/ Language: Русский / Genre:love_detective

Бриллианты Forever, или Кто не носит Tiffani

Елена Веселая

Миллионы девушек во всем мире мечтают о том, с чем Марина сталкивается каждый день: о бриллиантах. Но не спешите завидовать: «лучшие друзья девушек» могут быть опасны. Марина узнает об этом, работая в одном из московских ювелирных магазинов. Ей придется пережить потери, кражи, предательство и разочарование, прежде чем найти свое место в жизни. И новую любовь…

Елена Веселая

Бриллианты Forever, или Кто не носит Tiffani

Мои пальцы привычными ласковыми движениями перебирают драгоценности. Я делаю это каждый день, утром и вечером. Я знаю каждую из них в лицо и по описанию. Я знаю, сколько они весят, какие в них камни, как за ними ухаживать. Сверкающие кристаллы, заключенные в холодный металл. Вещицы, которые многие презрительно называют безделушками и из-за которых совершаются преступления. Я знаю о них все. Я готова смотреть на них часами. Я их ненавижу всеми силами души.

Мои подруги считают, что мне повезло — им кажется, что украшения открывают передо мной неслыханные возможности. Какие — мне, правда, не совсем ясно. Ведь бриллианты не мои. Во всяком случае, пока.

Я работаю в ювелирном магазине. Не в самом пафосном, о котором знают все москвички. (Недавно слышала разговор двух барышень: «Вчера была в «Третьяковке» — там такие распродажи!» Я даже не сразу поняла, о чем речь.) У нас все скромнее. Несколько итальянских марок средней руки, парочка парадных колье на случай, если забредет арабская принцесса, и набор обручальных колец и аксессуаров на все случаи жизни. Принцесса пока не забредала. Бывают, правда, налеты жен олигархов, легенды о которых (о налетах, не о женах) передаются из уст в уста. Каждая продавщица мечтает пережить такой налет. Олигархини появляются обычно перед закрытием магазина в сопровождении охранников, быстро проходят вдоль витрин, тыча пальцем в отдельные вещи, молча, меряют, тратят свои сто тысяч долларов и уходят, оставив за собой раскрытые рты и молитвенно сложенные руки продавцов. Такие клиенты — просто мечта. Им не надо ничего объяснять — они все знают сами и любую попытку разговора воспринимают как оскорбление. Зато никогда не торгуются, считая это, ниже своего достоинства, и, надо отдать им должное, обычно действительно выбирают самое лучшее. Во всяком случае, самое дорогое.

Мне пока не повезло — жены олигархов при мне не забегали. Зато со мной любят дружить девушки, мечтающие ими стать. Им нравится приходить в наш магазин — померить сережки, выпить кофе, поболтать. Мне иногда кажется, что я узнаю о важнейших событиях в их жизни раньше мужей и любовников, мам и пап — одна собралась замуж и присматривает себе кольцо (друг пока не знает о ее намерениях, но она совершенно права — сначала главное, а потом уже останется его уговорить), другой кажется, что она уже полчаса как беременна и нужно присмотреть себе подарок на рождение сына (то, что будет сын, не подвергается сомнению). Третья жалуется, что получила в подарок от друга кольцо и серьги, купленные им со скидкой в «Третьяковке», а они ей категорически не нравятся, и она хочет их продать — «за любую цену, лишь бы деньги дали!»… Четвертую только что побил муж, и, чтобы облегчить ему процесс примирения, она присматривает себе новое колечко. Я для них — идеальный собеседник. Не отвечаю на очередной рассказ словами: «Нет, а вот у меня…», радуюсь хорошим событиям (зачем им знать, что в каждом таком событии я вижу предвестие покупки), искренне огорчаюсь неудачам («Богатые тоже плачут», и это не может не утешать). Я им и подруга, и психотерапевт, и источник простых бриллиантовых радостей. Я знаю о них даже то, чего они сами не знают. Например, кому изменяет муж (мужчины обычно крайне неизобретательны — покупая кольцо жене, точно такое же покупают любовнице: видимо, чтобы не перепутать).

А то, что я думаю о них на самом деле, им знать не обязательно.

1 января, воскресенье

Ну почему, почему я должна сидеть здесь в такой день — день, который и днем-то назвать трудно. Для подавляющего большинства он скорее служит продолжением новогодней ночи. Нормальные люди просыпаются где-то часам к четырем, вяло тычут вилкой во вчерашнюю сельдь под шубой, бредут выгуливать ошалевших от ночного фейерверка собак и снова садятся к столу — продолжать праздник. Я же должна вставать ни свет ни заря, ехать в пустом метро, открывать магазин в 11 часов утра. Покупателей в этот день нет — трудно представить себе человека, который испытывает потребность потратить несколько тысяч долларов сразу после новогодней ночи. Впрочем, несколько лет назад один такой нашелся, и именно поэтому я сижу сегодня здесь. Как-то 1 января в магазин забрел немолодой помятый дяденька со следами вчерашнего скандала на лице. Видимо, повздорил с женой на праздник и попытался искупить вину в каратах. Это, в общем-то, уникальное событие послужило основанием для нашего хозяина Льва Сергеевича сделать вывод: «Покупатель 1 января есть!», и с тех пор в этот день наш магазин работает. Единственный в Москве.

В этот день на работу выходят те, у кого нет семьи или личной жизни. А значит, это я и Маечка. Майя у нас — красавица. Длинные черные распущенные волосы, сапфировые глаза, тонкие пальцы… У нее полно поклонников, но она не разменивается. Ждет принца (или даже короля — возраст значения не имеет, важен размер королевства). Вчера ей звонили бывшие одноклассники, приглашали встретить вместе Новый год. Маечка отказалась — она всегда очень хорошо чувствует потенциальные возможности любой вечеринки. Здесь никаких неожиданностей не предвиделось — салат «оливье», песни под гитару, советское шампанское, водка, петарды и ни одного перспективного мужика. Майя хорошо знает, что единственным итогом такой ночи будут круги под глазами, безрезультатные попытки объяснить Витьку из 10-го «Б», почему ей совсем не хочется запираться с ним в ванной, напрочь испорченные отношения с приревновавшей к тому же Витьку подругой детства… одним словом, сплошная гадость. Никакой романтики, не говоря уже о перспективах. Поэтому Майя Новый год встречает тихо, с пользой для себя — ванна, маникюр-педикюр, потом просмотр поздравления президента, с которым Майя обычно во всем соглашается, бокал шампанского — и спать. Сегодня она свежа, как роза, и с утра готова к встрече с прекрасным. Принцем, повторяю.

Мои перспективы гораздо печальнее. Я побывала в классической ситуации «Осеннего марафона» — с небольшим уточнением. Моего бывшего «мужа по рабочим дням» мне упрекнуть не в чем — он вывез меня в Женеву, снял дом на берегу озера, нанял шофера и экономку. Только мы ни разу не провели вместе выходные. Он был прочно женат, и его бизнес-реноме не подразумевало развода. Ну, вы знаете этот тип — это уже такое клише, что просто неприлично об этом долго распространяться. Так прошло пять лет, в течение которых я поняла, что единственное, что мне удается накопить, — это возраст. И в 30 лет я вернулась в никуда, растеряв за это время московских знакомых и друзей. Куда можно податься после Женевы, где нет ничего, кроме банков (это не для меня), шоколада (боюсь не выдержать профессионального напряжения и растолстеть), сыра (все бы ничего, но запах…) и драгоценностей? Разглядывая каждый день витрины на рю дю Рон, я поневоле научилась разбираться, что почем. А главное, брать украшения в руки с таким видом, как будто привычнее занятия для меня нет. Мой швейцарец сделал последнее доброе дело — познакомил меня со Львом Сергеичем.

Лев Сергеич, наш хозяин, стареющий крупный мужчина, весь в кашемире. Он не чужд искусства, разбирается в кино и театре, к нему захаживают народные артисты (поскольку покупателями драгоценностей они никогда не были и не будут, больше рассчитывают на то, что им дадут что-нибудь поносить «на выход», можно предположить, что общество Льва Сергеича им приятно само по себе, почти без корысти). Он обладает хорошим вкусом, выбор его всегда точен. Это касается и украшений, и женщин. Женщины — его страсть и главная проблема. Он любит неординарных дам, красавиц и умниц. Отношения обычно заканчиваются не начавшись — подход его прост и прямолинеен, как фонарный столб. Мысли и желания свои он формулирует примерно так: «Не пожалеешь. Я богат». На такие слова не готовы откликнуться даже такие неопытные, но четко знающие свою цель девушки, как Майя. По ее мнению, это должно быть условием или скорее обстоятельством счастливых отношений, но слова все-таки хочется слышать другие. Особенно поначалу.

Майя приходит позже меня и начинает не спеша расчесывать свою гриву. Это ежедневный ритуал, помешать ему может только пожар в здании. Волосы — ее особая гордость и забота. Вообще-то в ювелирном магазине полагается в области внешности быть поскромнее — покупательница не должна чувствовать, что сравнение с продавщицей не в ее пользу. Особенно если с ней пришел муж и просит продавщицу примерить вещь, чтобы посмотреть на нее со стороны. Майя в этом смысле — девушка опасная. Ей идет все, от авангарда до сверкающих булыжников. Если покупатель колеблется, мы зовем Майю. Она, лучезарно улыбаясь, говорит: «Давайте, я примерю еще раз — вы посмотрите, какая это замечательная вещь!» Этот аргумент убивает наповал. Дома, конечно, повтор чуда может и не случиться.

Я завариваю кофе. Его запах я люблю больше, чем вкус. Мне нравится, когда в ювелирном магазине пахнет хорошим кофе, а не жидкостью для чистки золота. Мы достаем из сейфа наши сокровища и ставим в витрины. Майя надевает на палец колечко с каратником и замирает. Я понимаю, что она сейчас вся в мечтах. В московских ювелирных кругах живет легенда о Мужчине, который пришел в магазин покупать кольцо жене и, в конце концов, пригласил продавщицу на ужин, а потом и вовсе развелся. И стали они жить-поживать.

У меня звонит мобильник. Это Славка, фотограф. Я рада его звонку — в оглушающей тишине первого дня года хоть какое-то развлечение! Я часто выручаю его, когда ему нужны украшения для съемки. Славка лысоват, полноват, некрасив, потлив и не слишком удачлив. Зато, как нейтронная бомба, обладает повышенной проникающей способностью. Он как таракан: пустишь в дом — потом не избавишься. Классический папарацци — его светской хроникой забиты все глянцевые журналы. Причем снимки не очень четкие и не слишком льстящие. Зато ему удается подойти к знаменитостям так близко, что его фотографии могут спокойно фигурировать в досье дантиста. Он никогда не произносит знаменитых фамилий — просто Рустам, Умар или Ксюша. Если о ком-то говорят: name dropper, то Славка — пате bomber. Имена сыплются из него, как из рога изобилия. Ему кажется, так он становится частью изображаемого им мира. Впрочем, его тоже знают — поэтому Славка частенько ходит в синяках от тычков телохранителей, отгоняющих ретивого фотографа от охраняемых тел.

Славка, как и Майя, весь в мечтах. Он грезит о карьере Аведона или Ньютона. Ему хочется делать фотосессии для журналов, открыть миру новую Наталью Водянову. Видимо, с этой целью он пристает к знакомым и незнакомым девушкам с предложением «сделать портфолио». Майку трясет от одного упоминания его имени. А я даю украшения, когда ему удается уболтать очередную жертву. Славка иногда может быть полезен — ему перепадают пригласительные билеты на вечеринки, и он частенько сбрасывает их нам. Это единственный вопрос, по которому Майка готова его выслушать. Воображение у Славки не слишком богатое. «Гламур» в его представлении заключается в том, чтобы завернуть голую красавицу в меха и повесить на шею побольше бриллиантов. Почему-то журналы не выстраиваются в очередь за Славкиными откровениями.

— Слушай, я таких девок нашел — звезды! — Я просто чувствую Славкино возбуждение. — Прямо Синди и Клавка. Нужны два колье. Я уже вижу — белый мех, рубины и бриллианты… Такого еще ни у кого не было!

У меня есть парадный набор «серьезных» украшений. Как раз колье с рубинами для блондинки и странное сооружение с розовыми сапфировыми бантами для брюнетки. Нормальному человеку такое и в страшном сне не приснится. На моей памяти это колье вынимали из сейфа один раз — когда в магазин ввалился целый цыганский табор. Мы страшно перепугались. Оказалось, дочь цыганского барона выходила замуж, и табор искал самое дорогое украшение в городе. Наши банты очень понравились цыганам, но сделка не состоялась. Видимо, нашлось что-то подороже. Но для Славки цыганский выбор — самое то. Пусть потешится. Все равно в ближайшие две недели покупателей не будет. Все разъехались по Куршавелям и Санкт-Морицам.

2 января, понедельник

Забегала Ленка. Она моя единственная подруга из «прошлых времен». Вместе учились на филфаке. В то время как я глазела на женевские витрины, она работала в известной перестроечной газете, писала о кино. Ей не повезло — отечественное кино того времени было сереньким (чтобы не сказать — чернушным). Из многочисленных поездок по фестивалям Лена вынесла стойкое отвращение к кинематографу (ей принадлежит основной закон кинокритика: «Никогда не садись в середину ряда — уйти не сможешь!») и убеждение, что разбираться в оттенках говна — занятие неблагодарное. Как и многие ее коллеги, она плавно десантировалась в мир «глянца». Теперь пишет о красоте, причем в самом буквальном смысле. Ее работа — ездить по спа и клиникам и описывать их преимущества перед остальными. Работа, сами понимаете, тяжелая. Пробовать на себе различные методики вечной молодости — это какое же здоровье нужно!

Впрочем, Ленка — строгий критик. Эта строгость осталась с газетных времен. Она никогда не хвалила плохой фильм, даже если его сделали друзья, даже если там сыграла актриса, у которой Лена хочет взять интервью, даже если его назвал концептуальным известный культуролог Т. Описывая свои мытарства по пятизвездочным клиникам, Лена столь же нелицеприятна. Кому еще придет в голову начать статью о зимнем отдыхе в Египте словами: «Территорию Египта на 90 процентов занимает каменистая пустыня. Зимой с моря дует ветер, сбивающий с ног. Местное население грязно, плохо одето и бедно. Посещение пирамид ничего не добавляет к их изображению на картинке, — разве что сильный запах верблюжьей мочи. Единственное, куда можно смотреть так, чтобы твой взгляд ничто не оскорбляло, — это море». Самое смешное, что все это, конечно же, в журналах вычеркивают. Но я не встречала еще ни одного человека, который, вернувшись из Египта, не говорил те же слова, прибавляя: «Хоть бы кто мне это рассказал раньше, до поездки! Ноги бы моей там не было!»

Ленка только что вернулась из Баварии. Как она говорит, из концлагеря. В маленькой деревне всего несколько гостиниц, и все они лечат по системе Шрота. С чисто немецкой пунктуальностью и безо всяких эмоций там морят голодом (700 калорий в день — сплошное сено, даже без соли). Но самое главное — в 4 часа утра дверь вашего номера своим ключом открывает этакая Эльза Кох, медсестра. Она приносит мокрую холодную простыню, в которую вас и запеленывает. За измывательство люди платят деньги, и немалые. Зато выходят оттуда с младенчески чистыми белками глаз, похудевшие, помолодевшие. Правда, чуть поглупевшие — сено мозгам не полезно. Но это можно быстро исправить — достаточно добежать до ближайшей таверны и съесть сосиску с пивом. Только кто захочет за 50 евро свести на нет эффект, за который заплачено 5000?

Лена смирилась с тем, что самосовершенствование — тяжелый труд. На ней давно нет живого места. На ее голову претендуют несколько известных парикмахеров: если бы она соглашалась стричься и краситься каждый раз, когда они ей звонят, она давно бы уже стала лысой. От услуг пластических хирургов она пока отбивается, но я просто физически чувствую, как оборона с каждым днем слабеет. Ей чудом удалось избежать предложений какого-то косметического салона по пересадке стволовых клеток с целью волшебного омоложения — она весьма вовремя залезла в Интернет и почитала литературу по вопросу. Баночки с косметикой присылают ей сумками, которые она, даже не распаковывая, приносит нам. За это девочки в магазине ее обожают. Терпят громогласность, некую бесцеремонность и поразительное умение сказать неприятное из лучших побуждений.

Вот и сегодня она ни с того ни с сего с ходу наехала на Майю. Ленка всех мужиков зовет мальчишами-плохишами, разговаривает с ними свысока и всячески демонстрирует независимость. Любые попытки окружающих девушек устроить свою жизнь вызывают у нее презрительное фырканье. Майку она считает глупой коровой и искренне хочет перевести поток Майкиных усилий в полезное русло. Майка обижается до слез.

— Май, посмотри, на углу машина стоит. Не Абрамович ли? Я ему сказала, что буду сегодня у вас, он обещал за мной зайти, — говорит Лена елейным голосом.

Майка знает, что там никого нет, но невольно бросает взгляд в окно.

— Ах да, я забыла. У него дела на Чукотке. Задержался. Но завтра-то уж точно!

Мне Майку жалко. Она действительно глупая корова, но ее мечты никому не мешают. Она и работает-то здесь только потому, что ей кажется, что шанс встретить товарного мужика в ювелирном магазине выше, чем где бы то ни было. И не только товарного, но и денежного, и щедрого. В логике ей не откажешь. Если мужчина вообще открыл дверь ювелирного магазина, значит, ему хоть раз пришла в голову идея о том, чтобы подарить украшение какой-нибудь женщине (подарки, которыми обмениваются между собой бойфрендики, не в счет). А если такая мысль ему не чужда, то почему бы этой женщиной не оказаться, в конце концов, Майке?

4 января, среда

Первые клиенты в новом году. Супружеская пара. Он — солидняк в костюме (для первых дней января это перебор — мог бы как-нибудь без церемоний, в свитере). Я воспринимаю его парадность как средство дополнительного давления на продавца. То есть на меня. Мужчина в костюме заведомо разговаривает с позиций силы и не допускает нарушения дистанции. Она — Барби со стажем. Разговор ведет муж. Хочет кольцо с большим камнем. Придирчиво разглядывает сертификат, несколькими фразами обнаруживает знакомство с предметом (видно, перед визитом к нам посоветовался со знакомым геммологом).

Супруга молчит, хотя по хищным взглядам, которые она кидает в сторону остальных витрин, я чувствую, что это затишье перед бурей.

Наконец, сакраментальный вопрос: «Сколько стоит?»

— 64 тысячи долларов, — говорю я уверенно. В нашем деле главное — уверенность. Клиент не должен чувствовать ни тени сомнения в моем голосе. Чем более юбилейным будет мой тон, тем быстрее он утвердится в мысли, что совершает на редкость удачную покупку.

Он тут же достает из портфеля последний аргумент — журнал «Раппопорт», где печатаются биржевые цены на бриллианты. Терпеливо объясняю ему, что эти цены — для оптовиков, а мы розница. Извините за каламбур, есть разница.

И тут случилось страшное. Барби открыла рот:

— Ну, Пусик! Ты же обещал мне подарок на 80 тысяч!

Голос у нее неожиданно скрипнул — как ножницами по толстому картону.

Пусик выглядит смущенным, несмотря на костюм. Видно, он уже прикинул, на что мог бы потратить разницу. Под бдительным оком супруги он выбирает еще и серьги. Настроение испорчено у обоих. Она принимает коробочку брезгливо, как будто ей недоплатили. Он покрывается красными пятнами. От былого костюмного величия нет и следа.

Почему-то считается, что продавать украшения — занятие красивое и даже возвышенное. Не сравнить, скажем, с едой или одеждой. Покупатель отборный, лишние люди к нам не заходят — нам даже не надо ничего говорить, уровень цен виден с порога. Тетка с авоськой побоится даже мимо двери пройти, не то что войти. Мы, слава богу, не в Америке, где частью фольклора служит фигура какого-нибудь Билла Гейтса, всегда выступающего в джинсах, рубашке поло и бейсболке и получающего удовольствие от того, что его не узнают люди на улице. В Москве все серьезно. Состоятельный мужчина никогда не будет стилизоваться «под народ» (говорят, лишь один очень крупный банкир ходил на работу в джинсах, считая, что достиг такого уровня, когда его должны воспринимать таким, какой есть. Все его замы при этом ходили в костюмах и даже слыли эталоном стиля в столице. Интересно, что как только у банка начались неприятности, банкир как миленький перешел на формальную одежду). Атрибуты престижа обычно видны невооруженным глазом. Мне это облегчает работу — при небольших навыках я всегда могу определить с точностью до тысячи долларов сумму предполагаемой покупки. По этим же атрибутам можно определить вкус и даже характер.

Девушки из ювелирного магазина — сливки сообщества работников прилавка. Тетки с волосами цвета застиранной простыни, ненавидящие всех и вся, ушли в прошлое. Отбор строг. Помимо некоторых знаний в области геммологии и истории ювелирного искусства, приятной внешности и ухоженных рук, нужно уметь правильно разговаривать (акценты, вульгаризмы и прочие свидетельства неполного воспитания отсекаются в самом начале). Нужно уметь располагать к себе собеседника, но не допускать панибратства. Такт и терпение — такие же необходимые качества профессии, как вкус. Клиенту нас в основном нервный — расставаться с большими суммами денег всегда трудно, особенно если не уверен, что тратишь их правильно.

Это — в идеале. Бывает всякое. Ни одной женщине не пережить того, что у кого-то больше возможностей для красивой жизни. Бриллианты — символ успеха, не только материального, но и женского. Драгоценности — как послужные лычки, которые цепляют при повышении звания. Я замечаю, что многие наши дамы надевают на себя с утра все, что имеют. Полный парад, смотр достижений — как ракеты на Красной площади по весне. Пусть друзья радуются, а враги завидуют. Девушкам в магазине иногда приходится собирать волю в кулак, чтобы не дать прорваться раздражению.

В магазин мы попали разными путями. Одни, как Майка, воспринимают эту работу как способ изменить жизнь к лучшему, справедливо полагая, что здесь встретить свою судьбу шансов все-таки больше, чем в овощном ларьке (Водянова не в счет). Другие, вроде меня, оказываются здесь из-за жизненных неурядиц, хотелось бы думать, что временных. Я иногда ловлю себя на мысли, что сидеть в красивом месте в окружении бриллиантов лучше, чем одной дома. Или в какой-нибудь конторе неясного назначения и сомнительного контингента.

5 января, четверг

Две обнаженные девушки, сильно накрашенные лица которых я смутно вспоминаю по оптовому рынку, закутаны в шкуру белого козлика (видимо, рысь достать не удалось). Одна рука не слишком стыдливо прикрывает грудь, другая опущена ниже. Поза боттичеллиевой Венеры. Но девушки — не богини, да и Славка — не Боттичелли. Такие картинки дальнобойщики приклеивают на лобовое стекло, чтобы не спалось в дороге.

Славка от своей работы в восторге. Я стараюсь его не разочаровать.

— Колье получились как настоящие. Здорово!

Он сияет.

— Тебе какая больше нравится?

Я одобрительно мычу в смысле, что обе хороши.

— Вот этой черненькой я буду делать портфолио. Ее друг, Рафик, платит.

Ну, думаю, полку супермоделей прибыло.

Благодарный Славка принес приглашение на тихую вечеринку. Так и написано: «Тихая». Видимо, организаторы трезво оценивают количество гостей, которых удастся собрать в мертвый для Москвы сезон. Тема — презентация дизайнерского стула. Не в физиологическом смысле, как я понимаю, а в мебельном. Мы с Майкой идем.

Она начинает готовиться, как только за Славкой закрывается дверь. Ритуальное расчесывание волос. Внимательное изучение лица в зеркале — судя по нахмуренным бровям, она видит там что-то такое, что ее очень тревожит. На столике перед зеркалом — боевой арсенал: пудра, помада, румяна, тушь. Движения Майки полны артистизма, на лице — совершенная отрешенность. Говорить с ней о чем-либо в этот момент не имеет смысла: она ничего и никого не слышит. Она вдевает в уши длинные сверкающие серьги и опять замирает в самосозерцании.

В таких случаях мы любим «выгулять» наши драгоценности. Начальство это даже поощряет — ходячая реклама все-таки. Ответственность, естественно, ложится на нас — чай, не Каннский фестиваль, охранников на всех не напасешься. Иногда, возвращаясь поздно вечером домой и, сжимая в руках сумку, я думаю: а что, если кто-нибудь узнает, что у меня там бриллиантов на несколько тысяч долларов?

Я тоже выбираю пару серег. Бегло гляжусь в зеркало. Я себя в нем почти не вижу. Настолько привыкла к своему лицу, что замечаю только вскочивший прыщик или шелушащуюся кожу. В отличие от Майки удовольствия от общения с зеркалом не получаю совсем. Почти не глядя, мазнула помадой по губам — и готова.

Стул презентуют в ресторане. Он, как и полагается герою вечера, стоит в центре, на столе. Вокруг с бокалами шампанского прогуливаются гости. Их немного, хотя публика вполне качественная. Говорят, становится модным оставаться в Москве в первые две недели нового года — так поступают люди солидные, которым чужды массовые выходы на горнолыжные склоны с последующими массовыми же посиделками в сауне или баре.

Майка напряжена, как струна. Она напоминает изящную антикварную этажерку на высоких ножках и с выдвинутым верхним ящичком. У Майки красивая грудь, такая под силу далеко не каждому пластическому хирургу. А здесь все свое, натуральное. Мужчины бросают заинтересованные взгляды, но отводят глаза, как только сцепляются с Майкиным твердым сапфировым взором. «Хочу замуж!» — написано на ее прекрасном лице. Видимо, в ближайшие планы гостей честные намерения не входят. Во всяком случае, не сегодня.

Я выхожу из ресторана в ночь. Слякоть под ногами слегка заледенела и похрустывает. Перед выходом я зашла в туалет и сняла украшения. Блондинка, деловито красившая губы над умывальником, посмотрела на меня подозрительно. Я ответила ей не менее подозрительным взглядом: «Ходят тут всякие, а потом бриллианты пропадают!» — и положила вещи в сумочку. Мне еще ехать домой.

Ловлю машину. Водитель рассказывает мне про то, как летом собирается строить баню на даче. Я хмыканьем и междометиями поддерживаю беседу, но думаю о своем. О том, что давно не слышала мужского голоса по телефону (Славка не в счет). О том, что опять забыла купить кошачьей еды, и Василий Федорович это не одобрит. И что свет в ванной перегорел, а починить некому.

Выходя, чуть не упала — нога скользнула по свежему льду, да и шампанского выпито было чуть больше нормы. Сумка выпала из рук. Хорошо, все высыпалось в машину. Водитель охотно помогает собрать скарб, пихает обратно помаду, кошелек, книжку, тампоны… Я невнятно благодарю и, сгорая от стыда, бреду к подъезду.

В.Ф. вьется под ногами. Пока он мне рад. Он еще не знает, что на ужин ему придется глотать кусок сосиски. Съел, конечно, но высказал все, что обо мне думает. Поза крайнего оскорбления (лежа на боку, лапы нервно подрагивают, хвост бьет по полу) сменяется позой голодного обморока. Меня сотрясают конвульсии стыда и раскаяния. Ни один мужчина никогда не умел добиться от меня столь сильного чувства столь экономными средствами.

6 января, пятница

Ищу мобильник в сумке. Моя сумка — бермудский треугольник, мешок, в котором найти что-либо почти невозможно. Я выкладываю на кровать все, что там есть, до последней визитной карточки, еще надеясь, что найду то, что ищу. Хотя уже знаю — ни мобильника, ни пакетика со вчерашними серьгами там нет. Видимо, валяются на полу машины, в которой я вчера ехала.

Меня охватывает ужас. Впрочем, словами это чувство не описать — любое будет слишком слабым. В голове проносится история Аллочки из соседнего магазина — ей было поручено съездить к клиентам с украшениями на дом. Уходя от них, она не досчиталась антикварной брошки. Клиент всегда прав, и тяжесть наказания обрушилась на Аллочку. С тех пор она выплачивает свои 35 тысяч. Осталось уже немного, тысяч тридцать.

Но я-то, я! Сама виновата. Сколько раз говорила себе — чувство, что со мной ничего не случится, живет ровно до первого раза. Предположим, два дня я продержусь — никому не скажу, что серьги пропали. Скажу, забыла дома. А потом?

На минуту я представляю себе, как мы с Василием Федоровичем сидим у метро и просим милостыню. На картонке можно написать: «Потеряла бриллианты. Прошу помочь». Васе-то подадут, он обаятельный и умеет делать беззащитный вид. В себе я не столь уверена.

Все одно к одному. В темной ванной кое-как вымыла голову — свет проникает сквозь маленькое окошко у потолка. Бреду на работу. Должностное преступление давит на мозги. Сказать кому-то — боюсь. Звонила на свой мобильный — он выключен. Естественно.

В сейфовой комнате, которая у нас служит гардеробной и буфетом, увидела себя в зеркало. Волосы справа стоят дыбом, слева лежат подушкой. Пытаюсь поднять левую сторону. Потом — пригладить правую. Результат одинаковый. То есть почти никакой. И надо же, именно сегодня это произошло.

До сих пор не могу опомниться. Открылась дверь, и вошла Ира. Самая большая боль моей не слишком разнообразной юности. Мы вместе начинали секретаршами в одной очень крупной фирме и приятельствовали, как принято у секретарш: бесконечные перерывы на кофе, обмен личными тайнами на батарее в курилке, время от времени — скромная бутылочка куантро после работы. Мы были ровесницы, обе безотцовщины, обе были уверены, что достойны в жизни большего, вместе были влюблены в шефа — седовласого бывшего секретаря парткома, занявшегося бизнесом на прошлых связях. Нас всегда видели вместе. Конторские юноши, за неимением других красавиц под рукой, ухаживали за нами по очереди. Ее за глаза звали «бронзовый бюст» — за большую и крепкую грудь. Меня — «горевестник» — за приступы меланхолии и беспричинные панические настроения.

Она знала обо мне все. Мне казалось, я тоже.

Все началось, когда выяснилось, что в конторе освобождается место младшего менеджера и шеф склонен взять одну из нас — он трудно сходился с новыми людьми. Нашей с Ирой откровенности пришел конец. Я, как щенок, который не понимает, почему его гонят, болезненно переживала холодность окружающих. Мне казалось, со мной внезапно перестали общаться, замолкали, когда я заходила в комнату, смеялись, когда я из нее выходила. Сейчас я думаю, что все это происходило в моем воспаленном обидой мозгу. Скорее всего, люди смеялись не надо мной, а чему-то своему. Но я чувствовала себя тогда, как волк в засаде.

Наконец решилась объясниться с Ириной. Она кусала губу и смотрела на меня исподлобья. Я сбивчиво изложила свои обиды. Она даже не сочла нужным на все это отвечать.

— Ты же понимаешь, что Боливар не вынесет двоих, — в конце концов, вымолвила она. — Коллектив решил, что это буду я. Тебе придется уйти.

И вот теперь она стоит передо мной. Просто тень отца Гамлета, призрак из прошлой жизни. Я узнала ее сразу, хотя она изменилась — видимо, в бывшую секретаршу немало вложено. Сразу отмечаю шубу с собольим воротником (на полного соболя не хватило, злорадствую), дорогие, но безвкусные украшения, холеное злое лицо.

С ней спутник, очень приличный господин средних лет в хороших ботинках. Недостатки (с моей, конечно, точки зрения): слишком много Cartien очки, портфель, часы. Сразу видно: человек состоятельный, хотя не совсем уверен в собственном вкусе и выбирает беспроигрышный вариант. Такой человек всегда отдаст предпочтение вещам проверенным — известному бренду, традиционному дизайну, в случае серьезной покупки — большому камню, непременно с сертификатом. Он же будет брать продавца на измор недоверием, придирками, требованием гарантий и скидок.

Мысленно готовлюсь к бою. Ирина меня не узнает или делает вид. Бродит глазами по витринам, на лице снисходительно-усталое выражение. Мол, что вы такое можете мне предложить, чего я не видала? Наконец открывает рот:

— А Тиффани у вас есть?

Хочется ее послать в магазин «Тиффани» или даже куда подальше. Но я не имею права. Поэтому отвечаю ангельским голосом:

— Нет, но у нас есть очень красивые вещи других марок. Пожалуйста, посмотрите наши витрины, и если вас что-нибудь заинтересует, я готова прийти вам на помощь.

— Мне ничья помощь не нужна. Разве что материальная, но от вас, как я понимаю, я ее получить не смогу.

Спутник Ирины как-то съежился. По-моему, ему неловко. Он благоразумно отвлекает внимание Ирины на сет из белого золота с бриллиантами и изумрудами.

— Это чье? — не слишком вразумительно спрашивает Ирина. Но я ее понимаю.

— Это итальянская фирма… — Я называю имя, обладающее высочайшей репутацией в Италии, но мало известное за ее пределами.

— Не знаю такую.

По глазам Ирины я вижу, что комплект ей нравится, но она считает своим долгом опустить продавца. Не убирая брезгливого выражения лица, она уже схватила цепкой лапкой серьги и тычет ими в уши. На мой взгляд, они для нее слишком нежные. Но сказать я ничего не могу — иначе будет буря. Обычно я искренне советую покупателям, что им идет, а что нет. Но здесь — не тот случай. Если даже она сама поймет, что серьги ее не слишком украшают, то плохи будут серьги, а не она.

— Сколько? — продолжает отрывисто общаться Ирина.

Я называю сумму, хотя уже чувствую, что покупка не состоится. Я знаю этот тип. Им нравится все перебрать, покуражиться над продавцом, показать всем своим видом, что их тут не поняли, и гордо удалиться. Причина обычно весьма проста — дорого. Такие клиенты ходят в магазин не за бриллиантами, а за уважением. Ну и получают, за чем пришли.

Две вещи остались мне не ясны. Почему спутник Ирины не проронил ни слова, а уходя, попрощался лично со мной. И второе. Я уверена, что она меня узнала. Но ни словом, ни взглядом не показала этого.

7 января, суббота

У меня выходной. Есть время порассуждать, как вернуть утраченное. Думаю, не позвонить ли старой клиентке, у которой своя школа, где учат на телохранителей, а значит, хорошие связи с милицией. Останавливает меня только то, что о такой утрате никто не должен знать, особенно клиенты — это бросает тень на магазин. Да и будет ли ей приятно сознавать, что вещи, которые она совсем недавно мерила у нас, таскает на себе какая-то продавщица?

Пытаюсь вспомнить, как выглядела машина. Точно знаю, что не «Мерседес». Номер, конечно, не помню. Найти такую машину в Москве — все равно что отыскать волос блондинки в африканской шевелюре. Водителя тоже не помню, хоть убей. Вот и поправит свои дела за счет моей глупости.

Вчерашний визит из прошлого не прибавляет оптимизма. Снова и снова перебираю в голове подробности. Вижу себя со стороны, и хочется плакать. Бледная, волосы дыбом, из носа течет. Закон подлости — ты выглядишь особенно плохо в тот самый момент, когда отчаянно необходимо выглядеть хорошо.

Я столько лет представляла себе момент нашей встречи с Ириной — она стоит на обочине, и мой шофер обдает ее из лужи с ног до головы. Я выхожу из машины, изображаю радость узнавания, отряхиваю белой замшевой перчаткой грязь с ее не слишком нового пальто и предлагаю заехать куда-нибудь, выпить и вспомнить прошлое.

Или мы встречаемся с ее нынешним шефом на переговорах, он по селектору вызывает ее с бумагами. «Ирина? Не та ли?» — спрашиваю я. Радость узнавания. «Ты совсем не изменилась!» — говорю я. «Зато тебя не узнать», — говорит она дрогнувшим голосом, разглядывая жадным взглядом мою одежду и драгоценности.

Теперь все эти варианты в прошлом. Встреча произошла так, как произошла. И выглядела я совсем не лучшим образом. Реванша не получилось. Я все эти годы репетировала чувство превосходства, которое позволило бы мне быть снисходительной и все простить. Получилось все наоборот. Хорошо хоть она не выказала снисходительности в отношении меня.

Господи, как меня терпит Василий Федорович? Ухожу рано, прихожу поздно. В поставках мяса в морозилку бывают перебои. Количество пищи неудовлетворительно, поэтому выражение голодной скорби морду не покидает. Будь я котом, я бы с такой женщиной жить не смогла.

И это при том, что он просто ангел терпения. Я смотрю на него с особенной нежностью. Скоро, Василий, мы с тобой будем есть только сухой корм. Если, конечно, я не найду серьги. Или хотя бы деньги. Тогда можно будет сказать, что серьги просто продала.

Где взять 25 тысяч?

Так. Спокойно. Таких людей не много, но они есть. Звоню Ленке. Она — человек конкретный, охать и ахать не будет. Насчет денег — это не к ней. Ее жизнь — волшебное поле халявы, но зарплата при этом не больше моей. Если она чем и может помочь, то советом.

Рассказываю ей обо всем — и о серьгах, и об Ирине. Почему-то совпадение этих двух событий кажется мне особым цинизмом судьбы.

— Что скажешь в магазине?

— Ну, не знаю. Скажу, что серьги взяла клиентка показать мужу. У нас обычно так и делают, ничего в этом особенного нет.

— Это даст тебе неделю, — говорит она деловито и безжалостно.

Ленка считает, что лучше занимать у женщин — они потом ничего не хотят, кроме возврата денег. С мужчинами же не всегда ясно — должна ли ты им что-то еще? И если да, то ждут ли они, что ты им и долг вернешь, и за любезность заплатишь? Или если хорошо заплатишь, то можно и долг не отдавать? Еще она точно знает, что мужчин ни о чем просить нельзя — им важна свобода маневра. Вроде как они сами решили помочь, без просьб, слез и нажимов. Женщина, которая хочет добиться своего, должна быть без лишних проблем — веселая, забавная, ласковая, всем довольная. То есть мне в моем нынешнем состоянии рассчитывать не на что.

Среди моих знакомых много богатых женщин. Проблема в том, что почти все они — клиентки магазина. Попросив у них денег, я потеряю их навсегда. Мне, правда, все равно терять — не клиенток, так работу.

Звоню хозяйке школы телохранителей. Знаю ее давно, общаемся мы редко, но почему-то она испытывает ко мне доверие — я в курсе ее жизни. Подозреваю, что лишь в общих чертах, но мне и без подробностей достаточно. Особенно когда она говорит о своей работе. Сейчас главное — придумать, зачем мне нужны деньги. Правду сказать не могу.

Ольга мне рада. Я начинаю преувеличенно бодро: — Что-то вы у нас давно не были. У нас столько новостей, новые коллекции. И как раз то, что вы любите…

Я почти не рискую. Я знаю, что Ольга эту тему не поддержит. Она не равнодушна к драгоценностям, но характер ее работы диктует строгий стиль, от которого она не может отступить. «Представляете, мне люди доверяют свою жизнь, а я сижу перед ними вся в бриллиантах», — сказала мне она при первой встрече. Иногда на нее находит игривое настроение, и она беспорядочно накупает себе бантиков и цветочков. Откладывает до лучших времен. Судя по интенсивности ее работы, эти времена никогда не наступят.

Я еще несколько минут беспечно чирикаю в трубку, пока не понимаю, что Ольга с ее правоохранительной интуицией уже чувствует, что цель моего звонка — другая. Отступать некуда.

— Ольга, знаете, я, наверно, квартиру куплю. Подвернулся такой вариант — грех упускать! В доплату к моей нужно всего 25 тысяч. Вы не могли бы мне одолжить?

— Знаете, я бы с удовольствием, но у меня правило — я не даю в долг.

Я пытаюсь еще немного продержаться на светской волне, но знаю — я позорно провалилась. Ольга видит меня насквозь — у нее глазомер следователя по особо важным делам.

Ладно. Звоню другой знакомой. Когда-то мы встречались в Женеве, куда муж услал ее рожать. Познакомились на набережной Монблан, где она каждый день выгуливала свой живот. Сейчас у нее свой магазин одежды недалеко от нашего. Она меня несколько раз звала к себе работать по старой дружбе, но мне тогда настолько не хотелось никаких напоминаний о Швейцарии, что я отказалась. Ей я плету про то, что хочу, наконец, купить машину.

— Ой, ты знаешь, мне скоро ехать на закупки новой коллекции. Я всегда говорю, что наша общая проблема — вечная нехватка одного нуля в любой сумме! А ты в кредит не пробовала?

Так. Врать я, видимо, совсем не умею. Придется попробовать мужской вариант.

Я гоню от себя мысль об Алексе. При расставании он сказал мне, что я всегда могу рассчитывать на его помощь. Как будто знал, что она понадобится. Он всегда говорил мне, что одна я не проживу и что все мои потуги на самостоятельность могут осуществиться лишь при хорошо обеспеченных тылах. Одним словом, как собака на длинном поводке — когда гуляешь, кажется, что на свободе. Но за едой все равно приходишь на кухню.

Для меня нет ничего страшнее, чем позвонить ему. Это бы означало полный крах — я не могу жить самостоятельно, возвращаюсь в полное эмоциональное рабство. Я знаю — стоит мне услышать его голос, как я буду ждать его звонка с утра до вечера каждый день, обмирая от ожидания и впадая в депрессию от неслучившегося.

И тут я вспоминаю о Валере. Брат моей близкой подруги, нефтяник (не сам, конечно, у скважины стоит, но занимает крупный пост в уважаемой компании), завидный холостяк, все никак не устаканивающийся — личная жизнь категорически не клеится. То есть нравятся ему девушки красивые и ветреные, а им нравятся больше всего его деньги. Он уже и сам в этом настолько убежден, что никому не верит. Уверен, что нормальные женщины в этом мире кончились, но поисков не прекращает. Каждую новую свою пассию он сначала сметает могучим ураганом обаяния и красноречия, а потом умучивает подозрениями и придирками. Расставаясь с очередной дамой сердца, он бывает безутешен. И как Карлсона, спасти его может лишь банка варенья. В его случае это новый Bentley.

У меня с Валерой отличные отношения, он меня зовет «мама» (намекает, гад, что я на пару лет старше) и делится перипетиями своих похождений. Ему я могу рассказать все, как есть. Он реагирует быстро и по делу.

— Приезжай сегодня ко мне во двор. Мы там с друзьями-олигархами вспоминаем молодость. Прямо на детской площадке, часов в семь.

В семь часов я сижу на обледеневшей лавочке во дворе сталинского дома на Кутузовском проспекте. Темно. Замечаю несколько вполне неплохих машин, припаркованных друг за другом. В них сидят люди. Греются, наверно. Наконец появляется мой приятель в дубленке нараспашку — мне он всегда напоминал Пьера Безухова, такой же большой, умный и добрый. Его приход служит сигналом для остальных — они вываливаются из своих машин и устремляются к детской площадке.

Некоторых я узнаю — хозяин телефонной компании, главный редактор авторитетной деловой газеты, парочка депутатских лиц, мелькающих в прессе… Все, кроме редактора, в костюмах, при галстуках. Явно с работы.

С ними девушки, кокетливо кутающиеся в шубки и хихикающие от предвкушения необычности праздника.

Вскоре на аккуратно расстеленной газетке появляются соленые огурчики, шпроты, черный хлеб, ливерная колбаса и много водки. Ножей нет, банки вскрываются кое-как, «олигархи» лезут в них пальцами. Нить беседы я утрачиваю сразу и безвозвратно. Они «трут» что-то свое, часто выпивают, то и дело вспыхивают мелкие выяснения отношений (особенно достается владельцу телефонной компании — по этому поводу всем есть что сказать), но свары подавляются могучим Валериным окриком: «Мы собрались тут, и нам хорошо. А кому не хорошо, может проваливать».

Время от времени от машин подбегают шоферы с трубкой — господа отдыхающие вспоминают молодость по полной программе. Тогда не было мобильных телефонов — значит, их нужно оставить в машине. Но жизнь властно требует свое, и особо важные звонки подносят к столу. Отдыхающие морщатся, всячески выражают недовольство, но уже через несколько секунд, забыв о присутствующих, начинают громко «решать проблемы». Над детской площадкой разносится сочный мат.

Я пытаюсь поймать Валерии взгляд. Он — режиссер этого действа. Мешать ему в момент наивысшего раскрепощения, какое он только может себе позволить, я не хочу. Тихонько прощаюсь и ухожу.

Валера ловит меня на углу.

— Прости, малыш. Я что-то устал сегодня. Позвони как-нибудь потом, ладно? Что-нибудь придумаем.

9 января, понедельник

— Ой, какое милое платьице! У меня когда-то было такое. Я его так любила. Надеюсь, скоро такие снова войдут в моду!

Сегодня мы в магазине вдвоем с Катей. Я так привыкла к ней, что даже не реагирую на ее язвительность. Катя никогда и никому не сказала ничего приятного. Вернее, такого, что могло бы быть воспринято как однозначный комплимент. Она работает здесь дольше всех и поэтому считает себя главной. В этой мысли ее утверждает еще и то обстоятельство, что она — дама из «высшего общества». Вернее, была когда-то. Она была прочно замужем за успешным бизнесменом. Ее знали во всех ювелирных магазинах Москвы и Парижа — она была ударной клиенткой, действительно разбиралась в камнях и собрала большую коллекцию украшений, которые любила демонстрировать подругам.

Все кончилось в одночасье — муж увлекся актрисой из сериала, с которой познакомился на благотворительном балу. Интересно, что Катя была там с ним, сверкая бриллиантами и ни о чем не подозревая. Все решилось в тот момент, когда она направилась в туалет, всего на несколько минут ослабив бдительность и оголив границу.

С блестящей коллекцией пришлось расстаться. Подозреваю, что ячейка в банке, где она хранилась, в один прекрасный день перестала открываться для Кати.

