/ Language: Русский / Genre:nonf_publicism,

Вечный Слушатель

Евгений Витковский


Витковский Евгений

Вечный слушатель

Евгений Витковский

Вечный слушатель

Семь столетий европейской поэзии в переводах Евгения Витковского

"ВЕЧНЫЙ СЛУШАТЕЛЬ"

по имени Е.В.

Название этой книги созревало тридцать лет: не то, чтобы я перебирал варианты, просто однажды, очень поздно по времени, оно пришло и встало на место. Это и есть мое отношение к поэтическому переводу, даром что на самом деле - полстроки из любимого мною (хотя довольно прочно забытого в Германии) Хорста Ланге, из стихотворения "Комариная песнь". Тридцать лет я работаю в поэтическом переводе вполне профессионально; хотя самый первый из попавших в печать переводов (баллада Кольриджа "Мучительные сны") в эту книгу не включен, но лишь потому, что мне перестал быть интересен оригинал. Зато Рильке, которого я переводил в 1970-1971 году, тут есть, так что "тридцать лет" - отнюдь не фигура речи, а чистая правда. К тому же самый поздний из помещенных сюда переводов ("Песнь Давиду" Кристофера Смарта) сделан в 2001 году, так что тридцать лет набирается без натяжки.

Всю жизнь я переводил, стараясь доставить удовольствие: в первую очередь себе, во вторую - друзьям, в третью - читателям, которых не знаю, не могу знать, никогда не увижу, не поговорю с ними (о чем очень сожалею). По большей части я старался переводить с тех языков, которые хоть минимально знаю (это значит - способен прочесть на данном языке страниц 10 прозы и почти все понять). Бывало, работу заказывали: случались радости, больше огорчений. В последние годы мне уже просто предлагали "сделать такого-то поэта", а выбирать могу сам. Так было со злосчастной антологией поэзии Люксембурга: я последовательно отказался от двух поэтов, а на третьем - это был Поль Хенкес - меня так "забрало", что я прямо из библиотеки позвонил в издательство: все, беру, скажите, сколько можно сделать строк.

Вот и вся история моего творческого метода. Переводя, всегда делаю себе сам подстрочник (исключение - переводы со шведского и датского, тут я не рискую, подстрочник мне делали в издательстве, но смотрел-то я все равно в оригинал). Составляя книгу, я ограничился европейской поэзией, лишь в приложении помещая перевод поэмы Д.Й.Оппермана, южноафриканского белого поэта, ибо не выучить африкаанс, зная голландский, было бы глупо; переводя буров многими километрами, в одного поэта я по-настоящему влюбился. Собственно, мои переводы из поэзии США или Новой Зеландии мало что к "Вечному слушателю" добавили бы.

Справка обо мне есть в (пока что) главной моей книге - "Строфы века 2", кому интересно, может эту книгу найти, а прочие (кому неинтересно) все равно читать меня не будут.

Считаю нужным добавить, что учителей у меня было двое: Аркадий Штейнберг (1907-1984) и Сергей Петров (1911-1988). Сергей Шервинский (1892-1991) научил меня чисто "слуховому" восприятию поэзии: глазами читаю лишь по необходимости, стихи больше люблю читать вслух и слушать.

Вообще-то ученики у меня тоже есть, и некоторые обижаются, если я забываю их так назвать. Но перечислять не буду: человек сам должен признать учителя - учителем, и об этом говорить. Сергей Петров и знать не знал, что я себя числю его учеником. Но кокетничать не буду: очень многим мне приходилось объяснять разницу между точной и неточной рифмой, убеждать, что в сонете - 14 строк и т.д. Мой семинар в Доме литераторов в Москве давно не работает. Но ученики меня не бросают. Я им за это благодарен.

Ну, а "Вечный слушатель" - просто накопившиеся за тридцать лет стихи в моем переводе, притом те, которые мне не опротивели. Не скрываю, что люблю гуляк семнадцатого века и "герметических" поэтов двадцатого, что люблю кристально ясного Джона Китса и полудиалектного Теодора Крамера - и вообще люблю иногда заниматься переводом. Ни в чем от оригинального творчества его для себя не отличая.

Читатель! Будь доверчив!

Е. Витковский

(C)

ИЗ ПОЭТОВ АНГЛИИ

КАРЛ (ШАРЛЬ) ОРЛЕАНСКИЙ (1391-1465)

БАЛЛАДА 59

Я одинок - затем, что одинок;

Я одинок - зашла моя денница.

Я одинок - сочувствия не в прок;

Я одинок - любовь мне только снится.

Я одинок - с кем скорбью поделиться?

Я одинок - но тщетно смерть зову.

Я одинок -мне не о чем молиться,

Я одинок - я попусту живу.

Я одинок - сколь жребий мой жесток!

Я одинок - где горестям граница?

Я одинок - кому пошлешь упрек?

Я одинок - полна моя слезница.

Я одинок - мне не к чему стремиться!

Я одинок - стенаний не прерву!

Я одинок - вся жизнь моя - темница.

Я одинок - я попусту живу.

Я одинок - таков мой горький рок;

Я одинок - дочитана страница;

Я одинок - печален сей зарок,

Я одинок - ничем не исцелиться,

Я одинок - о где моя гробница?

Я одинок - я дочитал главу.

Я одинок - я сплю, но мне не спится.

Я одинок - я попусту живу.

Я одинок: как долго медлит жница!

Я одинок во сне и наяву:

Я одинок: а жизнь все длится, длится.

Я одинок - я попусту живу.

БАЛЛАДА 63

О сколь же ты безжалостна, невзгода

Тоскливых дней и тягостных ночей!

Беда пришла ко мне в начале года,

Утратил я звезду моих очей.

Но смею ли о ней помыслить ныне?

Смерть предъявила на нее права,

И дольний мир подобен стал пустыне:

Бог взял ее - вот лучшие слова.

Но коль из горькой доли нет исхода,

То можно ль не вести о ней речей,

Пристойно мне, с восхода до восхода,

Молить среди каждений и свечей:

Прими, Господь, ее в Своей твердыне,

Ей позабыть притом позволь сперва

Все, ставшееся с ней в земном притине.

Бог взял ее - вот лучшие слова.

Ей не нужны ни мадригал, ни ода,

Не стоит звать подруг или врачей.

Печалование такого рода

Путь жизни да не омрачит ничей!

Нет в мире большей для меня святыни:

То счастье, что забрезжило едва,

Истаяло, и нет его в помине.

Бог взял ее - вот лучшие слова.

Нет утешенья горестной судьбине,

Тем паче - обретенной на чужбине.

Боль от потери ныне такова,

Что мига смерти жду, как благостыни.

Бог взял ее - вот лучшие слова.

БАЛЛАДА 69

Когда-то были у меня друзья,

Любовь была во всем моя подмога;

Божка любви азартно славил я,

В прологе - не провидел эпилога.

Однако к горестям вела дорога,

И ныне скорбь меня взяла в тиски,

Ушел покой из моего чертога:

Разбито все, - кто склеит черепки?

Мне грезы не даруют забытья,

Не радуют меня красоты слога;

Прекрасна жизнь - однако не моя;

Исчез огонь - осталась боль ожога.

Печально подведение итога:

Я жил, лелея радости ростки;

Но сколь же ныне я наказан строго!

Разбито все, - кто склеит черепки?

Ужель не даст мне вечный судия

Для новой благодарности предлога?

Сколь тягостна сия епитимья:

Все, что провижу - горько и убого;

Во всем - один обман, одна тревога,

Пусть возносить мольбы - не по-мужски,

Но я молюсь у смертного порога;

Разбито все, - кто склеит черепки?

Любовь, даруй мне счастья хоть немного,

Да будут дни печалей далеки!

Я справедливости прошу у Бога:

Разбито все, - кто склеит черепки?

КРИСТОФЕР СМАРТ

(1722-1770)

ПЕСНЬ ДАВИДУ

I

О венценосный кифаред,

Которым Царь Царей воспет

И светлый лик Господен,

Чей музыкальный тон растет

Из низких, глубочайших нот

И в них столь превосходен;

II

Хвалитель моря и земли,

Чтоб херувимы весть несли

Все радостней, все шире;

С горы Сион блюдешь года:

Чтоб длились дни до Дня Суда

При пляске и псалтири.

III

Слуга Небесному Царю,

На чье служенье алтарю

Простерта длань Господня,

Когда ты петь меня призвал,

Тогда прими венок похвал,

Сплетаемый сегодня.

IV

Ты горд, и тверд, и яснолик,

Незыблем, благостен, велик,

Ты доблесть, ты отрада!

Ты источаешь благодать,

И, коль награды можно ждать,

Ты - лучшая награда!

V

Когда из рога Самуил

Тебя елеем освятил,

Господню волю выдав

Рукоплескала Божья рать:

Нельзя бы лучшего избрать,

Чем младший внук Овидов.

VI

Ты, храбрость чья столь дорога,

Кто богомерзкого врага

Поверг в пылу сраженья,

Ты, мудрость воинская чья

Для боя выбрать из ручья

Измыслила - каменья!

VII

О, ты величествен и прям,

Ты заложил великий храм

(В душе ангелоравный)

Чтоб Господу хвалу вознесть,

Чтоб восхвалить благую весть,

Восплакать о бесславной.

VIII

Ты - благость: равных не найду

В твоем, в Иудином роду:

Ты, сострадать умея

Саула сон оберегал

В пещере средь ен-гаддских скал;

Ты отпустил Семея.

IX

Ты - доброта, коль доброту

Искать в молитве и в посту,

В спокойствии и в мире,

Легко менять копье на меч

И восхищение извлечь

Из танца и псалтири.

X

Ты - гордость выспренняя, чей

Столь юн и ясен блеск речей,

Всевышнего хвалящих,

Восторга горнего экстаз,

Блистание и слов, и фраз,

И ликований вящих.

XI

Ты - цель, к которой дух вознесть

Пристало, дней трудившись шесть:

А в день седьмой, субботний,

Тобою осиянна, пусть

Божественная станет грусть

Светлей и беззаботней.

XII

Ты - безмятежности венец:

Следя за стрижкою овец,

Ты шум Кедрона слышал,

Алкая знанья и труда,

Чтоб холить райский сад, когда

Господь Свой гнев утишил.

XIII

Ты - мощный ворог Сатаны

И Сил его, что пленены

Велением Господним

Тебя они страшаться зреть,

Ты - аки лев, аки медведь

Исчадьям преисподним.

XIV

Ты - постоянство, ты - обет;

От юных до преклонных лет

Тебя любили свято

На протяженье жизни всей

И Сива, и Мемфивосфей

Как Ионафан когда-то.

XV

Ты - слава, дивный образец:

Юнец, мудрец, боец и жрец,

Пример иным владыкам,

Одетый в латы иль в ефод,

Великолепен круглый год

И светозарен ликом.

XVI

Ты - мудрость: искупивший грех,

Ты снова встал превыше всех,

Хоть был хулимым громко;

Путей Израилевых свет,

Во всех речах твоих - завет

И мудрость для потомка.

XVII

Да, муза пела для него,

Творя покоя торжество,

Душе даруя благо,

Какого не давали ни

Юнцу - Мелхола в оны дни,

Ни старцу - Ависага.

XVIII

Он Божью славу возгласил:

Первоисточник высших сил,

От чьей благой заботы

Зависит каждый шаг и вздох

И наступающих эпох

Падения и взлеты.

XIX

Звучала ангелам хвала,

Чьи благовестья без числа

Приемлет высь небесна,

Где Михаил необорим,

Где серафим, где херувим

С подружием совместно.

ХХ

Но и людей он воспевал:

Достоин Божий лик похвал

И в отраженье тоже,

Пусть полнят земли и моря,

С геройством истинным творя

Произволенья Божьи.

XXI

Случалось воспевать ему

И свет, и трепетную тьму,

Равнины, горы, реки,

И мудрость, что во глубине

На самом сокровенном дне

Блаженствует вовеки.

XXII

Хвала - цветам и древесам,

Чей сок - лекарственный бальзам,

И чист, и благодатен;

Пред чудом сим склонись челом,

Пусть благодарственный псалом

Простору станет внятен.

XXIII

Всем птицам - коим несть числа,

Чьи клювы, а равно крыла

Шумят легко и бойко,

Кто песней нам ласкает слух.

Или смешит нас - как петух,

Как ворон или сойка.

XXIV

Всем рыбам моря и реки,

Стремящим к илу плавники,

Туда, где мрак глубокий,

И тем, что вверх по руслам рек

Прочь из пучин берут разбег,

Когда приходят сроки.

XXV

Хвала старанию бобров,

И тиграм, к солнцу из дубров

Искать идущим неги;

Крольчихе, выводящей чад

Своих на луг, уча крольчат

Травы щипать побеги.

XXVI

Не восхвалить возможно ли

Каменья, детища земли,

Венец даров прещедрых

Как яспис, нужный ремеслу,

Так и топаз, который мглу

Рассеивает в недрах.

XXVII

Сколь нежен был его порыв,

Когда, колени преклонив,

Тянул он к арфе руки,

И, звуки дивные творя,

Он укрощал в душе царя

Неистовые муки.

XXVIII

Молчали даже силы зла:

Столь музыка его была

Страшна для злых и гордых,

Она смиряла таковых,

Упорствуя то в громовых,

То в благостных аккордах.

XXIX

Он мыслью возлетал в простор;

Мелхола, опуская взор,

Таила стыд невестин,

Шептала: "Сколь он яр в бою,

Он душу покорил мою:

Нам общий трон уместен!"

XXX

Предивных семь столпов воздвиг

Господь, чей замысел велик

И воплощен навеки

Во СЛОВЕ, ибо неспроста

От персти взяв, Господь ХРИСТА

Явил во человеке.

XXXI

Причин причина - альфа: в ней

Начало просиявших дней,

Его закон высокий;

Он волей Божией таков:

Отсюда испокон веков

Берутся все истоки.

XXXII

Над гаммою - небесный свод,

Где войско ангелов живет,

Он светится сапфирно,

И по нему, дрожа слегка,

За стаей стая, облака

Плывут легко и мирно.

XXXIII

А символ эты - твердый строй,

Вздвигаемый земной корой

Вослед бессчетным веснам.

В нем украшенья без числа

Творимы чудом ремесла:

Мотыгой, кельней, кросном.

XXXIV

Знак теты также предстоит

Творцу законов для орбит,

Небесных схем и правил:

Дал солнцу - пламенный шафран,

Луне - серебряный туман,

И двигаться заставил.

XXXV

Суть йоты вмещена в псалом

О плавно движущих крылом,

Пересекая воздух,

Рассказ о днях творенья для,

Как стол и кров дала земля

На ней живущим в гнездах.

XXXVI

Вот - сигма указует на

Отшельников и племена:

И вот - над ними главный

Венец творенья, человек;

Всевышний Сам его нарек,

Дал символ веры явный.

XXXVII

Омега! Славен знак такой,

Величествен его покой,

Когда размыслить надо

О мощи благостных Небес,

Воздвигнувших противовес

Презренным козням ада.

XXXVIII

Давид, Господень ученик!

Ты в Божьи умыслы проник

В тебе - награда мира,

Гимн благодарствия судьбе!

Напоминают о тебе

Лев, и пчела, и лира!

XXIX

Лишь Тот, в Ком зла вовеки нет,

Кто по природе чужд сует,

Из горнего чертога,

Отверзши тайные врата,

В юдоль земли послал Христа:

Да узрят люди - Бога.

XL

Йегова молвил: Моисей,

О том, что есмь - поведай сей

Земле: да внемлет ныне!

Не нарушая немоты,

Земля ответствовала: Ты

Еси, мой Господине!

XLI

Ты каждому назначил впрок

Судьбу его, талант и срок;

Во помраченье неком

Безумцем брата не зови;

В молитве, в кротости, в любви

Спасенье человекам.

XLII

Для нас иной дороги нет:

Благополучия обет

Заложен в Божьем слове;

Берясь за плуг - хвали вола,

И пусть не меньшая хвала

Достанется корове.

XLIII

С наимудрейшими людьми

Господню заповедь прими,

Что нам дана залогом:

"Не я велю, но ты вели!"

Возможно позабыть ужли

О сем, реченном Богом?

XLIV

Рассудку страсти подчини,

Молитвой преисполни дни,

Не умствованьем праздным,

В отчаяние не впадай,

И сладострастию не дай

Сгубить тебя соблазном.

XLV

Взяв бочки крепкие, смелей

В них вина вызревшие лей;

Ты, дух, одетый перстью,

Лишь должные твори дела:

С волом не запрягай осла

И лен не путай с шерстью.

XLVI

Господню десятину чти,

Кружного не ищи пути,

Участлив будь к недугам,

Нетребователен - к судьбе:

За это и судьба тебе

Отмерит по заслугам.

XLVII

Клеветника за дверь гони,

Приять хвалу повремени,

Исток ищи упрямо:

В тебе, наперекор годам,

Пусть Новый вырастет Адам

Из Ветхого Адама.

XLVIII

Сочувствуй славе и любви,

Мудрейшего - благослови,

Найди в соседстве - братство,

Иди стяжанию вразрез,

Проси совета у Небес,

И не проси богатства.

XLIX

И днесь, Давид, всех выше будь

Средь утвердивших Божий путь

И чтящих волю Божью,

Тем выше слов твоих цена,

Что речь людей извращена

Тщеславием и ложью.

L

Славь - ибо всякая мала

За Божью благость похвала,

Не мни сей труд тяжелым,

Зане душа есть Божий дар

И недостойна мелких свар

Перед Его престолом.

LI

Для ПРЕКЛОНЕНЬЯ - собирать

Уместно ангельскую рать,

Ты, псалмопевче, равен

С наималейшим среди них:

Затем, что всем - один Жених

Явлен, миродержавен.

LII

Для ПРЕКЛОНЕНЬЯ - смена лет,

Они приходят, след во след,

Растет порядок в мире,

Сменяем первоцвет - травой,

Чтоб умножался блеск живой

В шлифованном порфире.

LIII

Для ПРЕКЛОНЕНЬЯ ввысь и вдаль

Цветами тянется миндаль,

Ликуя в каждой фибре;

И колокольцы льнут к земле,

И драгоценные крыле

Бросает ввысь колибри.

LIV

Для ПРЕКЛОНЕНИЯ смола

Течет у кедра вдоль ствола,

Даря жукам услады,

Иной, одетый в чешую,

Рад жажду утолить свою,

Припав к сосцу наяды.

LV

Для ПРЕКЛОНЕНЬЯ в час един

Со снежным барсом желвь долин

Спешат на борт ковчега

И там проводят много дней

А волны плещут все смирней,

Не достигая брега.

LVI

Меж пальм - Израиль; он собрал

Во пригоршню янтарь, коралл,

Любуясь блеском алым,

А ветерок над головой

Для ПРЕКЛОНЕНИЯ листвой

Шуршит, как опахалом.

LVII

Красотами - как небосвод,

Так и стремнины дольних вод

Наделены богато;

Дань ПРЕКЛОНЕНЬЯ такова,

Что карп и мелкая плотва

Суть серебро и злато.

LVIII

Для ПРЕКЛОНЕНЬЯ - роскошь лоз

И полный молоком кокос

Обрящет странник каждый,

К его устам припасть спешат

И апельсин, и виноград

Во утоленье жажды.

LIX

Для ПРЕКЛОНЕНИЯ - снопы

Пред Божьи упадут стопы

В служении высоком,

Созреют яблоки сперва,

Но дивный персик и айва

Равно нальются соком.

LX

Для ПРЕКЛОНЕНЬЯ - заодно

И сарачинское пшено

Дает прирост великий,

Там удивительны сады,

Где и гранатные плоды,

И заросли гвоздики.

LXI

Роскошествует лавр листвой,

Но и подснежник стебель свой

К светилу нежно тянет;

Для ПРЕКЛОНЕНИЯ в саду

Блистает мирт на холоду,

Взгляни - теплее станет.

LXII

Фазан обличием - гордец,

А в горностае - образец

Обидчивой натуры,

Для ПРЕКЛОНЕНЬЯ - соболь весь

Сияет, предъявляет спесь

Своей бесценной шкуры.

LXIII

Терновник, падуб, тис - листву

Переменили к Рождеству;

И на исходе года

Вся тварь в лесах сыта весьма;

Для ПРЕКЛОНЕНЬЯ закрома

Заполнила природа.

LXIV

Для ПРЕКЛОНЕНИЯ умов

Сложил Давид слова псалмов

Господне славя царство,

Людская плоть и дух людской

Умеют в них найти покой,

Приять их, как лекарство.

LXV

Для ПРЕКЛОНЕНИЯ снегирь

Рулады шлет в лесную ширь,

Сплетает песню споро,

И трелью громкою всегда

Зарянка лихо от гнезда

Прогнать умеет вора.

LXVI

Для ПРЕКЛОНЕНЬЯ - небеса

Овна являют, Розу, Пса

И строй планет единый,

С восторгом озирая высь,

Ты Божью лику поклонись

В черве, что взят из глины.

LXVII

Для ПРЕКЛОНЕНЬЯ льнут ветра

Ко струнам арфы, чья игра

В себе несет услады,

Внимай! Чуть слышен Божий глас,

Но стихнет море в тот же час,

Иссякнут водопады.

LXVIII

Для ПРЕКЛОНЕНЬЯ Бог нам дал

Стиракс, и мускус, и сандал

И смирны запах знойный;

Но дух молитвы, дух святой

Исполнен большей чистотой,

Чем аромат бензойный.

LXIX

И апельсин, и ананас

Растут, чтоб радовали нас

И нежный сок, и цедра,

Для ПРЕКЛОНЕНЬЯ меж людьми

Желанным числится вельми

То, что дано столь щедро.

LXX

Для ПРЕКЛОНЕНИЯ - вода

В ключах и в родниках всегда

Желанна и прохладна,

Ее взыскует плоть - дабы

Даримой в Господе судьбы

Сопричаститься жадно.

LXXI

Для ПРЕКЛОНЕНЬЯ - воробья

И ласточку влечет сия

Олива под жилище;

И человеков, и скотов

Равно приемлет ДОМ ХРИСТОВ

И нет приюта чище.

LXXII

Сколь сладок росный маргарит,

В Ермонских липах он горит,

Благой и беззащитный,

И крин, раскрытый на заре,

И запах свеч, что в алтаре

Предчувствует хвалитны.

LXXIII

Кормилица сколь хороша

В миг пробужденья малыша

Иль думы о младенце;

Сколь чуден ликом музыкант,

Скользящий мыслью средь гирлянд

Изысканных каденций.

LXXIV

Сколь чист пронизанный теплом

Влюбленной горлинки псалом:

Легко и величаво,

Он возлетает в эмпирей:

Да возгремит Царю Царей

Неслыханная слава.

LXXV

Сколь мощен конь, идя в намет,

Сколь мощен коршуна полет,

Но есть мощнее птица

О страусе высоком речь;

Мощней всех в море - рыба-меч,

Попробуй с ней сразиться.

LXXVI

В пустыне знойной мощен лев

Кто восхотел бы, осмелев.

Сердить сего владыку?

В просторах мощно гриф парит.

В пучинах океана - кит

Являет мощь велику.

LXXVII

Но мощью наибольшей полн

Среди земель, ветров и волн

Тот, кто мольбу возносит,

Изгнав из разума разброд:

Кто в дверь стучится, тот войдет,

И обретет, кто просит.

LXXVIII

Роскошен парусный фрегат,

Равно - роскошен строй солдат

И шлемы, и кирасы,

Роскошен дикий водопад,

Ухоженный роскошен сад

И все его прикрасы.

LXXIX

Роскошен месяц в облаках,

И во супружеских руках

Невесты стан прелестный;

Роскошен храм, когда народ

Из оного молитвы шлет

Под небеса небесны.

LXXX

Но роскошь лучшая земли

Зреть, как благие короли

Склонились в Божьем страхе:

Зане уведал государь:

Ничтожна иль всесильна тварь,

Она - лишь прах во прахе.

LXXXI

Вдовицы лепта - дорога,

Но Богу и богач слуга,

Сойдут для десятины

Столь восхищающие глаз

Смарагд, и жемчуг, и алмаз

И жаркие рубины.

LXXXII

Раскаянье ведет к слезам,

Они - целительный бальзам,

Какого нет дороже;

И драгоценные цветы

Певцам Израилевым Ты

Ниспосылаешь, Боже.

LXXXIII

Но есть ценнейшее средь благ:

Судьба, в которой каждый шаг

Велик и бескорыстен

Давидов жребий, ибо впредь

В нем люди могут лицезреть

Суть истины из истин.

LXXXIV

Сколь славен солнечный восход,

Сколь славен звездный небосвод,

Сколь славен хвост кометы:

Сколь славен мощный зов трубы,

Сколь славен грозный перст судьбы,

Сколь славен гимн пропетый.

LXXXV

Сколь славен северный сполох,

Сколь славен богомольный вздох,

Сколь славен глас громовый,

Сколь славен подвиг средь пустынь.

Сколь славен радостный аминь,

Сколь славен шип терновый.

LXXXVI

Но сколь же славен блеск венца

Который Сыну от Отца

Достался непреложно;

Ты - колос веры и зерно,

В котором все завершено,

Что должно и возможно.

ДЖОН КИТС

(1795-1821)

ОДА МЕЛАНХОЛИИ

Не выжимай из волчьих ягод яда,

Не испивай из Леты ни глотка,

И Прозерпине для тебя не надо

Сплетать из трав дурманящих венка;

Для четок не бери у тиса ягод,

Не позволяй предстать своей Психее

Ночною бабочкой, пускай сова

Тебя не кличет, и пускай не лягут

Над тенью тени, став еще темнее,

Печаль твоя останется мертва.

Но если Меланхолия туманом

Внезапно с неба низойдет к земле,

Даруя влагу травам безуханным,

Скрывая каждый холм в апрельской мгле,

Тогда грусти: над розою пунцовой,

Над блеском радуги в волне прибрежной,

Над несравненной белизной лилей,

А если госпожа с тобой сурова.

То завладей ее рукою нежной

И чистый взор ее до дна испей.

Она дружна с Красою преходящей,

С Весельем, чьи уста всегда твердят

Свое "прощай", и с Радостью скорбящей,

Чей нектар должен обратиться в яд,

Да, Меланхолии горят лампады

Пред алтарем во храме Наслаждений,

Увидеть их способен только тот,

Чей несравненно утонченный гений

Могучей Радости вкусит услады:

И во владенья скорби перейдет.

ОДА ПРАЗДНОСТИ

Трех человек увидел я однажды

В рассветной грезе, - все они прошли

Передо мной, и облечен был каждый

В сандальи и хитоны до земли,

Фигуры, что на мраморную вазу

Нанесены, - они прошли кругом

И вновь пришли в порядке регулярном,

Дотоле мной не виданы ни разу

И странны мне, - так часто незнаком

Бывает скульптор с ремеслом гончарным.

