Он, кажется, стал большим нелюдимом, почти постоянно в лесу со своим ружьем.

— И всегда один. Алиса его, очевидно, отвергла. Она настояла, чтобы мы ездили с ней на охоту, а его не приглашает. Ты что-нибудь знаешь об этом?

— Нет, в таком деле господин фон Залек вряд ли взял бы меня в поверенные.

— Я надеялся, что тот случай на охоте положит конец вашим натянутым отношениям, — с упреком возразил Адальберт. — Ведь ты обязан ему жизнью.

— Я благодарил его, но он так резко отклонил мою благодарность, что мне пришлось замолчать. Вообще многое в этом деле осталось для меня загадкой. Выстрел, наверное, был сделан из его ружья?

— Разумеется! Я промахнулся, а ты упал, не успев выстрелить во второй раз. Кроме того, ведь Алиса закричала нам, что он мастерски попал в цель.

— Да, да, — ответил Зигварт. — Ну, что же, если он и не хочет принимать мою благодарность, я, во всяком случае, исполнил свой долг.

С этими словами он вошел в дом, явно не желая продолжать разговор.

Наверху в комнате Алисы у окна стоял Морленд. Внешне он мало изменился, хотя ему уже перевалило за шестьдесят, но в его лице ни одна черта не говорила об утомлении или упадке сил. Для этой железной натуры работа служила жизненным эликсиром. Пока он трудился, старость не решалась к нему приблизиться.

— Ну, я исполнил твое желание, хотя ты мне и не объяснила его причины, — сказал он, обращаясь к дочери, — но теперь мне хотелось бы узнать, что побудило тебя написать мне.

— Тебе было нетрудно исполнить мое желание, — уклончиво ответила Алиса, — ты был в Берклее, и вместо того, чтобы встретиться с тобой там, как это было условлено, мне хотелось, чтобы ты заехал за мной сюда. Ведь это всего час езды.

— Это не имеет значения, но ты знаешь, что значит мой личный приезд, если он не вызван деловыми соображениями, а выглядит как визит. Я неплохо отношусь к Гунтраму, он всегда прекрасно выполнял свои обязанности, но на подобное исключительное внимание не может претендовать.

В этих словах вылилось все надменное высокомерие «короля долларов». Человек, спасший когда-то его дело, имел для него значение исключительно как рабочая сила, ему соответственно заплатили за его труд, но на личное расположение он не имел права рассчитывать. Алиса подошла к отцу.

— Ты ведь никогда ничего не имел против моей дружбы с Траудль и моих приездов сюда. Теперь я сразу обращаюсь к тебе со второй просьбой. Послезавтра в Хейзлтоне состоится конгресс журналистов. Ты хотел устроить большой раут, и я сокращаю свое пребывание здесь, чтобы исполнить обязанности хозяйки дома. Я уже не раз пользовалась гостеприимством Гунтрамов, а они так редко уезжают из своей глуши. Не пригласишь ли ты их к нам на будущей неделе? Конечно, следует пригласить и Зигварта, который теперь гостит у друга.

— Но почему ты не сделаешь этого сама? — с удивлением спросил Морленд. — Ты знаешь, что в этом отношении я предоставляю тебе полную свободу, не было ни малейшей надобности вызывать меня сюда.

Алиса ничего не ответила. Траудль и ее муж охотно исполнили бы ее желание, но она отлично знала, что Зигварт не приедет по одному ее приглашению. А между тем теперь было чрезвычайно важно разлучить его с Залеком. Если Морленд лично пригласит Зигварта, тому будет неловко отказаться, потому что человек с таким положением и влиянием, каким пользовался Вильям Морленд, мог оскорбиться отказом.

Алиса боялась пытливого взгляда отца и потому предупредила дальнейшие расспросы.

— Неужели мне придется сознаться в моей маленькой интриге? — спросила она шутливым тоном. — Ну, так я признаюсь, что хотела, чтобы ты отличил Гунтрама своим личным посещением. Я ведь знаю своего папу, который так балует меня, что исполняет не только мои желания, но даже иногда и капризы.

— И притом слишком часто, — серьезно возразил Морленд. — но ты не платишь мне той же монетой, Алиса! Тебе известно мое самое заветное желание, но ты не хочешь считаться с ним.

— Разве это так к спеху?

— К спеху! Ведь ты уже третий год вдовеешь. Когда же ты решишься на второй брак, который дал бы мне наследников моей плоти и крови? Для кого же я работал? Для кого растет мое богатство? Оно, конечно, достанется тебе, но если ты останешься одинокой, в конце концов попадет в чужие руки. Разве ты не понимаешь, до какой степени эта мысль отравляет всю мою деятельность, мое существование?