Спустя некоторое время она получила предложение поработать у нас — в одном из тех магазинов, где недавно ее принимали как самую желанную гостью. Ее ценили за то, что она умеет вести себя как леди. Она согласилась, но что-то в ней надломилось. В душе ее поселилась тягучая ненависть к тем, кто остался в жизни, которой она уже не жила. С клиентами она разговаривает сквозь зубы и даже не пытается изобразить радость по поводу их прихода. С утра она идет к сейфу, достает самое дорогое колье и вешает его на шею. Со скромной одеждой продавца это смотрится достаточно абсурдно. Иногда с ней случаются совсем странные вещи: она начинает отговаривать покупателя от уже, казалось бы, совершенной сделки. Особенно достается «изменникам». «Вам эта вещь не подойдет. Она слишком дорогая», — заявила она как-то престарелому бонвивану, который женился чуть ли не каждый год, и всякий раз с серьезным кольцом. Причем кольца с годами становились все дороже — видимо, бонвиван выходил в тираж, и кольца играли для невест роль своего рода виагры.

Когда в магазине раздается звонок, Катя коршуном бросается к телефону. Заинтересованность в голосе быстро сменяется презрительным равнодушием.

— Это тебя.

В трубке — мягкий мужской голос.

— Здравствуйте. Я был у вас пару дней назад. Нам ничего не подошло в вашем магазине, но мне бы хотелось встретиться с вами и обсудить то, что мне нужно.

— Конечно. Когда вам удобно подъехать?

— Дело в том… — голос в трубке мнется. — Я бы хотел встретиться с вами вне магазина. Вопрос щекотливый, может, вам будет там неудобно.

До меня внезапно доходит — это спутник Ирины. Значит, я должна пройти еще и через это — вместе с ее другом выбирать для нее подарок. Я так растеряна, что соглашаюсь. Катя смотрит подозрительно и ревниво — приятные мужские голоса звонят нам нечасто. И практически никогда — мне.

— Кто это был? — спрашивает она голосом, в котором чересчур много равнодушия.

— Знакомый, — говорю я. Почему-то таинственность, на которой настаивал спутник Ирины, интригует меня и не позволяет сказать правду.

Мы договариваемся встретиться в «Вертинском» после работы. Само по себе время встречи не слишком подходит для деловых переговоров — магазин закрывается в 10 вечера. Он приходит раньше меня. Его зовут Павел. Пока он читает меню, у меня есть возможность рассмотреть его внимательнее.

Как это я не заметила в первый раз, что у него борода? Уже седоватая, но ухоженная, пожалуй, ему идет. Глаза зеленоватые, чуть навыкате, пальцы тонкие. Похож на парадный портрет Николая II в год трехсотлетия Романовых. У меня по поводу бородатых мужчин есть своя теория. Мне кажется, бороду носят неисправимые эгоисты. Они настолько себя любят и жалеют, что не хотят бриться, чтобы не царапать нежную кожу. Или скрывают слабый подбородок. А скорее всего, и то и другое. В любом случае Ирине повезло — вид у мужчины вполне приличный. Одет дорого, но меня смущает костюм в яркую широкую полоску. Явно пытается стилизоваться под ретро. Хотел быть Великим Гэтсби, а получился Доктор Айболит, неудачно загримированный под Аль Капоне.

Я терпеливо жду, когда Павел выскажется о цели нашей встречи.

— Вы, наверно, недоумеваете, почему я вас пригласил сюда? — говорит он, словно прочитав мои мысли.

— Думаю, у вас есть какие-то специальные пожелания по поводу украшений? Что-нибудь особенное?

— Да. У моей подруги есть несколько старых вещей, доставшихся от бабушки…

«Как же, — думаю я. — Бабушка, наверное, была комиссаром и ходила с наганом на экспроприацию буржуев. Или гуляла с матросиком с «Авроры».

— Мне бы хотелось подарить ей что-нибудь в том же стиле. Сейчас под старину уже мало кто работает, да я и не специалист. Может, вы мне поможете найти мастера?

Я знаю этот тип людей — за неимением собственных корней они готовы либо присосаться к чужим (и тогда шерстят по мировым аукционам), либо их сымитировать (заказав новодел под старину). Павлу нужно второе, хотя я бы посоветовала ему первое. Выйдет дешевле и будет больше соответствовать задаче. О чем я ему и говорю с большевистской прямотой. Скоро как раз начинается сезон ювелирных торгов Christie's и Sotheby's в Европе, где старинных вещей за вполне небольшие деньги всегда много.

Павел заказывает белое вино. Чувствую, вопросы у него накопились, встреча затянется. Так и есть.

— Знаете, даже не знаю, как сказать. Дело в том, что я в молодости мечтал быть ювелиром. Даже узнавал, где учат на ювелира. Но стал врачом.

— Каким, если не секрет?

— Я — гинеколог.

Тогда понятно. Ирине повезло вдвойне.

— Сейчас, когда у меня своя клиника, я решил вернуться к своей мечте. Нарисовал и сделал первую коллекцию. Вы не посмотрите как профессионал?

Я киваю. Он с готовностью лезет в портфель, сразу превращаясь из успешного доктора в мастера-самоучку. На лице — смесь гордости и волнения. Хотелось бы видеть его в момент, когда он нашел внутри какой-нибудь редкий полип — озарено ли его лицо таким же светом?

На столе лежат плоские золотые диски с бриллиантами. Где-то угадывается солнце, где-то крест. Такие вещи любят носить подростки. Только сделаны они должны быть из стали и стоить в базарный день три копейки.

— Я хотел использовать древние славянские символы, — волнуется Павел. — Мне кажется, людям должны быть интересны их корни.

Опять эти корни! Где он славян-то в Москве видел?

— Как вы думаете, можно ли заинтересовать этой коллекцией магазины? Им же, наверно, нужны российские бренды?

Уже и бренд. Собираюсь с мыслями.

— Видите ли, — осторожно начинаю я. — Мне кажется, перед тем, как предлагать коллекцию магазинам, над ней стоит еще поработать. Изучить литературу по ювелирному дизайну. Посмотреть, каково должно быть соотношение качества и цены, чтобы заинтересовать магазины. Вот, например, во сколько вам обошлось изготовление этих вещей?

— Я люблю до всего доходить сам. Книги мне не нужны. А вещи я сначала делал в Эмиратах, но мне не понравилось качество. А потом поехал в Италию. Там сделали лучше, но дорого. Я итальянцев боюсь — вдруг они украдут мои идеи?

Господи, там и идей-то нет, если, конечно, не допустить, что Павел придумал форму круга. Итальянцы воруют, а мы тут круги изобретаем.

— Но вы согласитесь со мной еще встретиться? — вдруг говорит он.

— С какой целью?

— Может, я смогу быть вам чем-нибудь полезен?

«У меня бриллиантов пропало на 25 тысяч», — хочу сказать я, вспомнив, как Ирина высказалась по поводу того, что я вряд ли смогу оказать ей материальную помощь. Сейчас ситуация столь же гипотетическая, хотя и обратная.

Вместо этого я прощаюсь.

— Но я могу хотя бы узнать ваш мобильный телефон?

— А у меня его нет. Забыла в случайной машине.

— Ну, вот видите. Значит, я могу быть вам чем-то полезен.

— Да я даже номера ее не помню!

— Дайте мне все-таки ваш телефон. Что-нибудь придумаем.

Павел столь немногословен, что остается лишь предположить, что за его скупыми фразами гнездятся большие страсти, подкрепленные большими возможностями. Я прощаюсь, гордо, как мне хотелось бы верить, отказываюсь от предложения подвезти меня домой и ухожу.

Итог дня: телефона нет, драгоценности не найдены. Нужно искать деньги в долг. Встреченный симпатичный мужчина — один. Положительных эмоций в связи с тем, что он друг моей злейшей врагини — ноль.

Нужно обсудить все это с Леной.

10 января, вторник

— Не понимаю, чего ему от меня надо?

— Да то же, что и всем остальным. Ты не урод, остроумна, занятна, умеешь слушать. Идеальный вариант для самовлюбленного мужчины. Ты что думаешь, они нами интересуются? У них бесконечный роман с самими собой. Они лишь ищут зеркало, которое им льстит. Знаешь, как в некоторых магазинах — зеркала чуть-чуть вытягивают, немного худят. Никому от этого никакого вреда — только продажи повышаются.

— Но у него же есть Ирина. Полная мне противоположность…

— Ну, не скажи. Это тебе сейчас так кажется. А когда-то дружили, было много общего.

— Да я бы застрелилась, если бы у меня было сейчас такое выражение лица, как у нее. Она же считает, что мир придуман для ее удобства, а люди рождаются, чтобы ей угождать.

— А может, ему надоела ее стервозность, и он ищет чего-то другого.

— Ну да, профессионального совета.

— Да погоди. Может, это лишь предлог для того, чтобы с тобой встретиться. Чего сейчас гадать?

Ленка, как и я, не была замужем. Поэтому мысли о браке у нее сугубо теоретические. Она всегда говорит, что не может представить себе, как это можно с одним человеком провести больше суток в одном помещении. Мои познания в этом смысле чуть глубже, но столь же безрадостны. Правда, в отличие от нее я верю в любовь. Ничего не могу с собой поделать — все кажется, что где-то она есть. Иначе вокруг нее не поднимали бы весь этот шум, люди не читали книг и Голливуд бы обанкротился.

В магазине с утра переполох. Приехала Алена, наша любимая клиентка. У нее темные волосы, выразительные глаза, прелестная фигура и сильная страсть к ювелирным украшениям. Все это делает ее желанной гостьей. Сегодня она ворвалась в магазин в таком виде, что мы ее не сразу узнали. Горный загар, темные очки, распухший нос. В одежде едва уловимый беспорядок.

Поколебавшись, Алена сняла очки. Ужас! Один глаз совершенно заплыл, другой налился кровью. На переносице синяк.

— Этот мерзавец опять распустил руки! Представляете, я всего один раз спустилась с горы с Зелениным, и то не вместе, а одновременно. Ну, так получилось. А он на меня набросился!

«Мерзавец» — это ее муж. Он старше Алены лет на 20, в хорошие минуты балует, в плохие — ревнует по-черному и бьет смертным боем. Алена его боится, но уйти не может. Или не хочет — девятилетняя дочь, дом на Рублевке, ежемесячное пособие в размере 30 тысяч (ах, как бы оно пригодилось мне сейчас!). Да и самой уже 32, шансов устроиться столь же уютно почти нет. Алена часто жалуется, что молодая смена напирает сзади, она это чувствует просто физически.

Муж ее вполне устраивает. В основном. Зол, но отходчив. Чем больше бьет, тем больше дарит. Алена уже научилась измерять размер нанесенного ущерба в каратах. Нынешний случай тянет каратов на семь.

— Дайте посмотреть, что у вас есть. Я выберу. А то он купит что-нибудь не то, в чем мне на люди показаться стыдно будет.

Мы охотно раскладываем наши богатства. Алене идет все. Но особенно — жемчуг. Она выбирает кольцо с огромной идеально круглой белой жемчужиной. Ее принцип — ленинский. Доверять, но проверять.

— А чем вы докажете, что жемчужина натуральная?

Терпеливо объясняю, что жемчужина культивированная, то есть выращенная при участии человека. Жемчуг такого размера и идеальной формы встречается крайне редко и стоит очень дорого.

— И все-таки, чем вы докажете, что она настоящая?

Я советую ей отнести жемчужину в стоматологическую клинику и сделать рентген. Там все станет ясно.

— А если я захочу поменять жемчужину?

— Это будет довольно сложно, нужно будет ждать. Аукционы жемчуга бывают раз в год, и такая жемчужина попадается одна на несколько тысяч.

Кажется, перспектива оказаться обладательницей чего-то, что трудно найти и что стоит дорого, увлекает Алену. Она даже забывает про свой подбитый глаз.

— Я хочу что-нибудь еще. Одного кольца мало. А то он решит, что легко отделался. Вы не думайте, я сняла побои.

Мне хочется сказать, что такие синяки достойны большого колье, но благоразумно молчу. Алена выбирает браслет и серьги.

Начинается главная сцена спектакля — борьба за скидки.

Без скидок Москва не живет. Никому не придет в голову, скажем, требовать скидок в булочной. Но бриллианты — не хлеб, и каждый считает, что за крошечный бесцветный камушек с него берут непомерно много. Московские магазины соревнуются, у кого больше скидки, заведомо ставя слишком высокие начальные цены. Покупателю это не важно. Дорого внимание. Размерами скидок подруги хвастаются друг перед другом за ланчем в Vogue Cafe. Скорее всего, именно это заставляет их делать покупки здесь, а не в Европе. Где-нибудь в Милане так не покуражишься да и уважения не получишь.

У Алены — максимальные скидки во всех ювелирных магазинах города. За то, что она приходит к нам, а не в «Третьяковку» или «Лувр», мы должны сказать отдельное спасибо. Надо отдать ей должное, она не любит, чтобы все вокруг знали, где она купила драгоценности и сколько это ей стоило. Наши вещи не столь узнаваемы. А значит, показывая обновку подругам, можно немного завысить каратность и цену. А это всегда приятно.

Наше отдельное спасибо выражается в дополнительных пяти процентах к ее тридцати.

— Завтра приедет водитель мужа, привезет деньги, — небрежно говорит она и удаляется с видом победительницы.

Ее визит — хороший знак. Народ начинает возвращаться из отпуска. Значит, сейчас начнут подсчитывать раны и потери. Многие барышни даже на горный склон выходят в бриллиантах, поскольку сейфы в куршавельских гостиницах игрушечные. Впрочем, мне почему-то кажется, что не только из-за сейфов… А куда в первую очередь бежит девушка, потерявшая бриллианты в снегах? Правильно, к нам.

12 января, четверг

Даже затрудняюсь написать, что случилось вчера. Если это не чудо, то тогда чудес вообще не бывает.

Подхожу вечером к своему подъезду. Там маячит какая-то темная фигура — со страху мне показалось, двухметрового роста. Я остановилась. Дальше идти боюсь, жду, когда кто-нибудь выйдет гулять с собакой.

Фигура резко метнулась ко мне. Я — от нее.

— Девушка! Да вы не бойтесь! Вы же со мной ехали неделю назад. Еще сумка у вас упала!

Я издала слабый писк — то ли удивления, то ли страха.

— А я смотрю утром — мобильник валяется, и пакетик какой-то. Думаю, трудно даме без мобильника. Решил вас дождаться.

Я не слишком рада, что меня назвали дамой, но в данной ситуации готова даже на старушку.

Парень привез телефон и пакетик, в который (святой!) даже не заглянул. Я не знаю, как благодарить. Единственное, что приходит в голову, — предложить вознаграждение.

— Да ну что вы! — Парень как-то даже обуглился от обиды. — А вот чаю выпью с удовольствием.

Я не очень люблю ночных гостей, но человек мне фактически жизнь спас. Что ж я ему, чаю не налью?

Идем в подъезд. В лифте я впервые смотрю ему в лицо. Ничего себе, сильное. Глаза, широко расставленные и зеленые, как у кота. Что, учитывая мою особую слабость к Василию Федоровичу, кажется мне весьма симпатичным.

— Вы проходите. Я сейчас чай поставлю. Но сначала кота накормлю.

В.Ф. недоверчиво обнюхал гостя, но дичиться не стал. Даже удержался от своих обычных голодных обмороков. Степенно поел, умылся и уселся слушать, о чем мы будем говорить.

Самое смешное, что парня тоже зовут Василий. Бывший спортсмен, где-то там бегал, и говорит, неплохо. Потом случилась сложная травма ноги — по глупости, на рыбалке: сорвался с крутого берега. Спорт пришлось оставить. Пару раз интереса ради участвовал в показах спортивной одежды в качестве модели, но не понравилось — слишком много вокруг оказалось нетрадиционной ориентации. Обо всем этом поведал мне простодушно и даже с некоторым юмором. Говорит, к счастью, чисто, с московским произношением (вот уж чего не терплю, так это провинциального говора — ничего не могу с собой поделать!). Сейчас у него свой магазин обуви (коллеги, значит). Хочет открывать сеть. В общем, нормальный герой нашего времени.

В целом он мне понравился. Не пытается умничать, в меру бесхитростен, в меру лукав.

Я сочла, что провела вечер довольно приятно, а учитывая его причину, то и вовсе замечательно. Тут-то все и произошло.

Я даже не знаю, как это получилось. Я пошла на кухню относить чашки. Он двинулся за мной и возле раковины стремительно, как кот на мышь, бросился на меня. Поцелуй вышел смазанным, но Василия это не смутило.

Я, конечно, могла сопротивляться. Но ни сил, ни, честно говоря, желания это делать у меня не было. Мне было приятно чувствовать на себе мужские прикосновения. Тело благодарно отозвалось.

— У тебя классное тело, — это было последнее, что я слышала.

Дальше все было как в тумане. Очнулась я почему-то в комнате, на кровати. Рядом лежал почти незнакомый человек. Его рука обнимала меня за голые плечи. Наверно, надо о чем-то говорить?

— Сколько тебе лет? — кажется, я выбрала далеко не лучший вопрос.

— Двадцать пять. А что?

— Да ничего. Я старше.

— Тебя это волнует? Меня — нет.

Боже мой, что я делаю? Вдруг об этом кто-то узнает?

Стоило столько лет держаться, изображать безутешность от утраченной любви, чтобы вот так отдаться первому встречному. Да еще с первого раза. Или нашу встречу можно считать уже второй?

— Ты мне дашь свой телефон?

— Зачем?

— Я хочу тебя еще раз увидеть.

— Зачем?

Василий посмотрел на меня как-то странно. — Ты мне нравишься. Вот зачем.

Не знаю почему, но мне было приятно. Разум пока сопротивлялся, но в горле застрял благодарный комок. Не хватало еще влюбиться в спортсмена.

13 января, пятница

— Что-то ты последнее время сияешь! — Катя подозрительно вглядывается в мое лицо. — Кстати, давно хотела тебе сказать — я тут мерила джинсы D&G, у них такой крой замечательный, все лишнее скрадывает. Ну, вообще ничего не видно. Тебе пойдет. Хочешь, дам адрес? Там сейчас распродажа.

Ну почему она не может ничего сказать просто? Зачем намекать на то, что линия моих бедер несколько отклонилась от идеальной?

Я ничего не отвечаю и начинаю вместе с Майкой выкладывать украшения из сейфа. Майка взволнованно рассказывает мне об очередной судьбоносной встрече, которая случилась у нее вчера.

— Представляешь, он подошел прямо ко мне и сказал: «Откуда ты, прелестное дитя?»

Меня передергивает от манерности. Хочется сразу сказать Майке, что, скорее всего, кавалер не идеален. Вместо этого подозрительно спрашиваю:

— Сколько ему лет-то?

— Не знаю, но выглядит отлично. На вид лет сорок, благородная седина.

Все шестьдесят, судя по высказыванию. Бедная Майка!

У меня звонит мобильный — первый раз за все это время. Непроизвольно вздрагиваю. Я уже как-то отвыкла от этого звука. В трубке — решительный мужской голос.

— Слушайте меня внимательно. Этот телефон был украден. Рекомендую вернуть владельцу, иначе ваше местонахождение будет определено специальной службой ФСБ.

— Здравствуйте, Павел. Это я. Не надо ФСБ. Мне уже вернули телефон. Спасибо за хлопоты.

— Простите, ради бога. Вы, наверно, считаете меня идиотом? Во всяком случае, я себя таковым чувствую. Но хорошо, что все хорошо закончилось.

Договариваемся встретиться сегодня на презентации новых Audi. Не знаю, зачем я согласилась. Может, потому, что хочется досадить Ирине? Или, наоборот, узнать о ней побольше, найти тайный изъян. Даже не думала, что меня это будет так занимать через столько лет…

Я вспоминаю, как ей всегда удавалось манипулировать мной. Если ей было что-то нужно, она никогда не подходила сама. Просто тихим голосом произносила: «Марин, а Марин! Пойди сюда!» И я шла, даже не сознавая, в чем дело.

Тогда я еще праздновала свои дни рождения. И вот в какую-то из еще веселых дат Ирка появилась в моей разношерстной компании. Она была само обаяние: весело смеялась туповатым шуткам моего давнего товарища, который в тот момент решал, к какому полу прибиться, неумеренно восторгалась вкусом довольно вычурно одетой приятельницы, медленно растягивая слова, обсуждала сериальные страсти с другой моей гостьей. Впрочем, через минуту, увидев действительно достойного собеседника, уже насмешливо передразнивала поклонницу сериалов.

Потом, когда мы остались одни, разложила по косточкам всех, кого увидела, и делала это настолько уморительно и точно, что я то и дело бросала мытье посуды и хохотала вместе с ней. Как-то само собой получилось, что в короткое время все эти люди исчезли с моего горизонта.

Не думаю, что она делала это сознательно. Просто шаг за шагом отвоевывала свою территорию. Могучий инстинкт собственницы — все самое лучшее должно принадлежать ей, люди должны ей служить.

Однажды я собралась в Питер на свидание — познакомилась с интересным парнем, и он позвал меня в гости. Ира тут же напросилась в попутчицы. У нее в Питере был свой интерес — она была влюблена в тамошнего художника. Ей даже не пришло в голову, что я могу ей отказать.

Мой приятель устроил меня в квартире своей мамы. Ирина, естественно, решила, что будет жить со мной.

И почему я тогда не возразила? Мне казалось неудобным отказать лучшей подруге. Поездка превратилась в кошмар. Ира не оставляла нас ни на минуту, без конца треща о своем художнике, который, судя по всему, вовсе не жаждал ее видеть. Мое свидание было скомкано.

В конце концов, я уехала. Она решила остаться еще на день — художник все-таки разрешил ей зайти. В тот же день вернулась мать моего приятеля и крайне удивилась, застав в своем доме чужую барышню. Ирина же нисколько не смутилась.

Стоит ли говорить, что мой питерский роман расстроился, так фактически и не начавшись.

От воспоминаний меня отвлекла Оксана. Обычно она приходит в наш магазин просто так, поговорить. Она замужем за бывшим спортсменом, который сейчас в большом бизнесе. Как и многие мужья этого ранга, он считает, что покупать можно только украшения с именем, то есть большие бренды. Оксана выбор мужа обычно презирает и в отместку покупает у нас то, что действительно нравится.

Ссорится Оксана с мужем часто. До рукоприкладства, к счастью, дело не доходит, но в молчанку периодически играют. Долго это, впрочем, никогда не продолжается — Оксана редкостная даже по московским меркам красавица, а у мужа, скорее всего, сердце не камень.

На этот раз Оксана пришла пожаловаться на жизнь. Мы садимся за столик, я варю кофе.

— Представляешь, он два дня назад не пришел ночевать. Сегодня вернулся поздно и принес трехкаратник от Wan Cleef & Arpels. Наверно, шел мимо, когда уже все было закрыто, и купил первое попавшееся, чтобы не с пустыми руками в дом прийти.

Она вынимает из коробочки сверкающее кольцо. Как всегда у Van Cleef, очень изящное. Я выражаю свое восхищение.

— Да ты что? Я его чуть с лестницы не спустила. Неужели он думает, что я буду носить такое?

— А в чем дело?

— Да его же совсем не видно! А если бы ты знала сколько он за него заплатил, ты бы вообще упала!

Она называет сумму, за которую в менее пафосном магазине можно купить хороший бриллиант каратов на 12. Я сочувствую.

— И что ты будешь делать?

— Я сегодня пыталась его вернуть, но ничего не получилось. Можно доплатить и взять другое, пять каратов. Это уже лучше, но все равно — я таких трат не понимаю.

— Не расстраивайся — он же хотел как лучше. Мужчины вообще падки на ярлыки и имена.

Оксана, спрятав свой бриллиант, приступает к лечению от семейного разочарования. Выбирает прелестное колье с голубыми опалами и бриллиантами. Ей как раз нужно было что-то такого цвета к новому платью. Легко платит 20 тысяч и, умиротворенная, уходит. Я уверена — Сардиния этим летом будет у ее ног.

Интересно, что мужчины, четко знающие цену всему, почему-то в вопросе с бриллиантами ведут себя как дети. Им кажется, что, покупая такую никому не нужную вещь, важно получить гарантии ее ликвидности. Иными словами, без возражений и лишних колебаний выкладывая несколько сотен тысяч за новый автомобиль, они готовы безропотно ждать полгода, когда машина придет с завода. Причем все знают, что новая игрушка потеряет как минимум треть цены, как, только ее колеса коснутся асфальта. Приобретая же ювелирное украшение, мужчина торгуется, как на рынке, капризничает, сомневается, потрясает последними сводками мировых цен на бриллианты, требует гарантий, что при случае бриллианты можно будет продать с выгодой для себя… Причем обычно торг идет за дизайнерские вещи, которые вообще чего-то стоят лишь потому, что прошли через руки художника и мастера. Мужчине эти соображения не известны. Дизайнерские труды он оценивает презрительным словом «бижутерия», но при этом интересуется, может ли россыпь сапфиров и бриллиантов служить надежным вложением капитала.

Эти люди не понимают, что даже крупные бриллианты в наши дни вряд ли могут быть хорошим вложением — разве что в том случае, если вы чувствуете, что вам в ближайшее время нужно будет срочно по независящим от вас обстоятельствам смыться за границу. Или необходимо срочно сбросить большую массу наличных денег. Есть множество способов вложить деньги, причем так, что они будут работать. Цены на бриллианты растут на мировом рынке, и можно этим утешаться, просматривая биржевые сводки. Конкретный же камень (если он не уникален) продать достаточно трудно, конкуренция огромна, предложение значительно превышает спрос. Так что его цена остается в значительной степени виртуальной.

Все это мне в свое время поведал Лев Сергеич. Знаний у него уйма. Если бы он так разговаривал с интересующими его дамами, глядишь, что-нибудь и сложилось бы. Но преодолеть себя он не может. Либо женщина, либо собеседник. Меня второе положение устраивает гораздо больше.

14 января, суббота

Вчерашняя презентация обернулась кошмаром. Во-первых, Павел настоял на том, чтобы за мной заехать, хотя я уверяла его, что мне гораздо удобнее будет встретиться прямо на месте. В результате — маленький переполох среди наших дам. Теперь будут допросы с пристрастием — кто да что. Я бы рада была на них ответить, да не знаю как.

Павел столь преувеличенно галантен, что у меня закралось подозрение в ненатуральности происходящего. Машина — Ford желтого цвета (ну как тут не быть подозрительной?!). Прямо «новое желтое такси». В зимней городской грязи наш выезд смотрится достаточно экстравагантно.

Спустя два часа мы все еще ехали. Стало окончательно ясно, что мы безнадежно заблудились. Неунывающий Павел листал городской атлас, лихо заворачивал, три раза промахивался мимо нужного поворота. Я старалась не обращать внимания на то, что он нервничает. Видимо, он совсем не привык чувствовать себя идиотом, а в общении со мной ему это постоянно приходится делать.

Разговор не клеился. Он пытался быть интересным, разговаривать о кино, о книгах. Но я в кино давно не была — как-то не с кем, и мои сегодняшние впечатления ограничиваются телевизором. Как писала моя любимая Джейн Остин, беседа не была оживленной, молчание иногда становилось томительным.

Наконец мы прибыли. Вечеринка была уже на излете. Подъезжали настоящие тусовщики — те, кто не любит официальных речей и толчеи у фуршетных столов, а выполняют правило Золушки: прийти не первым и уйти не последним. В этом — залог того, что вас все заметят.

Коротконогая блондинка, вечно жующая жвачку, вошла, разговаривая по телефону. Не отрываясь от трубки, обошла зал по периметру, поцеловалась с парочкой важных кавказцев, попозировала вездесущему Славке (сумочка от Маккуина при этом выставлена на всеобщее обозрение) и вышла. Светская дань отдана, все ее видели, она всех видела. Больше мероприятию не было уделено ни минуты. Я невольно восхитилась. Вот это да! Мне бы такие навыки светского полета. Я-то со своим дурацким спутником тут простою еще долго. Он, как я понимаю, тащится от выставленных машин и не уйдет, пока не посидит за рулем каждой и не узнает все технические подробности у менеджера.

Не нашла ничего лучшего, как отправиться на поиски туалета. В полумраке наткнулась на какого-то человека. Подумала, что это официант, и спросила его, где тут у вас… Он как-то странно всмотрелся в меня и сказал, что с удовольствием проводит. В голосе — едва уловимый иностранный акцент. Я смутилась, но поплелась следом.

Рядом с искомой дверью я остановилась, чтобы его поблагодарить. И поняла, что он вовсе не официант. Меня в темноте ввел в заблуждение слишком строгий костюм с ослепительно белой рубашкой. Редкий мужчина в таком костюме не будет похож на официанта. Этот как раз ничем не рисковал — ему была свойственна та врожденная элегантность, которую сегодня почти не увидишь. Разве что у Джорджа Клуни, но где ж его встретишь?

Лицо мужчины показалось смутно знакомым. Но не стоять же у туалета, силясь вспомнить, кто это? На тусовках все кое-как знакомы. Наверно, видела когда-то.

Мой спутник, оказывается, меня потерял и соскучился. Мы быстро уходим — делать там больше нечего. Мне стыдно в этом признаться, но самым волнующим приключением вечера стал поход в туалет.

16 января, понедельник

Павел проявляет такую активность, что я даже волнуюсь за его пациенток. Когда он успевает вести прием? Вчера вечером видела его по телевизору — он вручал какую-то премию в очередном эстрадном конкурсе. Помимо премии, подарил конкурсанту — ну, угадайте с трех раз! — очередной свой золотой диск. Без паблисити нет просперити, как говорили акулы пера времен моей юности.

Хотя по телевизору сказали, что идет прямая трансляция, Павел тут же опроверг это своим звонком. Спрашивает, видела ли я его.

— Ну, видела.

— И как? Как смотрелись мои украшения?

— Честно говоря, было не очень видно.

— Да я и согласился-то только ради того, чтобы это все увидели.

— Наверно, в «Магазине на диване» было бы виднее.

Он замолчал. Надо думать, обиделся. Мне не слишком нравится, что обижать его становится у меня вроде привычки. Я ловлю себя на том, что веду себя с ним, как будто мы сто лет женаты и каждое слово супруга невероятно царапает. Кажется, это называется «синдром постоянного раздражения». Супругам в этом случае рецепт один — срочно расстаться. Но мы-то еще и встречаться как следует не начали!

А может, я на нем вымещаю свою застарелую злость к Ирине?

Кстати, как она? С той первой встречи, когда он что-то говорил об украшениях для нее, он ни разу даже не обмолвился о том, что несвободен. Его готовность в любую минуту сорваться и бежать со мной куда-нибудь на очередную презентацию поражает. Судя по количеству его звонков и неподдельному энтузиазму, у него нет занятых вечеров. Ей-богу, еще немного, и я спрошу его напрямую.

А почему бы не сейчас?

— Кстати, что вы решили насчет старинных украшений? Едете на аукцион?

— Пока не знаю. Это зависит от Ирочки.

Мне ничего не стоило изобразить ревнивую заинтересованность в голосе.

— А она кто?

Павлу явно льстит мой интерес.

— Мы встречаемся уже год. Но у нас ничего не решено.

Я продолжаю играть роль ревнивицы.

— А что она думает по поводу наших с вами встреч?

— Да что вы! Она ничего не знает. Ирочка такая нежная, я не хочу ее травмировать.

— А меня можно травмировать?

— Вы, кажется, начинаете выяснять со мной отношения?

— А вы любите отвечать вопросом на вопрос? У нас нет отношений, которые стоило бы выяснять.

Павел на верху блаженства. Ему кажется, что я нервничаю. По его мнению, это значит, что он мне не безразличен.

— Вы мне очень интересны. И по-человечески, и профессионально. Я думаю, Ирочка не обидится, если мы с вами немного поговорим о ювелирном искусстве.

Как же, не обидится. Помню, как она бросалась наперерез, если в моей жизни намечался мало-мальски приличный парень. Всеми правдами и неправдами старалась с ним познакомиться (увы, чаще всего это делала я сама, не в силах противостоять напору «лучшей подруги»), а потом парень переставал со мной встречаться. Обычно потому, что начинал встречаться с ней. Но иногда — просто уходил, без видимых причин. Подозреваю, что-то она им говорила обо мне такое, что убивало интерес наповал.

Да что говорить — из-за нее оборвался мой самый серьезный роман. Он зашел настолько далеко, что я собиралась замуж и со дня надень ждала предложения. До тех пор, пока однажды утром, сладко потягиваясь на смятых простынях в его постели, не обнаружила кружевной лифчик, засунутый между подушками. Я сразу его узнала — два дня назад Ирка хвасталась мне в туалете своим приобретением. Я встала, оделась и молча, ушла. Меня не интересовали объяснения моего друга, которые он лихорадочно изобретал на ходу. Я была уверена — она сделала это нарочно. Девушки обычно не оставляют лифчиков в чужих постелях. Это была своего рода визитная карточка: «Здесь была я».

Павел полон энтузиазма. Похоже, моя «ревность» напрочь сняла обиду. Он снова готов общаться. На этот раз зовет в Жуковку, на «Веранду». Пока не решила, поеду или нет. С одной стороны, интересно — я давно там не была. С другой — о чем мы будем говорить?

18 января, среда

— Чем отличается свет от полусвета?

Мы едем в Жуковку. Машины движутся медленно, друг за другом в один ряд. Главное — дорога одна, заблудиться нельзя. Свернуть тоже. Так что рано или поздно мы доберемся.

— В XIX веке это деление было достаточно четким, — обстоятельно отвечает Павел. — В свет выходят с женами, в полусвет — с содержанками. Помните, у Бальзака — в «Оперу» ездит свет, а в «Амбигю Комик» — полусвет.

— В таком случае, куда мы сейчас едем, в свет или полусвет?

Павел задумывается.

— По старым понятиям, наверно, в полусвет. Но сейчас все так перемешалось…

— Но мне не хочется сидеть среди содержанок!

— Не волнуйтесь. Там будут не только они.

Да я не особенно и волнуюсь. Сама совсем недавно была в этой роли. Но Павлу об этом знать не обязательно. Я перевожу разговор на то, что мне гораздо интереснее — на Ирину.

— А чем занимается ваша подруга?

Павла, кажется, шокирует резкий переход от содержанок к подруге. Поэтому отвечает он несколько поспешно и как бы оправдываясь:

— Она — дизайнер модной одежды. И еще шьет шубы. У нее даже в Европе и Америке покупают.

Я вспоминаю ее соболий воротник — наверно, не шибко покупают, если хватило только на него.

— Мне как раз нужна шуба. Можно мне как-нибудь посмотреть?

— Вы знаете, у нее очень дорого.

— Да, конечно. Куда уж мне. Нас, продавцов, вообще-то учат: самые большие три ошибки, которые мы можем совершить, — это попытки угадать возраст, размер и состояние кошелька покупателя. Вас бы продавцом не взяли.

Павел понимает, что сморозил что-то не то.

— Мне бы не хотелось, чтобы у Ирины сложилось ложное впечатление о наших отношениях. Я могу сказать, что вы моя пациентка.

Я замолкаю. Меня подмывает сказать что-нибудь колкое, но не могу сообразить что. Главное, чтобы он не понял, что у меня есть какой-то интерес к ней помимо шуб.

Наконец мы выруливаем на стоянку в Жуковке. Желтый «фордик» выглядит сиротой среди «Порше» и «Бентли». Мой кавалер как-то съеживается под презрительно-сочувственными взглядами охраны.

Мы заходим в теплое помещение ресторана. Почти все столы заняты. На покрытых коврами диванах развалились блондинки с будто глаженными утюгом волосами. Что меня бьет сразу и наповал, так это обилие смелых декольте не по погоде. Хорошо вылепленные известным всей Москве хирургом-боливийцем бюсты выставлены напоказ, как витрины с драгоценностями.

«В царство свободы дорогу грудью проложим себе» — вспоминаются слова революционной песни. Щедрые дары боливийца украшены золотом, а иногда и бриллиантами, которые смотрятся несколько неуместно в сельском ресторане. Я дальнозорким глазом полководца окидываю поле битвы. Преобладают простенькие подвески Bulgari и Chopard. Девушки как будто вышли из одного инкубатора. Зато все сразу знают, сколько уплачено и где куплено. Можно даже обсудить, кто больше выцыганил скидку.

Меня удивляет, что столики разобраны строго по по-новому признаку. Девушки сидят отдельно, мужчины — отдельно. Все старательно делают вид, что пришли сюда просто пообщаться, по-свойски, по-деревенски. Однако напряжение, связывающее столы, ощущается просто физически. Видно, скоро начнется броуновское движение между столами и станет более очевидно, кто за чем пришел.

За соседним столиком сидят две нимфетки, едят конфетки. Обе — карикатуры на «бабушку» Шанель: аккуратненькие костюмчики с бахромой вокруг воротника и карманов, стеганые сумочки на цепочке. Как будто спешат вырасти и позаимствовали наряды в маминых шкафах.

Девушки постарше, наоборот, стилизуются под нимфеток: голые животы, курточки с игривыми надписями… Одна из них повергает меня в шок. На спине у барышни написано: «The Master in Oral Performance». Я краснею и отвожу глаза. Но перед этим не могу удержаться от любопытства и заглядываю в лицо мастерице. Ничего особенного, нормальное лицо с пухлыми щеками и наивно-детским выражением. Интересно, знает ли она английский?

Через два стола от нас пирует с друзьями хозяин конкурирующего магазина — высокий парень с шальными глазами. Похоже, его тут все знают: к его столику постоянно подходят люди, шумно целуются, громко смеются… Я невольно думаю: вот наш Лев Сергеич брезгует такими местами, не хочет светиться, ленится выходить в народ. А зря. Если клиент не идет в магазин, хозяин магазина должен идти к клиенту. Глядишь, так ненароком и продашь пару-другую камешков.

Павел прерывает мое откровенное разглядывание публики. Нужно что-то заказывать. Он пытается взять реванш за унижение на автостоянке и изображает завсегдатая. Официант, впрочем, игру не поддерживает и смотрит на нас строго.

— Мы будем есть плов, — решает Павел. — А на закуску — зелень и соленые опята.

Я отвлекаюсь. Пусть заказывает, что хочет.

Вокруг все едят. Причем много. Время позднее, но, видимо, заветы доктора Волкова — не есть после шести — перестали волновать Рублевку. Все сначала похудели, потом как-то успокоились и снова принялись за еду. Что еще делать русскому человеку зимой в деревне?

И вдруг я слышу нечто, что буквально заставляет кровь застыть в жилах. За моей спиной заливисто смеется девушка. Еще не обернувшись, я знаю, что это Майка. Что она делает здесь так поздно?

Я осторожно отодвигаю стул и смотрю через плечо. Майка сидит за столом с известным всей Москве плейбоем — сорокалетним ресторатором Сашкой. Сашка слегка лысоват, немного потрепан, но обаятельно сверкает покрасневшими глазами. Издалека видно, что он нацелился на Майку. Я бы за нее порадовалась, если бы от моих клиенток не знала, что Сашка поставил перед собой цель — перетрахать всех красоток города. О чем громогласно хвастается на всех тусовках.

Я решительно встаю и направляюсь в туалет. По дороге делаю знак Майке пойти со мной.

— Ну, что? — недовольно спрашивает Майка, едва за нами закрывается дверь. — Ты опять будешь мне мешать?

— Майка, ты с ума сошла! Ты знаешь, какая у него репутация?

— Ну и что? Его просто никто не понимает. Он такой замечательный, веселый, щедрый! Так здорово рассказывает анекдоты!

— Да он здесь их рассказывает всем каждый вечер!

— А я их слышу в первый раз. И вообще, что мне его репутация? Если кому-то с ним не повезло, это не значит, что и у меня не получится. У меня все будет по-другому!

В голосе Майки надтреснутым хрусталем звенит слеза. Я поворачиваюсь и ухожу. Я ей не родная мать, в конце концов.

Нет, я не могу это так оставить!

Уже через секунду я снова в туалете. Хватаю ошалевшую Майку за обе руки, выпихиваю в коридор, велю принести ее шубу.

— Ты немедленно выходишь и ждешь меня ровно две минуты. Мы едем в Москву.

Павел как раз приступил к плову, поэтому мое решение ехать обратно не вызывает у него особого восторга. Но я непреклонна. Он торопливо заглатывает последние рисинки, наскоро запивает холодной водой (как бы не стало плохо!) и с недовольной миной идет за мной. Видимо, сегодня вечер разочарований: Майка в горе оттого, что я увела ее от мечты, Павел — от неожиданной разлуки с пловом. Одна я, как уборщица, выметаю окурки из человеческих душ. Спасибо мне вряд ли за это скажут. Да мне и не надо.

Едем молча. Завозим Майку, потом меня. Думаю, после сегодняшнего Павел больше не захочет со мной встречаться. Прервать мужчину во время еды — все равно что остановить женщину на пути в ювелирный магазин.

У подъезда — знакомая фигура. Слава богу, сейчас темно. Павел отъезжает, не заметив Василия. Зато Василий прекрасно разглядел Павла.

— Кто это?

— Да просто попутная машина. Видишь, даже желтая. Под такси стилизуется.

— Мне не нравится, что ты ездишь так поздно со случайными людьми. Ты лучше мне звони, я за тобой буду заезжать.

Этого мне еще не хватало!

— Что ты меня допрашиваешь? И вообще, что ты здесь делаешь?

— Захотелось тебя увидеть. Кроме того, я заметил в прошлый раз, что у тебя свет не горит в ванной. Решил починить. Видишь, даже инструменты взял. У тебя ведь наверняка нет даже отвертки?

Я колеблюсь. Василий мне нравится, хотя говорить нам особо не о чем. Развитие отношений не кажется многообещающим, и я прекрасно понимаю, что чем дальше, тем меньше общего у нас будет.

С другой стороны, зачем гнать хорошего человека? И мы идем в дом.

Василий Федорович меня удивляет. Обычно он не любит чужих людей и демонстративно уходит в другую комнату спать. Своего тезку он признал сразу и безоговорочно. Даже перевернулся на спину и позволил почесать себе живот. Такое доверие встретишь не часто. Я ощутила укол ревности.

— У него совсем нет гордости, — замечаю я.

— Да она ему не нужна. Гордость обычно служит самозащитой. А этого кота так любят! От кого ему защищаться?

Василий-большой колдует в ванной. Я ставлю чай. Через пять минут он возвещает, что все готово. Я уже забыла, как это удобно, когда в ванной есть свет.

Недавно в метро видела смешное объявление: «Муж на час». Как раз для таких, как я. Это совсем не то, о чем сразу все думают, а просто услуги сантехника, столяра или монтера. Придет, все сделает, получит деньги, уйдет.

С Василием все не так просто.

— Ты хочешь, чтобы я остался?

Я пытаюсь рассуждать, но мне это не удается. Его вопрос неожиданно вызывает во мне теплую волну, которая накрывает меня с головой. Приятно ощущать, что кому-то я небезразлична. Его прикосновения завораживают меня. Я давно не чувствовала себя такой живой. И я решаюсь.

А говорить при этом вовсе не обязательно.

19 января, четверг

С утра в магазине висит грозовая туча. Майка со мной не разговаривает. Катя тоже молчит, но я это воспринимаю как подарок судьбы. Когда она говорит, я чувствую себя гораздо хуже. На улице — серый московский зимний день. Крещенские морозы, скорее всего, заставят людей сидеть дома. Вряд ли сегодня у нас будут посетители.

Ноя ошиблась. Единственное, что может выгнать человека из дома в такую погоду, — это большое горе. Во всяком случае, именно оно написано на лице у Татьяны, когда она вламывается в магазин. Я даже испугалась.

Татьяна раньше часто бывала у нас, но потом как-то перестала. Муж стал ездить в Нью-Йорк, она с ним. Несколько раз приходила к нам и рассказывала, как там все фантастически дешево. В голосе ее сквозило чувство превосходства. Она с гордостью демонстрировала нам украшения, купленные на знаменитой «бриллиантовой» 47-й улице. Цены, которые она называла, действительно не сравнить с московскими. Впрочем, эти вещи я бы украшениями не назвала. Так, перевод дорогого сырья.

Сейчас от былого высокомерия Татьяны нет и следа. Она достает из сумки коробочку.

— Вот, смотрите.

В коробке лежит кольцо с восьмикаратным камнем. Внутри бриллианта — огромная треугольная дыра.

— Представляете, купила камень на 47-й улице у какого-то еврея. Он был такой красивый и дешевый!

Я не сразу понимаю, что она говорит о камне, а не о еврее.

— А сертификат был?

— Да все было! С подписями, печатями, в целлофан запаяно.

Я могла бы ей сказать, что любой сертификат сегодня можно подделать на компьютере, а заламинировать его и того проще. Но расстраивать Татьяну еще больше не хочу.

Случилось вот что. Татьяна кольцо уронила, и одна лапка, держащая камень, отломилась. Татьяна отдала кольцо в ремонт. Когда ювелир начал паять, камень вытек. Оказалось, что его «подработали»: в нем было большое темное пятно (оно называется включение), его вытянули лазером, а образовавшуюся дыру залили силиконом.

— Что же теперь делать?

Что тут сделаешь? Я бы, конечно, предложила выбросить и забыть. Но это жестоко. Я советую Татьяне снова залить камень силиконом — хотя бы вид будет приличный. Если силикон достаточно хорош для коррекции грудей и губ нашего главного национального достояния, то камень уж как-нибудь переживет. Но главный совет — не гоняться за дешевизной и не покупать у случайных евреев. Ищи его теперь! Мы хотя бы гарантию даем.

После того как за Татьяной закрывается дверь, я решаюсь объясниться с Майкой. Она, надув губы, смотрит в сторону.

— Майя, пойми, в кругу моделей и плейбоев тебе ловить нечего. Я не хочу говорить банальности о том, что там женщина — товар, красивая игрушка. У тебя нет ни влиятельных родителей, ни связей, ни положения, чтобы защитить себя. Ты — легкая добыча, к которой можно относиться безответственно. Кроме того, твоя редкостная красота в этой среде — вовсе не редкость. Там все — красотки. До твоей доброй, жаждущей любви души там никому дела нет.

— Ты просто мне завидуешь. Ты сидишь одна, и тебе не хочется, чтобы у других что-то получалось.

— Да ничего у тебя там получиться не может. Тебе надо попытаться попасть в другой круг, где твоя красота будет уникальна. Найти человека, для которого ты будешь жар-птицей, экзотической бабочкой, которую он никогда не чаял увидеть так близко. Он должен боготворить твою красоту, а ты уж постарайся убедить его, что ты столь же прекрасна внутри.