Но отчего, таинственные тени,

Не опознала вас моя душа?

Затем ли, чтоб чредою наваждений

Скользили мимо вы, не разреша

Меня от сна? - Стоял дремотный час,

И Праздность без услады и без боли

Вливалась в ощущения мои;

Я цепенел, и пульс мой тихо гас,

Зачем пришли вы и не дали воли

Остаться мне в моем небытии?

Да, в третий раз приблизились они

О, для чего? Мне виделось в дурмане

Сонливом, что душа моя сродни

Цветами изукрашенной поляне;

Висел туман, но сладостным слезам

Упасть на землю не было дано;

Сминало рамой листья винограда

Открытое в весенний сад окно,

О тени! Слез моих не видеть вам!

Ступайте прочь, свиданья длить не надо!

На миг оборотясь, опять ушла

Фигур неторопливых вереница,

И мне хотелось обрести крыла,

Лететь за ними - я узнал их лица:

Любовь ступала первою из них,

Затем Тщеславье мерной шло походкой,

Отмеченное бледностью чела,

И третья шла, чей шаг был мягок, тих,

Я знался с нею, с девою некроткой,

И то сама Поэзия была.

Они ушли - мне крыльев не хватало...

Ушла Любовь - на что тебе она?

Тщеславие? - Оно берет начало

В безумии, и суть его бедна.

Поэзия? - Отрады нет в тебе,

Какую в полднях склонен усмотреть я

И в вечерах, в которых брезжит сон,

Я покорился бы такой судьбе,

Но как суметь вернуться в те столетья,

Когда Маммоной не был мир пленен?

Прощайте! Вам не пробудить меня,

Почиющего на цветочном ложе,

Мне похвалами не прожить и дня,

Что получает баловень пригожий,

Пройди, видений строй благообразный,

Останься лишь увиденным во сне

Орнаментом античного сосуда;

Оставьте гений мой в дремоте праздной,

Исчезните, фантомы, прочь отсюда

И больше не тревожьтесь обо мне!

ОДА ПСИХЕЕ

Внемли, богиня, звукам этих строк,

Нестройным пусть, но благостным для духа:

Твоих бы тайн унизить я не мог

Близ раковины твоего же уха.

То явь был? Иль, может быть, во сне

Увидел я крылатую Психею?

Я праздно брел в чащобной тишине,

Но даже вспомнить лишь смущенно смею:

Два существа под лиственною кроной

Лежали в нежно шепчущей траве;

Вблизи, прохладой корневища тронув,

Журчал ручей бессонный,

Просверкивали сквозь покров зеленый

лазурь и пурпур утренних бутонов.

Сплелись их крылья и сплелись их руки,

Уста - не слиты; впрочем, час разлуки

Еще не пробил, поцелуи длить

Не воспретил рассвет; определить

Кто мальчик сей - невелика заслуга

Узнать его черты.

Но кто его голубка, кто подруга?

Психея, ты!

К богам всех позже взятая на небо,

Дабы Олимп увидеть свысока,

Затмишь ты и дневную гордость Феба,

И Веспера - ночного светляка;

Ни храма у тебя, ни алтаря,

Впотьмах перед которым

Стенали б девы, дивный гимн творя

Тебе единым хором.

Ни флейт, ни лир, чтоб службе плавно течь,

Ни сладких дымов от кадила,

Ни рощи, где могла вести бы речь

Губами бледными сивилла.

Светлейшая! Пусть поздно дать обет,

Для верной лиры - пробил час утраты,

Благих древес на свете больше нет,

Огонь, и воздух, и вода - не святы;

В эпоху столь далекую сию

От дряхлевшей эллинской гордыни,

Твои крыла, столь яркие доныне,

Я вижу, и восторженно пою:

Позволь, я стану, дивный гимн творя,

И голосом, и хором,

Кимвалом, флейтой - чтоб службе течь,

Дымком, плывущим от кадила,

Священной рощей, где вела бы речь

Губами бледными сивилла.

Мне, как жрецу, воздвигнуть храм позволь

В глубинах духа, девственных доселе,

Пусть новых мыслей сладостная боль

Ветвится и звучит взамен свирели;

И пусть деревья далеко отсель

Разбрасывают тени вдоль отрогов,

Пусть ветер, водопад, и дрозд, и шмель

Баюкают дриад во мхах разлогов;

И, удалившись в тишину сию,

Шиповником алтарь я обовью,

Высоких дум стволы сомкну в союзе

С гирляндами бутонов и светил,

Которых Ум, владыка всех иллюзий,

Еще нигде вовеки не взрастил;

Тебе уют и нежность обеспечу

Как жаждешь ты, точь-в-точь:

И факел, и окно, Любви навстречу

Распахнутое в ночь!

ОДА СОЛОВЬЮ

От боли сердце замереть готово,

И разум - на пороге забытья,

Как будто пью настой болиголова.

Как будто в Лету погружаюсь я;

Нет, я не завистью к тебе томим,

Но переполнен счастьем твой напев,

И внемлю, легкокрылая Дриада,

Мелодиям твоим,

Теснящимся средь буковых дерев,

Среди теней полуночного сада.

О, если бы хотя глоток вина

Из глубины заветного подвала,

Где сладость южных стран сохранена

Веселье, танец, песня, звон кимвала;

О, если б кубок чистой Иппокрены,

Искрящийся, наполненный до края,

О, если б эти чистые уста

В оправе алой пены

Испить, уйти, от счастья замирая,

Туда, к тебе, где тишь и темнота.

Уйти во тьму, угаснуть без остатка,

Не знать о том, чего не знаешь ты,

О мире, где волненье, лихорадка,

Стенанья, жалобы земной тщеты;

Где седина касается волос,

Где юность иссыхает от невзгод,

Где каждый помысел - родник печали,

Что полон тяжких слез;

Где красота не доле дня живет

И где любовь навеки развенчали.

Но прочь! Меня умчали в твой приют

Не леопарды вакховой квадриги,

Меня крыла Поэзии несут,

Сорвав земного разума вериги,

Я здесь, я здесь! Крутом царит прохлада,

Луна торжественно взирает с трона

В сопровожденье свиты звездных фей;

Но темен сумрак сада;

Лишь ветерок, чуть вея с небосклона,

Доносит отсветы во мрак ветвей.

Цветы у ног ночною тьмой объяты,

И полночь благовонная нежна,

Но внятны все живые ароматы,

Которые в урочный час луна

Дарит деревьям, травам и цветам,

Шиповнику, что полон сладких грез,

И скрывшимся среди листвы и терний,

Уснувшим здесь и там.

Соцветьям мускусных тяжелых роз,

Влекущих мошкару порой вечерней.

Я в Смерть бывал мучительно влюблен,

Когда во мраке слышал это пенье,

Я даровал ей тысячи имен,

Стихи о ней слагая в упоенье;

Быть может, для нее настали сроки,

И мне пора с земли уйти покорно,

В то время как возносишь ты во тьму

Свой реквием высокий,

Ты будешь петь, а я под слоем дерна

Внимать уже не буду ничему.

Но ты, о Птица, смерти непричастна,

Любой народ с тобою милосерд.

В ночи все той же песне сладкогласной

Внимал и гордый царь, и жалкий смерд;

В печальном сердце Руфи, в тяжкий час,

Когда в чужих полях брела она,

Все та же песнь лилась проникновенно,

Та песня, что не раз

Влетала в створки тайного окна

Над морем сумрачным в стране забвенной.

Забвенный! Это слово ранит слух,

Как колокола глас тяжелозвонный.

Прощай! Перед тобой смолкает дух

Воображенья гений окрыленный.

Прощай! Прощай! Напев твой так печален,

Он вдаль скользит - в молчание, в забвенье.

И за рекою падает в траву

Среди лесных прогалин,

Что было это - сон иль наважденье?

Проснулся я - иль грежу наяву?

ОСКАР УАЙЛЬД

(1856-1900)

ПО ПОВОДУ ПРОДАЖИ С АУКЦИОНА

ЛЮБОВНЫХ ПИСЕМ ДЖОНА КИТСА

Вот письма, что писал Эндимион,

Слова любви и нежные упреки;

Взволнованные, выцветшие строки,

Глумясь, распродает аукцион.

Кристалл живого сердца раздроблен

Для торга без малейшей подоплеки.

Стук молотка, холодный и жестокий,

Звучит над ним как погребальный звон.

Увы! не так ли было и вначале:

Придя средь ночи в фарисейский град,

Хитон делили несколько солдат,

Дрались и жребий яростно метали

Не зная ни Того, Кто был распят,

Ни чуда Божья, ни Его печали.

НОВАЯ ЕЛЕНА

Где ты была, когда пылала Троя,

Которой боги нГ(C) дали защиты?

Ужели снова твой приют - земля?

Ты позабыла ль юного героя,

Матросов, тирский пурпур корабля,

Насмешливые взоры Афродиты?

Тебя ли не узнать, - звездою новой

Сверкаешь в серебристой тишине,

Не ты ль склонила Древний Мир к войне,

К ее пучине мрачной и багровой?

Ты ль управляла огненной луной?

В Сидоне дивном - был твой лучший храм;

Там солнечно, там синева безбрежна;

Под сеткой полога златою, там

Младая дева полотно прилежно

Ткала тебе, превозмогая зной,

Пока к щекам не подступала страсть,

Веля устам соленым - что есть силы

К устам скитальца кипрского припасть,

Пришедшего от Кальпы и Абилы.

Елена - ты; я тайну эту выдам!

Погублен юный Сарпедон тобою,

Мемнона войско - в честь тебя мертво;

И златошлемный рвался Гектор к бою

Жестокому - с безжалостным Пелидом

В последний год плененья твоего!

Зрю: снова строй героев Илиона

Просторы асфоделей затоптал,

Доспехов призрачных блестит металл,

Ты - снова символ, как во время оно.

Скажи, где берегла тебя судьба:

Ужель в краю Калипсо, вечно спящем,

Где звон косы не возвестит рассвета,

Но травы рослые подобны чащам,

Где зрит пастух несжатые хлеба,

До дней последних увяданья лета?

В летейский ли погружена ручей,

Иль не желаешь ты забыть вовеки

Треск преломления копий, звон мечей

И клич, с которым шли на приступ греки?

Нет, ты спала, сокрытая под своды

Холма, объемлющего храм пустой

Совместно с ней, Венерой Эрицина,

Владычицей развенчанною, той

Пред чьей гробницею молчат едино

Коленопреклоненные народы;

Обретшей не мгновенье наслажденья

Любовного, но только боль, но меч,

Затем, чтоб сердце надвое рассечь;

Изведавшей тоску деторожденья.

В твоей ладони - пища лотофага,

Но до приятья дара забытья

Позволь земным воспользоваться даром;

Во мне еще не родилась отвага

Вручить мой гимн серебряным фанфарам;

Столь тайна ослепительна твоя,

Столь колесо Любви страшит, Елена,

Что петь - надежды нет; и потому

Позволь придти ко храму твоему,

И благодарно преклонить колена.

Увы, не для тебя судьба земная,

Покинув персти горестное лоно,

Гонима ветром и полярной мглой,

Лети над миром, вечно вспоминая

Усладу Левки, всей любви былой

И свежесть алых уст Эвфориона;

Не зреть мне больше твоего лица,

Мне жить в саду, где душно и тлетворно,

Пока не будет пройден до конца

Мой путь страдания в венке из терна.

Елена, о Елена! Лишь чуть-чуть

Помедли, задержись со мною рядом,

Рассвет так близок - но тебя зову!..

Своей улыбке разреши блеснуть,

Клянусь чем хочешь - Раем или Адом

Служу тебе - живому божеству!

Нет для светил небесных высшей доли,

Тебя иным богам не обороть:

Бесплотный дух любви, обретший плоть,

Блистающий на радостном престоле!

Так не рождались жены никогда!

Морская глубь дала тебе рожденье,

И первых вод серебряную пену!

Явилась ты - и вспыхнула звезда

С Востока, тьме ночной придя на смену,

И пастуху внушила пробужденье.

Ты не умрешь: В Египте ни одна

Змея метнуться не дерзнет во мраке,

И не осмелятся ночные маки

Служить предвестьем гибельного сна.

Любви неосквернимая лилея!

Слоновой кости башня! Роза страсти!

Ты низошла рассеять нашу тьму

Мы, что в сетях Судьбы, живем, дряхлея,

Мы, у всемирной похоти во власти,

Бесцельно бродим мы в пустом дому,

Однако жаждем так же, как и встарь,

Избыв пустого времени отраву,

Увидеть снова твой живой алтарь

И твоего очарованья славу.

АVE IMPERATRIX

Ты брошена в седое море

И предоставлена судьбе,

О Англия! Каких историй

Не повторяют о тебе?

Земля, хрустальный шарик малый,

В руке твоей, - а по нему

Видения чредою шалой

Проносятся из тьмы во тьму,

Войска в мундирах цвета крови,

Султанов пенная волна,

Владыки Ночи наготове

Вздымают в небо пламена.

Желты, знакомы с русской пулей,

Мчат леопарды на ловца:

Разинув пасти, промелькнули

И ускользнули от свинца.

Английский Лев Морей покинул

Чертог сапфирной глубины,

И разъяренно в битву ринул,

Где гибнут Англии сыны.

Вот, в медь со всею мощью дунув,

Трубит горнист издалека:

На тростниковый край пуштунов

Идут из Индии войска.

Однако в мире нет спокойней

Вождей афганских, чьи сердца

И чьи мечи готовы к бойне

Едва завидевши гонца,

Он из последних сил недаром

Бежит, пожертвовав собой:

Он услыхал под Кандагаром

Английский барабанный бой.

Пусть Южный ветр - в смиренье робком,

Восточный - пусть падет ничком,

Где Англия по горным тропкам

Идет в крови и босиком.

Столп Гималаев, кряжей горных,

Верховный сторож скальных масс,

Давно ль крылатых псов викторных

Увидел ты в последний раз?

Там Самарканд в саду миндальном,

Бухарцы в сонном забытьи;

Купцы в чалмах, по тропам дальным

Влачатся вдоль Аму-Дарьи;

И весь Восток до Исфагана

Озолочен, роскошен, щедр,

Лишь вьется пыль от каравана,

Что киноварь везет и кедр;

Кабул, чья гордая громада

Лежит под горной крутизной,

Где в водоемах спит прохлада,

Превозмогающая зной;

Где, выбранную меж товарок,

Рабыню, - о, на зависть всем!

Сам царь черкешенку в подарок

Шлет хану старому в гарем.

Как наши беркуты свободно

Сражаясь, брали высоту!..

Лишь станет горлица бесплодно

Лелеять в Англии мечту.

Напрасно все ее веселье

И ожиданье вдалеке:

Тот юноша лежит в ущелье

И в мертвой держит флаг руке.

Так много лун и лихолетий

Настанет - и придет к концу

В домах напрасно будут дети

Проситься их пустить к отцу.

Жена, приявши участь вдовью,

Обречена до склона лет

С последней целовать любовью

Кинжал, иль ветхий эполет.

Не Англии земля сырая

Приемлет тех, кто пал вдали:

На кладбищах чужого края

Нет ни цветка родной земли.

Вы спите под стенами Дели,

Вас погубил Афганистан,

Вы там, где Ганг скользит без цели

Семью струями в океан.

У берегов России царской

В восточном вы легли краю.

Вы цену битвы Трафальгарской

Платили, жизнь отдав свою.

О, непричастные покою!

О, не приятые гроба

Ни перстью, ни волной морскою!

К чему мольба! К чему мольба!

Вы, раны чьи лекарств не знали,

Чей путь ни для кого не нов!

О, Кромвеля страна! Должна ли

Ты выкупить своих сынов?

Не золотой венец, - терновый,

Судьбу сынов своих уважь..

Их дар - подарок смерти новой:

Ты по делам им не воздашь

Пусть чуждый ветр, чужие реки

Об Англии напомнят вдруг

Уста не тронут уст вовеки

И руки не коснутся рук.

Ужель мы выгадали много,

В златую мир забравши сеть?

Когда в сердцах бурлит тревога

Не стихнуть ей, не постареть.

Что выгоды в гордыне поздней

Прослыть владыками воды?

Мы всюду - сеятели розни

Мы - стражи собственной беды.

Где наша сила, где защита?

Где гордость рыцарской судьбой?

Былое в саван трав укрыто,

О нем рыдает лишь прибой.

Нет больше ни любви, ни страха,

Все просто кануло во тьму.

Все стало прах, придя из праха

Но это ли конец всему?

Но да не будешь ты позорно

В веках пригвождена к столпу:

Заклав сынов, в венке из терна

Еще отыщешь ты тропу.

Да будет жизненная сила

С тобой, да устрашит врагов,

Когда республики Светило

Взойдет с кровавых берегов!

ЛУИ НАПОЛЕОН

Орел Аустерлица! С небосвода

Ты видел ли чужие берега,

Где пал от пули темного врага

Наследник императорского рода!

Несчастный мальчик! Ты чужою жертвой

Стал на чужбине, - о твоей судьбе

Не будет слезы лить легионер твой!

Французская республика тебе

Воздаст почет венком солдатской славы,

Не королю отсалютует, - нет!

Твоя душа - достойна дать ответ

Величественному столпу державы;

Тропе свободы Франция верна,

Но с пылом подтвердит, лишь ей присущим,

Что Равенства великая волна

Сулит и королям покой в грядущем.

СОНЕТ ПО ПОВОДУ РЕЗНИ,УЧИНЕННОЙ

ТУРКАМИ В БОЛГАРИИ ХРИСТИАНАМ

Воскрес ли Ты, Христос? Иль жертвой тленья

В гробу лежишь, во глубине земли?

А верить в Воскресение могли

Лишь те, чей грех возжаждал искупленья?

Истреблены врагом без сожаленья

Священники близ мертвых алтарей.

Ты видишь ли страданья матерей,

Детей, убитых, втоптанных в каменья?

Сын Божий, снизойди! Над миром тьма,

Кресту кровавый серп грозит с небес:

И верх возьмет он, и переупрямит.

Земле не вынести сего ярма!

Сын Человеческий, коль ты воскрес,

Гряди - чтоб не возвысился Мохаммед!

QUANTUM MUTATA*

В Европе время замерло на месте,

Но, гордо возмутив ее покой,

Британский лев, заслыша гнев людской,

Тирана низложил. Взыскуя мести,

Республика была твердыней чести!

Пьемонтцы могут подтвердить - какой

Охвачен папа Римский был тоской.

"Что Кромвель?" И, внимая каждой вести,

Дрожал понтифик в расписной капелле.

Но этот миг так скоро пролетел:

Высокий жребий - в роскоши погряз,

Торговля превратилась в наш удел.

Не станься так - мир почитал бы нас

Наследниками Мильтона доселе.

_____________

* Как изменилась ты (лат.)

LIBERTATIS SACRA FAMES*

Прекрасны идеалы демократий,

Когда подобен каждый - Королю,

Но я определенно не люблю

Разгула нынешних крикливых братий;

Монарх - достоин менее проклятий,

Чем гнусных демагогов болтовня,

Анархией Свободу подменя,

Они уже готовят нас к расплате;

Мне мерзостно, когда над баррикадой

Возносится позорный красный флаг,

И хамство правит: под его громадой

Дух гибнет, Честь мертва, молчат Камены,

И слышен лишь Убийства да Измены

Кровавый и неторопливый шаг.

П А Н Т Е Я

Давай в огонь бросаться из огня,

Тропой восторга рваться к средоточью,

Бесстрастие - пока не для меня,

И вряд ли ты захочешь летней ночью

В неисчислимый раз искать ответ,

Которого у всех сивилл и не было, и нет.

Ведь ты же видишь: страсть сильнее знаний,

А мудрость - не дорога, а тупик;

Зов юности важнее и желанней,

Чем притчи самых сокровенных книг.

Что пользы размышленьям предаваться,

Сердца даны нам, чтоб любить, уста - чтоб целоваться.

Трель соловья тебе ли не слышна,

Нет серебристей, нет прозрачней ноты!

Поблекшая от зависти луна

С обидой удаляется в высоты:

Ей песню страсти слышать тяжело,

И множит вкруг себя она туманные гало.

В лилее ищет золотого хлеба

Пчела; каштан роняет лепестки:

Вот - кожа загорелого эфеба

Блестит, омыта влагою реки:

Ужель не это красоты итоги?

Увы! На щедрость большую едва ль способны боги.

Никак богам тоски не побороть

Смотря, как род людской о прошлом плачет,

Он кается, он умерщвляет плоть

Все это для богов так мало значит:

Им безразлично - что добро, что грех,

Один и тот же дождь они шлют поровну на всех.

Как прежде, боги преданы безделью

Над чашами вина склоняясь там,

Где лотос переплелся с асфоделью,

И в полусне деревьям и цветам

Шепча о том, что защититься нечем

От зла, что выросло в миру и в сердце человечьем.

Сквозь небеса посмотрят вниз порой,

Туда, где в мире мечется убогом

Коротких жизней мотыльковый рой,

Затем - вернутся к лотосным чертогам:

Там, кроме поцелуев, им даны

В настое маковых семян - пурпуровые сны.

Там блещет горним золотом Светило,

Чей пламенник всех выше вознесен,

Покуда полог свой не опустила

Над миром ночь, пока Эндимион

Не ослабел в объятиях Селены:

Бессмертны боги, но порой, как люди, вожделенны.

Покрыт шафранной пылью каждый след

Юноны, через зелень луговую

Идущей; в это время Ганимед

Вливает нектар в чашу круговую.

Растрепан нежный шелк его кудрей

С тех пор, как мальчика орел восхитил в эмпирей.

Там, в глубине зеленолистой пущи,

Венера с юным пастухом видна:

Она - как куст шиповника цветущий,

Но нет, еще пунцовее она,

Смеясь меж ласк, - под вздохи Салмакиды

Чьи скрыты в миртовой листве ревнивые обиды.

Борей не веет в том краю вовек,

Лесам английским ежегодно мстящий;

Не сыплет белым опереньем снег,

Не рдеет молнии зубец блестящий

В ночи, что серебриста и тиха,

Не потревожит стонущих во сладкой тьме греха.

Герой, летейской влаге не причастный,

Найдет к струям фиалковым пути,

Коль скоро все скитания напрасны,

Собраться с духом можно - и пойти

Испить глоток из глубины бездонной

И подарить толику сна душе своей бессонной.

Но враг природы нашей, Бог Судьбы,

Твердит, что мы - раскаянья и мрака

Ничтожные и поздние рабы.

Бальзам для нас - в толченых зернах мака,

Где сочетает темная струя

Любовь и преступление в единстве бытия.

Мы в страсти были чересчур упрямы,

Усталость угасила наш экстаз,

В усталости мы воздвигали храмы,

В усталости молились каждый час,

Но нам внимать - у Неба нет причины.

Миг ослепительной любви, но следом - час кончины.

Увы! Харонова ладья, спеша,

Не подплывает к пристани безлюдной,

Оболом не расплатится душа

За переправу в мир нагой и скудный,

Бесплодна жертва, ни к чему обет,

Могильный запечатан склеп, надежды больше нет.

А мы - частицами эфира станем,

Мы устремимся в синеву небес,

Мы встретимся в луче рассвета раннем,

В крови проснувшихся весной древес,

Наш родич - зверь, средь вереска бродящий;

Одним дыханьем полон мир - живой и преходящий.

Пульсирует Земля, в себе неся

Перемеженье систол и диастол,

Рождение и смерть и всех и вся

Вал Бытия всеобщего сграбастал,

Едины птицы, камни и холмы,

Тот, на кого охотимся, и тот, чья жертва - мы.

От клетки к человеческой средине

Мы движемся взрослеющей чредой;

Богоподобны мы, но только ныне,

А прежде были разве что рудой

Не знающей ни гордости, ни горя,

Дрожащей протоплазмою в студеных недрах моря.

Златой огонь, владыка наших тел,

Нарциссам разверзающий бутоны,

И свет лилей, что серебристо-бел,

Хотят сойтись, преодолев препоны;

Земле подарит силу наша страсть,

Над царствами природы смерть утрачивает власть.

Подростка первый поцелуй, впервые

Расцветший гиацинт среди долин;

Мужчины страсть последняя, живые

Последние цветы взносящий крин,

Боящийся своей же стрелки алой,

И стыд в глазах у жениха - все это отсвет малый

Той тайны, что в тебе, земля, живет.

Для свадьбы - не один жених наряжен.

У лютиков, встречающих восход,

Миг разрешенья страсти столь же важен,

Как и для нас, когда в лесу, вдвоем,

Вбираем жизни полноту и вешний воздух пьем.

А час придет, нас погребут под тиссом;

Но ты воскреснешь, как шиповный куст,

Иль белым возродишься ты нарциссом,

И, вверясь ветру, возжелаешь уст

Его коснуться, - по привычке старой

Наш затрепещет прах, и вновь влюбленной станем парой.

Забыть былую боль придет пора!

Мы оживем в цветах трепетнолистных,

Как коноплянки, запоем с утра,

Как две змеи в кирасах живописных,

Мелькнем среди могил, - иль словно два

Свирепых тигра проскользим до логовища льва,

И вступим в битву! Сердце бьется чаще,

Едва представлю то, как оживу

В цветке расцветшем, в ласточке летящей,

Вручу себя природы торжеству,

Когда же осень на листву нагрянет

Первовладычица Душа последней жертвой станет.

Не забывай! Мы чувства распахнем

Друг другу, - ни кентавры, ни сильваны,

Ни эльфы, что в лесу таятся днем,

А в ночь - танцуют посреди поляны,

В Природу не проникнут глубже нас;

Дарован нам тончайший слух и дан зорчайший глаз,

Мы видим сны подснежников, и даже

Вольны услышать маргариток рост,

Как бор трепещет серебристой пряжей,

Как, дрогнув сердцем, вспархивает дрозд,

Как созревает клевер медоносный,

Как беркут легким взмахом крыл пронизывает сосны.

Любви не знавший - не поймет пчелу,

Что льнет к нарциссу, лепестки колебля

И углубляясь в золотую мглу;

Не тронет розу на вершине стебля.

Сверкает зелень юного листа

Чтоб мог поэт приблизить к ней влюбленные уста.

Ужель слабеет светоч небосвода

Иль для земли уменьшилась хвала

Из-за того, что это нас Природа

Преемниками жизни избрала?

У новых солнц - да будет путь высокий,

Вновь аромат придет в цветы, и в травы хлынут соки!

А мы, влюбленных двое, никогда

Пресытиться не сможем общей чашей,

Покуда блещут небо и вода,

Мы будем отдаваться страсти нашей,

Через эоны долгие спеша

Туда, где примет нас в себя Всемирная Душа!

В круговращенье Сфер мы только ноты,

В каденции созвездий и планет,

Но Сердце Мира трепетом заботы

Позволит позабыть о беге лет:

Нет, наша жизнь в небытие не канет,

Вселенная обнимет нас - и нам бессмертьем станет.