— Я понимаю, но за это придется заплатить моей свободой.

— Разве тебе недоставало свободы, когда ты жила с Бертольдом? Ты и во втором браке сумеешь отстоять ее. Каждый преклонится перед тем, что ты держишь в руках. Восемь лет тому назад граф Равенсберг был для тебя сносной партией, теперь же ты можешь предъявлять более высокие требования, претендовать на все, чего пожелаешь. Но знатность, кажется, уже не привлекает тебя.

— Нет, — резко возразила молодая женщина. — Европейская аристократия — чуждая нам кровь, чуждая нам жизнь, и ни мы ее не поймем, ни она нас. Мне это стало ясно, когда скончался мой свекор.

— Тогда выбирай мужа здесь, в высших финансовых кругах. В Нью-Йорке ты сама могла убедиться, чего от тебя ждут и на что надеются. Мистер Торнтон ничего так не желает, как назвать тебя своей дочерью, он будет нашим гостем во время конгресса. Я предложил ему остановиться у нас.

— Он приедет с сыном?

— Нет, пока один. До сих пор ты не особенно поощряла молодого человека, но от тебя зависит, чтобы через несколько дней он был здесь. Как собственник газеты «Герольд», Торнтон у нас — великая сила. Его газета самая влиятельная в нашей прессе. Мне незачем объяснять тебе, как важно иметь это влияние в своем распоряжении. В браке с Равенсбергом тебе казалось тяжелым быть объектом расчета, но Торнтоны почти так же богаты, как и мы, ты это знаешь.

— И, несмотря на это. Торнтон-отец все-таки ищет большего. Неужели ты думаешь, что он позволил бы сыну жениться на богатой девушке? В сущности, торг все-таки остается торгом.

— Мы в нашем положении не можем выбирать как первый встречный. Богатство налагает на нас обязанности, как на европейцев их дворянский герб. А с моей точки зрения, обязанностям необходимо покоряться. Один только раз в жизни я отступил от этого правила в угоду тебе, но того человека защищало его будущее. Он теперь снова и совсем неожиданно очутился в одном с тобой обществе. Это Герман Зигварт… Ну что же?

Алиса ожидала этого вопроса и подготовилась к нему.

— Что, папа? — равнодушно спросила она. — С тех пор прошло почти десять лет, подобные вещи с годами забываются. Во всяком случае, Зигварт завоевал положение, дающее ему право быть приглашенным на наш раут. Он оправдал надежды, которые подавал.

— Я это знал, иначе и не стал бы возиться с ним, — возразил Морленд. — Я до сих пор жалею, что нам не удалось заполучить его и что все созданное им принадлежит не Хейзлтону. Если бы он тогда предоставил себя и свое будущее в мое распоряжение, то был бы теперь богачом. У себя же на родине он достиг лишь того, что там, за морем, называется блестящим положением. Однако я исполню твое желание, Алиса, но рассчитываю, что и ты постараешься считаться с моей волей. Присутствие Торнтонов даст тебе полную возможность сделать это.

Он вышел, Алиса не возражала, ее план явно удался. Теперь все заключалось в том, чтобы удержать Зигварта в Хейзлтоне, а это нетрудно. Он и без того рассчитывал пробыть некоторое время в городе, а когда вернется, то Залека здесь не будет. Молодая женщина уже составила дальнейший план, которому приезд Торнтонов мог только содействовать.

Морленд сдержал данное дочери слово. В тот же вечер он пригласил всех к себе, а так как Гунтрам с женой немедленно приняли приглашение, то и Зигварту нельзя было отказаться от него без всякой уважительной причины. Все это казалось так естественно и понятно ввиду гостеприимства, которым Алиса всегда пользовалась на ферме, что даже Залек не мог заподозрить какую-то интригу. Он был представлен гостю как друг и бывший полковой товарищ хозяина дома, и Морленд, не знакомый с положением дел, вообразил себе, что немецкий барон остановился здесь на время, совершая увеселительную прогулку по Америке. С Зигвартом Морленд обошелся особенно вежливо как с прежним знакомым, но с оттенком уважения, приличествующим его настоящему положению. Он никогда не отказывал в уважении человеку, сумевшему доказать свои способности.