— Ну да. И что я получу? Старого зануду с хроническим насморком, а то и с чем-нибудь похуже?

— Что-нибудь похуже ты скорее получишь в Жуковке. Надо выбирать. Ты же у нас красавица!

Я думаю, не познакомить ли Майку с моим приятелем Валерой? То, что она окажется в его вкусе, несомненно. Но вот сможет ли она удержать его интерес?

23 января, понедельник

Она все-таки пришла к нам снова. На этот раз одна, без Павла. Окинула взглядом магазин, зацепила меня. Медленно, не отводя глаз, подошла. Я внутренне обледенела. Вот она стоит передо мной, моя бывшая лучшая подруга, мой главный враг и источник всех моих прошлых и настоящих комплексов.

— Ну, здравствуй. Я в прошлый раз все думала — ты или не ты? Ты изменилась.

— Ты тоже.

— Мне очень жаль, что мы потеряли друг друга из виду. Я даже пыталась тебя разыскать, но никто не знал, куда ты пропала.

— Я уезжала за границу.

— А, ну да. А что ж вернулась? Что-то не сложилось? Он, конечно, оказался мерзавцем? Или просто был женат?

Внезапно я понимаю, что она все прекрасно знает. И про Швейцарию, и про Алекса. Значит, собирала информацию, следила издалека. Все эти годы мне казалось, что я избавилась от наваждения, очистилась от прошлого.

В эту минуту поняла — ничего подобного. Оно держит меня в своих лапах, не отпускает.

— Ну, извини. Я, собственно, пришла еще раз взглянуть на те серьги с изумрудами. Хочу убедиться, что они подходят к моему кольцу.

Она демонстрирует массивный перстень с резным изумрудом. Камень на вид старинный, так резали только в Джайпуре, в Индии. Я видела такие на выставках — раньше они часто использовались махараджами в качестве пуговиц. Теперь пуговицы растащили на кольца. Стоят они очень дорого.

— Вот видишь. Хотела купить дом с участком за городом, но купила изумруд.

Отмечаю, что Ирина все-таки подвирает. Как всегда, пытается произвести впечатление. Камень стоит дешевле. Смотря, конечно, какой дом.

Я прошу Майку принести серьги. Ирина аккуратно вынимает из ушей бриллиантовые трехкаратники и начинает придирчиво рассматривать наши изумруды. Потом зачем-то снимает с пальца свое кольцо.

— Посмотри. Тебе будет интересно. Ты, наверно, такое никогда в руках не держала?

Я подношу кольцо к глазам. Изумруд настолько хорош, что даже не верится. Таким место в музее. Хочется взять лупу, но боюсь, что Ирине это не понравится. Молча кладу кольцо на поднос. Ирина вертит серьги в руках.

— Ну, а как ты сейчас? Замужем?

— Нет. А ты?

— У меня есть жених. Самый известный в Москве гинеколог. Умница, красавец. Настоящий мужчина. Да ты его знаешь?

Я чуть было не выдала себя. Ирина насладилась моим смущением, выдержала паузу.

— Ну, помнишь? В прошлый раз мы были вместе. Он и сейчас бы пришел, он любит выбирать мне подарки. Но он всю эту неделю на симпозиуме в Бельгии.

Я внутренне усмехаюсь. Какой такой симпозиум, если вчера мы ужинали в Жуковке?

— Так что это за фирма? — прерывает мои мысли Ирина.

Я повторяю про высокую репутацию изготовителя.

— Ну, не знаю. Может, лучше купить все-таки у Graff? Против этого у меня нет аргументов. Кроме, конечно, цены. Я никогда не буду «впаривать» свои украшения путем унижения конкурирующих марок. Поэтому говорю осторожно:

— Graff, конечно, марка серьезная. Я тебе советую посмотреть, что у них есть, сравнить, в том числе и по цене. В Москве сейчас есть все. Слава богу, можно выбрать.

— Я так и сделаю. Спасибо за совет.

Сегодня она почти дружелюбна. Но почему в ее словах я все равно слышу какой-то задний план? Или мне просто мерещится?

— Кстати, мне, кажется, мой изумруд немного поцарапался. Не возьметесь его отполировать?

— Конечно. Заезжай завтра, он будет готов. Заодно и кольцо почистим.

— Завтра пришлю водителя. Ну, увидимся как-нибудь. Пока!

Ирина снова кладет кольцо на поднос и уезжает.

Катя, жадно молчавшая всю нашу беседу, прорывается массой вопросов:

— Откуда ты ее знаешь? Она же во всех журналах! У нее пол-Москвы одевается! У меня когда-то было три ее шубы из соболя — одна персикового цвета, другая светло-коричневая и третья из седого баргузинского. Странно, что она меня не узнала.

Ничего странного. Ирина никогда ничего не делает случайно.

Я снова беру в руки кольцо. Что-то меня все-таки в нем смущает. Надо позвонить Раечке, нашему геммологу.

Раечка прилетает как на крыльях. Изумруды — ее страсть. Она готова говорить о них часами. Первым делом бежит мыть руки в горячей воде, чтобы согреться. Потом хватает лупу и зажигает сильную лампу. Долго вертит камень в руках. Поднимает глаза на меня.

— Ты знаешь, очень странное ощущение. Мне кажется, он выращен искусственно. Причем не сейчас, а лет сто назад.

— Разве такое возможно?

— Ну, изумруды научились синтезировать в конце XIX века. Кстати, эти камни довольно дорогие. Конечно, гораздо дешевле натуральных, но все-таки… Ты же знаешь, настоящие изумруды крайне редко бывают идеальными — в них всегда есть включения, трещинки, шторки. Синтезированные по составу почти не отличаются, а выглядят гораздо лучше. Хотя в них специально делают включения, чтобы было больше, похоже, на природные камни. Но это-то и подозрительно. Надо мне его проверить еще раз в лаборатории. Заодно там и отполируем.

Раечка возвращает камень вечером. Ее подозрения подтвердились — камень старый, но искусственно выращенный. Я мучительно думаю: сказать или не сказать обо всем этом Ирине. Она явно не будет счастлива услышать подобную информацию. Кроме того, это значит, что она сильно переплатила. С другой стороны, промолчать как-то нечестно. Но, видимо, придется. Иначе Ирина воспримет это как попытку ее унизить. Не хочу дразнить в ней зверя.

Унижения Ирина всегда боялась больше всего. Наверно, поэтому любила унизить других. Превентивный удар, так сказать. Я гоню от себя воспоминание о том, что привело в свое время к нашему полному разрыву. Сегодня, спустя десять лет, эта история по-прежнему заставляет болеть сердце.

Ирина тогда доживала последние дни в качестве секретарши. Приказ о ее повышении был уже подписан, она ходила королевой и даже ко мне стала относиться помягче. Однажды пригласила к себе домой — поговорить. «Мы как-то в последнее время мало общались, — сказала она с лучшей своей улыбкой, которая всегда действовала на меня безотказно. — Я понимаю, тебе обидно, что меня повышают. Ну, это ничего. Следующая вакансия будет твоей».

Я, как зомби, поехала с ней. Она жила тогда где-то в Чертанове — я в этом районе и не была-то никогда. Мы пили какой-то ужасный египетский ликер (вот уж мусульмане намешали!) и разговаривали впервые за последние месяцы. Ирина снизошла до расспросов о моей личной жизни, интересовалась, почему я в последнее время хожу грустная (может, ей хотелось услышать, что бойкот, который она мне устроила, сильно меня расстраивает?). Я вообще-то совсем не умею врать, но здесь пришлось — я не могла признаться ей, что моя жизнь из-за нее превратилась в ад. Я наплела какую-то историю о неудачном романе, о том, что даже сделала аборт. Ирина, похоже, все это проглотила. Даже выразила сочувствие. В ответ стала жаловаться на страшную нехватку денег — задумала купить квартиру, чтобы уехать от родителей.

Я ехала к метро на последнем автобусе. Он был пуст, я села на заднее сиденье и уставилась в окно. Мыслей не было никаких. Восстановление дипломатических отношений с Ириной не принесло ни радости, ни облегчения.

На следующий день Ирина была весела, беспечна и доброжелательна. Меня кольнуло, что она сочла наши вчерашние посиделки исчерпывающими — отношения налажены, и хватит об этом. «Да, кстати, — сказала она, — вот ключ от сейфа в кабинете босса. Теперь он должен быть у тебя. Ты же остаешься единственной секретаршей!»

Гром грянул спустя неделю. В деловой газете появилась статья о планах продажи нашей компании крупной западной корпорации. Журналист ссылался на документы, предоставленные одним из сотрудников. Сделка сорвалась — руководство корпорации было возмущено нарушением договора о секретности переговоров. Шеф орал на меня так, что я думала, с ним случится удар. Документы были в сейфе, ключ у меня. Вывод напрашивался сам собой. Моих жалких оправданий никто не слушал. Я мгновенно превратилась в козла отпущения — жалкая секретарша, продавшая шефа за взятку от журналиста.

Я была уничтожена, убита. В какой-то момент мне даже самой стало казаться, что это сделала я. В любом случае вина на мне — я отвечала за ключ. Но я точно знала, что не выпускала его из рук. И тут меня осенило: Ирина. Все сложилось — жалобы на нехватку денег, передача ключа… Я уже написала заявление об уходе, но все же решила с ней объясниться. Она даже не сочла нужным отпираться.

— Да, это сделала я. Ты же все равно уходишь. Какая разница?

— И ты не боишься, что я все расскажу?

— Да кто тебе поверит? Все уже знают, что это сделала ты. Пойми — меня здесь любят. Тебя — нет. И поверят мне, а не тебе. Твои сложности и перепады настроения всем надоели. Таких, как ты, коллектив отторгает.

— Зачем ты хочешь меня уничтожить? Ты же уже добилась всего, чего хотела. Зачем тебе еще и это?

— Ты думаешь, ты особенная? Секретарши особенными не бывают. Им это по должности не полагается.

Вот и все. Я ушла. Знакомство с Алексом и отъезд в Швейцарию был для меня спасением. Перемена образа жизни позволила мне если не забыть, то отставить в сторону эту историю. Я не могла представить себе, что она заставит о себе вспомнить спустя десять лет. И не просто вспомнить, а заново пережить все это.

25 января, среда

Два дня от Ирины ни слуху, ни духу. Кольцо лежит у нас в сейфе. Наконец она является сама. Майя достает вещь и вручает ее хозяйке. Та начинает внимательно рассматривать кольцо.

— Вы что, подменили мне камень?!

— Ну, что вы! Мы его просто отполировали, как вы просили.

— Он стал выглядеть как кусок бутылочного стекла! Вы испортили мне вещь, которая стоит миллион. Вы мне за это ответите!

Я решаюсь вмешаться.

— Ира, если говорить честно, мы отдали камень на экспертизу, и наш геммолог считает, что он выращен искусственно. Очень старый, хорошо сделанный, но искусственный. Печально, но факт.

— Много он понимает, ваш геммолог! Вы не умеете обращаться с дорогими вещами и теперь пытаетесь свалить все на камень. Да вам даже не снилось место, где я его покупала!

— Если хочешь, мы можем провести независимую экспертизу еще раз.

— Да я уверена, что вы украли мой камень и вставили стекло. Я подам на вас в суд. Вашу лавочку просто закроют.

Мы переглядываемся. Бешеные клиенты встречаются довольно часто, и у нас есть свои методы борьбы с ними. Главное, чтобы это не выглядело как борьба. Мягкость, мягкость и только мягкость. Материнская, я бы сказала, забота.

— Ира, послушай. Мне очень неприятно тебе это говорить, но я думала, что будет лучше, если ты узнаешь правду. Тебя обманули люди, продавшие тебе этот камень. Если, как ты говоришь, они известные и уважаемые люди, ты можешь вернуть им его. Тем более что такие вещи обычно сопровождаются документами. Там ведь были документы? Вспомни.

— Ты мне зубы не заговаривай! Это вы подменили камень!

— Ира, изготовить такую вещь за три дня невозможно даже физически. О чем ты говоришь?

— Я всегда знала, что ты меня ненавидишь, потому что у меня все складывается хорошо. А ты неудачница. Я знаю, это все подстроила ты.

Мы могли бы еще долго препираться, но дверь магазина открылась, и вошел Павел. Я делаю вид, что с ним не знакома — так, киваю как посетителю. Ирина бросается к нему:

— Где тебя носит? Ты же обещал прийти вовремя! Ты посмотри, что они сделали! Подменили камень, а теперь говорят, что это синтетика!

Павел примирительным жестом начинает утюжить ее рукав.

— Ирочка, успокойся. Я тебе не говорил, но когда я покупал это кольцо, мне сказали, что он выращенный. Правда, это очень ценная вещь, поскольку это один из первых выращенных изумрудов, ему больше ста лет, и он действительно был пуговицей магараджи. Возможно, тогда он ценился больше настоящего. Мне камень показался таким красивым, что я решил его тебе подарить.

Ирина молча и резко ударяет его перчаткой по носу и выходит из магазина. Мы молчим. Павел растерянно обводит нас глазами и бросается следом. Кто кого здесь обманул, непонятно.

Главное другое. Зная Ирину, я вправе теперь ожидать любых неприятностей.

Но я даже представить себе не могла, что меня ждет.

26 января, четверг

Утро. Я тупо смотрю в зеркало. Ну и видок! Глаза опухли, волосы всклокочены.

Только что ушел участковый. Вчера вечером я пришла, как всегда, поздно. Дверь в подъезд была открыта, код сломан. На лестничной площадке сидел ошалевший Василий Федорович и надсадно мяукал. Я схватила его на руки, чтобы убедиться; что он цел и невредим, не понимая, как это он мог оказаться снаружи. Я, что ли, утром его упустила?

Дверь в квартиру была не заперта. Вообще-то она у меня довольно хлипкая, ногой можно вышибить. Я специально не ставлю железную, чтобы воры, если вдруг позарятся на наш подъезд, сразу поняли, что за этой дверью нечего прятать, потому что ничего нет.

Замок не был сломан. Его открыли, причем довольно аккуратно. Внутри все было вверх дном. Такой беспорядок я видела только в кино, в фильмах о мафии. Меня сильно затошнило. Наверно, такое чувство бывает, когда тебя насилуют: страх, отвращение и боль. Я не фанатка чистоты, но видеть, что вся твоя жизнь вывернута наизнанку и свалена в беспорядке, просто невыносимо.

На ватных ногах я прошла к холодильнику. Кота надо кормить, несмотря ни на что. Открыла дверцу — эти гады похозяйничали даже там. Разлили молоко и квас — мерзкая смесь хлынула мне на колени. Глотая слезы, я нашла банку кошачьей еды и позвала Василия. Он, родная душа, крутился под ногами. Видно, выражал сочувствие.

Надо сварить кофе. Если, конечно, найду банку в этом беспорядке. Ну, конечно: в кофе высыпана соль. Наверно, эти мерзавцы от души веселились, проявляя творческий подход к погрому.

Я села на единственный несломанный стул и тупо уставилась в одну точку. Потом сделала над собой усилие и встала. Надо попытаться привести все хотя бы в относительный порядок. Если завтра открою глаза и снова увижу все это, я просто сойду с ума.

К полуночи я сумела разгрести кровать и вынести несколько пакетов мусора, в который превратились моя мебель, посуда и книги. Теперь я знаю, что такое начинать жизнь заново. Я упала на незаправленную кровать (все белье порвано и изгажено) и уснула тяжелым сном.

В два часа ночи меня разбудил пронзительный звонок телефона. Чертыхаясь, я нашарила рукой трубку и прохрипела: «Алло!» Трубка молчала. Затем низкий женский голос сказал нечто вроде: «Ну, что, сука, наелась?» Впрочем, я не уверена, что спросонья услышала правильно. Собралась ответить, но поздно: в трубке повисла тишина.

Участкового больше всего интересовало, что пропало. Мне трудно ответить — все настолько изломано, что ничего не понять. На первый взгляд — ничего. Да, собственно, ничего и не было, если не считать зарплаты и премии за декабрь. Деньги как лежали в ящике стола, так и лежат. Участковый покачал головой и спросил, есть ли у меня враги. Или, может, какой ухажер выясняет отношения?

Ну, нет у меня никого. Я понятия не имею, кому могло понадобиться это сделать. Причем в такой изощренно унизительной форме.

Участковый все записал и ушел. Я так поняла, что никаких мер он принимать не будет. Ограничился воспитательной беседой — не пускать в дом посторонних и сменить замок, а лучше — дверь. Я стала собираться на работу. Нашла чудом завалявшуюся в углу шкафа кофточку, надела вчерашние брюки. Все остальное никуда не годится — изрезано, заляпано, по-моему, даже полито мочой. Мучительно захотелось взять кота с собой. Ему-то такие переживания за что? А мне?

Одно знаю точно — на работе об этом никто не должен знать. Если Катя почует, что со мной что-то не в порядке, то сразу донесет Льву Сергеичу. Проблемных барышень в ювелирном магазине не держат. Если кто-то оказывается под прицелом у криминала, лучше сразу писать заявление об уходе. А мне сейчас работу терять никак нельзя.

Так и есть. Катя тут же прицепилась.

— Что-то ты сегодня не в настроении?

— Не выспалась.

— А что так? Любовник что ли новый? Можно, наконец, поздравить?

— Не с чем поздравлять. Просто не спалось.

— Блондин? Брюнет? Сосед?

— Ну, я же сказала — просто бессонница.

— Знаем мы эту бессонницу. Тащите в дом кого попало и называете это безобразие личной жизнью. Я понимаю, конечно, — возраст. Последний шанс, так сказать. Вот скука-то!

Мне не хочется с ней препираться. Я отхожу к сейфу и начинаю молча выкладывать драгоценности. Но слова ее засели в мозгу. Кто знает, где я живу? Василий. Может, он на меня за что-то в обиде или хочет как-то обратить на себя внимание таким экстравагантным способом?

Тут же гоню от себя эту мысль. Как-то не вяжется погром с человеком, который всего несколько дней назад чинил мне проводку в ванной. И потом, он не способен на такое. А главное, его любит мой кот. Я-то могу ошибаться в людях, а у него чутье — будь здоров.

Звонок. Я слышу голос в трубке и чуть было не даю отбой. Только этого мне сейчас не хватало! Быстро нахожу укромный уголок, подальше от чужих ушей.

— Марина, я хотел бы извиниться за вчерашнее, — голос Павла даже как-то дребезжит от смущения. — Наверно, я виноват во всем. Я должен был сказать Ирине про камень. Но ей так хотелось иметь старинный изумруд, что я не стал ее расстраивать.

Опять он не хочет ее расстраивать. И почему я должна все это слушать? Нужно проститься и положить трубку. Но вместо этого я говорю:

— Мне очень жаль, что так получилось. Я надеюсь, вы все уладили с Ириной?

— Кстати, спасибо вам.

— За что?

— За то, что не стали афишировать наши отношения.

— А у нас что, наконец-то появились отношения?

— Нет, но мне хотелось бы, чтобы они появились.

Я не знаю, что нужно сделать с этим человеком, чтобы поколебать его железобетонную уверенность в себе. Мне хочется держаться подальше и от него, и от его нервной подруги. И я вдруг выпаливаю:

— А Ирина говорила вам, что мы знакомы много лет? Вернее, работали вместе в молодости?

Я просто физически ощущаю, что Павел в шоке. Он молчит, переваривая информацию.

— Вы, наверно, теперь не захотите со мной встречаться?

В его голосе такая неподдельная грусть, что я смягчаюсь.

— Мне просто не хотелось бы, чтобы у вас снова возникли проблемы с вашей невестой.

— Она мне не невеста. Я же говорил, у нас еще ничего не решено.

— Она мне говорила совсем другое.

В голосе Павла снова бархат самодовольства:

— Ну, вы знаете, у женщин воображение всегда опережает действительность, особенно когда речь идет о замужестве.

Я, конечно, не испытываю теплых чувств к Ирине, но за женщин почему-то обидно. Ну, я тебе еще покажу! И я неожиданно для себя соглашаюсь пойти с ним через пару дней на презентацию новой коллекции Boucheron в «Турандоте». Ну, кто бы отказался на моем месте?

27 января, пятница

Вчера вечером впервые брела домой, как на каторгу. Мой разоренный и изнасилованный дом стал мне не мил. Я с тоской думала о том, сколько мне потребуется сил и времени, чтобы хотя бы выгрести мусор, не говоря уже о том, что восстановить утраченное. А главное, мне просто страшно там находиться. Я вдруг впервые в жизни почувствовала, что не могу быть одна. Кот не в счет — он не защитник. Его самого нужно защищать.

Увидев Василия у подъезда, даже обрадовалась. Он это почувствовал. Видно, что доволен.

— Извини, у меня беспорядок.

— Меня это не пугает.

Мы входим в квартиру. Я рада, что не одна. Василий присвистнул:

— Да… Беспорядок — это мягко сказано. Что произошло? Неудачная вечеринка?

— Я бы тоже пошутила, если бы могла. Но как-то не смешно.

— Извини. Я серьезно — что случилось?

И тут меня прорывает. Я начинаю плакать. Захлебываясь, вываливаю все мои обиды — на жизнь, на Ирину, на скотов, которые разорили мой дом… Василий гладит меня по спине, и я чувствую, как успокаиваюсь в его руках.

— Давай-ка все это уберем, — деловито предлагает он. — Ты сиди. Я сам.

Я не верю своим глазам. Через полтора часа, пока я еще всхлипываю, он все выгреб, вытер, поставил на место то, что уцелело, и даже починил пару стульев. На которые мы и сели с кружками пустого чая. Почти идиллия: чай, кот свернулся клубком на диване… Я начинаю успокаиваться.

— Как ты собираешься жить дальше?

— Как обычно. Что я могу сделать?

— Ну, это никуда не годится. Я тебя так не оставлю. Хочешь, я перееду на время к тебе?

Мне эта идея еще два дня назад совсем не понравилась бы. Но сейчас у меня в горле застревает комок благодарности. Я молча киваю.

Слава богу, я уже не одна.

Утром, пока оба Василия еще спят, я вспоминаю, что давно не звонила Ленке. События последних дней настолько выбили меня из колеи, что я обо всем забыла. Забираю трубку на кухню, чтобы их не будить. Интересно, что кот даже ухом не повел. Обычно он требовательно садится у изголовья, стоит мне лишь пошевелиться. А тут дрыхнет в ногах у своего нового приятеля, даже прихрапывает.

Рассказываю Ленке обо всем.

— Погоди. У меня такое чувство, что ты все эти события как-то связываешь между собой.

— Да нет. Наверно, это просто совпадение. Полоса неудач. Я пытаюсь понять, кому могло понадобиться громить мою квартиру. У меня нет врагов, я живу одна, довольно замкнуто. Даже гостей почти не бывает.

— Почти? Или кто-то все-таки бывает? Вспомни! Ничего не поделаешь. Я рассказываю ей про Василия.

Опускаю, естественно, некоторые подробности и свои соображения по поводу мезальянса. Тем более что со вчерашнего вечера акции Василия сильно повысились в цене.

— Ты уверена, что он не имеет к этому отношения?

— Я ни в чем не могу быть уверенной. Но мне, кажется, что он этого сделать не мог. Я не могу заглянуть ему в голову, но чувствую, что он мне зла не желает. Более того. Из всех моих знакомых он больше всех похож на мужчину.

— Чем это?

— Тем, что берет на себя ответственность.

— За что?

— Не за что, а за кого. За меня. Да и кот его признал. С этим аргументом Ленка поспорить не может.

— А в милицию ты заявила?

— Участковый приходил. Но смотрел на меня так, будто я каждый день устраиваю пьяные дебоши, и ему уже надоело разбираться с жалобами соседей. Протокол составил. И все. «Бытовое хулиганство». Дверь велел сменить. Да и потом, я основные следы преступления уже убрала к его приходу.

— Может, зря?

— А что мне, так и сидеть было во всем этом?

И тут Ленка говорит нечто, что заставляет меня похолодеть:

— Кстати, я недавно познакомилась с твоей Ириной. Я могу выдавить из себя только слабый писк: — Где?

— Да приятельница уговорила меня пойти с ней за компанию — посмотреть шубы.

— Ну и как она тебе?

— Ты знаешь, она показалась мне довольно милой. Во всяком случае, весьма светской, любезной, вежливой. Продавец от Бога: если кто попал к ней в руки, без покупки не уйдет. Она ведет себя очень открыто — показывала нам свой изумруд, другие драгоценности.

— Надеюсь, не утаила, что купила изумруд вместо загородного дома?

Ленка расхохоталась.

— Ну, что ты так напряглась? Я же не собираюсь с ней дружить! Я просто хочу, чтобы ты знала, что с незнакомыми людьми она ведет себя совсем иначе, чем с тобой. И может казаться очень приятной дамой.

Мне этого рассказывать не надо. Я прекрасно помню, как она умела очаровать, околдовать любого. Если, конечно, хотела. Или если ей это было для чего-нибудь нужно.

Василий, потягиваясь, выходит на кухню. Меня несколько коробит, что он в одних трусах. Я не совсем готова к семейному неглиже.

Мы молча пьем чай из единственной уцелевшей пачки. Чудесная близость прошлого вечера как-то растворилась. Кот вспрыгивает Василию на колени. Кажется, им есть о чем поговорить и без меня.

— Хочешь, я отвезу тебя на работу? Кстати, где ты работаешь?

— В центре.

— Я вообще-то хотел спросить — кем.

— Продавцом. Но отвозить меня не надо. Спасибо. Сама доберусь.

— Тогда увидимся вечером. Я смотаюсь домой, возьму кое-что и приеду. Часов в 11.

Меня удивляет, что в его словах совсем нет вопросительной интонации. Но что я могу сделать? Я же сама ему это позволила.

1 февраля, среда

Я впервые опаздываю на работу. Катя смотрит на меня взглядом генерального прокурора.

— Ты что, дома не ночуешь?

— Почему ты так решила?

— Да уже третий день в одном и том же. Или так растолстела, что в остальные вещи не влезаешь?

Я ничего не отвечаю. Она права. Я совсем забыла о том, что время от времени нужно переодеваться. Но у меня ничего не осталось — Василий всю рвань выбросил на помойку. Необходимо хоть что-нибудь купить. Шоппинг, который обычно вызывает у меня прилив сил и хорошее настроение, сейчас представляется грядущим кошмаром. Нужно попытаться сделать это быстро и с наименьшими потерями денег и сил. Звоню своей швейцарской подруге — владелице магазина одежды. Она обещает что-нибудь подобрать и дать домой померить. Хорошо все-таки иметь полезных подруг!

Вдруг наша дверь открывается, и магазин заполняют мужчины в одинаковых черных костюмах. Они как-то ловко оттесняют нас в сторону, заглядывают во все углы, в подсобку и даже в туалет. Похоже, на налет, но, как видно, содержимое витрин их не интересует. Впрочем, как и мы — они смотрят сквозь нас профессионально рентгеновским взглядом, как будто могут определить, не спрятано ли у нас в лифчиках огнестрельное оружие. За ухом каждого из них спиралью вьется проволока. Наконец, один из них говорит в рацию: «Все чисто. Запускайте объект».

«Объект» заходит. Это грузный мужчина средних лете лысиной и усами. Я узнаю в нем хозяина крупных заводов в Сибири. Несколько лет назад он впервые женился — на журналистке глянцевого журнала, Ленкиной подруге. Интересно, что журналистку тут же уволили — зачем платить зарплату жене миллионера? Она, как декабристка, поехала за мужем в Сибирь, а потом стала сопровождать его во всех поездках. Ленка рассказывала, что ее подруга теперь даже в гости ходит с охраной. Процедура та же — сначала в дом входят крепкие ребята, ставят хозяев дома лицом к стене, быстро осматривают помещение, потом запускают гостей. Подруга жаловалась, что друзья после ее замужества как-то подрастерялись. Трудная судьба, в общем.

Он идет сквозь строй охраны, в свою очередь смотря сквозь них точно так же, как они смотрели сквозь нас. Чувствую, в наш магазин его привели чрезвычайные обстоятельства. Обычно такие люди посылают шофера, чтобы взял что-нибудь на сто тысяч. Цена важнее самой вещи. Главное, чтобы цена соответствовала статусу.

Гость просит показать ему «серьезные» колье. Я иду к сейфу как под дулом пистолета — охрана следит за каждым моим движением. Достаю два колье, которые совсем недавно давала Славке на съемку. Клиент решительно отодвигает от себя розовые сапфировые банты. Берет рубины. Просит Майку померить колье. По-военному коротко просит сертификат. Платит наличными. Охрана выстраивается коридором. «Объект» выходит. Я замечаю в окно, что бронированная машина припаркована дверь в дверь с магазином. Если бы шел дождь, на него не упало бы ни капли. Вся процедура заняла не больше пяти минут.

Кортеж — автомобиль «объекта» и два джипа охраны — уезжает. Интересно, что они там такое в себе охраняют? Что это, опять же вопрос статуса или они что-то сделали в жизни такое, что ежесекундно боятся чьей-то мести?

Мы стоим как парализованные. Наконец, немного, отходим и вздыхаем с облегчением. Гадаем, кому это так повезло — жене «объекта» или кому-то другому? Нам этого никогда не узнать.

Но план месяца мы сегодня сделали.

2 февраля, четверг

Пакет с одеждой принесли прямо в магазин. Я не люблю мерить вещи в чьем-то присутствии. Честно сказать, я не слишком много внимания уделяю своей внешности. Знаю, что не урод, понимаю, что, стоя в ювелирном магазине, нужно выглядеть прилично. Но на этом все заканчивается. Моя униформа — черный свитер с глубоким вырезом и черные брюки — продиктована скорее удобством, нежели красотой. У продавца ювелирного магазина должны быть свободны руки и шея (если вдруг попросят что-то померить), и цвет одежды не должен бросаться в глаза. Опять же из соображений удобства стараюсь покупать хорошие вещи классического покроя: они дольше носятся и не устаревают так быстро, как модные. Сказывается швейцарская привычка: у меня никогда не было большого гардероба, но некоторые вещи я ношу много лет.

Майка при виде пакета оживляется больше меня.

— Ой, можно посмотреть?

Не дожидаясь ответа, она запускает руки в пакет.

— Какая прелесть! Я видела такую блузку на Ксюше Собчак!

Спасибо, что сказала. Теперь я ее ни за что не куплю. Выбираю вещицы своего репертуара — неброские темные вещи. И вдруг ловлю себя на том, что не могу оторваться от потрясающего шифонового платья весенней расцветки. В таком платье могла бы блистать Одри Хепберн или Жаклин Кеннеди. Я никогда не чувствовала себя прекрасным цветком — скорее колючим кактусом. Но мне вдруг так захотелось сбросить старую оболочку, что я не удержалась. Интересно, кто тому причиной? Василий? Павел? Или кто-то, кого я еще не знаю, но кто уже где-то рядом?

Откладываю в сторону кучку того, что могу себе позволить. Сверху, как экзотический цветок, лежит шифоновое платье. Даже если я ни разу его не надену, пусть будет. Я буду иногда на него смотреть и радоваться.

Звонит Валера.

— Куда ты пропала? У тебя были же какие-то проблемы? Тебе по-прежнему нужны деньги?

— Нет, спасибо, все разрешилось. Ты бы к нам зашел как-нибудь!

— Ты же знаешь, у меня стойкая неприязнь к ювелирным магазинам. Мои девушки меня туда силком тащат, как будто это непременное условие успешного продолжения отношений. Я настолько четко знаю, кто на что тянет, что мне это даже неинтересно.

— Ну, зайди просто так, без девушки.

— А без девушки зачем? Я же не собираюсь копить бриллианты на старость.

— Валера, не будь занудой. Зайди просто повидаться.

Я вырываю у него обещание зайти сегодня после обеда. Я помню о своем намерении познакомить его с Майкой.

У нас сегодня редкий гость — наш хозяин, Лев Сергеич. Катя предвкушает его визит с утра, начинает покрикивать, велит нам заново перечистить украшения, протереть витрины. Лев Сергеич не очень интересуется процессом. Его волнует выручка и поездки на международные выставки, где его все знают и оказывают максимальное уважение. Еще бы — русский рынок сегодня один из самых лакомых. В нашу любовь к драгоценностям и способность их покупать верят все — от итальянцев до китайцев.

Хозяин появляется около полудня. Катя рапортует о вчерашнем набеге олигарха, хотя Лев Сергеич все и так знает: деньги уже у него. Он явно доволен, хотя смотрит все равно грозно. Это его манера — никого никогда не хвалить, чтобы мы не расслаблялись.

— В этой покупке никакой вашей заслуги нет, — говорит он своим низким тягучим голосом. — Ну, зашел человек случайно, купил что попало. Это не значит, что он станет постоянным клиентом. Вы его хоть чем-то зацепили? Хотя бы телефон спросили?

Катя начинает объяснять, что визит был столь коротким, что мы ничего не успели. К тому же такие люди редко расположены к разговору — они привыкли задавать вопросы, а не отвечать на них. Я бы добавила — под прицелом охраны как-то не очень хочется спросить у мужчины телефончик.

Лев Сергеич наш магазин любит, хотя всячески это скрывает. Ювелирное дело становится в Москве все более женским — мужчинам редко бывает интересна сравнительно маленькая прибыль. Вот нефть, газ или игровые автоматы — совсем другое дело (я уж не говорю об оружии и наркотиках — но у нас же речь идет о приличных людях). Лев Сергеич недавно завел другой, более прибыльный бизнес, но от украшений оторваться не может. Все-таки артистическая часть его натуры рвется к прекрасному. Ему кажется, что друзья-бизнесмены посмеиваются над этой его слабостью. Поэтому он частенько надевает маску полной пресыщенности бриллиантами. О том, как он пытается всей Москве продать наш магазин, уже ходят анекдоты. Вот и сейчас, отчитав нас за то, что не поймали олигарха, он заводит излюбленную песню:

— Как же мне надоел этот бизнес! Разгоню вас всех к чертовой матери, продам магазин.

По заведенному ритуалу мы должны упасть ему в ноги.

— Что вы, Лев Сергеич! Что мы будем без вас делать?

Он польщено ухмыляется, велит обзвонить постоянных клиентов, чтобы те не забывали дорогу в магазин. На этом сеанс руководства заканчивается. Хозяин садится в машину и уезжает — видимо, руководить своим вторым, более прибыльным, но менее красивым бизнесом.

Мы облегченно вздыхаем. Никто нас не купит. Разве что какой-нибудь муж захочет порадовать жену изящным делом и сделает ей подарок. Правда, мужья обычно опасаются пускать жен в бизнес: осмотрится, осмелеет, глядишь, самостоятельные деньги пойдут, а там и любовник появится. И тут — конец бизнесу. Жена в лучшем случае водворяется назад в деревню, к детям, в худшем — развод. Кран перекрывается при любом раскладе. Так что каким бы ни был Лев Сергеич, а мы на него молимся — он убежденный холостяк. Хоть какая-то стабильность.

Валера врывается в магазин вместе с морозным воздухом. В распахнутой длинной дубленке он похож на Шаляпина на известном портрете работы Кустодиева — этакий русский барин, широкая душа. Приносит нам моченых яблок. Катя морщится — запах тут же проникает во все закоулки. Выветрить его будет не так-то легко.

— Ну, что, служительницы гламура? Скучаете тут без меня?

Кажется, он заполняет собой все помещение. Становится как-то тесно. Я бросаю взгляд на Майку — она зарумянилась и еще похорошела. Валера не остается равнодушным: я вижу, как он распускает павлиний хвост своего прославленного остроумия. Шутки-прибаутки льются из него потоком. Майка хохочет в голос.

У Майи звонит мобильный телефон. Валера хватает его раньше владелицы и начинает разговаривать, почему-то с кавказским акцентом.

— Да. Это кто? Вам кого? Я кто? Как это кто? Я — это я. Да нет, телефон не мой. Я в ресторане, «Галерея» называется, слышали? Тут девушки две сидели, а телефон оставили. Вам какую из них надо? Одна такая рыжая, страшненькая, а другая — черная, красивая. Значит, вам черную? Я вас понимаю. Мне она тоже больше понравилась. Да вы не бросайте трубку! Как вашу подругу зовут? Майя? Вы знаете, где она живет? Ну, я ей хочу телефон передать! Да вы не бойтесь, я ничего такого не имею в виду!

Мы помираем со смеху. Майка уже плачет — тушь течет по щекам. Она взглядывает на себя в зеркало и бежит в подсобку. Балерина импровизация заканчивается так же внезапно, как началась. Он лишился главного зрителя, для которого игрался спектакль. Я понимаю, что дело сделано.

Валера уходит. У самой двери он оборачивается и говорит Майке:

— Хочешь, я тебя сегодня на машине покатаю? Майка, зажмурившись, кивает.

4 февраля, суббота

В моей ванной появилась вторая зубная щетка. Я знаю: по законам сентиментального жанра это означает, что у меня есть постоянный бойфренд. Для меня это новая ситуация, и я не знаю, как к ней относиться.

Василий Федорович знает это гораздо лучше меня. Он получил блестящую возможность клянчить еду не у одного человека, а у двух. Чем он беззастенчиво пользуется. Когда я прихожу домой, он встречает меня взволнованным взглядом и громким мяуканьем, как будто пытается пожаловаться прогрессивному человечеству: «Не кормят!» Я открываю его миску (вообще-то он умеет это делать сам, но если рядом есть кто-то, кто может сделать это за него, он даже лапой не шевельнет), в ней лежит сырое мясо, которое ему уже дал Василий. Кот преспокойно и с большим достоинством начинает есть. Чего жаловался, не понимаю. Видимо, для порядка.

Что полагается делать людям тихими зимними вечерами? Пить чай, разговаривать, играть в умные игры? Смотреть телевизор, наконец. Я так и не смогла выяснить, какие передачи нравятся Василию. Он не проявляет к ящику никакого интереса. Я смотрю новости, потом какой-нибудь фильм — стараюсь выбирать мелодрамы, но их мало показывают, а про ужасы и убийства я не люблю. Василий мирно сидит рядом, иногда что-то мастерит (он постепенно починил все, что поддавалось починке после разгрома). Он совсем меня не раздражает. Я его почти не замечаю. Он вписался в мой дом, как цветок на окне. Наверно, я должна с ним разговаривать? Но я не знаю, что ему может быть интересно.

Мне кажется, его тоже тяготит молчание. Он спрашивает меня, как прошел день, устала ли я, что хочу на ужин (у меня никогда раньше не было так много продуктов в холодильнике). Его забота обволакивает меня, как ватное облако. Мне спокойно и хорошо. Но скучно. Видимо, я не приспособлена к семейной жизни.

Свернувшись калачиком на диване, я пытаюсь размышлять о злосчастном погроме. Кому это могло понадобиться? Что это было — попытка ограбления или устрашения? В доме ничего не пропало (если не считать, что все было сломано и изгажено). Кому понадобилось меня пугать? Может, это предостережение? Но в чем?

Я мысленно составляю список своих врагов. Ирина. Представить себе, что московская светская дама настолько перестала владеть собой, что пошла на разбой из-за того, что я усомнилась в качестве ее изумруда, я не могу. Да и не ее это метод — она скорее сделает что-то исподтишка. Ее стихия — интриги, а не прямое действие.

Может, это как-то связано с Василием? Я не успеваю додумать это предположение, как с языка уже срывается вопрос:

— А ты вообще с кем живешь?

— Сейчас — с тобой.

— А раньше, до меня?

— Тебе это важно?

— Ну, хотелось бы знать, от чего и от кого я тебя отрываю.

— Мне кажется, это не обязательно.

Так. Значит, что-то было. Чтобы в наше время здоровый привлекательный молодой человек остался в Москве не востребован — это из области фантастики. Я не испытываю ревности. Василий вызывает чувство надежности, как швейцарский банк. Думаю, с таким же чувством жила его предыдущая пассия — до тех пор, пока он не пропал, переехав ко мне.

Презентация в «Турандоте» — это настолько круто, что вряд или найдется в Москве человек, который, будучи приглашенным, откажется прийти. Новый ресторан открылся сравнительно недавно, строился более семи лет и собрал все возможные слухи. О нем сплетничали, как о женщине. Это неудивительно: на его украшение, кажется, пошло столько же золота, сколько на купола кремлевских соборов. Сравнение с парадными залами Эрмитажа, возникающее с порога, становится навязчивым: вазы, херувимы, мрамор и золото, золото, золото. Официанты, стилизованные под голландских пастухов и пастушек, и почему-то восточная кухня — видимо, дань названию. Все это производит впечатление страшной мешанины, но ты даже не отдаешь себе в этом отчета: роскошь в ее нынешнем русском понимании настолько давит на все органы чувств, что анализу уже не поддается.

Ювелирная коллекция выставлена на галерее второго этажа. Народ глазеет на искусные творения в восточном стиле, не забывая при этом прихватить тарелочку с суши. Есть японскую еду, стоя в толпе, оказалось довольно трудно. Под руку толкают, соевый соус льется на мраморный пол и на рукава гостей, оставляя рыжие пятна. Все чертыхаются, но от столов с едой не отходят.

— Если вам что-то понравится, скажите.

— Вас интересует профессиональная оценка или вы предлагаете мне подарок?

Павел, кажется, никогда не привыкнет к моей наглости. Он смущенно моргает.

— И то и другое.

— Не волнуйтесь, я вполне могу воспринимать это мероприятие как поход в музей. К тому же здесь вряд ли можно найти искусственные камни, которые вы так любите покупать.

Даже мне, кажется, что я переборщила. Павел бледнеет и отворачивается, начиная преувеличенно оживленно общаться с каким-то мужчиной. На меня Павел демонстративно не смотрит. По обрывкам разговора я понимаю, что он когда-то лечил жену этого человека. Тому явно неприятно, что ему напоминают о гинекологических трудностях супруги в людном месте. Я отхожу в сторону.

И тут же натыкаюсь на Ирину. Она окружена дамами, которые громко восхищаются ее изумрудом. «Пуговица махараджи… загородный дом…» — слышу я. Теперь я за нее спокойна. Получив от нас неприятную информацию, она предпочла ее проигнорировать. Версия с дорогой покупкой осталась неизменной. Как говорится, понты дороже денег.

Интересно, как она воспримет присутствие Павла в качестве моего спутника? Я набираю воздух в легкие, готовясь к встрече. Каким бы он ни был никудышным, все-таки с ним пришла я, а не она. Дама при кавалере всегда чувствует себя лучше, чем без него.

Ирина поворачивает голову. Понимает, что я слышала ее байки про изумруд. На ее лице застывает улыбка, от которой любой человек, знающий ее, должен бежать без оглядки из опасений за свою жизнь. Я приготовилась кивнуть, обозначив наше знакомство. Напрасный труд! Она отводит глаза, явно не желая меня узнавать. Видит Павла. Я начинаю получать удовольствие от ситуации. Чувствую себя уже не зрителем, а режиссером психологической драмы.

Правда, персонажи моего спектакля не дали мне возможности разыграть мизансцену. Они увидели друг друга, расцеловались и стали держаться так, будто пришли вместе. Павел скользнул по мне пару раз безразличным взглядом, рассеянно кивнув как дальней знакомой. Мне даже захотелось устроить скандальчик. Например, подойти и сказать ему, что я решила воспользоваться его любезным предложением подарка и уже выбрала себе колье «Шахерезада» за полмиллиона евро. Или просто попросить его принести мне бокал шампанского. Но я удержалась. Вовремя вспомнила о профессиональной этике: находясь в местах скопления потенциальных клиентов, лучше избегать личных проявлений. Иначе они ко мне никогда больше не обратятся.

Кажется, Ирина ничего не заметила. И, слава богу.

6 февраля, понедельник

В магазине — скандал. Прокололась Майка. Наш верный клиент, сорокалетний плейбой Макс, купил кольцо с большим сапфиром, и Майка, из лучших побуждений, позвонила его подружке Олесе — предупредить, что ее ждет большой сюрприз. Вместо радости Олеся ударилась в слезы. Случилось невероятное — кольцо было преподнесено не ей, а ее тетке Марии, 52-летней сестре отца. Олеся с теткой была очень близка — гораздо больше, чем с матерью, больше, чем с любой из подруг-ровесниц.

Олеся давно чувствовала, что между ее другом и Марией что-то происходит. Но лишь недавно случайно залезла в мобильник друга и прочитала там сообщения от тети. Сообщения не оставляли никакой надежды — у Макса с Марией был роман, и весьма пылкий.

Она познакомила его с тетей пару лет назад. Несколько раз подруги доносили Олесе, что видели их вдвоем за кофе в ресторане. Это показалось Олесе странным, но еще не насторожило.

Все произошло после того, как они все вместе съездили в Африку. Поездка задумывалась как развлекательная — посмотреть на слонов и леопардов, а вылилась в трудное путешествие. Олеся вернулась оттуда полная решимости заботиться о бедных. Конечно, не в Африке — это слишком далеко, но где-нибудь в Подмосковье.

— Ты себе не представляешь, какие они там бедные, — рассказывала она мне тогда, нервно вертя на пальце крупный бриллиант. — Во мне просто все перевернулось. Я по-другому взглянула на жизнь. Эти люди не каждый день имеют корку хлеба, а я тут решаю вопросы типа: «Почему я не могу купить новую сумочку Шанель? Ах, она уже продана?» Я вдруг остро ощутила, что я здорова, у меня богатые родители, я живу в самом благополучном городе страны и в любой момент могу отправиться куда хочу. Я могу работать, могу не работать. Во всяком случае, мне не надо продавать себя, чтобы выжить. И у меня столько всего — гораздо больше, чем мне нужно. Подумай, что обо мне скажут люди? «У нее было так много… обуви?»…

Решимости помогать бедным Олесе хватило ненадолго. Она снесла в ближайшую церковь старую одежду и обувь (хороши, наверно, бедные прихожане в ношеных «Маноло Бланиках»!). Пару раз дала денег священнику. На этом все кончилось. Оно и понятно — начались проблемы в личной жизни, уже не до бедных. Саму бы кто пожалел!