РЕДЬЯРД КИПЛИНГ

(1865 - 1936)

ДЛЯ ВОСХИЩЕНЬЯ

Индийский океан; покой;

Так мягок, так прозрачен свет;

Ни гребня на волне морской,

Лишь за кормою пенный след.

Взялись матросы за картеж;

Индийский лоцман нас ведет,

Величествен и смуглокож,

Поет в закат "Гляжу вперед".

Для восхищенья, для труда,

Для взора - мир необозрим,

Мне в нем судьбой была беда,

Но силы нет расстаться с ним.

Тут - смех метателей колец

И радостная болтовня;

Вот офицеры дам ведут

Увидеть окончанье дня.

Вся даль пережитых годов

Лежит на глади голубой.

Кругом толпа, но мнится мне,

Что я - наедине с собой.

О, как я много лет провел

В казарме, в лагере, в бою;

Порой не верю ничему,

Пролистывая жизнь мою.

Весь облик странных этих дней

В моем рассудке - как живой.

Я многого недосмотрел,

Но прочь плыву и сыт с лихвой.

Я столько книг перечитал

В казарме, средь полночной мглы;

Оценивая жребий свой,

Себя записывал в ослы.

За это знанье - босиком

Я в карцер шел, да и в тюрьму,

И восхищен был - мир велик,

В нем удивляешься всему.

Вот - созерцаю облака,

А вот - горбатые гряды:

Там, как казарменная печь,

Восходит Аден из воды.

Я помню эти берега,

Как будто здесь оставил след:

Я, отслуживший срок солдат,

Я, повзрослевший на шесть лет.

Моей девчонки помню плач,

Прощальный матушкин платок;

Я ни письма не получил

И ныне подвожу итог:

Все, что узнал, все, что нашел,

Все в душу запер я свою.

Я чувств не обращу в слова,

Но песнь вечернюю пою:

Для восхищенья, для труда,

Для взора - мир необозрим,

Мне в нем судьбой была беда,

Но силы нет расстаться с ним.

АНГЛИЙСКИЙ ФЛАГ

Над галереей, объятой пламенем, трепетал на флагштоке Юнион Джек, но когда в конце концов он обрушился, воздух взорвался криками толпы: казалось, происшедшее несет в себе некий символ.

Дэйли Пейперс

Морские ветра, скажите: поставится ли в вину

Презрение к Англии - тем, кто видел ее одну?

Раздражение обывателей, уличных бедолаг,

Вытьем и нытьем встречающих гордый Английский Флаг?

Может, у буров разжиться тряпицей, в конце концов,

Одолжить у ирландских лжецов, у английских ли подлецов?

Может, Бог с ним, с Английским Флагом, плевать, что есть он,

что нет?

Что такое Английский Флаг? Ветры мира, дайте ответ!

И Северный молвил: "У Бергена знает меня любой,

От острова Диско в Гренландии мною гоним китобой,

В сияньи полярной ночи, веленьем Божьей руки,

Мне - что лайнер загнать в торосы, что на Доггер - косяк трески.

Оковал я врата железом, ни огня не жалел, ни льдов:

Одолеть меня пожелали скорлупки ваших судов!

Я отнял солнце у них, превратился в смертельный шквал,

Я убил их, но флага сорвать не смог, сколько ни бушевал.

В ночь полярную белый медведь смотреть на него привык,

Узнавать его научился мускусный овцебык.

Что такое Английский Флаг? Меж айсбергами пройди,

Отыщи дорогу в потемках: Юнион Джек - впереди!"

Вымолвил Южный Ветер: "С Ямайки, с дальних Антил

Мимо тысячи островов я волнами прошелестил,

Где морским желудям и ежам, пеной буруны прикрыв,

Легенды древних лагун шепчет коралловый риф.

На самых малых атоллах я много раз побывал,

Развлекался кронами пальм, а потом устраивал шквал,

Но столь позабытого всеми островка я найти не смог,

Над которым Английским Флагом не венчался бы флагшток.

Возле мыса Горн с бушприта я звал его по-удальски,

Я гнал его к мысу Лизард - изодранным в клочки.

Я дарил его погибающим на дорогах морской судьбы,

Я швырял им в работорговцев, чтоб вольными стали рабы.

Он известен моим акулам, альбатросы знают его,

Страны под Южным Крестом признали его старшинство,

Что такое Английский Флаг? Море изборозди,

Иди на риск и не бойся: Юнион Джек - впереди!"

Восточный взревел: "На Курилах путь начинается мой,

Ветром Отчизны зовусь: я веду англичан домой.

Приглядывай за кораблями! Я поднимаю тайфун,

И как Прайю забил песком, так во прах сотру Коулун.

Джонка ползет еле-еле, цунами спешит чересчур.

Я вас без рейдов оставил, я разграбил ваш Сингапур.

Я поднял Хугли, как кобру, теперь считайте урон.

Ваши лучшие пароходы для меня не страшней ворон.

Лотосам не закрыться, пернатым не взвиться впредь,

Восточный Ветер заставит за Англию умереть

Женщин, мужчин, матерей, детей, купцов и бродяг:

На костях англичан воздвигнутый, реет Английский Флаг.

От вылинявшего знамени Осел норовит в бега,

Белого Леопарда пугают пути в снега.

Что такое Английский Флаг? Жизни не пощади,

Пересеки пустыню: Юнион Джек - впереди!"

Западный Ветер сказал: "Эскадры плывут сквозь шторм,

Пшеницу везут и скот обывателям на прокорм.

Меня считают слугою, я спину пред ними гну,

Покуда, рассвирепев, не пущу их однажды ко дну!

Над морем змеи тумана вблизи плывут и вдали.

Отмерив склянками время, друг другу ревут корабли.

Они страшатся грозы, но я синеву взовью

И встанут радуги в небо, и сойдутся двое в бою.

Полночью или полднем - одинаково я упрям:

Вспорю корабельное днище, всех отправлю к морским угрям.

Разбитые легионы, вы сделали первый шаг:

В пучину вступаете вы, и реет Английский Флаг.

Вот он в тумане тонет, роса смерзается в лед.

Свидетели - только звезды, бредущие в небосвод.

Что такое Английский Флаг? Решайся, не подведи

Не страшна океанская ширь, если Юнион Джек впереди!"

ГОРОДУ БОМБЕЮ

Гордость - удел городов.

Каждый город безмерно горд:

Здесь - гора и зелень садов,

Там - судами забитый порт.

Он хозяйствен, он деловит,

Числит фрахты всех кораблей,

Он осмотр подробный творит

Башен, пушечных фитилей,

Город Городу говорит

"Позавидуй, повожделей!"

Те, кто в городе рос таком,

Редко путь выбирают прямой,

Но всегда мечтают тайком,

Словно дети, - прийти домой.

У чужих - чужая семья,

В странах дальних не сыщешь родни,

Словно блудные сыновья,

Считают странники дни,

И клянут чужие края

За то, что чужие они).

(Но уж славу родной земли,

Что превыше всех прочих слав,

Сберегают в любой дали

Пуще всех дарованных прав:

И гордятся, как короли,

Клятву именем родины дав).

Слава Богу, отчизной мне

Не далекие острова,

Я судьбою доволен вполне

Далеко не из щегольства,

Нет, поклон родимой стране

За святые узы родства.

Может быть, заплыв за моря,

Наглотавшись горьких харчей,

Ты утешишься, говоря:

Мол, неважно, кто я и чей.

(Ни по службе, ни ради наград

Принят в лоно я этой страной;

Я нимало не виноват,

Что люблю я город родной,

Где за пальмами в море стоят

Пароходы над мутной волной).

Ныне долг я должен вернуть,

И за честь теперь я почту

Снова пуститься в путь,

Причалить в родном порту.

Да сподоблюсь чести такой:

Наслужившись у королей

(Аккуратность, честность, покой),

Сдать богатства моих кораблей;

Все, что есть, тебе отдаю,

Верность дому родному храня:

Город мой, ты сильней меня,

Ибо взял ты силу мою!

К ТРАПУ!

К трапу, к трапу, к трапу, к трапу дружно прем:

Шесть лет отслужил - окончил срок минувшим сентябрем.

Лежат убитые в земле - что ж, их Господь призвал.

А наш пароход набит углем: солдат отвоевал.

Помчим вот-вот, помчим вот-вот

Прочь по волне морской;

Время не трать, тащи свою кладь,

Сюда нам опять - на кой?

Сыграем свадьбу, Мэри-Энн,

Теперь пойдем житье!

Есть у меня шиллинг на три дня:

Солдат отслужил свое!

И "Малабар" и "Джамна" сейчас поднимут якоря,

Матросы лишь приказа ждут - и в даль, через моря!

Что, с пьяных глаз займем сейчас Хайберский перевал?

Нет, нынче поплывем домой: солдат отвоевал.

Нас в Портсмут отвезут, в туман, в дожди и в холода,

Мундир индийский - смех и грех; да, впрочем, не беда.

Нас очень скоро съест плеврит, и все пойдет вразвал.

Но - к черту сырость и болезнь: солдат отвоевал!

К трапу, к трапу, к трапу, если не дурак!

Ишь, новичков понавезли - знать, будущих вояк!

Что ж, постреляйте вместо нас, а срок в шесть лет - не мал.

Эй, как там в Лондоне дела? Наш брат отвоевал!

К трапу, к трапу, к трапу - бьются в лад сердца

Во славу всех британских дам и доброго жбана пивца!

Полковник, полк и кто там еще, кого я не назвал,

Спаси вас Господи! Урра! Наш брат - отвоевал!

Помчим вот-вот, помчим вот-вот

Прочь по волне морской;

Время не трать, тащи свою кладь,

Сюда нам опять - на кой?

Сыграем свадьбу, Мэри-Энн,

Теперь пойдет житье!

Есть у меня шиллинг на три дня:

Солдат отслужил свое!

УРОК

(1899-1902)

(Англо-бурская война)

Признаемся по-деловому, честно и наперед:

Мы получили урок, а в прок ли нам он пойдет?

Не отчасти, не по несчастью, не затем, что пошли на риск,

А наголову, и дочиста, и полностью, и враздрызг,

Иллюзиям нашим - крышка, все - к старьевщику и на слом,

Мы схлопотали урок и, надо сказать, поделом.

Отнюдь не в шатрах и рощах изучали наши войска

Одиннадцать градусов долготы африканского материка,

От Кейптауна до Мозамбика, вдоль и поперек,

Мы получили роскошный, полномасштабный урок.

Не воля Небес, а промах - если армию строишь ты

По образу острова семь на девять, смекай, долготы-широты:

В этой армии - все: и твой идеал, и твой ум, и твоя муштра.

За это все получен урок - и спасибо сказать пора.

Двести мильонов истина стоит, а она такова:

Лошадь быстрей пешехода, а четыре есть два плюс два.

Четыре копыта и две ноги - вместе выходит шесть.

Обучиться такому счету нужно почесть за честь.

Все это наши дети поймут (мы-то с фактом - лицом к лицу!);

Лордам, лентяям, ловчилам урок - отнюдь не только бойцу.

Закосневшие, ожиревшие пусть его усвоят умы.

Денег не хватит урок оплатить, что схлопотали мы.

Ну, получил достоянье - гляди, его не угробь:

Ошибка, если усвоена - та же алмазная копь.

На ошибках, конечно, учатся, - жаль, что чаще наоборот.

Мы получили урок, да только впрок ли пойдет?

Ошибку, к тому же такую, не превратишь в торжество.

Для провала - сорок мильонов причин, оправданий - ни одного.

Поменьше слов, побольше труда - на этом вопрос закрыт.

Империя получила урок. Империя благодарит!

БРИТАНСКИЕ РЕКРУТЫ

Если рекрут в восточные заслан края

Он глуп, как дитя, он пьян, как свинья,

Он ждет, что застрелят его из ружья,

Но становится годен солдатом служить,

Солдатом, солдатом, солдатом служить,

Солдатом, солдатом, солдатом служить,

Солдатом, солдатом, солдатом служить,

Слу-жить - Королеве!

Эй, вы, понаехавшие щенки!

Заткнитесь да слушайте по-мужски.

Я, старый солдат, расскажу напрямки,

Что такое солдат, готовый служить,

Готовый, готовый, готовый служить... - и т. д.

Не сидите в пивной, говорю добром,

Там такой поднесут вам едучий ром,

Что станет башка - помойным ведром,

А в виде подобном - что толку служить,

Что толку, что толку, что толку служить... - и т. д.

При холере - пьянку и вовсе долой,

Кантуйся лучше трезвый и злой,

А хлебнешь во хмелю водицы гнилой

Так сдохнешь, а значит - не будешь служить...

Не будешь, не будешь, не будешь служить... - и т. д.

Но солнце в зените - твой худший враг,

Шлем надевай, покидая барак,

Скинешь - тут же помрешь, как дурак,

А ты между тем - обязан служить,

Обязан, обязан, обязан служить... - и т. д.

От зверюги-сержанта порой невтерпеж,

Дурнем будешь, если с ума сойдешь,

Молчи, да не ставь начальство ни в грош

И ступай, пивцом заправясь, служить,

Заправясь, заправясь, заправясь, служить... - и т. д.

Жену выбирай из сержантских вдов,

Не глядя, сколько ей там годов,

Любовь - не заменит прочих плодов:

Голодая, вовсе не ловко служить.

Неловко, неловко, неловко служить... - и т. д.

Коль жена тебе наставляет рога,

Ни к чему стрелять и пускаться в бега;

Пусть уходит к дружку, да и вся недолга,

Кто к стенке поставлен - не может служить,

Не может, не может, не может служить... - и т. д.

Коль под пулями ты и хлебнул войны

Не думай смыться, наклавши в штаны,

Убитым страхи твои не важны,

Вперед - согласно долгу, служить,

Долгу, долгу, долгу служить... - и т. д.

Если пули в цель не ложатся точь-в-точь.

Не бубни, что винтовка, мол, сучья дочь,

Она ведь живая и может помочь

Вы вместе должны учиться служить.

Учиться, учиться, учиться служить... - и т. д.

Задерут зады, словно бабы, враги

И попрут на тебя - вышибать мозги,

Так стреляй - и Боже тебе помоги,

А вопли врагов не мешают служить.

Мешают, мешают, мешают служить... - и т. д.

Коль убит командир, а сержант онемел,

Спокойно войди в положение дел.

Побежишь - все равно не останешься цел.

Ты жди пополненья, решивши служить,

Решивши, решивши, решивши служить... - и т. д.

Но коль ранен ты и ушла твоя часть,

Чем под бабьим афганским ножом пропасть,

Ты дуло винтовки сунь себе в пасть,

И к Богу иди-ка служить,

Иди-ка, иди-ка, иди-ка служить,

Иди-ка, иди-ка, иди-ка служить,

Иди-ка, иди-ка, иди-ка служить,

Слу-жить - Королеве!

МАРШ "СТЕРВЯТНИКОВ"

Ммарш! Портки позадубели, как рогожи.

При! Упрешься в зачехленное древко.

При! Бабенок любопытствующих рожи

Не утащишь за собою далеко.

Ша! Нам победа хрен достанется.

Ша! Нам не шествовать в блистательном строю!

Будешь ты, усвой,

Стервятникам жратвой,

Вот и все, что нам достанется в бою!

Лезь! На палубу, от борта и до борта.

Стой, поганцы! Подобраться, срамота!

Боже, сколько нас сюда еще не вперто!

Ша! Куда мы - не известно ни черта.

Ммарш! И дьявол-то ведь не чернее сажи!

Ша! Еще повеселимся по пути!

Брось ты бабу вспоминать, не думай даже!

Ша! Женатых нынче, Господи, прости!

Эй! Пристроился - посиживай, не сетуй.

(Слышьте, чай велят скорее подавать!)

Завтра вспомните, подлюги, чай с галетой,

Завтра, суки, вам блевать - не разблевать!

Тпру! Дорогу старослужащим, женатым!

Барахлом забили трапы, черт возьми!

Ша! Под ливнем ждать погрузки нам, солдатам,

Здесь, на пристани, приходится с восьми!

Так стоим под конной стражей час который,

Всех тошнит, хотя не начало качать.

Вот ваш дом! А ну заткнитесь, горлодеры!

Смирно! Черти, стройсь на палубе! Молчать!

Ша! Нам победа на фиг не достанется!

Ша! Нам не шествовать в блистательном строю!

(Н-да-с! Адью!)

Ждет нас на обед

Гриф, известный трупоед.

Вот и все, что нам достанется в бою! (Гип-урра!)

И шакалья рать

Тоже хочет жрать.

Вот и все, что нам достанется в бою! (Гип-урра!)

Будешь ты, усвой,

Стервятникам жратвой!

Вот и все, что нам достанется в бою!

МАРОДГРЫ

Если яйца ты фазаньи хоть однажды воровал,

Иль белье с веревки мокрое упер,

Иль гуся чужого лихо в вещмешок к себе совал

Раскумекаешь и этот разговор.

Но армейские порядки неприятны и несладки,

Здесь не Англия, подохнешь ни за грош.

(Рожок: Не врешь!)

Словом, не морочься вздором, раз уж стал ты мародером,

Так что

(Хор) Все - в дрожь! Все в дрожь! Даешь! Даешь Гра - беж!

Гра-беж! Гра-беж!

Ох, грабеж!

Глядь, грабеж!

Невтерпеж прибарахлиться, невтерпеж!

Кто силен, а кто хитер,

Здесь любой - заправский вор!

Все на свете не сопрешь! Хорош! Гра - беж!

Хапай загребущей лапой! Все - в дрожь! Даешь!

Гра - беж! Гра - беж! Гра - беж!

Чернорожего пристукнешь - так его не хорони,

Для чего совался он в твои дела?

Благодарен будь фортуне, - да и краги помяни,

Коль в нутро твое железка не вошла.

Пусть его зароют Томми - уж они всегда на стреме,

Знают - если уж ограбим, так убьем.

И на черта добродетель, если будет жив свидетель?

Поучитесь-ка поставить на своем!

(Хор) Все - в дрожь!.. и т. д.

Если в Бирму перебросят - веселись да в ус не дуй,

Там у идолов - глаза из бирюзы.

Ну, а битый чернорожий сам проводит до статуй,

Так что помни мародерские азы!

Доведут тебя до точки - тут полезно врезать в почки,

Что ни скажет - все вранье: добавь пинка!

(Рожок: Слегка!)

Ежели блюдешь обычай - помни, быть тебе с добычей,

А в обычай - лупцевать проводника.

(Хор) Все - в дрожь!.. - и т. д.

Если прешься в дом богатый, баба - лучший провожатый,

Но - добычею делиться надо с ней.

Сколько ты не строй мужчину, но прикрыть-то надо спину,

Женский глаз в подобный час - всего верней.

Ремесло не смей порочить: прежде чем начнешь курочить,

На кладовки не разменивай труда:

(Рожок: Да! Да!)

Глянь под крышу! Очень редко хоть ружье, хоть статуэтка

Там отыщется, - поверьте, господа.

(Хор) Все - в дрожь!.. - и т. д.

И сержант, и квартирмейстер, ясно, долю слупят с вас

Отломите им положенную мзду.

Но - не вздумайте трепаться про сегодняшний рассказ,

Я-то сразу трачу все, что украду.

Ну, прощаемся, ребята: что-то в глотке суховато,

Разболтаешься - невольно устаешь.

(Рожок: Не врешь!)

Не видать бы вам позора, эх, нахлебнички Виндзора,

А видать бы только пьянку да дележ!

(Хор) Да, грабеж!

Глядь, грабеж!

Торопись прибарахлиться, молодежь!

Кто силен, а кто хитер,

Здесь любой - матерый вор.

Жаль, всего на свете не сопрешь! Хо-рош! Гра-беж!

Грабеж!

Служишь - хапай! Всей лапой! Все - в дрожь!

Все - в дрожь! Гра-беж! Гра-беж! Гра-беж!

СТЕЛЛЕНБОС

Генерал чертыхнулся, заслышав пальбу,

И велел, чтобы выяснил вестовой:

Что за кретин искушает судьбу?

Что за осел принимает бой?

Того и гляди - пойдет заваруха,

А там и кокнут кого невзначай!

Чтоб не пер, зараза, поперек приказа,

Он самочинцу влепил нагоняй.

Все шестеренки да винтики,

Да разные палки в колеса,

Начальники наши горды

(Тяжелы же у них зады!),

Но пуще всей чехарды

Боятся они Стелленбоса!

Большую пыль пустил генерал!

Генерал учинил большой разнос!

Генерал "ничего такого не ждал",

А буры нам натянули нос!

Не сидеть бы нам, как клушам на яйцах,

Мы успели бы брод перейти без потерь

Но чертовы буры, спасая шкуры,

Смотались, и хрен их проймешь теперь!

Польстился на ферме спать генерал,

Приглянулся уж очень дом на холме,

Простудиться, видите ли, не желал,

И до ночи мы копались в дерьме.

Покуда мы разбивали лагерь,

Он подремал над книгой слегка.

А во время в это буры де Вета

Просочились сквозь наши войска!

Ведь видел же он, что буры с гор

Нахально глядят на нас в упор,

Но он к подножию нас припер.

Заявив, что любая тревога - вздор.

Генерал не желал рисковать разведкой,

Не стал обстреливать горный кряж

Он чуял в кармане Орден Бани

И созерцал окрестный пейзаж.

Он выклянчил орден, но не утих

(Молчали прочие, как в гробу),

Навесив медали на крыс штабных,

Он выехал на солдатском горбу!

Он будто не знал, что кругом - холера,

На того, кто стрелял, он свалил вину,

Он тявкал шавкой, грозил отставкой

И на полгода прогадил войну!

Все шестеренки да винтики,

Да разные палки в колеса,

Начальники держат бразды,

И пока что еще горды

Но пуще всей чехарды

Боятся они Стелленбоса!

СТОРОЖЕВОЙ ДОЗОР НА МОСТУ В КАРРУ

"...и будут дополнительные отряды

по охране моста через Кровавую Реку".

Приказ по округу: линии коммуникаций.

Южноафриканская война

Стремительно над пустыней

Смягчается резкий свет,

И вихрем изломанных линий

Возникает горный хребет.

Вдоль горизонта построясь,

Разрезает кряж-исполин

Небес берилловый пояс

И черный мускат долин.

В небе зажгло светило

Красок закатных гроздь

Охра, лазурь, белила,

Умбра, жженая кость.

Там, над обрывом гранитным,

Звезды глядят в темноту

Резкий свисток велит нам

Сменить караул на мосту.

(Стой до седьмого пота

У подножия гор

Не армия, нет - всего-то

Сторожевой дозор.)

Скользя на кухонных отбросах,

На банках из-под жратвы,

На выгоревших откосах,

На жалких пучках травы

Выбрав путь покороче,

Мы занимаем пост

И это начало ночи

Для стерегущих мост.

Мы слышим - овец в корали

Гонит бушмен-пастух,

И звон остывающий стали

Ловит наш чуткий слух.

Воет шакалья стая;

Шуршат в песчаной пыли,

С рыхлых откосов слетая,

Комья сухой земли.

Звезды в холодных безднах

Мерцают ночь напролет,

И на сводах арок железных

Почиет небесный свод.

Покуда меж дальних склонов

Не послышится перестук,

Не вспыхнут окна вагонов,

Связующих север и юг.

Нет, не зря ты глаза мозолишь

Бурам, что пялятся с гор,

Не армия, нет - всего лишь

Сторожевой дозор.

О радость короткой встречи!

И тянемся мы на свет,

За глотком человечьей речи,

За охапкой старых газет.

Радость пройдет так скоро

Но дарят нам небеса

Обрывки чужого спора,

Женские голоса.

Когда же огней вереница

Погаснет за склоном холма

Тьма ложится на лица

В сердце вступает тьма.

Одиночество и забота

Вот и весь разговор.

Не армия, нет - всего-то

Сторожевой дозор.

ДВА ПРИГОРКА

Только два африканских пригорка,

Только пыль и палящий зной,

Только тропа между ними,

Только Трансвааль за спиной,

Только маршевая колонна

В обманчивой тишине

Внушительно и непреклонно

Шагающая по стране.

Но не смейся, встретив пригорок,

Улыбнувшийся в жаркий час,

Совершенно пустой пригорок,

За которым - Пит и Клаас,

Будь зорок, встретив пригорок,

Не объявляй перекур.

Пригорок - всегда пригорок,

А бур - неизменно бур.

Только два африканских пригорка,

Только дальний скалистый кряж,

Только грифы да павианы,

Только сплошной камуфляж,

Только видимость, только маска

Только внезапный шквал,

Только шапки в газетах: "Фиаско",

Только снова и снова провал.

Так не смейся, встретив пригорок,

Неизменно будь начеку,

За сто миль обойди пригорок,

Полюбившийся проводнику,

Будь зорок, встретив пригорок,

Не объявляй перекур:

Пригорок - всегда пригорок,

А бур - неизменно бур.

Только два африканских пригорка,

Только тяжких фургонов след.

Только частые выстрелы буров,

Только наши пули в ответ,

Только буры засели плотно,

Только солнце адски печет...

Только - "всем отступать поротно",

Только - "вынужден дать отчет".

Так не смейся, встретив пригорок,

Берегись, если встретишь два,

Идиллический, чертов пригорок,

Приметный едва-едва,

Будь зорок, встретив пригорок,

Не объявляй перекур:

Пригорок - всегда пригорок,

А бур - неизменно бур.

Только два африканских пригорка,

Ощетинившихся, как ежи,

Захватить их не больно сложно,

А попробуй-ка удержи,

Только вылазка из засады,

Только бой под покровом тьмы,

Только гибнут наши отряды,

Только сыты по горло мы!

Так не смейся над жалким пригорком

Он достался нам тяжело;

Перед этим бурым пригорком,

Солдат, обнажи чело,

Лишь его не учли штабисты,

Бугорка на краю земли,

Ибо два с половиной года

Двух пригорков мы взять не могли.

Так не смейся, встретив пригорок,

Даже если подписан мир,

Пригорок - совсем не пригорок,

Он одет в военный мундир,

Будь зорок, встретив пригорок,

Не объявляй перекур:

Пригорок - всегда пригорок,

А бур - неизменно бур!

ЮЖНАЯ АФРИКА

Что за женщина жила

(Бог ее помилуй!)

Не добра и не верна,

Жуткой прелести полна,

Но мужчин влекла она

Сатанинской силой.

Да, мужчин влекла она

Даже от Сен-Джаста,

Ибо Африкой была,

Южной Африкой была,

Африкой - и баста!

В реках девственных вода

Напрочь пересохла,

От огня и от меча

Стала почва горяча,

И жирела саранча,

И скотина дохла.

Много страсти сберегла

Для энтузиаста,

Ибо Африкой была,

Южной Африкой была,

Африкой - и баста!