Они сидели на веранде и сначала говорили о Германии, и Зигварт, к своему удивлению, заметил, что Морленд был прекрасно осведомлен о его архитектурных работах. Национальный музей, положивший начало его известности, пользовался большой славой, и его снимки появлялись в иностранных журналах, но Морленд знал даже о планах и проектах Германа, по которым воздвигались здания в других городах. Вскоре он перешел на другую тему, спросив:

— Вы видели Хейзлтон?

— Да, по пути сюда. Но я там пробыл всего одну неделю и ознакомился с городом поверхностно.

— Этого достаточно. Каково ваше мнение о нем?

— Вы хотите и от меня услышать выражение удивления и восхищения? — улыбнулся Зигварт. — Для вас это, конечно, не ново. Только вы один могли за каких-нибудь десять лет создать такое колоссальное дело. Только ваша страна способна на подобные изумительные проявления своих сил. У нас это было бы невозможно, и нам приходится только преклониться.

— И вы не пожалели, что не вы стояли во главе этого предприятия?

Это был первый намек на прошлое, и Зигварт отнесся к нему просто и непринужденно.

— Конечно, — возразил он, — но ведь вы знаете, что удержало меня на родине. Вы предлагали мне место в бюро ваших архитекторов…

— Только для начала и ненадолго, потому что я не сомневался в вашем таланте. Через несколько лет вы были бы первым в этом бюро. Теперешний начальник строительного управления — акционер нашего общества и, разумеется, получает долю, соответствующую его деятельности. Он уже миллионер.

Это замечание было, очевидно, сделано намеренно. Зигварт понял это, но намек не смутил его.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь. Он, вероятно, также составил план города и следил за его строительством?

— Под моим руководством. Я обычно лично слежу за всем. Но почему вы спрашиваете об этом? Я вижу, что у вас есть какая-то задняя мысль. Что вы хотели сказать?

— Я ведь здесь чужой, — уклончиво ответил Зигварт, — а потому мне не хотелось бы высказывать свои суждения.

— Но я хочу знать ваше откровенное мнение. Я привык к откровенности с вашей стороны.

— В таком случае, не задавали ли вы себе вопроса, что будет с вашим Хейзлтоном, если его постигнет какая-нибудь крупная катастрофа?

— Нет, — с холодным высокомерием возразил американец. — Мы основываем наши города для их дальнейшего процветания и роста. Мы не привыкли считаться с невероятными возможностями. О какой катастрофе вы говорите?

— О каком-нибудь стихийном бедствии: пожаре или наводнении, которому нельзя будет препятствовать собственными силами. В таком случае внутренняя часть города погибнет, да и предместья, несомненно, сильно пострадают. Очевидно, не было составлено предварительного общего плана. Строили дома, удовлетворяя требования момента и сообразуясь с невероятно быстрым ростом города, строили, не заботясь о безопасности. Все эти улицы, гостиницы и дворцы возникли как по мановению волшебной палочки за несколько месяцев, между тем как нам понадобились бы на это целые годы. Но построили все так, что город не может противостоять внешней стихийной силе.

Это была такая же бесцеремонная откровенность, какую в Равенсберге некогда высказал молодой архитектор Морленду, уже тогда не выносившему противоречий, а теперь окончательно привыкшему к безоговорочному подчинению. «Король долларов» не возражал, мрачно сдвинув брови.

После короткого молчания Герман снова заговорил.

— Вы тогда предлагали мне первое место в бюро своих архитекторов. Но мне не пришлось бы оставаться на этом месте: в самом начале работ я высказал бы вам то мнение, которое вы только что слышали, и защищал бы его всеми силами. А вы, разумеется, не перенесли бы противоречия от своего подчиненного?

— Нет!

— И я уехал бы… вынужден был бы уехать. Я не взял бы на себя ответственность за такой Хейзлтон.

Морленд встал, видно, едва сдерживая свой гнев.

— Вы сердитесь на мою откровенность?

— Нет, потому что сам потребовал ее от вас. Да, восемь лет тому назад вы действительно сделали надлежащий выбор. Мы не подходим друг другу, и вы не годитесь для Америки. Если бы я считался с вашей основательностью и медлительностью, то Хейзлтон был бы теперь не больше Берклея. Позвольте сказать вам, что здесь мы работаем для настоящего, для того, чего требуют сегодняшний день и час, и у нас нет времени для мечтаний о далеком будущем. Для нас существует лишь то, что есть и будет, а не то, что могло бы быть.

— Преклоняюсь перед вашими суждениями и знаниями, но вы не поколебали моего убеждения.

Морленд повернулся к двери.

