/ Language: Русский / Genre:romance_sf, / Series: Хроники Дюны

Дом Глав Родов Дюна

Фрэнк Херберт


romance_sf Фрэнк Херберт Дом глав родов: Дюна 1985 ru en Any to FB2, FB Tools, TextPad 2004-04-04 http://www.lib.ru OCR & Палек, 1998 г. FA763B38-35F3-48F8-B0CA-C19942F28DFD 1.0 Амбер Лтд 1995

Френк Херберт

Дом глав родов: Дюна

x x x

Тем, кому хотелось бы повторить прошлое, обязательно следует держать под контролем преподавание истории.

Кода Бене Джессерит

Когда дитя-холла вышло из первого акслотль-автоклава Бене Джессерит, Преподобная Мать Дарви Одрейд приказала устроить небольшой скромный праздник в ее личных апартаментах на самой вершине Центрального. Едва рассвело и члены ее совета, Тамейлан и Беллонда, были не в восторге от приглашения, хотя завтрак и должен был подать личный повар Одрейд.

– Не каждой женщине дано присутствовать при рождении ее отца, – заметила Одрейд, когда прочие пожаловались ей, что у них и без того слишком много дел, чтобы позволить себе отвлекаться на «глупости, которые только время отнимают».

По лицу престарелой Тамейлан скользнула тень улыбки.

Лицо Беллонды с крупными резкими чертами не отражало ничего – чаще всего это служило у нее признаком недовольства; так другой на ее месте сдвинул бы брови и нахмурился.

Одрейд задумалась. Быть может, Белл по-прежнему с неприязнью относится к пышной роскоши, окружающей Преподобную Мать? Покои Одрейд явно указывали на ее ранг, возвышавший Мать над прочими Сестрами, но еще яснее

– на обязанности, налагаемые этим положением. Маленькая столовая, например, позволяла ей держать совет с помощниками даже во время трапезы.

Беллонда озиралась по сторонам – явно не могла дождаться возможности уйти. Попытки пробиться сквозь окружавшую ее скорлупу отчуждения не приносили плодов.

– Какое странное чувство: держать на руках младенца и думать – вот мой отец, – молвила Одрейд.

– Незачем повторять это во второй раз! – Беллонда говорила ворчащим баритоном, похожим на урчание в животе.

Несмотря на такую реакцию, она поняла невеселую шутку Одрейд. Старый Башар Майлз Тэг действительно приходился отцом Преподобной Матери. Одрейд сама собирала клетки – наскребала буквально по одной – чтобы вырастить этого нового гхола, бывшего частью рассчитанного на долгое время «плана вероятности» – если, конечно, они научатся создавать автоклавы Тлейлаксу. Но Беллонда скорее дала бы вышвырнуть себя из Бене Джессерит, чем согласилась бы с замечаниями Одрейд касательно жизнеобеспечения Сестер.

– В такие моменты это кажется мне чересчур легкомысленным, – заявила Беллонда. – Эти безумцы охотятся за нами, жаждут нашего истребления, а ты устраиваешь праздник!

Одрейд с трудом подавила желание дать волю раздражению и ответила как могла мягко:

– Если Чтимые Матры найдут нас прежде, чем мы будем готовы, быть может, причиной тому послужит падение нашей нравственности.

Беллонда посмотрела в глаза Одрейд, и в этом взгляде читалось молчаливое, рожденное отчаяньем обвинение: Эти страшные женщины уже уничтожили шестнадцать наших планет!

Одрейд знала, что было бы неверно называть эти планеты владениями Бене Джессерит. Слабая и неразвитая конфедерация Правителей Планет, созданная в Века Голода и Разобщения, могла положиться только на Сестер в делах жизни и надежной связи, но им противостояли старые группировки – КАНИКТ, Космическая Гильдия, Тлейлаксу, сохранившиеся еще группы адептов Разделенного Бога – даже объединения Глашатаев Рыбы и раскольников. Разделенный Бог завещал человечеству разделенную империю, и права каждой из ее частей оказались сомнительными из-за яростных нападений Чтимых Матр из Рассеяния. Бене Джессерит, во многом придерживавшаяся сложившихся норм, естественно, оказалась наиглавнейшей целью нападения.

Мысли Беллонды вращались вокруг угрозы, которую несли Чтимые Матры. Это была слабость – слабость, которую видела и знала Одрейд. Временами она даже задумывалась, не сместить ли Беллонду, но в нынешние времена и самое Бене Джессерит раскололась на мелкие группировки, а Белл, без сомнения, была прекрасным организатором. Никогда прежде архивы не приносили столько пользы, как под ее руководством.

Как это часто бывало, ничего не говоря, Беллонда сумела обратить внимание Преподобной Матери на охотников, преследовавших их с жестокой настойчивостью. И чувство тихого торжества, которого так жаждала в это утро Одрейд, улетучилось бесследно.

Она заставила себя думать о новом гхола. Тэг! Если окажется возможным возродить его память, Сестрам вновь станет служить лучший в мире Башар – отныне и навеки. Башар-Ментат! Гениальный полководец, чью доблесть уже воспевали легенды даже Тэг! – остановить тех, кто вернулся из Рассеяния?

Во имя всех богов, Чтимые Матры не должны нас найти! Только не сейчас!

В Тэге словно воплотилась тревожащая неизвестность и тысячи невероятных возможностей. Глубокая тайна окружала годы, предшествовавшие его гибели и гибели Дюны. На Гамму он сделал что-то, что вызвало неуемный гнев Чтимых Матр. Для того, чтобы вызвать их ярость – бешеную ярость берсерков – недостаточно было его самоубийственного поведения на Дюне. О его пребывании на Гамму перед обрушившейся на Дюну катастрофой ходили лишь отрывочные слухи, полные домыслов.

Он мог двигаться так стремительно, что становился невидимым – человеческий глаз был просто не в состоянии его заметить! Было ли так в действительности? И если было, то что это – новое проявление необыкновенных способностей, дремлющих в генах Атридесов? Мутация? Или просто один из мифов Тэга? Сестры должны были узнать это, и узнать как можно скорее.

Служитель внес три завтрака, и Сестры принялись уничтожать пищу с такой скоростью, словно трапеза была досадным препятствием, которое нужно было поскорее преодолеть, поскольку каждая минута была дорога.

Когда прочие ушли, Одрейд осталась наедине с невысказанными опасениями Беллонды.

И моим страхом.

Она поднялась и подошла к широкому окну; за рядами крыш домов пониже открывалось кольцо садов и пастбищ, окружавшее Центральный. Стояла поздняя весна – там уже начали завязываться плоды. Возрождение. Сегодня родился новый Тэг! Эта мысль уже не вызывала радости. Обычно вид из окна помогал ей восстановить душевное равновесие. Обычно – но не сегодня.

Какова моя сила? Каково реальное положение дел?

Источники силы Преподобной Матери не могли не вызывать восхищения: абсолютная верность тех, кто ей служил, военное подразделение под командованием Башара – ученика Тэга (сейчас он был далеко – большая часть войска во главе с самим Башаром охраняла планету-школу Лампадас), мастера и технологи, осведомители и агенты во всех уголках Старой Империи, бесчисленные рабочие, которые видели в Сестрах единственное спасение от Чтимых Матр, и все Почтенные Матери с их Иной Памятью, уходящей в глубину веков.

Одрейд без ложной скромности могла сказать о себе, что она представляла собой вершину возможностей Почтенной Матери. Если она не могла отыскать необходимую информацию в своей собственной памяти, вокруг нее были те, кто мог заполнить лакуну. К ее услугам была и машинная память, но, надо признать, Одрейд никогда ей особенно не доверяла.

Ее снедало желание покопаться в тех, других жизнях, которые стали частью ее собственной памяти – в глубинные пласты знаний. Быть может, там она смогла бы найти блестящие решения – там, в опыте Иных. Это опасно – можно на долгие часы утратить связь с этим миром, утратить себя – теперешнюю: разнообразие личностей и мыслей захватит, заворожит, увлечет в омут Памяти… Лучше оставить Иные Воспоминания дремать в глубине твоего нынешнего «я», обращаясь к ним только в поисках необходимой информации. Сознание – точка опоры, приковывающая к индивидуальности.

Помогла странная метафора Ментатов – слова Дункана Айдахо.

Осознание себя: лицом к лицу с зеркалами, летящими сквозь Вселенную, вбирающими все новые и новые отражения – бесконечно отражающими самое себя. Бесконечное, видящееся конечным – вот аналог сознания, хранящего осознанные осколки бесконечного.

Она никогда не слышала слов, способных лучше описать ее безмолвный непокой. «Специализированное затруднение», – так называл это Айдахо. «Мы собираем, связываем и отражаем наши системы порядка».

В этом и состояло мировоззрение Бене Гессерит: люди были рождены эволюцией именно для того, чтобы установить порядок.

Но чем это поможет нам в борьбе против женщин, враждебных всякому порядку, словно бы находящихся вне его – с теми, кто преследует нас? Или они тоже одна из ветвей эволюции? Или «эволюция» – просто другое имя, которое мы придумали для Бога?

Сестры только фыркнули бы в ответ на эти «беспочвенные рассуждения».

И все же в Иной Памяти могли быть ответы на ее вопросы.

О-о, какое искушение!..

Как отчаянно ей хотелось вернуться в прошлое, воплотиться – хотя бы мысленно – в тех, кем она когдато была, почувствовать, каково было жить – тогда. Но осознание опасности холодком пробежало по спине: ее сознание было островком в море Иной Памяти. «Это было так!» – «Нет, скорее это было так!» Приходится тщательно выбирать, воскрешая осколки прошлого. Но разве не в этом назначение сознания, не это ли – суть самого существования?

Выбери что-то из прошлого и приложи к настоящему. Узнай последствия.

Таково было видение истории, характерное для Бене Гессерит – древние слова Сантаяны, пронизывающие их жизнь: «Тот, кто забыл о прошлом, обречен повторить его».

Сами здания Централи, самого могучего и впечатляющего сооружения Бене Джессерит, отражали это отношение к жизни и времени, куда не кинь взгляд. Функциональность была здесь главенствующей. В любом центре Бене Гессерит было немного нефункциональных вещей, и те сохранялись лишь из-за ностальгии. Сестрам не нужны были археологи. Почтенные Матери были живым воплощением истории.

Медленно – значительно медленнее, чем обычно, – вид из окна все же начал успокаивать ее. Она созерцала словно самый порядок, царивший в Бене Джессерит.

Но Чтимые Матры могли уничтожить этот порядок в любое мгновение. Сейчас Сестры оказались в положении значительно худшем, чем даже при Тиране. Многие решения, которые Одрейд была вынуждена принимать сейчас, были попросту одиозными. Рабочая комната казалась неуютной из-за принимаемых в ней решений и того, что в ней делалось.

Аннулировать Обитель Бене Джессерит на Палме?

Это предложение содержалось в утреннем докладе Беллонды – сейчас доклад дожидался своего часа на рабочем столе Одрейд. И Одрейд поставила на предложении свое подтверждение: «Да».

Аннулировать, поскольку нападение Чтимых Матр неотвратимо, и мы не сможем ни защитить, ни эвакуировать Обитель.

Одиннадцать сотен Почтенных Матерей и Мойры знают, сколько служителей, кандидатов и прочих – все они обречены на смерть (а быть может, и на то, что хуже смерти) одним этим коротким словом. И это еще если не считать всех «простых смертных», живущих под сенью Бене Гессерит…

Одрейд узнала новую усталость – ту усталость, которая приходила вместе с подобными решениями. Усталость души, быть может. Но существует ли душа? Она чувствовала гнетущее утомление где-то в глубине ее существа, не подвластной разуму. Она устала, устала, устала…

Даже Беллонда чувствовала это напряжение – и это Белл, которой ярость и жестокость всегда были по душе! Тамейлан казалась выше всего этого, но Одрейд не обмануло ее показное спокойствие. Та вступала в возраст спокойного созерцания – что предстояло каждой из Сестер. Если, конечно, они доживут до этого. В этом возрасте ничто не имело значения, кроме наблюдений и размышлений, обычно не высказывавшихся вслух – только легкая тень временами скользила по морщинистому лицу. Последнее время Тамейлан говорила мало, а редкие оброненные фразы звучали до смешного отстранение:

«Купите больше не-кораблей».

«Сократите Шиану».

«Просмотрите отчеты Айдахо».

«Спросите Мурбеллу».

Временами она только хмыкала, словно слова могли выдать ее.

И всегда рядом – охотники, не знающие устали, не ведающие жалости охотники прочесывают все в поисках хотя бы единого намека, – где же находится Дом Ордена… В потаенных мыслях не-корабли Почтенных Матр виделись Одрейд, как корсары бескрайнего океана Вселенной, рыщущие между редкими островками звезд. Над кораблями не развевались черные флаги с Веселым Роджером, и все же именно этот флаг мог бы стать их знаком. Никакой романтики! Убивай и грабь! Пусть твои сокровища будут в крови – возьми эту силу и создай новые не-корабли на путях, залитых кровью.

Они не понимали» что, держась этого курса, сами вскоре утонут в крови.

Должно быть, в Рассеянии, породившем Чтимых Матр, живут яростные до безумия люди, единственный смысл жизни которых воплощается в двух словах: «Взять их!»

Вселенная, где подобные идеи могут носиться в воздухе – опасное место. Мудрые цивилизации заботятся о том, чтобы подобные мысли не получили достаточно сил для воплощения, – чтобы они не могли даже появиться. А если уж эти мысли возникают – их выжигают каленым железом: дурное зачастую слишком привлекательно.

Одрейд удивляло то, что Чтимые Матры то ли не видели этого, то ли предпочитали не замечать.

– Полновесная истерика, – говорила об этом Тамейлан.

– Ксенофобия, – не соглашалась Беллонда с ее вечной тягой к точным формулировкам, словно близость к Архивам делала ее более реалистичной.

Обе правы, подумала Одрейд. Поведение Чтимых Матр было истерическим. Все существа извне – враги. Единственными людьми, которым доверяли Чтимые Матры, были мужчины, которых они завлекали сексом – но и к ним доверие было ограниченным и нуждалось, по словам Мурбеллы (единственной Чтимой Матры, оказавшейся у нас в плену), в постоянных проверках.

«Иногда просто с досады или раздражения они могут уничтожить кого-нибудь – просто для того, чтобы устрашить прочих», – говорила Мурбелла. И эти слова заставляли задаваться вопросом – не пытаются ли они сделать такую же жертву и из нас? «Смотрите! Вот что будет с теми, кто посмеет противостоять нам!»

Мурбелла говорила: «Вы разгневали их, и теперь они не отступят и не успокоятся, пока не уничтожат вас».

«Взять чужаков!»

Однонаправленность. Их слабость – нужно только суметь сыграть на этом, подумала Одрейд.

Ксенофобия, доведенная до абсурда?

Вполне возможно.

Одрейд тяжело опустила сжатый кулак на столешницу, сознавая, что этот жест увидят и зафиксируют Сестры, которые постоянно наблюдали за поведением Преподобной Матери. Она заговорила вслух – специально для неусыпных глаз-камер и Сестер-сторожевых псов, управляющих ими:

– Мы не станем сидеть и ждать в окружении врагов, вечно ожидая нападения! Мы стали жирными и неповоротливыми, как Беллонда (плевать, что она об этом узнает! ), решив, что сумели создать нечто вечное, нерушимое и неприкосновенное.

Одрейд обвела взглядом знакомую комнату:

– И это место – одна из наших слабостей!

Она уселась за рабочий стол и задумалась – подумать только! – об архитектуре и планировании жизни сообщества. Но, в конце концов, Преподобная Мать имела на это право.

Сообщества Сестер редко возникали и развивались случайно. Даже когда они создавались на базе уже существовавших структур, как это было со старой Обителью Харконнена на Гамму, все приходилось перестраивать и изменять. Нужны были пневмотрубы, – чтобы передавать небольшие посылки и сообщения. Световые линии и прожектора с направленным лучом, – чтобы передавать зашифрованные сообщения. Бене Джессерит считалась признанным специалистом охраны связи. Наиболее важные сообщения доставлялись служителями и курьерами Преподобной Матери, готовыми скорее расстаться с жизнью, чем выдать тайны вышестоящих.

Одрейд видела все это – не только из окна своего кабинета; каждое отделение Бене Джессерит являлось лишь небольшой частью великолепно организованной и оснащенной межпланетной сети. Там, где дело касалось жизни Сестер, опорой становилась самая сердцевина Бене Джессерит – несокрушимая, непоколебимая преданность. Были, конечно, и отступники – как эффектная, вызывающая Леди Джессика, бабка Тирана, – но в большинстве случаев это оказывалось временным.

Все это было системой Бене Джессерит. Ее слабостью.

Одрейд признавала, что в глубине души разделяет опасения Беллонды. Но будь я проклята, если позволю подобным мыслям отравлять мне радость жизни! Жизнь в страхе – именно этого и желают Преподобным Чтимые Матры.

– Охотникам нужна наша сила, – произнесла Одрейд, глядя на камеры Под потолком. Словно древние варвары, пожиравшие сердца врагов. Что ж… мы дадим им пищу, которой они так жаждут! А когда они поймут, что этого им не переварить, будет уже слишком поздно!

Сестры не слишком любили увещевающие изречения – ими пользовались разве что при начальной подготовке, предписываемой слугам и послушникам, – но у Одрейд было одно свое изречение. «Кто-то должен вспахать землю». Она улыбнулась про себя и принялась за работу, чувствуя себя вполне отдохнувшей. Эта комната и Сестры – вот ее сад; здесь есть и сорные травы, которые должно вырвать с корнем, и добрые семена, которые надлежало посеять. И удобрение. Не забыть об удобрении.

x x x

«Когда я вышел, дабы вести человечество по моей Золотой Дороге, я обещал, что они получат урок, который не забудут никогда, урок, который войдет в их плоть и кровь. Я знаю то, что на словах отрицают люди, но делами своими лишь подтверждают. Они говорят, что ищут покоя и безопасности – того, что называют миром. Но с этими словами на устах они сеют недоброе семя смуты и жестокости».

Лито II, Бог Император

Итак, она называет меня Паучьей Королевой! Великая Чтимая Матра откинулась на спинку стоявшего на возвышении кресла. Иссохшая грудь вздрагивала от беззвучного смеха. Она знает, что будет, когда она попадет в мои сети! Я высосу из нее жизнь – вот что я с ней сделаю!

Маленькая высохшая женщина с дряблыми мышцами; непримечательное нервно подергивающееся лицо… Она разглядывала желтый плиточный пол приемного покоя, по которому скользили лучи света. Почтенная Мать из Бене Джессерит валялась здесь, на полу, у ног Великой Матры, скрученная металлическим проводом. Жертва даже не пыталась сопротивляться. Провод великолепно подходит для таких целей. Руки он ей отрезал бы, если бы она попыталась дернуться, вот что!

Апартаменты, в которых в данный момент находилась Великая Чтимая Матра, подходили ей как по размерам, так и потому, что были отбиты у других. Зал в три сотни квадратных метров был предназначен для собраний Гильдии Навигаторов здесь, на Перекрестке – каждый Навигатор прибывал сюда на чудовищном танке. Здесь пленница, простертая на желтых холодных плитах, казалась песчинкой в бесконечности.

Эта сопливка что-то слишком уж радостно сообщила мне, как меня называет их, так называемая Преподобная!