Хоть любовники ее

Не бывали робки,

Уделяла за труды

Крохи краденой еды,

Да мочу взамен воды,

Да кизяк для топки.

Забивала в глотки пыль,

Чтоб смирнее стали,

Пронимала до кости

Лихорадками в пути,

И клялись они уйти

Прочь, куда подале.

Отплывали, но опять,

Как ослы, упрямы,

Под собой рубили сук,

Вновь держали путь на юг,

Возвращались под каблук

Этой дикой дамы.

Все безумней лик ее

Чтили год от года,

В упоенье, в забытьи

Отрекались от семьи,

Звали кладбища свои

Алтарем народа.

Кровью куплена твоей,

Слаще сна и крова,

Стала больше, чем судьбой,

И нежней жены любой

Женщина перед тобой

В полном смысле слова!

Встань! Подобная жена

Встретится нечасто

Южной Африке салют,

Нашей Африке салют,

Нашей собственной салют

Африке - и баста!

ПЭДЖЕТ, ЧЛЕН ПАРЛАМЕНТА

Как уцелеть под бороной

Известно жабе лишь одной;

Однако бабочка с высот

Советы жабе подает.

Член Парламента Пэджет был говорлив и брехлив,

Твердил, что жара индийская - азиатский Солнечный Миф.

Месяца на четыре он приперся к нам в ноябре,

Но я был жесток, я сказал: уедешь лишь в сентябре.

В марте запел кокил: Пэджету горя нет,

Отдыхая, зовет меня Чванный брахман, дармоед,

Позже - розы стали цвести. Был гость весьма вдохновен,

Утверждал, что жара безвредна - Пэджет, парламентский член.

Привязалась в апреле потница: зноем дохнуло с небес.

Москиты, песчаные осы знали: Пэджет - деликатес.

Опухшее и пятнистое, прибитое существо!

Опахала братьев-арийцев мало спасали его.

В мае бури пошли пылевые; Пэджет совсем приугас,

Прелести нашего климата вкушая за часом час.

Пиво хлебал дней десять - и дохлебался, подлец;

Лихорадку схватил небольшую - решил, что уже конец.

В июне - дизентирия, вещь простая для наших мест.

Согнулся осанистый Пэджет, стал говорить про отъезд.

Слова дармоед, брахман - не были больше в ходу,

Он дивился тому, что люди выживают в таком аду.

Трясучку схватил в июле, сущие пустяки.

Пэджет сказал: от холеры помирать ему не с руки,

Ныл про восточную ссылку, вспоминал со слезами семью,

Но я-то почти семь лет уже не видел мою.

Однажды - всего-то сто двадцать, знаем такую жару!

В обморок хлопнулся Пэджет, с трудом плетясь по двору.

Пэджет, клятвопреступник, сбежал, вполне изучив

На собственной шкуре, на практике - что такое Солнечный Миф.

Я его проводил с усмешкой, но был душою жесток:

Сколько же дурней пишет, что рай на земле - Восток.

Да притом еще и пытается править в такой стране...

Еще одного такого пошли, о Господи, мне!

МУНИЦИПАЛЬНАЯ ХРОНИКА

Болезней в Хезабаде, Бинкс,

Все меньше! Как же так?

О, чистота сортирных трую

Есть высшее из благ!

Я это осознал навек!

Сказал честнейший человек.

Под вечер в августе, в костюм белейший мой одет,

Я объезжал наш Хезабад: прогулка не во вред.

Вруд мой уэльский жеребец увидел: мчится слон,

Он ждет супружеских утех - и скачет под уклон!

Слон без погонщика! И я решил, судьбу кляня,

Что за слониху этот слон решил принять меня.

К чему такая встреча мне? Чтоб не терять лица,

Я в город повернул скорей, хлестнувши жеребца.

Коляска затрещала вдруг, и проклял я судьбу:

Уэльсец вытяхнул меня - в сортирную трубу,

Затем последовал удар: с трудом припомяну

Моей коляски бедной хруст, доставшейся слону.

Дыша миазмами во тьме, я понял, что погиб;

В коллектор главный я пополз, над ухом чуя хрип:

В четыре фута у трубы должна быть ширина,

Лишь дюйм - от головы моей до хобота слона.

Слон все ревел, и я в трубе запуган был весьма,

Но глубже влезть уже не мог в густой затор дерьма.

Со страха мерз я и стоял, судьбу свою кляня,

А слон все так же норовил добраться до меня.

Хоть он промазал - мне с тех пор досталась седина.

Потом погонщик прибежал и отогнал слона.

Я двинул в городской совет и даже не был груб:

Я предъявил себя - и нет с тех пор забитых труб.

Вы верить можете в дренаж, - мол, все пробьет само,

Покуда вы, как стебелек, не въежитесь в дерьмо.

Я - верю только в чистку труб...

К здоровью путь - прямой:

Пусть, кто не верит, повторит печальный опыт мой.

БУДДА В КАМАКУРЕ

А в Камакуре есть японский идол.

На Узкий Путь Ты пролил свет,

До Дня Суда - через Тофет.

Язычников храни от бед

Пред Буддою в Камакуре.

Здесь тоже Путь, хотя не Твой,

В нем тоже светоч мировой,

Наставник бодхисатв живой

Он, Будда из Камакуры.

Он чужд и страсти и борьбе,

Он и не знает о Тебе,

Не восставляй препон судьбе

Его детей в Камакуре!

Он европейцам не грозит,

Пусть от курильниц дым скользит,

Смывая страх и мелкий стыд

Молящихся в Камакуре.

Постигнешь, гордость отреша,

Сколь эта вера хороша,

Тебе откроется Душа

Востока - здесь, в Камакуре.

Да - речь Ананды на устах:

О воплощеньях в рыб и птах,

Учитель здесь - во всех мечтах,

И сладок ветр в Камакуре.

От золотых, прикрытых век

Не скрыто: век сменяет век,

Но Лотос - воссиял навек

От Бирмы до Камакуры.

И слышен в воздухе густом

Тибетских барабанов гром;

Звучит: Ом мани падме ом

Всем странам из Камакуры.

Бенарес - не уберегли,

Бодхгайя древняя - в пыли,

Грозить враги теперь пришли

И Будде и Камакуре.

Среди туристов, суеты

Руина злата, нищеты,

О, как в себя вмещаешь ты

Великий смысл, Камакура?

Моленья длятся и поднесь.

Задумайся и строго взвесь:

Не Бог ли облачился здесь

В златую плоть, в Камакуре?

ЗАУПОКОЙНАЯ

(С.Дж.Родс, похоронен в Матоппосе, апреля 10 числа, 1902)

Когда хоронят короля

Тоскуя и скорбя,

Печалью полнится земляЮ

Приемля прах в себя.

Конечно, каждый должен пасть,

У всех судьба одна:

Но Власть обречена во Власть

И жить обречена.

Он вдаль смотрел, поверх голов,

Сквозь время, сквозь года,

Там в муках из его же слов

Рождались города;

Лишь мыслью действуя благой

Сколь мал бы ни был срок,

Один народ в народ другой

Преобразить он мог.

Он кинул свой прощальный взор

На цепь минувших лет,

Через гранит, через простор,

Что солнцем перегрет.

Отвагою души горя,

Герой рассеял тьму,

Тропу на север проторя

Народу своему.

Доколь его достало дней

И не сгустилась мгла

Империя слуги верней

Найти бы не смогла.

Живой - Стране был отдан весь,

Теперь - Господь, внемли!

Его душа да станет здесь

Душой его земли!

ГАНГА ДИН

Радость в джине да в чаю

Тыловому холую,

Соблюдающему штатские порядки.

Но едва дойдет до стычки,

Что-то все хотят водички

И лизать готовы водоносу пятки.

А индийская жара

Пропекает до нутра,

Повоюй-ка тут, любезный господин!

Я как раз повоевал,

И - превыше всех похвал

Полковой поилка был, наш Ганга Дин.

Всюду крик: Дин! Дин! Дин!

Колченогий дурень Ганга Дин!

Ты скорей-скорей сюда!

Где-ка там вода-вода!

Нос крючком, зараза, Ганга Дин!

Он - везде и на виду,

Глянь - тряпица на заду,

А как спереди - так вовсе догола.

Неизменно босиком

Он таскался с бурдюком

Из дубленой кожи старого козла.

Нашагаешься с лихвой

Хоть молчи, хоть волком вой,

Да еще - в коросте пота голова;

Наконец, глядишь, привал;

Он ко всем не поспевал

Му дубасили его не разщ, не два.

И снова: Дин! Дин! Дин!

Поворачивайся, старый сукин сын!

Все орут на бедолагу:

Ну-ка, быстро лей во флягу,

А иначе - врежу в рожу, Ганга Дин!

Он хромает день за днем,

И всегда бурдюк при нем,

Не присядет он, пока не сляжет зной;

В стычках - Боже, помоги,

Чтоб не вышибли мозги!

Ну, а он стоит почти что за спиной.

Если мы пошли в штыки

Он за нами, напрямки,

И всегда манером действует умселым.

Если ранят - из-под пуль

Вытащит тебя, как куль:

Грязнорожий, был в душе он чисто-белым.

Опять же: Дин! Дин! Дин!

Так и слышишь, заряжая карабин,

Да еще по многу раз!

Подавай боеприпас,

Подыхаем, где там чертов Ганга Дин!

Помню, как в ночном бою

В отступающем строю

Я лежать остался, раненый, один,

Мне б хоть каплю, хоть глоток

Все ж пустились наутек,

Но никак не старина, не Ганга Дин.

Вот он, спорый, как всегда;

Вот - зеленая вода

С головастиками, - слаще лучших вин

Оказалась для меня!

Между тем из-под огня

Оттащил меня все тот же Ганга Дин!

А рядом: Дин! Дин! Дин!

Что ж орешь ты, подыхающий кретин?

Ясно, пуля в селезенке,

Но взывает голос тонкий:

Ради Бога, Ради Бога, Ганга Дин!

Он меня к носилкам нес,

Грянул выстрел - водонос

Умер с подлинным достоинством мужчин,

Лишь сказал тихонько мне:

Я надеюсь, ты вполне

Был водой доволен - славный Ганга Дин.

Ведь и я к чертям пойду:

Знаю, встретимся в аду,

Где без разницы - кто раб, кто господин;

Но поилка наш горазд:

Он и там хлеьбнуть мне даст,

Грешных душ слуга надежный, Ганга Дин!

Да уж - Дин! Дин! Дин!

Посиневший от натуги Ганга Дин,

Пред тобой винюсь во многом,

И готов поклсться Богом:

Ты честней меня и лучше, Ганга Дин!

ШИЛЛИНГ В ДЕНЬ

Я старый О'Келли, мне зорю пропели

И Дублин и Дели - с фортов и с фронтов,

Гонконг, Равалпинди,

На Ганге, на Инде,

И вот я готов: у последних... портов.

Чума и проказа, тюрьма и зараза,

Порой от приказа - мозги набекрень,

Но стар я и болен,

И вот я уволен,

Мой кошт хлебосолен: по шиллингу в день.

Хор: Да, за шиллинг в день

Расстараться не лень! """""""""""""""""""""""""

Как его выслужить - шиллинг-то в день?

Рехнешься на месте - скажу честь по чести,

Как вспомню о вести: на флангах - шиит,

Он с фронта, он с тыла!

И сердце застыло;

Без разницы было, что буду убит.

Ну что ж, вероятно, жене неприятно,

Чтобы мне, господа,

Не стоять в холода

Возле биржи труда, - не возьмете ль в курьеры?

Общий хор: Зачислить в курьеры:

О, счастье без меры,

Вот старший сержант - он зачислен в курьеры!

На него взгляни,

Все помяни,

До воинской пенсии вплоть

ГОСПОДЬ, КОРОЛЕВУ ХРАНИ!

ШИВА И КУЗНЕЧИК

Шива, сеятель злаков, гонитель небесных туч,

В наидревнейшие годы грозен был и могуч,

Он назначил каждому участь, работу и пищу деля,

Не позабыл никого, от нищего до короля.

Все он создал - Шива-Охранитель,

Бог великий! Бог великий! Все он сотворил:

Колючки для верблюдов и сено для коров,

Материнское сердце - лишь для тебя; спи сынок мой,

и будь здоров.

Пшеницу дал он богатым и просо дал беднякам,

Ходящим за подаяньем - отбросы и рваный хлам,

Пусть бык достанется тигру, стервятнику - падаль глотать,

Бездомным волкам назначил с голоду кости глодать.

Никто не вознесся слишком, никто не остался наг.

Стояла Парвати рядом, следя за раздачей благ.

Подурачить решила Шиву - то-то смеху будет, гляди!

И маленького кузнечика спрятала на груди.

Закончен раздел; богиня спросила, скрывая смех:

Властелин миллионов ртов, накормил ли ты вправду всех?

Шива, смеясь, ответил: Раздача благ - позади.

Сыт даже тот, которого спрятала ты на груди.

Богиня достала кузнечика - был слишком ясен намек.

Увидела: Меньший из Меньших грызет зеленый листок.

Пара Парвати перед Шивой, не подъемля в молитве глаз:

В самом деле бог напитал все живое в единый час.

Все он создал - Шива-охранитель,

Бог великий! Бог великий! Все он сотворил:

Колючки для верблюдов и сено для коров,

Материнское сердце - лишь для тебя; спи сынок мой,

и будь здоров.

НАПУТСТВИЕ

КОЛЬ УДАЛОСЬ МНЕ ВАМ ПОМОЧЬ

И ПОЗАБАВИТЬ ВАС

ТО ПУСТЬ ТЕПЕРЬ КОСНЕТСЯ НОЧЬ

МОИХ УСТАЛЫХ ГЛАЗ.

НО ЕСЛИ Б СНОВА В ТИШИНЕ

ПРЕД ВАМИ Я ВОЗНИК

ТО ВОПРОШАЙТЕ ОБО МНЕ

ЛИШЬ У МОИХ ЖЕ КНИГ/

"""

ИЗ ПОЭТОВ ИРЛАНДИИ

УИЛЬЯМ БАТЛЕР ИЕЙТС

(1865-1939)

РАЗМЫШЛЕНИЯ

ВО ВРЕМЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

I

Родовые усадьбы

В богатом доме, средь куртин в цвету,

Вблизи холмов, вблизи тенистой рощи,

Жизнь бьет ключом, отринув суету,

Лиясь, как дождь, пока достанет мощи,

Расплескиваясь, рвется в высоту,

Чредует формы посложней, попроще,

Меняясь в них, дабы ценой любой

Не стать машиною, не стать рабой.

Мечты! Но и Гомеру бы, похоже,

Не петь, коль скоро бы не знать ему

Мерцанья черных янтарей, - и все же

Привычно думать нашему уму

О раковинах на прибрежном ложе,

С отливом не вернувшихся во тьму

Глубин, что и они когда-то были

Наследственною мерой изобилий.

Жестокий человек и деловой

Назначил зодчим, столь же деловитым,

Исполнить в камне план заветный свой:

На диво всем потомкам-сибаритам

Воздвигнуть символ чести родовой.

Но от мышей спастись ли даже плитам?

Десятилетья минут - и, глядишь,

Наследник мраморов - всего лишь мышь.

Но что, коль этот парк, где крик павлинов

Ночной порой звучит среди террас,

И где Юнона, склепный свод покинув,

Богам лужаек зрима каждый час,

Где посреди древесных исполинов

Дается нам отдохновенье глаз

Что, если все, что здесь доступно въяве,

Замена нашей гордости и славе?

Что, если герб, взирающий с дверей,

Гнездо традиций, древних и упрямых,

Блуждание вдоль зал и галерей,

Портреты предков в золоченых рамах,

Достоинство семейных алтарей.

Покоящихся в вечных фимиамах

Что, если цели нет у них иной:

Заменой быть для гордости больной?

II

Мой дом

Седая древность башни и моста,

Старинный дом в кругу оград просторном,

Кремнистая земля;

Символика цветущего куста

Меж вязами и одичалым терном;

Ветр зашумит, суля

Часы дождя и хлада,

И промелькнет на миг

Взволнованный кулик,

Заслыша топот и мычанье стада.

Ступени, свод, камин, бумажный лист,

Исписанный, холодный подоконник.

Да, в комнате такой

Виденье облекал панегирист,

Певец "Иль Пенсерозо" и платоник,

Туманною строкой,

И было въяве зримо,

Как, робко трепеща,

Полночная свеща

В окне мерцала всем, бредущим мимо.

Здесь кров для двух людей. Один сумел

Собрать вооруженных два десятка,

И жить средь этих стен,

Хоть и казался он меж ратных дел,

Сомнений, треволнений, беспорядка

Забывчив и забвен;

И я - второй, как вящий,

Живой пример уму:

Потомству моему

Эмблемою печали предстоящий.

III

Мой стол

Две тумбы, и на них доска.

Перо, листки, и сталь клинка

Блестит - подарок Сато,

Врученный мне когда-то,

На все вокруг, как некий рок,

Как неизменности урок,

До Чосера откован,

Взирает из шелков он.

Так пять веков в родной стране

Подобно молодой луне

Он пролежал, ни разу

Не обновляя фазу.

Но сердце знает: такова

Непреходящесть мастерства.

Ученым любы споры

Кто мастер, год который,

Когда сей славный образец

В дар сыну передал отец.

Искусная работа,

Рисунок, терракота,

Непреходящий символ в ней,

Но красота души - важней:

Душа, как одеяньем,

Объемлется деяньем.

Счастливей всех - преемник тот,

Кто ведает, что не войдет

В возвышенное царство

Жрец низкого фиглярства,

Но кто возвысит дух и речь,

Кто может в сердце песнь беречь,

Внемля павлиньи стоны

В обители Юноны.

IV

Мои потомки

От предков разум получив живучий,

Не вспоминать, возможно, должен я

Ни дочь, ни сына, и - на всякий случай

Забыть, что у меня была семья;

Но в кои веки аромат летучий

Даруется теченьем бытия;

Цветы на ветках вянут, облетая,

И вновь кругом шумит листва простая.

Но если все же угасает род,

И все бесцветней вялые потомки,

И каждого иль бремя дел гнетет,

Иль брака неудачного постромки?

Быть может, рухнут лестницы и свод.

И лишь сова, избравшая обломки

Жильем, затянет по ночным часам

Печальный плач печальным небесам.

Порода сов, как ни одна другая,

Для нас - напоминанье; потому,

Любовь и дружбу целью полагая,

Я все, что мог, восстановил в дому.

Здесь, девушку свою оберегая

И дружбу близких, бытие приму.

И знаю: пусть в паденье, пусть в расцвете,

Нам памятником станут камни эти.

V

Дорога у моих ворот

Боец заходит в дверь.

(Телосложением - Фальстаф),

Любезно шутит о войне

Мол, можно помереть вполне,

На солнышке под пули встав.

То - несколько других солдат:

Их форма издали видна,

Перед воротами стоят.

Я сетую на дождь, на град,

Сломавший грушу у окна.

Считаю горлиц над ручьем

Шары пернатой черноты

Во гневе затворен своем,

От мира огражден жильем,

От стужи гибнущей мечты.

VI

Скворечник над моим окном

Роятся пчелы между кладок.

В щели - голодный писк птенца.

Стена давно пришла в упадок.

Творите, пчелы, свой порядок:

Вселитесь в прежний дом скворца.

Сковала робость нас; кому-то

Смерть ежечасно шлет гонца;

По всей земле, что ни минута,

Пожар и гибель, тьма и смута:

Вселитесь в прежний дом скворца.

Шагает смерть по баррикадам,

Боям и стычкам нет конца,

И многим доблестным отрядам

Лежать в крови с оружьем рядом.

Вселитесь в прежний дом скворца.

Живя мечтами год от года,

Грубеют души и сердца.

Вражда важней для обихода,

Чем жар любви - о, жрицы меда,

Вселитесь в прежний дом скворца.

VII

Я вижу фантомы ненависти

и духовных излишеств и грядущей пустоты

По камню лестницы всхожу к вершине башни;

Снегоподобной мглой затянут небосвод,

Но залиты луной река, леса и пашни,

Все призрачно вокруг, и мнится, что грядет

С востока ярый меч. Вот ветерок в просторы

Взовьется, заклубив туманы - и тогда

Внезапно явится пред умственные взоры

Чудовищных картин знакомая чреда.

Под иступленный клич: "Возмездие за Жака

Молэ!" - одет в металл и кружевную рвань,

Гоним и голоден, выносится из мрака

Отряд под лязг мечей и площадную брань

Ни с чем спешат в ничто, уже почти растаяв,

Бросаясь в пустоту: и я вперяю взор

В тупое шествие бездумных негодяев,

Орущих, что магистр отправлен на костер.

О ноги стройные, о глаз аквамарины!

Грядет процессия блистательнейших дев:

Умело оседлав единорожьи спины

И вавилонские пророчества презрев;

Их разум - лишь бассейн, где страсть, не умирая,

Уходит в глубину, сверх меры тяжела;

Лишь тишина живет, когда полны до края

Сердца - томлением, и прелестью - тела.

Аквамарины глаз, туман, единороги,

Блеск призрачных одежд, молчание сердец,

Ожесточенный зрак; довольно, прочь с дороги!

Толпа не может ждать! Дорогу, наконец,

Бесстыжим ястребам! Ни скорбных разговоров

О прошлом канувшем, о зле грядущих лет:

Лишь скрежеты когтей, лишь самохвальство взоров,

Лишь завихренья крыл, затмивших лунный свет.

Я затворяю дверь, и вижу с болью жгучей,

Что ни единожды не проявил свою

Единственность, хотя бывал и час, и случай,

Но нет, пускай навек замолкну, затаю

Свидетельства свои - благоспокойствуй, совесть!

К чему томления? Ведь в отвлеченный миг

Чудовищных картин магическую повесть

Во мне приветствуют и отрок, и старик.

ПЛАВАНИЕ В ВИЗАНТИЙ

I

Здесь места дряхлым нет. Зато в разгаре

Неистовые игрища юнцов;

Реликты птичьих стай в любовной яри,

Ручьи лососей и моря тунцов,

На суше, в море, в небе - каждой твари

Отлетовав, истлеть в конце концов.

Здесь угашает страстная побудка

Нестарящийся пламенник рассудка.

II

Подобен был бы муж преклонных лет

Распяленным, ветшающим обноскам,

Когда бы дух его не пел в ответ

Любым в юдоли внятным отголоскам;

Но голос есть, а школы пенья нет

Пренебрегать ли вожделенным лоском?

Затем, преодолев моря, я рад

Византий созерцать, священный град.

III

О мудрые, из пламени святого,

Как со златых мозаик на стене,

К душе моей придите, и сурово

Науку пенья преподайте мне,

Мое убейте сердце: не готово

Отречься тела бренного, зане

В неведеньи оно бы не взалкало

Искомого бессмертного вокала.

IV

Мне не дает неверный глазомер

Природе вторить с должною сноровкой;

Но способ есть - на эллинский манер

Птах создавать литьем и тонкой ковкой

Во злате и финифти, например,

Что с древа рукотворного так ловко

Умеют сладко василевсам петь

О том, что было, есть и будет впредь.

КОЛЕСО

Зимою жаждем мы весны,

И лета ждем весною ранней.

Когда сады плодов полны

Опять зима всего желанней.

Придет зима, но в тот же час

Возжаждем мы весенней воли,

Не зная, что в крови у нас

Тоска по смерти, и не боле.

ИЗ ФРАНЦУЗСКИХ ПОЭТОВ

РЕМИ БЕЛЛО

(1528 - 1577)

АПРЕЛЬ

Ты, Апрель, земных долин

Властелин;

Ты ласкаешь потаенно

Легкой дланью каждый плод,

Что живет

В нежной глубине бутона.

Ты, Апрель, живишь листву

И траву,В

Зелен, как волна морскаяВ

Сотни тысяч лепестков

Средь лугов

Рассыпаешь ты, играя.

Ты, Апрель, сошел на мир,

И Зефир,

Спрятавшись, незримый взору,

Порасставил сто сетей

Средь полей,

Возжелав похитить Флору.

Ты, Апрель, дары несешь,

Ты хорош,

Ты в цветении богатом

Наполняешь лес и лугВ

Все вокругВ

Несравненным ароматом.

Ты, Апрель, цветешь кругом,

И тайком

Госпоже в златые косы

И на грудь бросаешь ты

Все цветы

И предутренние росы.

Ты, Апрель, дарить нам рад

Аромат,

Вздох легчайшей Киферея,

Чья волшебная краса

В небеса

Смотрит чище и светлее.

Птицы, словно год назад,

К нам летят,

С юга, что далек и жарок;

Эти вестницы весны

Нам даны

От тебя, Апрель, в подарок.

Вот шиповник средь полян,

И тимьян,

И фиалка, и лилея,

И гвоздики, что растут

Там и тут,

В ярких травах пламенея.

И сладчайший соловей,

Меж ветвей

Заливаясь нежной песней,

В небо шлет за трелью трель,

О Апрель,

Все волшебней, все чудесней.

Твой приход людей живит,

И звучит

Песнь любви в весеннем гимне,

И трепещет нежно кровь

В жилах вновь,

Растопляя панцирь зимний.

И с тех пор, как ты пришел,

Столько пчел

Над цветами суетится:

Собирают жадно впрок

Сладкий сок,

Тот, что в чашечках таится,

Май на землю низойдет,

Чистый мед

Принося в подарок пчелам,

Новым фруктам будет рад

ВертоградВ

Созревающим, тяжелым.

Но тебе, Апрель, привет

В твой расцветВ

Месяц Анадномены,

Той богини, что весной

Неземной

Родилась из белой пены.

БЕРИЛЛ

Бериллу песнь моя. Сей самоцвет хорош,

Окраской на волну морскую он похож

В тот нежный час, когда уходят аквилоны,

И дышит вновь зефир, весною пробужденный.

Но иногда берилл бывает золотистВ

Как самый свежий мед, необычайно чист;

Однако, меньше блеск, и лик его туманней,

Коль не имеет он необходимых граней:

Затем, чтоб мог берилл достоинства хранить,

Потребно камень сей искусно огранить.

ЗеленыйВ - лучше всех, коль он похож при этом

На гордый изумруд своим глубоким цветом.

С Индийских берегов его привозят к нам,

Зеленый и златой. Испорченным глазам

И печени больнойВ - нет ничего полезней;

Одышку, тошноту, сердечные болезни

Излечивает онВ - а также он один

Хранитель брачных уз для женщин и мужчин.

Он изгоняет лень, он возвращает друга,

Пред ним надменный враг робеет от испуга.

О, если ты, берилл, воистину таков,

Из Франции гони воинственных врагов:

Нет пользы ни душе, ни сердцу, ни здоровьюВ

Нам руки обагрять напрасно вражьей кровью.

СЕРДОЛИК

Любитель всяческих проказ,

Эрот веселый, как-то раз

В садах Киферы, утром рано

Летал,В - не выпускал из рук

Слоновой кости тонкий лук;

Торчали стрелы из колчана.