Олеся не собирается скрывать свою трагедию от подруг. Она рассказывает об этом направо и налево, каждый раз ударяясь в слезы. В ее рассказах тетка — сука, охмурившая мальчика. Конечно, мальчик уже не оглушительно молод, да и тетка вполне хороша для своих лет — подтянутая (в прямом и переносном смысле слова) блондинка. Но главное — у Марии свое дело, она самостоятельна, независима, иронична и не зацикливается на «отношениях». Может, ему с ней просто интересно?

Я не понимаю, чего Олеся добивается. Разве что того, чтобы эту историю напечатали в какой-нибудь газете «Сплетни». Жалеть ее вряд ли будут. Смешных не жалеют. Вот если бы наоборот — она отбила парня у пожилой тетки, тогда, конечно, была бы героиней.

Чем закончится эта история — не знаю. Пока же Майка ходит как в воду опущенная. Ее лишили премии. Мне ее жаль, но я понимаю, что все правильно. Продавец ювелирного магазина — как врач. Должен уметь хранить секреты пациентов.

10 февраля, пятница

Кстати, о врачах. Поход в «Турандот», кажется, наконец, заставил Павла от меня отлипнуть. Звонки прекратились. Не могу сказать, что меня это заботит. В целях самоутверждения я пообщалась с ним достаточно. Дальнейшее вряд ли интересно.

У нас другая напасть. Зачастил Лев Сергеич. Раньше он заезжал к нам раз в месяц, для профилактической промывки мозгов. А тут начал ходить, и все ходит и ходит. Да еще разных людей приводит. Они не обращают на нас никакого внимания, обводят глазами стены и потолок, заглядывают в витрины. В общем, ведут себя так, как будто хотят снять помещение.

Нас Лев Сергеич не удостаивает объяснениями. Мы чувствуем себя рабынями на восточном базаре, только неизвестно, продают нас всех вместе, в розницу, с мебелью или без. Катя делает вид, что что-то знает, и туманно намекает на большие перемены. Майка пыталась к ней подъехать с вопросами, но все напрасно.

Вчера нам с Майкой объявили, что мы едем в Италию. Звучит, конечно, здорово, только не для меня. Едем с единственной целью — забрать товар и привезти в Москву. Лев Сергеич очень не любит платить таможенные сборы (впрочем, кто любит?). Сам он до контрабанды не снисходит. Это делаем мы — в случае, если поймают, с дамочек спрос невелик. Да и легче прикинуться, что украшения — твои собственные. Вроде ты их так любишь, что возишь с собой. Это особенно касается серьезных вещей — их обычно возят на себе. Помню, Катя везла колье в виде змеи. Села в самолет, и в воздухе ей стало плохо — змея давила на шею. Катя так побледнела, что ее сосед взволновался. Стюардессы дружно отпаивали ее водой, но Катя держалась, как партизан, и в том, что ее душат бриллианты, никому не призналась.

Мы летим на сутки. Лев Сергеич считает, что нечего нам расхаживать по Милану. Прилетели, переночевали в отеле у вокзала, взяли товар — и обратно. И хотя билет на сутки стоит столько же, сколько стоила бы неделя в гостинице, он не хочет, чтобы мы шлялись зря. А кто будет в магазине работать?

Я ненавижу эти поездки. Есть люди, которым риск дает выброс адреналина. Другие, как Майка, просто не понимают, чем рискуют. Ей в радость даже то, что она сможет пройтись по улице Монтенаполеоне, поглазеть на витрины, половить на себе взгляды восхищенных итальянцев (чего-чего, а этого там, в избытке — итальянцы в проявлении восторга по поводу женской красоты никогда не сдерживают себя). Я же попросту боюсь. Врать я совсем не умею, вдохновение в эти моменты мне отказывает. Хорошо хоть, теперь есть на кого оставить кота — Василий за ним присмотрит.

Вылетаем рано утром. Майка щебечет о том, как она рада вырваться из Москвы. Она выглядит как юная Моника Беллуччи, которая собирается завоевать мир. Я не спрашиваю, но мне кажется, у нее с Валерой все хорошо. В ее глазах появился особый победный блеск, в голосе — едва уловимая очаровательная капризность. Я рада — она девушка добрая и красивая, а ума у Валеры хватит на двоих.

Милан встречает нас проливным дождем со снегом. В Москве мы бы в такую погоду носа не высунули, но здесь сразу выбегаем из гостиницы. На разграбление города (впрочем, только глазами — денег почти нет) у нас всего день. Мы бросаемся в «миланский квадрат» — нас ждут магазины великих итальянцев. Но сначала — утренний кофе в знаменитом кафе Cova. Я слышала, что когда-то владелец кафе настаивал на том, чтобы за кассой сидели самые красивые девушки Италии. Его расчет оказался верным в смысле привлечения клиентов, но далеко не самым практичным: ни одна из девушек не засиживалась там дольше месяца. Их уводили прямо из-за кассового аппарата: кого замуж, кого в модели, а кого и сниматься в кино. Теперь там сидит пожилая дама — уже много лет. Ее все очень любят — она остроумна и всегда доброжелательна — но замуж не зовут.

Я рассказываю об этом Майке. Если бы она знала итальянский, она бы не задержалась на этом месте дольше недели. Это вам не ювелирный магазин в Москве, куда в основном ходят люди семейные, да и то не каждый день.

Майка жестом фокусника достает из кошелька тысячу евро. Видимо, Валера дал девушке на конфеты. Она чувствует себя очень богатой, готова скупить всю улицу. Ее настроение несколько падает, когда она начинает смотреть на ценники. На Монтенаполеоне на эту сумму можно купить лишь несколько пар кроссовок. Майка надувает губы и спрашивает:

— А других магазинов здесь нет? Хороших, но подешевле?

Мы молча бредем под дождем по виа Спига. Мне уже все равно. Я устала и хочу есть. Итальянцы едят строго по часам — это не Москва, где все открыто 24 часа в сутки. До обеденного времени еще часа полтора. Мы время от времени заходим в магазины погреться, но восприятие уже притупилось. Я с удовольствием отмечаю, что миланский сервис совсем не навязчив — примерно как в Москве лет 15 назад. Продавщицы не отрываются от телефона, даже когда клиент терпеливо стоит перед ними, желая задать вопрос. То ли дело мы — если человек зашел в магазин, живым (то есть без покупки) мы его не выпустим.

Новый магазин Pasquale Bruni совершенно пуст, если не считать сидящего к нам спиной мужчины. Я уговариваю Майку зайти, чтобы посмотреть, как устроены витрины, как выложены украшения. Навстречу к нам никто не кидается. Мы ходим вдоль витрин, тихонько переговариваясь. Мужчина за столом вдруг оборачивается и говорит по-русски с едва заметным акцентом:

— Добрый день! Я по вашему разговору слышу, что вы профессионалы. Могу я спросить, откуда вы?

Еще до того, как я открываю рот, чтобы ответить, я узнаю этого человека. Он провожал меня к туалету на презентации машин месяц назад. Меня удивляет, что я, оказывается, не только запомнила его и ситуацию, в которой мы встретились, но и узнала его с первого взгляда. Впрочем, он меня, кажется, не узнал. Я ощущаю укол самолюбия. В кои-то веки встретить запоминающегося человека, чтобы принять его за официанта и самым бездарным образом спросить дорогу в туалет, а потом казнить себя за то, что слишком близко приняла все это к сердцу.

Цепенея от стыда, я говорю, откуда мы. Он, видимо, знаком со Львом Сергеичем, потому что преувеличенно радуется. Оборачивается к продавщице, и она, повинуясь движению его брови, тут же предлагает нам кофе с пирожными.

— Простите, я не представился. Меня зовут Виктор, у меня небольшая ювелирная компания в Нью-Йорке. Я довольно часто бываю в Москве. Удивительно, что мы с вами до сих пор не встретились — таких красивых девушек забыть невозможно.

При этом он как-то хитро повел на меня глазом. Или мне показалось?

Я смотрю на Майку. Она сидит молча, приоткрыв рот и глядя на нашего нового знакомого во все глаза.

— Могу я пригласить вас на ужин?

Я не успеваю вежливо отказаться, потому что Майка уже выпаливает: «Конечно! Спасибо».

Мы договариваемся встретиться вечером в ресторане отеля Four Seasons. Майка прямо трясется от возбуждения. Она уже успела оценить отель снаружи и не чаяла оказаться внутри. Теперь у шоппинга появилась ясная цель. Майка покупает пару туфель Marc Jacobs в магазине на улице Сант-Андреа и платье Roberto Cavalli, нарядное в лучшем русском смысле этого слова. Платье, правда, прошлого сезона, зато со скидкой. Я пытаюсь намекнуть ей, что платье слишком открытое для февраля, но Майки на решимость приобретает силу выпушенного снаряда. Я понимаю, что противостоять этому равнозначно смерти, и смиряюсь. Меня волнует совсем другое: а в чем мне идти на ужин? Собирая сумку на один день, я не положила туда ничего, даже отдаленно напоминающего вечернее платье. Настроение портится. Опять буду похожа на вдову чеченского террориста — вся в черном, как ворона. Всегдашняя готовность Майки к встрече с принцем впервые не кажется мне такой уж глупой.

Мы бежим в гостиницу. На приведение себя в порядок у нас не так много времени. Я с тоской смотрю на свои черные одежки. Потом в зеркало. Пытаюсь найти в своем отражении что-нибудь положительно-привлекательное. Пожалуй, глаза сегодня горят особенно ярким голодным блеском (пообедать нам так и не удалось). При моей всегдашней бледности в этом есть даже что-то интересное. В общем, надо работать. Я залезаю в душ.

Через час я готова. В целом неплохо. Волосы не торчат, лицо гладкое, глаза большие. Губы чуть тронуты розовой помадой. Пусть Майка блистает красотой. Я попытаюсь сверкнуть интеллектом.

Виктор уже ждет нас в фойе Four Seasons. Одет довольно формально, но с явным кивком в сторону итальянцев в виде яркого галстука. Я исподтишка разглядываю его. Ему лет сорок, на висках пробивается седина. Лицо поражает странной асимметрией: кажется, одна сторона хмурится, другая улыбается. Я предпочитаю смотреть на него в профиль слева: вид у него тогда лукаво-ласковый. Но больше всего поражают глаза: большие, зеленоватые, с чуть нависшими веками, они смотрят иронично и очень внимательно. Я мучительно пытаюсь вспомнить, кого он мне напоминает. Ну, конечно же! Кота Гарфилда!

Виктор галантно ведет нас к столу у окна во внутренний дворик. Сидеть в тепле, глядя на падающий снег за стеклом, было бы приятно, если бы не напоминало картину, которую мы у себя имеем перед глазами по шесть месяцев в году. Виктор уже установил контакт с Майкой, наклонившись к ней, помогает разобраться в меню. Я выбираю салат и что-то рыбное. Мысли мои витают далеко: я думаю о том, как мы пойдем завтра через таможню и что будет, если нас поймают. Вдруг я слышу, что Виктор обращается ко мне:

— А что вы думаете по этому поводу?

— Извините. Я не слышала, о чем вы.

— Мы говорили о том, как меняются вкусы в области ювелирных украшений у покупателей в Москве.

— Мне кажется, в основном они остаются неизменными. Москва, с одной стороны, любит большие камни, а с другой — чтобы выглядело дороже, чем стоило. Как говорит один известный ювелир, Big splash — little cash. To есть больше всплеск — меньше денег. Поэтому у нас не слишком приживается чистый дизайн — люди не могут понять, почему нужно платить так много за полудрагоценные камни и россыпь бриллиантов размером с сахарный песок. И еще у нас любят бренды. Чтобы было узнаваемо и как у всех.

— Неужели в Москве не найти людей, которые хотели бы быть особенными, не такими, как все?

— Можно. Скорее всего, все они ходят в наш магазин. Но судя по нашей выручке, их не так уж много. Наверно, модные подвески из стали продавались бы гораздо лучше.

— Знаете, еврейская бабушка моего лучшего друга, узнав, что я собираюсь стать ювелиром, сказала мне: «Если хочешь есть черную икру, делай говно. А если хочешь делать черную икру, скорее всего, закончишь тем, что будешь есть говно». Она была очень прямолинейной, эта бабушка. Но я на всю жизнь запомнил то, что она сказала.

Странно, но в его устах слова совсем не звучат грубостью. Кажется, я впервые вижу человека из этого бизнеса, который говорит прямо и просто, без словесных туманов о том, что «мы продаем мечту». И я задаю вопрос:

— А что, в Америке разве не как в Москве? Мне казалось, что то, что имеет успех в Нью-Йорке, будет иметь успех повсюду.

— Америка гораздо проще смотрит на вещи, чем Европа. Там можно купить все что угодно, любые камни, с такой же легкостью, с какой покупаешь кока-колу в супермаркете. Но только там понимаешь, что сырье ничего не стоит, если не прошло через руки мастера. Америка — страна невероятного уродства и немыслимой красоты. И все это существует бок о бок. Нужно очень хорошо разбираться в предмете или просто быть уверенным в собственном вкусе, чтобы сделать правильный выбор. А вы были в Америке?

Я отрицательно качаю головой. Майка ковыряет вилкой в причудливом салате с креветками. Ей скучен разговор, который ее не касается.

— Думаю, вам надо обязательно приехать. Уверен, ваши представления о ювелирном деле сильно изменятся.

Мы допиваем кофе и снова выходим в снег и темноту. Нас ждет такси. Виктор вежливо прощается. Я очень хочу, чтобы он попросил хотя бы телефон или выказал желание увидеться снова каким-нибудь другим способом. Но ничего не происходит. Он благодарит за приятный вечер, подсаживает в машину Майку, потом меня. И лишь затем говорит:

— Ну, до встречи. Увидимся в Москве. Или в Нью-Йорке.

Я чувствую себя разочарованной и опустошенной. Как в старом анекдоте: «Будете в Париже, заходите».

Утром мы едем в аэропорт. Экспортная компания вручает нам запечатанные особыми пломбами коробки, с которыми мы идем на таможню. Итальянские таможенники работают вальяжно, не спеша, бесконечно болтают между собой. Им невдомек, что самая важная часть операции у нас впереди и надо успеть.

Наконец у нас в руках документы со штампом. Мы, не сговариваясь и не глядя друг на друга, идем в ближайший туалет. Нам предстоит, закрывшись в кабинке, ломая ногти и царапая пальцы, вскрыть пломбы и ящички, достать украшения, снять с них бирки и переложить в специально приготовленные сумки. Я называю эту процедуру «туалетной растаможкой».

Нас никто не видит. По лицам течет пот. Работники гламура рвут картон на части, чтобы запихать его в урну. С тех пор, как в ручной клади запретили проносить ножницы, операция эта стала почти невыполнимой. Мне кажется, что от напряжения у меня на голове начинают расти седые волосы.

В самолет мы попадаем, когда нас уже три раза объявили по радио. Плюхаемся на свои места, и самолет тут же начинает выруливать на взлетную полосу. Первая часть операции завершена. Нас ждет еще российская таможня.

Через три с половиной часа все кончено. Мы на твердой земле, драгоценности у нас в сумке. Пожилая грубая таможенница пыталась прицепиться к Майке, как они обычно цепляются к красивым девушкам, прилетевшим из Милана. Как известно, классовое чувство умирает последним. Сами посудите — приезжаете вы, загорелая, счастливая, с большим чемоданом, полная впечатлений о шоппинге, а тут — усталая таможенница, для которой и всех-то развлечений, что порыться в отсветах чужого благополучия. Вы на ее месте разве не озверели бы? Я думаю, путешествовать лучше с грязными волосами, в старой темной одежде, без макияжа, без украшений, а вещи упаковывать в полиэтиленовый пакет. И тогда вы пройдете любой кордон, как белая яхта олигарха проходит в лучшие порты мира. А за спиной у вас будет отдуваться белокурая красавица на шпильках, чей чемодан вызвал у встречающих в форме вполне понятный человеческий интерес к его внутренностям.

Майка гордо продемонстрировала таможеннице свое платье Роберто Кавалли. В пакет, который она несла отдельно, никто не заглянул. Я в своих темных одежках прошла невидимкой.

Только уже сидя в машине Василия, я смогла вздохнуть полной грудью. Вспоминаю недавний репортаж по телевизору о том, как владельцев одного магазина неподалеку от нас взяли на таможне с двумя чемоданами часов и драгоценностей. К их чести, надо сказать, они волокли чемоданы сами, не перекладывая это дело на плечи продавцов. Полгода после этого коллеги не могли очухаться, заплатив невероятный штраф. Кстати, непонятно кому. Скорее всего, не государству.

Дома все в порядке. Василий Федорович накормлен и весел. Я бросаю сумку на стул в прихожей. Василий ставит чай. Я сажусь на диван и на несколько минут проваливаюсь в нервный сон. Меня будит голос моего друга, который стоит прямо передо мной с пакетом в руках. Голос его звучит непривычно строго:

— Что это?

— Не трогай! Я это привезла из Милана.

— Ты с ума сошла — возить бриллианты в таких количествах! Как ты прошла через таможню?

Я начинаю злиться. Только его нравоучений мне сейчас не хватало.

— Так и прошла. Тебя это не касается.

— Меня касается все, что касается тебя. Если твои начальники подвергают тебя такому риску, нужно менять работу. Я не позволю тебе заниматься такими вещами.

— Ты ничего не можешь мне не позволить. Я сама решаю, что делать.

— Как ты не понимаешь, что это опасно?

— Я все понимаю. Если ты думаешь, что мне приятно «контрабасить», то ты ошибаешься. Меня никто не спрашивает, хочу я это делать или нет. Работу бросать я не хочу и не могу.

Василий замолкает, но я вижу, что он недоволен и встревожен. Это наша первая размолвка. Странно, но я рада, что добилась от него хоть какого-то проявления эмоций. Пусть и таким странным способом.

14 февраля, вторник

Сегодня — лакомый день для ювелирных, цветочных и кондитерских магазинов всего мира. Продается самый залежалый товар — лишь бы он был в форме сердца. День святого Валентина нагло влез между Новым годом и 8 Марта — понятное дело, продавцам сладких товаров всех мастей план надо делать каждый месяц, а не через раз. Представляю, какой сейчас ажиотаж у наших коллег из «Третьяковки» — там сплошные сердца! Одна моя приятельница, Кристина, недавно жаловалась, что муж завалил ее этими сердцами — дарит их каждый год, видимо, хочет, чтобы она видела в них символ постоянства его чувств. Сама она считала их верхом пошлости и потихоньку интересовалась, нельзя ли обменять очередное сердце на что-нибудь более изящное. Надеется, что в общей массе сердец муж не заметит пропажи. К тому же она недавно вычитала в каком-то журнале, что женщина, носящая ювелирное украшение в виде сердца, хочет сказать тем самым, что она одинока и ищет спутника жизни или хотя бы приятных приключений. Я посоветовала донести эту информацию до мужа — захочет ли он, чтобы окружающие подозревали подобные намерения у его жены.

Я не люблю этот день. Еще совсем недавно я получала в подарок очередное сердце от Алекса. Он старался каждый раз сделать подарок необычным — то я находила у дверей своего дома огромный букет алых роз, то связку воздушных шариков величиной с воздушный шар, то кусок шоколада весом десять килограммов… Неизменными оставались две вещи — форма сердца и гигантские размеры. Сначала я радовалась, а потом поняла, что именно размеры подарков были призваны закрыть мне глаза на тот факт, что Алексу стыдно передо мной. Стыдно, что у наших отношений нет будущего, что этот день он проводит не со мной, а с женой и детьми. Для меня День святого Валентина — день фальши. Ничего не могу с собой поделать.

Впрочем, эти соображения лучше держать при себе. Поэтому я вхожу в магазин с самой широкой из своих улыбок и словами:

— С днем ювелира, девочки!

У всех приподнятое настроение (или все делают вид). Мы украсили окна розовыми лентами, красными сердечками (куда же без них!) и коробочками (мол, догадайтесь сами, что туда нужно класть и куда потом нести, чтобы вас любили). Даже Катя сегодня в приличном расположении духа. Это значит, что она не хмурится, не язвит и даже готова поставить чайник.

Майка с утра сияет: на прилавке лежит роскошный букет, даже не букет, а скульптура из мелких белых хризантем в виде медвежонка. Это подарок от Валеры. Я мысленно аплодирую другу: что-что, а красиво ухаживать он умеет. Замечаю и букеты попроще: видимо, Майки на красота задела многих. Она деловито перебирает надписанные карточки. Некоторые заставляют ее скривиться, некоторые вызывают задумчивую улыбку, достойную старинного портрета. В эту минуту она напоминает прекрасного ангела. Если, конечно, не замечать трезвого и резкого как луч взгляда, который взвешивает и подсчитывает коммерческий потенциал дарителя.

Мне немного жалко Валеру. Видимо, чуда не произошло: Майка увидела в нем то же, что и все остальные. Наш чудный Пьер Безухов все никак не встретит чистую и бескорыстную Наташу Ростову. Может быть, такой Наташе нужно пройти через ложные увлечения и разочарования, чтобы оценить внутреннее богатство? Но Валере не нужна разочарованная красотка. Он сам тянется к женщинам блестящим, уверенным в себе, вызывающим всеобщее восхищение.

Может, я все это придумала и у них все хорошо? Во всяком случае, Валерии подарок лежит на почетном месте, и Майка все время на него косится, счастливо улыбаясь.

Первым посетителем оказывается известный музыкальный продюсер, раскрутивший дуэт, который бесконечно поет то ли про хлопанье ушами, то ли про шлепанье губами. Он уже много лет живет с подругой — барышней независимых взглядов: она работает в журнале феминистской направленности и имеет весьма скептическое мнение о семейных узах. У них есть ребенок, но замуж она не торопится. Он не то чтобы сильно хорош собой: низкоросл, лысоват, в очках («Наверно, очень творческий», — разочарованно шепчет мне Майка). Продюсер хочет признаться своей девушке в любви и подтолкнуть ее к принятию его предложения руки и сердца. Сделать предложение он хочет публично, со сцены. В этом случае, по его словам, меньше вероятность, что она поднимет его на смех. Как сказал бы поэт, ему и больно, и смешно видеть себя в неловкой ипостаси жениха.

Мы, конечно, рвемся помочь. Объяснение в любви — наша специфика. Здесь мы особенно сильны.

Жених жмется и кряхтит. Выражаясь привычным ему языком, проект оказался низкобюджетным: на определение своей судьбы он выделил 500 долларов. Катя не может сдержать презрительной ухмылки. На ее лице написано: «Если вы не готовы предложить больше, то, скорее всего вам не стоит думать о женитьбе». Меня осеняет:

— Почему бы вам не подарить ей обручальное кольцо? Но не простое, а сделанное вручную, в старинном стиле. Это сразу скажет ей о ваших намерениях, да и в свой бюджет вы уложитесь.

Жених счастлив. Мы упаковываем ему кольцо в красивую коробочку, снабжаем сертификатом, в котором говорится, что оно сделано по технологиям, которым больше 600 лет, и провожаем с почетом. Я прошу его обязательно рассказать нам потом, как было принято его предложение.

— Никогда не думала, что музыкальные продюсеры такие жадные, — комментирует Майка, как только за ним закрывается дверь.

— Ты не права. Ситуации бывают разные. Мелкий клиент — тоже клиент. Сегодня у него нет денег на большее, но хорошо, что хотя бы уже есть потребность дарить. Может, в будущем он разбогатеет и вспомнит тогда, что его обласкали в нашем магазине за 500 долларов, а не послали в подземный переход, на рынок или куда подальше.

После продюсера пошел поток мужчин, не иссякающий до самого вечера. Мы понимаем, что этот день далеко не у каждого из них вызывает чистую радость и желание порадовать подругу. Они скорее выполняют тяжкую повинность, уступку новомодной традиции, которую не понимают и не разделяют. Поэтому стараются выбрать что-то не слишком дорогое. Мы не успеваем заворачивать коробочки в муаровую бумагу и завязывать банты. В этот день мы спускаем все, что залежалось в течение года. Тем, кто вспомнил о празднике в последний момент, остаются лишь очень дорогие вещи. Поздние посетители вздыхают и идут в соседнюю кондитерскую: там еще есть тортики с сахарным сердцем посередине. Я гоню от себя картинку из немого кино: торт, летящий в лицо припозднившегося мужа, и надпись во весь экран: «Ты обещал мне кольцо!»

Вся эта суета, на которую я смотрю с привычной печальной иронией, напоминает мне о том, что я опять осталась в этот день без знаков внимания. Я могу хоть сто раз сказать себе, что меня это не интересует, но факт есть факт: никто обо мне не вспомнил.

Как только я смирилась с этим, в дверь вваливается курьер с внешностью малолетнего преступника, с букетом желтых роз и пакетом в руках. Оказалось, ко мне. В пакете — игрушечный медведь розового цвета в майке с надписью I Am Sorry на груди. Записка от Павла: «Надеюсь, Вы на меня не сердитесь. До встречи!» Дались им эти медведи!

Дома меня ждет накрытый стол, шампанское, свечи, цветы и торт в виде неизменного сердца. Такое впечатление, что Василий тайком почитывает женские журналы, особенно рубрику «Как сделать ваши отношения более романтичными». Я тронута, хотя и понимаю, что мы как бы поменялись местами: в журналах предполагается, что о романтике и домашнем уюте должна заботиться женщина. Каюсь, я сегодня даже не вспомнила о Василии. Я быстро соображаю и вручаю ему розового медвежонка. Надпись на майке вполне передает мои чувства в данный момент.

18 февраля, суббота

Забегала Наталья — жена известного в прошлом дипломата. Дипломат женился на ней поздно, вторым браком. От первого у него есть дочь, лет на пять моложе новой жены. Наталья — торжество пластической хирургии. К лицу и фигуре относится по-военному: осмотр территории — выявление врага — уничтожение. Операциями своими она гордится и всегда о них говорит — к месту и не к месту:

— Вы меня, наверно, не узнали? У меня новые губы и новая грудь! Хотите потрогать?

Потрогать желающих среди нас не нашлось, хотя могу себе представить, что в другой компании, не столь однородно женской, это предложение могло бы пользоваться успехом. Кате льстит общество светской львицы. Она охотно поддерживает беседу, проявляя некоторую осведомленность в географии и персоналиях московских мастеров скальпеля. Восхищается новым приобретением Натальи. По-моему, с грудью она все-таки переборщила — если Майку я когда-то сравнила с этажеркой, то здесь уже целый комод с выдвинутым ящиком.

— Наташ, какая у тебя теперь буква на лифчике? — спрашивает Катя. — «D»? «DD»?

— У меня всегда буква «Я!», — отвечает Наталья, весомо поводя плечами.

Наталья — не покупательница. Она живо интересуется новинками, мерит все подряд, торгуется за скидку, заставляет нас переписать цены на бумажку, рассказывает о том, что в Париже все гораздо дешевле, а потом уходит со словами: «Я подумаю». Скорее всего, идет в соседний магазин, где разыгрывает ту же сцену. Ни разу ее мысли не привели ни к чему конкретному. Видимо, дипломат в отставке научил жену, что главное — общение с людьми. Нужно уметь быть светской.

Впрочем, мы не возражаем. Наталья еще не худший вариант. Она забавна, знает все московские сплетни, у нее острый язык. Мы болтаем с ней с удовольствием. От нее всегда можно узнать, кто женится, кто разводится, у кого новая любовница. Эти сведения нам, так сказать, по профилю.

Сегодня она принесла потрясающую новость: губернатор одной из областей Сибири наконец-то развелся с женой и женился на любовнице. Пикантность ситуации придает то, что бывшую жену он бросать не собирается. Просто она перешла в ранг любовницы и даже совсем недавно родила ему сына. Теперь новая жена мучится вопросами и подозрениями, где ее муж проводит вечера и иногда ночи, и отчаянно пытается забеременеть. Случай прямо-таки библейский: мужчина не хочет отпускать ни мать своих детей, ни любимую женщину.

Наталья в этой ситуации целиком и полностью поддерживает губернатора. Считает его исключительно порядочным человеком. Естественно! Практически все, кого я знаю, поступили бы наоборот: отняв все у одной, обеспечили другую. До ближайшей смены караула.

Кому в этой ситуации не позавидуешь, так это миллиону сибиряков, населяюших подотчетную губернатору область. Надеюсь, мужчина не слишком мучается угрызениями совести на тему: как себя в действительности чувствуют дамы его сердца и кошелька. Иначе дела в области пойдут наперекосяк.

Иду домой и не могу отделаться от мыслей об этой истории. Что-то меня в ней задело больше, чем задевает обычный рассказ о незнакомых людях. Я думаю о двух женщинах, по очереди примеривших на себя роль и жены, и любовницы. Как ни крути, каждая из них чувствует себя в чем-то ущемленной. Не в материальном смысле, конечно, — у губернатора хватит еще на пяток жен. Возможно, Сибирь ближе по взглядам к Востоку, чем мы, и женщины там не столь явно выраженные собственницы, как в Москве. Мне лично мысль о том, что любимого мужчину надо с кем-то делить, была бы невыносима.

На волне этих размышлений вхожу в дом и впервые не застаю там Василия. Интересно — когда он здесь, я его почти не замечаю. Сейчас его нет, и я остро чувствую его отсутствие. За это время я так привыкла, что к моему приходу в доме есть еда, что отсутствие горячей кастрюльки на плите воспринимаю как личное оскорбление. Я машинально лезу в холодильник. Там, как пел старый бард, «зима, пустынная зима». Морозилка забита едой для кота. Придется ему сегодня поделиться со мной. Я размораживаю кусочки мяса. Василий Федорович смотрит на меня осуждающим взглядом, бдительно провожая на сковородку каждый кусок. Дожили! Кота объедают.

Мой друг приходит поздно. Молчит. Несколько раз выходит на лестничную клетку покурить. Раньше я не замечала, чтобы он курил — во всяком случае, не так много. Я не чувствую себя вправе задавать ему вопросы. В конце концов, наше сосуществование вполне автономно, хотя мы живем в одном доме и спим в одной постели. Он начинает сам:

— Мне, наверно, придется какое-то время пожить у себя.

— Что-то случилось?

— Ничего особенного. Просто я узнал, кто разгромил твою квартиру.

Я молчу, переваривая услышанное.

— И кто же это?

— Моя бывшая. Она совершенно бешеная — если что-то получается не так, как ей хочется, она становится невменяемой. У нас давно не ладилось. Я не хотел выяснения отношений, просто ушел. Но она меня выследила. Со всеми вытекающими последствиями. Она все равно не даст мне жить спокойно.

Я онемела от изумления. Тоже мне Маргарита!

— Что же мне теперь делать? В милицию заявить?

— Прошу тебя, не надо. Я сам как-нибудь решу этот вопрос. Когда все утихнет, позвоню.

— Ничего себе! Кто-то устраивает погром в моей квартире, ты знаешь этого человека, более того, это сделано из-за тебя, и я должна это так оставить?

— Я же сказал — я решу этот вопрос.

— Каким образом? Побьешь? Заставишь сделать у меня ремонт? Ты что, думаешь, это только проблема твоих личных отношений? Между прочим, я пострадала, в том числе материально!

Он морщится, как от зубной боли.

— Давай не будем сейчас устраивать скандал, ладно? Я должен в этом разобраться. Обещаю тебе, все наладится. В том числе с твоей квартирой.

Вот и все. За Василием закрылась дверь. Я ловлю себя на том, что мне так и не удалось понять, каков он на самом деле. Впрочем, я и не пыталась. Наверно, он очень хороший человек и появился в моей жизни именно тогда, когда мне это было необходимо. Беда в том, что мне он не нужен. Кто в этом виноват, не знаю. Во всяком случае, не я.

Надо позвонить Ленке.

— Ты знаешь, я от тебя этого не ожидала. Тебя саму так часто использовали, что я думала, что ты никогда ни с кем не сможешь поступить таким образом. Ты же знаешь, что это такое! Как ты могла?

— Он же ни на что не жаловался. Просто был нераздражающим фоном — надежным, уютным, теплым. Он ни разу не пытался вызвать меня на разговор. Казалось, его все устраивает.

— А ты? Ты пыталась?

— Я слишком устаю, чтобы вести с кем-то разговоры дома.

— Это все отговорки. Человек тебе помог, защитил тебя, а ты даже не поинтересовалась, что у него за душой. Я думаю, что историю про свою бывшую он наполовину придумал. То есть она наверняка есть и, скорее всего, повеселилась в твоем доме именно она, но для его ухода это не причина, а повод. Просто он понял, что ему не пробить твою броню. Пойми — даже если он тебе совсем не нужен, это уже схема, по которой ты строишь отношения с противоположным полом. Если когда-то кто-то обманул твои ожидания, не нужно думать, что все остальные такие же. Судя по твоим рассказам, к тебе залетел ангел. А ты его заставила мыть посуду.

Я не хочу спорить с Ленкой. Я понимаю, что она права. На меня накатывает тупое безразличие. Больше всего мне хочется сейчас свернуться на диване калачиком, обнять кота и ни о чем не думать. Василий Федорович наверняка будет скучать по своему тезке. Страшно сказать, но боюсь, я тоже.

25 февраля, суббота

Лев Сергеич нашел покупателя на наш магазин. Ирония судьбы — целый год вел переговоры с конкурентами, обошел всех и ничего не добился, а тут сидел за столом в ресторане с незнакомыми людьми, разговорились, и оказалось, что у них есть интерес.

Мы узнаем об этом случайно. Катя, наконец, решилась поговорить со Львом Сергеичем о повышении. Она давно считает себя старшей, но решила добиться официального признания этого факта с соответствующими выводами по зарплате. Она была настолько уверена в положительном результате, что даже не сочла нужным поговорить с хозяином наедине. Мы стали невольными свидетелями пренеприятной сцены. Она подстерегла его во время очередного визита.

— Я хотела бы поговорить с вами о моем положении в магазине.

— Не волнуйтесь. Вашему положению ничто не угрожает.

— Что значит — не угрожает? Я хотела говорить о повышении!

— Я вас понимаю. Но решать уже не мне. Скоро у вас будут новые хозяева.

Мы в трауре — только этого нам еще не хватало. Лев Сергеич, каким бы он ни был, хотя бы разбирается в ювелирном деле. Какими будут новые хозяева, остается только гадать.

Впрочем, наше мнение никого не интересует. У Льва Сергеича разговор короткий: не нравится — увольняйся. Никто из нас не готов к такому повороту событий. Мы вздыхаем и идем по рабочим местам. Хозяин обещал на первых порах нас не бросать, присматривать за магазином. Думаю, в глубине души ему неловко. Жалко расставаться с любимым детищем. Но он так заигрался с идеей продажи магазина, запутался в собственном кокетстве по поводу того, что ему все надоело, что обратного хода нет: надо доигрывать роль до конца. Мне кажется, он надеется, что новые хозяева будут бегать к нему советоваться, а значит, совсем он из этого бизнеса не уйдет.

Знакомство с новыми хозяевами отложено до полного оформления документов. Мы ходим как в воду опущенные. Но надо продолжать работать. Мы вяло, без вдохновения, обслуживаем парочку женихов — они удовлетворяются одиночными полукаратниками. Заходит чья-то будущая свекровь — явно не туда попала. Ищет подарок молодым на свадьбу. Хочет столовое серебро, но у нас его отродясь не было.

В остальном у нас — полный застой. Покупатели как будто чувствуют, что власть меняется, и выжидают. Мы тоже притихли. У каждой свои страхи по поводу будущего. Катя важничает: у нее на лице написано, что при новом руководстве она за нас возьмется. Еще недавно смотревшая в рот Льву Сергеичу, она прозрачно намекает, что прежнее руководство нас распустило и теперь все будет по-другому.

В чем-в-чем, а в этом я не сомневаюсь. Лев Сергеич и впрямь относился к нам вальяжно-снисходительно. Даже можно сказать — любил. Учитывая особенности его подхода к женщинам, любви этой могло бы быть, на мой взгляд, и поменьше. На моей памяти пара-тройка продавщиц ушли в декрет, забеременев, так сказать, без отрыва от производства. В этом смысле ювелирный магазин мало чем отличается от овощного ларька. Разве что антуражем.

Домой мне совсем не хочется. Ленкины слова по поводу моющего посуду ангела не идут из головы. Я впервые задумалась о том, что могу быть невнимательной и даже жестокой к людям, которые ко мне хорошо относятся. Сознавать это крайне неприятно. Я привыкла существовать в страдательном залоге — меня обошли, не заметили, обманули, обидели. Момент, когда колесо перевернулось, я как-то пропустила. Вдруг понимаю, что у меня даже нет телефона Василия. И фамилию его я тоже забыла спросить. Вот так оборвалось, и все. Что все это значило, я так и не раскусила.

Знаю одно — дом мой пуст, как было прежде. И никто, кроме голодного кота, меня не ждет. Хотела бы себя поздравить со свободой, да не могу. Не получается.

28 февраля, вторник

Когда на экране моего мобильника высветился номер Павла, я чуть не застонала. Разговаривать с ним сейчас мне категорически не хочется. Тем более что в последнюю нашу встречу он недвусмысленно слил меня при появлении Ирины. Обычно я отношусь к таким проявлениям с юмором — меня забавляют поступки людей, которые не знают, как себя вести, хотят быть светскими, а в результате напоминают слона в посудной лавке. Я охотно бы посмеялась над этой ситуацией. Но сейчас как-то не смешно. Павел со своей старомодной учтивостью оказался обыкновенным хамом, способным унизить женщину. Я снова и снова вспоминаю свои ощущения в «Турандоте». У него был такой вид, будто он развлекался с домработницей и его застукала жена — вид виноватый и вороватый. Я глубоко вздыхаю и беру трубку.

— Марина, простите, что долго не звонил вам. Вы, наверно, на меня обижены?

— Ну, что вы! Продавцы не обижаются. Им это по должности не положено.

— Поймите, мои отношения с Ириной весьма сложны. Они не только романтические, но и деловые. Она сложный человек. Я не могу рисковать — вы, наверно, сами помните, как трудно бывает ей что-либо объяснить. Она — человек неровный, нервный, и это можно понять — она так много работает!

Неровный — это мягко сказано. Я вспоминаю, как она прилюдно ударила Павла. Мне становится его жалко.

— Да я не обижаюсь. Мне очень понравилась презентация. Спасибо. И за медведя спасибо.

— Вы могли бы со мной встретиться еще раз? Мне нужно задать вам несколько профессиональных вопросов.

— Конечно. По вашей профессии или по моей?

Он, как всегда, не понимает иронии. Или делает вид, что не понимает. Меня не перестает удивлять тот факт, что достаточно образованный, взрослый, успешный мужчина совершенно не в состоянии ловить мячик: он все время пропускает удары, которые способен отпарировать практически любой подросток.

— Где вам будет удобно?

— Не знаю. Выбирайте сами. Главное, чтобы там было поменьше народу и потише — я заметила, когда вы со мной, вы не очень любите встречать знакомых.

Павел опять судорожно сглатывает.

— Тогда давайте в «Фасоли». Это тихий ресторан в Аптекарском огороде — в старом Ботаническом саду.

Я замечаю, что Павел заметно понизил классность заведения — видимо, мои акции пошли на убыль. Я нарочно капризничаю:

— Мне было бы удобнее в «Палаццо Дукале». Там тихо и вполне подходит для деловых разговоров. К тому же близко к работе.

Пятисекундная заминка Павла говорит о многом. Он, видимо, все-таки справляется с собой и говорит:

— Хорошо. Договорились.

Мы уславливаемся встретиться после закрытия магазина. Я предчувствую, что он опять будет совать мне свои круги и кресты, в которые внес изменения, едва заметные глазу. А может, он увидел во мне большого эксперта по психологии его прекрасной подруги и хочет посоветоваться, как бороться с ее сложностью и непредсказуемостью? Я готова его разочаровать — Ирина кажется мне совершенно предсказуемой. Просто нужно настроиться на самое худшее — и тогда любой просвет в ее поведении, даже просто нейтральное «здрассьте» будет казаться немыслимым достижением.

Но учить его я не хочу. Каждый мужчина выбирает достойную его женщину. Или, как любит повторять Ленка, женщина всегда говорит окружающим о своем мужчине то, что он сам хотел бы скрыть. Я много раз замечала, как солидный, застегнутый на все пуговицы человек, явно претендующий на уважение и даже трепет общества, вдруг свергается с пьедестала, лишь продемонстрировав жену — ленивую, по-модному растрепанную кошку в бриллиантах, которая говорите ним капризно-сварливым голосом и велит ему после переговоров заехать в «Третьяковку» и оплатить вещи, которые она там отложила. Сразу понятно, что «зайчик» выполняет дома роль дойной коровки, которую, может, и в спальню-то не пускают, если она не дает молока вволю. Уважения можно уже не ждать.

Павел ждет меня в ресторане. Он изменился — от прежней робкой богемности не осталось и следа. Сегодня он одет строго, на нем темно-синий костюм, белая рубашка и вишневый галстук. Классический «костюм влияния» — так имиджмейкеры рекомендуют одеваться кандидатам в президенты США во время предвыборных телевизионных дебатов. Не знаю, специально ли он так оделся для встречи со мной, но на меня это действует — я настраиваюсь на деловой разговор. Шутки и флирт сегодня в меню явно не включены.

Я, как всегда, заказываю рыбу — к моему удивлению, выбор довольно ограничен. Мне настойчиво предлагают морского черта, хотя я хотела попробовать лангустов. Я-то думала, что в ресторане, где подают рыбу по таким ценам, как будто она золотая в буквальном смысле, можно найти целый океанариум. Павел не смотрит на меня, оттягивает начало разговора. Деловито и долго обсуждает с официантом винную карту, заказывает белое вино. Такое впечатление, что мы пришли просто на дружеский ужин. Я терпеливо жду. Наконец он открывает рот.

— Я хотел с вами поговорить о вашей работе.

— Что именно вас интересует?

— Клиентская база. Кто и что покупает. Как часто происходят покупки. Ценообразование. И все такое.

— Вы знаете, большинство этих вопросов, скорее всего, являются коммерческой тайной. Имена и положение клиентов — наше главное достояние. Вы как врач должны меня понять — люди доверяют нам свои секреты, и мы должны свято их хранить. В этом залог того, что они это оценят и еще не раз вернутся к нам.

Лицо Павла покрывается красными пятнами.

— Вы неправильно меня поняли. Я не требую от вас список. Меня интересует, какого уровня клиенты заходят в ваш магазин. Покупательская способность, так сказать.

— Да самые разные! Есть те, кто легко покупает на сотни тысяч долларов, но мы рады и тем, кто приходит с пятьюстами. Клиент не рождается с готовностью тратить миллионы. Его надо растить самим. Если дать ему почувствовать, что его поняли и помогли, в следующий раз он опять придет к нам. Тут как раз секретов нет. Клиента надо любить. Любого. Даже тех, кто ничего не покупает.

— Почему они идут именно к вам? Вы когда-нибудь об этом задумывались?

— Да все потому же! Вы поймите, в Москве сейчас есть все. Выбор огромен. Он намного превышает количество людей, которых в принципе интересуют покупки этого рода. По большому счету, если не говорить о больших брендах и прочих марках с именем, ювелирные украшения везде одинаковы. Во всяком случае, клиент не видит разницы между мелкими итальянскими названиями. Он действует по принципу «нравится — не нравится», «подходит по цене — слишком дорого». Человек, которому нужно сделать ювелирную покупку, идет в один из первых трех магазинов, которые приходят ему в голову. А в голове у него они могут оказаться по трем причинам. Первая — реклама. В этом мы конкурировать ни с кем не можем, поскольку Лев Сергеич в рекламу не верит и платить за нее не хочет. Вторая — магазин, часто попадающийся на глаза, поскольку расположен рядом с работой. Мужчины-покупатели редко обладают временем и желанием что-то искать, поэтому обычно идут по пути наименьшего сопротивления. Поэтому многие компании сегодня открывают магазины в местах скопления деловых мужчин: в офисных зданиях нефтяных компаний, рядом с бизнес-центрами, в новых отелях, где много командировочных с периферии. Недавно одна барышня открыла ювелирный ларек прямо в Госдуме. Но о таком счастье простым людям можно и не мечтать — у барышни папа возглавляет одну из парламентских комиссий. Лев Сергеич даже наш магазин продает, о новом месте и разговора нет. Остается третий вариант — наш. Любовь и ласка. Личные контакты. Больше мы ничем привлечь не можем.

— Вы хотите сказать, что качество коллекции совершенно не важно? Продать можно все что угодно?

— Конечно, люди, отбирающие вещи на выставках, должны разбираться в тенденциях и знать вкусы основной клиентуры. Последнее, пожалуй, самое главное. Вещь не обязательно должна нравиться продавцу. Главное — понравиться покупателю. В мире довольно большой выбор очень оригинальных украшений, выполненных в единственном экземпляре. Мне лично было бы гораздо более интересно иметь дело именно с такими вещами. Но делать ставку только на них, насколько я понимаю, коммерчески не выгодно. Оригинальная вещь должна встретить своего не менее оригинального клиента. Иногда на это уходит слишком много времени. Можно и вообще не дождаться.

— А цены? Можно ли конкурировать по ценам?

— Ценообразование — не мой вопрос. Я знаю только, что таможенные сборы столь велики, что если делать все официально, цены в магазине будут значительно выше, чем, например, в Европе. Я уже не говорю об Эмиратах.

— Что вы имеете в виду — если делать все официально?

— Об этом вам лучше поговорить с кем-нибудь из владельцев магазинов. Они, если захотят, расскажут вам про существующие схемы завоза товара. Мне об этом говорить не хотелось бы.

Павел вытирает губы салфеткой и откидывается на спинку стула. Я понимаю, что разговор окончен. И решаюсь:

— Могу я, в свою очередь, задать вам вопрос?

— Конечно!

— Зачем вам все это знать?

— У меня есть друг, который хочет открыть ювелирный магазин. Он предложил мне выставить у него мою коллекцию и попросил разузнать некоторые подробности об этом бизнесе. Так что спасибо за информацию.

Как же — друг! Не иначе — подруга. Я молчу, чувствуя себя использованной. Однако как он изменился в последнее время! От былой любезности нет и следа. Никаких намеков на личные отношения, только деловые вопросы. Я даже не поняла, как это вышло, что я ему столько всего рассказала.