— Итак, я жду вас завтра и рассчитываю, что вы пробудете у меня подольше. Вы лишь наскоро осмотрели Хейзлтон: ознакомьтесь теперь с ним основательно, присмотритесь к его вспомогательным средствам, к его кипучей жизни — и тогда поймете, что создать нечто подобное можно, только прямо идя вперед к своей цели, не оглядываясь ни направо, ни налево. В таких случаях это первая и, пожалуй, единственная заповедь.

Он ушел с веранды. Они опять окончательно разошлись во мнениях, но — странное дело! — прежнее пристрастие американца к этому человеку снова пробудилось в нем, он снова подпал под влияние незаурядности Зигварта. Герман осмеливался говорить ему вещи, которые ему не посмел бы сказать никто, и Морленд даже не сердился на него.

Миллиардер всей душой презирал людей, толпившихся вокруг него, преклонявшихся перед ним и добивавшихся его расположения. Он не дорожил даже равными себе и ценил окружающих лишь по их работоспособности. Зигварт был единственным из встреченных им в Европе человеком, который произвел на него неизгладимое впечатление своим властным характером. Он ничего не хотел от него, не преклонялся перед ним, когда же ему предложили высший приз, то отказался от него и ушел.

Вильям Морленд не забыл этого. Он вообще никогда ничего не забывал. Но на его жизненном пути встретился единственный человек, которого ему хотелось завербовать во что бы то ни стало, и именно этот человек был для него потерян навсегда.

Глава 24

В Хейзлтоне впервые собирался конгресс. Союз американских журналистов был одним из самых больших и влиятельных в стране, где власть печати безгранична. Выбрав этот город местом своего съезда, журналисты этим самым как бы признали его столицей штата. Все эти сотни людей, отовсюду съехавшиеся сюда, посылали тысячи докладов и статей в газеты, представителями которых они являлись, в продолжение целой недели нельзя было взять в руки ни одной газеты, чтобы не встретить названия нового города. Морленд знал, что делал, прилагая все усилия, чтобы выбор для съезда пал именно на Хейзлтон.

Город оказался вполне на высоте своего положения. Прием гостей превзошел все подобные приемы. Богатейшие жители соперничали друг с другом в гостеприимстве. Все гостиницы были заняты, сам город играл роль хозяина в приеме приезжих. За каждым заседанием следовало какое-нибудь торжество, а неделя завершалась назначенным у Морленда раутом.

Дом председателя общества, которому Хейзлтон был обязан своим возникновением, походил скорее на дворец и находился в той части города, где жила знать. К каждому дому примыкал сад или парк. Жившее здесь высшее общество выбрало это место вдали от центра города с его шумной жизнью. На холмах, окружавших обширную долину, возникла целая колония вилл, маленьких нарядных дачных домиков, служивших лишь для временного местопребывания. На более высокие холмы, откуда открывался великолепный вид на город и долину, устраивались поездки. У Морленда тоже был такой коттедж, и в хорошие вечера он иногда отправлялся туда с дочерью, чтобы там пообедать и отдохнуть.

В его городском доме был целый ряд комнат для гостей, на этот раз все они были заняты. Один мистер Торнтон занимал три или четыре комнаты, а с ним приехало несколько сотрудников «Герольда», тоже требовавших особенно внимательного отношения. Морленд не предвидел приглашения, сделанного его дочерью почти в последнюю минуту, а потому было решено поместить этих гостей в загородной вилле.

Когда Гунтрам с женой и Зигварт приехали на виллу, Траудль была просто в восторге от такого распоряжения. Небольшие комнаты, обставленные с большим комфортом, были ей гораздо больше по вкусу, чем огромный дворец Морленда. Гораздо приятнее было жить на этой возвышенности с живописным видом и всегда готовым к услугам автомобилем, в котором можно было через несколько минут очутиться в городе.

Раут у Морленда превзошел все до сих пор виденное Хейзлтоном. Залитые ярким светом и роскошно убранные экзотическими растениями приемные восхищали даже этих гостей, большей частью избалованных роскошью. Убранство залов и комнат для гостей, сервировка столов и вообще вся обстановка раута затмили своим блеском и великолепием все остальные торжества. Нечто подобное мог позволить себе только человек, который не считался с деньгами и которому ничего не стоило истратить в один вечер целое состояние. Этим человеком был Вильям Морленд.