Но горе! Он, резвясь в саду,

Сломал меж веток на беду

Точеное крепленье лука.

Такой обиды юный бог

Перенести никак не мог:

Невыносимой стала мука.

Кифера, чтобы скорбь смягчить,

От муки сына излечить

И поцелуй сорвать в наградуВ

Дала Эроту сердолик.

Лук был исправлен в тот же миг,

И вновь Эрот порхал по саду.

И дивен камень стал с тех пор:

Он усмиряет гневный взор,

Смягчает боли и обиды,В

Напоминая, как тогда

Была отвращена беда

К великой радости Киприды.

Растертый в порошок, с зубов

Он снимет ржавчину годов,В

И лекарь держит наготове

Сей чудный камень про запас

На случай, чтобы в нужный час

Остановить теченье крови.

Сей превосходный самоцвет

Имеет ярко-алый цвет,

Хотя подвержен потускненью.

Лишь тот волшебен сердолик,

Чей дивный и прекрасный лик

Не омрачен малейшей тенью.

ЛУННЫЙ КАМЕНЬ

ИНАЧЕ ИМЕНУЕМЫЙ СЕЛЕНИТ

Ты,В - камень, что всегда растешь,

Ты, что с луною светлой схож

В метаморфозах чудотворных,

Когда на черный небосвод

В полночный час она ведет

Своих коней, таких же черных,В

Тебе ль хвалу не возглашу?

Нет, я подробно опишу

Тебя, в том честь моя порукой,

Поскольку сведенья верны

О том, что тыВ - дитя Луны,

Сие подтверждено наукой.

Тебе, о камень, равных нет:

Ты излучаешь чистый свет,

С Луною вместе возрастая,В

А сократится лунный серпВ

Пойдет и камень на ущерб:

Зависимость весьма простая.

Такие камни рождены

Из пота страстного Луны,

Когда, сойдя по небосклону,

Дарила поцелуй она,

Простертому в объятьях сна

Прекрасному Эндимиону.

Ученым ведомо давно:

Все, что в стихиях рождено,

Сменяет облик постепенно;

Ничто не гибнет, лишь порой

Приобретает вид иной

Посредством тайного обмена.

Так, землю плотную всегда

Размоет чистая вода,

И легким паром улетает,

Чтоб стать впоследствии огнем:

Субстанция земная в нем

Начальный облик обретает.

И вновь размеренно идет

Незыблемый круговорот

Своей дорогою привычной;

Пути природы столь просты,

Что лишь меняются черты

Ее материи первичной.

От века так и навсегда:

Ничто не сгинет без следа,

Но в каждой смерти есть рожденье,В

Тела сменяются, но суть

Не искажается ничуть

При каждом новом измененьи.

Имеет лунный камень власть

В любой красотке вызвать страсть,

К тому же лечит очень тонко:

В ночь без луны его наденьВ

И заживут в единый день

И легкие, и селезенка.

Сей камень опознать легко:

Он бел, почти как молоко,

С отливом красным, очень слабым

Прозрачен, словно облака.

Его из мелкого песка

Достать случается арабам.

ГРАНАТ

Любое действие в природе

Совершено не по свободе,

Но Господу подчинено.

Все, что Господь влагает щедро

В обильные земные недра,

Добычей смерти стать должно.

Земля-кормилица от века

Во всем жалеет человека,

И никого добрее нет:

Она сокрыть бывает рада

От нас чешуйчатого гада

И руды, что приносят вред.

Весьма полезные растенья

Она творит для исцеленья

Тех, кто отравой поражен.

Она змее, вельми опасной,

В слюну вливает яд ужасный:

Смертельно страшен людям он.

Растенья набирают соки,

И вот они уже высоки,

Они цветут, лаская глаз,В

Но летний зной растенье тронет,

Тогда свой цвет оно уронит,

Оно погибнет в тот же час.

Лишь самоцветные каменья

Не могут стать добычей тленья

И свойств не утеряют впредь:

Та чудодейственная сила,

Что им природа подарила,

Вовек не может пострадать.

Чудесных свойств по воле Бога

Имеют камни очень много

И в самоцветах нет вреда,

Который учиняют травы:

Страшней растительной отравы

Не сыщешь в мире никогда.

Ведь у растенийВ - я не скроюВ

Гораздо меньше под корою

Таится животворных сил,

Чем спрятано в камнях волшебных,В

И суть не больше трав целебных,

Чем Бог каменьев сотворил.

Таков и этот гордый камень,

В котором жив бессмертный пламень,

Ему дарованный с небес.

Земля создать его не может:

Лишь Небо воедино сложит

Такое множество чудес.

Гранить гранат ужасно трудно,

Зато его рожденье чудно,

Об этом слух идет такой:

Предполагают, что гранаты

Землею от дождя зачаты,

Как плод любви в июльский зной.

Особенно полезен тем он,

Что перед ним бессилен демон,

Терзающий ночами нас.

Он возвращает нам здоровье,

Когда нас мучит полнокровье,

И нас хранит в полночный час.

ПЬЕР ДЮПОН

(1821 - 1870)

СВИНЬЯ

Ты видишь дом среди долины?

Мой друг, направимся туда:

Там дух капусты, дух свинины,

Там нынче варится еда!

Для супа нарезая сало,

Кто проклянет судьбу свою?

Так не обидим же нимало

Творенье Божие - свинью.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Внебрачное дитя природы

Сперва скиталось меж дерев,

Но человек от непогоды

Его укрыл в удобный хлев.

Высокий род свиньи лелея,

Столетья медленно ползли,

Чтоб тяжесть брюха и филея

Сказала - это короли.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Свинья не смыслит в марципанах,

В соленьях - а, наоборот,

Средь наиболее поганых

Отбросов корм она найдет.

Но все же лучшая кормежка

Ей, как философу, всегда:

Каштаны, желуди, картошка,

А также чистая вода.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни...

Благие качества свиньи.

Хозяин ведает, что надо

Не дать свинье хиреть в хлеву,

Он пустит все свинячье стадо

Пастись на свежую траву;

Им вряд ли повредит купанье,

Но, ежели свинья больна,

Ее спасет кровопусканье

И небольшой глоток вина.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Свинья найдет и трюфель даже,

Обнюхав палую листву,

Одних назначат для продажи,

Других заколют к рождеству,

Когда верхом на стульях скачут

Во Франции, в родном краю,

И все приметы года значат:

Пришла пора колоть свинью.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Такой обычай всех устроит,

Ему хвалу произнесу:

Всегда сначала взяться стоит

За кровяную колбасу,

А после - вспомнить невозбранно,

Что в дымоходе - ветчина,

Которая всегда желанна

К стакану белого вина.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

ЛЕОН ДЬЕРКС

(1838 - 1912)

СТАРЫЙ ОТШЕЛЬНИК

Я - как понтон, когда лишившись мачт и рей,

Руиной гордою, храня в глубинах трюма

Бочонки золота, он движется угрюмо

Среди тропических и северных морей.

Свистал когда-то ветр среди бессчетных талей,

Но - судно более не слушает руля:

Стал побрякушкой волн остаток корабля,

Матерый плаватель вдоль зелени Австралий!

Бесследно сгинули лихие моряки,

На марсах певшие, растягивая шкоты,

Корабль вконец один среди морской дремоты,

Своих багровых звезд не щерят маяки.

Неведомо куда его теченья тащат,

С обшивки дань беря подгнившею щепой,

И чудища морей свой взор полуслепой

Во мглу фата-морган среди зыбей таращат.

Он мечется средь волн, - с презреньем лиселя

Воротят от него чванливые фрегаты,

Скорлупка, трюмы чьи и до сих пор богаты

Всем, что заморская смогла отдать земля,

И это - я. В каком порту, в какой пучине

Мои сокровища дождутся похорон?

Какая разница? Плыви ко мне, Харон,

Безмолвный, и моим буксиром будь отныне!

АРТЮР РЕМБО

(1854-1891)

БАЛ ПОВЕШЕННЫХ

С морильной свешены жердины,

Танцуют, корчась и дразня,

Антихристовы паладины

И Саладинова родня.

Маэстро Вельзевул велит то так, то этак

Клиенту корчиться на галстуке гнилом,

Он лупит башмаком по лбу марионеток:

Танцуй, стервятина, под елочный псалом!

Тогда ручонками покорные паяцы

Друг к другу тянутся, как прежде, на балу,

Бывало, тискали девиц не без приятцы,

И страстно корчатся в уродливом пылу.

Ура! Живот отгнил - тем легче голодранцам!

Подмостки широки, на них - айда в разгул!

Понять немыслимо, сражению иль танцам

Аккомпанирует на скрипке Вельзевул.

Подошвы жесткие с обувкой незнакомы,

Вся кожа скинута долой, как скорлупа,

Уж тут не до стыда, - а снег кладет шеломы

На обнаженные пустые черепа.

По ним - султанами сидит воронья стая,

Свисает мякоть щек, дрожа, как борода,

И кажется: в броню картонную, ристая,

Оделись рыцари - вояки хоть куда.

Ура! Метель свистит, ликует бал скелетов,

Жердина черная ревет на голоса,

Завыли волки, лес угрюмо-фиолетов,

И адской алостью пылают небеса.

Эй! Потрясите-ка вон тех смурных апашей,

Что четки позвонков мусолят втихаря:

Святош-молельщиков отсюда гонят вз*шей!

Здесь вам, покойнички, не двор монастыря!

Но, пляску смерти вдруг прервав, на край подмостка

Скелет невиданной длины и худобы

Влетает, словно конь, уздой пеньковой жестко

Под небо алое взметенный на дыбы;

Вот раздается крик - смешон и неизящен,

Мертвец фалангами по голеням стучит,

Но вновь, как скоморох в шатер, он в круг затащен

К бряцанью костяков - и пляска дальше мчит.

С морильной свешены жердины,

Танцуют, корчась и дразня,

Антихристовы паладины

И Саладинова родня.

ОТВЕТ НИНЫ

ОН: - Что медлим - грудью в грудь с тобой мы?

А? Нам пора

Туда, где в луговые поймы

Скользят ветра,

Где синее вино рассвета

Омоет нас;

Там рощу повергает лето

В немой экстаз;

Капель с росистых веток плещет,

Чиста, легка,

И плоть взволнованно трепещет

От ветерка;

В медунку платье скинь с охоткой

И в час любви

Свой черный, с голубой обводкой,

Зрачок яви.

И ты расслабишься, пьянея,

О, хлынь, поток,

Искрящийся, как шампанея,

Твой хохоток;

О, смейся, знай, что друг твой станет

Внезапно груб,

Вот так! - Мне разум затуманит

Испитый с губ

Малины вкус и земляники,

О, успокой,

О, высмей поцелуй мой дикий

И воровской

Ведь ласки п*росли шиповной

Столь горячи,

Над яростью моей любовной

Захохочи!..

Семнадцать лет! Благая доля!

Чист окоем,

Любовью дышит зелень поля

Идем! Вдвоем!

Что медлим - грудью в грудь с тобой мы?

Под разговор

Через урочища и поймы

Мы вступим в бор,

И ты устанешь неизбежно,

Бредя в лесу,

И на рукам тебя так нежно

Я понесу...

Пойду так медленно, так чинно,

Душою чист,

Внимая птичье андантино:

"Орешный лист..."

Я брел бы, чуждый резких звуков,

В тени густой.

Тебя уютно убаюкав,

Пьян кровью той,

Что бьется у тебя по жилкам,

Боясь шепнуть

На языке бесстыдно-пылком:

Да-да... Чуть-чуть...

И солнце ниспошлет, пожалуй,

Свои лучи

Златые - для зеленоалой

Лесной парчи.

Под вечер нам добраться надо

До большака,

Что долго тащится, как стадо

Гуртовщика.

Деревья в гроздьях алых пятен,

Стволы - в смолье,

И запах яблок сладко внятен

За много лье.

Придем в село при первых звездах

Мы прямиком,

И будет хлебом пахнуть воздух

И молоком;

И будет слышен запах хлева,

Шаги коров,

Бредущих на ночь для сугрева

Под низкий кров;

И там, внутри, сольется стадо

В массив один,

И будут гордо класть говяда

За блином блин...

Очки, молитвенник старушки

Вблизи лица;

По край напененные кружки

И жбан пивца;

Там курят, ожидая пищи,

Копя слюну,

Надув тяжелые губищи

На ветчину,

И ловят вилками добавку:

Дают - бери!

Огонь бросает блик на лавку

И на лари,

На ребятенка-замарашку,

Что вверх задком,

Сопя, вылизывает чашку

Пред камельком,

И тем же озаряем бликом

Мордатый пес,

Что лижет с деликатным рыком

Дитенка в нос...

А в кресле мрачно и надменно

Сидит карга

И что-то вяжет неизменно

У очага;

Найдем, скитаясь по хибаркам,

И стол, и кров,

Увидим жизнь при свете ярком

Горящих дров!

А там, когда сгустятся тени,

Соснуть не грех

Среди бушующей сирени,

Под чей-то смех...

О, ты придешь, я весь на страже!

О, сей момент

Прекрасен, несравнен, и даже...

ОНА: - А документ?

ЯРОСТЬ ЦЕЗАРЕЙ

Бредет среди куртин мужчина, бледный видом,

Одетый в черное, сигарный дым струя,

В мечтах о Тюильри он счет ведет обидам,

Порой из тусклых глаз бьют молний острия.

О, император сыт, - все двадцать лет разгула

Свободе, как свече, твердил : Да будет тьма!

И задувал ее. Так нет же, вновь раздуло

Свобода светит вновь! Он раздражен весьма.

Он взят под стражу. - Что бормочет он угрюмо,

Что за слова с немых вот-вот сорвутся уст?

Узнать не суждено. Взор властелина пуст.

Очкастого, поди, он вспоминает кума...

Он смотрит в синеву сигарного дымка,

Как вечером в Сен-Клу глядел на облака.

БЛЕСТЯЩАЯ ПОБЕДА ПОД СААРБРЮКЕНОМ

одержанная под возгласы Да здравствует император!

Бельгийская роскошно раскрашенная гравюра,

продается в Шарлеруа, цена 35 сантимов

Голубовато-желт владыка в бранной славе,

Лошадку оседлал и вот - сидит на ней;

Мир видеть розовым он нынче в полном праве.

Он кротче папочки, Юпитера грозней.

Служивые стоят и отдыхают сзади,

При барабанчиках и пушечках найдя

Покоя миг. Питу, в мундире, при параде,

От счастья обалдел и смотрит на вождя.

Правее - Дюманэ, зажав приклад винтовки,

Пострижен бобриком, при всей экипировке,

Орет: Да здравствует! - вот это удальство!...

Блистая, кивер взмыл светилом черным... Рядом

Лубочный Ле-Соруб стоит к воякам задом

И любопытствует: Случайно, не того?..

БУФЕТ

Дубовый, сумрачный и весь резьбой увитый,

Похож на старика объемистый буфет;

Он настежь растворен, и сумрак духовитый

Струится из него вином далеких лет.

Он уместить сумел, всего себя натужив,

Такое множество старинных лоскутков,

И желтого белья, и бабушкиных кружев,

И разукрашенных грифонами платков.

Здесь медальоны, здесь волос поблекших прядки,

Портреты и цветы, чьи запахи так сладки

И слиты с запахом засушенных плодов,

Как много у тебя, буфет, лежит на сердце!

Как хочешь ты, шурша тяжелой черной дверцей,

Поведать повести промчавшихся годов!

ГОЛОВА ФАВНА

В листве, в шкатулке зелени живой,

В листве, в цветущем золоте, в котором

Спит поцелуй, - внезапно облик свой

Являя над разорванным узором

Орнамента, глазастый фавн встает,

Цветок пурпурный откусив со стебля,

Вином окрасив белозубый рот,

Хохочет, тишину ветвей колебля:

Мгновение - и дерзок, и упрям,

Он белкой мчится прочь напропалую,

И трудно, как на ветках снегирям,

Опять уснуть лесному поцелую.

ВОЕННАЯ ПЕСНЯ ПАРИЖАН

Весна являет нам пример

Того, как из зеленой чащи,

Жужжа, Летят Пикар и Тьер,

Столь ослепительно блестящи!

О Май, сулящий забытье!

Ах, голые зады так ярки!

Они в Медон, в Аньер, в Банье

Несут весенние подарки!

Под мощный пушечный мотив

Гостям маршировать в привычку;

В озера крови напустив,

Они стремят лихую гичку!

О, мы ликуем - и не зря!

Лишь не выглядывай из лазов:

Встает особая заря,

Швыряясь кучами топазов!

Тьер и Пикар!.. О, чье перо

Их воспоет в достойном раже!

Пылает нефть: умри, Коро,

Превзойдены твои пейзажи!

Могучий друг - Великий Трюк!

И Фавр, устроившись меж лилий,

Сопеньем тешит всех вокруг,

Слезой рыдает крокодильей.

Но знайте: ярость велика

Объятой пламенем столицы!

Пора солидного пинка

Вам дать пониже поясницы!

А варвары из деревень

Желают вам благополучья:

Багровый шорох в скорый день

Начнет ломать над вами сучья!

ПАРИЖСКАЯ ОРГИЯ

ИЛИ

СТОЛИЦА ЗАСЕЛЯЕТСЯ ВНОВЬ

Мерзавцы, вот она! Спешите веселиться!

С перронов - на бульвар, где все пожгла жара.

На западе легла священная столица,

В охотку варваров ласкавшая вчера.

Добро пожаловать сюда, в оплот порядка!

Вот площадь, вот бульвар - лазурный воздух чист,

И выгорела вся звездистая взрывчатка,

Которую вчера во тьму швырял бомбист!

Позавчерашний день опять восходит бодро,

Руины спрятаны за доски кое-как;

Вот - стадо рыжее для вас колышет бедра.

Не церемоньтесь! Вам безумство - самый смак!

Так свора кобелей пустовку сучью лижет

К притонам рветесь вы, и мнится, все вокруг

Орет: воруй и жри! Тьма конвульсивно движет

Объятия свои. О, скопище пьянчуг,

Пей - до бесчувствия! Когда взойдет нагая

И сумасшедшая рассветная заря,

Вы будете ль сидеть, над рюмками рыгая,

Бездумно в белизну слепящую смотря?

Во здравье Женщины, чей зад многоэтажен!

Фонтан блевотины пусть брызжет до утра

Любуйтесь! Прыгают, визжа, из дыр и скважин

Шуты, венерики, лакеи, шулера!

Сердца изгажены, и рты ничуть не чище

Тем лучше! Гнусные распахивайте рты:

Не зря же по столам наставлено винище

Да, победители слабы на животы.

Раздуйте же ноздрю на смрадные опивки;

Канаты жирных шей отравой увлажня!

Поднимет вас поэт за детские загривки

И твердо повелит: "Безумствуй, сволочня,

Во чрево Женщины трусливо рыла спрятав

И не напрасно спазм провидя впереди,

Когда вскричит она и вас, дегенератов,

Удавит в ярости на собственной груди.

Паяца, короля, придурка, лизоблюда

Столица изблюет: их тело и душа

Не впору и не впрок сей Королеве блуда

С нее сойдете вы, сварливая парша!

Когда ж вы скорчитесь в грязи, давясь от страха,

Скуля о всех деньгах, что взять назад нельзя,

Над вами рыжая, грудастая деваха

Восстанет, кулаком чудовищным грозя!"

Когда же было так, что в грозный танец братьев,

Столица, ты звала, бросаясь на ножи,

Когда же пала ты, не до конца утратив

В зрачках те дни весны, что до сих пор свежи,

Столица скорбная, - почти что город мертвый,

Подъемлешь голову - ценой каких трудов!

Открыты все врата, и в них уставлен взор твой,

Благословимый тьмой твоих былых годов.

Но вновь магнитный ток ты чуешь, в каждом нерве,

И, в жизнь ужасную вступая, видишь ты,

Как извиваются синеющие черви

И тянутся к любви остылые персты.

Пускай! Венозный ток спастических извилин

Беды не причинит дыханью твоему

Так злато горних звезд кровососущий филин

В глазах кариатид не погрузит во тьму.

Пусть потоптал тебя насильник - жребий страшен,

Пусть знаем, что теперь нигде на свете нет

Такого гноища среди зеленых пашен,

"О, как прекрасна ты!" - тебе речет поэт.

Поэзия к тебе сойдет средь ураганов,

Движенье сил живых подымет вновь тебя

Избранница, восстань и смерть отринь, воспрянув,

На горне смолкнувшем побудку вострубя!

Поэт поднимется и в памяти нашарит

Рыданья каторги и городского дна

Он женщин, как бичом, лучом любви ошпарит

Под канонадой строф, - держись тогда, шпана!

Все стало на места: вернулась жизнь былая,

Бордели прежние, и в них былой экстаз

И, меж кровавых стен горячечно пылая,

В зловещей синеве шипит светильный газ.

ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ

Я плыл вдоль скучных рек, забывши о штурвале:

Хозяева мои попали в плен гурьбой

Раздев их и распяв, индейцы ликовали,

Занявшись яростной, прицельною стрельбой.

Да что матросы, - мне без проку и без толку

Фламандское зерно, английский коленкор.

Едва на отмели закончили поколку,

Я был теченьями отпущен на простор.

Бездумный, как дитя, - в ревущую моряну

Я прошлою зимой рванул - и был таков:

Так полуострова дрейфуют к океану

От торжествующих земных кавардаков.

О, были неспроста шторма со мной любезны!

Как пробка легкая, плясал я десять дней

Над гекатомбою беснующейся бездны,

Забыв о глупости береговых огней.

Как сорванный дичок ребенку в детстве, сладок

Волны зеленый вал - скорлупке корабля,

С меня блевоту смой и синих вин осадок,

Без якоря оставь меня и без руля!

И стал купаться я в светящемся настое,

В поэзии волны, - я жрал, упрям и груб,

Зеленую лазурь, где, как бревно сплавное,

Задумчиво плывет скитающийся труп.

Где, синеву бурлить внезапно приневоля,

В бреду и ритме дня сменяются цвета

Мощнее ваших арф, всесильней алкоголя

Бродилища любви рыжеет горькота.

Я ведал небеса в разрывах грозных пятен,

Тайфун, и водоверть, и молнии разбег,

Зарю, взметенную, как стаи с голубятен,

И то, что никому не явлено вовек.

На солнца алый диск, грузнеющий, но пылкий,

Текла лиловая, мистическая ржа,

И вечные валы топорщили закрылки,

Как мимы древние, от ужаса дрожа.

В снегах и зелени ночных видений сложных

Я вымечтал глаза, лобзавшие волну,

Круговращение субстанций невозможных,

Поющих фосфоров то синь, то желтизну.

Я много дней следил - и море мне открыло,

Как волн безумный хлев на скалы щерит пасть,

Мне не сказал никто, что Океаньи рыла

К Марииным стопам должны покорно пасть.

Я, видите ли, мчал к незнаемым Флоридам,

Где рысь, как человек, ярит среди цветов

Зрачки, - где радуги летят, подобны видом

Натянутым вожжам для водяных гуртов.

В болотных зарослях, меж тростниковых вершей,

Я видел, как в тиши погоды штилевой

Всей тушею гниет Левиафан умерший,

А дали рушатся в чудовищный сувой.

И льды, и жемчуг волн; закат, подобный крови;

Затоны мерзкие, где берега круты

И где констрикторы, обглоданы клоповьей

Ордой, летят с дерев, смердя до черноты.

Я последить бы дал детишкам за макрелью

И рыбкой золотой, поющей в глубине;

Цветущая волна была мне колыбелью,

А невозможный ветр сулил воскрылья мне.

С болтанкой бортовой сливались отголоски

Морей, от тропиков простертых к полюсам;

Цветок, взойдя из волн, ко мне тянул присоски,

И на колени я по-женски падал сам...

Почти что остров, я изгажен был поклажей

Базара птичьего, делящего жратву,

И раком проползал среди подгнивших тяжей

Утопленник во мне поспать, пока плыву.

И вот - я пьян водой, я, отданный просторам,

Где даже птиц лишен зияющий эфир,

Каркас разбитый мой без пользы мониторам,

И не возьмут меня ганзейцы на буксир.

Я, вздымленный в туман, в лиловые завесы,

Пробивший небосвод краснокирпичный, чьи

Парнасские для всех видны деликатесы

Сопля голубизны и солнца лишаи;

Доска безумная, - светясь, как, скат глубинный,

Эскорт морских коньков влекущий за собой,

Я мчал, - пока Июль тяжелою дубиной

Воронки прошибал во сфере голубой.

За тридцать миль морских я слышал рев Мальстрима,

И гонный Бегемот ничтожил тишину,

Я, ткальщик синевы, безбрежной, недвижимой,

Скорблю, когда причал Европы вспомяну!

Меж звездных островов блуждал я, дикий странник.

В безумии Небес тропу определив,

Не в этой ли ночи ты спишь, самоизгнанник,

Средь златоперых птиц, Грядущих Сил прилив?

Но - я исплакался! Невыносимы зори,

Мне солнце шлет тоску, луна сулит беду;

Острейшая любовь нещадно множит горе.

Ломайся, ветхий киль, - и я ко дну пойду.

Европу вижу я лишь лужей захолустной,

Где отражаются под вечер облака

И над которою стоит ребенок грустный,

Пуская лодочку, кто хрупче мотылька.

Нет силы у меня, в морях вкусив азарта,

Скитаться и купцам собой являть укор,

И больше не могу смотреть на спесь штандарта,

И не хочу встречать понтона жуткий взор!

* * *

Розовослезная звезда, что пала в уши.

Белопростершейся спины тяжелый хмель.

Краснослиянные сосцы, вершины суши.

Чернокровавая пленительная щель.

* * *

О сердце, что нам кровь, которой изошел

Весь мир, что нам пожар и неуемный стон,

Всесокрушающий, рыдающий шеол,

И над руинами свистящий аквилон,

И мщение? - Ничто... Однако, если вновь

Возжаждем? Сгинь тогда, мир алчный и гнилой,

Цари, купцы, суды, история - долой!

Мы - вправе! Золото, огонь и - и кровь! И кровь!

Стань мщенья символом, террора и пальбы,

Мой разум! Зубы сжав, постичь: назначен час

Республикам земли. Властители, рабы,

Народы, цезари - проваливайте с глаз!

Кто вихрь огней разжечь решился бы, когда

Не мы, романтики, не братский наш союз?

Смелее к нам, друзья, входите же во вкус:

Дорогу - пламени, долой ярмо труда!

Европа, Азия, Америка - к чертям!

Наш вал докатится до самых дальних стран,

И сел, и городов! - Нас предадут смертям,

Вулканы выгорят, иссохнет океан...

Решайтесь же, друзья! Сердца возвеселя,

Сомкнувшись с черными, с чужими - братья, в бой!