Больше всего меня задело то, что всего две недели назад я получила розового медведя в подарок. Или медведь был авансом за информацию по бизнесу? Типа шоколадки секретарше, чтобы была поласковей?

1 марта, среда

У Майки заплаканные глаза. Я выжидаю момент, когда Катя выбегает в соседний обувной, и припираю Майку к стене.

Майка поссорилась с Валерой. По ее словам, его остроумие и легкость куда-то исчезают, когда они оказываются наедине. Он постоянно предъявляет ей претензии — не на того посмотрела, не с тем заговорила. Они всего несколько раз появились где-то вместе, а он уже ей диктует: «С этим не здоровайся! К этой не подходи!» Он критикует ее манеру одеваться, краситься, разговаривать. Говорит, что она привлекает к себе слишком много внимания. Не разрешает никуда ходить без него, а сам почти всегда занят допоздна. Она так запугана, что и слово боится сказать в его присутствии.

— Майка, может, это хорошо? Это означает, что ты ему не безразлична, что он имеет в отношении тебя серьезные намерения. Быть женой бизнесмена не так-то просто. Ты должна как-то адаптироваться, прислушаться к тому, что он говорит.

— Это просто значит, что ему нужна не я, а кто-то другой с моей внешностью. Пусть идет, поищет! Я себя в последнее время совсем не чувствую. Как будто кто-то чужой распоряжается мною. Я этого не выдержу!

— Майка, но совместная жизнь с кем бы то ни было требует усилий. Причем с обеих сторон. Если ты думаешь, что найдешь человека, который будет счастлив оплачивать твои запросы и при этом ничего не требовать взамен, ты просто дурочка. Пойми, не бывает такого!

Майка бросает на меня взгляд, который меня даже пугает.

— То-то я смотрю — ты у нас такая умная! Почему только при таком уме все одна да одна?

Я, было, открыла рот, но поняла, что мне нечего сказать. Перед глазами тут же встал Василий, общение с которым требовало тех самых усилий, которым я пытаюсь сейчас научить Майку.

Похоже, я ее не убедила. Но и Валера тоже хорош: запугал девочку до смерти. Я начинаю догадываться о причинах его постоянных любовных неудач. Он из тех, кто выбирает сначала внешность, а потом, подобно академику Лысенко, несколько шулерским жестом пытается вложить в понравившуюся оболочку подходящее ему содержание. Вроде как воспитать рожь, чтобы она стала пшеницей.

Чувствую, новая Балерина машина не за горами. Наверно, уже присматривает себе «семерку» BMW как лекарство от очередного разочарования.

Звонила Ленка. Она только что вернулась из Милана и вся кипит. Ее попросили в газете, где она когда-то работала, по старой памяти написать о проходящей сейчас Неделе моды. Раньше, до того как переключиться полностью на воспевание красоты во всех ее физических аспектах, она не пропускала ни одной Недели моды, знала там всех, и ее знали многие. Теперь она поразилась переменам. То, что ее шокировало больше всего, была отнюдь не сама мода, а люди вокруг нее: коллеги-журналисты, модные пиарщики и вообще практически все, с кем ей удалось перекинуться хотя бы двумя словами:

— Знаешь, что мне говорили все без исключения, когда узнали, что я больше не занимаюсь модой, а пишу о клиниках? «Счастливая!» Я не знаю другой области человеческой деятельности, где все так безоговорочно презирают то, что делают. С кем ни поговоришь, они ругают моду, друг друга, окружение, редакторов… Даже люди, возглавляющие многомиллионные модные империи, в ответ на вопрос о том, как они характеризуют то, что делают, говорят: «Мы делаем дешевую одежду для человеческого стада». А сами сидят все в кашемире. И вообще одеты классически скучно. Обрати внимание — в любой статье в модном журнале, посвященной какому-то выдающемуся персонажу, уже в третьем предложении написано: «Она (он) не следует моде, а имеет собственный стиль». Типа такие интеллектуалы, что им модный закон не писан. И чем ты образованнее, богаче, оригинальнее, тем меньше тебе нужна мода. Что должен думать читатель? Что он — идиот, потому что держит в руках модный журнал и верит тому, что там написано? Или что он — овца того самого стада, для которого переводятся тысячи километров тканей? И для того, чтобы выбиться из стада, ему нужно иметь либо много денег, либо большой талант? Так что лучше и не пытаться? Как пишут в журналах: «Надо!», «Модно!», «Must Have!». Кому надо? Людям второго сорта? Тем, кто не может позволить себе от моды не зависеть?

Я встреваю:

— Ну, у нас в ювелирном деле такого отношения не встретишь. Наверно, исходные материалы слишком дороги. У нас наоборот — чем хуже дела, тем больше пафоса. Даже в частной беседе ни один человек из этого бизнеса не позволит себе малейшего отклонения от «высокого стиля». «Мы продаем мечту!» А мечта-то уже давно состоит в основном не из бриллиантов с рубинами и изумрудами, а из кораллов и перламутра. На них перешли даже уважаемые ювелирные дома.

— Я не понимаю, как все эти люди могут заниматься тем, что на самом деле ненавидят.

— Ну, знаешь… Мода — товар скоропортящийся. Нельзя же всерьез увлекаться вчерашним скисшим молоком. Такое отношение — способ самозащиты. Попытка скрыть от самого себя тот факт, что торгуешь мыльными пузырями. Каждый считает, что достоин большего. И в глубине души понимает, что никакая одежда не стоит тех денег, что за нее просят.

— А драгоценности?

— Тоже. Только они «скисают» не так быстро. Скисает в первую очередь дизайн. Но если там приличные камни, вещь хотя бы можно переделать. Тряпку же ты перешивать не будешь!

— Это точно. Остается считать себя сильной личностью и стараться не зависеть от моды.

С этой оптимистической мыслью мы договариваемся пойти завтра по магазинам. Зимние распродажи на излете, нужно воспользоваться Ленкиными скидочными карточками. Вдруг присмотрим себе что-то не слишком зависящее от моды, что можно проносить еще сезон?

2 марта, четверг

Что же у нас — слезный ливень какой-то! С утра плачет Катя. Я ее в таком состоянии не видела — всегда холодная, высокомерная блондинка рыдает, как девчонка, у которой украли ее любимую помаду. Я бросаюсь утешать. Катя резко дергает плечом, сбрасывая мою руку. Рыдания становятся еще громче. Я уже чувствую себя виноватой. Тихо спрашиваю у Майки:

— Что случилось?

— Разве не видишь, во что она одета?

Я внимательно смотрю на Катю. Одета она практически идеально: шелковое платье Yves Saint-Laurent, не из последней коллекции, но весьма элегантное, нитка крупного жемчуга на шее. Остатки былой роскоши. Я понимаю, что имеет в виду Майка. Главное — не само платье. Главное — цвет. Черный.

— Что, кто-то умер?

— Ей звонил бывший муж, сказал, что у него родился ребенок и в связи с этим он желает оформить развод с Катей и жениться на своей подруге.

— Но она же с ним фактически не живет уже много лет. Так что это меняет?

— Ну, может, она надеялась, что у него это временное увлечение, что он одумается и вернется… Кроме того, она же получала от него какие-то деньги. Вдруг сейчас все кончится?

Я молчу. Мне странно, что Катя, всегда такая холодно» расчетливая, оказалась столь уязвимой. Неужели она и впрямь питала какие-то надежды? Увы, практика показывает: если муж однажды ушел, к прежней жене уже не вернется, даже если новая жизнь не сложится. Мужчины следуют заветам Демокрита — никак не хотят в ту же воду!

Открывается дверь. Катя с протяжным стоном, как-то боком, как раненая птица, метнулась в подсобку. Мы с Майкой надеваем на лица юбилейные улыбки и преувеличенно громко, пытаясь заглушить Катины рыдания, приветствуем вошедшую даму.

Пришла Алиса. На фоне Катиных страданий ее появление выглядит контрастом. Она прочно замужем — наверно, единственная из моих знакомых, всю жизнь, прожившая с одним мужем. Муж, как практически все богатые люди в нашей стране, надежно подключен к трубе — то ли газовой, то ли нефтяной. У них взрослая дочь, но чувства между супругами ничуть не охладели. Алиса — очень красивая женщина, с гладко зачесанными черными волосами на изящной головке. Она относится к тому редкому типу женщин, которым не надо прикладывать ни малейших усилий, чтобы всегда быть элегантными, даже в спортивном костюме. Мне кажется, сейчас таких женщин уже не делают. Вопрос не в одежде, а в воспитании, в умении поддерживать в себе расположенность к окружающим.

Муж ее вообще-то страшен в гневе. Подчиненные его боятся. Но в общении с женой — чистый зайчик, нежный, застенчивый, ласковый. Алиса в горе: потеряла кольцо, недавно подаренное мужем. Теперь не знает, как его восстановить, чтобы он ничего не заметил. Нет ни фотографии, ни сертификата, ни даже наброска. Я прошу ее хотя бы от руки нарисовать кольцо — что-нибудь придумаем. Алисе хочется помочь. Она из тех редких клиентов, которым я рада практически бескорыстно.

Пока мы обсуждаем Алисино горе, из подсобки доносится неутихающий рев. Мне кажется, он даже усиливается в момент описания центрального камня кольца — бриллианта в пять каратов. Алиса в смущении бросает взгляд на дверь в подсобку и вопросительно смотрит на меня. Я успокаиваю ее взглядом — мол, все в порядке, проблемы местного масштаба, уладим как-нибудь. В глубине души я понимаю, что ее визит совсем не вовремя. Неловко в этой ситуации становится почему-то Алисе — она как бы просит у нас прощения за свое счастье. Катя же рыдает, обвиняя весь мир в несправедливости. Самое ужасное, что теперь, когда мы видели ее слабость, она будет ненавидеть нас еще больше. Хотя куда уж больше — я каждый день чувствую волны ее негатива в отношении всего, что ее окружает, — людей, работы, климата и вообще жизни.

Под незатухающие всхлипывания я провожаю смущенную Алису до двери. Надеюсь, эта сцена выветрится из ее памяти и позволит ей еще раз к нам прийти. Вот так и происходит потеря лучших клиентов — стоит показать им что-то тяжелое и неприглядное, а может, и просто непонятное, как они с легкостью забывают этот адрес и идут в другое место. Туда, где их не будут грузить своими неприятностями, а полностью окунутся в их проблемы и желания. «Люкс» на 90 процентов состоит из обожания. Забывать об этом нельзя ни при каких обстоятельствах.

6 марта, понедельник

Лев Сергеич объявляет, что в конце месяца мы едем на выставку часов и украшений в Базель. Он едет в последний раз — чтобы представить новых владельцев магазина своим западным партнерам. Меня берут лишь потому, что я говорю по-английски. А значит, какие-то мелкие дела по обмену, ремонту и дополнительным заказам могу вести без участия Льва Сергеича. Он у нас стратег, а не тактик. Рутину ненавидит. Главное — определить направление, а для ближнего боя и солдаты сгодятся.

У меня застревает ком в горле. Слово «Швейцария» я стараюсь гнать от себя. Мне казалось, я достигла если не безразличия, то хотя бы спокойствия. Оказалось, нет. Базель, конечно, достаточно далек от Женевы, но сам факт того, что я снова окажусь на одной земле с Алексом, вызывает дрожь в коленях.

Услышав новости, Катя аж почернела. Ей казалось само собой разумеющимся, что в Швейцарию должна ехать она. Во-первых, по старшинству. Во-вторых, по заслугам. В-третьих… да что там! Достаточно двух первых.

С утра Катя начала швырять подносы с драгоценностями. Если бы мы были в рабочей столовой и на подносах стояли тарелки, ошметки картофельного пюре наверняка бы разлетелись по стенам.

Я ее понимаю. Мы до сих пор не знаем, кому Лев Сергеич продал магазин. Получается, что я узнаю об этом первая и даже смогу пообщаться с новым начальством накоротке. Катя видит в этом незаслуженные мною перспективы. Видимо, знакомство с новыми владельцами рисовалось ей совсем не так.

Я предпочитаю не замечать Катиного расстройства. У меня другая проблема — в чем ехать? Нужно ли брать с собой что-то особенное? Или как скромная служащая я могу обойтись своей обычной одеждой? Лев Сергеич добивает меня одним могучим ударом:

— Возьмите с собой вечернее платье. Может, придется пойти на прием.

Звоню Ленке. Она знает всех московских модельеров, которые способны быстро сшить вечернее платье. Как всегда, она подходит к вопросу с максимальной деловитостью. Перебирает записную книжку, бормоча: «Этот не успеет… эта в запое… этот слишком авангарден, ты себя будешь плохо чувствовать… этот слишком дорогой… та слишком пафосна… у этой плохой характер»… Я не выдерживаю:

— Да какое мне дело до характера? Лишь бы платье сшили!

Ленка резонно возражает:

— Извини. Ты не за молоком идешь. Ты собираешься шить дорогое платье, и нужно, чтобы тебе уделили надлежащее внимание.

Я уже теряю надежду, когда она доходит до буквы «Я»: — Ясина! Вот что тебе нужно!

Вечером мы идем в мастерскую на Тверской. Нас встречает сама Юна Ясина — очаровательная молодая женщина с белозубой улыбкой. В салоне вывешены вещи, приводящие меня в состояние оторопи: кружева, меха, ручная вышивка, стразы, бархат… Да я никогда в жизни ничего такого на себя не надену! Юна деликатно, но твердо пытается меня разубедить:

— Я думаю, у вас раньше просто не было потребности в такого рода нарядах. Но сейчас — именно тот случай. Вам нужно вечернее платье? Давайте подумаем, как сделать так, чтобы вам в нем было удобно, чтобы оно максимально соответствовало случаю и главное — вашему характеру.

Останавливаемся на достаточно хулиганском варианте — широком кружевном пальто с огромными карманами. Я решительно отметаю попытки украсить его шелковыми бантами. Кружева мне на первый раз вполне достаточно — еще надо это как-то пережить. Уходить из салона не хочется. Я так привыкла ухаживать за клиентами, что, когда ухаживают за мной, чуть не плачу от умиления. Юна ведет себя так, что кажется, что красивее, умнее, элегантнее меня она никого в жизни не встречала. Я профессионально отмечаю про себя высокий класс обслуживания и тут же забываю об этом — уж больно естественно все выглядит! Мне уже не важно, что получится в результате — к Юне стоило сходить даже просто так, без дела. Ради того, чтобы почувствовать себя обожаемым клиентом. Как же это, оказывается, приятно!

Я так растрогалась, что забыла спросить, сколько это будет стоить.

7 марта, вторник

Последнее время я избегаю бывать дома. Если бы не кот, вообще туда не возвращалась бы. Еще совсем недавно у меня было двое мужчин. Один развлекал меня, водил по светским местам. Другой охранял меня, моего кота и мой дом. Теперь нет ни того, ни другого.

Впрочем, кто сказал, что в жизни каждой женщины обязательно должен быть мужчина? Разве мне не хорошо одной? Хочу — читаю, хочу — смотрю телевизор. Могу позвонить Ленке, сходить с ней в кино или в кафе. Все равно разговор с ней гораздо интереснее и приятнее, чем с любым из моих знакомых в брюках.

Окончательно утвердившись в правильности того, что я изо всех сил пытаюсь считать свободным выбором, я захожу в темный подъезд. У моей двери на полу лежит букет роз самых разных оттенков — белых, кремовых, желтых, красных, каких-то полосатых… Он составлен вопреки всем законам хорошего вкуса, но именно этим и трогает. Вид у него настолько варварски-прекрасный, что я даже прослезилась. Я беру его в руки, пытаясь определить имя дарителя. Ни карточки, ни письма, ни даже адреса. Я прижимаю цветы к груди. Сую их в нос Ваське — он любит понюхать розы, хотя всегда потом долго чихает и смешно отряхивает лапой нос.

Завтра 8 Марта. Даже если кто-то и пытается забыть о «половом» празднике, то только не мы — работники ювелирного фронта. Строго говоря, у нас есть всего два праздника в году (День святого Валентина не в счет — это все-таки скорее день кондитера, а не ювелира), когда мы выкладываемся на полную катушку: Новый год и 8 Марта. Я не знаю ни одну женщину, которая не отзывалась бы пренебрежительно о празднике имени Клары Цеткин. Но я не знаю и ни одной, которая не ждала бы к этому дню весомых проявлений признания своей принадлежности к женскому полу. Перед 8 Марта скупают броши, тяжелые браслеты, массивные серьги — в подарок матерям и тешам. Жены, особенно немолодые, получают вещи помоднее, но не слишком дорогие. Запросы у новеньких супруг гораздо масштабнее: видимо, там от величины подарка зависит многое. Вообще, я заметила, что стоимость подарка прямо пропорциональна сексуальным притязаниям мужчины. Чем больше ему нужно от женщины, тем больше он готов платить. На подарки жене деньги тратятся более охотно, чем на подарки любовнице — есть надежда, что вещи останутся дома, в семье. Откуда эта надежда берется — не знаю. Я на месте мужчин была бы менее оптимистична.

Мы сегодня продали практически все, включая всем надоевшие розовые банты. Что будем делать в ближайшие два месяца, неизвестно. Оставшихся разрозненных вещичек не хватит даже на высокохудожественное оформление витрин (когда выставлен один предмет — с намеком на то, что это уже не просто украшение, а объект). Что и говорить, новым хозяевам придется начинать с чистого листа.

От череды лиц в глазах темно. Я ни разу не присела за весь день. Единственное, что помню, — это смешной случай: один из покупателей потребовал серьги в двух экземплярах. Я объяснила ему, что у нас обычно вещи единичные. Москва — город маленький, не больше пяти квадратных километров (я имею в виду территорию, на которой покупаются, продаются и выгуливаются предметы роскоши). Мы не хотим, чтобы наши клиенты узнавали друг друга по купленным у нас украшениям. Поэтому строго блюдем их уникальность.

Мужчина настаивал. Я осторожно выпытала у него, что подарков должно быть два — жене и «еще одной очень дорогой мне женщине». Да, но почему одинаковые? Видимо, чтобы не перепутать коробочки. Сошлись на том, что я едва заметно пометила муаровую бумагу, в которую завернула покупки. Надеюсь, наш донжуан не перепутает.

Итог дня: ноги гудят. В голове пусто. Я сижу дома одна с неопознанным букетом, прижав к себе кота. Вспоминаю слова одного высокоумного приятеля моей молодости: «Если девушка заводит кота, значит, надежды на личную жизнь потеряны. Кот — символ старой девы». Я тогда еще пыталась спорить — почему кот? Потому что собака, отвечал он, может хотя бы служить попыткой познакомиться с кем-то во время прогулки. А с котом ты садишься дома навсегда. Даже уехать не можешь.

Кстати, как я поеду в Базель? Кто останется с котом?

20 марта, понедельник

Мое выходное платье готово. Я иду к Юне с трепетом — все никак не могу привыкнуть к мысли, что у меня не только может быть вечерний наряд, но и повод его надеть. Юна встречает меня той же радостной улыбкой, что и в первый раз, сама застегивает на мне пуговицы и отходит в сторону, окидывая меня взором взыскательного художника. Всем своим видом она показывает, что увиденное ей очень нравится. Я смотрю в зеркало. Женщина, которая в нем отразилась, выглядит вполне неплохо. Но это не я. У дамы в такой одежде не может быть моего лица — бледного, грустного, даже запуганного.

Я вспоминаю, как Майка вечно вздыхает при виде хорошо одетых покупательниц: «Вот мне бы такие вещи, я бы мир перевернула!» На самом деле ничего не получается. Одежды мало. Нужно внутреннее состояние уверенности в себе. А где его взять?

Я благодарю Юну. Она дала мне возможность все это понять. Она не виновата, что ее одежда требует другого лица. Теперь я хотя бы знаю, в каком направлении надо работать. Я обязательно постараюсь довести свое лицо до нужного уровня.

Мое кружевное пальто заворачивают в тонкую бумагу и кладут в пакет с надписью Yasina. Я робко спрашиваю о цене. Юна называет сумму, услышав которую я стараюсь не вздрогнуть. Мне впервые не жалко денег за тряпку. Юна показала мне нечто большее, чем просто новую вещь. За это ничего не жалко отдать.

Я иду домой с огромным пакетом в руках. До отъезда осталось десять дней. Я надеюсь, что они пролетят быстро и что Катя меня не съест за это время. Уровень ее недоброжелательности на фоне послепраздничной пустоты в магазине достиг апогея. Я уже не знаю, улыбаться мне или хмуриться. Улыбка вызывает у нее подозрение, что я смеюсь над ее неудачами. Молчание она воспринимает как наличие задней мысли. В общем, как ни крути, все не слава богу.

Я выхожу из лифта и не узнаю свою дверь. Сначала я решила, что вышла не на своем этаже. Но нет, это мой этаж, и дверь моя. Только не моя — новая. Под табличку с номером квартиры заткнута бумажка. На ней всего три слова: «Ключ под ковриком». Чувствую себя стариком из сказки о рыбаке и рыбке. Пришел старик домой, а там вместо хижины — боярские палаты. Моя новая дверь сделана из железа. За такой дверью нужно хранить как минимум золотой запас небольшой африканской страны. Мне же хранить нечего. Разве что блюсти безопасность кота и нового наряда от Юны Ясиной. Вхожу в квартиру, как в сейф.

Я не буду делать вид, что не догадываюсь, кто этот таинственный даритель. Василий, мой ангел-хранитель, не выпускает меня из-под своего крыла. И как настоящий ангел не ждет благодарности. А может, и ждет. Только я не могу ее выразить — телефона-то его у меня нет. Так что ангельская связь одностороння — мне ничего не остается, как ждать новых посланий.

Пока же я бесконечно репетирую нашу предстоящую встречу (должны же мы встретиться когда-нибудь?). Какой нежной, внимательной, все понимающей я буду, какие чуткие слова скажу. И как он сразу поймет, что я на самом деле хорошая, только немного замороженная. Но он меня «оттаял». И мы начнем все заново.

Не будет ничего этого. Василий очень хороший человек. Но не для меня. Не нужен он мне. Как бы я ни старалась, я всегда буду относиться к нему потребительски, и он будет воспринимать это как неизбежность. Он этого вовсе не заслуживает. Лучше оставить все как есть. Для любви (если она, конечно, существует) чувства защищенности и благодарности явно недостаточно. Дай ему, как говорится, бог девушку хорошую и добрую.

30 марта, четверг

В пять утра я выезжаю в Домодедово. К моему огромному облегчению, Майка согласилась пожить у меня неделю, попасти кота. Я ей доверяю. Она любит животных — во всяком случае, Васька голодным не останется, да и жить ему будет веселее. Я не стала ее предупреждать о возможных визитах Робин Гуда. После двери он опять пропал и не подает признаков жизни. Может, дверь была прощальным аккордом?

Я сегодня недовольна жизнью. Мне холодно. Я не выспалась.

Неприятные ощущения начинаются уже в аэропорту — пока ищу паспорт и билет, роняя мелочь, очки и телефон на пол. Я сажусь на корточки, собирая свой скарб, в то время как на уровне моих глаз останавливается тележка, полная чемоданов Louis Vuitton. Я поднимаю глаза. Передо мной стоят Павел и Ирина. Ночной кошмар во плоти. Еще через секунду к ним вальяжно подваливает Лев Сергеич.

Ну вот и все. Тайна раскрыта. Новые хозяева нашего магазина летят в Базель.

Мы молчим. Они регистрируют свой бизнес-класс. Я сдаю тощую сумку в багаж. Там, заботливо сложенные, лежат мои сокровища — кружевное пальто от Юны и платье весенней расцветки, которое я так ни разу и не надела. Делаем вид, что не знакомы друг с другом. Один Лев Сергеич весел и беспечен. Видно, радуется, что удачно спрыгнул. Представляет нас друг другу. Мы холодно киваем. Радости от встречи нет никакой.

Я прохожу дальше и попадаю в лапы службы безопасности, которая заставляет вытащить все из карманов и без всяких церемоний роется у меня в сумке.

Впрочем, я знаю, что с излишним любопытством подобных инстанций можно бороться. Я хорошо подготовилась. Нашла у себя в гардеробе какую-то старую дизайнерскую тряпку с большим количеством карманов в самых неподходящих местах. Решила, что это будет моя одежда для путешествий. Деньги, документы и прочие ценности рассовала по карманам — порциями помельче. Я твердо решила — если заставят показать содержимое карманов, буду делать это не спеша, с ледяным выражением на лице. Не премину подпустить подозрительности во взгляде: они думают, что я нечестна, почему же и мне не предположить то же самое в ответ? Я знаю — проклятия скопившейся очереди обрушатся вовсе не на мою голову и осложнят и без того нервную работу проверяющих. Кажется, помимо зашиты от террористов нам иногда требуется защита от защиты от террористов.

Впрочем, это все шутки невыспавшегося ума. На самом деле я с благодарностью смотрю на работников службы безопасности. Во-первых, они тоже не выспались. Во-вторых, пусть проверяют. Я могу снять с себя все — пусть выдадут халат, полечу в халате! Лишь бы все было в порядке.

Я вдруг представила себе, как по-дурацки выгляжу в своем бесформенном балахоне с карманами в глазах Ирины с Павлом. Я готова провалиться сквозь землю, сделать вид, что не выключила чайник или утюг, ринуться домой… Нервный приступ сменяется апатией. Это работа. Мне не привыкать. Я должна пройти через это.

Повторяя заклинания, я провалилась в тяжелый сон. Пропустила даже самолетную еду. Ну, это к лучшему. В Цюрихе мы садимся в машину, которую арендовал Лев Сергеич, и едем в Базель. Я не отрываясь смотрю в окно. Знакомые пейзажи — зеленые холмы, расцветающие деревья, пробивающиеся сквозь траву желтые нарциссы… Глаза, утомленные долгими месяцами московской серости и грязи, жадно впитывают зелень.

Молчание в машине тем временем становится томительным. Даже Лев Сергеич, обычно щедро рассыпающий бриллианты своего красноречия, притих за рулем. Я думаю, они с удовольствием поговорили бы о делах, но мое присутствие им мешает. И все-таки это странно. Час полного молчания в тесноте автомобиля! Когда мы, наконец, прибываем в гостиницу, мне кажется, что я вышла на свободу после пяти лет в колонии строгого режима.

Мы живем в уютной гостинице в 15 километрах от Базеля. Она стоит на горе, взобраться на которую можно только на машине. Я в трансе. Это значит, что не только я прикована к моим спутникам, но и они ко мне. Никаких самостоятельных вылазок в город — только выставка и отель. Или такси. Но я-то хорошо помню, сколько стоит такси в этой стране…

Через час мы уже на выставке. Размеры ее поражают. Мы входим в главный часовой павильон, заполненный величественными двухэтажными стендами со знаменитыми логотипами. Особенно поражает стенд, в который встроен огромный аквариум. Несколько тонн воды, несколько тысяч рыб, стаей мечущихся внутри. Стены обтянуты кожей ската. Неудивительно, что вокруг стенда толпится народ — как в московском метро в час пик. Все громко разговаривают на разных языках. Арабы в белых облачениях, японцы, китайцы, американцы… Одним словом, международный аэропорт. Вдруг дергаюсь, как будто сунула два пальца в розетку. Слышна смачная русская речь. Оборачиваюсь — владелец одного из московских магазинов, которого я совсем недавно видела в Жуковке. Разговаривает по телефону, видимо, с партнером. Смысл разговора сразу не понять — один мат. Сплошные многоточия. Он приветственно машет рукой Льву Сергеичу, но разговор не прерывает.

Тут же слышу еще одного соотечественника. На этот раз — с кавказским акцентом. Черноволосый парень лет тридцати кричит в трубку: «Я взял кастов и камней. Крепить будем дома! И часов взял китайских. Они теперь даже турбийоны делают — не отличишь! И так дешево!» Русский рынок, что и говорить, богат и емок. Все, что производит мир, найдет у нас применение. И большое, и малое, и полная чепуха, и великие произведения, и подделки, и уникальность. Главное — рассчитать правильно.

Мы переходим в ювелирный павильон. Там гораздо тише. От блеска бриллиантов в витринах я мгновенно слепну. Смотрю исподтишка на своих спутников. Иринино лицо не покидает выражение пресыщенной скуки, но я-то ее знаю! Она всегда делает такой вид, когда чем-то сильно потрясена.

Лев Сергеич купается в любви ювелирного народа. Всем он друг-приятель, его громко приветствуют от дверей многих стендов, зазывают на чашку кофе, бокал шампанского или просто картинно жмут руку и расцеловывают воздух вокруг его выбритых холеных щек. Они еще не знают, что тратят свой пыл вхолостую и напрасно волнуют воздух поцелуями: Лев Сергеич уже продал (предал?) свой ювелирный бизнес. Скоро им придется целовать Ирину с Павлом. Посмотрим, как им это понравится.

Мы заходим на стенд наших главных партнеров. Именно их коллекции составляют костяк нашего магазина и основу наших продаж. У них есть все — от милых и недорогих подвесок с эмалью до больших колье за сотню тысяч долларов. В любой из этих вещей, вне зависимости от цены, есть особое обаяние, которое неизменно действует на клиентов. Я знаю, как это важно. Через мои руки прошло столько украшений, что я научилась безошибочно определять, есть в них эта притягательность или нет. Это как в людях — бывает, женщина хороша собой, но не обаятельна. И никто в ее сторону даже не взглянет. А бывает наоборот. Вроде ничего особенного, все просто. А глаз не отвести. И всем нужна.

Лев Сергеич с порога сообщает новости. Представляет Ирину с Павлом. Про меня говорит просто: «Марина». Ну и ладно.

Мы садимся смотреть новую коллекцию. В знак особого уважения нами занимается сам хозяин. Помощницы мечут на стол подносы с драгоценностями. Многие вещи мне нравятся, я даже знаю, кому могла бы их предложить. Но меня здесь никто слушать не будет. И я молчу.

Ирина запускает руки в бриллианты. Охотно меряет все сама. Приходит в восторг от цен — еще бы, суммы, которые звучат на выставке, раза в три меньше, чем в московских магазинах. У меня создается впечатление, что главной целью покупки магазина для нее была возможность получать украшения по закупочным ценам. Она выбирает как будто для себя, откладывая вещи, которые, по ее мнению, ей идут. Павел осторожно встревает в процесс:

— Ирочка, может, все-таки спросим Марину? Она лучше знает ассортимент магазина и то, что реально продается.

Ирина его игнорирует. Она занята примеркой колье с пресловутыми бантами — на этот раз не розовыми, а голубыми. Лев Сергеич находит нужным вмешаться:

— Ирина, такое колье у нас уже было, и продали мы его с большим трудом. Пролежало больше года. Пусть Марина еще раз просмотрит то, что вы отобрали, и внесет коррективы.

Ирина сдается.

— Ну, хорошо. Только это колье пусть не убирает. Я его возьму себе.

Пока они светски болтают с хозяином и пьют шампанское, я пересаживаюсь за другой стол и заново перебираю отобранные вещи. Пытаюсь составить из них группы и комплекты (у нас же любят, чтобы все сочеталось друг с другом — серьги и кольца, подвески и браслеты). Отгребаю в сторону кучу «мусора» — разрозненных вещей, которые никуда не лезут. Я рада, что наконец занята делом и могу проявить себя. Роль бессловесной спутницы хозяев меня угнетает.

Краем уха слышу, о чем говорят за соседним столом.

— Мы хотим, чтобы в наши магазины ходили самые влиятельные люди России, — разливается Павел. — Думаем открыть еще один, где-нибудь рядом с Госдумой.

Я понимаю, что брошенные мной зерна дают свои всходы. Интересно, он хоть понимает, сколько стоит аренда помещения рядом с Госдумой? И вообще, представляет ли себе начало Тверской? Единственное место, где, может быть, остались свободные помещения (хотя вряд ли — такие места столбят еще на уровне котлована), — новый отель «Ритц-Карлтон», но он не рядом с Госдумой, а напротив. Или, по его мнению, депутаты будут ходить за бриллиантами по бомжовому подземному переходу?

Впрочем, скорее всего Павел просто фантазирует, чтобы произвести впечатление разбирающегося в бизнесе человека. В разговор вступает Ирина:

— Я думаю, украшения надо продавать в комплекте с модной одеждой. Например, с мехами. Представьте: женщина может сразу выбрать колье и шубу из соболя.

Да… Чувствую, нас ждут большие перемены. Я уже предвижу запах нафталина и пыль, которой покроются наши витрины.

На какое-то время процесс перебирания драгоценностей настолько увлекает меня, что я перестаю замечать что бы то ни было вокруг. Вдруг слышу, что интонации Ирины повышаются, голос звучит особенно молодо и заинтересованно. Так всегда бывало, когда на горизонте появлялся достойный внимания объект. К собеседникам присоединился новый голос, показавшийся мне знакомым. Я поднимаю глаза и наталкиваюсь на взгляд, рассматривающий меня в упор. Зеленоглазый взгляд кота Гарфилда.

Я цепляюсь за этот взгляд и проваливаюсь в него. Виктор умудряется весело болтать с Ириной и в то же время лукаво мне подмигивает. Я усилием воли отвожу глаза. Думаю, Виктор со свойственной ему проницательностью оценил мизансцену: мое подневольное положение, явное пренебрежение, которое мне выказывают новые хозяева. Что удивительно, я отношусь к этому довольно спокойно. Раньше я сгорела бы со стыда, если бы не безразличный мне человек увидел меня в униженном положении. Сейчас я испытываю скромную гордость — я занята делом, мои руки быстро разбирают накиданную Ириной гору. Я-то на своем месте. Чего не скажешь о ней. Я даже с каким-то злорадством слушаю, как она пытается кокетничать с Виктором, как несет полную чушь, обнаруживающую ее полное незнакомство с бизнесом, в который она влезла наобум. Я слышу, как Павел, почувствовав мужскую конкуренцию, начинает закипать и наскакивать на Виктора, как петух. Я надеюсь, что Виктор все понимает и наслаждается ситуацией. Он безупречно вежлив и слегка ироничен — настолько, что собеседники этого не чувствуют. Я не смотрю в их сторону, только слушаю. И мне эта ирония гораздо более заметна — я же не вижу его глаз, асимметричной улыбки и гармоничных движений, которые действуют безотказно и смягчают сказанное.

Я распрямляю плечи. Я закончила. Господа договариваются о совместном ужине. Видимо, я в их планы не вхожу. Придется ужинать одной в гостинице.

Мы идем дальше. На некоторых стендах меня оставляют одну: не барское это дело — выбирать аксессуары и запонки. Я рада, что мужчины не будут вмешиваться в процесс со своим просвещенным мнением. Что продается, а что нет, я знаю точно. И справляюсь с этим быстро. Знаю: красных и желтых камней быть не должно, лучше черные и синие. Выбираю на свой вкус несколько пар смешных запонок — для оригиналов и обладателей хобби: собачки, птички, клюшки для гольфа, яхтенные штурвалы. Еще пару-тройку запонок для любителей китча — с голыми женщинами и различными частями тела, описать которые я не решаюсь.

К вечеру я валюсь с ног. Перемещаясь от стенда к стенду, я незаметно прошла километров пятнадцать. Но настроение у меня отличное: я впервые действую самостоятельно, надо мной никто не нависает, меня никто не контролирует. Встречают меня прекрасно, все делают комплименты. Я чувствую себя настолько в своей тарелке, что даже уходить не хочется. Но надо — хозяева ждут меня на автостоянке. Надо ехать в гостиницу.

Ирина так возбуждена, что щебечет не переставая. Меня она уже не замечает. Я этому очень рада. Ее болтовня позволяет мне отключиться и думать о своем. То есть о Викторе. Удивительно: хотя он не сказал мне ни одного слова, у меня сложилось впечатление, что говорил он со мной и для меня.

Они отбывают на ужин. Едут куда-то во Францию, благо граница совсем близко. Перед отъездом Лев Сергеич вдруг вспомнил обо мне:

— А вы как же? Хотите с нами?

Я отказываюсь, ссылаясь на усталость. Лучше съем чего-нибудь в гостинице и лягу спать. Я настолько переполнена впечатлениями, что слушать чужие разговоры не хочу. Тем более видеть, как Ирина строит глазки Виктору.

Валюсь на кровать и включаю телевизор. На экране жмурится, потягивается, жрет любимую лазанью, поет и танцует рыжий кот Гарфилд. Эгоистичный, ленивый, хвастливый, но такой обаятельный!

Думаю, о лучшем вечере в Базеле я и мечтать не могла.

31 марта, пятница

Утром все начинается сначала. Я уже ориентируюсь на выставке. Мне нравится, что меня узнают и здороваются те, у кого я была вчера. Сегодня кофе, воду, сок и даже макароны уже предлагают мне. Начальство я почти не вижу — оно где-то в высших сферах. Я уже поняла, что выставка огромна, но действительно красивых вещей очень мало. Все какое-то грубое, штампованное, необаятельное, неизящное. Думаю, Павел со своими кругами и крестами вполне впишется в эту картину. Вряд ли кого восхитят его творения, но и не огорчат. Средний уровень здесь именно такой.

Захожу на вчерашний стенд, чтобы забрать бумаги. Виктор опять там, теперь уже один. Здоровается как-то преувеличенно радостно.

— Где вы были вчера вечером? Я надеялся увидеть вас за ужином.

— Я устала и решила остаться в гостинице.

— А я уж было подумал, что вы не хотите меня видеть.

— Вообще-то говоря, я не была приглашена.

— Тогда я приглашаю вас сегодня. Вы знаете отель «Европа»? Он прямо рядом с выставкой. Говорят, там хороший ресторан, хотя я не очень верю в хорошие рестораны в этой части Швейцарии. Кстати, вы хотите посмотреть, что делает моя фирма?

Еще бы! Он берет меня под руку и выводит на улицу. Я внутренне сжимаюсь: Лев Сергеич уверил меня, что все, стоящее хоть какого-то внимания, расположено именно в том павильоне, где ходим мы. Остальное — жалкие потуги стран «третьего мира» скопировать великие европейские достижения. Виктор ведет меня как раз туда, где, по мнению Льва Сергеича, смотреть совершенно нечего. Я предчувствую, что сейчас мне придется врать, отвечая на неизбежные вопросы типа «Как вам это понравилось?».

В этом павильоне действительно течет другая жизнь. Здесь — царство индийцев, тайцев, китайцев, евреев с пейсами и в шляпах… Полная мешанина — в лицах и в витринах. Рядом с наивными копиями великих брендов-камни всех цветов и размеров, антикварные украшения, от изящества которых начинает щипать в горле… Я застреваю у витрины, в которой выставлено старое кольцо Van Cleef & Arpels совершенно неземной красоты: оно сделано в виде купола, выложенного сапфирами в невидимой закрепке. Да если бы господа из главного павильона почаще ходили сюда и видели такие украшения, они, может, перестали бы делать свои усредненные штампованные вещички.

Виктор ныряет в дверь маленького стенда, где и повернуться-то негде. И выкладывает на стол несколько вещей, от которых у меня перехватывает дыхание. Длинные серьги, которые, кажется, состоят из одних алмазов — металла в них совсем не видно, они прозрачны и очень легки. Ощущение такое, будто алмазами брызнули на ухо и они так и повисли в воздухе. Такой легкости и красоты я никогда не видела. Беру в руки огромную брошь в виде цветка, усыпанную разноцветными сапфирами и бриллиантами. Она тоже оказывается неожиданно легкой, почти невесомой. Я слышала, что вещи из титана сейчас в моде, но в руках держу такую вещь впервые. Ветка орхидей с нежно-розовыми цветами кажется совсем живой…

Слава богу, мне не пришлось врать. Я искренне выражаю восхищение. Виктор явно доволен.

— Но почему вы выставляетесь здесь, где вас никто не видит? Сюда редко кто заходит из серьезных покупателей!

— Да мне все равно. Я за пафосом не гонюсь. Мои клиенты знают, где я, и этого достаточно.

— А имя, марка? Разве это не важно?

— Мне — нет. У меня нет амбиций такого рода. А имя — это роскошь, которую позволить себе могут очень немногие. В имя нужно постоянно вкладывать деньги, иначе ничего не получится. Мне достаточно того, что крупнейшие магазины Америки и Европы покупают мои вещи и выставляют под своим именем. Мне не жалко — я еще сделаю. У меня идей хватит на всех.

— Честно говоря, такое я вижу впервые.

— Большинство компаний, которые выставлены в главном павильоне, на самом деле ничего собой не представляют. Их главная задача — вовсе не творчество. Они всеми силами стараются стать больше. Поэтому они строят такие огромные стенды, из последних сил дают рекламу. Стараются произвести впечатление. Но с большими именами им все равно никогда не встать в один ряд. Для ювелирного бренда нужна история. Поэтому в мире брендами считаются не больше двадцати имен. Что касается остальных — как говорится, дай им Бог здоровья. Я ни с кем соревноваться не хочу. Мне просто интересно делать новые вещи. Так сказать, ювелирные украшения как произведения искусства, которые можно носить. Очень сексуально, но гораздо более утилитарно, нежели картины или скульптуры. В этом, если хотите, мои амбиции.

— А Лев Сергеич видел ваши украшения? Почему он никогда нам ничего о вас не говорил? Почему их нет у нас в магазине?

— Не знаю. Может, он сам пока не решил, как ко всему этому относиться. А может, не уверен, что московская публика созрела для покупки вещей без имени, цена на которые слишком высока, чтобы ее было легко объяснить покупателю. Чтобы продать такие вещи, нужно язык стереть. Но я не в претензии. У меня достаточно клиентов — дай бог успеть все сделать для них!

Я жду не дождусь вечера. В гостинице врываюсь в номер и достаю свое прекрасное платье. Я знала! У меня будет повод его надеть! Только я завязала пышный бант на талии и сделала контрольный выстрел в голову из флакона любимых духов «Сады Нила» от Hermes, как зазвонил телефон. Лев Сергеич. Видно, неловко стало, что бросил меня на произвол судьбы.

— Мы едем ужинать. Выходите к машине через пять минут.

— Спасибо, Лев Сергеич. Но я не голодна. Приятного вам аппетита.

— Ну, как знаете. Кстати, завтра на выставке вас хотел видеть один ваш старый знакомый.

Я уже не слушаю. Мне надо торопиться. Я накидываю пальто и сбегаю по лестнице. Прошу портье заказать такси. Пока жду, мимо меня проследовала процессия: Ирина в платье с блестками и в колье с голубыми бантами, Павел в своем полосатом костюме в стиле Аль Капоне и Лев Сергеич — как всегда, в кашемире. Все они по очереди посмотрели на меня с удивлением. Ирина оскорблено повела плечом и отвернулась. Мне хочется петь от счастья. Я ловлю в зеркале свое отражение: молодая женщина, весь вид которой безошибочно свидетельствует, что она идет на свидание. Щеки горят, глаза сияют, платье цветет особенной весенней расцветкой… Так вот что оскорбило мою бывшую подругу!

Я впархиваю в такси. Начальственная троица проводила меня глазами. Чувствую, мне все это аукнется. Ну и пусть!

Виктор встречает меня у дверей отеля «Европа», и я, снимая пальто, вижу, что мои усилия не прошли даром. Платье оценено по достоинству. Мы проходим в белый зал, где чинно ужинают швейцарцы со скучными добродетельными лицами. Виктор говорит, что заказал дегустационное меню, которым славится это место. Я с ужасом смотрю на сервировку — судя по количеству вилок и ножей, ужин будет состоять как минимум из восьми блюд. Официанты медлительны, поймать их взгляд невозможно. Мы уже успели рассказать друг другу о впечатлениях дня, а нам еще только наливают воду в стаканы.

Наконец, начали приносить еду — крошечные порции чего-то темного, политого чем-то красным, на огромных тарелках. Я проглотила кусочек, так и не поняв, что ем. Голод после тяжелого дня становится невыносимым. Виктор уморительно стучит по столу вилкой и ножом и повторяет, как заключенные в тюремной столовой (я видела это в каком-то старом американском фильме): «Где наша еда?» Мы хохочем, когда через двадцать минут нам приносят еще один плевок на большой тарелке — на этот раз нечто, похожее на икру из баклажанов. Виктор серьезно смотрит на меня.

— Я чувствую, вы голодны. Вообще-то у нас еще есть время, чтобы добежать до вокзала и съесть сардельку с капустой и пивом. Решайтесь!

Я киваю. Мне так весело, что я готова проскакать через весь город на одной ножке. Конечно, мы не идем на вокзал. Вместо этого мы находим старинную харчевню, где нам подают отличный бюргерский ужин.

Он расспрашивает меня о Москве, о магазине, о моей жизни. Мне так легко с ним, что я забываю о своей всегдашней сдержанности в общении с незнакомцами. Правда, чувствую, что он пытается аккуратно выяснить обстоятельства моей личной жизни: замужем или нет, с кем живу… Я зачем-то долго рассказываю ему про Василия Федоровича, и он делает вид, что ревнует, пока я не признаюсь, что этот самый серьезный мужчина в моей жизни — кот. Мне ничего не удается узнать о нем — он умело делает так, что разговор все время вертится вокруг меня. Понятно, почему возникает чувство, что более содержательной беседы с мужчиной у меня никогда не было.

Наконец, мы выходим на улицу, где уже ждет заказанное Виктором такси. Мы молчим. Непринужденность вечера внезапно улетучилась. Я жду, что хоть на этот раз он попросит телефон или как-то намекнет на будущую встречу. Но он лишь церемонно благодарит меня за ужин, целует руку и молча подсаживает в машину.

Я ничего не понимаю. Может, во мне что-то не так? Я уже забыла, как это бывает у нормальных людей. Если люди нравятся друг другу, то отношения должны как-то развиваться. Или я должна ждать следующей случайной встречи? А если ее не будет? Что тогда?

Я устало бреду в свой номер. Снимаю внезапно ставшее ненужным платье и падаю на кровать. По телевизору опять идет Гарфилд. Я уже готова возмутиться швейцарским телевидением, по потом понимаю, что все время попадаю на платное гостиничное кино. Я смотрю на смешного кота и плачу.