Но, несмотря на это, утро чудесно, подумала Великая Чтимая Матра. За исключением того, что на этих ведьм не действуют ни пытки, ни зондирование мозга. Как можно пытать того, кто в любое мгновение может умереть по собственной воле? И ведь умирают! Они также умеют подавлять боль. Примитивные и хитрые твари!

А эта к тому же битком набита шере! Тело, напичканное этим чертовым наркотиком, разрушается быстрее, чем его успевают исследовать.

Великая Чтимая Матра сделала знак адъютанту, который пнул Почтенную Мать ногой и по второму знаку ослабил путы, чтобы позволить пленнице хоть немного двигаться.

– Как твое имя, дитя? – голос Великой Чтимой Матры, полный показной благожелательности, был хриплым от старости.

– Меня зовут Сабанда.

Ясный молодой голос, в котором не было боли.

– Хочешь, мы пленим слабого мужчину и поработим его? – спросила Великая Чтимая Матра.

Сабанда знала правильный ответ. Ее предупреждали об этом:

– Я раньше умру.

Она сказала это спокойно, глядя снизу вверх в лицо цвета ссохшихся под лучами солнца корней. Эти странные рыжие искры в глазах старухи… Прокторы говорили, что это признак гнева.

Красно-золотое облачение, расшитое черными драконами, и красное трико только подчеркивали сутулую иссохшую фигуру Матры.

Великая Чтимая Матра не изменила выражения лица, хотя в ее голове и пронеслась фраза, обычная в размышлениях об этих ведьмах: Будь ты проклята!

– Чем ты занималась на этой маленькой грязной планетке, где мы тебя нашли?

– Я была учителем юных.

– Боюсь, никто из твоих юных в живых не остался.

А теперь-то что ты улыбаешься? Чтобы оскорбить меня, вот зачем!

– И ты учила своих юных поклоняться этой ведьме Шиане? – продолжила Чтимая Матра.

– Зачем мне учить их поклоняться Сестре? Шиане это не понравилось бы.

– Не понравилось бы… Ты хочешь сказать, что она вернулась к жизни и ты ее знаешь?

– Разве мы можем знать только живых?

Как чист и бесстрашен голос этой юной ведьмы… Они удивительно умеют контролировать себя, но даже это их не спасает. И все же как странно, что культ поклонения Шиане до сих пор не исчез. Его, разумеется, нужно вырвать с корнем, уничтожить – так же, как уничтожаются и сами ведьмы…

Великая Чтимая Матра подняла мизинец правой руки. Ожидавший в молчании адъютант подошел к пленнице со шприцем для инъекций. Быть может, новый наркотик развяжет ведьме язык, а может, и нет. Неважно.

Сабанда поморщилась, когда инъектор коснулся ее шеи. Через секунду она была мертва. Слуги унесли тело. Его скормят пленным Футарам. Не то чтобы от Футаров была большая польза: они не размножались в неволе, не подчинялись самым обычным командам. Вялые, выжидающие…

«Где…?» – мог спросить один из них. Или произнести другие слова, столь же мало значащие. И все же некоторые удовольствия Футары могли доставить. Плен также удостоверял, что они уязвимы. Так же, как и эти примитивные ведьмы. Мы найдем место, где скрываются ведьмы. Это всего лишь дело времени.

x x x

Человек, который способен взять что-то заурядное, привычное и осветить его новым светом, может устрашить. Мы не хотим, чтобы наши представления изменялись; нам кажется, что требовать этого, значит, угрожать нам. «Все важное мне уже известно!» – кричим мы. И тут приходит Изменяющий и выбрасывает все наши представления прочь – словно ненужный мусор.

Мастер Дзен-суфи

Майлзу Тэгу нравилось играть в садах, окружавших Центральный. В первый раз Одрейд привела его сюда, когда он только учился ходить и едва ковылял по дорожкам между деревьев. Это было его первым воспоминанием: ребенок, которому едва исполнилось два года, но который уже знал, что он гхола – хотя вряд ли до конца осознавал смысл этого слова.

– Ты особенный ребенок, – говорила Одрейд, – Мы создали тебя из клеток, которые взяли у очень старого человека.

Но в то время, хотя он и был не по годам развит, хотя эти слова странно встревожили его, гораздо более интересным казалось бегать в высокой летней траве под деревьями…

Позже он добавил к этому дню другие «садовые» воспоминания, собирая впечатления об Одрейд и прочих, учивших его. Очень рано он начал понимать, что прогулки доставляют Одрейд не меньшее удовольствие, чем ему самому.

Однажды вечером – ему было тогда четыре года – он сказал ей:

– Больше всего я люблю весну.

– И я тоже.

Когда ему было семь и он уже начал проявлять те умственные способности вкупе с голографической памятью, которые заставили его прошлую инкарнацию сгибаться под бременем обязанностей, возложенных на него Сестрами – тогда он увидел сады по-иному. Они словно пробуждали что-то непонятное, еще неизвестное, дремлющее в глубине его сердца.

Тогда впервые он почувствовал, что обладает странными воспоминаниями, никогда не всплывающими на поверхность. В тревоге и растерянности он обратился к Одрейд – Преподобная Мать казалась темным, четко очерченным силуэтом в лучах заходящего солнца:

– Есть вещи, которые я не могу вспомнить!

– Однажды вспомнишь, – отвечала она.

Он смотрел на Одрейд против света, а потому не видел ее лица – слова шли из тени, а тень эта была не только в ней, но и в нем самом.

В тот год он начал изучать жизнь Башара Майлза Тэга, того, чьи клетки дали бытие гхоле Майлзу Тэгу. Одрейд частично объяснила ему это, подняв руку с острыми ноготками:

– Я соскоблила микроскопические кусочки кожи с его шеи – клетки кожи

– и в них было все, что нам было нужно, чтобы подарить тебе жизнь.

Что-то странное творилось с садами в этом году: – плоды были больше, тяжелее, чем обычно – словно непонятное неистовство охватило деревья.

– Все потому, что там, на юге, пустыня наступает, – сказала Одрейд. Она держала мальчика за руку; вместе они шли сквозь омытое росой утро, а к ним склонялись отягощенные плодами ветви яблонь.

Тэг посмотрел в сторону юга, словно пытаясь разглядеть пустыню в невообразимой дали за деревьями; солнечный свет, пробивавшийся сквозь зелень листвы, на мгновение заворожил его. Он знал о пустыне, и ему показалось, что он чувствует ее тяжесть, тяготевшую даже над этим чудесным садом.

– Деревья умеют предчувствовать собственный конец, – сказала Одрейд.

– Когда что-либо угрожает жизни, она цветет пышнее.

– Воздух очень сух, – ответил Тэг. – Должно быть, это пустыня.

– Ты заметил, что некоторые листья потемнели, что они пожухли и свернулись по краям? В этом году нам пришлось часто поливать их.

Ему нравилось, что она редко говорит с ним как с младшим; обычно – как равная с равным. Он увидел пожухшие листья. Это сделала пустыня.

В глубине сада они некоторое время молча слушали щебет птиц, стрекот и жужжание насекомых. Пчелы, собиравшие мед на клеверном поле неподалеку, заинтересовались им, но, как и все те, кто свободно выходил из Дома Ордена, он был помечен феромоном. Пчелы прожужжали мимо, почувствовали запах, определявший его личность, и вновь отправились на свои цветочные пастбища. Яблоки. Одрейд указала на запад. Персики. Он взглянул по направлению ее жеста. И – да, верно, там, за лугом, к востоку от них, были вишни.

Семена и молодые саженцы были привезены сюда на первых не-кораблях около полутора тысяч лет назад, рассказывала Одрейд, и посажены здесь – бережно, с вниманием и любовью.

Тэг представил себе руки, роющиеся в грязи, бережно рыхлящие почву вокруг саженцев; ирригацию, проводимую со всей возможной тщательностью и вниманием; строительство оград, не позволяющих скоту заходить сюда с пастбищ, окружающих плантации и здания первого Дома Собраний.

К тому времени он уже знал о гигантском песчаном черве с Ракис.

Смерть этого червя послужила причиной появления существ, именуемых песчаной форелью. Из-за этой песчаной форели и разрасталась пустыня. Частично эта история была связана с его предыдущей инкарнацией – с человеком, которого называли «Башар». Великий воин, погибший, когда эти ужасные женщины. Чтимые Матры, разрушили Ракис.

Тэг нашел, что эти занятия одновременно и увлекают, и тревожат его. Он чувствовал в себе какие-то лакуны, пустоты, которые должна была заполнять память. Должна была, но не заполняла. Эти провалы в памяти заполняли сны, но и сны уходят. А временами перед его внутренним взором появлялись лица. Он почти слышал слова. Бывало и так, что он знал имя вещи

– просто знал, еще не успев спросить. Особенно хорошо вспоминались названия разных видов оружия.

Он начинал осознавать многое. Вся эта планета должна была стать пустыней, и перемены начались потому, что Чтимые Матры решили уничтожить Бене Джессерит, воспитавшую его.

Почтенные Матери, наблюдавшие и контролировавшие его жизнь, зачастую относились к нему с почтительным страхом – к нему, вечно одетому в черное, суровому до аскетизма. Да еще эти глаза – синее в синем, без белков. Говорили, это из-за спайса.

Только Одрейд проявляла к нему чувство, похожее на искреннюю привязанность, – а Одрейд была весьма важной персоной в мире Бене Джессерит. Все называли ее Преподобной Матерью, и она велела ему называть ее так же. Но только не в садах, где они были одни. Там он называл ее Матерью.

На утренней прогулке во время, близившееся к сбору урожая, в девятый год его жизни, в третьем кругу яблоневых садов они наткнулись на небольшую ложбинку, в которой не было деревьев, но зато она заросла разнотравьем. Одрейд положила руку на плечо Тэга и придержала его там, где он мог видеть дорожку из отдельных черных камней, ведущую сквозь густую траву, в которой поблескивали маленькие звездочки цветов. Почтенная мать была в странном настроении; это было слышно по ее голосу:

– Собственность – интересный вопрос, – сказала она. – Эта планета – наша собственность, или мы – собственность планеты?

– Мне нравится, как здесь пахнет, – сказал Тэг. Одрейд убрала руки с его плечей и легонько подтолкнула его вперед:

– Здесь собраны травы для обоняния, Майлз. Ароматические травы. Рассмотри их хорошенько и выясни их названия в библиотеке, когда мы вернемся. Ну, иди же!

Он попытался обойти выползший на дорожку вьюнок, но, услышав эти слова, твердо ступил на зеленые усики растения, вдохнув острый запах.

– Они были посажены именно для этого: когда на них ступаешь, они отдают тебе свой аромат, – сказала Одрейд. – Прокторы учили тебя тому, как справляться с ностальгией. Они говорили тебе, что ностальгию часто вызывают запахи?

– Да, Мать…

Обернувшись и взглянув туда, куда только что ступил, он прибавил:

– Это розмарин.

– Откуда ты знаешь? – голос Преподобной звучал настойчиво; она требовала ответа.

Он пожал плечами:

– Просто – знаю.

– Возможно, это изначальная память, – Одрейд казалась довольной.

Они пошли дальше по ложбинке, полной странных ароматов, и снова голос Одрейд зазвучал задумчиво:

– У каждой планеты – свой характер, на каждой есть место, где мы пытаемся восстановить уголок Старой Земли. Иногда воплощение лишь смутно напоминает замысел, но здесь нам была суждена удача.

Она наклонилась и, сорвав тонкий побег ядовитозеленого растения, растерла его в пальцах. Понюхала:

– Шалфей.

Она была права, но он не смог бы сказать, откуда знает это.

– Я чувствовал этот запах в пище – иногда. Это как меланж?

– Нет, это растение улучшает вкус, но не изменяет сознания, – она выпрямилась и посмотрела на мальчика с высоты своего роста. – Запомни это место, Майлз, хорошенько запомни. Миры, породившие нас, давно исчезли, но здесь мы восстановили их малую частицу.

Он чувствовал, что она учит его чему-то очень важному. Он спросил:

– Почему ты подумала, что эта планета владеет нами?

– Мои Сестры считают, что мы – правители этой земли. Ты знаешь что-нибудь о правителях?

– Это как Ройтиро, отец моего друга Йорги. Йорги говорит, что его старшая Сестра когда-нибудь станет правителем их плантации.

– Верно. На некоторых планетах мы живем много больше, чем кто бы то ни было, но мы – только правители.

– Если не ты владеешь Домом Собраний, то кто же?

– Быть может, никто. Мой вопрос таков: какую метку мы наложили друг на друга – мои Сестры и эта планета?

Он взглянул снизу вверх в ее лицо, затем перевел взгляд на свои руки. Быть может, именно сейчас Дом Ордена накладывает на него свою печать, свою метку?

– Большинство таких отметин – внутри нас, глубоко внутри, – Одрейд взяла его за руку. – Идем. Они покинули травяную ароматную долину и поднялись по склону во владения Ройтиро, а Одрейд все говорила:

– Сестры редко создают сады с чисто ботаническими целями. Сады должны не только услаждать взгляд и обоняние.

– Пища?

– Да, в первую очередь то, что поддерживает нашу жизнь. Сады дают пищу телу. И та ложбинка позади – она тоже дает пряные травы для нашей кухни.

Он чувствовал, как ее слова вливаются в него, заполняя пространство между провалами в памяти. Он чувствовал, что значит предусмотреть все на века вперед: деревья для того, чтобы заменять потолочные балки, растения, предназначенные для того, чтобы сдерживать оползни, не позволять разрушаться берегам рек и озер, чтобы предохранять плодородный слой почвы от эрозии под действием ветров и дождевой воды, чтобы не допустить обмеления морей – и даже водяные растения, пища и убежище для рыбы… Бене Джессерит приходилось также думать о деревьях, дающих убежище и тень, и даже о тех, что будут бросать причудливые тени на газоны.

– Деревья и прочие растения для любых симбиотических отношений, – сказала Одрейд.

– Симбиотических? – это было новым словом.

Она стала объяснять на примере того, с чем Тэг уже встречался – например, когда ходил собирать грибы:

– Грибница будет жить и расти только подле подходящих ей корней. И каждый гриб находится в симбиозе с определенным деревом или растением. Каждое дерево или растение берет у других что-то, что ему нужно…

Она продолжала объяснение, и наконец, утомленный учением, Тэг поддал ногой поросшую травой кочку – и тут заметил взгляд Одрейд. Странный, какой-то неуютный взгляд. Он сделал что-то оскорбительное. Почему на одно растение можно наступить, а на другое нельзя?

– Майлз! Трава не дает ветру иссушить плодородный слой и развеять его, унеся частицы его куда-нибудь далеко – на речное дно, скажем.

Он знал этот тон. Тон упрека. Он снова взглянул на оскорбленную им траву.

– Эти травы кормят наш скот. Некоторые дают семена, которые мы употребляем в пищу с хлебом или другой едой. Некоторые – надежная защита от ветра, как лесополосы…

Он знал это. Пытаясь отвлечь Одрейд от отповеди, он спросил:

– Лесополосы? – произнося слово по слогам.

Она не улыбнулась. Тэг понял, что напрасно пытался обмануть Одрейд. Он сдался и вновь принялся слушать. Урок продолжался.

– Когда сюда придет пустыня, – говорила Одрейд, вероятно, виноградники погибнут последними – их корни уходят в землю на несколько сот метров. Сады погибнут раньше.

– Почему они должны погибнуть?

– Чтобы уступить место более важной жизни.

– Песчаным червям и меланжу.

Он увидел, что ее обрадовали эти слова: ей было приятно, что он знает о связи между песчаными червями и спайсом, который был необходим для существования Бене Джессерит. Он не знал точно, какова была эта необходимость, но ему рисовался круговорот: песчаные черви – песчаная форель – меланж – и снова по кругу. И из этого круга Бене Джессерит выбирала то, что было нужно Сестрам.

И все же это учение утомило его, а потому он спросил:

– Если все это все равно умрет, зачем мне снова возвращаться в библиотеку и учить имена деревьев и растений?

– Потому что ты человек, а в людях живет желание классифицировать. Вешать на все ярлыки.

– Почему нам так нужно называть вещи?

– Потому что таким образом мы заявляем право на то, чему даем имена. Мы принимаем на себя права владения, которые могут оказаться обманчивыми и опасными.

Итак, она снова вернулась к праву владения.

– Моя улица, мое озеро, моя планета, – говорила она. – На них навсегда – моя печать. А печать эта может и не пережить тебя – разве что останется как вежливая уступка победителя… или слово, которое вспоминается со страхом.

– Дюна, – сказал он.

– Ты схватываешь налету!

– Чтимые Матры сожгли Дюну.

– Так же, как сожгут и нас, если нас обнаружат.

– Этого не будет, если я буду вашим Башаром! – слова вырвались невольно, он не успел их обдумать, но, произнеся их, ощутил, что в них может быть доля правды. Летописи из библиотеки говорили, что враги содрогались уже от того, что Башар появлялся на поле битвы.

Словно прочитав его мысли, Одрейд сказала:

– Башар Тэг был знаменит еще и тем, что умел находить решения, не требующие сражений.

– Но он сражался с вашими врагами.

– Не забывай о Дюне, Майлз. Он погиб там.

– Я знаю.

– Прокторы уже давали тебе учить историю Каладан?

– Да. В истории, которую учу я, это называется Дан.

– Ярлыки, Майлз. Имена – только любопытные напоминания; большинство людей не связывает их больше ни с чем. Утомительная история, а? Имена – удобные указатели, полезные, как правило, только таким, как ты?

– А ты – такая, как я?

Он много раз задавал себе этот вопрос, но до сегодняшнего дня – только мысленно.

– Мы – Атридесы, ты и я. Помни это, когда вернешься к изучению истории Каладан.

Когда они прошли назад через сады, через пастбища к холму, с которого открывался прекрасный обзор Центральной, Тэг увидел административный корпус и окружавшие его плантации совершенно новым взглядом. И он постарался сохранить это ощущение в глубине души, пока они спускались по огороженной тропинке к арке входа на Первую Улицу.

«Живая драгоценность» – называла Центральную Одрейд.

Пройдя под аркой, Тэг поднял взгляд к названию улицы, выжженному в камне. Галах, изящный шрифт с мягкими изгибами линий, одно из украшений Бене Джессерит. Все улицы и здания несли на себе имена, выполненные тем же шрифтом.

Оглядев Центральную – танцующий фонтан на площади, изящные детали построек – Тэг задумался о глубине человеческого опыта. Бене Джессерит сделали так, что неуловимым для него образом это место поддерживало и придавало сил. То, что он узнавал на занятиях и во время небольших экскурсий в садах, все новые знания, сложные и совсем простые, проявлялись как-то по-иному. Это была скрытая реакция Ментата, но Тэг не знал этого. Он только чувствовал, что его память перераспределила соотношения и создала новую систему. Внезапно он остановился и оглянулся назад, на сад, видный в арке крытой улицы. Все было связано. Центральная производила метан и удобрения (он обходил завод с одним из прокторов). Метан приводил в действие помпы и некоторые охладительные установки.

– На что ты смотришь, Майлз?

Он не знал, как ответить, но вспомнил осенний вечер, когда Одрейд взяла его с собой, и они пролетели над Центральной на «топтере» – она хотела показать и объяснить ему некоторые взаимоотношения, дать возможность увидеть все это «сверху». Тогда ее объяснения были просто словами, но в словах был заключен смысл.