Но горе! Чувствую, как дряхлая земля,

Полна угрозою, плывет сама собой.

Ну, что же! Я - с землею навсегда.

РЕЧКА ЧЕРНЫЙ СМОРОД

Речка Черный Смород движется без цели

По долинам странным,

Ангелам над нею сладко петь доселе,

Любо каркать вранам,

И над берегами шевелимы ели

Ветром непрестанным.

Движется речушка, но хранит завет

Отзвучавшего вчера:

Замковые башни, парки прежних лет

Здесь порою до утра

Рыцарей бродячих слышен страстный бред,

Но целительны ветра!

В скрипе елей путник своему испугу

Объясненье сыщет вмиг.

Враны, птахи Божьи, вы на всю округу

Боевой пошлите клик

И недоброхота, мужичка-хитрюгу,

Прочь гоните напрямик!

ДОБРЫЕ МЫСЛИ УТРОМ

О, лето! Пятый час утра.

У сна любви пределов нет,

Но в воздухе хранит рассвет

Все, что сбылось вчера.

Но там, задолго до поры

Провидя солнце Гесперид,

Приобретают столяры

Рабочий вид.

В пустыне мшистой - сон, покой,

Но гул проходит по лесам,

В угоду жизни городской,

Плафонным небесам.

Рассветный не губи настрой,

Рать вавилонского царя!

Венера, любящих укрой,

Пока горит заря!

Царица пастушат!

Дай столярам вина ушат,

Пусть им полюбится покой,

А в полдень - их тела омой волной морской!

ПОЛЬ ВАЛЕРИ

(1871-1945)

ЗАРЯ

Неуютство и невзгода,

Мной владевшие в ночи,

Исчезают в миг восхода:

О Заря, смелее мчи!

Я оковы сна разрушу,

Окрылю доверьем душу,

ВотВ - молитва в ранний час:

Должно бережно и чутко

Сделать первый шаг рассудка,

Отряхнув песок от глаз.

Славно! Из глубин дремоты

Улыбнитесь, близнецы:

Вы, сравнений обороты,

Вы, словесные концы.

С осторожностью предельной

Наблюдаю вылет пчельный

За медвяною росой,В

И опять, как зачастую,

На ступеньку золотую

Становлюсь ногой босой.

Что за ласка заревая

Над холмами ткет венцы!

Мысли тянутся, зевая,

Пробудясь не без ленцы,

Зубья щупают спросонок

Черепаховых гребенок,

Уясняя, как впервой:

Что бы это означало?

Голос пробуют, сначала

Прочищая таковой.

Иль еще нужна побудка?

Не довольно бы уже

Вам, любовницам рассудка,

Прохлаждаться неглиже?

Слышу речи куртизанок:

- В Ты, премудрый, спозаранок

К нам с укором не спеши;

Ты допросом нас не мучай,

Ткали мы всю ночь паучий

Полог сна твоей души!

Не твое ли сердце радо

Будет, лишь в глубины глянь:

Мы не меньше мириада

Солнц вплели в ночную ткань:

На пустых, на бесполезных

Подсознанья гулких безднах

Мы затеяли игру,

Чтоб зажечься грезе новой

Над утком и над основой,

Да притом поспеть к утру...

Не прельщусь коварной тканью,

И ее нещадно рву:

В дебрях чувств тропа сознанью

Пусть найдется наяву!

Быть!.. Вселенским слухом внемлю!

Мир приемлю и объемлю,

Воплотись теперь, мечта!

Я прислушиваюсь к дрожи,

И она вот-вот, похоже,

Прянет словом на уста.

Я за все и сам в ответе,

Вот он, чистый вертоград!

Столько образов на свете,

Сколько мой вбирает взгляд.

Звуки льются отовсюду,

Каждый листВ - сродни сосуду,

И чиста его вода...

Все живет, цветя и нравясь,

И любая просит завязь

Подождать ее плода.

Нет, не стану ждать отмщеньяВ

Беспощадного шипа!

Идеальность похищеньяВ

Слишком узкая тропа.

Оборот событий странен:

Тот, кто мир похитит,В - ранен,

Впрочем, не без волшебства;

Кем подобный опыт нажитВ

Кровью собственной докажет,

Что сумел вступить в права.

Наконец подъемлю вежды,

Чтоб увидеть гладь пруда,

Где явление Надежды

Пенная сулит вода:

Ослепительны и нагиВ

Шея, грудь встают из влаги;

Впрочем, все слова скупы...

Лишь, внезапно обнаружась,

Глубины бездонной ужас

Холодит ее стопы.

К ПЛАТАНУ

Ты клонишься, Платан, блистая наготой,

Стоишь, как скиф-подросток;

Ты просветленно - чист, но в землю врос пятой.

И плен объятий жесток.

Озвученная сень влечется к забытью,

К покою горней сини;

Праматерь черная томит стопу твою

В живородящей глине.

Ветрам не обласкать блуждающего лба;

Земля дарует влагу.

Но тень твоя, Платан, уж такова судьба,

Не сделает ни шагу!

К сияющему лбу стремится тайный сок

Из глубины раздола;

Взрастай, о чистота, но ни на волосок

Ты не сойдешь с прикола!

В единую семью подпочвенной змеи

Вступи, как струйка в море;

Здесь пиния и клен - сородичи твои,

Дубы и осокори,

Одеты в поножи, в ворсистую кору,

Они растут из дерна,

Цветы и семена роняя на ветру

Безмолвно и покорно.

Вот - в буковых стволах четверка юных дев

Стоит, высокоросла,

К закрытым небесам, в порыве плыть, воздев

Бессильных веток весла.

Они - разделены, они - всегда одни,

Как все живое, тленны,

В отчаяньи двоят и тянут вширь они

Серебряные члены.

Восходит вздох любви по вечерам когда

К чертогу Афродиты

Невинная таит смятение стыда,

Горящие ланиты.

Она потрясена - не в силах побороть

С грядущим ясной связи

Того, что ей твердит сегодняшняя плоть

О завтрашнем экстазе.

Но ты, златые чьи ладони в вышине

Людских нежней и краше,

Являешь нам листвой те лики, что во сне

Мученья множат наши,

О, сделай арфою ветвей обширный стан

Для северных воскрылий,

Встреть синеву зимы, о золотой Платан,

Отзвучьем сухожилий,

Осмелься восстонать!.. О, ствол да будет твой

Закручен и раскручен,

И клик ветрам в ответ, исплеснутый листвой,

Не будет пусть беззвучен!

Бичуй себя! Кора твоя совлечена

Да будет с нетерпеньем,

Оспорь безжалостность, с которой пламена

Прикованы к поленьям!

Ответом будет гимн, чтоб в небеса всплыла

Небывших чаек стая,

Чтоб чистота души вструилась вглубь ствола,

О пламени мечтая!

Я сам избрал тебя, - ты, и никто другой,

Сгибаешься все ниже

В болтанке килевой огромною дугой

Платан, заговори же!

Позволь мне, страсть к тебе с дриадами деля,

Упиться телом чистым,

Тому подобно, как сливают шенкеля

Коня с кавалеристом!

О, - нет - Платан в ответ качает головой,

К посулам равнодушный:

Ему в привычку быть погоды буревой

Игрушкою послушной!

ПЕСНЬ КОЛОНН

О колоннада, чей

Так нежен ряд волют!

Меж солнечных лучей

Там птицы гнезда вьют;

О нежный ряд колонн,

Звучащих веретен,

Слиявших тишину

В мелодию одну.

- Зачем вы так чисты,

Столь явно и взаимно?

- Алканью красоты

Несем аккорды гимна!

Поем, - взамен опор

Мы служим небесам!

Единый, мудрый хор,

Любезный очесам!

Несложная рулада,

Пронзительная речь!

Какую звонкость надо

Из ясности извлечь!

Златые, неживые,

Отъяты от земли,

Мы под резцом впервые,

Как лилии, взросли!

Мы встали ото сна

По воле камнереза,

Нам стать одна дана

Когтями из железа.

И лун, и солнц на страже

Наш строй стоять готов,

Мы вылощены глаже

Божественных перстов.

Пусть нет колен - зато

Сколь мы стройны и строги!

Из женщин с нами кто

Сравнит нагие ноги?

Благочестиво равный

Ряд затененных лиц,

И мрамор архитравный

Взамен земных зениц.

В пучине вечной тьмы

Священный счет ведем:

Богам не служим мы,

Божественности ждем!

Столь зыбко, столь непрочно

Былое знанье смысла;

Горды, мы знаем точно,

Что нами правят числа!

Счастливою судьбой

Нам в мире дан итог,

Нас облечет собой

Медовоцветный бог.

Он спит, - взгляни, лови,

Ведь он разлит во всем:

Антаблемент любви,

Который мы несем.

Нетленный ряд сестер,

Какая пляска слаще,

Чем та, когда партнер

Осенний ветр шуршащий,

И древние века,

Народы - все с лихвой,

Весь мир - изглубока

Былого - вновь живой!

Любовь, опламени

Все бремя окоема

Мы рассекаем дни

Подобьем волнолома!

В веках не сыщешь вех,

Мы - только знаки всех

Шагов неизреченных.

Сказаньям обреченных...

НАБРОСОК ЗМЕЯ

Побуду средь листвы - ехидной,

Чтоб ветерок меня ласкал,

Чтоб посверкал небезобидный,

Слюной сочащийся оскал;

Проникну в сад тропой нетрудной,

Здесь - мой трехгранник изумрудный

Острит двойную жала нить;

Я - славный гад, пусть пресловутый,

С моей отравой не сравнить

Премудрость жалкую цикуты!

О, этот Сад - сплошная прелесть!

Дрожите, люди! Я - в саду!

Мне лишь не вывихнуть бы челюсть,

Когда зевнуть предлог найду.

Под блеском яростной лазури

Уютно мне в змеиной шкуре,

Быть гадом гибким - благодать!

Поди сюда, чета людская!

Не может сила никакая

С неотвратимым совладать!

Ах, Солнце, Солнце! Высший промах!

Молчать о смерти - вот игра

В соцветиях неизрекомых,

В лазури, в золоте шатра!

Ты ввысь идешь дорогой плавной,

Мой соучастник самый главный,

И хитрость лучшая моя:

Вовек да не узнает некто,

Что в чистоте Небытия

Вселенная - зерно дефекта!

О Солнце, по твоей вине

Восходы мнятся в мире лживом,

Длит годы человек во сне,

Обманным вверясь перспективам,

О, ты стараешься не зря,

Глазам иллюзии даря,

Тупик, для ловли душ пригодный!

Я одобряю эту ложь,

Что ты на абсолюты льешь,

Творец теней пламенородный!

Устрой же, чтоб жара взросла,

И кровь струиться захотела,

Чтоб намечталось море зла

Извивам глянцевого тела!..

О, чудотворные места

Здесь будет с плотью плоть слита!

Здесь ярости дается зрелость,

Отраде моего нутра;

О, вот в меня вошла жара,

Мое мышление прогрелось...

Тщета! Увы, первопричина!

Лишь прогремел верховный глас,

Что светом был - и вот: пучина

Вселенной стала в тот же час!

Гармонией пресытясь чистой,

Господь пошел тропой тернистой:

Зажег различных звезд семью,

Светила многие содеял,

Нарушил принцип - и рассеял

Единость вечную свою!

О, Небо - результат просчета!

О, Времени смертельный груз!

Замена Ничего на Что-то

Какой блистательный конфуз!

Господь, в безумстве, первым словом

Промолвил - "Я"! - Светилом новым

Тогда же появился я:

Я есмь! Да послужу отныне

Преуменьшенью благостыни

Божественного бытия.

Ты, мой любимый незабвенный,

Ты, ненавидимый вовек,

Меня над пламенной геенной

Владыкой пребывать обрек,

Взгляни: на дне моих потемок

Тебе предстанет твой отломок,

Чей жребий, в сущности, не плох!

Ты местью не достигнул цели

И поселил в земной скудели

Отчаяния горький вздох!

Из красной глины ты напрасно

Детей непрочных сотворил,

Затем, чтоб, не жалея сил,

Тебя величили всечасно!

Пусть был их род исконно чист,

Но, чуть издал я тихий свист,

Как прибежали к здешним долам:

Я подивился, буду прям,

Сим новорожденным зверям,

Блаженным и бесстыдно-голым!

Я их подобьем беспокоим

Тому, кто вверг меня во зло,

Я ненавижу имя, коим

Несовершенство ожило!

Я - тот, кому не нужно правил,

Всевышний волю мне оставил

Для преступанья рубежей;

Без дополнительных усилий

Я в грозных обращу рептилий

Сих ускользающих ужей!

Многоразумную натуру

Творец мне дал своей рукой:

Отмщения клавиатуру

Я отыщу в душе людской!

Что ж, погордись отцовством тайным,

В чертоге звездном и бескрайном

Кажденья обоняй струи,

Но нечто скоро их отравит,

Но горесть многую составят

Очарования мои!

Скольжу, струюсь, ползу по следу

Не утомляясь, не спеша;

Где столь суровая душа,

Что не открыта сну и бреду?

Кто б ни был ты, ужели мне

Ты не доверишься вполне,

Иль ты на похвалы не падок?

В себя хоть раз ли ты глядел?

Смотреть в себя! - О, сей удел

Не рассказать, насколько сладок!

Так - Еву первая мечта

Настигла здесь, в эдемской чаще:

Полуоткрытые уста,

Воздушный трепет розы спящей,

Взор проскользил пытливый мой

По чреслам с золотой каймой,

Открытым - солнцу, или мужу;

Заласкана ветрами вся,

Душа, застывшая - наружу

Прорыва не перенеся.

О, благодатные объемы!

О, ласковая западня!

Всем духам воздуха знакомы

Ожоги твоего огня,

Ты побеждаешь, оброня

Его лишь малую толику,

Здесь чистым не остаться лику,

Здесь гибнет всякая броня,

Да что там! - ты мягчишь меня,

Вампиров мощного владыку!

Да! Лестью слух невинный нежа,

Я в плоти гада пребывал;

Тем временем сплеталась мрежа

Из расточаемых похвал:

Тягучий, медленный напиток!

Объемля чар твоих избыток,

Моя распространялась тьма

Над знойным золотом затылка,

Над тайною, растущей пылко

В глубинах твоего ума!

Удачно тема развита

Без выхода за грань гротеска,

Но доказательно и веско

Взросла коварная мечта!

Ты уступала, чистота,

Я неназойливо, нерезко

Склонял тебя к утрате блеска

И пусть задача не проста,

Держу пари - осталась малость,

Чтоб ты согнулась и сломалась!

(Увы, почти непобедим

Наивный юности расцвет!

Надежнее защиты нет,

Чем гордость, глупость, - ибо к ним

Простой подход неприменим!

Сумеем-ка найти предмет,

В себе несущий скрытый вред,

И сердце тонко пробудим;

Закончим, взявшись - ибо зло

Освоил я, как ремесло!)

Привады кружевных соблазнов?

Их Ева примерять начнет,

Чтоб скоро жертвой стать, увязнув

В хитросплетениях тенет!

Расчет: пленяющему шелку

Сопротивляться - мало толку,

Прощай, лазурь небес тогда!..

Нет! Примем линию событий

Иную: выткем невода

Из ласковых словесных нитей!

Раззолотись же, мой язык,

Речами, коих нет прекрасней!

Прельщай намеком, сплетней, басней

И умолчаньем, - в должный миг!

Ей будет в уши влить уместно

Все, что заманчиво и лестно,

Ни слова прахом не пойдет,

Мы ныне как бы создаем

Для небом оброненных вод

Благообразный водоем!

Какие откровенья духа,

Какой словесный фейерверк

Я, с древа свесившись, изверг

В живые лабиринты уха!

Все средства, знал я, хороши

Для оплетания души!

Победа скоро! Тихомолком

Внушаю; цель недалека;

Подобны искушенья - пчелкам,

Вбирающимся в глубь цветка!

"Что ненадежней, чем слова

Творца, - шептал я, - слушай, Ева:

Наука хладно и без гнева

Докажет лживость божества!

О, просто хитрость такова

Плодов сего не ешьте древа,

Но ведь о них мечтает чрево!

Ты лишь представь, помысли, дева,

Хотя бы надкуси сперва,

Не в сочности ли вечность, Ева?"

Она мою впивала речь,

Внимала, затая дыханье;

Одно лишь ангелов порханье

Могло порой ее отвлечь;

Что проще: средь ветвей залечь,

Шептать о сладости грядущей:

Коварство - беспощадный меч,

А я - всего лишь голос в пуще;

Бесхитростность мою ценя,

Так Ева слушала меня!

"Душа, - твердил я, - улови

В запретной глубине артерий

Извилистый восторг любви,

Что мной похищен в высшей сфере!

О сласть Небес! - скажу о ней,

Что меда оная нежней,

Прельстительней и благовонней...

Прими сей плод... Подъемли пясть,

Сорви, коль сам не хочет пасть

Он в глубину твоих ладоней!"

Как просто выдаст немота

Того, кто слишком щепетилен!

Запрет начальный обескрылен,

Он зову сласти - не чета:

- Шипите, чудные уста!

Позыв алчбы - уже всесилен;

Во мне, как бы внутри хлыста,

Он тек по мускулам извилин

От изумруда, вдоль хребта,

До беспощадного хвоста!

Нескорый сдвиг, но неизбежный!

План - гениален! О, шаги

К Познанью, что трудны для нежной,

Робеющей, босой ноги.

Тенями золото колышет,

Вздыхает мрамор, амброй дышит,

Порыв назначенный возник!..

Она колеблется, как ваза:

В ней созревает в этот миг

Предвосхищение экстаза!

Не представляешь ты нимало,

Какая сладость впереди!

У Древа Смерти ты внимала,

И возрастал в моей груди

Восторг высокого накала!

Приди, не приходя! Приди

На зов шиповного стрекала!

Танцуй же, тело! Услади

Себя, испей глоток от кубка:

Алчбы - довольно для поступка!

Слежу за Евой, не дыша

О, страсть, в бесплодности слепая!

О, сколь нагая хороша,

Запрет верховный преступая!

Познанья Древа - плоть живая

Сама собой впадает в дрожь,

Добро и зло передавая,

Пусть ты, земля, свое всосешь,

О прочем - нет моей заботы,

Пусть рвется в горние высоты!

Ты, Древо, Древо всех древес,

Сколь паветья твои высоки!

От мраморов холодных соки

Взнести ты можешь, Тень Небес;

Весь ком спрессованных потемок

Ветвей, листвы, - который ломок,

Но рвется в блещущий сапфир,

Чтоб там его касались хрупко

Несущий лепестки зефир

Иль долгожданная голубка;

Ты, Ствол, поешь, и пьешь тайком

От влаги, в толще недр невидной,

И золот, и неизреком,

И яростно любим ехидной,

Что Еве подала совет,

Ты тянешься в небесный свет,

И в этом - цель твоя благая,

Ты рвешься кроной в облака,

Но ни одна твоя рука

Не дрогнет, в бездну повергая,

Ты можешь, мерой выбрав рост,

О бесконечности не мыслить,

И от могил до птичьих гнезд

Одни плоды Познанья числить,

Но этот старый шахматист

Отлично знает: ты ветвист,

Дремать во злате листьев - сладко,

Он смотрит, не щадя трудов:

Он дожидается плодов

Отчаянья и беспорядка!

Я - змей великий, я пою,

Шиплю в листве, в небесной сини

Победу праздную мою,

Триумф печали и гордыни

Вот - пища людям навсегда,

Ошметья горького плода,

Убоги, перезрело-желты...

- Змей, сколь пуста алчба твоя!

До ранга Бытия низвел ты

Могущество Небытия!

КЛАДБИЩЕ У МОРЯ

"Ищи себе, смертный, у богов уменья по уму,

ступени по стопе, помни, в какой мы доле.

Не пытай бессмертия, милая душа

обопри на себя лишь посильное".

Пиндар, III Пифийская песнь, 59 - 63.

(Перевод М. Л. Гаспарова).

Спокойный кров среди гробниц и пиний,

Где ходят голуби, где трепет синий;

Здесь мудрый Полдень копит пламена,

Тебя, о море, вновь и вновь слагая!

Внимать покой богов - сколь дорогая

За долгость мысли плата мне дана!

Как тонок труд молниевидных вспышек,

Сжигающих алмазных искр излишек,

Какая тишь на пенах зачата!

Возляжет солнце над пучиной водной

Твореньем чистым истины исходной

Мерцает Время, явствует Мечта.

Минервин храм, сокровище, отрада,

Спокойства обозримая громада,

Надменный Зрак, и огнен, и суров,

Завесы чьи над толщей сна владычат!

Мое молчанье!.. Златочерепитчат

В душе воздвигнутый, Великий Кров.

Над Времени обзорною вершиной

Стою, вместив ее во вздох единый,

Во взор морской - вбираю небосвод;

О круг богов, мой высший дар приемли

Бестрепетные искры, что на земли

Верховное пренебреженье шлет.

Как для плода нет радости безбрежней,

Чем в сладость обратить свой облик прежний

Вот он вошел в уста, и вот исчез,

Так я вдыхаю дым, которым буду;

Душе сгоревшей внятен отовсюду

Прибой, представший пением Небес.

О Небо, вот я пред тобою ныне!

От праздности могучей, от гордыни

Себя отъемлю и передаю

Пространствам озаренным и открытым;

Скользящей хрупко по могильным плитам

Я приучаюсь видеть тень свою.

Душа, пред факелами равноденства

Предстань сиянью мудрого блаженства,

Оружью света ныне дай ответ,

Стань первой вновь, стань изначально чистой,

Узри себя!.. Но перед мраком выстой,

С которым власть над миром делит свет.

Лишь для меня, и лишь во мне едином,

Под сердцем, в роднике стиха глубинном,

Меж пустотой и чистым бытием,

Величье, знаю, эхом отзовется,

Чтоб горький сумрак гулкого колодца

Звенеть остался в будущем моем.

Ты знаешь ли, лжеузник сонной пущи,

Залив, решетки скудные грызущий

Слепящих тайн моих закрытых глаз

Чью плоть ничтожишь утлым приговором,

К земле костистой гнешь чело, в котором

О мертвых просверк мысли не угас.

Утешен я священным сим отрезком

Земли, что напоен бесплотным блеском,

Где светочей господствует волшба,

Здесь все одето в камень, злато, хвою,

Здесь мрамор тенью шевелит живою,

И море стережет мои гроба.

Ты, псица полыхающего солнца,

Гони отсюда идолопоклонца,

Когда, блюдя пастушеский урок,

Пасу моих могил спокойных стадо

Здесь робким голубям бывать не надо,

И любопытство ангелов не впрок.

Здесь будущему празднствовать так просто

Изглодана цикадами короста.

Здесь мир жарою пожран и угрюм,

Как вышедший из пламенного горна:

Небытием пьяна, здесь жизнь просторна,

И горечь сладостна, и ясен ум.

Спят мертвецы, - к их тайне благосклонно

Земли от зноя высохшее лоно;

Недвижен Полдень и самозабвен

Там, наверху, в пленительном безделье...

Чело, и совершенное очелье,

Я - смысл твоих глубинных перемен.

Лишь я служу тебе противоречьем,

Раскаяньем и страхом человечьим

Алмаза твоего изъян живой,

Но, мрамором придавленный в дремоте,

В корнях дерев народ, лишенный плоти,

Уже неспешно сделал выбор свой.

Расплавленный отсутствием всецелым,

Стал красной глиной облик, бывший белым,

Отъятой жизни дар - цветком возрос!

Где все, что было некогда привычным,

Единственным, неповторимо личным?

В глазах - личинки ныне вместо слез.

Стон девушки, заласканной в щекотке,

Уста, и миг стыдливости короткий,

Трепещет грудь в пленительном жару,

Кровь на губах, измученных защитой,

Последний дар, еще ладонью скрытый

Все станет прах, и вновь пойдет в игру.

Ужель, душа, ты тянешься к покою,

Ко сну, который ни волной морскою,

Ни золотом обманно не цветет?

В пар обратясь, возобновишь ли пенье?

Нет! Все течет! Святое нетерпенье

Иссякло, - бытие полно пустот.

Скелет-бессмертье, черный с позолотой,

Ты манишь в смерть с отеческой заботой,

Ты лавры на чело не зря снискал

Благочестива хитрость, ложь прелестна!

Но истина конечная известна

Смеющегося черепа оскал.

Вы, пращуры, вы ныне персть земная,

Что спит, стопы идущих препиная,

Под них главы пустые подложив,

Червь подлинный вам угрожать не может,

Он ничего под плитами не гложет,

Он лишь во мне, он только жизнью жив!

Любовью ли, иным огнем сугубым

Снедаем он, разящий тайным зубом

Как ни зови его, итог един:

Он видит, алчет, мыслит, - год за годом

Он числит плоть мою своим феодом,

Он ведает - кто раб, кто господин.

Зенон Элейский, о Зенон жестокий!

Меня ли ты в назначенные сроки

Стрелою нелетящей поразил?

Рожденный звуком, я простерт во прахе.

Ах! солнце... Жуткой тенью черепахи

Душе недвижный кажется Ахилл.

Нет, нет! Воспрять - и выжить в эрах новых!

Довольно, плоть, тебе дремать в оковах!

Вливайтесь прямо в грудь мою, ветра!

Мне душу и верни, и распечатай,

О море!.. О прибой солоноватый,

С тобою слиться мне пришла пора!

Да! Ты, о море, - бред, лишенный меры,

Хитон дырявый на спине пантеры,

Весь в идолах солнцеподобных звезд,

Мятеж, молчаньем налитой до края,

Сверхгидра, что пьянеет, пожирая

Свой собственный, свой ярко-синий хвост.

Крепчает ветер!.. Значит - жить сначала!

Страницы книги плещут одичало,

Дробится вал средь каменных бугров,

Листы, летите! Воздух, стань просторней!

Раздернись, влага! Весело раздерни

Спокойный кров - кормушку кливеров!

ПАЛЬМА

Ангел, в милости сторожкой

Мне к столу твоя рука

Подает поднос с лепешкой,

Чашу с гладью молока;

Мне мигает ангел, с верой,

Что воздастся полной мерой

За небыстрые труды:

- Все тревоги да отлягут,

Постигай величье тягот

Пальмы, зиждущей плоды!

Крона клонится под грузом,

Совершенству дан прирост;

Для ствола - подобен узам

Наливающийся грозд.

Посмотри, - подъемля иго,

Отделяет миг от мига

Непоспешная струна;

Проясняется во благо,

Сколь сильна земная тяга,

Сколь весома вышина.

Свой закон установила,

Указуя тенью час,

Будто новая сивилла,

Погруженная в экстаз.

Тайнозначья не постичь нам:

На клочке земли привычном

Длиться путь ее готов:

Сколь нежна, сколь благородна!

Лишь божественным угодна

Прикасаниям перстов!