1 апреля, суббота

С утра Лев Сергеич смотрит на меня как-то загадочно. Намекает на то, что меня сегодня ждет большая неожиданность. Учитывая, что сегодня День дураков, я стараюсь не реагировать. Что это ему вступило в голову на старости лет? Интригует, как шестиклассник.

Я снова нарезаю круги по главному ювелирному павильону. Хочу рассмотреть все еще раз — вдруг я что-то пропустила, не заметила? Встречаю нескольких знакомых журналистов из «глянца» — их сюда привозит организованной толпой компания Mercury. Мне жаль этих людей — оплаченная рекламой поездка похожа на тюремную прогулку. Шаг влево, шаг вправо рассматривается как побег. Журналисты ходят строем по заранее готовому маршруту, вжав головы в плечи и не глядя по сторонам. Не дай бог посмотреть в сторону какой-нибудь марки, не представленной в Mercury! Даже со мной они здороваются как-то пугливо, хотя много раз бывали в нашем магазине и мучили меня расспросами о камнях и украшениях.

Натыкаюсь на свое начальство. Еще до того как они меня заметили, у меня начинают дрожать колени. Я понимаю, на что так игриво намекал Лев Сергеич. Спиной ко мне стоит человек, присутствие которого я всегда ощущала в любой толпе. Алекс. Человек, встречи с которым я так боялась.

Он оборачивается, тянется поцеловать меня в обе щеки. Конечно, я не ждала, что он бросится целовать меня взасос на людях, но «архиерейским» поцелуем воздуха разочарована. Я уже поняла, что поцелуям здесь не придают никакого значения. Они вроде «здрассьте». Ничего личного. Но мне-то куда деть внезапно покрасневшие щеки, ставшие огромными и неуклюжими руки?

Ирина и Павел смотрят на меня насмешливо. Видимо, Лев Сергеич выдал им подробности моей истории в качестве анекдота. Алекс чувствует, что мне неловко. Приглашает меня на чашку кофе, извинившись перед своими спутниками: «Надеюсь, вы не будете скучать без меня — мне хочется поговорить несколько минут со старой знакомой».

Я отмечаю про себя эти «несколько минут». Мы идем к бару и выходим с чашками на улицу. Алекс смотрит на меня во все глаза.

— Как ты живешь?

— Хорошо. А ты?

Он не отвечает. Мы оба молчим. Я постепенно успокаиваюсь. Я так боялась, что при встрече с ним снова почувствую себя зависимой, уйду в омут с головой… ничего этого не произошло. Я смотрю на него как бы со стороны. Передо мной сидит не слишком молодой, не слишком здоровый и очень усталый человек. Совсем чужой. Внезапно он говорит:

— Хорошо выглядишь.

Я молчу, поскольку не могу ответить ему тем же.

— Я часто думаю о тебе, о том, как ты там одна. Тебе, должно быть, очень трудно жить. Я мог бы тебе помогать.

— Каким образом?

— Ну, например, переводить какую-то сумму каждый месяц.

— Спасибо. Не нужно.

— У тебя что, кто-то есть?

— Нет. Но это не важно. В любом случае я ни в чем не нуждаюсь. Привыкла жить на зарплату, и мне этого достаточно. К лишнему меня не тянет. Не хочу привыкать.

— Ты не думай. Мне ничего от тебя не надо взамен. Я просто чувствую некую вину перед тобой. Или ответственность. Черт ее разберет.

Я даже поперхнулась от обиды. Уж лучше бы он соврал, что ли. Сказал бы, что его чувства остались прежними, что долг перед семьей не позволяет ему поступать как хочется… Или какую-нибудь другую чепуху, о которой пишут в романах и о которой грезят такие дурочки, как я. А чувства вины мне совсем от него не нужно.

Я допиваю кофе. Благодарю его за предложение. И стараюсь показать своим видом, что мне пора идти работать.

— А ты изменилась. Уже совсем меня разлюбила?

При чем тут любовь? Я не считаю нужным отвечать.

Дружески целую его в щеку (настоящим поцелуем) и прощаюсь. Настроение в конце встречи у меня гораздо лучше, чем в начале.

Я иду обратно и натыкаюсь на Элину — главного редактора одного из московских модных журналов. Она одиноко сидит на лавочке и перебирает кучу пресс-релизов, откладывая в сторону ненужные бумажки и брошюры и заботливо складывая нужные диски с картинками. Мне всегда жалко журналистов — они таскают на себе тонны информации, причем в самом буквальном смысле. С любой презентации уносят пакет с макулатурой, которая, по моим наблюдениям, им совершенно не нужна. Что же говорить о выставке, где за день набирается столько пакетов, что их трудно сдвинуть с места, не то что носить все время с собой.

Мне нравится Элина. Я знаю, что среди коллег она слывет невыносимым тираном, но журнал у нее получается интересным. А значит, тиранит она по делу. Совсем недавно она звонила мне и просила проконсультировать ее сотрудницу по поводу разных огранок. Я присаживаюсь рядом — мне кажется, она не воспримет это как панибратство. Предлагаю ей прогуляться со мной: я готова показать ей кое-что интересное. Она как-то криво улыбается и смотрит за мою спину. Я оборачиваюсь. Там с видом тюремного надсмотрщика стоит представительница компании, которая привезла журналистов на выставку. Элина несвойственным ей просящим голосом спрашивает:

— Можно я полчасика погуляю с Мариной? Посмотрю на бижутерию…

Слава богу, надсмотрщица кивает. Мы почти вприпрыжку бежим по коридору.

— Надо же, — говорит Элина, — я уже в шестой раз приезжаю в Базель, а о существовании этих залов даже не подозревала. Нас сюда не отпускают.

А как же пытливый ум журналиста, которому должно быть свойственно стремление узнать новое? Наши журналы так и живут в счастливом убеждении, что на свете существуют только те марки, которыми торгуют рекламодатели. Элина подтверждает мои выводы:

— Пусть начнут давать деньги, тогда мы про них напишем.

— А как же информация? Журналы, пишущие о моде, должны же быть в курсе того, что происходит в мире, в том числе в ювелирном…

— Нет денег — нет информации.

Я прихожу к заключению, что моему знакомому Виктору ничего не светит. Думаю, он прав, когда не хочет вкладывать деньги в собственное имя. Для того чтобы оно прозвучало действительно громко, никаких денег не хватит. Ему хорошо — уровень его таланта значительно выше уровня амбиций. А каково тем, у которых все наоборот?

Полчаса, отпущенные в тюрьме на прогулку, закончились. Элина благодарит меня и присоединяется к группе коллег, которым пора идти на следующий стенд. А ко мне на всех парусах несется Лев Сергеич. Лицо его красно от гнева, в горле клокочут невнятные ругательства. Я спрашиваю, в чем дело. Неужели он сердит на меня?

Оказалось, нет. Он проходил мимо стенда нашего главного поставщика и увидел там конкурента — того самого парня с дикими глазами. Лев Сергеич сразу же заподозрил, что конкурент хочет сманить поставщика. Или как минимум сделать параллельный заказ. Лев Сергеич уже забыл, что продал магазин. Пепел Клааса застучал в его сердце, ярость благородная вскипела, как волна. Он ворвался на стенд и на глазах изумленных, ничего не понимающих итальянцев устроил русскую разборку.

Я живо представила себе эту картину: как они стоят, набычившись, и исторгают ругательства. В такие минуты тонкий флер, который набрасывает на них занятие красивым бизнесом, растворяется бесследно, и на поверхность вылезают простые парни «с Ростова», привыкшие выяснять отношения по-простому, по-мужицки. То есть матом и кулаками.

Впрочем, спустя минуту Лев Сергеич легко переключается — мимо проходят две девушки-модели, и он провожает их взглядом. Подмигивает мне: «Спорим, они русские?» Я не вижу здесь никакого повода для спора, поэтому пожимаю плечами. Лев Сергеич бежит за ними с криком: «Девушки, постойте!» И конечно, оказывается прав — девушки оборачиваются. И впрямь наши. Лев Сергеич преображается на глазах. Если бы у него были усы, он бы их молодецки подкрутил. Он ведет девушек пить кофе. Вот уж точно — красота спасла мир.

Я их оставляю. Во-первых, мне никогда не нравилось, как Лев Сергеич кокетничает с девушками — мне не хочется видеть его в минуты наибольшего поглупения. Во-вторых, со мной все ясно. Чего на меня тратить время, деньги и кофе?

Сажусь на лавочку передохнуть, и тут же ко мне подваливает пожилой итальянец, с которым меня знакомили на одном из стендов. Сейчас у меня в голове все уже настолько перемешалось, что я не помню не только как его зовут, но и на какую компанию он работает. Пытаюсь сосредоточиться и не сморозить лишнего.

Впрочем, оказывается, он брат Льва Сергеича по разуму — подошел, чтобы пригласить меня на ужин. Я вежливо отказываюсь. Он так искренне расстроен, что мне становится его жалко.

— Может быть, тогда вы не откажетесь быть моей дамой на сегодняшнем приеме журнала W?

От этого я отказаться не могу. Я слышала про этот прием — он считается чуть ли не самым важным светским событием выставки. Мы договариваемся встретиться у главного входа сразу после закрытия.

Я снова нахожу Льва Сергеича и осторожно интересуюсь его планами. У него никаких планов нет. Девушки выпили кофе и от дальнейшего отказались. Так что он едет в гостиницу. Я понимаю, что на прием его со спутниками не пригласили. И выпаливаю:

— Я с вами не еду. Останусь здесь. Хочу погулять по Базелю.

Он ничего не сказал, только посмотрел на меня исподлобья. Чувствую, сегодня у господ будет тема для разговора. Наверно, мое поведение выглядит вызывающим, но мне уже нечего терять.

Прием, устроенный одним из самых влиятельных модных американских журналов, проходит в картинной галерее Базеля. В зале душно и много народу. Официанты носят подносы с японской едой. Видимо, в Швейцарии это считается высшим шиком, но до Японии отсюда явно далеко. Я, попробовав, стала вежливо отстраняться от предлагаемой пищи. Развлекаюсь тем, что проверяю свою наблюдательность и память на украшения: все дамы пришли в бриллиантах, и я почти безошибочно определяю, кто на какую компанию работает. Каждая является послом своей фирмы, и украшения — как флажки разных держав на лимузинах. Очень удобно — можно непринужденно начинать разговор словами: «Вы ведь работаете там-то?» — и продолжать его комплиментами. В ювелирном мире легко быть светским — для этого нужно просто иметь хорошую зрительную память.

Мой спутник дергает меня за рукав:

— Пойдем за сумками!

Я не сразу его понимаю:

— За какими сумками?

— Вы что, не знаете? Люди ходят на этот прием из года в год, потому что, уходя, получают в подарок сумку с журналом. Сумки каждый раз разные, достаточно красивые и удобные.

Я улыбаюсь нешуточному энтузиазму пожилого ювелира по поводу даровых мешков. Но вижу, что ирония моя напрасна: цвет мирового ювелирного искусства выстроился в очередь за холщовым подарком. И мы еще сетуем на российскую неизбывную страсть к халяве!

Теперь я спокойна. Мои патриотические чувства получили мощную подпитку. Дармовщину любят все. Даже те, кто каждый день имеет дело с бриллиантами.

На выходе сталкиваюсь с Виктором. К его неумеренной радости при виде меня я уже стала привыкать. Настолько, что уже не придаю ей значения. Он просит меня остаться, поболтать с ним. А то ему, видите ли, скучно. Я киваю на своего спутника:

— Я не одна. Так что извините. В другой раз.

Ждать, что он отреагирует на эти слова просьбой оставить телефон, я тоже уже перестала. У меня складывается впечатление, что он воспринимает меня как телевизор: если идет интересная передача, он живо реагирует, переживает. В общем, ему нравится. Передача закончилась, и он выключает телевизор, тут же забыв о его существовании.

Я могу уже себе признаться. Мне очень нравится Виктор. Пожалуй, он мне нравится больше, чем кто бы то ни было и когда бы, то ни было. Но телевизором я быть не хочу.

Я ухожу в сопровождении моего пожилого спутника. Надеюсь, гордо. Чувствую, что Виктор смотрит мне вслед.

За углом торопливо прощаюсь с итальянцем и ловлю такси. Похоже, бурная светская жизнь меня разорит вконец.

3 апреля, понедельник

Два последних выставочных дня проходят без приключений. Народ схлынул — все крупные закупщики переезжают в Женеву, где начинается Салон Высокого часового искусства. Чтобы попасть туда, требуется специальное приглашение. Лев Сергеич с Ириной и Павлом отправляются на Салон. Я, к собственному облегчению, остаюсь одна. У меня есть теперь возможность прогуляться по «каменному» павильону, посмотреть, как работают бриллиантовые дилеры. Их движения завораживают меня, как, наверно, и должны завораживать действия настоящих профессионалов. Уже потому, как огромного роста еврейский парень в ермолке берет в руки пинцет, я понимаю, что дальше будет сплошная поэзия.

Легким, почти неуловимым движением он подхватывает розоватый камень, перебрасывает его с руки на руку, ловко кладет в ямку между толстыми пальцами. Безошибочно, на глаз, определяет цвет и чистоту. Тут же жестом фокусника достает калькулятор. Несколько молниеносных движений — и смущенный индийский продавец, потея и кряхтя, вынужден снизить цену процентов на тридцать. Я стою, открыв рот. Вообще-то подглядывать здесь не принято, но я ничего не могу с собой поделать. Еврей с индийцем быстро сторговываются и расходятся. Покупатель, на лице которого еще минуту назад нельзя было прочесть ничего, кроме суровой сосредоточенности, неожиданно подмигивает мне.

Я иду дальше и вдруг останавливаюсь, как будто увидела перед собой удава. Передо мной на витрине голубым неоновым светом горят камни, которых я раньше никогда не видела. Я только слышала о них и теперь сразу узнала. Как будто кто-то меня толкнул: «Параиба!» Ярко-голубой турмалин, найденный тридцать лет назад в Бразилии, так редок и прекрасен, что все только о нем и говорят. Этот цвет, раз увидев, забыть невозможно. Аналогов в природе нет. Разве что цвет воды в бассейнах на калифорнийских виллах звезд. Я не могу отойти от витрины. Знаю, что камни эти могут быть дороже бриллиантов. И чувствую, что теперь я смертельно укушена параибой. Мне будет сниться этот сверкающий голубой цвет, глаз будет искать его повсюду и не находить.

Вообще-то я равнодушна к украшениям. То есть я понимаю, что такое хорошо и что такое плохо, могу оценить дизайн, качество, камни. Но самой мне ничего не хочется. Когда каждый день перебираешь бриллианты, перестаешь чувствовать трепет, столь естественный для каждой женщины. Они становятся товаром. Ничего особенного. Но сейчас, стоя перед витриной с голубыми каплями параибского турмалина, я понимаю: если когда-нибудь меня спросят, что бы я хотела для себя, я знаю, что ответить.

Я с трудом отрываюсь от голубого чуда. Прохожу мимо стенда Виктора. Он сидит внутри с покупателем, которого я, к своему удивлению, узнаю. Я видела его фотографии в модных журналах. Это всемирно известный дилер бриллиантов. Украшения под его маркой особенно популярны у московских девушек, которые считают, что выше него могут быть только звезды. Они готовы платить огромные суммы за широко разрекламированные бриллианты цвета лимонной корки. Видимо, ювелиру захотелось разбавить свои коллекции небольшой дозой искусства — не все же булыжниками торговать. Я, стараясь быть как можно незаметнее, быстро прохожу мимо.

Поведение Виктора не идет у меня из головы. Два ужина вряд ли можно считать случайностью. Скорее всего я ему все-таки нравлюсь. Но почему он не стремится к продолжению, а оставляет наши встречи на волю случая?

И тут мне приходит в голову простая мысль. Я даже смеюсь над собственной глупостью. Почему я не подумала об этом раньше? Может, он просто женат? Как шутили раньше: «С таким счастьем — и на свободе?» Трудно предположить, что мужчина такой стёпени самостоятельности, обаяния и ума окажется никем не занят. Я уже поняла, что в этом бизнесе жена или работает вместе с мужем, путешествуя по выставкам и клиентам в разных странах, либо сидит, недовольная, дома. График выставок и различных шоу настолько плотен, что одиннадцать месяцев в году приходится быть вдали от семьи. Легко представить себе, какого рода проблемы возникают у постоянно путешествующих мужчин. Мне-то уж точно не хотелось бы стать легким решением подобной проблемы у одного из них. Даже такого симпатичного, как Виктор.

Вот так легко испортить себе настроение. Я пытаюсь успокоиться. Пока это лишь мои домыслы. Может, он просто игрок — забавляется, как кот с мышью. А может, он на мне тренируется — оттачивает приемы обольщения клиенток. Думаю, ему с его высокохудожественными произведениями нужны особые навыки общения с женщинами. Чтобы они влюбились в украшения, нужно сначала влюбить их в себя.

Не буду больше о нем думать. Не хочу. Надо собираться — пора домой. Кружевное пальто я так ни разу и не надела. Но о том, что протаскала его с собой, ничуть не жалею. Оно принесло мне счастье. Я наконец-то почувствовала себя в своей тарелке — умной (вернее, профессиональной), красивой (хотелось бы верить), интересной (об этом нужно постараться поскорее забыть).

Я ненавижу сказку о Золушке. Не люблю выскочек. Но сейчас испытываю именно то, что, наверно, испытывала она, когда карета превратилась в тыкву, а лошади разбежались мышами. Праздник закончился. Пора назад, к своим кастрюлям. Вернее, за прилавок.

4 апреля, вторник

Москва встречает дождем и серостью. Василий Федорович делает вид, что обиделся — еще бы, бросила почти на неделю. Сидит на диване, демонстративно прижавшись к Майке, и на меня не смотрит. Майка тоже какая-то странная. Сразу засобиралась домой. Мы даже ни о чем не успели поговорить. Уходя, поблагодарила меня. Не понимаю — вроде это я должна ее благодарить.

Утром в магазине Майка вертится около меня, явно желая о чем-то спросить. Я молчу, хотя и понимаю, что все ждут от меня сведений о новых хозяевах. Я не хочу ничего говорить. В голове все время вертится фраза из американского кино про преступников: «Все вами сказанное может быть использовано против вас». Пусть уж девушки сами знакомятся с новыми порядками и делают собственные выводы. Я своим мнением ни на кого влиять не хочу.

Оказалось, Майку интересует вовсе не это. Как только Катя отвлеклась на случайного посетителя, она приперла меня к стенке:

— Кто такой Василий?

— Мой друг. А что, ты его видела? Он приходил? Что сказал?

— Просто друг? А почему у него ключ от твоей квартиры?

— Ну… Он помогал мне кое-что починить, и я ему оставила ключи.

— Врешь. Он тебе не просто друг. Он твой любовник?

— Да ничего подобного! Мы и знакомы-то с ним совсем недавно.

— Если у тебя с ним ничего нет, почему ты его скрываешь?

— Да никого и ничего я не скрываю! Когда он приходил?

Мы еще несколько минут обмениваемся вопросами, остающимися без ответа. Наконец я не выдерживаю:

— Ну, хорошо. Думай что хочешь. Тебе-то что до наших отношений?

Майка реагирует вовсе неадекватно — вдруг кричит со слезами на глазах:

— Очень много! Ты не понимаешь, не ценишь его! Он тебе не нужен, а он такой хороший! Он самый лучший! Ты просто вобла сухая, если этого не понимаешь!

Вот это да! Я молчу, переваривая услышанное.

— И когда же ты успела раскусить, что он самый лучший?

Майка понимает, что выдала себя. Говорит как бы нехотя:

— Он приходил. Спрашивал о тебе. Мы даже пили чай один раз. Мне кажется, он в тебя влюблен. И что они все в тебе находят — не понимаю.

Глаза у нее снова на мокром месте. В моей душе шевельнулся червяк ревности. Я могу сто раз сказать себе, что Василий мне не нужен, но так просто признать, что кому-то он нужнее, я не готова. Интересно, что такое разглядела в нем Майка, чего я не заметила?

— Майка, но он же не в твоем вкусе. Конечно, он самостоятелен, надежен, но не богат. Мечтала ты вроде совсем о другом.

— Ты так говоришь, потому что тебе завидно. Ты думаешь, я на все готова за деньги? Это тебя легко купить — мужику достаточно лишь показать, что он тобой интересуется и тебя ценит, как ты уже и растаяла. Ты — легкая добыча!

Я стараюсь не подать вида, что обижена.

— Он не сможет водить тебя по ресторанам и тусовкам, как Валера.

— Никакой Валера мне не нужен. И тусовки не нужны. Я бы все отдала за возможность ждать такого парня дома с ужином. Но он на меня даже не смотрит…

И Майкин рот снова некрасиво распяливается в плаче. Моя ревность уже давно улеглась. Я начинаю утешать девочку, сама не слишком веря в то, что говорю.

— Майка, ты же знаешь — нет мужчины, который способен долго тебе сопротивляться. Я уверена, Василию ты понравилась. Хочешь, я позову вас двоих в гости?

— Да у меня же нет даже его телефона!

Это точно. У меня тоже его нет. Но признаться в этом Майке я не могу. Нужно замять этот момент, чтобы она ничего не заподозрила.

— Ну, значит, как-нибудь соберемся вместе. А пока вытри глазки, пошли работать. А то Катя там за нас отдувается.

Мы выходим в зал. Я не могу отделаться от мыслей о моем Василии. Каков — пришел в дом, как к самому себе, и еще сел пить чай с незнакомой девушкой! Вот тебе и ангел! С другой стороны, я впервые вижу Майку в состоянии неуверенности в собственных чарах. Может, действительно Василий — ее судьба? То, что мне он не нужен, еще не значит, что никто не способен его ценить.

Будь что будет. Все равно Василий появляется в моей жизни, как гроза в начале мая — всегда спонтанно. Мешать я им не буду. Но и помогать — тоже. Всему на свете есть предел. В том числе моему альтруизму.

6 апреля, четверг

Свершилось. Хозяева вернулись из Женевы и впервые наведались к нам в новом качестве. Я думала, что для меня видеть их будет невыносимо. Но нет — я почти спокойна. Базель настолько перевернул мои представления о профессии и о самой себе, что я сама себе удивляюсь. Как пел Окуджава, «все ваши глупости и мелкие злодейства — на фоне Пушкина…». Я равнодушно смотрю на потуги Ирины изобразить начальство. Мне почти все равно, что делает и говорит Павел. Если мне скажут, что на главные витрины мы должны будем выставить его «славянскую коллекцию», я это сделаю. И даже глазом не моргну. Мне кажется, я научилась отвечать за то, что зависит от меня, и игнорировать то, что от меня не зависит. И если в этой науке роль учителей выполняют Ирина с Павлом, я готова их поблагодарить за это.

Чувствую себя слонихой — мудрой, спокойной, толстокожей. Правда, я читала где-то, что если слона рассердить, он становится невменяем и крушит все на своем пути. Надеюсь, до этого все-таки не дойдет.

Катя при виде новых хозяев расцветает, как именинница. Вьется вокруг Ирины, напоминает ей о купленных когда-то трех собольих шубах. По Ирин и ному лицу я вижу, что Катя выбрала не самый лучший способ с ней подружиться. Она решительно отметает Катино панибратство, обдав ее таким холодом, что мне даже становится как-то не по себе. Катя тут же меняет тактику. Превращается в радушную хозяйку, которая показывает дорогим гостям закрома. Ей-богу, не хватает только косы до пояса, кокошника и хлеба-соли на полотенце.

У Ирины это тоже никакого успеха не имеет. В ответ на Катины излияния она коротко командует:

— Сумку мою спрячь в подсобке. И смотри, чтобы ничего не украли.

Первые распоряжения, как я и предполагала, касаются упражнений Павла. Ирина отдает приказания, как маршал Жуков перед штурмом Берлина:

— Запомните — отныне это главная ваша коллекция. За продажу любой вещи из нее вы будете получать премию. Если ничего не продадите — буду вычитать в конце месяца из зарплаты.

Майка позволяет себе впервые пискнуть что-то вопреки генеральной линии.

— Но мы же не можем заставить покупателей!

— Захотите — сможете. Не захотите — пеняйте на себя. Каждый день у меня на столе должна лежать сводка — полный перечень изделий: вес, каратность, цена.

— Но мы же иногда даем вещи клиентам домой — мужу показать, например. Что, если что-то не сойдется?

— Не сойдется — пойдете под суд.

Мы понимаем — спорить бесполезно. Она еще немного крутится по магазину, ищет, к чему придраться.

— И еще. Я пересмотрю цены. Прибавлю десять процентов на рекламу.

Катя не может сдержать удивления:

— Но как мы будем объяснять покупателям рост цен?

— Да как хотите! Золото и бриллианты дорожают. Вот вам и объяснение.

— Но многие клиенты уже видели наши вещи и знают цены…

— Господи, да мне какое до этого дело? Ищите слова — вы продавцы! И еще — надо будет сделать красивый каталог.

Первое разумное слово за сегодня. Но то, что последовало дальше, заставило меня вздрогнуть.

— У меня есть знакомый фотограф — Вячеслав. Он показывал мне свои работы с нашими украшениями. Мне понравилось. Мы их используем, подснимем еще отдельно украшения и сделаем книжку. Главное — побыстрее.

Я вспоминаю блондинку и брюнетку в козьем меху и в наших колье и впервые жалею, что давала Славке украшения для съемки. Вот как иногда аукается чрезмерная доброта! Но кто мог подумать, что он в своей жажде признания дойдет до Ирины? И самое главное, что ей это понравится?

Начальство, раздав указания, удаляется. Мы молча переглядываемся. Кажется, впервые мы единодушны. Но единодушие длится всего минуту. Катя стряхивает с себя оцепенение и командует:

— Вы все слышали? За работу! Марина взвешивает вещи и делает опись, Майя протирает витрины.

Майка пытается возразить:

— Но я уже их протирала сегодня!

— Протрешь еще раз, не развалишься!

Похоже, у нас веселое будущее. Я заметила, что в мою сторону Ирина подчеркнуто не смотрит. По опыту знаю: ничего хорошего мне это не сулит. Я еще не получила за свое поведение в Базеле. Знаю — Ирина мне этого не простит. Но в какой форме и откуда ждать удара, я и предположить не могу.

7 апреля, пятница

Вчера вечером звонила Ленка. Случилось невероятное — она влюбилась. Мне так странно слышать от нее эти слова, сказанные тоненьким дрожащим голоском. На смену железному коню пришла нежная овечка. Ленкин избранник — ученый из маленького подмосковного научного городка. Звать Иваном. Вернее, Иван Иванычем. Так он представляется при знакомстве, и так его называют окружающие. Лена познакомилась с ним на конференции, посвященной стволовым клеткам.

— Я поняла — я рождена, чтобы пестовать гения! — Она так увлечена, что готова бросить все и уехать за любимым в даль светлую. Даже достала свой диплом, в котором написано, что она — преподаватель русского языка и литературы в средней школе. Модная журналистика чуть было не понесла безвременную и невосполнимую утрату.

Ленка готова часами рассказывать о потрясающем уме своего избранника, его остроумии, обаянии, отсутствии цинизма в жертвенном служении науке и так далее. Он засыпал Ленку парадоксами и анекдотами из жизни ученых. Запудрил мозги так, что в ближайший выходной она воспользовалась приглашением и отправилась за 105-й километр в гости к гению.

Обстановка жилища отшельника несколько ее обескуражила, но она не подала виду. Гений живет в небольшой однокомнатной квартире, где есть только стол с компьютером да полки с книгами. Ленка была готова спросить: «А где вы спите?», но постеснялась.

Гений, не дождавшись реплики, сыграл в поддавки: поведал, что спит на полу. Поскольку Ленка и тут промолчала, добавил, что за долгие годы ни одна из его гостий на это обстоятельство не жаловалась. Ленка огорчилась, почувствовав себя в длинной очереди из желающих припасть к роднику чистой науки, но тут же дала себе слово, что будет в этой очереди последней. Как говорится, «за мной просили не занимать».

Ленке понравилось в гостях все. И то, что ее герой оклеил потолок обоями с изображением облаков, и аскеза, и парадоксы. На следующие выходные она снова отправилась туда. Иван, если и был этому рад, то хорошо спрятал эмоции. Ленке даже показалось, что он не заметил прошедшей недели — она-то дни разлуки считала, все не чаяла, когда наступит суббота. А он встретил ее, как будто расстались они вчера, и даже разговор начал с той же фразы, на которой закончил в прошлый раз. Потом все снова было очень хорошо. Ленка, правда, отметила, что гений несколько повторяется — некоторые истории прозвучали во второй раз, а потом и в третий… Она легко простила ему — ведь она влюблена!

О сексе речи не шло. Она была готова и на это — зачем все сводить к банальности, когда налицо высокие отношения?

А потом он попросил ее пристроить его статью в журнал. Она было взялась, но прочитала и была разочарована: то, что звучало из его уст столь блестяще, на бумаге оказалось банальным и каким-то мятым, как лицо алкоголика.

Вот с этим она и позвонила мне — посоветоваться. Отказать своему гению она не в силах. Нести его статью в журнал — безумие: там ее поднимут на смех. И это будет удар по ее профессиональной репутации.

Меня в этой истории что-то смущает. Может быть, излишний прагматизм ее нового знакомого, который пытается использовать влюбленную женщину в целях удовлетворения собственных амбиций. Сказать ей об этом прямо я не могу: я впервые вижу Ленку во влюбленном состоянии. Пусть уж она побудет в нем подольше. В любом случае влюбляться полезно. Поэтому я советую ей все-таки отнести статью в журнал. Если они сочтут нужным, сами объяснят ему, что не так. Если же не сочтут — просто выкинут в помойку. Редакция не обязана рецензировать рукописи.

Похоже, я Ленку не убедила. Ну, пусть поездит к милому в шалаш. Похоже, он действительно хороший психолог. Я-то знаю, что нашу внешне циничную, насквозь гламурную Ленку можно поймать только на одном — на идее жертвенного служения человечеству. Откуда об этом знает Иван Иваныч? Это вопрос. Может, и впрямь гений?

Мы договариваемся с ней поехать туда вместе на выходные. Размягченная общением с любимым на природе, Ленка уже не способна критически оценивать ситуацию. Я бы, напротив, советовала ей проверить мужика под московским небом — здесь многое станет ясным. Но гений в столицу ездить не любит. О чем поведал Ленке сразу. Значит, хочет играть на своей территории. Или, как умный человек понимает, что на московском фоне вылезут провинциальные комплексы.

8 апреля, суббота

После двух часов тряски мы вылезли из обшарпанного автобуса и бредем через поле к местной гостинице. Светит солнце, здесь гораздо больше, чем в Москве, заметна весна — пробивается первая травка, кое-где даже видны желтые брызги мать-и-мачехи. Ленка счастлива. Она пьяна возможностью ступать по одной земле с любимым. Мне как-то неловко: я не представляю, как мы пойдем к нему без звонка, без предупреждения (гений презирает телефонную связь, поэтому живет без оной). Ленка уверяет меня, что ничего особенного в этом нет — здесь все друг друга знают, нравы деревенские. Если свет в окнах горит, значит, можно зайти.

Мы идем к высокому берегу реки, на котором стоит город. Я очень волнуюсь за Ленку, и поэтому меня местные красоты как-то не задевают. Но я не могу не отметить, как здесь легко дышится, как просторно глазу, как вольно сердцу. Вдруг подруга моя замирает: в отдалении проходит странная фигура, по силуэту похожая на Ивана Грозного в одноименном фильме. Длинное облачение, сапоги, посох, бороденка мятежно задрана к небу. Типичный городской сумасшедший. Я уже готова рассмеяться, но Ленка выдыхает: «Это он!»

Фигура приближается. Ленка вся горит и трепещет. Человек подходит, внимательно осматривает нас с ног до головы и, не здороваясь, идет дальше. Я кипячусь:

— Ну что за хамство! Он не мог тебя не узнать! Это у него манера такая — не здороваться?

— Может, он думает о чем-то своем. Может, ему в голову пришла какая-то формула именно в тот момент, когда мы встретились, и он боялся ее спугнуть.

— Ленка, не выдумывай. Знаешь английскую пословицу: «Воспитанный человек не бывает груб без намерения»? Он хотел тебя обидеть. И сделал это не задумываясь.

У Ленки звонит телефон. Лицо ее озаряется. Она что-то блеет в трубку и с видом триумфатора оборачивается ко мне:

— Я была права! Он дошел до своего института и позвонил мне. Приглашает зайти через час. Сказал, что я и тебя могу с собой взять.

Мы идем в гости к гению. Я заранее настроена против него — мне не понравилось, что он держит Ленку в напряжении своей грубостью и непредсказуемостью. Еще мне не нравится, что моя веселая, остроумная, критичная подруга вдруг превратилась в блеющую дурочку, не способную отличить Цицерона от говорящего попугая. Но я молчу. Ленке вряд ли сейчас интересно мое мнение. Даже если я его выскажу, она мой пафос не оценит. А потерять лучшую подругу из-за не умеющего себя вести великовозрастного подростка я не хочу.

В его доме — все, как рассказывала Ленка. Я смотрю на книги и усмехаюсь про себя. Я как будто вернулась в раннюю молодость — тогда по книгам в незнакомом доме можно было судить о характере, пристрастиях, интеллекте хозяина. Мы всегда бросались к книжному шкафу в первую очередь, оценивая личность собирателя по названиям на корешках. Тогда еще книги было трудно достать, и библиотеки собирались осмысленно.

Сейчас передо мной именно такая библиотека. Никаких модных названий, ни одной пестрой обложки. Может, конечно, он прячет какой-нибудь детектив в спальном мешке, который раскладывает на ночь. Но витрина (то есть шкаф) идеальна: книги по генетике, философии, истории, классическая поэзия, немного политики. Я понимаю, почему Ленку так проняло: она совсем недавно жаловалась мне, что уже давно не встречает людей, которые говорят с ней на одном языке. То есть слова вроде бы понятны, но если где-нибудь в журнале она упоминает о Паоло и Франческе, Рафаэле или даже о Пьере Безухове, на нее смотрят непонимающими глазами. Рафаэль для них в лучшем случае — один из рекламодателей, открывший ювелирный магазин на Тверской, а Леонардо непременно носит фамилию Ди Каприо.

Нам предлагают кофе. Это целый ритуал: ручная мельница, кофе в зернах… Аромат ползет по убогому жилищу, придавая ему налет некой изысканности. Иван Иваныч внешне чем-то напомнил мне Павла — та же богемная бороденка, прозрачные глаза, длинные пальцы. Одет в рванину, но не без некоторого щегольства, граничащего с эпатажем: этакий Диоген в бочке. Облик как будто законсервирован — таких ученых изображали в советском кино, когда эта профессия считалась модной и романтичной. Говорит мягко, грамотно (даже слишком — звучит ненатурально, как будто по писаному). Обещанные парадоксы присутствуют, но я уже слышала их в Ленкином пересказе. Говоря, он обращается ко мне, расспрашивает о чем-то, причем задает вопросы, на которые при первой встрече отвечать как-то не принято. Я чувствую, что Ленка обижена невниманием. Мне кажется, он просто прощупывает почву: пытается понять, кто я, чем занимаюсь и что с меня можно взять. На вопрос о занятиях я давно и всем отвечаю одно и то же (обычно это снимает дальнейший интерес):

— Я работаю с вечными ценностями. Ленкин друг оживляется:

— Надо же! Я тоже. А с какими именно?

— Золото, бриллианты.

Он обескуражен. Эта область явно не в его компетенции. Но пытается продолжить беседу.

— Мне нравится изумруд. Мне кажется, это самый красивый камень. А у вас есть изумруды?

— Есть.

— Дорогие?

Читать лекцию о ценообразовании на изумруды мне кажется неуместным. К тому же я легко отличаю праздный интерес от реального. Он все никак не угомонится:

— Я вот часто бываю в Германии, там изумруды встречаются редко.

Решаю сменить тему:

— Хотелось бы сделать нашу беседу общей.

Он понимает намек. Приносит еще кофе (надо сказать, хороший). Начинает что-то рассказывать. Слушать его, пожалуй, интересно. Беседой это, правда, не назовешь. Мы прослушали небольшое, минут на сорок, выступление на тему современного положения науки (той самой вечной ценности, которой занимается он). Оно (положение) плачевно. Денег не платят, в пробирки наливать нечего, все уехали. От ученых требуют прикладных результатов. Я как будто газету почитала. «Московские новости» пятилетней давности.

Мы уходим. Ленка молчит. Она ждет, что я что-то скажу. Мне кажется, встреча прошла не совсем так, как ей хотелось. Она всегда была крайне щедра на друзей: если ей попадался интересный человек, она была готова поделиться этой радостью с друзьями. Никогда никого не прятала (я вспоминаю Ирину времен нашей молодости: вот уж где были тайны Мадридского двора!). Думаю, впервые в жизни она пожалела о том, что познакомила меня со своим гением. Я осторожно говорю:

— Он, конечно, очень образованный человек. И довольно обаятельный. Наверно, хороший лектор — студенты должны его любить. Но он мне не понравился. Главным образом, по тому, как он относится к тебе. Мне кажется, он никого не способен любить, кроме самого себя. Поэтому ты всегда будешь наталкиваться на стену — его эгоизм ты не победишь.

— Ты давно стала такая умная?

Я вижу, что Ленка ожесточена. Мои аргументы сейчас не способны ее пронять: они падают на камень. Тем не менее я продолжаю:

— Я говорю это лишь потому, что люблю тебя. Ты самый близкий мне человек. Я не хочу, чтобы тебе было больно — ни сейчас, ни потом.

Всю обратную дорогу в автобусе мы молчим. Я жалею, что высказалась. В конце концов, что такое любовь, как не обольщение? Я боюсь потерять подругу, которая сейчас меня не способна слушать. И что у меня за дурацкая манера — лезть со своим мнением? Почему бы не дать людям возможность сделать свои ошибки, набить шишки и успокоиться? Тем более что амплуа резонера даже в театре всегда самое невыигрышное. Эту роль дают тем, кто все еще хочет влиять на события, но уже сам не является их участником.

Но главное, почему мне стоило бы помолчать, — это моя собственная ситуация с Виктором. В сущности, она ничем не отличается от Ленкиной — с той лишь разницей, что Иван Иваныч здесь, рядом, холост и вполне доступен. Я же настроила себе замков на песке, придумала историю, которая скорее всего существует только в моей голове. Мой прекрасный принц даже думать, наверно, забыл обо мне. Улетел в свою Америку, к жене и детям. Или к кому-то еще, не знаю.

10 апреля, понедельник

Я проснулась с неясным ощущением, что сегодня должно произойти что-то важное. Ощущение, правда, не подсказало мне, будет это важное хорошим или плохим. Я представила себе, как было бы хорошо, если бы жизнь четко расставляла знаки — вроде дорожных: здесь зеленый свет, там карают за превышение скорости, а сюда нельзя ни в коем случае — тупик. Помню, в молодости после очередного неудачного романа я решила: не буду больше наступать на те же грабли. Буду учиться на своих ошибках. Если мне что-то не удалось, надо очертить в уме такую комнатку, на двери которой висит табличка: «Вход воспрещен». И каждый раз, приближаясь к этой двери, помнить о запрете.

Кажется, в тот момент я действительно верила, что такое возможно. Совсем забыла сказку о Синей Бороде: именно запретная комната, где сложены наши неудачи, комплексы, слабости, манит больше всего. Настолько, что иногда не просто мчишься в заветную комнату, а ломишься в нее снова и снова.

Сколько раз я говорила себе: есть тип мужчин, которых я должна избегать. Просто из чувства самосохранения, поскольку именно им я не могу быть интересна. Беда в том, что именно такие мужчины мне нравятся: уверенные в себе, обаятельные, талантливые, разговорчивые, яркие. А значит, скорее всего законченные эгоисты. Я сразу выбираю их в толпе и иду к ним слепо, как рыба на нерест. А положительных, сильных, молчаливых (вроде Василия) не замечаю.

Вот, например, Виктор. Не понимаю, чего я так раскисла после трех встреч и двух ужинов? Думаю о нем постоянно, хотя совершенно ясно, что не только будущего, но даже никакого настоящего у наших отношений нет.

На этой оптимистической ноте в моем кармане начинает мурлыкать телефон. Этот звук я записала для sms-сообщений: поднесла микрофон к Василию Федоровичу, когда он находился в редком для него хорошем расположении духа, выражающемся в теплом утробном урчании. Меня мурлычущий телефон всегда радует: что бы ни было написано в сообщении, я заранее настраиваюсь на приятное.

На экране написано: «Spasibo za Basel. Nadeyus na skoruyu vstrechu!»

Виктор. Значит, у него есть мой телефон. Наверно, у Льва Сергеича узнал. Пока я гадаю, как бы половчее ему ввернуть мой номер, он уже давно его знает. И молчит при этом. Значит, не очень хочет общаться. Будет теперь цедить послания, как лекарство из пипетки. А я сиди мучайся.

Впрочем, мои мысли на этот счет вовсе не столь горьки, сколь я пытаюсь изобразить по привычке. Я очень рада даже этим нескольким каплям. Конечно, это может выглядеть как простая вежливость с его стороны. Но он все-таки приложил усилия, узнал мой телефон, написал две строчки. Я знаю, что для многих мужчин даже это является непосильным трудом. Хотя знаю и другое (правда, лишь в теории — сама никогда в такой ситуации не была): если мужчина действительно заинтересован в женщине, он звонит много и часто. Сколько ему надо, столько и звонит.

Я решаюсь ответить: «I Warn spasibo. Mne bylo ochen' interesno».

Ответа нет. Видимо, запас вежливости на сегодня исчерпан. Я вздыхаю и отправляюсь на работу.

Там вовсю идет перестройка. Ирина приезжает к нам с утра, во все сует нос, читает все инвентарные записи, слушает телефонные разговоры. Если кто-то заходит, бросается к нему раньше продавцов с невразумительным вопросом: «Вам что-нибудь нужно?» Чуть ли не под руку насильно ведет к прилавку. Посетители вздрагивают и испуганно жмутся к выходу. Часа через два, поняв, что ее тактика не приносит результата, она цепляется к нам.

— Чего вы стоите, как истуканы? Я, что ли, должна за вас работать?

Я не выдерживаю:

— Человеку нужно дать осмотреться, почувствовать себя в своей тарелке. Если на него сразу кидаться, можно испугать до смерти.

— Вам лишь бы ничего не делать] Все отговорки ищете. Потому и продажи такие низкие.

На это возразить нечего. Наверно, нет на свете хозяина, который был бы доволен тем, как работает его магазин. Им всем кажется, что их прекрасный товар способен продавать себя сам, а продавцы только мешают. Я молча ухожу в подсобку. Но от Ирины так просто не избавишься. Она говорит мне в спину:

— Я хочу видеть список постоянных клиентов. Почему-то она обращается все время ко мне. И это при том, что Катя ходит за ней как тень, готовая ринуться в исполнение любого поручения. Но Ирина предпочитает клевать мою печень — похоже, ей доставляет удовольствие заставлять меня что-то делать. Мне кажется, она с радостью заставила бы меня мыть полы. Или отправила бы курьером с какой-нибудь бумажкой. Ее желание унизить меня выглядит настолько детским и наивным, что я улыбаюсь. Теперь уже меня этим не проймешь. И я терпеливо отвечаю:

— Список есть, но он далеко не полон. Важные клиенты редко оставляют свои координаты, и мы не настаиваем. Мы должны соблюдать их право на тайну личной жизни. Иначе к нам вообще ходить перестанут.

— Ну вы же не про жену или любовницу их спрашиваете! Какая такая тайна?

— Многие вообще присылают водителя, помощника или даже охранника. Не хотят они светиться в ювелирном магазине! От депутата до бандита — мало ли какие могут быть резоны для сохранения инкогнито!

— Хорошо. Давайте тех, кто есть. Как часто вы обзваниваете клиентов?

— Люди оставляют телефоны не для того, чтобы мы им без конца названивали. Приходит новая коллекция — мы сообщаем об этом.

— Значит, раза два за год? Неудивительно, что к вам так мало ходят!

Я опять замолкаю. Стараюсь сосредоточиться на составлении описи украшений — Ирина теперь хочет видеть ее каждый день, чтобы следить за динамикой продаж. Она минут десять крутится по магазину и опять пристает ко мне:

— Я заметила, у тебя появилось много знакомых в Базеле. Смотри: если я узнаю, что ты ведешь какую-то закулисную игру — уволю.

Я не поднимаю глаз. Я уже поняла — Базель мне выйдет боком, и разделаться с этим я смогу не скоро.

— Кстати, учти на будущее — на выставку люди ездят, чтобы работать, а не заводить шашни с иностранцами.

— Я ни с кем ничего не заводила.

— Ну конечно! Шлялась каждый вечер. Знаю я вас — спите и видите, как бы подлечь под какого-нибудь престарелого макаронника, чтобы свалить отсюда.

Я чувствую, что Катя навострила уши. Разговор становится ей интересен. Наконец-то она сможет получить в руки орудие влияния на меня. Я углубляюсь в опись. Знаю — если начну возражать и оправдываться, это только распалит Ирину. Разговор нужно закончить.

На мое счастье, в магазин врывается огромного роста блондин в красном пуховике и купленной на Арбате шапке-ушанке. За версту видно — иностранец. Только они способны так одеться в апреле. Это полностью моя епархия — английский знаю только я.

Парень ошалелым взглядом обводит витрины.

— У вас есть что-нибудь нежное, для прекрасной девушки?

Ну уж для прекрасных девушек у нас есть все. То есть все, что есть, все для них.

Я выкладываю поднос на прилавок. Блондин мнется.

— Мне бы что-нибудь милое в пределах тысячи.

Все понятно. Расплата за вчерашнюю «любовь до гробовой доски». Тысяча — обычный тариф. Плачущая от тяжести предстоящей разлуки красавица, приехавшая откуда-нибудь из Кривого Рога, получит в подарок колечко китайского производства с трогательным цветочком из крашеных камней, красавец пообещает никогда ее не забывать и вернуться через месяц, чтобы забрать ее в даль светлую. Правила игры соблюдены, все довольны.