«Все это так близко к замкнутому экологическому циклу, как только возможно было сделать, – говорила Одрейд, – Контроль Погоды управляет циклом и поточными линиями…

– Почему ты стоишь и смотришь на сад, Майлз? – ее вопрос звучал как приказание, которому он не мог не подчиниться.

– В орнитоптере ты сказала, что это прекрасно, но опасно.

Они только однажды летали на «топтере» вместе. Она поняла, о чем он говорил. «Экологический цикл».

Тэг обернулся и выжидательно посмотрел на Одрейд.

– Замкнутость, – сказала она. – Как это соблазнительно – возвести высокие стены и отгородиться от изменений. Гнить здесь в самодовольном комфорте.

Ее слова всколыхнули душу Тэга. Он чувствовал, что уже слышал их когда-то… в другом месте, и другая женщина держала его за руку.

– Любая замкнутость и отгороженность от мира – плодородная почва для зерен ненависти – ненависти тех, кто находится вовне, – продолжала Одрейд.

– И горек будет урожай.

Не совсем те слова, но – тот же урок.

Он медленно шел рядом с Одрейд; его рука в ее ладони стала влажной.

– Почему ты молчишь, Майлз?

– Вы – фермеры, – сказал он. – Вот чем на самом деле занимаются Бене Джессерит.

Она мгновенно поняла, что произошло. В нем проявлялась подготовка Ментата, хотя он сам и не знал этого. Но пока лучше было не проверять возродившиеся способности гхолы.

– Мы занимаемся всем, что растет, Майлз. И ты воспринял это.

Когда они расставались – Одрейд направлялась в свою башню, он в свои апартаменты в школьном секторе, – Одрейд сказала:

– Я скажу твоим прокторам, чтобы они обращали больше внимания на искусство использования силы.

Он неверно понял ее:

– Я уже начал тренировки с лазерным оружием. Мне сказали, что у меня хорошо получается.

– Я слышала об этом. Но есть оружие, которое нельзя взять в руки. Оно может существовать только в твоем мозгу…

x x x

Правила – это укрепления и стены, за которыми люди недалекие создают свои сатрапии. И это дело опасное даже в лучшие из времен, а в тяжкие времена погибельное.

Кодекс Бене Джессерит

Мрачная непроглядная стигийская тьма царит в опочивальне Великой Чтимой Матры. Логно, Гранддама и главный адъютант Великой, входит из неосвещенного коридора – она была вызвана сюда приказом Великой – и невольно вздрагивает, вступая во тьму. Эти совещания в покоях, где не было света, пугают ее, и она знает, что Великой Матре это нравится. Но, конечно, это не может быть единственной причиной темноты. Быть может. Великая боится нападения? Несколько Высоких были убиты в постели. Нет… не совсем это, хотя, возможно, есть подобная причина выбору обстановки…

Во мраке – стоны и невнятное бормотание.

Некоторые Чтимые Матры, хихикая, рассказывали, что Великая Чтимая Матра рискует принимать на ложе Футара. Логно считала это вполне возможным. Эта Великая многое себе позволяет. Разве она не спасла часть Оружия, когда произошла катастрофа Рассеяния? Пусть даже и Футаров? Сестры знали, что Футаров нельзя поработить с помощью секса. По крайней мере, человеческого секса. Может, Многоликие Враги и воспользовались именно этим. Кто знает?

В спальне стоял запах шерсти. Логно закрыла за собой дверь и осталась стоять в ожидании. Великая Чтимая Матра не любила, когда ее прерывали, что бы она не делала там, под покровом мрака. Но она позволяет мне называть ее Дамой.

Снова стон, затем:

– Садись на полу, Логно. Да, там, возле двери.

Она действительно меня видит или только угадывает, где я?

У Логно не хватало смелости проверить. Яд! Когданибудь я до нее доберусь именно этим путем. Она осторожна, но может быть и рассеянной. Сестры могут сколько угодно презрительно фыркать: яд был и оставался признанным орудием достижения цели, одним из лучших способов пробиться наверх… если, конечно, наследник сумеет удержать доставшуюся ему власть.

– Логно, те Иксиане, с которыми ты говорила сегодня, что они говорят об Оружии?

– Они не понимают его назначения. Дама. Я не сказала им, что это.

– Разумеется.

– Ты снова будешь предлагать объединить Оружие и Заряд?

– Ты смеешься надо мной, Логно?

– Дама! Я никогда не сделала бы этого!

– Надеюсь, что так.

Молчание. Логно понимала, что они обе обдумывают один и тот же вопрос. Только три сотни комплектов Оружия уцелели после катастрофы. Каждый можно было использовать лишь единожды и только в том случае, если Совет, владевший Зарядом, согласился бы на это. Великая Чтимая Матра, в чьих руках было само Оружие, обладала лишь частью этой страшной власти. Оружие без Заряда было всего лишь маленькой черной трубочкой, которая умещалась в одной руке. Оснащенное зарядом, оно выбрасывало верома бескровную смерть по дуге в пределах его малой досягаемости.

– Многоликие, – пробормотала Великая.

Логно кивнула темноте, откуда раздалось это бормотание.

Быть может, она все же видит меня. Я же не знаю, что она еще сохранила – или чем ее снабдили Иксиане.

Многоликие, будь они вечно прокляты, вызвали катастрофу. Они – и их Футары! Как легко было отобрано все, кроме горстки Оружия! Чудовищная, устрашающая сила. Мы должны хорошо вооружиться прежде, чем вернемся к битве. Дама права.

– Та планета – Баззел, – сказала Великая Чтимая Матра. – Ты уверена, что ее не защищают?

– Мы не зафиксировали никаких защитных устройств. Контрабандисты утверждают, что она не защищена.

– Но она так богата Су-камнем!

– Здесь, в Старой Империи, редко осмеливаются нападать на ведьм.

– Я не верю, что их всего горстка на этой планете! Это какая-то ловушка.

– Такое всегда возможно, Дама.

– Я не доверяю контрабандистам, Логно. Плените еще нескольких из них и снова проверьте информацию с Баззел. Ведьмы слабы, но я не думаю, что они глупы.

– Да, Дама.

– Скажи Иксианам, что они могут вызвать наше недовольство, если не сумеют создавать дубликаты Оружия.

– Но без Заряда, Дама…

– С этим мы разберемся в свое время. Теперь иди.

Уже стоя на пороге, Логно услышала шипящее: «С-с-лыш-шишь?» После мрака опочивальни даже темнота коридора показалась ей подлинным благословением, и она заспешила к свету…

x x x

Мы становимся подобны худшему из того, что противостоит нам.

Свод Бене Джессерит

Снова – видения воды!

Мы обращаем всю эту планету, будь она неладна, в пустыню, а ко мне приходят видения воды!

Одрейд сидела в рабочей комнате, вокруг нее царила обычная утренняя сумятица, а она ощущала, как скользит по волнам Дитя Моря, и волны омывают его. Волны были цвета крови. Ее «я», бывшее Дитя Моря, предчувствовало кровавые времена.

Она знала, где истоки этих видений: в тех временах, когда Почтенные Матери еще не распорядились ее судьбой. Во временах ее детства в прекрасном доме на морском берегу Гамму. Несмотря на тревогу этих дней, она не смогла сдержать улыбку. Устрицы, приготовленные Папой. Она и до сих пор предпочитала это блюдо.

Лучше всего из времен своего детства она помнила морские экскурсии. Что-то в том, чтобы держаться на плаву, затрагивало глубинные струны ее души. Вздымающиеся и откатывающиеся назад волны, ощущение бескрайних горизонтов, странных новых земель – там, за грядой пенистых гребней, за этим водяным миром, и это волнующее чувство опасности, воплощенное в самой текучей прозрачной субстанции, поддерживавшей ее тело. Все эго вместе давало ей уверенность в том, что она – Дитя Моря.

Папа тоже становился там спокойнее. А Мама Сибиа – счастливее: ветер бил ей в лицо, ветер развевал, трепал длинные темные волосы… От тех времен осталось удивительное чувство равновесия, слова успокоения, сказанные на языке более древнем, чем первая Иная Память Одрейд. «Здесь моя месть, моя обитель. Я Дитя Моря».

Ее собственная концепция разума тоже шла оттуда. Способность держаться на плаву в чужих, морях. Способность хранить самое тайное свое «я», как бы высоко не вздымались нежданные волны.

Мама Сибиа одарила Одрейд этой способностью прежде, чем пришли Почтенные Матери и забрали с собой «тайный отпрыск дома Атридесов». Мама Сибиа, всего лишь приемная мать, научила Одрейд любить себя.

В сообществе Бене Джессерит, где любые формы любви оказывались под подозрением, это оставалось тайной Одрейд – тайной, зорко хранимой ото всех.

В глубине души я счастлива наедине с собой. Я не боюсь остаться одна. Да и не одна Почтенная Мать не остается одна после того, как Агония Спайса наполняет ее Иными Воспоминаниями.

Но Мама Сибиа и – да, Папа тоже, исполнявшие роль временных родителей по воле Бене Джессерит, внушили своей подопечной глубинную силу за те годы, что они жили вместе. Почтенные Матери всего лишь нашли этой силе применение.

Прокторы пытались в корне уничтожить гнездившееся в душе Одрейд «глубокое влечение к личным симпатиям», но им это все же не удалось; они не были уверены в том, что действительно потерпели неудачу, но подозрения никогда их не оставляли. В конце концов они послали ее в Аль Дханаб, туда, где намеренно сохранялись как худшее в Салюса Секундус, туда, где ей пришлось жить в мире постоянных испытаний и проверок. Это место в некотором отношении было еще хуже Дюны: высокие скалы и сухие ущелья, обжигающе жаркие ветра и ледяные ветра, слишком мало влаги – слишком много влаги… Сестры считали это место окончательной проверкой для тех, кто должен был жить на Дюне. Но все это так и не коснулось тайного уголка в сердце Одрейд – уголка, в котором жило Дитя Моря.

И теперь Дитя Моря предупреждает меня.

Быть может, это предупреждение-предвидение? Она обладала этой крупицей таланта – даром, который предупреждал о близкой опасности, грозящей Сестрам. Гены Атридесов давали себя знать. Быть может, беда грозила Дому Собраний? Нет… смутная боль говорила о том, что опасность грозит другим. Но эти другие были достаточно важны.

Лампадас? Ее скромный дар не давал ответа на вопрос.

Воспитательницы пытались избавить род Атридесов от этого опасного предвидения, но их успехи в этой области были ограничены. «Мы не имеем права допустить появления нового Квизаца Хадераха!» Они знали о странности Преподобной Матери, но предшественница Одрейд, Тараза, советовала «осторожно использовать ее талант». Тараза считала, – что предвидение Одрейд могло только предупреждать Бене Джесерит об опасности.

Одрад согласилась. Она переживала нежеланные мгновения, в которые ей открывалась надвигающаяся угроза. Только мгновения. А в последнее время она начала видеть сны.

Сон был необыкновенно ярким – Одрад словно жила в нем, все ее чувства были настроены на видения, проплывавшие в мозгу. Она шла над пропастью по туго натянутому канату, и кто-то – она не смела обернуться и взглянуть, кто подходил сзади, чтобы перерубить веревку топором. Она чувствовала босыми ступнями жесткость витого каната. Она чувствовала холод порывистого ветра, и ветер нес запах гари. И она знала, что тот, с топором, подходит все ближе и ближе!

Каждый шаг мог грозить гибелью, каждый потребовал напряжения всех ее сил. Шаг. Еще шаг. Веревка раскачивалась и вздрагивала, и она раскинула руки, пытаясь удержать равновесие.

Если я упаду, падут и Сестры!

Бене Джессерит исчезнет в бездонной пропасти, над которой натянут ее канат. Как и любое живое существо, Бене Джессерит должна была найти свой конец. Почтенная Мать не смела отрицать этого.

Но не здесь. Не упав с рассеченного каната. Мы не должны позволить обрезать канат! Я должна перебраться через пропасть прежде, чем придет тот, с топором. «Я должна! должна!»

Сон всегда обрывался на этом месте, и ее собственный крик отдавался в ее ушах, когда она просыпалась, мгновенно переносясь с узкой ненадежной дороги над пропастью в свою тихую спальню. Ей было зябко и холодно. Но на ее теле не выступало ни капли пота. Даже в тисках ночного кошмара ограничения, налагаемые Бене Джессерит, не позволяли столь ненужных эксцессов.

Телу не нужно потоотделение? Тело не потеет.

И сейчас, сидя в рабочей комнате и вспоминая сон, Одрейд чувствовала, сколь глубокую реальность скрывает метафора тонкого каната: тонкая нить, на которой держится судьба и жизнь всех моих Сестер. И конец этой нити – в моих руках. Дитя Моря предчувствовало приближающийся кошмар и отвечало на него картиной кровавых волн. Это не было обычным предупреждением. Что-то зловещее – настолько зловещее, что ей захотелось вскочить с места и закричать: «Птенцы мои, спрячьтесь в траве! Бегите! Бегите!..»

Как это шокировало бы ее сторожей!

Обязанности Преподобной Матери предписывали ничем не выдавать волнения и действовать так, словно принимаемые ею решения были чисто формальными и ничем не волновали ее. Необходимо избегать паники! Ни одно из ее решений в последнее время не было тривиальным. Но от нее всегда требовалось несколько отстраненное спокойствие.

Кое-кто из ее птенцов уже пытался бежать, уходя в неизвестность. В Иные Воспоминания. Остальные были здесь, в Доме Собраний, и узнают, когда нужно будет бежать. Когда нас обнаружат. И тогда их поведением будет управлять необходимость, продиктованная обстановкой. Их великолепная подготовка – вот единственное, что имеет значение. Это и есть единственно надежные приготовления.

Каждая новая ячейка Бене Джессерит, во что бы она не развилась в дальнейшем, была подготовлена так же, как и Дом Собраний: лучше быть полностью уничтоженными, чем сдаться. Яростный огонь поглотит и бесценную плоть, и книги – все; и победителю достанутся лишь бесполезные искореженные обломки, осколки и пепел.

Кто-то из Сестер Дома Собраний может спастись. Но побег во время нападения – как это тщетно, как бессмысленно…

Ключевые фигуры разделяли Иные Воспоминания. Приготовления. Преподобная Мать избегала их. Моральные причины!

Куда бежать – кто сможет спастись, кто может попасть в плен? Это были действительно серьезные вопросы. Что, если они захватят Шиану – там, на краю новой пустыни, где она ждет песчаных червей – но появятся ли они? Шиана и песчаные черви: великая священная сила, которую, возможно, умеют использовать Чтимые Матры. И что, если Чтимые Матры возьмут в плен гхолу-Айдахо или гхолу-Тэга? Если хоть что-то из этого сбудется, быть может, не останется ни одного уголка, где можно было бы укрыться от опасности.

Что, если? Что, если?

Гневное отчаянье говорило: «Айдахо нужно было убить в то же мгновение, когда он появился! Мы не должны были даже пытаться создать гхолу-Тэга».

Только члены ее Совета, непосредственно ее советники да еще кое-кто из сторожей разделял ее подозрения. Они даже пытались ввести какие-то ограничения. Никто из них не был спокоен за этих двух гхола – даже после того, как был заминирован не-корабль, что делало его доступным огню.

В те последние часы перед своим героическим самопожертвованием – сумел ли Тэг увидеть то, что невозможно увидеть, включая и не-корабли? Как он узнал, где встретит нас в пустыне Дюны?

А если Тэг мог сделать это, опасно талантливый Айдахо, за спиной которого были бессчетные поколения Атридесов, Айдахо, который генерировал в себе их гены, несущие неведомые способности, мог тоже открыть в себе этот дар.

И со мной может произойти то же самое!

С внезапным изумлением Одрейд впервые поняла, что Тамейлан и Беллонда наблюдают за своей Преподобной Матерью с теми же опасениями, с которыми она наблюдает двух гхола.

Достаточно знать, что такое возможно – что человек может воспитать в себе чувства, позволяющие «видеть» не-корабли и другие формы подобной защиты; одно это знание способно оказать дестабилизирующий эффект на их Вселенную. Это бесспорно наведет Чтимых Матр на след беглецов. Во Вселенной было множество отпрысков Айдахо. Он всегда сетовал на то, что он «не какой-нибудь проклятый племенной жеребец в конюшне Сестер», однако достаточно послужил им в этом.

Всегда полагая, что делает это для себя. Быть может, так оно и было.

Любой отпрыск рода Атридесов мог обладать той способностью, которая, как полагал Совет, достигла своего расцвета в Тэге.

Куда уходят месяцы и годы? И дни? Еще один урожай, и Сестры останутся в пустынном преддверии ада… Уже позднее утро, отметила Одрейд. К ней наконец пробились звуки и запахи Центральной. Люди – там, в коридоре. На кухне готовятся цыплята и капуста. Все как обычно. Все в норме.

Но что было нормой для той, что уходила в видения даже сейчас, в часы работы? Дитя Моря не могло забыть Гамму, запахи моря, морские травы, выброшенные на берег прибоем, чистейший воздух с запахом озона, наполнявший грудь и удивительная свобода, чувствовавшаяся в каждом шаге, жесте, слове тех, кто был рядом с ней. Разговоры на берегу моря, рассуждения, произносимые в те мгновения, когда покачиваешься на морских волнах, приобретали неожиданную глубину; даже если предмет разговора был вовсе незначительным, в нем проскальзывало что-то возвышенное и чувствовались глубина и мудрость – словно подводные течения там, под тобой…

Одрейд чувствовала, что обязана вспомнить ощущение собственного тела, покачивающегося на волнах моря ее детства. Ей нужно было вызвать ощущения, которые она знала там, вобрать в себя силу, которую изведала в дни своего невинного детства.

Погрузив лицо в прозрачную соленую воду, задержав дыхание как могла долго, она плыла в омытом морем сейчас, уносившем прочь все горести и скорби. Это помогало полностью снять напряжение и стресс. Великий покой заполнил все ее существо.

Я плыву – следовательно, я существую.

Дитя Моря предупреждало, Дитя Моря давало покой и отдых. Она не смела себе признаться в том, насколько ей нужны были покой и отдых.

Прошлой ночью Одрейд разглядывала свое лицо, отразившееся в окне рабочей комнаты – и была потрясена тем, какими впалыми стали ее щеки, как опустились вниз уголки рта; чувственные губы утончились, глубже стали прежде едва заметные морщинки… Все это – годы, тяжкий груз обязанностей и усталость. Только глаза – совершенно синие, без белков, – горели все тем же молодым упорством, да тело оставалось по-прежнему сильным и гибким, да плечи не успели согнуться под бременем тяжких забот и долгих лет.

Импульсивно Одрейд набрала символы вызова и взглянула на трехмерную проекцию, возникшую над ее столом: не-корабль на взлетном поле Дома Собраний, гигантское переплетение таинственных механизмов, корабль вне Времени. За годы его полусна почва под ним превратилась в плотно утрамбованную посадочную площадку и сам почти врос в нее. Он был похож на огромный обрубок дерева, а мощности его были включены ровно настолько, чтобы укрыть его от настойчивых поисков – особенно от Гильдии Навигаторов, которой доставило бы особенное удовольствие выдать Бене Джессерит.