Золотой, благоуханный,

Слышен бормот в блеске дня;

Отлетает на барханы

Шелковистая броня,

И скользит, не умирая,

По ветрам родного края

Песнь, рожденная в песке,

Для самой себя пророчит,

И поверить в чудо хочет,

Горько сетуя в тоске.

Меж песка и небосвода,

Ей, неведомой себе,

Дни дают прибыток меда,

Предначертанный в судьбе.

Ход времен ее не ранит,

И она просить не станет

Не спеши, повремени,

Но, серьезней и суровей,

Погружает в сок любовей

Ускользающие дни.

Бесполезны слезы, просьбы:

Как доселе, так и впредь

Никому не удалось бы

Приказать плодам созреть:

Древо, ты не виновато

Копишь силу, копишь злато,

Знаешь верные пути:

Разрыхляй корнями земли,

Сок из глубины подъемли

И плоды отяготи!

Эти дни бесплодны внешне,

Но для алчущих корней

Тьма чем гуще и кромешней.

Тем обильней влага в ней;

Волоскам тончайшим - недра

Уделить готовы щедро

Токи драгоценных вод:

Возносись из почвы к небу

Все, что в прок и на потребу

Созреванию высот!

Непоспешен, непоспешен,

Непоспешен каждый шаг:

Строго выверен и взвешен

Срок отдачи зрелых благ;

Встанет в строй последний атом,

Птицей, бризом ли крылатым

Возвестится должный час,

И к стволу сойдутся жены,

И прольется дождь из кроны,

На колени бросив нас!

Пусть взрастет восторг народа,

Пальма!.. Вот, полуслепа,

Над дарами небосвода

Гнется алчная толпа.

Ты свое свершила дело,

Ты ничуть не оскудела,

Дар прекрасный отреша,

На мыслителя похожа,

Богатеющего, множа

Все, чем делится душа!

ЛУИ АРАГОН (1897-1982)

Шагал IV

Откуда ты бредешь паломник

Крылатый конь откуда ты

Набит питомцами питомник

От белизны до черноты

В любом узнай канатоходца

Пусть он о том не знает сам

Привыкнуть разве что придется

К иным чем прежде небесам

Рискуешь тропкою канатной

Ты век затмивший все века

Пусть будет публике приятно

От столь приятного прыжка

Да живопись сплошная память

Сюда чужие ни ногой

Таких полотен не обрамить

Другие марши цирк другой

Но как чудовищно похожи

И твой Нотр-Дам и Витебск твой

И оттого душе дороже

Двойной портрет любви живой

Шагал V

Ни верх ни низ ни тьма ни свет

Светло хотя светила нет

Отчасти кривизной греша

Где синь где зелень там душа

Часы ударят в забытье

Гроб для него и для нее

Гнездом багряным остров мчит

Здесь бьется сердце век молчит

Из ничего растет ничто

Оркестр в огромном шапито

А номер главный впереди

Канатоходец упади

Снаружи дождь и поздний час

Кляня вести куда-то вас

Эквилибристу не впервой

Ведь он с ослиной головой

Он болтовню начнет свою

В аду не хуже чем в раю

Один неплох другой неплох

Что ангел мол что скоморох

Жизнь означает воровство

Встав на Пегаса своего

Лицо двойная тень и свет

Наездник цвет вот весь ответ

Шагал VI

Кто любит рассуждать про чудо

Всегда рыдает без труда

Для слуха следуют отсюда

Расцветки горести и худа

И слезы жиже чем вода

Художник истинный однако

Умеет зримым пренебречь

Он жрец незнаемого знака

Он зритель звезд не зрящий мрака

Так пенье далеко не речь

Он прячет мысли как занозы

Как птиц что могут жить в тиши

В музее сплошь метаморфозы

Зевака мнит что видит розы

А это боль живой души

Сменилась жизнь по всем приметам

Сменились век и человек

Любовь и та иная цветом

И ведь не зря опасен летом

Средь папоротников ночлег

Осенний день в осенней раме

Кричит стекольщик прямо ввысь

Я медленно бреду дворами

Смотрю на все чего во храме

Не взвидишь сколько ни молись

Но в зимнем отсвете последнем

Забыв о стаже временном

Сад облеку покровом летним

И угощу двадцатилетним

Как прежде молодым вином

Шагал VII

Под телегой под рогожей

Лег поспать я где петух

И собака спали рядом

Все бело бело как пух

И ни с чем ни с чем не схоже

Только спать ли в самом деле

Шум в селе стоит с утра

Снег куда не кинешь взглядом

Значит кур будить пора

Чтоб на яйцах не сидели

Примечаю напоследок

Чей-то черный кожушок

Снегопадом снегопадом

Снеговик подай урок

Как смешней гонять наседок

Скоморохи скоморохи

Вашей прыти как займу

Чтобы сесть на солнце задом

Чтоб затеять кутерьму

Ох веселые пройдохи

Шагал IX

Как хороши твои цвета

Художник горький дух миндальный

Любви живой любви печальной

Ты кистью служишь неспроста

Ты без конца рисуешь детство

Любовь когда еще нежны

Для сердца давний дух весны

Неотклонимое наследство

Тебе и с крыши слезть невмочь

С нее на мир глядеть способней

И рисовать точней подробней

Прохожих и родную ночь

Уходит время не лови

Картины все-таки не сети

Вновь на твоем автопортрете

Печаль законченной любви

Шагал XV

Кто нарекает вещь хотя молчит

Кто отворяет двери на ветру

Кто притворяется что машет вслед

Босую провожая детвору

Скажи-ка мне Шагал зачем аккорды

Твердят как нереально то что зримо

Скажи-ка мне Шагал

- неужто в красках

Все призрачно все мнимо

Скажи Шагал как странно выражает

Картина все о чем молчит она

Изображенье ли изображает

Оно ли не цветок среди зерна

Скажи-ка мне Шагал

Но как же так все люди за окном

Часы иль сердце бьет у них в груди

Ведь ты же создал эту тишину

Чтоб слышать

- как отходят вдаль шаги

Один Шагал захочет и погасит

Закат что набежал на край небес

И нарисует полдень и раскрасит

Придаст и мысль и вес

Ты властен вещь наречь

- без всякой вещи

Твои глаза вместят любой предмет

И солнце на плече твоем трепещет

И так же ярко блещет черный свет

ЖАК БРЕЛЬ

(1929-1978)

ГОЛУБЬ

К чему в запели горны,

К чему строи солдат.

Стоят четыре в ряд,

Заняв перрон просторный?

Составы столь спокойны,

Мурлычут, как коты,

Чтоб в них и я, и ты

Доехали до бойни.

Сейчас венчают славой,

Позорят похвальбой

Всех тех, кто прется в бой

Заведомо неправый.

Нам больше не до прогулок - голубь сломал крыло.

Мы ни при чем - голубя время добить пришло.

Зачем весь этот раж,

Миг умиранья детства?

Ни шанса нет, ни средства,

Уходит поезд наш.

Шинелей строй кошмарный,

Перрон, вагоны в ряд.

За ночь одну в солдат

Преобразились парни.

Весь эшелон к чему

Железный, в ржавых росах,

Кладбище на колесах,

Ползущее во тьму?

Нам больше не до прогулок - голубь сломал крыло,

Мы ни при чем - голубя время добить пришло.

О, план зловещий чей

Надгробье поражений,

Посмертье унижений,

Заученных речей?

К чему позор побед

Мертворожденной славы,

Чудовищные главы

Из книги наших лет!

Как яростно они

Мир серой краской красят

И выстрелами гасят

Последние огни.

Нам больше не до прогулок - голубь сломал крыло.

Мы ни при чем - голубя время добить пришло.

Зачем лицо твое

Рыданием разъято?

Последняя утрата,

Влеченье в забытье.

Зачем, взмахнув рукой,

Так горько, непреклонно

Исчезла ты с перрона

С надгробия левкой?

Зачем судьба меня

Гнетет все безнадежней

Лишь половинкой прежней

Любви былого дня?

Нам больше не до прогулок - голубь сломал крыло.

Мы ни при чем - голубя время добить пришло.

ИДИОТСКИЕ ГОДЫ

Идиотские годы - это двадцать цветков,

Это в брюхе голодном сатанинские муки,

Это ясные мысли молодцов-новичков,

Что отмоется сердце, если вымоешь руки.

Пожираешь глазами, а живот подождет,

Насмотреться важнее для сердец новичков,

Ибо сердце покуда не томит и не жмет,

А глаза точно поле, в них без счета цветков,

Всюду запах люцерны ясным днем, и во мраке

Барабан неумелый - это шалость и жалость.

Уж как вышло, так вышло, все неважно ничуть,

И до койки дойти бы, так немного осталось,

И так просто бывает заснуть

В бараке.

Идиотские годы - это тридцать цветков,

Это возраст, в который намечается брюхо,

Намечается брюхо и подавленность духа,

Сердце ноет порою, видно, возраст таков,

И глаза тяжелеют, и немного-то надо,

Только изредка глянешь на часы на руке,

Потому что мужчины на тридцатом цветке

Счет обратный заводят, это даже отрада.

Старики умирают, забываются драки.

Если Бог не позволил, ну так, значит, не хочет.

Утешайся под вечер сладострастной игрой,

Ибо женское сердце - это то, что щекочет.

Да взгрустнется, бывает, порой,

О военном бараке.

Идиотские годы - шесть десятков цветков.

Это значит, что брюхо и подвинуть-то тяжко,

Что ни день, то отсрочка, что ни день, то поблажка.

И неможется сердцу под железом оков,

И глаза пересохли, в них слезы ни единой,

И глаза осторожны: без очков ни на шаг,

Все на свете неважно, все на свете не так,

Отдохнуть бы, не думать: каждый путь слишком длинный,

Все любови былые лишь болезни да враки.

Появилось терпенье, отступили соблазны.

На старушках морщинки: умилительный вид.

Ну а те, что моложе, хлопотливы, развязны

От войны же всегда защитит

Тот, кто нынче в бараке.

Драгоценные годы - во веки веков

Возлежать, упокоясь под собственным брюхом,

Не тревожась нимало ни сердцем, ни духом,

Только руки крест-накрест и доски с боков,

И глаза наконец-то недвижно открыты,

Но смотреть на себя ни к чему, ни к чему.

Видишь, вот в небесах облака позабыты,

То на солнце посмотришь, то глянешь во тьму.

Драгоценные годы - за адом привычным,

Вслед за долгим кошмаром житейских сует

Снова малым ребенком явиться на свет,

Под землею устроясь во чреве привычном,

Драгоценные годы - как сладко заснуть

Здесь, в последнем бараке.

""""""""

ИЗ ПОЭТОВ НИДЕРЛАНДОВ

АНТОНИС ДЕ РОВЕРЕ

(1430 - 1482)

О ПОТРЕБАХ СТАРОСТИ

Добрые люди, вы, что киркой

Землю рыхлите, трудитесь смлада,

Нет, не скопить вам казны никакой,

Только большая ли в этом досада?

Хлеб ежедневный - чем не награда?

Знаю, что нет средь вас приверед.

Тому, кто работает, много ли надо?

Хлеба да каши на старости лет.

И вы, ремесленники-мастера,

Вы о достатке радеете много,

Тот же, кто трудится ради добра,

Может ли быть осуждаем строго?

С вами да будет Божья подмога!

Однако помните, что не след

Милости большей просить у Бога,

Чем хлеба да каши на старости лет.

Ты, возводящий то замок, то храм,

Цех созидателей, люд бывалый,

Днем потрудившись, по вечерам

Ешь до отвала, выпей, пожалуй,

Плоть утомленную малость побалуй

Проку в голодном работнике нет;

И тебе да воздастся толикой малой

Хлеба и каши на старости лет.

Вы, кто скитаетесь вдоль дорог,

Бродите ради купли-продажи,

Знаю, как жребий ваш беден, жесток,

Не дотащивши последней поклажи,

По могилкам у трактов лежите, как стражи,

Только лучше - придите домой напослед:

Да пошлет вам Господь барышей, и даже

Хлеба и каши на старости лет.

Слушай, точильщик, носильщик, меня;

Все вы, работа чья поневоле

Тяжче становится день ото дня,

Стоит ли ждать воздаянья в юдоли?

Ешьте и пейте с друзьями, доколе

В радость желудку - добрый обед,

И да вкусите (чего же боле?)

Хлеба и каши на старости лет.

Работники, слушайте также и вы:

Все богачи минувшей эпохи,

И Александр, и другие - мертвы.

Так что утишьте горькие вздохи,

И не горюйте, что дни ваши плохи,

В редкость, да в радость зато мясоед:

А кто не трудился - не взвидит и крохи

Хлеба и каши на старости лет.

И для себя помолился бы я

Лишь о насущном хлебе да каше,

Знают меня богачи и князья

Жизнь оттого не сытней и не краше.

Но - избежать ли назначенной чаши?

Что ж, как обычно, закончу куплет:

Боже, прости прегрешения наши,

Дай хлеба да каши на старости лет.

О ПРАЗДНИКЕ МЕЛЬНИЦ

Добрые люди, сестры и братья,

И счастливцы, и горемыки,

Вы приглашаемы все, без изъятья,

К наиверховнейшему Владыке:

Видите жало разящей пики?

Это за вами послан гонец!

Скоро начнется праздник великий,

Так что и в путь пора, наконец.

Вместе ли, врозь ли, поодиночке,

Следуйте в Мельничную страну!

И - не пытайтесь просить отсрочки,

Все - у одних законов в плену.

Так заповедано в старину:

Копьеносца завидишь едва-едва,

Отныне дорогу помни одну

Туда, где вертятся жернова.

Мельник верховный, Владыка слепой,

Движущий мельницы на ветру,

Всех ожидает, единой толпой,

У себя на празднике, на пиру.

Каждый, свой срок проживши в миру,

Должен достигнуть его предела,

Придет под землю, к его двору,

Едва с душой разлучится тело.

Папа, и каждый его кардинал,

Как непременные визитеры,

На мельничный ожидаются бал;

Епископы, официалы, приоры,

Покинув монастыри и соборы,

Без различия сана и старшинства,

Спешите - времени нет на сборы

Туда, где трудятся жернова.

К празднику пусть стопы устремит

Каждый аббат и смиренный инок,

Августинец, лоллард и богармит;

Также и добрых сестер-бегинок,

Нищенок, страждущих сиротинок,

В жизни вовек не знавших утех,

Ждут непременно, ждут без заминок:

Мельничный праздник - праздник для всех.

И вы, императоры, короли,

Владыки княжеств, баронств, поместий,

Узнайте: должные сроки пришли,

К празднику мельниц грядите все вместе,

Не время теперь для ссоры, для мести,

Но там, где трудятся жернова,

Примите достойные вашей чести

Знаки отличия и права.

Суверены, канцлеры и министры,

Сколько ни есть вас теперь на земле,

Все губернаторы, все бургомистры

Банкиры, искусные в ремесле,

Мытари, слуги, - в том числе

Лакеи, привратники, повара;

И - мореходу на корабле

Поспешить на праздник мельниц пора!

Братства купцов, городская элита,

Самоуверенные богачи,

Забудьте подвалы, полные жита,

От сундуков заветных ключи,

Суконщики славные и ткачи,

Гильдия сильная и деловая,

Вам с собой ни батиста не взять, ни парчи,

К празднику мельниц отбывая.

Когда Владыка Мельниц направит

Своего настойчивого слугу,

То все дела приглашенный оставит,

Ни у кого не будет в долгу:

Помните, люди, на каждом шагу

Мной повторяемые слова:

Вас дожидаются в общем кругу

Там, где вращаются жернова.

Заботится Главный Мельник о свите

И подбирает юных пажей:

Порасторопней, породовитей,

И поизящней, и посвежей;

Здесь не нужно ни шпаг, ни французских ножей,

Забудь обо всем, драчун и бездельник:

Ибо в пределы своих рубежей

Тебя приглашает Великий Мельник!

Праздник без женщин - праздник ли, право?

Женщина - праздника цвет и душа!

Здесь множество дев различного нрава,

Каждая - чудо, как хороша,

Движется, шлейфом плавно шурша,

Радуясь празднику, светской удаче,

Впрочем девицы, на праздник спеша,

Мельниц не видят, ибо незрячи.

Девушки, помните, время близко!

Кажется, нынче - танцуй да пой,

Нынче - служанка ты, либо флейтистка,

Весело двигаешь легкой стопой,

Полюбоваться бы славной толпой:

Молодость, радость, яркий румянец...

Однако - ступайте общей тропой:

На Празднике Мельниц продолжите танец!

ЯКОБ КАТС

(1577-1660)

К ЧИТАТЕЛЮ

Коль ты посетуешь - "мол, книга велика",

То пореши прочесть ее не всю пока,

Где притчу, где совет узнаешь ты - немалым

Обогатишься так ученым капиталом

Полюбопытствуй же, купи сей веский том,

Чтоб хоть одно словцо в нем вычитать потом,

Коль вкусно - лакомись, но яства строго числи:

Прочтя - уразумей, уразумев - размысли.

КОРОТКИЕ ПОБЕГИ - ДОЛГИЙ СБОР ВИНОГРАДА

Хотя садовник твой лозу оберегал,

Побеги лишние, как должно, состригал,

Ни дня не думал ты - мол, он кромсает, чтобы

Растенье погубить,- из желчности и злобы.

Нет, знал ты, что закон для винограда прост:

Срежь лишнее с лозы - утяжелится грозд.

Зри: все, что мастерски тесак сечет железный,

Излишек зелени, бесплодный, бесполезный!

Не такова ль душа, о внемлющий, твоя,

Зачем противишься невзгодам бытия,

Тебе ниспосланным, клянешь мгновенья пыток?

Да будет истреблен губительный избыток!

В страданье счастие постигнешь до конца!

Излишек отсечет Господь, растя сердца,

Так пусть Господня длань в душе моей ничтожит

Все, что Его плодам быть неполезно может!

О ТАБАКЕ

Говорит курильщик:

И сало, и бекон, и вырезку говяжью

Я обозвать решусь дурманящею блажью.

Иное блюдо есть, и я им сыт вполне:

В кисете, в рукаве - оно всегда при мне.

На пир я пригласить готов любого парня,

Мой рот и мой язык - суть повар и поварня,

Жестянка с табаком - нет лучшей кладовой,

Запасов к трапезе достанет мне с лихвой.

Табачного листа - жаркого! - алчут губы,

А две моих ноздри - как дымовые трубы!

Дым - это выпивка, она хмельней вина,

Веселие мое я в ней найду сполна!

Мне даже не нужна за трапезой салфетка

Такую благодать увидеть можно редко.

Что ж, позавидуйте! Я благостен и рад,

Имея минимум финансовых затрат.

О САХАРЕ И ПРЯНОСТЯХ

Все, кто в Голландии живет, в приюте отчем,

И все ее друзья (хоть их немного, впрочем),

Благоволящие склоните очеса,

Узрите, что кругом творятся чудеса!

Кому приехать к нам покажется не в тягость,

Тот многую найдет в краях голландских благость!

Все то, что за морем взрастает на земле,

К нам доставляется на быстром корабле.

Нас облачил Господь доверием огромным

И благодать простер над нашим садом скромным.

Природа вечная, как мнится мне, сама

Дарами щедрыми нам полнит закрома.

Плоду, взращенному бразильским побережьем,

К нам суждено доплыть почти таким же свежим.

Пусть сахарный тростник голландцу не знаком,

Но дружат лакомки и дети с сахарком,

И прячет лавочник голландский не впервые

Гвоздику, и мускат, и перец в кладовые.

Корицу не плодят поля родной страны

Но трюмы кораблей корицею полны!

Народ Голландии, размысли же сегодня,

Сколь много для тебя скопила длань Господня!

Поля твои скудны, но, родина, поверь:

Все после обретешь, коль нет чего теперь!

О ВИНЕ

О властное вино! О сладость винограда!

Тебе, как ничему другому, сердце радо!

Ты гонишь страхи прочь: о робкий, не стыдясь,

Беседует с любым * король то будь, иль князь.

Тебе испивший худ * себе же мнится тучен,

Невиданно силен * хоть вконец измучен.

Премудрым станет тот, кто изопьет вина:

Хмельная голова империи равна.

Младая женщина прильнет к тебе однажды,

Чем больше будет пить * тем больше будет жажды,

Когда ж она тобой упьется допьяна *

О муже собственном забудет вмиг она.

Ты душу темную повергнуть в блеск способно

И смутный ум возжечь поэмой бесподобной.

Властитель не один, испив тебя, порой

Не в силах был собрать бродящих мыслей строй.

Воздействие твое стремительно и грозно,

Различных ты людей преображаешь розно:

Один, испив тебя * ленивая овца,

Макаке стал другой подобен до конца.

Он будет пить * пуская ему брести далеко, *

Затем болтать начнет, как скверная сорока,

Чтоб в образе свиньи позор принять сполна.

О юность нежная, взгляни на власть вина!

ПОХВАЛА ЦЫГАНСКОЙ ЖИЗНИ

Мы доброй жизни суть постичь стремимся честно:

Что - телу надобно, а что - душе уместно.

Мы истину смогли узнать уже не раз,

Что ничего беречь не стоит про запас.

Немногим суждено прожить в таком покое,

Когда и не влечет, и не страшит мирское.

Считать привыкли мы, что счастье таково:

Ничем не обладать, не жаждать ничего.

Трудом и хитростью имений мы не множим,

Зато спокойно спать в любое время можем.

Мотыга нам чужда, неведом вовсе плуг,

Но пропитание мы всегда найдем вокруг.

Пусть ты богаче нас, но счастлив ли при этом?

Мы, как цветы в полях, живем росой и светом.

Хоть пусто в кошельке, но жребий наш не плох:

Как птицы, мы живем, и нам довольно крох.

В саду чужом плодов мы соберем немного,

За рыбу из реки не платим мы налога

И на чужую дичь присвоили права;

Огонь в кресале есть, и есть в лесу дрова.

Проводим время мы в веселье беззаботном,

Мы стряпаем и спим, где в голову взбредет нам.

Как не завидовать, скажи, судьбе такой?

Нам наплевать на все, у нас в душе покой.

Для нас ничто - зимы зловещие угрозы,

Легко дается нам перетерпеть морозы,

Ни в хладе, ни в жаре - ни в чем урона нет,

Не в тягость даже нам само теченье лет.

Пускай войну ведут великие державы,

Не все ли нам равно? На нас-то нет управы:

Пусть войско победит или падет в бою

Мы не хотим менять благую жизнь свою.

Перед владыками склоняться мы не склонны,

Ничьи веления над нами не законны,

Пред силою во прах нам не угодно пасть

Тщеславью мы чужды, для нас ничтожна власть.

Наш разум отрешен возвышенных материй,

Для нас неприменим общественный критерий,

Нас не касаются житейские дела

Хвала не тронет нас, и обойдет хула.

Угроза страшная над берегом нависла

Пираты,- но для нас бояться нету смысла.

Равно и в чаще мы - как бы в родном дому.

Разбойников лесных бояться ни к чему.

Для нас угрозою смертельной не чреваты

Ни ветер северный, ни грозный вал девятый,

Что паводок, пожар! Мы рады повторять:

Коль нет имущества, но нечего терять.

Пусть платят все кругом оброки и налоги,

На этот счет у нас ни малой нет тревоги.

Подушной подати в казну не платим мы,

Как наложить налог на вольные умы?

Ужаснее, чем наш, как видно, нет народа:

Нас не гнетет ни принц, ни князь, ни воевода,

Мы родину найдем везде, в любой стране,

Где солнца диск златой сверкает в вышине.

Мы где хотим живем - как знатные вельможи,

Свободны мы прийти - уйти свободны тоже,

Для счастья нашего на свете нет помех:

Мы в мире всех бедней, но мы богаче всех!

ЗИМА ЖИЗНИ

Вот близится зима: в чащобах все пустынней,

На вялой зелени лежит, не тая, иней,

Трава безжизненна, угрюм речной поток,

Но все изменится, едва настанет срок,

Что может горше быть, что может быть плачевней:

Холодная зима грядет, как старец древний,

Все, что живет в миру, оставило дела

И терпеливо ждет весеннего тепла.

К закату год спешит, и умиранье зримо:

Я вижу молодость * она проходит мимо.

Я на тебя гляжу, тебя не узнаю:

Печать годов легла на красоту твою.

Назавтра канет в ночь все, что сияло ныне.

Подобна молодость бушующей стремнине,

Подобна дереву, что свергнуто с холма,

Подобна вымыслу смятенного ума, *

От радостей земли, от всех ночей веселых

Останется одна печаль утрат тяжелых,

Хоть в этот грустный час, о прошлом говоря,

Мы утешаемся, что жизнь прошла не зря.

Все то, чего вокруг достигнуть можем взором,

Нам говорит, что день страданья будет скорым.

В миниатюре Бог изобразил для нас

Те беды, что на мир падут в последний час.

Цветы, листва, трава * все, чем цветет природа,

Суть книги для людей, уроки для народа.

Одежд лишенная, грядет в поля зима,

И мнится нам тогда, что это смерть сама.

Все, что ласкало взор людской в разгаре мая, *

Все ветр сметет, с полей зеленый плат снимая,

Раздев пустынные поляны и леса,

Скелетом сделав куст, столбами * древеса,

Светило, яркий зрак, лазури горней житель,

Цветов и трав земных родитель и блюститель,

Стремится к западу и, падая во тьму,

Напоминает нам, что выйдет срок всему.

Сонливость на людей находит, как зараза,

По девяти часов едва пройдет два раза,

И человек уже * чурбан, кирпич, бревно,

Которому сопеть до утра суждено.

Тяжелой глыбою почиет он на ложе,

Не внемлет жизни взор, и слух не внемлет тоже,

Ни шевеленья нет в безмолвии ночном, *

Так есть ли разница меж гибелью и сном?

Дряхлеет стар и млад, и дальний, и соседний,

Все вещи рушатся, от первой до последней,

Все меркнет, падает * и в этом скрыта весть:

Однажды кончится все то, что в мире есть.

Распад содержится во всех предметах сущих *

В дворцах и крепостях, и в городах цветущих;

К основам всех основ, к опорам всех держав,

Зри, смертный: смерь грядет, пятою их поправ.

Да не войдешь в соблазн и да иных не вводишь:

Единожды явясь * единожды уходишь.

ЮСТУС ДЕ ХАРДЮВЕЙН

(1582-1636)

ЭХО

Сколь тягостна мои сердечная беда.

Я Розамондою томим уже года!

- О да.

О Эхо, ты ль речешь, глумиться вознамерясь,

Что Госпожа грустит, в любви моей изверясь?

- Ересь.

Ты не смеешься ли, о Эхо, невзначай?

Утешусь ли, скажи? Ответ - сколь быстро, дай!

- Страдай!

Любовию палим, сгораю, как в горниле.

Да, да, я говорю: страданья мне постыли!

- Ты ли?