Мы такие вещи даже не выкладываем на витрины. Они есть в каждом магазине Москвы, но их не принято афишировать. Это — для специфических клиентов. Таких, как этот.

Как только за ним закрывается дверь, Ирина коршуном накидывается на меня:

— Почему ты не предложила ему что-то более серьезное?

— Потому что он искал именно это. У него была тысяча долларов. Нужно было у него ее забрать. Иначе он отнес бы ее в соседний магазин. Кому от этого было бы лучше?

Я снова сажусь за опись. Ирина нарезает круги, заглядывает через плечо. Я уже готова взорваться, но меня спасает Павел. Он появляется в магазине, чтобы забрать Ирину на обед в ресторан.

Я раньше не знала, что такое счастье. Счастье — это когда тебя оставляют в покое.

11 апреля, вторник

Славка вваливается в магазин победителем. Тащит огромную папку с фотографиями. Ирина раскладывает шедевры на прилавке, разглядывает с видом знатока.

— Я думаю, стиль нам подходит. Но мне хотелось бы видеть на этих снимках звезд.

— Кого именно?

— Молодых актрис. Балерин. Певиц, наконец. Алсу, Валерию, Ирсон Кудикову.

Меня просто передергивает. Я точно знаю — так мы вряд ли приобретем новых клиентов. А вот старых потеряем. Но не спорить же с ней. Остается надеяться, что Славке не удастся уговорить пародийную блондинку. Или что у Ирины не хватит денег, чтобы заплатить Алсу.

Ирина фонтанирует идеями:

— А Волочкова? Она же когда-то что-то покупала здесь? Может, мы ее уговорим?

Катя тут же встревает:

— Вы знаете, Лев Сергеич давно мечтал сделать рекламную компанию с Волочковой…

Я не выдерживаю:

— Но даже он отказался от этой идеи — ее образ если и способен сегодня работать, то только в провинции. А Москва высокомерна, быстро забывает и славу, и скандалы. Анастасия сейчас здесь не танцует. У нее теперь имидж примерной жены и матери. В качестве секс-символа не проходит.

— Не умничай!

Я замолкаю от резкого окрика. Но замечаю, что к идее Волочковой хозяйка больше не возвращается. Славка обещает подготовить список кандидаток из числа знаменитостей. Потом говорит:

— А может, пригласить каких-нибудь светских дам, известных тусовке? Это будет лучше работать в нужной среде, чем портреты нищих актрис, на которых повесили чужие украшения.

— В этом случае я могу сняться сама.

Даже Славка поперхнулся от ужаса. Поспешил ретироваться, обещав вернуться со списком.

Катя в очередной раз подваливает к Ирине, чтобы получить указания. Та просто отпихивает ее взглядом:

— Я попрошу впредь со мной не заговаривать. Вы имеете право говорить только тогда, когда я вас о чем-то спрашиваю. Это правило для всех. Надеюсь, вы все усвоили и мне не придется к этому возвращаться.

Она поворачивается к нам спиной, собираясь уходить. Мы молча смотрим друг на друга. Интересная жизнь у нас началась, девочки…

Вдруг слышим страшный грохот и не менее страшные ругательства. Ирина, задев каблуком за порог, растянулась прямо у входа. Мы стоим как парализованные.

У Майки глаза просто квадратные от ужаса. Никто не двинулся с места — нам же только что было запрещено разговаривать с ней! И уж тем более — прикасаться.

Ирина лежит на пороге минут пять, после чего, давясь злыми слезами, велит помочь ей встать. Катя с Майкой бросаются к ней. Она неловко встает, резким движением натягивает край юбки на порванный чулок, окидывает нас всех испепеляющим взглядом и удаляется. Мы чувствуем себя уже уволенными. Честно говоря, в таком напряжении долго продержаться будет нелегко.

С другой стороны, она должна быть довольна — ее распоряжения выполняются беспрекословно и буквально.

Мы с Майкой заканчиваем писать сводку далеко за полночь. Закрываем магазин и выходим на улицу. Последнее время мы мало разговариваем — совсем нет настроения. Но я все время чувствую, что Майка хочет спросить меня о Василии. Я о нем и думать забыла — неприятности последних дней заслонили все, размыли все мысли и ощущения.

Мы молча доходим до метро. Приближается час, когда, по словам одного моего знакомого, метро превращается в тыкву. Едем в пустом вагоне. Майка вдруг говорит:

— А можно, я у тебя переночую? А то мне страшно идти одной так поздно.

Я киваю. Мне до сих пор неприятно приходить домой в одиночестве. Да и Василий Федорович будет рад Майке — за время моей поездки в Базель они явно сдружились.

Мы пьем чай на кухне. Кот вспрыгивает Майке на колени и громко мурлычет. Предатель — хоть бы раз меня так встретил! Нет, со мной он всегда суров, как с прислугой, которая обязана его содержать. Тратить на меня эмоции он не намерен.

Есть, разговаривать, смотреть телевизор не хочется. Наконец я прерываю молчание:

— Даже не знаю, как мы будем дальше работать. Она нас в покое не оставит.

— А чего она к тебе так прицепилась?

— Это долгая история. Мы когда-то работали вместе.

— Что, чего-то не поделили?

— Ума не приложу. У меня поводов злиться на нее гораздо больше, чем у нее на меня. Она добилась всего, чего нет у меня: денег, положения, мужика, в конце концов.

— Да кому такой мужик нужен?

— Реально — нет. Но формально Павел, наверно, котируется на рынке завидных женихов.

— Не знаю… Я бы повесилась с таким! Он же зануда — у него это написано на роже. А от его ювелирных упражнений просто тошнит.

— Ну, тебе зануда, а Ирине нравится. Думаю, не только ей — уж больно самоуверенно он держится.

— А помнишь, как она ему по морде дала, а он сделал вид, что ничего не заметил? Фу, гадость! Слизняк какой-то!

— Может, их связывают не только личные отношения, но и бизнес? Я так и не понимаю, кто теперь наш главный хозяин.

— Судя по тому, кто торчит все время в магазине, это она. Он, слава богу, никуда не лезет. Мне, когда я его вижу, сбежать хочется. Он так смотрит, как будто я у него в гинекологическом кресле на приеме!

Я невольно хохочу.

— Правда-правда! Он даже в лицо не смотрит. Наверно, это у него профессиональное. Как будто говорит «Проходите. Раздевайтесь». Я бы к такому врачу ни за что не пошла. Мне кажется, он все время врет.

«Ничего себе, — думаю. — Майка-то у нас психолог. Разобралась в Павле раньше меня».

Видимо, я ее недооценивала. Всегда считала не слишком умной, живущей эмоциями. Не принимала в расчет могучую силу женской интуиции. Наверно, она права, когда говорит, что меня легко купить без денег — достаточно пригреть, выказать интерес. Майку же простым интересом не проймешь — она его вызывает буквально у всех. Научилась фильтровать мужчин — смотрит на них отточенным взглядом снайпера. Приходится себе признаться: я этому не обучена и, видимо, уже никогда не научусь.

Майка внезапно спрашивает:

— Он не звонил?

— Нет.

Мне не хочется говорить о Василии, но я понимаю, что она ждет именно этого. Чтобы избежать вопросов, я задаю их сама:

— Что тебе в нем так понравилось?

— Он добрый. Сильный. Красивый. Естественный. Ему не надо никому ничего доказывать. Мне с ним весело и спокойно.

Весело? А я не знала, о чем с ним говорить. Ничего веселого, во всяком случае, в нем не нашла.

— Да у тебя все веселые! Что Сашка, что Валера.

— Нет, Василий другой. Он веселый не потому, что хочет рассмешить, себя показать. У него душа легкая.

Еще немного, и Майка заговорит стихами. Я не заметила, как из снисходительно-покровительственного мое отношение к ней становится уважительным. Я удивлена не меньше, чем если бы выловила говорящую рыбку.

Я стелю Майке на диване. Как только расправляю простыню, на нее вспрыгивает Василий Федорович и располагается по-хозяйски. Теперь его не выгонишь никакими силами. Наверно, правильно, что у меня нет детей. Я даже кота не смогла воспитать.

14 апреля, пятница

Славка приносит фотографии Ирины для каталога. Должна признать — она выглядит вполне прилично: Славка обработал снимки на компьютере в технике, напоминающей живопись. Резкие черты и высокомерное выражение лица ушли, в глазах появился романтичный блеск. Но главное — украшения выглядят прекрасно. Славка признался, что снимал их отдельно, а потом на компьютере наложил на фотографии Ирины. Правду говорят — ничто так не красит женщину, как Photoshop.

Ирина в восторге. Ей уже хочется подарить каталог всем своим знакомым. Она посылает Катю узнавать насчет типографии, Майку сажает за составление списка рассылки. Мне, как всегда, приготовлено самое неприятное.

— Через неделю поедешь в Милан за товаром.

Я вспоминаю «туалетную растаможку», и мне становится плохо. Неожиданно для самой себя я говорю:

— Я не поеду.

— Что значит — не поеду? Делай, что тебе говорят!

— Я не хочу рисковать.

— Чем это ты рискуешь? Можно подумать, у тебя семеро по лавкам сидят.

— Мне это занятие не нравится. Контрабанда не входит в мои обязанности продавца. И заставить меня никто не может.

— Что входит в твои обязанности, определяю я. Если я говорю, что надо ехать, значит, поедешь.

— Нет.

— Тогда собирай вещи. Ты уволена. Катя, проследи, чтобы через час духу ее здесь не было. И смотри, чтобы ничего не пропало!

Ну, вот и все. Второй раз Ирина лишает меня работы. Правда, есть разница: десять лет назад мне казалось, что жизнь кончена. Сейчас я нахожу в себе силы улыбнуться. Я выхожу на свободу.

Может, потом я об этом пожалею. Но сейчас я не испытываю ничего, кроме чувства глубочайшего облегчения. Все равно у меня ничего хорошего с Ириной не получилось бы.

Единственное, чего я не понимаю — почему спустя столько лет она продолжает меня клевать? По всем показателям она должна торжествовать: деньги, успех, личная жизнь — все у нее сложилось гораздо лучше, чем у меня. Оснований для чувства полной победы более чем достаточно. Чем же я ее так задеваю, что она до сих пор не может спокойно пройти мимо меня?

Звоню Ленке. Она в трауре — поехала, как всегда, в выходные навестить Иван Иваныча, а он ее в дом не пустил. «Я не один», — говорит. Она во всем винит себя — мол, слишком навязывалась. Не мудрено, что он испугался. Теперь она разрывается между двумя вариантами: позвонить ему и извиниться или дождаться, когда он сам позвонит. Я бы предпочла, чтобы она не делала ни того, ни другого — ну не нравится мне этот Иван, и все тут! Ленку жалко — она ломится напролом там, где нужно плести кружева. Вот бы ее к Майке на выучку!

Я сообщаю ей свои новости. Она в шоке.

— И что ты будешь делать?

— Пока не знаю.

— А знаешь, это даже хорошо. Ты наконец-то сможешь оглядеться, попробовать что-то еще. Сколько можно с высшим образованием за прилавком стоять?! Ты же про украшения знаешь столько, сколько не знает ни один журналист. Может, попробуешь написать что-нибудь? Я смогу пристроить тебя в журналы!

Я молчу. Я даже думать сейчас не могу про драгоценности, не то что писать про них. А осмотреться действительно надо. Я всю жизнь плыла по течению, оказывалась там, куда меня выносила волна. Может быть, впервые передо мной встает необходимость самостоятельного решения. И именно в этот момент мне ничего не приходит в голову.

Будем ждать, когда появятся яркие мысли. Надеюсь, не слишком долго — конечно, я какое-то время проживу на ограниченном рационе, заодно похудею, а вот коту надо что-то есть. Он мне слова не давал быть со мной и в горе, и в радости, разделить со мной все невзгоды безработицы. И объяснить ему ухудшение качества жизни я не смогу.

Я сижу перед выключенным телевизором и пытаюсь думать. Василий Федорович примостился рядом и гипнотизирует меня своими оранжевыми глазищами. Совсем недавно я вот так же сидела здесь, мучительно соображая, где взять денег за пропавшие сережки. Тогда положение казалось мне безвыходным. Но у меня была работа. Сейчас нет и ее.

Тогда мне на помощь прилетел ангел. А я его не узнала. Фактически выгнала из дома. Сейчас мне впервые в жизни хочется, чтобы кто-нибудь взял на себя мои проблемы. Хотя бы на словах успокоил.

Тут же в темном углу замаячила тень Алекса. Он будто хмурится и говорит: «Я же предупреждал, что ничего у тебя не получится. Одна ты жить не сможешь. Ты не создана для самостоятельности. Все равно придешь ко мне и попросишь о помощи. Только я теперь подумаю, стоишь ли ты этого».

Кот внезапно сваливается с дивана и, задрав хвост, бежит к двери. Я чуть не подпрыгиваю до потолка от ужаса: кто-то открывает дверь ключом. Я судорожно сжимаю ручку вилки, которой только что без аппетита ковыряла кусок сыра. Отбегаю в сторону и прячусь за дверью кухни.

Вместо звуков ограбления слышу нежное воркование: — Соскучился по мне, да? Как живешь, тезка? Чем тебя тут кормят? Не обижают?

Мне кажется, Васькино мурлыканье слышно даже из моего угла. Я аккуратно кладу вилку на край стола и выхожу из-за двери, делая вид, что искала там что-то важное.

Василий стоит в прихожей, прижимая кота к груди. Тот, извиваясь от непомерной любви, трется о щеку своего друга. Я даже не могу понять, к кому относится укол ревности, который я ощутила.

— Ну, здравствуй. Как живешь?

— Хорошо. Только меня уволили.

Я не хотела ему говорить. Но слова как-то сами вырвались наружу.

— За что?

— Долго рассказывать.

— А ты все-таки расскажи.

— Новая хозяйка меня невзлюбила. Мы с ней дружили в молодости, а потом поссорились. Вот и не срослось.

— Что теперь будешь делать?

— Пока не знаю. Сначала отдохну. Потом посмотрим.

— Выходи за меня замуж.

Я чуть не упала. За свои 32 года я слышу эти слова впервые. Не могу сказать, что эта картина рисовалась мне именно так и что героем окажется мужчина на семь лет меня младше. Я далека от того, чтобы, зардевшись, броситься ему на шею и решить разом все свои проблемы за его счет. Я же знаю — он ангел. А я — нет. Зачем я буду портить ему жизнь своими неврастеническими всплесками? Может, я и смогу привязаться к нему, как привязался мой кот. Но он достоин большего. Чего-то, чего я не в силах ему дать. Я осторожно говорю:

— Спасибо. Ты очень хороший, близкий мне человек…

— Но?

— Но я не могу выйти за тебя. У нас ничего не получится.

— Ты сама так решила или кто подсказал?

— Во-первых, я старше.

— Меня это не волнует. Значит, и тебя не должно.

— Это сейчас тебя не волнует. А лет через десять ты вдруг поймешь, что сделал ошибку. И тогда тебе будет меня жалко. А я не хочу, чтобы меня жалели.

— Вот в этом-то все и дело. Ты все время строишь из себя сильную женщину. Возвела оборону, как город-герой Севастополь. У меня такое чувство, что ты все время смотришь на себя со стороны. Не живешь, а сказку о себе другим людям рассказываешь. Брось думать. Включи чувства хоть раз в жизни.

— Да в том-то и дело! Нет у меня чувств! Я понимаю, что ты очень хороший человек, но я — другая. Тебе нужна женщина, которая тебя будет любить. Кстати, ты помнишь девушку, которая жила здесь, когда я была в отъезде?

— Помню. Такая смешная красотка. Ты что, предлагаешь мне замену?

— Я предлагаю тебе дружбу. Не хочу тебя терять. А Майка очень хорошая. Давайте сходим куда-нибудь вместе?

Василий смотрит на меня долгим взглядом и, ни слова не говоря, уходит. Чувствую, миссия свахи провалилась. Майка мне вряд ли спасибо скажет.

Я запираю дверь. Последняя картина перед глазами — Василий Федорович лежит в скорбной позе и неотрывно смотрит на дверь.

Может, и впрямь со мной что-то не так? Все Василия обожают, а я равнодушна. Вот и сижу одна. Без работы, без друга, без будущего. Может, он прав и пора выкинуть из головы сказки старой девы?

15 апреля, суббота

Сегодня я впервые за последние несколько лет сплю почти до полудня. Спешить мне некуда. От огромности запаса свободного времени я шалею. Пропылесосила квартиру. Полила цветы — те, что удалось реанимировать после погрома. Расчесала кота, даже пузо и задние лапы (чего, каюсь, не делала давно). На полу скопилась гора пепельной шерсти. Все это заняло чуть больше часа. Почитала журнал с Ленки ной статьей про элитарный концлагерь для похудения. Еще полчаса.

Так дело не пойдет. Нужно куда-нибудь выйти. Звоню Ленке и договариваюсь встретиться в Vogue Cafe. Экономить начну со следующей недели. А сейчас мне просто необходимо пирожное «Эстерхази». В конце концов, у меня стресс.

Вот наконец у меня и появился повод обновить вещицу от Юны Ясиной. Я надеваю кружевное пальто и выхожу на улицу. Мне кажется, прохожие смотрят на меня и улыбаются. Хотелось бы верить, что это потому, что я им нравлюсь. Я улыбаюсь в ответ. До тех пор, пока парочка кавказцев не начинает слишком активно пытаться завязать знакомство. Я взбегаю по ступенькам ресторана, куда мои случайные кавалеры зайти не отваживаются.

Мы с Ленкой сидим в баре Vogue. Время не самое популярное: обед закончился, ужинать еще не начинали. Столы заняты в основном иностранцами, забежавшими перекусить перед театром. Ленка, переполненная жаждой деятельности, докладывает вести с фронта:

— Я уже поговорила о тебе с Элиной. Она готова заказать тебе статью о Картье.

— Да про Картье все уже давно написано! У нее что, нет девочек-референтов, которые могут прочесать Интернет и составить внятный текст?

— Ну, знаешь, если ты будешь вертеть носом и от всего отказываться, останешься совсем без работы. Люди пока тебя еще помнят и пытаются помочь. Через месяц та же Элина забудет, как тебя звали.

Я сижу спиной к двери. Вдруг ощущаю, что спине становится жарко, как будто в нее направлен раскаленный прут. Ленка говорит свистящим шепотом:

— Только не оборачивайся!

Напряжение в спине становится невыносимым. Я спрашиваю тоже шепотом:

— Кто там?

— Твоя Ирина с какими-то мужиками.

Они садятся за соседний стол. Столкновение неизбежно. Я осторожно бросаю косой взгляд туда, где звенит победный голос Ирины. Она явно побывала в косметическом салоне и даже, может быть, что-то себе вколола: лицо гладкое и неподвижное, как маска. Если это ботокс, то он ее не сильно украсил.

Но главное, что заставляет меня закаменеть, — это ее спутники. Виктор и Павел. Надо же — он в Москве, а мне не позвонил. Значит, все мои надежды напрасны. Еще одна сказка, рассказанная на ночь.

Павел встает и подходит к нашему столу.

— Вы почему не на работе?

Это вместо «здрассьте». Я еле сдерживаюсь, чтобы не сказать какую-нибудь колкость.

— Меня уволили.

— Кто?

Я молчу. Ирина прислушивается к нашему разговору. Павел, не дождавшись ответа, разворачивается, чтобы уйти, и бросает через плечо:

— Немедленно возвращайтесь на рабочее место.

— Благодарю вас за любезное предложение, но вынуждена отказаться. Как раз в данный момент я обсуждаю возможности перехода на новую работу.

— Вы об этом пожалеете.

— Спасибо. Надеюсь, что нет.

Я судорожно заглатываю сладкий кусок «Эстерхази». Ленка смотрит на меня с сочувствием и гордостью. Мы молча пьем травяной чай. Потом она спрашивает:

— А второй мужик кто?

— Виктор. Я с ним общалась в Базеле. А почему ты спрашиваешь?

— Интересное лицо. Мне показалось, что ты сейчас разговаривала не с Павлом, а на самом деле — с этим Виктором. Он очень внимательно слушал.

— Да, наверно, я такая смелая потому, что знала, что он слышит.

— Почему ты мне ничего о нем не рассказывала?

— Да рассказывать в сущности нечего. Пообедали пару раз. Он мне понравился. Я ему, видимо, нет. Телефон не спросил.

Я почему-то утаиваю, что телефон Виктор узнал без меня. Я немного стыжусь этой истории. Наверно, потому, что чувствую себя в ней не совсем уверенно. Во всяком случае, далеко не героиней.

Ленка прерывает мою задумчивость:

— Ты действительно не хочешь вернуться в магазин?

— Не хочу. Я как подумаю, что она мне каждую секунду станет напоминать, что держит меня из милости, — мне становится совсем тошно.

Ленка протягивает официанту свою карточку со скидкой. Мы расплачиваемся и уходим. Я снова чувствую раскаленный прут в своей спине. Только так и не поняла, чей это взгляд жжет меня — Ирины или Виктора?

На прощание Ленка протягивает мне увесистый пакет с косметикой. Наверно, думает, что полоса неприятностей в моей жизни вызвана тем, что я пренебрегаю своей внешностью. Вот сейчас намажусь кремами, стану прекрасной и молодой и всем вам покажу, на что способна.

Час спустя телефон начинает мурлыкать. Сообщение от Виктора: «Ya prihodil v magazin, chtoby Vas videt'. Uznal nepriyatnye novosti. Davaite vstretimsya?»

Я отвечаю: «Davaite»!

Тут же раздается звонок. Мы договариваемся увидеться за ужином в тихом ресторанчике около моего дома. На месте встречи настаиваю я — мне не хочется сейчас видеть знакомых. Я и так-то пафос не люблю, а в нынешней ситуации — тем более.

Виктор настроен серьезно. Даже, на мой взгляд, немного переигрывает. Голос звучит встревожено. Судя по нескольким словам, которыми нам удалось перекинуться по телефону, он рассматривает потерю работы как жизненную катастрофу. Как будто я уже оказалась на улице и забомжевала. Наверно, представил себе, как я брожу с котом под мышкой и со своим нехитрым скарбом, сложенным в пластиковые пакеты, и ночую по подъездам. Или это я недооцениваю размеры бедствия?

Интересно, что он мне предложит. Деньги? Это самое простое, но и самое унизительное. Как-то не вяжется с образом, который я себе нарисовала.

Работу? Но какую? Он живет в другой стране. Опять же, как в свое время Алекс, приткнет меня к каким-нибудь знакомым? И это опять будет ювелирный магазин и какая-нибудь новая Катя… а там и до Ирины недалеко.

Вообще-то вариантов немного. Вся женская самостоятельность кончается ровно в тот момент, когда появляется заинтересованный мужчина. И тут уж обе стороны ищут варианты. Мужчина — как и что, предложить, женщина — на что согласиться.

Мне бы очень не хотелось сейчас думать об этом. Но я ничего с собой поделать не могу. Сценарий определен заранее. Роли распределены столетия назад. Изменить схему я не в силах.

Мы встречаемся в полутемном ресторане. На полную мощность орет телевизор, перед которым скучают две официантки. Я никогда не могла понять, почему нужно есть в темноте и при громкой музыке. Я люблю видеть, что ем. И слышать, что говорит собеседник. Я не успеваю поморщиться, как Виктор уже подзывает одну из девушек и просит уменьшить звук. Самое странное, что она беспрекословно подчиняется. Все-таки он оказывает магическое действие на людей. Его слушаются даже официанты. — Ну рассказывайте, что случилось. Мне не хочется вдаваться в подробности отношений с Ириной. Я надеюсь, что распрощалась с ней навсегда. За эту возможность можно отдать гораздо больше, чем должность продавца в магазине средней руки.

Я излагаю сильно отредактированную версию случившегося. В основном напираю на то, что не хочу больше «контрабасить». Мне даже как-то обидно: в кои-то веки сижу в ресторане с мужчиной, который мне страшно нравится, а говорим черт знает о чем. Когда же он начнет про главное?

— Чем вы думаете заняться?

— Пока не знаю. Вообще-то я филолог по образованию, но вряд ли моей квалификации достаточно, чтобы работать даже учителем в школе. Боюсь, что кроме украшений я ничего больше не знаю.

— А почему вы этого боитесь? У вас в руках редкая профессия, которую, судя потому, что я видел и слышал, вы знаете в совершенстве. Учителей полно. Вы вряд ли станете новым Песталоцци в юбке. А людей с вашими знаниями очень мало. Не только в России — в мире.

Ну уж и в мире! Я внутренне усмехаюсь и расправляю плечи. Мне приятно.

— Вот вы сейчас улыбаетесь, как дурочка, потому что услышали в моих словах комплимент. А я совсем не это имел в виду. Вы обладаете знаниями, которые высоко котируются на рынке. Если вы не сможете найти им применение, я буду глубоко разочарован.

Ничего себе! Вот тебе и комплимент. Я стараюсь напустить строго профессиональный вид. Он продолжает, как будто не заметив моих гримас:

— Сейчас перед вами стоят две задачи. Одна, — он взял в руки салфетку и прочертил на ней вертикальную черту, — это сохранить уровень жизни, к которому вы привыкли. Эта задача простая. Тут я вам помогу.

И он что-то записал в левой части расчерченной салфетки.

— Вторая задача — найти применение вашим знаниям и способностям. Здесь я тоже постараюсь быть вам полезным. Но многое зависит от вас. До сих пор вы занимались работой, которая гораздо ниже ваших способностей. Нужно изменить эту ситуацию.

И он что-то написал на правой стороне.

Я не понимаю. Я уже было почувствовала себя прекрасной дамой, слабой и нежной. И тут же от меня опять что-то зависит. Опять надо делать усилия, а главное — делать выбор.

Кажется, он почувствовал мое разочарование.

— Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли. Вы мне очень нравитесь. Настолько, что я готов был бы предложить вам очень многое. Но я не свободен. Причем во всех смыслах этого слова. Я женат. И хотя мои отношения с женой далеки от совершенства — мы уже давно живем порознь, — я этот аспект своей жизни даже не обсуждаю. Я нахожусь в плену. Своей семьи, своего бизнеса, своих обязательств. Если бы обстоятельства были иными, я был бы готов дать вам все. Все, что от меня зависит, чтобы вы были счастливы и спокойны. Но менять свою жизнь я не вправе — слишком многое на мне висит. Сейчас я могу предложить только деньги и рекомендацию.

— Я не могу взять у вас деньги.

— Даже не заикайтесь об этом! Деньги — это самое меньшее, что один человек может дать другому. Поймите — гораздо труднее дать душевное участие, любовь, нежность. Не думайте, что я от вас откупаюсь.

— Но я вряд ли смогу быстро вернуть вам долг.

— Не думайте об этом. Я воспринимаю это как инвестицию в ваше будущее.

Мне хочется плакать. Почему все считают меня сильной, когда мне хочется быть слабой? Слабой меня считал только Алекс. Повторения этой ситуации я не хочу. Но и сильной стать я как-то не готова.

Но больше всего меня задели слова Виктора. На объяснение в любви я не рассчитывала, но и столь делового подхода не ожидала. Видите ли, он в плену. А я тут что, совершенно свободна? И могу подождать? Пожалуйста, приходите лет через десять, когда разберетесь с семьей и прочими обязательствами. Только меня скорее всего не будет дома. Я в это время буду, покрываясь морщинами и упиваясь слезами, сортировать драгоценности в какой-нибудь очередной лавочке.

Впрочем, я несправедлива к нему. Человек прямо и открыто проявил заботу, предложил помощь. 99 процентов мужчин на его месте посочувствовали бы, но ничего не сделали. Или постарались бы воспользоваться ситуацией. Нужно принять все как есть. Отставим в сторону романтику. Начнем работать.

Виктор провожает меня до подъезда. Пригласить его на чашку кофе я после нашего разговора стесняюсь.

Вдруг подумает что-нибудь не то? Он как-то помялся, подержал мою руку, потом резко попрощался и ушел не оглядываясь.

Я тут же звоню Ленке. Рассказываю о свидании. О том, что мне трудно взять у него деньги. Она меня успокаивает:

— Мне кажется, что если в этом мире у кого-то есть потребность давать, значит, у другого человека должно быть мужество брать. Ты тем самым помогаешь ему, облегчаешь ему душу. Иначе все бессмысленно.

Мне нечего возразить. Буду обживать новую для себя ситуацию.

18 апреля, вторник

Прошло три дня, а Виктор не позвонил. Я двадцать раз перебрала в уме подробности нашей встречи, препарировала слова, интонации, сказанное и несказанное. То, что казалось ясным и определенным, теперь вообще непонятно. Неужели он забыл? Опять действует теория работающего телевизора? С глаз долой — и можно забыть?

Я решаю переключиться на что-нибудь более конструктивное. Звоню швейцарской подруге, которая когда-то предлагала мне работу в своем магазине одежды. Она охает, ахает, искренне мне сочувствует, но вакансий у нее сейчас нет. Я воспринимаю эту новость с облегчением. В голове засели слова Виктора о том, что я занимаюсь вещами, которые ниже моей квалификации.

Впрочем, если думать об этом всерьез, можно вообще никогда не найти работу. В совет министров пока не зовут. Может так получиться, что гордыня не оставит другого выбора, кроме палатки с корейской бижутерией у метро.

Резкий звонок заставляет меня подпрыгнуть. Услышав голос в трубке, не могу скрыть разочарования. Майка. Я ждала совсем не ее.

Она сообщает мне вести с оставленного поля битвы. Ей кажется, Ирина по мне скучает — у нее пропал постоянный раздражитель. Она по-прежнему гоняет девочек, но без куража. Я не люблю разочаровывать людей. Но ради того, чтобы не разочаровывать Ирину, вернуться не готова. Майка говорит, что в Милан за товаром поедет Катя. Больше никаких новостей.

Я слушаю ее, но мысли мои далеко. То, что волновало каждый день и составляло смысл жизни на протяжении последних пяти лет, уже не трогает. Майкин голос доносится как сквозь вату. Я искренне верю, что на этот раз история с Ириной закончена. Правда, не знаю, началась ли новая история. Какая и с кем?

Вдруг я снова начинаю слышать Майкины слова. Она сменила тему:

— Представляешь, кого я встретила вчера в супермаркете? Василия! Оказывается, он живет со мной в соседнем доме! Он меня узнал, мы поговорили. Он даже взял мой телефон… Ну вернее, я нашла предлог, чтобы ему его всучить. Как ты думаешь, позвонит?

— Конечно, позвонит! Разве есть мужчина, который способен тебе не позвонить?

— Нет, ну он не такой, как все. Я ему даже намекнула, что буду очень ждать его звонка.

— Майка! Я тебя не узнаю!

— Я сама себя не узнаю. Я чувствую себя, как в пятом классе, когда ждешь, что одноклассник позовет на свидание.

Я почти искренне желаю ей успеха. Она обещает зайти на днях в гости — повидать кота. Но я чувствую, что ее цель главным образом — поговорить о Василии. Просто одержимость какая-то!

Только положила трубку — звонок. Я с радостью хватаюсь за телефон. Мужской голос в трубке чуть было не заставил швырнуть ее об стену. Только Павла мне сейчас не хватает!

— Марина, вы так и не объяснили мне, что произошло.

— А почему вы спрашиваете об этом меня? Разве Ирина вам ничего не сказала?

Он молчит. Потом как-то странно шмыгает носом и говорит:

— Я хочу вам сказать, что как бы ни складывались ваши с Ириной отношения, вы нам нужны. Она — трудный человек. Иногда бывает резка и несправедлива. Мы с вами уже это обсуждали. Но мне кажется, с вашим опытом и умением общаться вы можете найти общий язык с любым, даже самым сложным персонажем.

— Могу. Но не хочу. У меня изменились планы. Я решила поменять работу.

— Надеюсь, вы не думаете, что причиной вашего увольнения были наши с вами отношения?

— Мне нечего вам на это сказать, кроме того, что я по-прежнему считаю, что у нас с вами нет и не было никаких отношений.

— Мне жаль, что вы так считаете. И жаль, что вы не дали мне возможности рассчитывать на большее. Могу я хотя бы просить вас: если когда-нибудь вам понадобится помощь, вы вспомните обо мне?

— Не знаю. Разве что врачебная.

Я прощаюсь с облегчением. Хочется поскорее забыть обо всей этой тухлой компании с их непомерными амбициями и ощущением, что мир без них не проживет.

Однако Виктор по-прежнему не звонит. Я бесцельно брожу по квартире, шугаю кота, который уже боится попадаться мне на глаза. Зачем-то заглядываю в холодильник. Вижу там одинокую пачку пломбира, забытую с Нового года. Вываливаю на нее растекающуюся гору малинового варенья и жадно запускаю туда ложку. Если так дальше пойдет, на новое место работы будут устраиваться две меня.

Звонок. Ну почему все решили позвонить мне именно сегодня? Валера выкроил минутку своего драгоценного времени, чтобы пожаловаться на Майку и спросить моего совета. Я терпеливо выслушиваю его стоны. Странно все-таки, что такие благополучные, уверенные в себе и своем бизнесе мужики становятся столь беспомощными, когда речь заходит о женщинах. Валера предъявляет перечень своих обид, и я вижу, что он совсем не понял Майку. Но главная проблема даже не в этом. Она его не любит. Майка с восторгом бы согласилась с любыми требованиями на ограничение ее свободы, если бы они исходили от дорогого ей человека. Валера может ее рассмешить, сводить в ресторан. Она с удовольствием имела бы такого друга. Только если бы он не предъявлял на нее права, не тащил в постель, не требовал абсурдных, с ее точки зрения, жертв.

Я не хочу всего этого говорить Валере. Если бы мы всегда получали то, что хотели, наверно, мир был бы счастливее, но скучнее. Как говорила моя бабушка, страдания облагораживают.

Опять звонок. Славка. Похоже, он пошел в гору — ему предложили показать фотографии для каталога на рекламной выставке.

— Мне нужно их подписать. Поможешь? А то я боюсь вашей Кати.

Конечно, помогу.

У меня звонит домашний телефон. Ленка.

— Я почему-то не могу дозвониться тебе на мобильный. Все время занято!

— Да потому что все как с цепи сорвались! Как раз тогда, когда я жду звонка от Виктора!

— И давно ждешь?

— Третий день.

— Так дело не пойдет. Нужно развеяться. Пошли в кино!

— Не могу. Вдруг он позвонит, когда телефон будет выключен?

— Слушай, те, кто хочет, обычно дозваниваются. Не сходи с ума.

Мы договариваемся встретиться у «Кодака». Идем смотреть дурацкую американскую мелодраму. В нормальном состоянии мы бы с Ленкой проржали весь сеанс. Сейчас мы льем слезы в три ручья — каждая о своем. Любовная история одноклеточной простоты трогает до глубины души. На экране все кончается хорошо. Краем глаза я вижу, как суровый критик, гроза режиссеров Ленка вытирает слезу. Так вот оно что! Женщине достаточно влюбиться, чтобы вся суровость ушла в песок.

Смотрю на экран молчащего телефона. Виктор не звонил.

19 апреля, среда

Мне нужно куда-нибудь уехать. В глушь, в деревню. Туда, где телефон не берет. Сидеть дома больше не могу. Может, подрядиться к кому-нибудь на фазенду копать огород? Правда, рановато — в деревне, наверно, еще кое-где снег не сошел.

Включаю телевизор. По каналу «Домашний» идет передача о моде. Жеманная ведущая, преувеличенно восторгаясь, крутит в руках знакомое колье с голубыми бантами, которое Ирина таки получила после Базеля. По сравнению с тем, какими я их помню, банты ничуть не стали лучше. Ведущая безуспешно пытается увязать очевидную дороговизну украшения с демократичной направленностью канала. У нее это выражается во всплесках типа: «Конечно, такие украшения носят не каждый день», «Наверно, не все могут себе это позволить, но как хочется иногда помечтать». Камера переходит на гостью передачи. Конечно, это Ирина. Одета в белое — наверно, ей никто не объяснил перед эфиром, что это самый невыигрышный цвет для экрана. Она выглядит как расплывчатое пятно. Единственный яркий штрих — красная помада, которой она щедро намазала губы. Ирина пытается возразить ведущей, совершенно не принимая в расчет стремление той извиниться перед публикой за показ слишком дорогих вещей. Ирина настаивает, что такое колье можно носить с джинсами, на дискотеку, в кафе. Особенно напирает на то, что в нем голубые сапфиры — «чисто под джинсы!». Ведущая покрывается красными пятнами. Чувствуется, она уже просчитывает в голове, какой втык ей сделает начальство и как она будет оправдываться. Ирина, ничего не замечая, поет о своем.

Ведущая мягко, но настойчиво пытается перевести разговор в более абстрактную сферу. Просит рассказать о сапфирах. Ирина начинает позорно заикаться. Ничего, кроме того, что сапфир — «это очень прекрасный камень», выдавить из себя она не может. Господи, спросила бы Катю, перед тем как идти на передачу!

Передача заканчивается, как обычно, неловким напоминанием ведущей о том, что время истекло. Я вижу на лице Ирины тень облегчения. Интересно, сколько заплачено за эти нелепые несколько минут на экране?

Василий Федорович, мирно дремлющий рядом, вдруг подскакивает на месте. Оказывается, он лежал на моем телефоне. Вибрация и громкие звуки мелодии из «Розовой пантеры» заставляют его отбежать под стол, откуда он испуганно косится на меня своими оранжевыми глазищами с расширенными зрачками. Я беру трубку скорее по инерции.

— Здравствуйте. Простите, что долго не звонил. Нужно было кое-что узнать, связаться с разными людьми.

Я судорожно сглатываю. Только сейчас понимаю, насколько я боялась его звонка.

— Я хочу предложить вам дело, которое, как мне кажется, должно быть вам близко. Я готов предоставить вам небольшую коллекцию украшений, которые вы выберете сами. Вы лучше, чем кто бы то ни было, знаете вкусы московской публики. И умеете объяснить, зачем нужно покупать именно это и почему та или иная вещь стоит именно столько — не меньше и не больше. Я сниму вам небольшой офис в центре, и вы будете как бы моим представителем. Я уверен, что вы сможете обзавестись правильными клиентами. Это даст вам возможность существовать достойно и независимо.

— Да, но что это даст вам?

— Это наконец-то даст удовлетворение — я хоть и люблю поговорить о том, что амбиции у меня отсутствуют, все-таки просил бы не понимать меня слишком буквально. Я получу выход на российский рынок, о чем мечтает сегодня каждый ювелир. И в конце концов, я помогу одной очень небезразличной мне даме. Что, наверно, для меня самое главное в этой ситуации.

— Я ведь здесь совершенно одна. Я боюсь сталкиваться с таможней, не представляю, где хранить драгоценности и как бегать с ними по городу.

— Вам не надо будет никуда бегать. Помещение я вам сниму в хорошо охраняемом здании. Регистрацию фирмы сделаю быстро. Таможней тоже займусь сам — у меня там неплохие связи. Вы будете получать вещи уже в Москве. У вас будет личный водитель, он же охранник. Я думаю, этого пока достаточно.

— Но вы же понимаете, что мои потенциальные клиенты — это люди, с которыми я знакома по магазину. Мне не хотелось бы ни у кого отбивать клиентуру. Тем более что о моих занятиях тут же станет известно Ирине. Вы ведь с ней дружите? Вас это обстоятельство не смущает?

— На рынке не бывает дружбы или вражды. Каждый делает то, что может. Если какие-то клиенты оттуда предпочтут ваше общество и знания, значит, так тому и быть. Вам нужно абстрагироваться от недавней ситуации. Она в прошлом. Думайте о будущем.

— А деньги? Если я что-то продам, что мне делать с этими тысячами?

— Об этом мы поговорим, когда вы что-то продадите. Договорились?

Меня его подчеркнуто деловой тон пугает. Он, видимо, что-то почувствовал. Поэтому не дает мне задуматься:

— Мне нужно, чтобы вы прилетели ко мне в Нью-Йорк, посмотрели всю коллекцию и отобрали то, что вам понравится.

— А если мне понравится все? Вы же не сможете дать мне все, что есть?

— Все — не смогу. Но многое смогу.

Я молчу. Не потому, что нечего сказать, а потому, что в горле застрял комок. Я не знаю, что из всего этого выйдет и выйдет ли что-нибудь. Впервые в жизни чувствую себя осыпанной бриллиантами. Интересное ощущение, между прочим…

Виктор тоже замолкает. Видимо, ждет моей реакции. Я, чувствуя себя невоспитанной грубиянкой, выдавливаю из себя:

— Спасибо!

Не знаю, расслышал ли он — получился какой-то жалкий писк.

Он как-то неопределенно хмыкает и говорит:

— Я на днях улетаю домой. Хотелось бы вас увидеть перед отъездом.

Мое «Да!» он уж наверняка услышал. И не только он, но, наверно, все соседи по дому.

20 апреля, четверг

Майка сообщила страшную весть: Катю взяли на таможне. Она везла большую партию, поэтому отговориться тем, что это ее личные вещи, никак не могла. Ее продержали в душной комнате пять часов, составили протокол, угрожали завести уголовное дело. Катя рыдала, заламывала руки, рассказывала о своей горькой судьбе, похвалялась знакомствами мужа (зачем таможне знать, что муж — бывший?). Как писали в старых сентиментальных книжках, вся ее жизнь прошла в эти часы перед ее глазами. Ничего не помогло.

Реакция Ирины: «Ну и дура! Ничего поручить нельзя! Все завалит!» Павел, надо отдать ему должное, поехал в аэропорт и попытался разрулить ситуацию. Попросту — дал взятку. К счастью, речь не шла о сотнях тысяч, поэтому удалось отделаться выяснением отношений на местном уровне. Протокол порвали. Таможенники и торговцы расстались если не друзьями, то взаимно удовлетворенными товарищами.

Майка почти кричала в трубку:

— Ты бы видела Катю! Черные круги под глазами — постарела сразу лет на десять! Кажется, она за эту ночь поседела. У нее трясутся руки, она все время говорит о том, что уволится, что больше не может выносить этого напряжения. Я думаю, может, мне тоже уволиться? Надоело за гроши терпеть постоянное унижение.

— Майка, ну подумай — что ты будешь делать?

— Устроюсь куда-нибудь. На государственную службу. Они там все уроды — буду облагораживать их общество своим присутствием.

— Да разве ты сможешь жить среди уродов? Представляешь, как они обалдеют и начнут к тебе клеиться? Да ты умрешь от омерзения!

— А я замуж выйду, и мне все будет нипочем.

— За кого?

— За Василия! Ой, ты знаешь, он ведь позвонил! Мы ходили в кино, в «Атриум». Потом ели мороженое. Он такой умный! Мне с ним так интересно!

Мне чуть-чуть неприятно, что он так быстро перестроился. С другой стороны, может, у них действительно получится?

— А почему ты решила, что после одного похода в кино ты выйдешь за него замуж?

— Ну не сразу же. Мы еще куда-нибудь сходим. Но я уже точно знаю — он будет мой. Иначе просто быть не может.

— А как же Валера?

— Ничего. Успокоится. У него таких, как я, будет целая армия — стоит только свистнуть. А я не хочу быть в армии. Василий меня не любит — пока. Но полюбит — я точно знаю! А тебе совсем-совсем не жалко?

Я уверяю ее, что совсем-совсем. Мне не жалко. Мне грустно. Но это пройдет.

— Спасибо тебе. А то я боялась, что ты меня возненавидишь за Василия. Ты прости, что я иногда тебе грублю. Просто мне бывает завидно — ты всегда на своем месте, всегда знаешь, как поступить. Тебя все любят. А на меня все бросаются, как мухи на кусок мяса, но никто не любит по-настоящему. Мне раньше казалось, что важнее всего найти того, кто захочет меня больше всех. Я даже не думала, что когда-нибудь встречу человека, которого полюблю сама. И что это будет так здорово!

Я рада за Майку. Пусть бьется за своего Василия. Мне бы ее уверенность в собственных силах!

Мы встречаемся с Виктором вечером. Я полдня провожу у зеркала — занятие, над которым я еще недавно потешалась. Можно сказать, впервые за долгое время вижу свое лицо во всех деталях. Увы, долгое разглядывание приводит к неутешительному выводу: минусов больше, чем плюсов. Ленкин звонок отвлекает меня от этого полезного занятия. Она быстро выясняет, чем я занята, и, как всегда, выступает как конструктивная добрая фея. Тут же набирает номер знакомого визажиста, уверяет его в том, что это вопрос жизни и смерти, и умоляет приехать ко мне.

Я никогда не встречалась с профессионалами в этой области. Мне казалось, достаточно провести щеточкой по ресницам, чтобы разлепить глаза поутру, мазнуть помадой по губам — и готово. То, что кто-то чужой будет касаться моего лица и рисовать на нем что-то свое, кажется мне неприятным вторжением в мой внутренний мир. Поэтому я встречаю визажиста с опаской. Тем более что Ленка предупредила, что парень работает с нашими ведущими журналами и полгорода увешаны фотографиями его работ размером с дом.

Андрей приезжает с большим чемоданом, деловито раскладывает кисти и краски и окидывает меня взглядом взыскательного художника. Как только я открыла дверь, я поняла, что светловолосый кудрявый парень — мой человек. Он излучает уверенность и доброжелательность. Я ему нравлюсь (или он умело делает вид). Манера общения напоминает Юну Ясину — он смотрит на меня по-доброму, тактично не говорит о недостатках, умело подчеркивает достоинства. Я успокаиваюсь. Через минуту чувствую себя неземной красавицей, хотя он еще даже не коснулся кистью моего лица. Я представляю себе, что этаже кисть гуляла по высоким скулам Жени Володиной или Натальи Водяновой, и даже Нелли Уварову делала красивой. Я закрываю глаза и отдаюсь в руки мастера.

Он касается лица кистью легко, будто крылом бабочки. Что-то говорит по ходу дела. Главное, что я усваиваю, — что он готов научить меня, что нужно делать с моим лицом.

Через полчаса работа сделана. Я боюсь открыть глаза. Боюсь не узнать себя. Но нет. Из зеркала на меня определенно смотрят мои глаза, только невообразимо прекрасные, глубокие, влажные, чувственные. Андрей совершил чудо. Он улыбается — ему приятно видеть мой восторг.