Почему она именно сейчас вызвала это изображение? Потому, что в стенах этого корабля были заключены трое – Скитал, последний из оставшихся в живых Мастеров Тлейлаксу; Мубрелшла и Дункан Айдахо, связанные узами секса, которых удерживал там не только сам не-корабль, но и взаимная привязанность, ставшая для них ловушкой.

Все это не так просто.

Для любого крупного предприятия Бене Джессерит вряд ли можно было найти простое объяснение. Некорабль и его смертные пленники могли классифицироваться только как крупное предприятие. И дорого стоящее. Дорого – в энергетическом выражении, даже при том, что не-корабль использовался только пассивно.

Соображения экономии применительно к этому расходу энергии могли говорить только об энергетическом кризисе. Одна из самых серьезных забот Белл. Это было слышно в ее голосе всегда, даже тогда, когда она говорила наиболее объективно: «Все мясо с костей соскоблили, ни крошки не осталось!» Каждая из Сестер в Бене Джессерит знала, что за ней следят острые глаза Расчета – учитывалась любая трата энергии.

Беллонда вошла без предупреждения – с хрустальными таблицами Ридулы под левой рукой. Она шла так, словно ненавидела пол, и каждый шаг ее говорил – «Вот тебе! И вот! Вот так!» Она топтала пол так, будто он был виноват в том, что подвернулся ей под ноги.

Одрейд почувствовала, как что-то сжало ей грудь, когда она поймала взгляд Белл. Таблицы со стуком полетели на стол.

– Лампадас! – сказала Беллонда, и в ее голосе слышалась невыносимая боль.

Одрейд не было нужды разворачивать свиток. Кровавые волны в видении, кровавые волны, захлестывавшие Дитя Моря стали реальностью.

– Выжившие? – напряженно спросила она.

– Никого, – Беллонда хлопнулась в кресло, которое она держала на своей стороне стола Одрейд.

Затем вошла Тамейлан и села за спиной Беллонды. Обе выглядели потрясенными.

Выживших нет.

Одрейд позволила своему телу содрогнуться – дрожь пробежала от груди до кончиков пальцев ног. Ей не было дела до того, что другие заметят столь явное проявление чувств. Этой рабочей комнате доводилось видеть и худшее поведение Сестер.

– Кто доложил? – спросила Одрейд.

Ей ответила Беллонда:

– Сведения поступили от наших агентов в КАНИКТ, на послании стояла специальная метка. Информация шла от Рабби, в этом нет сомнений.

Одрейд не знала, как ей реагировать на это. Она посмотрела мимо своих собеседниц в большое стрельчатое окно: за окном кружились в легком танце снежинки. Да, эти вести точно совпали с наступлением зимы.

Сестер Дома Ордена не радовал этот неожиданный переход к зиме. Необходимость заставила службу Контроля Погоды существенно понизить температуру. Никакого постепенного понижения, никакого сострадания к растениям, которым теперь придется пережить ледяной сон. Каждую ночь становилось холоднее на три-четыре градуса. Покончить с этим за неделю, погрузить все вокруг в кажущийся бесконечным холод…

Холод, вполне соответствующий известиям о Лампадас. Одним из следствий перемены погоды был туман. Она видела, как рассеивается его дымка – и вместе с этим улегся маленький снежный вихрь. Очень странная и неуютная погода. Точка росы соответствовала температуре воздуха, и туман клубился над еще оставшимися влажными участками почвы. Он поднимался над землей и густыми клубами окутывал безлистные сады, чем-то напоминая отравляющий газ.

В живых не осталось никого. Никого?

Беллонда покачала головой в ответ на безмолвный вопрос, читавшийся в глазах Одрейд.

Лампадас – драгоценный камень среди планет Бене Джессерит, планета, где находилась лучшая из их школ… Теперь – еще один безжизненный шар, покрытый пеплом и спекшимся камнем. И Башар Алеф Бурзмали со всей его отборной гвардией оборонных войск. Все мертвы?

– Все мертвы, – сказала Беллонда.

Бурзмали, любимый ученик старого Башара Тэга – мертв, и его смерть не послужила ничему. Лампадас – великолепная библиотека, прекрасные учителя, лучшие ученики… все пропало.

– Даже Луцилла? – спросила Одрейд? Почтенной Матери Луцилле, вице-канцлеру Лампадас, были даны инструкции покинуть планету при малейших признаках надвигающейся опасности, забрав с собой столько обреченных, сколько могла вместить ее Иная Память.

– Осведомитель утверждает, что мертвы все, – настойчиво повторила Беллонда.

«Как может какое бы то ни было человеческое общество быть построено на такой жестокости»? – спрашивала себя Одрейд. Она представляла, как эти новости рассказываются за завтраком на какой-нибудь базе Чтимых Матр: «Мы уничтожили еще одну планету Бене Джесерит. Говорят, десять биллионов убитых. Это уже шестая планета за месяц, не так ли? Передайте мне, пожалуйста, сливки, милочка…»

С пустыми от ужаса глазами Одрейд взяла в руки таблицу с сообщением, глядя сквозь нее, не видя текста. От Рабби, в этом не может быть сомнения. Она осторожно положила таблицу на место и перевела взгляд на своих Советниц.

Белонда – старая, толстая, с вызовом во всем своем существе. Ментат-Архивист, надевшая сейчас линзы, чтобы иметь возможность читать: ей не было дела до того, как это ее характеризует. Беллонда показала зубы в широком оскале, говорившем больше, чем любые слова. Она видела реакцию Одрейд на сообщение. Белл может снова начать говорить о возмездии. Этого можно ждать от человека, которого ценят за природную норовистость. Ее нужно вернуть в состояние Ментата, тогда склад ее ума станет более аналитическим.

По-своему Белл права, – подумала Одрейд. – Но ей не понравится то, что я задумала. Мне нужно быть осторожнее в том, что я собираюсь сказать. Сейчас слишком рано раскрывать свои планы.

– Существуют обстоятельства, при которых с помощью зла можно отразить зло, – сказала Одрейд. – Нам нужно хорошенько обдумать это.

Вот так! Это предупредит вспышку Белл.

Тамейлан слегка пошевелилась в своем кресле. Одрейд перевела взгляд на старшую женщину. Та: всегда сосредоточенная под маской критичного спокойствия. Снежно-белые волосы, обрамляющие узкое лицо. Воплощение древней мудрости.

Одрейд разглядела под привычной маской крайнюю суровость, говорившую о том, что все, что видела и слышала Там, ей совершенно не нравилось.

Худоба, делавшая весь облик Там жестким и твердым, контрастировала с внешней мягкостью Белл. Тамейлан держала форму, ее мускулы были тренированными – насколько это возможно в ее годы. Но в ее глазах стояло выражение, перечеркивавшее первое впечатление: чувство отстраненности, ухода от жизни. О да, она все еще следила за всем, что происходило вокруг, но что-то в ней уже начало сдавать позиции. Прославленный интеллект Тамейлан превратился в какую-то разновидность хитрости, она теперь более полагалась на наблюдения и решения прошлого, чем на то, что видела здесь и сейчас в настоящем.

Пора начать готовить замену. Думаю, это будет Шиана. Шпана опасна для нас, но она – многообещающий человек. И в ней – кровь Дюны.

Одрейд сосредоточилась на клочковатых бровях Тамейлан, нависавших над дряблыми веками. Да. Шиана заменит Тамейлан.

Зная всю сложность стоящего перед ними вопроса, Там примет это решение. В момент оглашения – Одрад знала это, – достаточно будет обратить внимание Там на огромную сложность и опасность сложившегося положения.

Черт побери, мне будет ее не хватать!

x x x

Невозможно познать историю без знания того, как движутся в ее потоках ключевые фигуры. Каждый лидер для увековечивания ведущего своего положения нуждается в человеке извне. Исследуйте мою карьеру: я был и лидером и аутсайдером. Не подумайте, что я просто взял и создал Государство-Церковь. Это было моей функцией как лидера, и я копировал многочисленные исторические модели. Варварское искусство моего времени доказывает мое аутсайдерство. Излюбленный вид поэзии – эпос. Популярный драматический идеал – героизм. Танцоры – повсеместно заброшены. Стимуляторы, чтобы заставить людей ощутить, что я отобрал у них. Что я взял? Право выбирать свою собственную роль в истории.

Лито II (Тиран). Перевод Ветер Бебе

Я умру! – думала Луцилла. Прошу вас, Сестры, не допустите, чтобы это произошло, пока я не передам драгоценный груз, какой хранится в моем разуме!

Сестры!

Понятие семьи лишь изредка находило свое выражение в среде Бене Джессерит, но все же оно было здесь. В генетическом смысле они и были родней. А из-за Иной Памяти часто знали и в чем. Им не требовалось особых обозначений, таких как «троюродная сестра» или «внучатная тетя». Родство виделось им, как видит свое полотно ткачиха. Они знали, как основа и уток создают ткань. Мир, лучший чем любая Семья, это ткань Бене Джессерит, что скрепляла Общину Сестер, но основу этой ткани создавал именно древний инстинкт Семьи.

Теперь Луцилла думала о Сестрах лишь как о Семье. Семье, которой столь нужно то, что она несла в себе.

Глупо было искать убежища на Гамму!

Но ее поврежденный не-корабль отказался ковылять дальше. Как дьявольски экстравагантны были Преподобные Матери! Ее ужасала заключенная в этой экстравагантности ненависть.

Обложенный вдоль возможных путей бегства с Лампадаса смертельными ловушками, периметр Сворачиваемого Пространства прорастал крохотными не-сферами, в каждой из которых содержались проектор поля и дающая залп в момент контакта лазерная пушка. Когда луч лазера ударял в генератор Хольцмана в несфере, цепная реакция выпускала на волю ядерную энергию. Окажись в поле ловушки, и тебя безмолвно накроет разрушительный ядерный взрыв. Дорогостояще, но насколько эффективно! Несколько таких взрывов, и даже гигантский корабль Гильдии превратится в бессмысленную щепку посреди пустоты. Защитные анализаторы системы ее корабля проникли в сущность ловушки только когда уже стало слишком поздно, и, подумала она, пожалуй, стоит считать, что тебе повезло.

Однако сейчас, невидящими глазами вглядываясь в пейзаж за распахнутым окном этого изолированного дома на Гамму, особой радости она не чувствовала. Окно было распахнуто, и полуденный бриз нес с собой неизбежный запах масла, чего-то грязного в дыме огня где-то неподалеку. Харконенны оставили на этой планете свой столь глубокий масляный след, что едва ли его когданибудь удастся стереть.

Связным ее здесь был отошедший от дел врач школы Сук, но она знала, что в нем кроется нечто много большее, нечто столь секретное, что разделить эту тайну может лишь ограниченное число Сестер Бене Джессерит. Знание это заключалось в особой классификации: Тайны, о которых мы не говорим даже среди своих, поскольку это причинит нам вред. Тайны, которые мы не передаем от Сестры к Сестре, разделяя общую жизнь, поскольку нет открытого пути. Тайны, которые мы не решаемся знать, пока не возникнет необходимость. Луцилла наткнулась на это лишь из-за скрытого намека Одрейд.

«Знаешь, что интересно на Гамму? Гм, там все общество зиждется на том, что все они потребляют освященную пищу. Обычай, привнесенный иммигрантами, которые так никогда и не ассимилировались. Живут замкнуто, застыли на браках между своими, и так далее. Естественно, порождают обычные мифические байки: шепоты, слухи. Служит тому, чтобы еще больше их изолировать. В точности, как они того хотят».

Луцилла знала о существовании одного древнего сообщества, которое прекрасно укладывалось в подобное описание. Любопытно. Сообщество, что пришло ей на ум, вымерло незадолго до Вторых Космических Миграций. Продуманное перекапывание Архивов только подстегнуло ее любопытство. Стиль жизни, затуманенные слухами описания религиозных ритуалов – особенно канделябры – особые святые дни и предписания, запрещающие какую бы то ни было работу в течение этих дней. И есть они не только на Гамму!

Однажды утром, воспользовавшись необычным затишьем, Луцилла отправилась в кабинет, чтобы проверить свою «проективную догадку», нечто не столь надежное как предвидение Ментата, но и нечто большее, чем просто теория.

– Полагаю, у вас для меня новое назначение.

– Я видела, ты лазишь по Архивам.

– Просто мне показалось, что именно сейчас это не мешает сделать.

– Ищешь взаимосвязи?

– Догадка. – Это тайное общество на Гамму – они ведь евреи, не так ли?

– Тебе, возможно, понадобится специальная информация о том месте, куда ты получишь назначение. – Брошено как бы невзначай.

Не ожидая приглашения, Луцилла опустилась в подвижное кресло Беллонды.

Одрейд отыскала на столе стилос, нацарапала что-то на растворяющейся бумаге и протянула листок Луцилле так, чтобы скрыть слова от возможных лишних глаз.

Уловив намек, Луцилла низко нагнулась над запиской, так чтобы ее прикрывал щит у спинки кресла.

– Твоя догадка правильна. И ты должна умереть прежде, чем откроешь ее. Это – цена их сотрудничества, знак великого доверия.

Луцилла порвала записку.

Используя идентификаторы сетчатки глаза и ладони, Одрейд отодвинула панель в стене позади своего кресла, достала небольшой ридулийский кристалл и протянула его Луцилле. Кристалл был теплым, но по спине Луциллы пробежал холодок. Что можно хранить в таком секрете? Из-под рабочего стола Одрейд достала защитную полусферу и легким движением повернула ее над поверхностью стола.

Чуть дрогнувшей рукой Луцилла опустила кристалл в принимающее устройство и натянула полусферу так, чтобы она прикрывала и ее голову. И тут же в ее сознании стали возникать слова, к пониманию, узнаванию пробивался голос, говорящий с невероятно древним как бы рваным акцентом: «Люди, к которым мы хотим привлечь ваше внимание, – евреи. Много эонов назад они приняли решение, призванное защитить их народ. Ответом на нескончаемые погромы стало решение исчезнуть с глаз человечества. Космические путешествия сделали это не только возможным, но и привлекательным. Они спрятались на бесчисленных планетах – их собственное Рассеивание – и вероятно, они управляют планетами, где живут исключительно их люди. Это не означает, что они оставили практики древних веков, к которым прибегали когда-то из необходимости выжить. Можно с уверенностью утверждать, что старая религия существует до сих пор, хотя и в несколько измененном виде. И, вероятно, раввин старых времен не почувствует себя не на месте за менора саббаты в еврейском доме наших дней. Но конспирация их такова, что всю жизнь вы можете работать бок о бок с евреем и ни о чем не подозревать. Они называют это „Полным Прикрытием“, хотя и сознают его опасности».

Это Луцилла приняла без единого вопроса. То, что держится в такой тайне, будет воспринято как опасность любым, кто хотя бы заподозрит о его существовании. «А зачем же еще они держат все в секрете? Ответь мне на это!»

Кристалл продолжал вливать свои секреты в ее сознание:

«Под угрозой раскрытия, они демонстрируют стандартную реакцию: „Мы жаждем религии наших корней. Это воскрешение, возвращающее все лучшее, что было в нашем прошлом“.

В подобном ходе событий не было ничего нового. Всегда существовали «рехнувшиеся воскрешатели». Это гарантированно вызывало волну любопытства. «Они? О так это снова свора воскрешателей».

«Маскирующая система (продолжал кристалл) в нашем случае успеха не имела. У нас свое собственное хорошо документированное еврейское наследие и фонд Иной Памяти для объяснения причин подобной конспирации. Мы не вмешивались в сложившуюся ситуацию до тех пор, пока я. Великая Мать, во время и после битвы Коррин (Действительно древность.) увидела, что наша Община нуждается в тайном обществе, группе людей, которая быстро среагировала бы на наши требования о поддержке».

Требования. В Луцилле пробудился здоровый скептицизм.

Великая Мать из далекого прошлого предусмотрела и такую реакцию. «Иногда мы предъявляем требования, которые они не могут не удовлетворить или обойти. Но и нам они предъявляют свои».

Луцилла почувствовала, как погружается, запутывается в чуть ли не мистической загадке этого подпольного общества. Ее неуклюжие запросы в Архивах вызывали по большей части отказ предоставить информацию. «Евреи? Что это такое? Ах, да – древняя секта. Займись этим сама. У нас нет времени на пустые исследования в области религии».

Однако кристалл еще не кончил:

Евреев забавляет, а иногда раздражает то, что они рассматривают как наши попытки копировать их. Задокументированное в наших отчетах доминирование женской линии для контроля порядка зачатий, воспринимается как еврейская черта. Евреем является только тот, чья мать еврейка. Диаспора будет запомнена, – заключил кристалл. – Сохранение этого в тайне

– дело нашей чести».

Луцилла подняла с головы полусферу.

– Ты – наилучший кандидат для исключительно деликатной миссии на Лампадас, – проговорила Одрейд, возвращая кристалл в его тайное хранилище.

Но это же прошлое и вероятно оно давно уже мертво. Взгляни-ка, куда завела меня «деликатная миссия», Одрейд!

С высоты второго этажа сельского домика на Гамму Луцилла увидела, как на участок прибыл огромный грузовоз. Внизу под ней сновали люди. Со всех сторон встретить грузовоз с бобами и овощами подходили работники. До нее доносился едкий запах рубленого костного мозга.

От окна Луцилла не отодвинулась. Хозяин снабдил ее местной одеждой – длинным платьем из желтоватосерого драпа и ярким голубым шарфом, чтобы скрыть ее песочного цвета волосы. Очень важно не привлекать к себе нежелательного внимания. Она еще раньше видела, как несколько женщин ненадолго останавливались поглазеть на работу в поле. Ее присутствие здесь можно принять за простое любопытство.

Это был большой грузовоз, его носители, работая над грузом продукции, сложили его по отчетливо различимым секциям. Оператор стоял в прозрачной кабине впереди, руки на рулевом колесе, глаза устремлены вперед. Широко расставив ноги, он как бы полулежал на сетке гибкой поддержки левым бедром касаясь панели электричества. Это был крупный мужчина со смуглым морщинистым лицом и тронутыми сединой волосами. Его тело было продолжением сложного механизма – тяжелое направляющее движение. Проезжая мимо, он на мгновение скользнул взглядом по Луцилле, потом вновь сосредоточился на тракте, ведущем на обширную погрузочную площадку, обозначенную зданиями под ней.

Встроен в свою машину, – подумала она. Дает представление о том, как люди подлаживаются под то, что они делают. В этой мысли Луцилла ощутила уходящую силу. Если ты слишком подлаживаешься к чему-то одному, другие способности атрофируются. – Мы становимся тем, что делаем.

Внезапно она увидела саму себя оператором какой-то огромной машины, в этом ментальном образе она ничем не отличалась от мужчины в грузовозе.

Громадина прогромыхала мимо нее прочь из двора, причем ее оператор не уделил ей больше никакого внимания. Один раз он ее видел. К чему отвлекаться во второй?

Мой хозяин, подыскивая убежище, сделал мудрый выбор, подумалось ей. Скудно населенная местность с надежными работниками в непосредственной близи и нелюбопытными прохожими. Тяжелая работа умеряет любопытство. Когда ее везли сюда, она не преминула обратить внимание на характер местности. Был вечер, и люди уже потянулись к своим домам. Плотность городского населения можно оценить по тому времени, когда останавливается работа в городе. Все рано по постелям, и вот вы уже в свободном регионе. Ночная активность говорит о том, что люди в городе беспокойны, дерганы, раз сознают, что остальные не спят, полны сил и слишком близко.