Гостей принимала графиня Алиса в великолепном туалете, сверкавшем драгоценностями. Стоя рядом с отцом, она была окружена тесной толпой, которая восхищалась ею, курила ей фимиам, а она принимала поклонения с видом царицы, привыкшей к подобной дани ее красоте. Она действительно походила на царицу, и Морленд смотрел на нее с чувством удовлетворенной гордости. Он понимал, чем обладал в лице этой красавицы-дочери. В конце концов будет, пожалуй, лучше, если она выберет себе второго мужа здесь, в Америке. Став миссис Торнтон, она будет жить в Нью-Йорке, куда он сам часто ездил, и может подолгу гостить в Хейзлтоне. Таким образом, ему не придется с ней расставаться.

Алиса, по-видимому, подчинилась его желаниям: она была все время любезна и внимательна к мистеру Торнтону, который был от нее в восторге.

Зигварт, принимавший участие в одной общей экскурсии, немного запоздал. Когда он вернулся на виллу, Гунтрам с женой уже уехали. Он встретился с ними на рауте, и Адальберт воспользовался первым удобным случаем, чтобы отвести его в сторону.

— Я должен сообщить тебе удивительную новость, — начал он. — Сегодня я получил письмо от Дитриха. Представь себе, он поехал в Нью-Йорк!

— Дитрих Залек? — спросил удивленный Зигварт. — Он ни словом не намекал на подобное намерение.

— Он, вероятно, и сам не имел его и не думал о нем до получения приглашения из «Герольда». Газета снаряжает экспедицию к северному полюсу. Помнишь, мы еще недавно обсуждали с тобой этот вопрос, когда он был затронут в печати?

— Да, помню, но разве Залек имеет какое-нибудь отношение к газете и ее сотрудникам?

— Ни малейшего. По-видимому, и для него это явилось полной неожиданностью.

— Тогда в это дело замешана графиня Алиса, — решительно произнес Зигварт. — Ведь мистер Торнтон — гость ее отца.

— Мне тоже это пришло в голову. Очень возможно, что Дитрих питал слишком смелые надежды, пожалуй, даже сделал предложение, но, очевидно, получил отказ. Об этом можно судить по тому, что в последнее время он отвергнут Алисой, хотя прежде она как будто поощряла его. Потом ей, вероятно, стало жаль его, и она захотела похлопотать за него,

— Или просто хотела удалить его отсюда, — задумчиво проговорил Герман. — Но для чего?

— Может быть, Траудль узнает что-нибудь, но пока она так же удивлена, как и я сам. Во всяком случае, здесь какая-то загадка. Участники экспедиции давно уже подобраны, так как она отправляется через три недели. Тут действовало чье-то сильное влияние.

— Вероятно, — рассеянно ответил Зигварт, все еще занятый своими мыслями.

— Как бы то ни было, но это приглашение совершенно меняет всю его жизнь. На два или на три года, как и все участники экспедиции, он совершенно избавлен от материальных забот, а если счастливо вернется, то перед ним окажутся открытыми многие пути. Он, вероятно, и сам понял это, потому что согласился, ни минуты не колеблясь.

В это время к оконной нише подошла Траудль. Она была прелестна в воздушном розовом платье, правда, слишком простом по сравнению с туалетами знатных городских дам, соперничавших друг с другом в роскоши нарядов и блеске драгоценностей, но благодаря своей ослепительной свежести и девичьей стройности фигуры нисколько не теряла от такого соседства.

— До Алисы сегодня не доберешься, — весело сказала она. — Мне едва удалось перекинуться с ней несколькими словами. Ну, Герман, что вы скажете об этом торжестве? На нашей милой старой родине не знают ничего подобного.

— Нет, да и слава Богу. Мы еще не знакомы с такими пирами Мамона[6], который собирает вокруг себя всех своих подчиненных, чтобы они льстили ему. В этом свободная Америка перегнала нас.

— И не стыдно вам так говорить? Мы ведь все здесь в гостях.

— Приглашены, чтобы исполнять свою обязанность, то есть выражать восхищение. Я, к сожалению, не расположен к этому и считаю достойным порицания равнодушие к этим выставкам своего богатства, которые на меня не производят никакого впечатления.

— Как серьезно вы смотрите на вещи! — рассмеялась Траудль. — А мы без всяких размышлений наслаждаемся этим праздником. Он так прекрасен!

— Берегись. Адальберт! Твоя жена начинает портиться в Хейзлтоне. Тебе потом придется повозиться с ней, и она отравит тебе жизнь.

— Нет, я лучше знаю свою Траудль, — возразил Адальберт. — ей не повредит побывать раз-другой в таком роскошном обществе.

— Разумеется, когда мы завтра вернемся домой, я точно так же буду радоваться детям, и дяде Гофштетеру, и нашему милому, залитому солнцем домику. Мой Адя хорошо знает меня! — и Траудль улыбнулась мужу.