Да, я устал страдать... Но не найду ль наград

За те мучения, каким сейчас так рад?

- Стократ!

Я стражду, и терплю, - ну, а скажи, на деле

Чего достигнул я, - достигну хоть в конце ли?

- Цели!

Ну что ж, - да будет так, во имя всех святынь.

Во встречи, Эхо, друг! Скорей, разлука, минь!

- Аминь.

***

Ни пенящихся волн, чье имя - легион,

Ни северных ветров, ни злого снегопада,

Ни страшного дубам и древним липам града,

Ни стрел Юпитера, которым нет препон;

Ни Пса, всходящего ночами в небосклон,

Ни псов, что на земле страшней исчадий ада,

Ни Марса - пусть ему неведома пощада,

Пусть кровью Фландрии омыт по локоть он;

Ни пули, ни копья, ни шпаги, ни кинжала,

Ни ножниц грозных прях, ни огненного жала,

Ни пасти Цербера, ни клювов Стимфалид

Я не боюсь, - но нет мучительнее казни,

Чем смех презрительный и холод неприязни,

Что Розамонда мне взамен любви сулит.

***

Лишь вспыхнет знак Тельца в круговороте года

Рог изобилия отверзнут небеса:

К полям является великая краса,

Плоды растут в числе - на счастье садовода.

На вскоре Козерог воззрится с небосвода,

Послушен вечному вращенью колеса

Опустошает вихрь и долы, и леса,

Плоды растут в цене, - сиротствует природа.

Лишь глянуть на меня благоволите Вы,

Я мню себя в венке из лавровой листвы,

Прекрасен летний зной и жизнь благословенна.

Лишь отвратите взор, как в сердце у меня

Взамен палящего небесного огня

И снег, и дождь, и град, - и все ежемгновенно.

***

Слепец, отягощен своей шарманкой старой,

Ты по дворам бредешь, прося гроши на хлеб.

Несчастен твой удел, печален и нелеп,

Страшней, чем слепота, * не может быть удара.

Подобная меня, увы, настигла кара,

Ужасный жребий мой не менее свиреп,

Не девает никто о том, что я ослеп,

Что навсегда лишен божественного дара.

Еще страшней ущерб мне ныне рок нанес:

По улицам тебя водишь приучен пес,

В мне слепой божок лишь бездорожье прочит, *

Я так же, как и ты, скитаться принужден:

Ты голоден, а я любовью изможден,

Но ни тебе, ни мне помочь никто не хочет.

ГУГО ГРОЦИЙ

(1583-1645)

ОБРАЩЕНИЕ ГУГО ГРОЦИЯ К СУНДУКУ,

В КОЕМ ОН БЫЛ ВЫНЕСЕН ИЗ УЗИЛИЩА

О сладостный тайник! Ты, о сундук, в котором

Я был спасен, назло щеколдам и затворам,

На волю вынес ты меня из тяжких уз:

Оберегаемый, весьма нелегкий груз

Был из тюрьмы несом моей же лютой стражей,

Желавшей одного - разделаться с поклажей,

И поднят на корабль, что вскоре отплывал.

Сундук! Моих тебе не перечесть похвал!

Тобою прервана горчайшая невзгода,

Терзавшая меня семь месяцев два года!

Я воздухом дышу, я вижу небеса,

Засовы не скрипят, и стражей голоса

Мой обостренный слух уже никак не ранят

Напротив! Мудрый дух в моих друзьях воспрянет,

Лишь весть дойдет до них о перемене дел

(Кто, впрочем, мудростью сравниться бы сумел

С той, кто меня спасла из мрака), - думать надо,

Что весть сия для них - желанная отрада.

Ты волю мне вернул, о драгоценный друг,

О достохвальнейший, вместительный сундук!

Прими хвалу в стихах, прославься перед светом:

Товарищ мой в беде, отныне будь воспетым!

КАСПАР ВАН БАРЛЕ

(1584-1648)

НАСТАВЛЕНИЯ В РЫБОЛОВНОМ ИСКУССТВЕ

ДЛЯ ГААГСКОГО ОБЩЕСТВА

Рыба, рыбка, кто увидит,

Что грозит тебе беда

До того, как в небо взыдет

Предвечерняя звезда:

Ты плывешь, - о, как вначале

Выплески твои легки,

Истомившись от печали,

Опускаешь плавники;

Как завидно земнородным

Зрить тебя во глубине:

Ты царишь в просторе водном

Безраздельно и вполне;

Прячась в темень, на задворки,

Не страшись снастей ничуть,

Скройся в самой тайной норке,

О наживке позабудь.

Пусть удильщик горько плачет,

Восклицая: "Где же ты?",

Пусть его не озадачат

Бесполезные мечты.

Обмани же рыболова,

Червяка сорви с крючка,

Рыболов дождался клева,

Но ликует зря - пока.

Только рыбок, рыбок ради

В жизни нам сие дано:

Тот в афронте, тот внакладе

Так у рыб заведено.

Предавайтесь же уженью,

Се предобозначил рок!

И служенью и слеженью

Подчиняет поплавок.

Рыбки, гнев на милость сменят

Боги вод наверняка!

Окуньки вполне оценят

Прелесть моего крючка!

Вот и все, что ведать надо

Рыболову на веку:

Без достойного снаряда

Не словиться окуньку.

Изловивши рыбку, тащим

Пусть волнуется слегка

Рыбка в масле, да в кипящем,

Ждет всего лишь едока.

А девица - чем не рыбка?

Вообще - о том ли речь?

Ласка, нежность и улыбка

Всех приманок не наречь!

Благонравную осанку

Сохранить невмочь ужли?

Лопай, душенька, приманку

Голосу любви внемли.

Снасти избегай отравной,

Но и не перечь судьбе:

Помни, жребий самый главный

Губки, льнущие к тебе.

Пламена в камине ярки

Думай с радостью о них.

Славной корочкой поджарки

Наградит тебя жених.

Будь настойчивым, молодчик,

Знай, что радость - впереди!

Рыбка, прыгай на крючочек

И награды скорой жди!

ЯКОБ РЕВИЙ

(1586 - 1658)

ПОЭТУ

Ты, Квентин, попросил об искреннем ответе

Твоей ли книжице вовеки жить на свете.

Придется ей, мой друг, жить до скончанья лет:

Ее за меньший срок осилить мочи нет.

ДВА ПУТИ

Границы цвета серого должны

Касаться черноты и белизны,

Касается тепло как зноя, так и хлада,

Но невозможно, как ни выбирай,

Отречься ада, не попавши в рай:

Избегнув одного, достичь другого надо.

НА ГИБЕЛЬ ИСПАНСКОГО КОРАБЛЯ,

ПОИМЕНОВАННОГО "СВ. ДУХ"

Всегда - от трусости - в обычай суеверам

Прозвания богов давать своим галерам;

Апостол с Мальты плыл на корабле таком,

Что "Диоскурами", как пишут, был реком.

Испанцы, подражать решив примерам оным,

Святые имена ладьям и галеонам

Дают,- поскольку так сподручнее ханжам

Бывает приступать к убийствам, к грабежам.

"Марией" назовут корабль, на нем желая

Не потонуть, а то - Святого Николая

В патроны призовут,- а то, в любой момент,

Возможно окрестить корабль "Святой Климент".

Вот чем безумие подобное чревато:

Тяжелый галеон с немалым грузом злата

Испанцы окрестить посмели "Дух святой"

Нимало не смутясь подобной срамотой.

Что ж, в гибели его нет чуда, прямо скажем:

Со златом, с пушками, с людьми и такелажем

Под тяжестью грехов корабль пошел на дно:

Да будет и тебе, читатель мой, смешно.

Скажи: "Да, Божий Дух носился над водами,

Живущих сотворил, наполнил мир плодами,

Однако - потонул Святой Испанский Дух!

Вот - истина для тех, кто к ней и слеп, и глух".

МОРЕПЛАВАНИЕ

Пред нами трое здесь и четверо дельфинов

На поле голубом скользят, ряды содвинув:

Они пустились вплавь, дорога их пряма,

Ничто не страшно им - ни бури, ни шторма.

Мечтая о войне, о распре, о раздоре,

Посеять рознь меж них не раз пыталось море,

Пыталось разметать по свету корабли,

Когда бестрепетно они по курсу шли,

Они, объединясь, под гордым флагом плыли,

Презрев и злость ветров, и тягостные штили,

И смерть несли врагу безумному, когда

Встречались им в пути пиратские суда.

Им уступали путь, в смирении отпрянув,

Протеевы стада китов-левиафанов,

И множество морских чудовищных акул

Вставали впереди в почетный караул.

Владыка вод морских, завидя их впервые,

Пред ними отворил морские кладовые,

Богатства Индии, Гидасповы дары

Прилежно поставлять им стал от сей поры.

Седая рыбина, приплыв с немалой свитой,

Обречена была домой уплыть несытой,

Хотя на многое надеялась сперва:

Сколь ни виляй хвостом, ни подбирай слова,

Насчет того, что, вот, на суше жизнь отменна,

А в море лишь вода соленая да пена,

И кто идет в него - тот попусту упрям,

Но ни один из них не изменил морям:

Коль предпочли б они стихии водной сушу

Утратили бы жизнь, страну, покой и душу!

САМСОН ПОБЕЖДАЕТ ЛЬВА

И в день седьмой Самсон сказал своей жене:

Я вижу, что открыть загадку должно мне,

Хотя упреками и плачем непрестанным

Ты вред несешь себе и всем филистимлянам,

Я жалобам твоим внимать уже устал:

"Ядущий стал ядом, и сладок сильный стал".

Вблизи Фимнафы лев, чудовищный и дикий,

Уже давно блуждал, и вред чинил великий,

Живущих иль губя, иль ужасом гоня

Но довелось ему наткнуться на меня.

Возрыкал грозно он окровавленной пастью

Но безоружен я в ту пору был, к несчастью.

Мне истребить Господь велел сию чуму

Я льва узрел - и вот противостал ему.

Тогда взъярился лев, познав мою отвагу,

Тогда постиг, что я не уступлю ни шагу,

Победа - он считал - за ним наверняка,

Он распаленно стал хлестать хвостом бока,

Он поднял голову - надменно, горделиво,

Натужился хребет, восстала дыбом грива.

Порой бывает так: несильный древодел

Согнул тяжелый прут, однако не сумел

Скрепить его концы - и тотчас прут упругий

Со свистом прочь летит, презревши все потуги.

Так точно взвился лев, себе же на беду

Признавши плоть мою за добрую еду.

Я шуйцей плащ ему, летящему, подставил,

Десницу я вознес, я свой удар направил

Промеж его ушей, и лев, силен, свиреп,

Стал на мгновенье глух, а купно с тем и - слеп.

Никак не чаявший приветствия такого,

Он снова поднялся, и он возрыкал снова,

Не столь, как прежде, нагл, не столь, как прежде, яр;

Не много сил ему оставил мой удар.

Он прыгнуть вновь хотел, воспомня свой обычай,

Но тотчас же моей содеялся добычей:

Я на него упал, чтоб он воспрять не мог,

Всей тяжестью своей я вмял его в песок,

Я был безмерно рад подобной схватке доброй!

Трещал его хребет, хрустя, ломались ребра,

Я знаю, был в тот час со мной Господень дух!

Я льва убил! Порой так юноша-пастух,

Когда его нутро тяжелый голод гложет,

Козленка разорвать двумя руками может.

Немного дней прошло,- я, шедши налегке,

Нашел пчелиный рой во львином костяке,

Я соты преломил, разьяв костяк блестящий,

И ел чудесный мед, - а что бывает слаще?

Теперь, ты видишь, я загадку разгадал:

"Ядущий стал ядом, и сладок сильный стал".

ЧУМА

Когда грехи людей становятся безмерны

Бог очищает мир бичом своим от скверны.

Пред гладом и войной наш страх не столь велик,

Как ужас пред Чумой, открывшей жуткий лик.

Она грядет, явив пергаментные щеки,

Кровоточащий нос, верней - провал глубокий,

Гнилых зубов пеньки, в глазах застывший гной,

Язык, сочащийся зловонною слюной,

Синюшную гортань с дыханием нечистым,

В груди неровный хрип, мучительный, с присвистом,

Главу дрожащую и лысую, как шар,

Из глотки рвущийся наружу смрадный пар.

Объята пламенем прогнившая утроба,

Конечности при том трясутся от озноба,

Вся кожа в плесени и в чешуе сырой,

Бубоны, желваки, покрытые корой.

Кнут - левая рука, и факел - вместо правой,

С клевретами она - с Поджогом и Расправой.

И где пройдет она - подожжены всегда

Кварталы, улицы, позднее - города,

И страны целые смердят огнем и тленьем:

Все это суть урок грядущим поколеньям.

Чудовище! Твои знакомы мне черты,

Ты рядом, ты со мной - но здесь бессильно ты,

Верховная рука тебе здесь руки свяжет,

Исполнившей свой долг, тебе уйти прикажет,

Тебе, явившей нам гнев Господа и власть.

И мы должны тогда к Его стопам припасть,

И боле ничего не опасаться можем:

Избавлен от Чумы живущий в страхе Божьем.

ЙОСТ ВАН ДЕН ВОНДЕЛ

(1587 - 1679)

НОВАЯ ПЕСНЯ РЕЙНТЬЕ-ЛИСА

На мотив: "Аренд Питер Гейзен..."

I

Запел пройдоха Рейнчик,

Запел на новый лад:

Уж если есть портвейнчик

В бокалах бесенят,

При них и этот гад.

Почто, прохвост, повесил хвост,

Поджал его под зад?

II

Отменнейшею курой

Почтили небеса

Наш Амстердам понурый,

Ну, чем не чудеса,

И это ль не краса,

И что мудрей, чем власть курей?

Да, ну а что - лиса?

III

Считалась та наседка

За важное лицо:

Златое - и нередко!

Несла она яйцо.

Народ тянул винцо,

Текла река из молока,

Любой жевал мясцо.

IV

Но Рейнчик морду лисью

Решил явить и там,

И тут же двинул рысью

В беспечный Амстердам,

И приступил к трудам;

Созвал народ - и ну орет:

"Я вам совет подам!

V

Не быть бы вскоре худу!

Вам всем грозит беда!

Вы что же за паскуду

Пустили в сень гнезда?

Горите со стыда!

Я вас навек, - Рейнтьюля рек,

Спасу, о господа!"

VI

Надзорщик, глупый малый,

Все выслушал всерьез,

Он, взор напрягши вялый,

Порой видал свой нос

И мнил: "Рейнтьюля - гез!"

"Ты славно скис! - подумал лис,

Закроем же вопрос".

VII

Лис бедной птахе глотку

Немедля разорвал,

И курью плоть в охотку

Терзал и раздавал,

И люто ликовал,

Народ, как встарь, глодал сухарь,

А Рейнтье - пировал.

VIII

Но с голоду, поди-ка,

Народ, не залютей;

Деревня взвыла дико:

"О, тысяча смертей

На лисовых детей!

Мы все в беде! Где ж кура, где?

Ни мяса, ни костей!"

IX

Заслыша рев мужичий,

Оскалил Рейнтье пасть

"Блюдите свой обычай!

Теперь - лисичья власть,

Я править буду всласть.

Чтоб мой сынок доспел бы в срок

В начальники попасть!"

Х

При сих речах Рейнтьюли

Глаза мужик протер,

И взвыл: "Меня надули!

Да это просто вор!

Невиданный позор!

Ох, и задам да по мордам

Пускай не мелет вздор!"

XI

Тогда дошло до дяди,

Что он не ко двору,

И он, спасенья ради,

Убрался подобру:

Залез в свою нору

И начал пить, чтоб утопить

В вине свою хандру.

XII

Но спрячешься едва ли

На самом дальнем дне:

Над ним нужду справляли

Все кобели в стране.

Лис возрыдал к жене,

Она ж ему: "Прилип к дерьму,

Не липни же ко мне".

XIII

Тому, кто лис по крови,

Не верьте чересчур:

Пусть прячется в дуброве

Стервец, крадущий кур,

Будь рыж он или бур;

Прочь словеса - живет лиса

В любой из лисьих шкур!

Пускай поет колоратуру,

Но поначалу снимет лисью шкуру.

РАЗВРАТНИКИ В КУРЯТНИКЕ

(в сопровождении роммелпота)

Мартен, друг мой и соратник,

Начинай свою игру,

К ней слова я подберу,

Растревожу весь курятник.

Есть мотив для песни, друг:

Нынче Коппену каюк.

Чрезвычайно расторопен,

Из Брабанта он пришел;

Средь полей и нищих сел

Долго пробирался Коппен,

От испанского меча

Мощно давши стрекача.

Он собранием петушьим,

Чуть явясь ему впервой,

Тут же принят был как свой

С уваженьем и радушьем,

Но в короткий самый срок

Встал он горла поперек.

Все коллеги по насесту

Говорили: "Коппен, друг,

Вырвать жала у гадюк

Нынче очень будет к месту!

Обличительную речь

Гордо нам прокукаречь!"

Но отвратен Рыдоглазу

Речи коппеновской пыл;

Сей премудрый возопил:

"Требую унять пролазу!

Мира нам не знать, пока

Не спихнем его с шестка!"

Чаще плачут крокодилы,

Чем рыдает Рыдоглаз;

Правда, слезы в этот раз

Не явили должной силы,

Ибо на любом углу

Пели Коппену хвалу.

Коппен, в пении неистов,

Слышен был во всех дворах,

Понуждая пасть во прах

Сиплых воронов-папистов,

Разносилось далеко

Коппеново "ко-ко-ко".

Но печально знаменитый

Петушонок Толстолоб

Стал протестовать взахлеб:

"Нешто я дурак набитый?

Мне ль возвысить не пора

Знамя птичьего двора?

Я проквохтать честь по чести

Все решился петуху,

Что в короне, наверху,

На златом сидит насесте!

Я, свой пыл не утоля,

Обкудахтал короля!

Так что горе куролесу,

Словоблуду и хлыщу!

Я хитон с него стащу,

Я ему испорчу мессу!

Я спихну еретика

Нынче с нашего шестка!"

"Браво! Я вдвоем с тобою!"

Подпевал ему Кулдык,

Подстрекавший забулдыг

Недорослей к мордобою,

Чтоб растерзан был толпой

Злоязычный Пивопой.

Сброд погром устроил мигом:

В драке наподобье той

Древле пал Стефан святой.

Но ответил забулдыгам

Комендант: в конце концов

Пристрелил двух наглецов.

Речь взгремела Дудкодуя:

"Громче грянь, моя труба!

Славься, честная борьба!

Голодранцы, негодуя,

Поведут ужо плечом

Всем покажут, что почем!"

Глядючи на эту кашу,

Тихоплут растил брюшко:

Жить, подлец, тебе легко,

Только надо ль бить мамашу?

Коль осатанел, со зла

Бей осла или козла.

Коменданту сброд в округе

Прочил скорый самосуд:

Об отмщенье вопиют

Убиенные пьянчуги!

Воздавая им почет,

Что курятник изречет?

Из побитых забулдыг там

Был один весьма хвалим;

Занялся курятник им;

Забулдыга был эдиктом

Возведен в большой фавор

Святотатцам на позор.

Коменданту петушатней

Был вчинен кровавый иск:

Раздолбать злодея вдрызг!

Нет преступника отвратней!

Горе! Кары не понес

Богомерзкий кровосос!

Петухи орали: "Братцы!

Нас покинул куропас!

Ишь, под клювом-то у нас

Поплодились куроядцы!

Птичню вызволим скорей

Из-под вражьих топтарей!"

Злость объяла Кокотушу:

"Распознавши гнусный ков,

Истребим еретиков!

Вспорем Коппенову тушу!

Никаких сомнений нет,

Он - проклятый куроед!"

Коппен, ярый в равной мере,

Рек: "Не кинь меня в беде,

Боже, в сей курятне, где

Злочестивцы, аки звери,

Правят шабаш, сообща

На невинных клевеща!"

Коппен, полон красноречья,

Проповедовал добром,

Что грешно творить погром,

Наносить грешно увечья,

И среди пасомых птах

Поутих "кудах-тах-тах".

Но Кулдык молчать не хочет:

"Паства, ты внимать не смей

Чепухе, что этот змей,

Этот непотребный кочет

Прочит твоему уму:

Мне внимай, а не ему!"

Собирает Жаднус глупый

Всех ломбардских петухов:

"Зрите скопище грехов!

Се кудахчут курощупы!

Обуздать давно пора

Сих сквернителей добра!

Вы спихните василиска

В ядовитую дыру,

И ко птичьему двору

Впредь не подпускайте близко;

Он растлит в единый миг

Наших лучших забулдыг!"

Главный Дурень был взволнован,

И сказал такую речь:

"Должно клювов не беречь!

Коппен должен быть заклеван,

Раз не в меру языкаст!

Клюйте кто во что горазд!"

Мстит курятник за бесчестье:

"Прочь поди, поганый тать,

Ты, посмевший кокотать,

Оскорбляя все насестье!

Разом сгинь, без лишних слов,

Окаянный куролов!"

Не стерпевши клювотычин

И чужих "кукареку",

Коппен скоро впал в тоску,

Коппен, скорбен, горемычен,

Потеряв навеки честь,

Должен был с насеста слезть.

Он рыдал: "Уйду! Уеду!"

А в курятне петушки,

Задирая гребешки,

Кукарекали победу:

Был безмерно боевит

Их самодовольный вид.

Но, блюстители порядка,

Ждите: Коппена узреть

Вам еще придется впредь,

Распевающего сладко,

Все восквохчут, веселясь:

"Славься, Коппен, курий князь!"

Зрите, городские стражи,

Как лютует Толстолоб,

Пресловутый остолоп,

В проповедническом раже;

Он грозит: пришлет баркас

И на нем потопит вас.

Что курятнику приятней,

Чем мечтам отдаться всласть,

Захватить решивши власть

Над валлонскою курятней,

Но кричит петух-француз:

"Спрячь, бабуся, пятый туз!"

Знайте, стражи, что негоже

Петухам впадать во грех:

Покаплунить должно всех!

Змей предстанет в новой коже,

Но незыблемо вполне

Благонравье в каплуне.

Коль петух заплакал - значит,

Он кого-то наповал

Ненароком заклевал.

Оттого он, аспид, плачет,

Что неслыханно устал:

И клевался, и топтал.

Мартен, яростный рубака,

Ритор и головомой,

Подголосок верный мой,

Мартен, певчая макака,

Гордо шествуй впереди,

Всех папистов угвозди!

Если, петухи, охота

Перья вам терять в бою,

То терпите песнь мою,

Не хулите роммелпота,

Не желаю быть в долгу:

Вы наврете - я налгу.

Рейнтье, ведь и ты получишь!

Не учи других клевать,

Ибо Коппену плевать,

Что его хулишь и жучишь:

Не притащится тишком

Он с повинным гребешком!

Дурня Главного могу ли

Я в стихе обидеть зря:

Сам себя искостеря,

Пусть в Алжир плывет в кастрюле,

Чтобы дотянуть, дрожа,

До кастрильного ножа!

Что нахохлились сердито?

Что цепляетесь к словам?

Это все поведал вам

Безответственный пиита,

Что потщился, не соврав,

Описать куриный нрав.

Вопросить всего логичней

У апостола Петра:

Птичня, бывшая вчера,

Хуже ли новейшей птични?

Спорим, Петр-ключарь в ответ

Коротко ответит: "Нет!"

СКРЕБНИЦА

Господину Хофту, стольнику Мейдена

Как, стольник, возросла людского чванства мера,

Что верою себя зовет любая вера!

Религий множество - неужто навсегда?

Неужто не в одной, всеобщей, есть нужда?

Потребны ль Господу такие христиане

Со словом Божиим не в сердце, а в кармане?

И как не помянуть речение Христа

О тех, не сердце кто приблизил, а уста.

Спасителю нужна душа, а не цитата,

Что приготовлена всегда у пустосвята;

Подобна братия отвратная сия

Повапленым гробам, исполненным гнилья.

Был не таков, о нет, отец голландских граждан,

Что в качестве главы народом был возжаждан,

Кто внешностью благой являл благую суть,

И вот, после того, как он окончил путь,

Мы сетуем о нем, скорбя неизмеримо;

Коль с кем-то он сравним - то с консулами Рима,

Что целью числили раденье о стране,

Был землепашца труд тогда в большой цене,

А золотой посул из вражьего вертепа

Ценился менее, чем жареная репа.

Таким его навек запомнил город мой

С морщинистым лицом, зато с душой прямой.

Как не почтить теперь тебя с печалью жгучей,

Опершийся на трость державы столп могучий!

Уж лучше никогда не вспоминать бы мне

Дни Катилины, дни, сгоревшие в войне;

Ты посвящал себя служенью доле славной,

Когда твою главу главарь бесчестил главный,

Ты был бестрепетен и не щадил трудов,

Спасаючи сирот, изгнанников и вдов.

Ты не искал вовек ни почестей, ни денег,

Не роскоши мирской, а милосердья ленник,

Всем обездоленным заботливый отец

Зерцало честности, высокий образец!

Вовек ни в кровь, ни в грязь не окунал ты руки,

Ты ни одной мольбы не приравнял к докуке,

С которой мыслию оставил ты людей?

Коль ты глава для всех - то обо всех радей!

Да, мог бы Амстердам себя возвысить вдвое,

Возьми он в герб себе реченье таковое,

Сим принципом навек прославился бы град,

Поскольку следовать ему ценней стократ,

Чем обладать казной реалов и цехинов,

Страна бы процвела, преграды опрокинув.

Когда б нам не одну иметь, а много глав,

Испанцам убежать осталось бы стремглав,

Воскреснуть бы пришлось велеречивцу Нею,

Чтоб, мощь узрев сию, склониться перед нею,

На перекладинах, столь безобидным впредь,

Пиратам Дюнкерка висеть бы да висеть,

И кто же посмотреть при этом не захочет

На капера, что нам сегодня гибель прочит,

Что с наших рыбаков дань жизнями берет,

И всюду слышен плач беспомощных сирот

И безутешных вдов, что у беды во власти,

В корыстолюбии причина сей напасти,

Что выгоду свою за цель велит почесть,

Коль выражусь ясней - меня постигнет месть,

Позор иль даже казнь за разглашенье истин.

Защитник истины повсюду ненавистен.

Их мудрость главная - помалкивай, кто сыт.

И я бы ей служил, да сердце не велит,

Она крушит мою земную оболочку,

Так юное вино разламывает бочку.

Неисправимец, я исправить век хочу,

Век, что себя обрек позорному бичу,

Наш век стяжательства, наш век злодейских шаек,

Клятвопреступников, лгунов и попрошаек.

Когда бы жил Катон еще и до сих пор,

Как стал бы яростен его державный взор,

Узревший этот век, погрязший в лжи и войнах,

Смиренье нищее всех честных и достойных,

И власть имущества плутов, имущих власть.