Что навело меня на такую задумчивость?

В начале первого отступления Общины Сестер, еще до страшнейших бешеных атак Чтимых Матер, Луцилла испытывала определенные трудности, стараясь осознать общее убеждение, что «кто-то охотится на нас с одним намерением – убить».

Погром! Вот как назвал это рабби, прежде чем уйти сегодня утором «посмотреть, что я могу для тебя сделать».

Она знала, что рабби намеренно употребил это слово, исполненное глубокой древности и горечи воспоминаний. Но с момента первого своего опыта на Гамму до этого погрома Луцилла чувствовала, сколь плотным кольцом сжимаются вокруг нее обстоятельства, которые она не в силах контролировать.

Тогда я тоже была беженкой.

В ситуации, в которой в настоящее время оказалась Община Сестер, было немало сходного с тем, что ей пришлось выстрадать в правление Тирана, за исключением одного – Бог Император, судя по всему (в ретроспективе), никогда не намеревался уничтожить Дочерей Джессера, только управлять ими. И этого он безусловно добился!

Где этот проклятый рабби?

Это был большой, сильный человек в старомодных очках. Борода его выгорела под палящим солнцем. Немного морщин, хотя по голосу и движениям этого человека она ясно прочла его возраст. Очки заставляли сосредоточить внимание на глубоко посаженных карих глазах, что вглядывались в нее с таким странным напряжением.

– Чтимые Матер, – сказал он (прямо в этой комнате с голыми стенами на втором этаже), когда она объяснила, в какое затруднительное положение попала. – Ну надо же! Это будет сложно.

Этого ответа Луцилла ожидала и, что важнее, видела, что он тоже это знает.

– Здесь навигатор Гильдии на Гамму тоже помогает тебя разыскивать. Он

– с Эдрика, очень могущественный, как мне говорили.

– Во мне кровь есть Сионы. Он не может меня видеть.

– Также как и меня или моих людей – по тем же причинам. Знаешь, мы, евреи, привыкли приспосабливаться к необходимости.

– Этот Эдрик – не более чем жест, – отозвалась она.

– Он мало что может.

– Но они привезли его сюда. Боюсь, нам не найти способа безопасно отослать тебя с планеты.

– Что тогда мы можем сделать?

– Посмотрим. Мои люди не совсем беспомощны, понимаешь?

Луцилла распознала искренность и беспокойство за ее судьбу. Он спокойно продолжал, рассказывая о сопротивлении сексуальным обольщениям Чтимых Матер, «делать это незаметно, так чтобы не вызвать их ярости».

– Пойду расскажу новости кое-кому на ухо, – сказал он.

Как это ни странно, от этих слов она почувствовала, как возвращается к жизни. Зачастую в том, как ты попадаешь в руки профессиональных врачей, есть что-то отстраненное и жестокое. Она искала поддержки в знании о том, что последователи Сук проходят кодирование на то, чтобы остро чувствовать твои нужды, оказывать сочувствие и поддержку. (Все то, что может только встать поперек дороги в случае опасности.) Бессознательно она приложила усилие, чтобы вернуть себе утраченное спокойствие, концентрируясь наличной мантре, которую она извлекла из образования смертисоло, в одиночку.

Если мне придется умереть, я должна передать комуто этот трансцендентный урок. Я должна уйти безмятежно.

Это помогло, но она по-прежнему чувствовала озноб. Рабби ушел слишком давно. Что-то не так.

Права ли я была, доверившись ему?

Несмотря на растущие мрачные предчувствия, Луцилла заставила себя заняться практикой наивности Бене Джессерит, возвращая в сознании сцены встречи с рабби. Ее прокторы называли это «невинностью, которая естественно сочетается с неопытностью, состояние, часто путаемое с невежеством». В этой наивности сливались все вещи и события. Состояние это было близким к деятельности Ментата. Информация поступала без предвзятого вмешательства памяти. «Ты – зеркало, в коем отражается Вселенная. В этом отражении весь твой опыт. Из твоих чувств возникают образы. Выстраиваются гипотезы. Важные, путь даже неверные. Это исключительный случай, где даже больше, чем одно неверное исходное данное, вместе могут выдать надежное решение».

– Мы с готовностью послужим тебе, – говорил рабби.

Можно гарантировать, такое насторожит любую Преподобную Мать.

Объяснения кристалла Одрейд внезапно показались неадекватными. Это почти всегда выгода. Она восприняла это как цинизм, но цинизм, проистекающий из обширного опыта. Попытки вытеснить его из человеческого поведения всегда разбивались о камни приложения на практике. Социализирующие и коммунистические системы меняли лишь расчеты, которыми измерялась выгода. Невероятных размеров управленческая бюрократия – силой был расчет.

Луцилла предостерегала саму себя, что проявления его всегда одни и те же. Взгляни только на дорогую ферму рабби! Убежище отошедшего от дел доктора Сук? Она видела, что лежало за этим хозяйством: слуги, еще более роскошные аппартаменты. А должно быть и больше. Не важно, в рамках какой системы, все оставалось неизменным: лучшая еда, прекрасные любовницы, беспрепятственное передвижение, великолепные условия отдыха.

Это становится очень у томительно, если сталкиваться с подобным столь же часто, как это выпало мне.

Она понимала, что образы в ее разуме беспорядочно мерцают, но чувствовала, что не в силах сделать чтолибо, чтобы это предотвратить. Выживание. На дне выставляемых любой системой требований всегда лежит выживание. А я угроза выживанию рабби и его людей.

Он лебезил перед ней. Бдительно следи за теми, кто подлизывается к нам, вынюхивая все те силы, какими, полагают, мы обладаем. Как лестно обнаружить толпы слуг, ждущих, жаждущих исполнить любую нашу прихоть! Насколько это расслабляет.

Ошибка Чтимых Матер.

Что же задерживает рабби?

Прикидывает, сколько удастся вытянуть из Преподобной матери Луциллы?

Где-то внизу хлопнула тяжелая дверь, от чего задрожал пол второго этажа. Торопливые шаги по лестнице. Как примитивны эти люди. Лестницы! Луцилла повернулась на звук открывающейся двери. Рабби принес с собой в комнату богатый, обволакивающий запах меланжа, но остановился у двери, оценивая в каком она настроении.

– Прости мое промедление, дорогая госпожа. Я был вызван для допроса Эдриком, Навигатором Гильдии.

Это объясняло запах спайса. Навигаторы вечно были погружены в газ меланжа, испарения которого зачастую искажали их черты. Луцилла легко могла визуализовать представить себе тонкий угол рта Навигатора и его уродливые отвисшие нос и уши. Рот и нос казались до смешного крохотными на гигантском лице Навигатора с его пульсирующими висками. И знала, каким ничтожным и беззащитным должен был чувствовать себя рабби, слушая то переливы, то завывания странного голоса, под аккомпанемент механического перевода на безличную галаку.

– Что он хотел?

– Тебя.

– Он…

– Он не знает наверняка, но я уверен, он подозревает нас. Впрочем, он подозревает всех и каждого.

– За тобой кто-нибудь шел?

– Не обязательно. Они в состоянии найти меня, как только я им понадоблюсь.

– Что будем делать? – она и сама знала, что говорит слишком быстро, слишком громко.

– Дорогая госпожа… – он сделал три шага вперед, и она увидела, что на лбу и на носу у него выступил пот. Страх. Она чуяла его.

– Ладно, что?

– Экономическая политика за действиями Чтимых Матер – мы расцениваем их как представляющие некоторый интерес.

В его словах выкристаллизовались ее страхи. Я знала это. Он просто продаст меня!

– Как вы Преподобные Матери прекрасно знаете, в экономических системах всегда находятся бреши.

– Да? – с абсолютной настороженностью.

– Неполное подавление торговли каким-либо видом товаров повышает прибыли торговцев, в особенности прибыли тех, кто держит в своих руках распространение, – заминка в его словах прозвучала как предостережение. – Заблуждение – полагать, что можно контролировать нежелательные наркотики, останавливая их на границах.

Что он пытается ей сказать? Его слова описывали элементарные факты, известные даже послушницам. Возросшие доходы всегда использовались для покупки безопасных путей в обход охраны границ, а зачастую для подкупа этих людей.

Он купил слуг Чтимых Матер? Но не может же он думать, что такое не будет стоить ему и его людям жизни?

Она терпеливо ждала, пока он соберется с мыслями, судя по всему, он подыскивал такую для них форму, которая, по его мнению, наверняка была бы приемлемой для нее.

Почему он направил ее внимание на охрану границ? А ведь именно это он и сделал! Охрана всегда расчетлива и в принципе готова предать своих начальников. Их мнение: «Если не я, деньги получит кто-то другой».

Луцилла осмелилась дать волю надежде.

Рабби прочистил горло. Очевидно, он отыскал необходимые слова и расставил их в должном порядке.

– Я не верю в то, что существует какой-либо способ переправить тебя с Гамму живой.

Она не ожидала столь прямого приговора:

– Но…

– Информация, которую ты несешь в себе, иное дело, – продолжал он.

Так вот что лежало за всеми этими фразами о границах и охране!

– Ты не понимаешь, рабби. Моя информация – это не просто несколько слов и некие предостережения, – она постучала пальцем себя по лбу. – Здесь много драгоценных жизней, и все они несут в себе незаменимый опыт прошлых существовании, знания их столь жизненно важны, что…

– А-а, но я понимаю, дорогая госпожа. Наша проблема в том, что не понимаешь ты.

Всегда эти ссылки на понимание!

– Но в данный момент то, на что я полагаюсь, это твоя честь, – сказал он.

Ага, легендарная честность и надежность слова Бене Джессерит, раз оно однажды было дано!

– Ты же знаешь, я скорее умру, чем предам вас, – ответила Луцилла.

В ответ он только довольно беспомощным жестом широко, развел руки.

– Я целиком и полностью в этом убежден, дорогая госпожа. Вопрос не в предательстве, а в том, что мы никогда не открывали вашей Общине.

– Что ты этим хочешь сказать? – властно, едва ли не Голосом (который ее предупреждали не использовать в обращении с этими евреями).

– Я должен взять с тебя обещание. Мне нужно твое слово, что из-за того, что я тебе открою, вы не повернетесь против нас. Ты должна пообещать принять мое решение нашей дилеммы.

– Вслепую?

– Только потому, что я прошу тебя об этом и я уверяю, что мы не нарушим наших обязательств твоей Общине.

Луцилла уставилась на него, пытаясь проникнуть за барьер, который он воздвиг между ними. Поверхностные его реакции читались легко, но как дотянуться до загадки его столь неожиданного поведения.

Рабби ждал, пока эта внушающая страх женщина примет свое решение. В присутствии Преподобных Матерей он всегда чувствовал себя неуютно. Он знал, каково должно быть ее решение, и потому ему было жаль ее. Он так же видел, как легко она читает эту жалость в выражении его лица. Они знают так много и так мало. Силы их бесспорны, а их знание о Тайном Израэле столь опасно!

Однако этот долг следует возвратить им. Она не из Избранных, но долг есть долг. Честь есть честь. Правда есть правда.

Бене Джессерит не единожды помогала Тайному Израэлю выстоять в час нужды. Погром – это то, что его люди понимали без долгих объяснений. Погром глубоко отпечатался в душе Тайного Израэля. И благодаря Невыразимому, избранные люди не забудут этого никогда. Не забудут, как и не смогут простить.

Память оставалась свежа в повседневных ритуалах (и периодически подчеркивалась на общих собраниях), отбрасывала огненный отблеск на то, что знал рабби, ему предстоит совершить. И эта несчастная женщина! И она попала в ловушку памяти и обстоятельств.

В котел! Нас обоих!

– Я даю слово, – проговорила Луцилла.

Рабби вернулся к единственной в комнате двери, открыл ее. На пороге показалась женщина в длинном, до полу коричневом платье. Повинуясь приглашающему жесту рабби, она перешагнула через порог. Ее волосы цвета старого плавучего дерева были завязаны в тугой узел на шее. Лицо морщинистое и сморщенное, и темное, как сушеный миндаль. Но глаза! Совершенно голубые! И на дне их холод стали…

– Это Ребекка, одна из наших людей, – донесся до Луциллы голос рабби.

– Как, я уверен, ты уже заметила, она совершила опасный поступок.

– Агония, – прошептала Луцилла.

– Она прошла через это давно и хорошо служит нам. Теперь же она послужит тебе.

Луцилле требовалась уверенность:

– Ты сумеешь разделить?

– Я никогда не делала этого, госпожа, но я знаю, что это, – с этими словами Ребекка подошла ближе и остановилась лишь тогда, когда их тела почти соприкоснулись.

Они склонились друг к другу, Луцилла лбом коснулась лба странной женщины. Поднялись руки, и каждая из женщин сжала ими плечи другой.

За мгновение до того, как слился их разум, Луцилла из глубин своего направила мощную проективную волну:

– Это должно дойти до моих Сестер!

– Обещаю, дорогая госпожа.

В этом абсолютном слиянии двух сознании не было места обману, искренность его определило сознание неминуемой и скорой смертью или ядовитая эссенцией меланжа, которую древние фримены не зря называли «малой смертью». Луцилла приняла обещание Ребекки. Эта дикая Преподобная Мать евреев его исполнению посвятила свою жизнь. Но там есть и что-то еще! Разглядев что, Луцилла судорожно вдохнула. Рабби намеревается продать ее Чтимым. Матер. Оператор грузовоза был одним из их агентов, который приехал, чтобы убедиться, что в домике на ферме действительно женщина, соответствующая описанию Луциллы.

Искренность Ребекки не оставила Луцилле надежды на спасение:

– Для нас это единственный способ спастись и поддержать правдоподобие нашего прикрытия.

Так вот почему рабби навел ее на мысль об охране и тех, кто нарушает закон силы! Умно, ничего не скажешь. И я согласилась, а он знал, что так и произойдет.

x x x

Невозможно манипулировать марионеткой, дергая лишь за одну нитку.

Дзен-сунитское изречение

Преподобная Мать Шиана стояла подле козел с будущей скульптурой. Серая в тонкой сети бороздок глина, как экзотические перчатки, покрывала ее руки. Почти за час под этими руками черный сенсиплаз на подставке обретал предназначенную ему форму. Шиана чувствовала, что близка к творению, стремящемуся реализоваться, вырваться на свободу из какого-то дикого уголка внутри самого ее существа. От напора энергии творения по всему телу бежали мурашки, и она успела подумать, не ощущают ли это и те, кто проходит по своим делам через зал справа от нее. Северное окно ее мастерской, к которому она сейчас стояла спиной, пропускало свет серого дня, а в западном оранжевым полыхал пустынный закат.

Престер, старшая помощница Шианы, здесь на пустынной наблюдательной станции появилась в дверях еще несколько минут назад, но весь персонал станции прекрасно знал, что себе дороже прерывать Шиану во время такой работы.

Отступив на шаг назад, Шиана тыльной стороной руки смахнула со лба прядь выгоревших на солнце русых волос. Черный плаз как некий вызов высился на своем постаменте, все его изгибы и плоскости почти соответствовали той форме, какую она ощущала в себе.

Я прихожу сюда творить, когда мои страхи достигают своего пика, подумалось ей.

Эта мысль придавила творческий порыв, и Шиане пришлось удвоить усилия, чтобы попытаться закончить скульптуру. Покрытые глиной руки вдавливали и разглаживали поверхность плаза, и черный силуэт следовал каждому касанию, как волна, гонимая безумным ветром.

Свет северного окна померк, и по краям потолка зажглись автоматические компенсаторы с их желтоватосерым свечением, но это было не одно и то же. Совсем не то!

Шиана отодвинулась от работы. Близко… но не достаточно. Она почти могла коснуться формы в своем сознании, почувствовать как та шевелится, стремясь к рождению. Но плаз не был ею. Одно размашистое движение правой рукой, и он превратился в черный ком на подставке.

Проклятье!

Шиана сорвала с рук перчатки, бросила их на ближайшую к подставке полку. За западным окном еще догорала оранжевая полоса заката, но гасла, бледнела столь же быстро, как и творческий порыв в ней.

Быстро направившись к закатному окну, она успела увидеть, как возвращаются последние поисковые команды дневной смены. Посадочные огни их троптеров, как дротики светлячков, падали на землю на юге, где на пути у подступающих дюн временно было создано пологое плоскогорье. Потому, как медленно опускались троптеры, можно было догадаться, что они не нашли ни прорывов спайса, ни каких-либо иных свидетельств тому, что из выпущенной здесь песчаной форели начали наконец развиваться песчаные черви.

Я вроде пастуха червей, которые могут так никогда и не появиться.

Стекло с теменью за ним позволяло увидеть собственное темное отражение. Видно было, где оставила свой след Агония Спайса. Худенькая до черна загоревшая бродяжка с Дюны превратилась в высокую аскетичную женщину. Но русые волосы не сдавались в попытках убежать возле уха из-под тугого чепца. И отчетливо видна странность совершенно голубых – без белков

– глаз. И другие это тоже видели. В этом и заключалась ее проблема, источник части ее страхов.

Казалось, нет никакой возможности остановить Миссионарию Протектива в ее подготовке для нашей Шианы.

Если разовьется гигантский песчаный червь – вернется Шай-Хулуд! И Миссионария Протектива сообщества Бене Джессерит готова была выпустить ее как метательный снаряд на ничего не подозревающее человечество, заранее подготовленное к религиозному обожанию. Миф станет реальностью… точно так же, как только что она сама пыталась воплотить в реальность скульптурную форму внутри нее.

Святая Шиана! Сам Бог Император – ее раб! Смотрите, как ей повинуются священные черви! Лето возвратится!

Воздействует ли это на Чтимых Матер? Вероятно. Уж они-то, по крайней мере, оказали Богу Императору медвежью услугу, тому его воплощению, которое известно под именем Галдар.

Едва ли они последуют за «Святой Шианой», разве что в подвигах на поле секса. Шиана прекрасно сознавала, что ее поведение в этой области, возмутительное даже по меркам Бене Джессерит, было чем-то вроде протеста против роли, которую пыталась навязать ей. Отговорка, что она лишь завершает образование мужчин, которых тренирует в карнальных связях Дункан Айдахо, была ничем иным как… просто отговоркой.

Беллонда подозревает.

Ментат Белл была постоянной опасностью для тех Сестер, которые выделялись из общей массы. Это оставалось основной причиной, почему Белл сохраняла свою позицию силы и в Верховном Совете Сестринской общины.

Шиана отвернулась от окна и бросилась в оранжевый и темно-коричневый цвета покрывала, раскинутого на походной койке. Прямо перед ней оказался черно-белый графический рисунок – изображение гигантского песчаного червя, вырастающего над человеческой фигурой.

Вот чем они были и чем никогда не станут вновь. Что же я пыталась сказать этим рисунком? Если бы знать, быть может, удалось бы окончить скульптуру из плаза.

Рискованно было вырабатывать их секретный с Дунканом язык движений рук. Но есть вещи, которых не должна знать Община Сестер – пока еще рано.

Возможно, для нас обоих все же есть способ бежать.