Теперь я знаю — я готова к свиданию.

Усилия Андрея и мои собственные вознаграждены. В глазах Виктора я читаю искреннее восхищение. Я уже забыла, как это приятно — нравиться. Все слова кажутся ярче, мне хочется даже не улыбаться — смеяться во весь голос.

Мы сидим на втором этаже «Пушкина». Я заметила — иностранцев тянет в этот ресторан либо в первый вечер после приезда, либо в последний перед отъездом. Эклектичную здешнюю кухню почему-то считают русской, хотя что ни возьми — борщ с пампушками или каре ягненка — все откуда-то заимствовано. Если не из Франции, то с Украины. В этом, наверно, и есть русский дух. С миру по нитке.

Народу вокруг, к счастью, немного. Основная тусовка происходит внизу. Там бегают официанты с лицами и манерами прошлого века. Говорят, они проходят специальный кастинг или даже фейс-контроль — ни одного из них невозможно себе представить в джинсах и с серьгой в ухе. Мальчики с лицами студентов-разночинцев (как если бы Чернышевский подрабатывал официантом) разговаривают галантерейно-парикмахерским языком, еду называют уменьшительно-ласкательными именами (огурчики, картошечка, водочка) и практически не отходят от стола. Последнее обстоятельство меня лично напрягает — я не хочу, чтобы один из главных разговоров моей жизни слышали посторонние уши. Даже совершенно незнакомые.

Обстановка располагает к ностальгическим настроениям, и я наконец решаюсь спросить Виктора, каким образом он оказался в Америке.

— Все очень просто. Я начинал заниматься бизнесом двадцать лет назад вместе с другом. Нам тогда казалось пределом мечтаний что-то купить, потом продать, заработать денег и жить припеваючи. Вы этого, конечно, помнить не можете, но нравы тогда в бизнесе были довольно дикие. В моего друга стреляли. Он настоял на том, чтобы обзавестись охраной. Он как-то быстро привык не замечать людей, которые сопровождали его повсюду — чуть ли не дома в постель с ним ложились. Его жена вообще проходила сквозь охрану не глядя — использовала приставленных к ней служивых как носильщиков, курьеров, а иногда и как вешалку для пальто. Меня же это страшно раздражало. Не могу я ходить в гости с охраной! Все мои друзья стали от меня шарахаться — кому понравится, что их дом обыскивают перед тем, как запустить дорогого гостя? Я могу сказать, что уехал, чтобы жить нормальной жизнью частного человека, которому ничего не угрожает и который может строить свои отношения с другими людьми, исходя из личной склонности, а не из соображений безопасности.

— Но как вы оказались в ювелирном бизнесе?

— В общем-то случайно. Я химик по образованию. В Америке занялся камнями, увлекся, но среда бриллиантовых дилеров очень закрытая, кастовая. Этот бизнес передается из поколения в поколение. Не еврею без связей и соответствующего происхождения там делать нечего. К тому же в Америке очень своеобразное отношение к ювелирному искусству — в основном весьма прагматичное, красоты там мало. Я решил воплотить идеи, которые бродили в моей голове посреди изобилия камней и возможностей. Так все потихоньку и пошло.

— А ваша жена? Она русская?

— Да. Мы уезжали вместе, хотя уже тогда не очень ладили между собой. Она была в восторге от Нью-Йорка, от уровня жизни, магазинов… Ей всегда хотелось большего. Не нравилось, что я не рвусь в «высшие» круги, не хожу на приемы, а сижу допоздна в мастерской. Вы замечали, какие руки у ювелиров? Порезанные, с черными ногтями — отмыть их практически невозможно. Тогда мне приходилось много работать за верстаком самому — конечно, я не мастер, но многое могу сделать своими руками. Жена начала меня стесняться. Потом я начал ездить по миру, чтобы продать свои украшения. Это ей тоже не понравилось — во-первых, меня никогда не было дома, во-вторых, она вечно ругала меня за глупость: «Если бы ты был умным, клиенты ездили бы к тебе. Что ж, тот, у кого нет мозгов, должен работать ногами. Бегай-бегай! Добегаешься!» К тому же она считала, что мои поездки — это лишь повод проводить время вне дома. Она была страшно ревнива. Постепенно наши отношения свелись к чисто материальным — я не мешал ей вести тот образ жизни, который казался ей достойным ее, она не вмешивалась в мою работу.

— А сейчас?

— Сейчас мы живем отдельно.

— Почему?

— Однажды я вернулся из поездки на Барбадос, где у меня была встреча с очень важным клиентом. Это была трудная встреча — по-настоящему богатые люди вовсе не спешат расставаться с деньгами. Их надо всячески ублажать, чем-то цеплять, чтобы убедить отдать деньги именно тебе, а не производителю частных самолетов, к примеру. На острове приходилось много ходить пешком. Я вернулся измотанный эмоционально, черный от солнца. Похудел за несколько дней на семь килограммов. Жена встретила меня криком: «Пока я тут сижу, ты разопекаешься с девками на пляже, прикрываясь работой! И еще смеешь являться ко мне с загорелой мордой!» И выставила мои чемоданы за порог. На этом все кончилось. Теперь мы общаемся посредством банковских переводов.

— А на самом деле?

— Что именно?

— Меня давно интересовало, как мужчины, живущие практически на колесах, могут долго обходиться без женщин. Я знаю, что многие жены ювелиров предпочитают работать с мужьями и ездить с ними повсюду. Видимо, пытаются таким образом предотвратить проблемы. А остальные?

— Вы даже представить себе не можете, как бывает тяжело. Где-нибудь в Арабских Эмиратах, когда приходится иногда ждать целый месяц, пока жена местного принца соблаговолит принять тебя с твоими набитыми драгоценностями чемоданами. Вокруг женщины, закутанные с ног до головы, и смотреть в их сторону даже не смей! Доходило до того, что, возвращаясь в гостиницу, я любой светильник овальной формы был готов принять за женщину!

Я внимательно слушаю. Откровенность Виктора меня радует — видимо, он мне доверяет, раз рассказывает о себе такие вещи. Впрочем, мужские рассказы о неладах в семье всегда одинаковы — я занимаюсь бизнесом, жилы рву, чтобы обеспечить семью, а они еще и недовольны. И какого рожна им надо? Он разговаривает с женой на языке денег — ему так удобно. Вроде делает все, что может. Она ему отвечает на языке эмоций — муж возвращается после долгого отсутствия смертельно усталый и без подарков, а она сидит дома и предается алым фантазиям. Из рассказа Виктора ясно, что он даже не понимает характера ее претензий. Он ее обеспечивает и считает, что этого достаточно. Она же явно хочет внимания. Женщиной себя чувствовать, в конце концов. Хочет гордиться своим мужем перед людьми, бывать с ним в обществе. Хочет статуса, одним словом. А он ведет себя как мастеровой. К тому же проводит время неизвестно как, где и с кем.

Полезная информация. Запомню на будущее (если, конечно, оно случится).

Впрочем, я отвлеклась. Как говорил Павел? Женское воображение слишком быстро перескакивает от простой симпатии к свадьбе? Я тут размечталась, а ведь Виктор четко сказал, что разводиться не собирается. Еще раз влезать в ситуацию женатого спутника жизни я не хочу. А может, я смешна и нелепа моя самоуверенность. Я приняла светскую манеру общения воспитанного человека за — грустно подумать — чуть ли не влюбленность. Осторожнее нужно быть, девушка!

Виктор внезапно замолкает и смотрит на меня.

— Мне вдруг показалось, что вы сейчас не со мной. Думаете о чем-то своем.

— Да, но эти мысли связаны с вами. Я даже испугалась, когда это сказала.

— И что вы обо мне думаете? Можно ли мне верить?

— Я верю вам.

— Вот и отлично! Тогда я присылаю вам приглашение в Нью-Йорк, а вы решайте, когда сможете приехать.

— Разве это зависит только от меня? Мне, может, и визу-то не дадут.

— Почему это?

— Ну, одинокая женщина, на излете молодости, желает ухватить последний шанс в Америке… никакой собственности, из родственников и домашних — только кот. К тому же — безработная. Да кто же меня такую пустит в Америку?

— Да… Об этом я не подумал. Я, конечно, оценил вашу самоиронию, но проблема действительно есть. Постараюсь что-нибудь придумать. А пока пришлю вам рабочий каталог — вы все видели на выставке, вам будет легко сориентироваться.

Самоирония — дело хорошее, но я все-таки ждала, что он начнет меня разуверять насчет «излета молодости». С другой стороны, нельзя же вечно ждать комплимента, ловя малейшие намеки? Он хочет общаться со мной на деловой волне — прекрасно! Засунем свою мечту о прекрасном в карман и будем говорить о делах. Поплачем потом, дома.

Мы выходим из ресторана и медленно идем по Тверскому бульвару. Я готова идти с ним рядом хоть до самого дома. Мы молчим, но мне так хорошо! Я давно поняла, что по-настоящему близкого человека можно определить не по тому, что с ним интересно говорить, а по тому, что с ним легко молчать. Помню, как я бесилась от молчания Василия. Оно казалось мне невыносимо скучным. С Виктором я молчу с удовольствием. Наше молчание наполнено смыслом. Время от времени мы переглядываемся, и я без слов понимаю, что нам обоим кажутся забавными одни и те же вещи, которые мы видим вокруг себя: старикан на роликах, катящий по Тверскому, вымазавшаяся мороженым целующаяся парочка, высокий парень с коляской, пытающийся на ходу читать книжку почти в темноте…

Я прерываю молчание:

— Когда у вас самолет завтра?

— Рано утром.

— Значит, вам надо выспаться. Наверно, вы спешите?

— Я никуда не спешу. Мы гуляем. Разве нет?

Я киваю. Мы продолжаем нашу медленную прогулку. Воздух пахнет весной и тополиными почками. Все мои чувства так обострены, что я, кажется, слышу, как растет трава. Виктор доводит меня до подъезда. Мы стоим, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Может, зайдете на чашку чая?

— Знаете, лучше не надо.

— Почему? У вас аллергия на котов?

— Потому, что я все это время мучительно боролся с собой. Я говорю с вами о деле, а мне хочется говорить совсем о другом. Но я пока не могу, не имею права. В первую очередь не хочу вас обманывать, не хочу давать ложных посулов и обещаний. Давайте пока оставим все как есть. Я должен разобраться со своими проблемами. Дайте мне время, и я надеюсь, что смогу сказать вам что-то важное.

Он говорит так, как будто у нас впереди — вся жизнь. Но я-то знаю, сколько мне лет. И времени на медленное развитие событий у меня не так уж много. Я пытаюсь скрыть разочарование. Он это замечает:

— Не сердитесь. И не обижайтесь. До скорой встречи!

Он наклоняется и легко целует меня в щеку. Этот поцелуй далек от того, что в дамских романах называют поцелуем страсти. Но у меня земля уходит из-под ног. Я боюсь позорно разрыдаться. Поворачиваюсь и бегу в подъезд, пытаясь опередить собственные слезы.

— Подождите!

Он догоняет меня и сует в руки какой-то предмет.

— Это вам.

Я машинально сжимаю пальцы и, не оборачиваясь, ухожу.

Кот ждет меня у двери. Как всегда, с осуждающей миной. Я легко отстраняю его ногой. Мне сейчас не до него. Раскрываю ладонь. Там лежит коробочка из синего бархата. В ней — кольцо с сияющим голубым камнем, изнутри которого бьет неоновый свет. Параибский турмалин. Моя тайная страсть и мечта. Как он догадался?

Может быть, все-таки все не так уж безнадежно?

21 апреля, пятница

Первое, что я вижу, проснувшись, — голубой камень на подушке. Вчера я вертела кольцо в руках до тех пор, пока не заснула. Мне никто никогда не дарил драгоценностей. Алекс, правда, принес как-то нитку жемчуга, которая тогда показалась мне царским подарком. Я очень ею гордилась. Потом, уже работая в магазине, я поняла, что она не так уж и хороша — жемчуг был хоть и круглый, но речной, далеко не такой мерцающий и глубокий, как драгоценный австралийский.

Конечно, это не важно. Тогда я была так тронута проявлением внимания, что бросилась его целовать. Подарок был вручен мне после очередного выяснения отношений — я хотела, чтобы мы поехали на несколько дней в горы, он сначала согласился, потом сказал, что дела его не отпускают. Я тогда совершила непростительную оплошность — позвонила ему в офис. Секретарша радостно сообщила мне, что мсье Алекс отправился с семьей в Санкт-Мориц. Несколько дней я провела в параличе — лежала в неубранной кровати и плакала. Вернувшись, он принес мне плоскую коробочку с жемчугом. Сказал, что не мог поступить иначе, что жена поставила ему ультиматум. Мы помирились.

Я несколько раз видела мельком его жену. Она всегда носила жемчуг — круглый, крупный, драгоценный. Мне уже тогда показалось странным, что мужчины мыслят по аналогии: покупая что-то жене, они то же самое покупают любовнице. Только в моем случае «то же самое» было гораздо дешевле. Оно и понятно — любовница пришла и ушла, а жена остается. Все в дом, в семью.

Теперь у меня есть то, чего нет ни у кого. Я готова любить свой камень просто так, за то, что он такой красивый. Но безжалостный мозг продавца привык считать. Теперь я уже не та наивная дурочка, радующаяся любому знаку внимания. Я знаю, сколько это стоит. Чистый параибский турмалин такого глубокого цвета и таких размеров — это целое состояние. Ювелиры обычно боятся их покупать, потому что не хотят рисковать — украшения с ними настолько дороги, что можно не найти покупателя. И если оценивать человеческие чувства в каратах, как советует реклама одного из столичных ювелирных заводов, Виктор должен быть ко мне весьма неравнодушен. Да что говорить — просто безумно влюблен!

Но я, правда, оценила и другое. То, как он точно понял, что должно мне понравиться. Любой на его месте ограничился бы чем-нибудь более традиционным — за эти деньги можно было подыскать вполне приличный бриллиант. Нет, он выбирал камень именно для меня.

Я представляю себе, как он сидит сейчас в самолете, ест ужасную самолетную еду, читает Financial Times… И надеюсь, думает обо мне. Хотя бы немного!

От утренних разнеженных мыслей меня отвлекает звонок. Ленка. Она рыдает — ее роман складывается далеко не так радужно, как мой. Я испытываю угрызения совести — за созерцанием своего прекрасного голубого турмалина я совсем забыла о том, что подруга в печали.

Ее друг как-то случайно в разговоре назвал ее Еленой Александровной. А она — Елена Владимировна. А потом перестал выходить на связь. Она сначала не придала этому значения, но потом, оказавшись в местном Доме ученых на каком-то концерте (она пошла туда в надежде встретить Ивана Ивановича, большого меломана), услышала разговор двух дам. Одна говорила, что ее муж сейчас подойдет. Другая, пышная блондинка, нарочно, как показалось Ленке, напрягая голос, чтобы все слышали, поведала: «Нет, а мой решил остаться дома!» Ее собеседница начала живо интересоваться, как вообще идут дела. Ленка было перестала прислушиваться к безразличному ей разговору, как вдруг прозвучало имя Ивана Ивановича. Блондинка-то имела в виду его!

— Я не знаю, что мне делать!

— Я бы, конечно, посоветовала оставить его с его блондинкой. Но ты же так просто не смиришься. Поэтому — жди!

— Чего ждать-то? Она добилась того, чего я не смогла достичь за все время нашего знакомства. Она, видимо, имеет все основания называть его — «мой». А я как была исполнительницей арии московского гостя, так ею и остаюсь.

— Ну, мне кажется, что женщина, называющая Ивана «мой», как минимум погорячилась. Торопит события. Он — убежденный холостяк, на нем это написано огромными буквами. Любое посягательство на его свободу со стороны женщины — верный путь к разрыву. Сколько, по твоим подсчетам, эта самая блондинка живет у него?

— Судя потому, сколько мы не разговаривали, — недели две.

— Если задержится еще на неделю — вылетит навсегда. С такими людьми главное — не пересидеть. У него очень ограниченный срок, когда он может выносить посторонних в своем доме. Я заметила, что уже через час он начинает метаться — вроде надо что-то делать дальше, а он не знает что. Если женщина пришла «навеки поселиться», он сделает все, чтобы от нее избавиться. Не исключаю, что самыми грубыми мерами.

Странно, но Ленку это немного успокаивает. Беда в том, что все, что я говорю, можно отнести и к ней. Но она, как любая женщина, думает только о сопернице. То, что ее друг не прочь вильнуть в сторону, не бросает в ее глазах тень на него. Главное — нейтрализовать блондинку. И все пойдет по-старому.

Меня-то как раз это «по-старому» и не устраивает. Но я понимаю — Ленка должна переболеть сама. Я ей здесь не советчик и не помощник.

26 апреля, среда

От Виктора опять никаких вестей. Я как будто гусеница, завернувшаяся в кокон. Мне не хочется двигаться, говорить, думать, чувствовать. Единственное, что заставляет меня вылезать из постели, — это требовательный рев кота. Он у меня — двигатель прогресса. Если бы не необходимость время от времени закидывать в его пасть порцию мяса, я вообще бы не вставала.

Ленка пытается меня как-то расшевелить, но даже у нее это не очень получается. Сама она пребывает в депрессии. На этот раз оттого, что все вышло именно так, как я и предсказывала, но легче не стало. Блондинка явно пересидела в доме гения, утомила его и была изгнана. Иван Иваныч позвонил моей подруге как ни в чем не бывало и сообщил, что едет в Москву читать лекции. Он пожелал увидеться с Ленкой в промежутке между лекцией и обратным автобусом.

Проверка московским небом, как я и боялась, прошла не лучшим образом. Истории, которые без устали рассказывал Иван, показались Ленке уже слышанными и оттого банальными. Он оказался неловок, провинциален и даже, прости господи, неуместен в целом. Он весь был «слишком»: слишком громко разговаривал, преувеличенно шарахался от машин, останавливался у каждой тумбы с афишами: «Я провинциал, мне все интересно!» В кафе, куда они зашли выпить кофе, он обратился к официанту: «Вот что, любезный…» Как официант сдержался, чтобы не дать ему в морду, Ленка до сих пор понять не может. Скорее всего, это делалось нарочно, чтобы смутить Ленку, преподать ей урок — вот ты такая вся гламурная, а влюбилась в неформала, так что терпи. Она терпела, но пелена как будто спала с ее глаз. Она смотрела на него и не могла понять, почему же он так магически действовал на нее в своем родном городке. На прощание он дал ей большой желтый конверт и просил заехать в редакцию научно-популярного журнала отдать корректуру. Ленка почувствовала себя курьером. Конверт взяла, но роману, видно, пришел конец. Ленка вернулась к своему всегдашнему ощущению, что приличной женщине с сердцем и умом говорить с мальчишами-плохишами не о чем.

Мне остается только завидовать. Я сижу вся в ожидании чуда, а его все нет и нет. Правда, мне в залог оставлено перо жар-птицы — голубой камень. Еще немного, и я начну чертить им в воздухе магические знаки.

Звонок от Виктора раздается вечером, когда я уже (еще?) сплю. Я совсем забыла про разницу во времени — с утра жду у телефона, в то время как он, наверно, видит десятый сон. Он коротко рапортует — все идет по плану, представительство его компании в Москве зарегистрировано, недели через две он готов отправить выбранные мною украшения в Москву. Еще две недели они проваляются на таможне, потом — пробирная палата, и можно начинать работать.

Я спохватываюсь и впервые открываю присланный им каталог. Передо мной снова встают волшебные минуты, пережитые в Базеле. Полароидные картинки не дают никакого представления о красоте этих вещей. Я внимательно всматриваюсь в нечеткие снимки и вспоминаю. Вот эта брошь легка как перышко, и вставленные в нее разноцветные сапфиры и бриллианты мерцают как радуга, отраженная в капле росы. А эти серьги сидят на ухе как влитые, подвески на них раскачиваются и позвякивают, как старинные люстры. Кольцо с огромным рубином, густым, как капля крови. Я вижу эти вещи как вживую. Мне даже кажется, что я помню их на ощупь. Но как я буду это продавать? И кому?

Впрочем, ответ на этот вопрос приходит сам собой. Прошла всего неделя после моего увольнения, а мне уже звонят бывшие клиентки. Они заходили в магазин, не застав меня, выражали удивление, и Майка тайком сообщала им мой телефон. Я не жду обвального к себе интереса. Но мои милые дамочки меня не подвели: они живо интересуются, чем я собираюсь заниматься. Им, видимо, жалко, что исчезло такое приятное и удобное место в центре города, куда всегда можно забежать выпить чашку кофе, зайти в туалет и заодно услышать последние новости. С Катей, особенно в ее нынешнем отмороженном состоянии, особо не посплетничаешь. Она так потрясена своими переживаниями на таможне, что начинает рассказывать о них с порога каждой входящей даме. Кому нужны чужие проблемы, когда от своих деться некуда? Так что дамочки лишний раз теперь не переступают порог нашего магазина. Странно, но я не испытываю никакого злорадства. Может, Виктор и прав, когда говорит, что в бизнесе нет ни дружбы, ни вражды и думать нужно не о прошлом, а о будущем?

Я бодро рассказываю им о том, что скоро их очень удивлю. Что смогу показать им украшения, равных которым нет в Москве, да и в мире найти не просто. Все заинтригованы. У нас любят обособиться от толпы. Проявить индивидуальность, так сказать. Вот на этом-то я и постараюсь сыграть.

Очередной звонок застает меня врасплох. Павел, как всегда в последнее время, начинает с места в карьер:

— До меня дошли слухи, что вы собираетесь пуститься в самостоятельный бизнес?

— Я подобных слухов не распространяю и не могу ручаться за их достоверность.

— Но вы должны мне сказать. Вы что, собираетесь открывать магазин?

— Во-первых, я ничего никому не должна. Во-вторых, мои планы останутся моими до тех пор, пока не станут достоянием общественности. Я постараюсь сделать так, чтобы это состояние продлилось как можно дольше.

— Но вы не можете заниматься этим бизнесом. Это непорядочно. Вы переманите наших клиентов.

— Я бы на вашем месте не стала произносить вслух такие слова, как «порядочность». Что касается клиентов, то они не на тюремной прогулке и строем не ходят. Пойдут туда, где им больше понравится. Вам никто не мешает лучше работать, закупать привлекательные коллекции, быть любезнее…

Он чувствует, что выбранная манера общения не приносит желаемого результата, и меняет тактику:

— Нам очень вас не хватает. Работать просто некому. Катя все время плачет, Майя думает о чем угодно, только не о работе. Я готов предложить вам должность заведующей магазином. Только возвращайтесь!

— Спасибо. Нет.

— Мне очень жаль. Я надеялся только на вас — кто еще сможет продать мою коллекцию?

Я молчу. Боюсь, мне это тоже не под силу. Есть вещи, которые не смог бы продать даже бог торговли. Я имею в виду Меркурия, а не компанию Mercury.

Нет, я так больше не могу. Сидеть дома в неубранной постели и принимать звонки подобного рода — удовольствие ниже среднего. Не дай бог, еще Ирина станет названивать. Майка же говорила, что она по мне скучает — некого стало клевать. Я договариваюсь погулять с Ленкой. Главным образом, мне не терпится показать ей мое сокровище.

Подруга обалдевает. К счастью, она не знает стоимости кольца — иначе это могло бы стать серьезным испытанием даже такой крепкой дружбы, как наша. Ленка искренне восхищается сверкающей голубизной камня.

— Он сделал тебе предложение?

— Нет.

Я не хочу говорить, что он женат, — Ленка сразу бросится меня отговаривать от дальнейшего общения. Она помнит, в каком состоянии я вернулась из Женевы, и не хочет повторения пройденного.

— Странно. Мужчины обычно до последнего воздерживаются от дарения кольца, если ничего серьезного не имеют в виду. Кольцо все-таки в женском сознании означает вполне определенные вещи. Если мужик не планирует жениться, он будет дарить все что угодно, но не кольцо. Чтобы не сеять напрасных иллюзий.

— Ну, это скорее относится к кольцу с бриллиантом. Оно, безусловно, означает предложение руки и сердца. А здесь — чистый праздник, параибский турмалин. Он может означать все что угодно. Даже просто признание общности наших вкусов. Так что я не принимаю это слишком всерьез. Просто рада.

— И есть чему! Я никогда не видела камней такого цвета.

— Да их и не было раньше! Его открыли-то всего тридцать лет назад, и холм в Бразилии, где его нашли, старатели давно срыли до основания. Так что, считай, ты видишь то, чего уже нет в природе.

Ленка зовет меня на бал. Балы стали в большой моде в Москве. Мы обычно узнавали о предстоящем очередном событии этого рода по тому, что в магазине скупались все колье и жемчуг. Есть глупые балы, где юношей наряжают корнетами, а девушки выступают в белых платьях дебютанток и куче настоящих бриллиантов вперемешку с фальшивыми. Ряженые чувствуют себя неловко, и даже на фотографиях потом видно, что платья на танцующих барышнях сидят как-то криво и собираются во время танца на спине. Все-таки кровь революционных матросов, крестьян и солдат оказалась сильнее. Вытеснила анемичную аристократическую тонкость. А может, просто выкосила пулеметами?

Есть, впрочем, балы серьезные, где публика не играет в позапрошлый век, а собирается ради благотворительности — пятьдесят тысяч на двести, скидываются тысяч на двести пятьдесят; а потом переводят разницу, например, в детскую больницу.

Мы идем именно на такой. Требуется платье в пол, украшения и возможность и намерение потратить некую сумму на благотворительные лотерею и аукцион. С суммами у меня сейчас довольно туго. Зато есть кольцо, которое вполне достойно того, чтобы его «выгулять» в свет. Я достаю свое кружевное пальто, Ленка одалживает мне длинное черное бархатное платье-мешок. Вид вполне бальный. Я иду, наступая на подол. Мне неловко, я привычно иронизирую над необходимостью соответствовать условностям. Но что говорить, одеться в кои-то веки по-бальному чертовски приятно!

Так я и знала. Несмотря на строгий dress code, нашлись-таки две девушки, пришедшие на бал в черных леггинсах и сапогах. В этом-то и заключается здоровая русская натура, которая сопротивляется любым заморским правилам. С Каннской лестницы как-то спустили даже Никиту Михалкова — нечего приходить на вечернюю премьеру не в смокинге и без бабочки. А у нас, как ни вводи dress code, обязательно в нарядной толпе окажется мужик в свитере или в футболке или девица в гламурно порванных джинсах.

Я покупаю десять лотерейных билетов. Выигрываю африканскую маску. Очень полезная вещь. Сразу начинаю думать, кого я могу осчастливить таким подарком. Нас провожают за стол. Еда, которую приносят весьма неспешно, перемежается длинными речами о благотворительности. Я рассматриваю окружающих дам. Западные патронессы бала выделяются тем, что одеты достойно и по возрасту. Никто из них не оголил шею и грудь, не утянул талию до «песочных часов». Наши же жены (а это, как я понимаю, строго светское мероприятие — здесь присутствуют только жены, любовницам и прочим «спутницам» вход заказан) перетянули свои валики на боках шелками, украсили щедрые декольте кружевами, а уши и шею — бриллиантами. Я понимаю, почему Ленка привела меня сюда: она хочет, чтобы я обзаводилась клиентурой.

И что я должна делать? Непринужденно заводить разговор о том, что у меня скоро будут очень дорогие украшения? К счастью, мое кольцо говорит за меня. Дамы тут же обращают на него внимание, и разговор сам собой устремляется в нужное русло. Скоро моему смущению и комплексам приходит конец: я вижу, что все присутствующие расценивают бал как способ завязать новые деловые контакты. Обмениваются визитками, рассказывают друг другу, чем занимаются. На моих глазах пожилой господин находит поставщика стройматериалов для своего нового дома, а его жена не может оторваться от моего голубого камня. Она записывает мой телефон. День прожит не зря.

5 мая, пятница

Москва пуста. Все уехали на праздники, а я иду смотреть свой новый офис. Двухэтажная келья в центре Москвы. Там даже сделан какой-то условный ремонт, но мне, конечно, придется многое переделать. Я счастлива, что могу хоть чем-то заняться. Виктор открыл счет для новой компании, и я езжу по магазинам, выбираю занавески, мебель, картины на стены. У меня впервые есть свой магазин — пусть не совсем обычный, без витрин и окон на улицу, но уютный и вполне отвечающий моим представлениям о коробочке с драгоценностями.

Совсем скоро придет коллекция. Я жду встречи с ней, как свидания с любимым. Моей недавней апатии нет и следа. Я скупаю все книги по ювелирному искусству, какие могу найти, и целый день сижу в Интернете. Мне так много еще нужно узнать о драгоценностях! Мне кажется, я начинаю с нуля. То, что делает Виктор, настолько не похоже на то, с чем мне приходилось иметь дело в магазине, что я теряюсь. Я должна научиться быть не столько продавцом украшений, сколько искусствоведом.

Виктор звонит почти каждый вечер. Я настолько к этому привыкла, что меня уже не бросает в дрожь от звука его голоса. Обычно он говорит о деле: об отправке товара, о бухгалтерии, о счетах и таможне. К счастью, это носит лишь характер отчета: всю реальную работу по оформлению делают его люди, с которыми я пока не знакома. Мне иногда кажется, что Виктор рассказывает мне все это лишь для того, чтобы не заговорить о том, что интересует меня больше всего. Я хочу продолжения; он не может этого не понимать. Иногда голос его звучит грустно.

Я решаю походить по московским ювелирным магазинам, посмотреть (а может, и подсмотреть), как и что там продают. В основном они меня разочаровывают: если поменять между собой ярлыки на большинстве представленных в Москве украшений, никогда не разберешься, кто есть кто. Все одинаково безлико — белое золото, россыпь бриллиантов, круги, цветочки, листики… Выложено в витринах в классической манере советского Ювелирторга: то есть внавалку. В магазинах классом повыше витрины лучше, но все равно: листики, цветочки, круги.

Скучающие продавцы, продолжающие собственные разговоры даже тогда, когда в магазин заходит посетитель. Никто не бросается мне навстречу, просто окидывают оценивающим взглядом и возвращаются к своим делам, которых, собственно, и нет — так, стоят у окна, смотрят на улицу. Впрочем, кое-где все наоборот: продавец ходит за мной от витрины к витрине, как надзиратель за особо опасным преступником. Еще в одном магазине меня решили просветить: это — итальянская марка такая-то… а это — итальянская марка этакая. При этом названия марок выставлены тут же на витрине. То есть информации — ноль, зато раздражение вспыхивает буквально с порога.

Лишь в одном магазине, где я попросила подобрать мне серьги, меня приняли адекватно. И то — не слишком молодая женщина, пытавшаяся подогнать ко мне взглядом своих более юных коллег, которые сочли мою персону не стоящей их драгоценного внимания. Продавщица с чисто материнской заботой и уверенностью сообщила мне, что при моем овальном лице и цвете кожи она рекомендовала бы длинные серьги с каким-нибудь ярким камнем. Тут же принесла поднос с несколькими образцами. Когда я начала мерить серьги, она достаточно доброжелательно комментировала; что мне понравилось, так это то, что она не пыталась льстить или «впарить», говорила всегда искренне.

В конце концов, я сказала, что сегодня вряд ли стану что-то покупать. В ее лице ничего не изменилось. Она с улыбкой сказала, что всегда будет мне рада и готова подобрать то, что подойдет. И я почему-то поверила ей. Мне захотелось тут же предложить ей работу у себя. Пока я не вправе это делать — я вообще не знаю, смогу ли я позволить себе помощницу. Но даму запомнила. А главное, поняла, почему в Европе среди продавцов хороших ювелирных магазинов никогда не встретишь женщин моложе 35–40 лет. Там уже давно поняли, что продавец должен продавать украшения, а не себя. Покупатель хочет видеть в магазине женщину, которая вызывает доверие, а не желание спросить, что она делает сегодня вечером.

Мне как-то рано испытывать материнские чувства к покупателям. Но милую женщину и ее манеру я не забуду.

Я отправляюсь в свою новую келью. Мне уже там нравится. Я готова сидеть допоздна, разбирая каталоги и книги и мечтая, как все здесь будет, когда приедут драгоценности. Из моего окна видна старая церковь и покрывающиеся зеленым пухом деревья. Я уже могу принимать гостей. Правда, пока только для того, чтобы рассказать им сказку. Ничего — скоро она станет былью.

15 мая, понедельник

Наконец-то! Я раскладываю на столе свои сокровища. Они столь же прекрасны, какими я их помню. Брошь в виде плывущего по воде лебедя — отражение его дробится и рассыпается бриллиантами и сапфирами. Роза из черненого золота с рубинами. Огромный сапфир, висящий на цепочке с бриллиантами. Орхидеи, каллы, душистый горошек… Колье из дубовых листьев, сделанных из золота и усыпанных разноцветными камнями так, что создается полная иллюзия живой ветки. Я готова перебирать эти вещи бесконечно. Раньше я часто говорила, что не люблю драгоценности. Какая чушь! Я просто никогда не держала в руках настоящих.

На прошлой неделе я разослала приглашения по адресам, которые у меня были. Приглашала на чашку чая и знакомство с коллекцией. Перезвонили практически все, сказали, что придут. Кто-то спрашивал, может ли прийти с подругой или другом. Я предвкушаю горячую неделю. Закупаю чай, кофе, шампанское, коньяк. Очень надеюсь не спиться за эти дни.

Первым посетителем оказался Борька по кличке Три Раза. Я, собственно, его не звала. Его привела одна дама в качестве эксперта. Борька — типичный «карманник». Прошел суровую школу 47-й улицы, где узнал, что все продается и покупается, если уметь сбить цену. Многие годы он возит драгоценности из Италии, Таиланда и Америки, гоняясь за клиентами: сначала — чтобы продать, потом — чтобы выбить из них причитающиеся деньги. Его метод продажи прост: увидев любую вещь и четко оценив уровень интереса, который зажигается при виде ее в глазах у потенциального клиента, он говорит: «Вещь неплохая. Только слишком дорого. Я тебе такую привезу в три раза дешевле». Отсюда кличка.

Именно эту фразу он произнес, пока его знакомая разглядывала крупное колье с танзанитами. Этот камень сине-фиолетового цвета вышел на рынок сравнительно недавно. Говорят, запасов его много, но подобрать одинаковые по цвету и качеству камни довольно сложно. Борька крутит колье в руках, одобрительно цокает языком, даже, мне кажется, облизывается. Дама спрашивает цену. Услышав ответ, вопросительно смотрит на своего «эксперта».

— Колье отличное. Но дорого. Я тебе через месяц такое привезу в три раза дешевле.

Я знаю, что Виктор собирал камни для колье несколько лет. Мне даже не противно слушать Борьку. Мне смешно. Я говорю:

— Вы знаете, это просто будет здорово! Если вы можете за месяц сделать мне подобную вещь такого же качества в три раза дешевле, я сама готова ее у вас купить!

Я знаю, что ничем не рискую. Борька смущенно замолкает. Но дама сбита с толку. Уходит ни с чем.

Следующая гостья — Оксана. Она как раз любит необычные вещи — не потому, что такая уж оригинальная натура. Просто все обычные и все возможные караты у нее уже есть. Она влюбляется в подвеску из резного цитрина с бриллиантами. Вопрос тот же — почему так дорого?

— Это же простой цитрин. Он не может столько стоить.

— Оксана, ты же покупаешь не кусок камня и горстку бриллиантов в придачу. Все-таки материал побывал в руках мастера.

— Да. Вещица душевная. Но все-таки за цитрин, даже весом в сто каратов, я столько платить не могу.

Ну вот и высветилась главная проблема, с которой мне придется бороться. Не хотят люди платить за дизайн и работу — то ли потому, что именно эти категории у нас традиционно мало ценились, то ли потому, что не понимают реальной стоимости. Много это или мало? С бриллиантами все более-менее понятно: цена определена и неизменно растет. Хотя продать даже хороший камень реально достаточно трудно. Люди должны понимать, что бриллианты — это навсегда. То есть если ты купил камень, избавиться от него будет почти невозможно. Он твой навеки. Украшения Виктора — совсем другое дело. Глаза любят, а голова не берет. Будем лечить голову.

Вечно спешащая Алиса забегает всего на минутку, меряет серьги со старинными индийскими рубинами, платит сто тысяч долларов и убегает. Правда, просит переделать застежку. Алиса меня успокаивает: «Ничего, я подожду. Не хлеб, в конце концов». Как ни крути, торгую я удачно: и деньги получила, и вещь осталась при мне. Завтра отдам серьги в переделку.

Первая покупка меня окрыляет, но я особо не обольщаюсь. Алиса — женщина европейская, живет то в Москве, то в Италии и знает толк в украшениях. Много ли таких в Москве? Не думаю. Я уже поняла, что язык придется стереть, объясняясь в любви к произведениям Виктора. Без этого цену все равно не поймут. Впрочем, с этим тоже не поймут, но хотя бы мозги можно запудрить.

За несколько дней у меня перебывали почти все, кого я знаю. Интерес большой, но смотрят с опаской и покупать не спешат. Наверно, должны привыкнуть. Я уверена — скоро они начнут приходить снова и снова. Эти вещи запоминаются, западают в душу. Я готова к тому, что дамы будут ходить к ним на свидание, разговаривать с ними, а заодно и со мной. И в конце концов начнут покупать. Никуда не денутся — влюбятся и женятся.

20 мая, суббота

Эту даму я не знаю. Она позвонила мне и сказала, что ее подруга рекомендовала посмотреть на мои драгоценности. Я рада — значит, слух уже пошел и ко мне потянулись друзья друзей. Но я совсем не ожидала того, что произошло.

Дама — средних лет, очень ухоженная, вся в «Шанели», пришла не одна. С ней явилась Ирина. Одета тщательно, как будто шла на первое свидание с интересным мужчиной. На ней ярко-красное платье. Явно настраивалась на моральную победу. Делает вид, что со мной не знакома. Я судорожно сглотнула — мне уже казалось, что это все осталось в прошлом, что я избавилась от этого наваждения. Ан нет — тень продолжает бродить неподалеку, напоминает мне обо всех унижениях, которые я перенесла, и пророчит новые. Я внутренне сжимаюсь. Но незнакомая дама ни в чем не виновата и ни о чем не подозревает. Я должна показать ей украшения.

Я выкладываю их на подносы. Ирина хватает одно за другим без приглашения, подносит к носу, чуть ли не лижет. Требует лупу и вовсю изображает придирчивого профессионала. Я общаюсь с ее подругой. Отвечаю на вопросы, рассказываю о камнях, о новых технологиях, с которыми выполнены эти вещи. Ирина перебивает:

— А разрешение на торговлю у вас есть?

— Да, у меня зарегистрированная фирма, я плачу налоги.

— Интересно, а как вы проходите таможню с такими дорогими вещами?

— Не совсем понимаю, почему вам это может быть интересно, но могу сказать, что вещи ввезены официально.

— А мне это интересно, чтобы понять, сколько вы накручиваете на каждой вещи.

— Гораздо меньше, чем остальные московские магазины, уверяю вас.

Подруга Ирины просится в туалет. Я провожаю ее и возвращаюсь к столу.

— Тебя еще что-нибудь интересует?

— Меня интересует, как это тебе удалось так быстро спеться с Виктором? И с какой стати он тебе так доверяет? Что, уже успела залезть под одеяло? Ты что, не знаешь, что он женат? И никогда не разведется — кому охота делить состояние? Или такие мелочи тебя по-прежнему не волнуют?

Я задыхаюсь от оскорбления, но стараюсь ответить ровно:

— Мои отношения с кем бы то ни было тебя не могут касаться ни в коей мере. О том, что Виктор женат, я знаю. Мы с ним — деловые партнеры.

— Знаю я эти дела! Что-то я не помню, чтобы он кому-нибудь что-нибудь давал бесплатно. Ты же явно за вещи не платила — откуда у тебя такие деньги?

— Я не могу говорить о резонах, которыми руководствуется Виктор. Я работаю в его представительстве и воспринимаю его как работодателя. Это все.

— Что, уже оправдываешься? Когда ты, наконец, уймешься и поймешь, что твоей голове место в секретарской комнате или в лучшем случае на чьей-нибудь подушке?

— Я не понимаю, чего тебе еще от меня надо? Ты дважды лишила меня работы, унижала всю жизнь, отняла друзей. Что я тебе такого сделала?

— Что ты мне сделала?! Ты всегда все получала на тарелочке — тебе все давалось легко. Я в лепешку расшибалась, чтобы получить то, что у меня сегодня есть. Ты же палец о палец не ударила, никогда ничего не просила. И ты говоришь об унижениях? Да ты даже представить себе не можешь, что такое настоящее унижение! Унижение — знать, что рядом есть кто-то, кто может позволить себе роскошь не гнуться и не ломаться. Плыть по течению и встречать на этом пути возможности, за которые я должна биться не на жизнь, а на смерть. Я тебя ненавижу. Ты украла у меня возможность быть самой собой. И я тебе этого не прощу.

Я онемела. Такой открытой ненависти я не ожидала. Я даже не сразу поняла, в чем меня обвиняют. Это мне-то все дается легко? Ну да, я никогда не выясняла отношений, всегда старалась уйти первой — но исключительно из нежелания причинить себе боль. Больше всего на свете я боюсь быть брошенной, поэтому всегда стараюсь предупредить этот момент. Мне и правда легче сделать шаг назад или вообще не делать никакого шага, чем отстаивать свои права локтями и зубами. И это называется роскошью? Я собралась с силами:

— Уходи. Твоя проблема в том, что ты не ценишь себя. Поэтому не способна ценить других.

К счастью, вернулась из туалета дама, и мои гостьи засобирались уходить. Ирина на меня не смотрит — наверно, ей все-таки стыдно из-за своей вспышки. Я устало убираю драгоценности в сейф. Одной из них — брошки в виде большого цветка — не хватает.

Ну, вот и все. Конец моей едва начавшейся новой жизни. В том, что брошку взяла Ирина, я не сомневаюсь. Украсть драгоценность со стола — такой детский, не поддающийся взрослой логике поступок, что я теряюсь. Хочет спровоцировать меня, заставить совершить несвойственный мне шаг? Согнуть, наконец? Самое ужасное, что она прекрасно знает, что если я заявлю на нее в милицию, обвиню ее в краже, это и будет моей изменой самой себе. Она знает, что ничем не рискует. Может, думает, что я приду униженно просить ее вернуть вещь? Не понимаю, откуда в ней столько ненависти, что она доводит ее до саморазрушительных поступков?

Мне даже становится ее жаль. Какой червь должен глодать ее изнутри, если она идет на такое? Зачем ей непременно нужно добиться, чтобы я была такой же, как она? Я помню ее фразу, брошенную в молодости: «Секретарши особенными не бывают. Им это по должности не положено». Я никогда не считала себя особенной. Просто старалась не делать того, что было мне не по душе.

Вечерний звонок Виктора застает меня за этими мыслями. Я сижу в офисе не в силах двинуться с места. Что я ему скажу? Что не оправдала доверия? Не смогла уберечь дорогие вещи? Еще практически не начав работать, уже ввела в убытки?

Он чувствует мое настроение. Настойчиво спрашивает, что случилось. И я вдруг вываливаю ему все. Об Ирине, о нашей молодости, о дружбе и предательстве, о злосчастном изумруде, о моем увольнении… Он слушает молча. Когда я замолкаю, он спрашивает:

— Вы мне это рассказываете потому, что что-то случилось?

— Да. После визита Ирины я не досчиталась одной брошки.

— Не расстраивайтесь. Считайте, что брошкой вы откупились от этой старой истории. Пусть она вас больше не тревожит. Она закрыта. Закройте ее в своей памяти. Выбросите из головы и сердца. В чем-то Ирина права — ваше умение быть самой собой и есть главное, что притягивает к вам людей. Это то, чему невозможно научиться и что невозможно подделать. А значит, всегда будут находиться и те, кто будет ненавидеть вас. Потому что сами не могут это получить ни за какие деньги. А с брошкой я разберусь сам.

Я постепенно успокаиваюсь. И тут Виктор говорит: — Помните, я обещал сказать вам что-то важное, когда моя ситуация изменится? Я готов это сделать. Только не по телефону. Завтра вам принесут конверт. Пожалуйста, внимательно рассмотрите все, что в нем будет. И прошу вас, не отказывайтесь!

21 мая, воскресенье

Я смотрю на билет, который достала из конверта. Москва — Ла-Валетта — Москва. Значит, мы летим на Мальту! Причем уже завтра.

Я упрашиваю Майку снова пожить у меня, бросаю в сумку пару футболок и купальник и не раздумывая мчусь в аэропорт. По дороге понимаю, что подошла к судьбоносной поездке без достаточной ответственности. А вдруг мне предстоит романтический ужин? Мне ведь обещано важное объяснение. Проклятое воображение опять делает гигантский прыжок в матримониальном направлении. Виктор так чудовищно, так неправдоподобно добр ко мне, что никакие другие объяснения не лезут в голову.

Я вспоминаю, что в Шереметьеве вряд ли смогу купить что-то соответствующее случаю — уж больно убогие там магазины. Выбегать на поспешный шоппинг на Мальте тоже как-то неловко — вдруг Виктор будет меня встречать? Я ругаю себя всю дорогу. Пора уже, наконец, привыкнуть к тому, что ты — женщина, которой хотя бы иногда нужно нравиться.

Я забываю обо всем, как только выхожу из самолета. Вокруг такое буйство цветов, что я смеюсь от радости. Апельсиновые рощи в старинных рвах вокруг городов источают аромат цветущих деревьев. Рядом плещется море удивительно синего цвета, почти такого же, как турмалин у меня на пальце.

Мы с Виктором едем в гостиницу. Я счастлива. Не только потому, что он сидит рядом, но и потому, что вижу — ему тоже хорошо. Я никогда не видела его таким — открытым, веселым, даже немного ребячливым.

Я не буду писать о том, что произошло на Мальте. Боюсь сглазить. Скажу одно — он разводится. И просил меня подождать. Почему-то мне кажется, что ждать стоит. Я буду ждать. И не буду загадывать.

А вдруг слово «навсегда» относится не только к бриллиантам?