Но куда им идти? Эта Вселенная осаждена Чтимыми Матер, пронизана и другими силами. Эта Вселенная – лишь скопление разрозненных планет, населенных по большей части людьми, которые желают лишь в мире прожить свои жизни – в одних местах принимая руководство Бене Гессерит, во многих регионах – корчась под пятой Чтимых Матер, надеясь, по большей части, на то, чтобы самим насколько возможно управлять своими мирами, – неувядаемая мечта о демократии, – а затем всегда существовали неизвестные. И всегда урок, преподанный Чтимыми Матер! Ключи Мурбеллы говорят, что Чтимые Матер созданы экстремистами из Преподобных Матерей и Глашатаев Рыбы. Демократия Глашатаев Рыбы превратилась в автокритию Чтимых Матер! И этих ключей-улик слишком много, чтобы их можно было просто так сбросить со счетов. Но почему они так подчеркивают бессознательное принуждение своими Т-пробами, клеточную индукцию, сексуальную доблесть?

Где рынок, который принял бы наши бежавшие таланты?

У этой Вселенной не существует более единой биржи. Можно различить участки надземной сети. Сеть эта крайне непрочна, основана на старых компромиссах и временных соглашениях.

Одрейд однажды сказала:

– Она напоминает старое платье с обтрепавшимся подолом и залатанными дырами.

Крепко связывающей отдельные планеты торговой сети КАНИКТ, какая была у Старой Империи, больше не существовало. Теперь это были лишь перепуганные популяции миров, связанные лишь непрочнейшей из нитей. Люди всегда с презрением относились к этой латаной и перелатаной рухляди, ностальгически мечтая о старых добрых временах.

Каким должен быть тот мир, чтобы он принял нас как простых беженцев, а не как Священную Шпану и ее консорта?

Не то чтобы Дункан был консортом. Это было изначальным планом Бене Джессерит: «Привяжите Шиану к Дункану. Мы контролируем его, а он сможет взять ее под контроль».

Мурбела поставила крест на этом плане. Доброе дело для нас обоих. Кому нужна сексуальная одержимость! Но Шиана была вынуждена признать, что испытывает по отношению к Дункану Айдахо странно смешанные чувства. Разговор посредством рук, прикосновений. И что они скажут Одрейд, когда та решит сунуть нос в их дела? Не если, когда.

«Мы говорим о том, каким способом Мурбелле и Дункану сбежать от вас, Великая Мать. Мы говорим о способах вернуть Тэгу его память. Мы говорим о нашем личном восстании против Бене Джессерит. Да, Дарви Одрейд! Ваша бывшая ученица задумывает мятеж против вас».

Шиане приходилось признаваться самой себе, что и по отношению к Мурбелле она испытывает столь же смешанные чувства.

Ей удалось одомашнить Дункана, в то время как я, вероятно, потерпела бы неудачу.

Захваченная в плен Чтимая Матер – захватывающее существо, которое стоит изучить… а иногда и забавное. На стене столовой послушниц на корабле красовался плакат с ее шуточными стихами:

Эй Бог! Надеюсь, ты там, не отвлекся на битву.

Хочу, чтобы ты услышал мою молитву.

Тот образ-кумир на полке здесь у меня, Это, и в самом деле, ты или я сама?

Ну, ладно уж, слушай мои слова:

Прошу, пусть пройдет моя голова.

Помоги обойти ловушки пути моего, Сделай это ради меня и себя самого.

Создай образец совершенства На удивленье Прокторам, ради их же блаженства.

Или просто получи от этого радость, Как вода дарует текучую сладость.

Неважно, причин это требует каких, Сверши чудо ради нас двоих.

Одно удовольствие было наблюдать последующую ее перепалку с Одрейд (подсмотренную в отчете ком-камер).

Голос Одрейд странно скрипуч и резок:

– Мурбелла? Ты?

– Боюсь, что так, – в ответе ни грана раскаяния.

– Боишься, что так? – по-прежнему скрипит голос.

– А почему бы и нет? – откровенно дерзко.

– Ты отпускаешь шутки на счет Миссионарии! Не возражай. Это входило в твои намерения.

– Они так чертовски претенциозны!

Вспоминая ту стычку, Шиана испытывала лишь сочувствие. Мятежная Мурбелла – это симптом. Что бродит втихую, прежде чем ты не будешь вынужден обратить на это внимание?

Интересно, какой была Мурбелла в детстве? Какое давление, какое воздействие сделало ее такой, какая она есть? Жизнь – всегда реакция на давление. Одни легко отдаются развлечениям и эти забавы их и формируют: поры вспухают и краснеют от излишеств. С предвкушением на них смотрит Бахус. Вожделение рисует на их лицах свои черты. Каждая Преподобная Мать узнает его к миллионному наблюдаемому. Давление формирует нас, неважно сопротивляемся мы ему или нет. Давление, формирование – вот что есть жизнь. А своим скрытым неповиновением я создаю их новую форму.

Учитывая теперешнюю вечную настороженность в ожидании угрозы, разговор рук с Дунканом скорее всего ни к чему ни приведет.

Шиана подняла голову посмотреть на черный ком на подставке для скульптуры.

Но я не отступлю. Я создам собственное утверждение жизни. Я сама создам свою собственную жизнь! И к шайтану Бене Джессерит!

И я потеряю уважение моих Сестер.

Было что-то сентиментально антикварное в том, как всем им навязывалась полная уважения иерархия. Община хранила ее с незапаметных времен, как частицу древнейшего своего прошлого, регулярно доставая на свет, чтобы почистить и зачинить, как по отношению ко всем творениям человеческого разума требует этого время. Нашлось ей место и сейчас, хотя и спрятана она в невысказываемой вслух почтительности.

Таким образом, ты, Преподобная Мать, и что ни говори, это верно.

Шиана знала, что обстоятельства вынудят ее испытать, сколько выдержит эта древность, где ее пределы, а возможно, и сломать этот реликт. И тот черный плаз, рвущийся на волю из того, что никак не может угомониться внутри ее существа, – лишь один из элементов того, что, как она знает, ей еще предстоит. Назовите это мятежом, назовите как угодно, силе, что распирает ей грудь, невозможно ответить нет.

x x x

Ограничь себя размышлениями и всегда пропустишь основной момент собственной жизни. Суть следует этого определить: живи насколько сможешь полной жизнью. Жизнь – это игра, правила которой ты узнаешь, погружаясь в нее и проигрывая ее до конца.

В противном случае смещения игры постоянно преподносят тебе какие-то сюрпризы, постоянно застигают врасплох. Нe-играющие часто скулят и жалуются, что счастье всегда обходит их стороной.

Они отказываются увидеть то, что сами могут творить свою удачу.

Дарви Одрейд

Вы просмотрели последний отчет ком-камер на Айдахо? – спросила Беллонда.

– После! После!

Одрейд почувствовала, что проголодалась, а также, что ощущение это – реакция на вполне уместный вопрос Белл.

С каждым днем все сужается вокруг Великой Матери кольцо необходимости, давление неотложных проблем. Всегда она пыталась встречать свои повседневные обязанности, вооружившись неослабевающим интересом к окружающему. Чем больше вещей ее интересует, тем шире поле ее информации, а это гарантированно приносит дополнительные данные, а использование чувств обрабатывало их. Суть, вот до чего докопаться стремилось ее любопытство. Суть. Это было сравни поискам пищи для утоления волчьего голода.

Но дни ее становились репликами сегодняшнего утра. Ее пристрастие личным инспекциям было общеизвестно, но поддерживали ее стены кабинета. Она должна быть там, где ее легко достичь. Не только связаться с ней, но и в том месте, откуда она в состоянии мгновенно разослать людей и экстренные сообщения.

Проклятье! Я успею. Должна!

И эта спешка помимо всего прочего… времени не остается… давление времени…

Шиана как-то сказала: «Мы катимся к концу взятых в займы дней».

Очень поэтично! Большая помощь перед лицом практических требований. Пока не упадет топр, просто необходимо отослать в Рассеивание как можно больше клеток Бене Джессерит. Ничто иное не может сейчас иметь такой первостепенной важности. Ткань Бене Джессерит рвется на части, рассылается к целям в далеком космосе, о которых никто в Доме Ордена ничего не знает. Временами этом поток виделся Одрейд обрезками и обрывками. Скомканные они отправлялись прочь на своих не-кораблях, прихватив выводок песчаных форелей в особом садке, традиции Дочерей Гессера и воспоминания в руководство. Однажды сотни лет назад Общине уже пришлось прибегнуть к этому во время Первого Рассеивания и ни одна из Сестер не вернулась назад, не пришло ни единой весточки. Ни одной. Ни одной. Вернулись лишь Чтимые Матре. Если они когда и были Бене Джессерит, теперь это лишь ужасное, слепо самоубийственное извращение.

Воссоединимся ли мы когда-нибудь?

Одрейд перевела взгляд на работу на письменном столе: еще одна пачка отборочных карточек. Кому уходить, а кому следует остаться? И нет времени остановиться и глубоко вдохнуть. Иная Память, та, что принадлежала ее предшественнице Таразе, вмешалась, чтобы сыграть зануду: «Я же говорила! Видишь, через что мне пришлось пройти? «.

А когда-то так было интересно, есть ли наверху место и для меня.

Место, возможно и есть (как любила она повторять послушницам), но очень редко достаточно времени.

Думая в основном о пассивных послушницах – населении Бене Джессерит «вне Общины» – Одрейд зачастую завидовала им. Им позволялось питать иллюзии. Что за успокоение. Можно делать вид, что жить будешь вечно, Что завтра будет лучшим, чем сегодня, что боги на небесах смотрят на тебя с терпением и заботой.

От этого провала в пустые мечты она отпрянула с отвращением к самой себе. Незамутненное зрение лучше, неважно, что видят твои глаза.

– Я просмотрела последние отчеты на Айдахо, – сказала она, переведя взгляд на терпеливо ждущую по ту сторону стола Беллонду.

– У него любопытные инстинкты, – откликнулась Беллонда.

Одрейд задумалась над этими словами. Ком-камеры, установленные по всему не-кораблю, не упускали ничего. Гипотеза Совета относительно Дункана Айдахо с каждым днем из вес больше теории превращалась в убеждение. Сколько же воспоминаний из серии жизней прототипа Айдахо хранит в себе эта гола?

– У Там все больше сомнений относительно их детей, – продолжала Беллонда. – У них проявились опасные способности?

Этого следовало ожидать. Троих детей, которых в не-корабле Мурбелла родила Айдахо, забрали сразу за после их рождения. За их ростом и развитием велось неусыпное и тщательное наблюдение. Обладают ли они сверхъестественной реактивной скоростью, какую проявляют Чтимые Матре? Слишком рано, чтобы что-то утверждать. По словам Мурбеллы эти способности развиваются в отрочестве.

Взятая в плен Чтимая Матре отнеслась к тому, что у нее забрали детей, со смирением, за которым клокотала ярость. Напротив, от Айдахо они не дождались почти никакой реакции. Странно. Может, появилось нечто, что позволило ему шире взглянуть на произведение потомства? Взглянуть на это с точки зрения Бене Джессерит?

– Еще одна генетическая программа Дочерей Джессера? – фыркнул тогда он.

Одрейд отстранено следила за течением собственных мыслей. Возможно, то, с чем они столкнулись в Айдахо, и в самом деле позиция Бене Джессерит. Община полагала, что эмоциональная привязанность есть древний рудимент – безусловно важный для выживания человечества во времена далекой древности, но в плане Бене Гессерит ему нет места.

Инстинкты.

То, что приходит со спермой и яйцеклеткой. Часто громкие и исполненные силы: «С тобой говорит биологическая природа, дура! «.

Любимые… потомство… голод… Все это бессознательные мотивы, определяющие специфическое поведение. Опасно вмешиваться в такие вещи. Хозяйки Рождений прекрасно это сознавали, даже несмотря на то, что занимались они именно этим. В Совете из-за их деятельности периодически разгорались шумные дебаты, а кончались они на том, что Совет еще раз приказывал тщательно следить за последствиями.

– Ты изучила отчеты. И это весь ответ? – учитывая характер Белл, звучит жалобно.

В отчете ком-камер, вызвавшем такой интерес Белл, содержалась сцена, где Айдахо чуть ли не допрашивал Мурбеллу о вызывающих сексуальную зависимость техниках Чтимых Матерей. Зачем? Его параллельные способности происходили от кодирования его клеток в акслотль-автоклаве. Источником способностей Айдахо была сходная с инстинктом бессознательная установка, но результат был неотличим от эффекта, достигаемого Чтимыми Матре: экстаз, который возрастал до такой степени, что исчезало все рациональное, и привязывал жертву к источнику таких наслаждений.

Пытаясь словами прояснить свои способности, Мурбелла доходила только до этой стадии. Судя по всему, в ней говорила остаточная ярость, что Айдахо подсадил ее тем же самыми методами, каким обучали ее.

– Мурбелла замыкается, когда Айдахо спрашивает о мотивах, – сказала Беллонда.

Да, я это заметила.

– Я могла бы убить тебя, и ты это прекрасно знаешь! – проговорила Мурбелла.

Отчет ком-камер показывал их в постели в апартаментах Мурбеллы внутри не-корабля, очевидно, сразу после утоления голода взаимной зависимости. На обнаженных телах блестел пот. Мурбелла лежала с синим полотенцем на лбу, зеленые глаза смотрели прямо в линзы ком-камер. Казалось, она смотри прямо в глаза наблюдателям. Крохотные оранжевые пятна в зеленых глазах. Яростные точки, результат остаточного запаса в ее теле заменителя спайса, который применяли Чтимые Матре. Теперь она была на меланже – и никаких неблагоприятных симптомов.

Айдахо лежал подле нее, черные волосы разметаны вокруг лица в ярком контрасте с подушкой. Глаза закрыты, но веки чуть подрагивают. Худ. Он мало ел, и это несмотря на все завлекательные блюда, которые ему посылал собственный повар Одрейд. Высокие скулы выступали теперь еще четче. С каждым годом заточения черты его лица становились все резче.

Одрейд знала, угроза Мурбеллы действительно подкреплена физическими способностями, но с точки зрения психологии это было… Убить своего любовника? Маловероятно!

Мысли Беллонды, очевидно, бежали по тому же руслу.

– Чего она добивалась, демонстрируя свою физическую скорость? Вы видели такое и раньше.

– Она знает о нашем наблюдении.

Ком-камеры показали, как Мурбелла, поборов слабость, оставшуюся после соития, соскользнула с кровати. Двигаясь с искажающей очертания скоростью (гораздо быстрее всего, чего удалось до сих пор достичь Бене Джессерит), она выбросила вперед правую ногу и остановила удар лишь, когда ее нога оказалась на волосок от головы Дункана.

Дункан открыл глаза, еще когда она соскальзывала с кровати. Ей в лицо он смотрел без страха и не мигая.

Ну и удар! Смертельный, если бы был нанесен. Достаточно лишь однажды увидеть такое, чтобы бояться всю жизнь. В движениях ее тела никак не участвовали импульсы коры головного мозга. Что-то вроде движений насекомого, атака, инициированная периферийными нервами.

– Видишь! – Мурбелла опустила ногу и взглянула ему в лицо.

Айдахо улыбнулся.

Глядя на это, Одрейд напомнила себе, что у Общины Сестер есть трое детей Мурбеллы, все девочки. Хозяйки Рождений пребывали в радостном возбуждении. Со временем родившиеся от них Преподобные Матери смогут поспорить в скорости с Чтимыми Матре.

Со временем, которого у нас нет.

Но Одрейд разделяла воодушевление Хозяек Рождений. Что за скорость! Прибавьте к этому тренингу мускуловнервов, огромные пара-ресурсы Общины Сестер! То, что в силах было сотворить подобное сочетание, безмолвно лежало до времени внутри нее.

– Она сделала это не для нас, а для него, – сказала Беллонда.

В этом Одрейд была не уверена. Мурбеллу возмущало постоянное наблюдение, но она научилась не обращать на него внимания. Во многих своих действиях она явно ингнорировала людей за глазками ком-камер. А отчет тем времен показывал, как она свернулась в постели рядом с Айдахо.

– Я ограничила доступ к этой записи, – сказала Беллонда. – Многие послушницы и так обеспокоены.

Одрейд кивнула в ответ. Сексуальная зависимость. Этот аспект способностей Чтимых Матре создавал беспокоящую зыбь в сознании младших из Дочерей Джессера, особенно среди алколитов. Наводит на размышления. И большинство Сестер в Доме Ордена знали, что Преподобная Мать Шиана, единственная из них, практикует некоторые из этих техник в пренебрежение страхам, что эти методы могут ослабить Бене Джессерит.

«Нам нельзя превращаться в Чтимых Матре». Белл всегда так говорила. Но Шиана представляет собой значительный фактор контроля. Она учит нас кое-чему о Мурбелле.

Однажды, застав Мурбеллу в ее апартаментах внутри не-корабля одну и не настороже, Одрейд попыталась задать ей прямой вопрос:

– До того, как появился Айдахо, ни у одной из вас не возникло искушения, скажем, «соединиться в радости»?

– Он поймал меня случайно! – с яростной гордостью бросила Мурбелла.

Та же ярость, какой она среагировала на вопросы Айдахо. Вспомнив об этом, Одрейд наклонилась над рабочим столом и вызвала оригинал записи.

– Смотри, как она озлилась, – проговорила Беллонда. – Готова рискнуть своей репутацией, это гипнотический запрет отвечать на подобные вопросы.

– Все снимется во время Агонии Спайса, – откликнулась Одрейд.

– Если она когда-нибудь дойдет до этого!

– Предполагается, что гипнотранс относится к нашим секретам.

Беллонда задумалась над очевидным выводом. Ни одна из Сестер, отосланных в Рассеивание, не вернулась.

Огненными каплями их сознание жгли слова: «Не ренегаты ли из Бене Джессерит создали Чтимых Матре? «. Многое наводило на эту мысль. Зачем тогда они прибегают к сексуальному порабощению мужчин? То, что лепетала о истории своих прошлых Сестер Мурбелла, не могло дать удовлетворительного ответа. Все в Чтимых Матре шло вразрез с учением Бене Джессерит.

– Нам нужно узнать, – настаивала Беллонда. – То, немногое, что мы знаем, внушает тревогу.

Одрейд признавала важность этого вопроса. Насколько притягательна подобная способность? Надо думать, более чем притягательна. Проецируя фантазии, на поводке желаний можно повести за собой население целых планет.

Страшную силу осмелились использовать Чтимые Матери. Позволить Вселенной узнать, что у них в руках ключ к подобному ослепительному экстазу, и половину битвы они выиграли. Один намек на то, что нечто подобное существует, сам по себе начало капитуляции. Люди уровня Мурбеллы в той другой Общине Сестер могут и не понимать, но те, кто руководит ими… Может быть, они просто используют эту силу, не беспокоя себя или не подозревая о ее глубинной мощи? Если бы это было так, как удалось бы завлечь в этот тупик наших Рассеянных Сестер?

Ранее Беллонда предложила собственную гипотезу:

Чтимая Матре, перед ней взятая в плен Преподобная Мать из первого Рассеивания. «Приветствуем вас, Преподобная Мать. Нам бы хотелось, чтобы вы поприсутствовали при небольшой демонстрации нашей силы». Интерлюдия сексуальной демонстрации, за которой следует показ физической скорости Чтимой Матре. Затем – отказ в меланже и инъекция основанного на адреналине заменителя пополам с гипно-наркотиком. В гипнотическом трансе. Преподобная Мать подвергалась сексуальному кодированию.

Это в сочетании с избирательной агонией, вследствие отказа в меланже, (по предположению Белл) могло заставить жертву отказаться от своего происхождения.

Помогите нам, Парки! Так исходные Чтимые Матре все были Преподобными Матерями? Решимся мы опробовать эту гипотезу на самих себе? Что об этом можно узнать от этой пары в не-корабле?

Два источника информации лежали тут же на виду у бдительного взора Общины, но ключ к ним еще простояло отыскать.

Женщина и мужчина, которые перестали быть партнерами для производства потомства, перестали быть друг для друга утешением и поддержкой. Прибавилось нечто новое. Ставки головокружительно возросли.

В проигрывающейся на рабочем столе записи комкамер Мурбелла сказала что-то, что привлекло внимание Великой Матери.

– Мы, Чтимые Матери, сами сделали это над собой! Невозможно винить в этом кого-либо другого.

– Ты слышала? – потребовала ответа Беллонда.

Одрейд резко тряхнула головой, чтобы помощница не отвлекала ее от записанной перепалки.

– Ну обо мне-то ты этого не можешь сказать, – возразил Айдахо.

– Пустая отговорка, – обвинила его в ответ Мурбелла. – Тлейлаксу закодировали тебя поймать в ловушку первую же из тех, на кого наложен Отпечаток, как только ты с ней столкнешься.

– И убить ее, – поправил Айдахо. – Вот что входило в их намерения.

– Но ты даже не пытался убить меня. Не то чтобы у тебя что-нибудь получилось.

– Что тогда… – Айдахо остановился на полуслове, бессознательно бросив взгляд на глазок записывающей ком-камеры.

– Что он там собирался сказать? – набросилась Беллонда. – Нужно выяснить!

Но Одрейд молча продолжала наблюдать за пленной парой на корабле. Мурбелла проявляла удивительное понимание ситуации.

– Ты думаешь, ты поймал меня в результате случая, в подготовке этого ты никак не замешан?

– Вот именно.

– Но я вижу в тебе нечто, что принимает все целиком и полностью! Ты не просто следовал закодированным установкам. Ты старался изо всех сил!

Взгляд Айдахо стал непроницаемым. Он запрокинул голову, потянулся.

– Это выражение Ментата! – обвиняюще воскликнула Беллонда.

Все чувства, все логические выводы Одрейд подтверждали заключение Беллонды, но предстояло еще вытянуть это признание из Айдахо. Если он Ментат, почему утаивать эту информацию?

По причине иных вещей, подразумеваемых этими способностями. Он боится нас и по праву.

– Ты импровизировал, улучшал то, что сделали с тобой Тлейлаксу, – с презрением продолжала Мурбелла. – В тебе есть нечто, что не жаловалось, что бы ни случилось!

– Так вот, как она обходится с собственным чувством вины, – задумчиво сказала Беллонда. – Ей нужно верить в то, что это правда, или Айдахо не удалось, бы заманить ее в ловушку.

Одрейд поджала губы. Проекция показывала, что выпад Мурбеллы только позабавил Айдахо.

– Возможно, для нас обоих это было одинаково.

– Ты не можешь винить Тлейлаксу, а я не могу винить Чтимых Матерей.

В кабинет вошла Тамейлан и опустилась в кресло подле Беллонды.

– Вижу, вас это тоже заинтересовало, – она указала на фигурки проекции.

Одрейд отключила проектор.

– Я осматривала наши акслотль-автоклавы, – сказала Тамейлан. – Этот проклятый Скитейл утаил важнейшую информацию.

– Но в нашей первой голе нет никаких недостатков, так ведь? – потребовала ответа Беллонда.

– Ничего, что могли бы найти наши врачи Сук.

– Нужно же Скитейлу оставить что-то себе для дальнейших сделок, – мягко проговорила Одрейд.

Обе стороны разделяли некую фантазию: Скитейл платит Бене Джессерит за спасение от Чтимых Матре и убежище в Доме Ордена. Но каждая Преподобная Мать знала, что что-то еще руководило последним Мастером Тлейлаксу.

Умны, умны, Бене Тлейлакс. Гораздо умнее, чем мы подозревали. И они запачкали нас своими акслольтавтоклавами. Само слово «автоклав» – еще один из их обманов. Мы рисовали себе контейнеры с нагретым жидким аммонием, каждый автоклав – фокус сложнейшей техники для дублирования (тонким, постепенным и контролируемым способом) работу чрева. Конечно, это и есть автоклав! Но взгляните, что он содержит.

Решение Тлейлаксу было прямолинейным: использовать оригинал. За много миллионов эонов природа уже это выработала. Все, что требовалось от Бене Тлейлакс, это добавить свою собственную систему контроля, собственный способ сдублировать информацию, хранящуюся в клетках.

«Божественный Язык», как называл это Скитейл. Язык Шайтана было бы более уместно.

Обратная связь. Клетка управляет своим собственным чревом. Во всяком случае это более или менее и делает оплодотворенная яйцеклетка. Тлейлаксу только утончили процесс.

Одрейд позволила себе вздохнуть, что привлекло резкие взгляды ее помощниц. У Великой Матери новые неприятности?

Меня беспокоят откровения Скитейла. И взгляните, что сделали с нами эти откровения. О, как мы отпрянули от «унижения». Затем рационализация. И мы знали, что это рационализация! «Если нет другого пути. Если это производит так отчаянно необходимые голы. Возможно, удастся найти добровольцев.» Нашлись! Добровольцы!

– Витаешь в облаках! – проворчала Тамейлан. Она бросила взгляд на Беллонду, начала было что-то говорить, но передумала.

Лицо Беллонды превратилось в пустую маску, выражение часто сопровождающее ее приступы дурного настроения. Голос прозвучал не громче гортанного шепота:

– Я решительно настаиваю на том, чтобы устранить Айдахо. А что касается этого монстра с Тлейлакс…

– К чему, внося подобное предложение, прибегать к эфемизмам? – потребовала Тамейлан.

– Так убейте его! А Тлейлаксу следует подвергнуть всем методам убеждения, какие мы…

– Перестаньте вы обе! – приказала Одрейд.

Она на мгновение прижала ладони ко лбу и, глядя в полукруглое окно, увидела, что за ним идет снег пополам с дождем. Контроль Погоды все чаще допускает ошибки. Это не их вина, но нет на свете ничего, что люди ненавидели бы больше, чем непредсказуемое. «Хотим, чтобы все было естественно!» Что бы это ни значило.

Когда на нее находили подобные мысли, Одрейд начинала тосковать по существованию, ограниченным приятным ей порядком: время от времени прогулками по фруктовым садам. Ими она наслаждалась во все времена года. Тихий вечер с друзьями, приливы и отливы любопытной беседы с теми, к кому она испытывала теплые чувства. Привязанность? Великая Мать могла позволить себе многое – даже любовь к ближним. И вкусная еда с напитками, отобранными за великолепный букет. И этого ей хотелось. Как прекрасно было бы играть на ощущениях неба. А потом… да, потом – теплая постель с нежным компаньоном, столь же чувствительным к ее нуждам, как она к его.

Конечно, большая часть этого невозможна. Ответственность! Что за огромное слово! И как оно давит!

– Я проголодалась – произнесла Одрейд. – Приказать, чтобы сюда подали ленч?

Беллонда и Тамейлан разом уставились на нее.

– Но ведь еще только половина двенадцатого, – пожаловалась Тамейлан.

– Да или нет? – настойчиво спросила Одрейд.

Беллонда и Тамейлан молча обменялись взглядом.

Среди Бене Джессерит (и Одрейд это знала) существовала поговорка, что дела Общины идут глаже, когда удовлетворен желудок Великой Матери. Это лишь немногим преувеличивало действительность.

По интеркому Одрейд набрала код своей личной кухни:

– Ланч на троих, Дуана. Что-нибудь особенное. На твой выбор.

Ленч, когда он был сервирован, состоял из блюда, которое доставляло Одрейд особое наслаждение, – запеченная телятина с овощами. Дуана новыми травами придала ей тонкий оттенок чуть иного чем обычно вкуса: чуть-чуть розмарина в телятину, овощи непереварены. Восхитительно.

Одрейд наслаждалась каждым кусочком. Остальные двое с трудом запихивали в себя еду.

Не в этом ли одна из причин, почему Великая Мать я, а не одна из них?

Пока алколиты убирали остатки ленча, Одрейд вернулась к одному из своих излюбленных вопросов:

– Какие слухи ходят в общих комнатах и среди послушниц?

Она вспомнила, как в дни собственного послушничества впитывала в себя каждое слово старших женщин, ожидая великих откровений, но слыша лишь мелкие сплетни о Сестре такой-то или о последних проблемах проктора Х. Впрочем, время от времени барьеры рушились и попадалась важная информация.

– Слишком многие послушницы говорят о том, что хотели бы отправиться в Рассеивание, – излишне резким голосом проговорила Тамейлан. – Я бы сказала, крысы покидают тонущий корабль.

– В последнее время всколыхнулся интерес к Архивам, – внесла свою лепту Беллонда. – Сестры, из тех, кто что-то предчувствуют, приходят за подтверждением – сильно отмечены ли гены такой-то и такой-то послушницы печатью Сионы.

Одрейд это показалось интересным. Их общий предок Атридес из эонов Тирана, Сиона Ибн Фуад аль-Сейефа Атридес, одарила своих потомков способностью, прячущей их от поисков тех, кто обладает даром предвидения. Каждая, кто имела право свободно перемещаться по Дому Ордена, разделяла эту защиту предков.

– Сильно отмечены? – переспросила Одрейд. – Они сомневаются, что те, о ком они спрашивают, защищены?

– Они нуждаются в подтверждении, – проворчала Беллонда. – А теперь могу я вернуться к Айдахо? У него и есть генетическая отметка, и у него ее нет. Это меня беспокоит. Почему некоторые его клетки не несут маркера Сионы? Что сделали с его клетками Тлейлаксу?

– Дункан знает, в чем опасность, и он не склонен к самоубийству, – ответила Одрейд.

– Мы не знаем, что он такое, – пожаловалась Беллонда.

– Вероятно, Ментат, и все мы знаем, что это может означать, – сказала Тамейлан.

– Я понимаю, почему мы держим Мурбеллу, – не дала себя отвлечь Беллонда. – Ценная информация. Но Айдахо и Скитейл…

– Достаточно! – оборвала ее Одрейд. – Сторожевые псы могут лаять слишком долго!

Беллонда нехотя умолкла. Сторожевые псы. Внутренний термин Бене Джессерит для обозначения постоянного наблюдения Сестер друг за другом, чтобы все видели, что никто не проводит свои дни впустую. Очень утомительно для алколитов, но не более чем часть повседневной жизни Преподобных Матерей.

Однажды Одрейд объяснила это Мурбелле, они тогда были одни в сером голом помещении для бесед на некорабле. Стояли почти прикасаясь друг к другу, глядя друг другу в лицо. Глаза на одном уровне. Вполне неформально и по-дружески. Если, конечно, исключить сознание того, что со всех сторон тебя окружают глаза ком-камер.

– Сторожевые псы, – сказала тогда Одрейд, отвечая на вопрос Мурбеллы.

– Это означает взаимную слежку. Не раздувай этого больше, чем это есть на самом деле. Мы редко придираемся. Может хватить простого слова.

Мурбелла – овальное лицо перекошено от отвращения, широко поставленные зеленые глаза смотрят напряженно – очевидно, подумала, что Одрейд имеет в виду какой-то особый сигнал, слово или поговорку, какие Сестры используют в подобных ситуациях.

– Какого слова?

– Проклятье, да любого! Какое покажется подходящим. Это как взаимный рефлекс. Мы делим общий «тик», который нас не раздражает. Мы даже приветствуем его, поскольку он не дает нам бездельничать.

– И если я стану Преподобной Матерью, вы станете сторожить меня?

– Мы сами этого хотим. Без этих сторожей мы были бы слабее.

– Звучит угнетающе.

– Мы так не считаем.

– Мне это кажется возмутительным, – она взглянула на поблескивающие линзы на потолке. – Как и эти проклятые ком-камеры.

– Мы заботимся о своих же, Мурбелла. Как только ты станешь Бене Джессерит, тебе гарантирована пожизненная поддержка.

– Комфортабельная ниша, – фыркает она.

– Нечто совершенно иное, – Одрейд говорила мягко. – Всю твою жизнь то одно, то другое бросает тебе вызов. Ты расплачиваешься с Общиной Сестер до предела своих способностей.

– Сторожевые псы!

– Мы всегда тактичны по отношению друг к другу. Некоторые из нас, те, что обладают властью, временами могут быть авторитарны, даже фамильярны, но только такое обхождение тщательно отмерено в соответствии с требованиями момента.

– И никогда по настоящему теплы или нежны?

– Таково правило.

– Привязанность, может быть, но не любовь?

– Я объяснила тебе правило, – реакция ясно читалась на лице Мурбеллы: «Так вот оно! Они потребуют, чтобы я отказалась от Дункана!»

– Так значит у Бене Джессерит нет любви? – каким печальным был ее голос. Надежды для Мурбеллы тогда еще не было.

– Любовь случается, – ответила ей Одрейд, – но мои Сестры относятся к ней как к отклонению.

– Так значит то, что я чувствую к Дункану, отклонение?

– И Сестры попытаются вылечить это.

– Лечить! Применить корректирующую терапию к зараженным!

– Любовь рассматривается в Сестрах как знак разложения.

– Я вижу признаки разложения в вас!

Как будто проследив ее мысли, Беллонда насильно вырвала Одрейд из задумчивости:

– Эта Преподобная Мать никогда не свяжет себя с нами! – Беллонда стерла с угла рта оставшуюся от ленча каплю соуса. – Мы только тратим попусту время, пытаясь научить ее нашим обычаям.

По крайней мере, Белл больше не зовет Мурбеллу «шлюхой», – подумала Одрейд. – Прогресс.

x x x

Все правительства испытывают проблему с набором кадров: власть привлекает патологических личностей. Дело не в том, что власть развращает, а в том, что она обладает магнетическим притяжением для тех, кто готов поддаться этому развращению. У подобных людей наблюдается тенденция упиваться насилием, обстоятельство, от которого они быстро становятся наркотически зависимыми.

Миссионария Протектива. Текст QIV (декто)

Ребекка, как ей было приказано, стояла на коленях на выложенном желтой плиткой полу, не решаясь поднять глаза на Великую Чтимую Матре, такую далекую, такую опасную. Уже два часа Ребекка ждала здесь почти в самом центре гигантского зала, в то время как Великая Чтимая Матре и ее двор поглощали ленч, поданный раболепными прислужниками. Ребекка тщательно рассмотрела манеры слуг и теперь соревновалась с ними.

Ее глаза все еще болели от трансплантантов, которые рабби дал ей меньше месяца назад. Эти глаза выставляли на всеобщее обозрение голубой ирис и белую склеру, ничем не выдавая Агонию Спайса в ее прошлом. Защита была лишь временной. Менее чем за год и эти трансплантанты выдадут ее совершенной голубизной.

Но боль в глазах представляла сейчас, насколько она могла судить, наименьшую из ее проблем. Органический дозатор сдабривал ее кровь отмеренными дозами меланжа, скрывая зависимость. По приблизительной оценке запаса должно хватить на два месяца. Если Чтимые Матре продержат ее дольше, отсутствие наркотика окунет ее в агонию, по сравнению с которой праздником покажется изначальная. Из непосредственных проблем самым опасным было присутствие Иных Воспоминаний, отмеряемых ей меланжем. Если те женщины засекут их, это, безусловно, возбудит подозрения.

Ты все делаешь правильно. Потерпи. Это проснулась Иная Память из бесчисленных жизней с Лампадас. Голос мягко перекатывался в ее голове. Звучал он похоже на голос Луциллы, но Ребекка не была в этом уверена.

За месяцы, что прошли с Разделения, которое возвестило себя как «Глашатай твоей Мохалаты», голос этот стал знакомым. Этим шлюхам не сравниться с тобой в знании. Помни это, и пусть это придаст тебе смелости.

Присутствие в ней Иных, которые не отвлекали ее внимания от того, что происходило вокруг, наполняло ее благоговением. Мы называем это Подобием Потока, – говорил Глашатай. – Подобие Потока умножает твое сознание. Когда она попыталась объяснить это рабби, реакцией на ее слова был гнев.

– Ты поражена нечистыми мыслями!

Они сидели поздней ночью в кабинете рабби. «Украсть время из отпущенных нам дней», называл это он. Кабинет находился под землей, стены его были увешены полками с древними книгами, ридулийскими кристаллами, свитками. Комнату защищали от зондирования лучшие устройства с Икс, которые потом модифицировали, чтобы улучшить, собственные люди рабби.

Ей было позволено сидеть возле его стола, в то время как он откинулся на спинку старого кресла. Светящийся шар на низкой подставке отбрасывал теплый желтый свет на его лицо и бороду, отблескивал на очках, которые он носил едва ли не как символ своей службы.

Ребекка изобразила смущение.

– Но вы же говорили, что от нас требуется спасти эти сокровища с Лампадас. Разве Бене Джессерит не обошлись с нами по чести?

В его глазах она заметила беспокойство.

– Ты ведь слышала, как Леви говорил вчера, о чем здесь расспрашивали. Почему ведьма-джессеритка пришла к нам? Вот что их интересовало.

– Но в истории, что мы сочинили, нет противоречий и она внушает доверие, – протестовала Ребекка, – Сестры научили нас таким вещам, сквозь которые не в состоянии проникнуть даже ясновидение.

– Не знаю… не знаю… – рабби печально покачал головой. – Что есть ложь? Что есть правда? Не приговариваем ли мы себя своими собственными устами?

– Но ведь этому погрому мы противостоим, рабби! – это обычно укрепляло его решимость.

– Козаки! Ты права, дочь моя. Козаки существовали во все времена, и мы не единственные, кто почувствовал их кнуты и мечи, когда они въезжали в наши селенья с убийством в сердцах своих.

Странно, подумалось Ребекке, как ему удается создать впечатление того, что эти события произошли совсем недавно, что он видел их собственными глазами. Никогда не забыть, никогда не простить. Лидице был вчера. Что за мощь хранится в памяти Тайного Израэля. Погром! В продолжительности своего существования сила столь же мощная, как то присутствие Бене Джессерит, что поселилось теперь в ее сознании. Почти. Именно этому сопро-тивляется рабби, сказала она самой себе.

– Боюсь, ты была забрана от нас, – сказал рабби. – Что я с тобой сделал? Что я наделал? И все во имя чести.

Он оглядел инструменты на стене кабинета, которые сообщали данные о ночной аккумуляции энергии от ветряных мельниц, расположенных по всем угодьям фермы. Инструменты говорили, что там наверху монотонно гудят машины, запасая энергию назавтра. Это был подарок Бене Джессерит: свобода от Икс. Независимость. Что за странное слово.

– Эта вещь. Иные Воспоминания, кажется мне очень сложной, и всегда казалась, – сказал он, не глядя на Ребекку. – Память должна нести с собой мудрость, но не делает этого. Вот как мы управляем своей памятью и вот куда прилагаем свои знания.

Он оглянулся, посмотрел на нее, но его лицо утопало в тени.

– Так что говорит тот, внутри тебя? Тот, о котором ты думаешь как о Луцилле?

Ребекка видела, как нравится ему произносить имя Луциллы. Если Луцилла может говорить через дщерь Тайного Израэля, значит, она еще жива и никто ее не предавал.

Прежде чем ответить, Ребекка опустила глаза:

– Она говорит, в нас есть такие внутренние образы, звуки и ощущения, которые появляются по команде или вмешиваются в случае необходимости.

– Необходимости, да! А что это если не сигналы чувств от плоти, что когда-то была там, где не была ты, и, Возможно совершила оскорбительные деяния?

Иные воспоминания, иные тела, – подумалось Ребекке. Раз испытав нечто подобное, она никогда – это она знала точно – не откажется от этого по собственной воле. Может, я и в самом деле стала Бене Джессерит. Конечно, этого-то он и боится.

– Вот что я тебе скажу, – продолжал рабби, – это «критическое перекрещение живущих сознании», как они это называют, ничто, если ты не сознаешь, что твои собственные решения, как нити, тянутся от тебя к жизням других людей.

– Видеть свои собственные поступки в реакциях других, да, именно так это и понимают Сестры.

– Вот это мудро. Чего, по словам госпожи, они жаждут?

– Влияния на возмужание человечества.

– Гм. И она полагает, что события лежат не за пределами ее влияния, а просто за пределами ее чувств. Это почти мудро. Но возмужание… а, Ребекка. Не вмешиваемся ли мы в высочайший план? В праве ли человек устанавливать пределы природы Яхве? Я думаю, Лето II это понимал. А госпожа внутри тебя отрицает это.

– Она говорит, он был проклятым Тираном.

– Был, но и до него существовали мудрые Тираны и без сомнения будут существовать после нас.

– Они зовут его Шайтан.

– У него была власть самого Сатаны. В этом я разделяю их страхи. Он не столько обладал даром предвидения, сколько скреплял мир. Он закреплял облик того, что видел.

– Тоже говорит и госпожа. Но она говорит, что это их Грааль он сохранил.

– И вновь я скажу, что они почти мудры.

Тело рабби сотряс глубокий вздох, и вновь он перевел взгляд на инструменты на стене подземного кабинета. Энергия на завтра.

Потом его внимание вернулось к Ребекке. Она изменилась, и никуда не деться от сознания этого. Она стала очень похожа на Бене Джессерит. Это понятно. Ее ум наполнен всеми теми людьми с Лампадас. Но они не гадаренская свинья, чтобы изгнать их в море, и их дьявольские наваждения вместе с ними. И я не новый Христос.

– То, что они говорят тебе о Великой Матери Одрейд – что она зачастую проклинает своих собственных архивистов и архивы с ними. Что за дела! Разве архивы не сродни книгам, в которых мы сохраняем нашу мудрость?

– Значит, я архивист, рабби?

Этот вопрос поставил его в тупик, но также и высветил проблему. Он улыбнулся.

– Вот что я тебе скажу, дочь моя. Признаюсь, я испытываю некоторую симпатию к Одрейд. Всегда есть кто-то, кто ворчит на архивариусов.

– Мудро ли это, рабби? – как робко она это спросила!

– Верь мне, дочь моя. Как тщательно подавляет архивист малейшую тень суждения! Одно слово за другим. Что за надменность!

– Как они судят, какое слово употребить, рабби?

– А, часть мудрости переходит в тебя, дочь моя. Но эти Бене Джессерит не достигли мудрости и это их Грааль, что мешает им в этом.

Это она прочла по его лицу. Он стремится вооружить меня сомнением против тех жизней, что я несу в себе.

– Позволь мне сказать тебе еще кое-что о Бене Джессерит, – продолжил он. И ничего не пришло ему на ум. Ни слова, ни совета из притч. Такого не случалось с ним уже многие годы. Открытым для него оставался только один путь: говорить от сердца.

– Возможно, они слишком долго шли по пути в Дамаск без единой вспышки просветления, Ребекка. Я боюсь, когда они говорят, что действуют на благо человечества. Почему-то я не вижу этого в них и не верю в то, что Тиран это видел.

Когда Ребекка открыла рот, чтобы ответить, он остановил ее, слегка приподняв руку.

– Возмужалое человечество? Так это их Грааль? А не созревший плод, который сорван и съеден?

На полу Великого Зала Узловой Станции Ребекка вспомнила эти слова, увидев воплощение их не в тех жизнях, что она сохранила, а в поведении тех, кто схватил ее.

Великая Чтимая Матре закончила есть и вытерла руки о платье ближайшей прислужницы.

– Пусть она подойдет, – проговорила Великая Чтимая Матре.

Боль ожгла левое плечо Ребекки, и она рванулась на коленях вперед. Та, которую звали Лонго, подошла сзади с ножнами охотника в правой руке и стрелкой стимулятора ткнула пленницу в бок.

По залу прокатилась волна смеха.

Ребекка с усилием поднялась на ноги и, стараясь держаться подальше от стимулятора, кое-как добралась до подножия ведущей к Великой Чтимой Матре лестницы, где ее остановил стимулятор.

– На колени! – Лонго подчеркнула приказ еще одним уколом.

Ребекка упала на колени, уставившись прямо перед собой на ступеньки лестницы. По желтым плиткам бежали тонкие трещины. Этот недостаток почему-то придал ей уверенности.

– Оставь ее, Лонго, – сказала Великая Чтимая Матре. – Мне нужны ответы, не вопли. – Потом Ребекке: – Посмотри на меня, женщина!

Ребекка подняла глаза и взглянула в лицо самой смерти. Каким неприметным должно быть лицо, чтобы на нем лежал отпечаток такой угрозы. Такие… такие ничем не примечательные черты. Почти обыкновенные. Такая маленькая фигурка. Все это только усилило чувство опасности. Какими силами должна обладать маленькая женщина, чтобы править этими ужасными людьми.

– Ты знаешь, почему ты здесь? – потребовала Великая Чтимая Матре.

– Мне сказали, о Великая Чтимая Матре, что вы хотели, чтобы я подробно рассказала о профессии Ясновидения и других делах на Гамму, – как можно более униженно ответила Ребекка.

– Ты спала с ясновидящим! – это было обвинением.

– Он умер. Великая Чтимая Мать.

– Нет, Лонго! – это относилось к помощнице, которая со стимулятором в руке рванулась вперед. – Эта несчастная не знает наших обычаев. Ну, отойди же в сторону, Лонго, где меня бы не раздражала твоя пылкость.

– Ты будешь говорить со мной только отвечая на мои вопросы, или когда я прикажу тебе, несчастная! – выкрикнула Великая Чтимая Матре.

Ребекка съежилась от страха.

Это был почти Голос. Будь настороже – прошелестел в голове Ребекки шепот Глашатая.

– Знала ли ты когда-нибудь о тех, кто зовут себя Бене Джессерит? – спросила Великая Чтимая Матре.

Ну вот, началось!

– Каждый сталкивался с ведьмами. Великая Чтимая Матре.

– Что ты знаешь о них?

Так вот зачем они меня сюда привезли.

– Только то, что я слышала. Великая Чтимая Матре.

– Они храбры?

– Говорят, они всегда стремятся избежать риска, Великая Чтимая Матре.

Ты достойна нас, Ребекка. Таков порядок этих шлюх. Камешек бежит по склону в предназначенный ему канал. Они думают, что ты не любишь нас.

– Эти Бене Джессерит богаты? – вопрос Великой Чтимой Матре.

– Думаю, они бедны по сравнению с вами. Чтимая Матре.

– Почему ты так думаешь? Не говори просто, чтобы доставить мне удовольствие!

– Но, Чтимая Матре, могли бы ведьмы послать огромный корабль с Гамму сюда просто для того, чтобы отвезти меня? И где эти ведьмы теперь? Прячутся от вас.

– Ну, так где же они? – потребовала Чтимая Матре.

Ребекка пожала плечами.

– Ты была на Гамму, когда от нас бежал человек, которого они называли Ваша? – спросила Чтимая Матре.

Она знает, что ты была там.

– Я была там, Великая Чтимая Матре, и слышала разные истории. Я не верю в них.

– Ты будешь верить в то, во что я прикажу тебе верить, несчастная! Что за истории ты слышала?

– Что он двигался со скоростью, незаметной для глаза. Что он убил многих… людей голыми руками. Что он украл корабль и улетел в Рассеивание.

– Верь в то, что он улетел, несчастная.

Смотри, как она боится! Она не может сдержать дрожи!

– Расскажи о Ясновидении! – потребовала страшная женщина.

– Великая Чтимая Матре, я не пониманию Ясновидения. Я знаю лишь слова моего Шолема, моего мужа. Если пожелаете, я могу повторить эти слова.

Чтимая Мать задумалась, обвела взглядом помощников и советников по обе стороны от возвышения, которые уже начали проявлять признаки скуки и нетерпения. Почему она просто не убьет эту падаль?

Ребекка, увидев оранжевый огонь насилия в уставившихся на нее сотнях глаз, внутренние сжалась. И теперь воспоминание о муже, которого она всегда мысленно звала ласкательным именем Шоель, и его словах придало ей сил. «Полный талант» проявился в нем еще в детстве. Некоторые называли его инстинктом, но Шоель никогда не употреблял этого слова.

– Доверяй ощущениям, идущим из нутра. Вот что всегда говорили мои учителя.

По его словам это выражение было настолько приземленным, что зачастую отталкивало тех, кто приходил искать «эзотерических тайн».

– В этом нет никакого секрета, – говорил Шоель. – Это тренировки и упорный труд, как и все остальное. Ты задействуешь то, что они называют «малым восприятием», способность отслеживать малейшие изменения реакций человека.

Те же мелкие признаки Ребекка могла теперь различить в тех, кто в упор смотрел на нее. Они хотят моей смерти. Почему?

Великая любит показывать свою власть надо всеми, – помог советом Глашатай. – Она делает не то, чего хотелось бы другим, а то, чего, по ее мнению, они не хотят.

– Великая Чтимая Матре, – рискнула Ребекка, – вы так богаты, так могущественны. Конечно, же у вас найдется какое-нибудь место среди низших слуг, где я могла бы вам Пригодиться.

– Так ты хочешь поступить ко мне на службу?

Что за звериная ухмылка!

– Это осчастливило бы меня. Великая Чтимая Матре.

– Я здесь не для того, чтобы делать тебя счастливой.

– Тогда осчастливь нас. Дама, – Лонго спустилась на ступеньку вниз. – Позволь нам поиграть с…

– Молчать!

Ах вот как. Ошибкой было назвать ее интимным именем здесь перед всеми.

Лонго отпрянула, едва не уронив стимулятор.

Великая Чтимая Матре сверлила оранжевым взглядом Ребекку.

– Ты вернешься к своему жалкому существованию на Гамму, несчастная. Я не убью тебя. Это было бы милосердием. Увидев то, что мы могли бы тебе дать, ты проживешь свою жизнь без этого.

– Великая Чтимая Матре! – запротестовала Лонго. – Мы подозреваем, что…

– У меня есть подозрения на твой счет, Лонго. Отошли ее назад и живой! Ты меня слышишь? Или ты думаешь, что мы неспособны отыскать ее, если она нам понадобится?

– Нет, Великая Чтимая Матре.

– Мы следим за тобой, несчастная.

Приманка! Она рассматривает тебя как приманку, на которую можно поймать более крупную дичь. Интересно. У нее все же есть голова на плечах, и, несмотря на свою жестокость, она знает, как ее использовать. Так вот как она пришла к власти.

Весь обратный путь на Гамму, скорчившись в вонючем трюме на когда-то принадлежавшем Гильдии корабле, Ребекка размышляла над затруднительным положением, в котором очутилась. Конечно, эти шлюхи не ожидали, что она ошибочно истолкует их намерения. Но… может и ожидали. Лизоблюдство, раболепие. Они купаются в подобных вещах.

Она знала, что это понимание в равной мере происходило как от Ясновидения ее дорогого Шоеля, так и от советчиков с Лампадас.

– Ты аккумулируешь множество мелких наблюдений, воспринятых чувствами, но никогда не вышедших на поверхность сознания, – говорил Шоель. – Слитые в единое целое они способны сказать тебе многое, но не языком, не тем, на котором между собой говорят люди. В языке нет необходимости.

Ей подумалось тогда, что это одна из самых странных вещей, какие она когда-либо слышала. Но это было до ее собственной Агонии. Ночью в постели, защищенные и умиротворенные ночной темнотой и прикосновением любящей плоти, они действовали без слов, но и, делили слова.

– Язык заслоняет от тебя мир, – продолжает Шоель. – Что нужно, так это научиться читать свои собственные реакции. Иногда удается найти слова, чтобы описать их… иногда… нет.

– Никаких слов? Даже, чтобы задать вопрос?

– Так ты хочешь слов? Каких? Доверие. Вера. Правда. Честность.

– Это добрые слова, Шоель.

– Они не попадают в цель. Не впадай в зависимость от них.

– А на что полагаешься ты?

– На мои собственные внутренние реакции. Я читаю самого себя, а не людей, что стоят передо мной. Я всегда узнаю ложь, потому что к лжецу мне хочется повернуться спиной.

– Так вот как ты это делаешь! – она стучит кулачком по мускулистой руке.

– Другие делают это иначе. Я слышала, как одна женщина говорила, что она распознает ложь, потому что ей хочется взять лжеца за руку и пройти несколько миль, успокаивая его. Можно считать это чушью, но это срабатывает.

– Я думаю, это очень мудро, Шоель.

В ней говорит любовь, она не очень-то понимает о чем он говорит.

– Драгоценная любовь моя, – он укачивает ее как ребенка, – Ясновидящие обладают Даром, который, раз проснувшись, работает всегда. Прошу, не говори мне, что я мудр, когда в тебе говорит только любовь.

– Прости, Шоель. Но мне хочется знать все, что знаешь ты.

Он чуть сдвинул ее голову, так чтобы ей было удобнее.

– Знаешь, что говорил мой инструктор третьей степени? «Не знай ничего! Научись быть абсолютно наивным!»

– Совсем ничего? – она потрясена.

– Ты подходишь ко всему как с пустой, чистой грифельной доской, на тебя не влияет ничто, в тебе ничего нет. Что не будет написано на этой доске, напишешь ты это сам.

Она начинает понимать:

– Ничто не вмешивается.

– Точно. Ты – как изначальный невежественный язычник, совершенно безыскуственный, вплоть до того, что впадает в конечную иссушенность. Можно сказать, ты находишь ее, не ища.

– А вот это мудро, Шоель. Спорим, ты был лучшим учеником, какой у них когда-либо был, самым быстрым и…

– Я считал все это невероятной чушью.

– Неправда!

– Пока однажды я не почувствовал, как во мне что-то всколыхнулось. Это было не движение мускулов или чтото, что мог бы обнаружить кто-то иной. Просто сжатие.

– Где?

– Я не смог бы описать. Но мой инструктор четвертой ступени подготовил меня к этому. «Касайся этого существа нежно. Осторожно». Один из учеников решил, что инструктор имеет в виду реальные руки. Как же мы хохотали.

– Это было жестоко.

Она коснулась его щеки и почувствовала, как она уже начинает покрываться жесткой щетиной. Было поздно, но ей не хотелось спать.

– Пожалуй, жестоко. Но когда это что-то пришло, я узнал его. Ничего подобного я не чувствовал раньше. Да и к тому же я был удивлен. Понимаешь, узнав его, я понял, что это было во мне всегда. Оно было таким знакомым. Это во мне всколыхнулось Ясновидение.

Ей показалось, она может ощутить, как Ясновидение шевелится внутри нее самой. Ощущение чуда в его голосе пробудило в ней что-то.

– Тогда это было моим, – сказал он. – Это принадлежало мне и я принадлежал этому.

– Как это должно быть чудесно, – в ее голосе благоговение и зависть.

– Нет! Часть этого я ненавижу. Видя некоторых людей таким образом, как бы видишь их выпотрошенными, с висящими наружу внутренностями.

– Отвратительно!

– Да, но всегда есть и награда, любимая. Иногда ты встречаешь других людей, людей, которые как прекрасные цветы, протянутые тебе невинным ребенком. Невинность. Ей отвечает невинность во мне самом, и во мне крепнет мой дар. Вот что ты делаешь для меня, любовь моя.

Не-корабль Чтимых Матре прибыл на Гамму, и они высадили ее возле кучи отбросов с корабля, но ей в сущности было все равно. Дома! Я дома, и Лампадас выжил вместе со мной.

Рабби, однако, не разделял ее энтузиазма.

И вновь они сидели в его кабинете, но теперь она чувствовала Иную Память внутри себя, как более знакомую, почти родную, чувствовала большую уверенность в ней. И ему это было видно.

– Ты более чем когда либо похожа на них! Это нечисто.

– Рабби, предки каждого из нас нечисты. Мне повезло, что я знаю некоторых из своих.

– Что это? Что ты такое говоришь?

– Мы все – потомки людей, которые творили страшные вещи, рабби. Мы не любим думать о варварах среди наших предков, но тем не менее они есть.

– Что за слова!

– Преподобные Матери способны вспомнить их всех, рабби. Вспомни историю, выживают победители, завоеватели. Понимаешь?

– Я никогда не слышал, чтобы ты говорила столь резко. Что случилось с тобой, дочь моя?

– Я выжила, зная, что победа иногда достигается сделкой с моралью.

– Да что с тобой? Это – злые слова.

– Злые? Варварство – еще слишком мягкое слово, для всего того зла, что творили наши предки. Предки всех нас, рабби.

Она видела, что причинила ему боль, чувствовала жестокость собственных слов, но не могла остановиться. Как может он бежать от правды в том, что она говорит? Он же человек чести.

– Рабби, – говорила она теперь мягче, «но тем глубже ранили его ее слова, – если бы ты стал свидетелем, хотя бы части того, что вынудили меня узнать Иные Воспоминания, ты бы вернулся назад, ища новых слов для обозначения зла. Некоторые деяния наших предшественников испоганят любой ярлык, какой ты сможешь себе представить.

– Ребекка… Ребекка… Я знаю необходимость…

– Не отговаривайтесь «необходимостью времени»!

Вы, как рабби, способны на большее. Значит, в нас нет голоса совести? Есть, просто иногда мы не слушаем его.

Он закрыл лицо руками, взад и вперед раскачиваясь в старом кресле. Кресло скрипело похоронной жалобой.

– Рабби, вас я всегда уважала и любила. Для вас я прошла через Агонию. Я разделила Лампадас для вас. Не отворачивайтесь от того, что я узнала из этого.

– Я не отворачиваюсь, – он убрал руки от лица, – не отрицаю ничего, дочь моя. Но позволь мне мою боль.

– Плевать на все эти рациональные рассуждения, то, с чем мне незамедлительно нужно справиться, – это то, что нет в мире невиновных.

– Ребекка!

– Виновный, может, и не правильное слово, рабби, но наши предки совершили поступки, за которые надо заплатить.

– Это я понимаю, Ребекка. Это баланс, который…

– Не говорите мне, что вы что-то понимаете, когда я знаю, что это не так, – она вскочила с кресла и смотрела теперь на него сверху вниз. – Это не книга бухгалтерских балансов, которые надо свести. Как далеко в прошлое вы готовы зайти?

– Ребекка, я твой рабби. Ты не должна говорить таким образом, особенно со мной.

– Чем дальше ты уходишь вспять, рабби, тем ужаснее жестокость, тем выше цена. Ты не способен уйти так далеко, но я вынуждена.

Повернувшись, она вышла из кабинета, оставив без внимания его полный мольбы голос, боль, с которой он произносил ее имя. Закрывая дверь, она услышала, как он проговорил:

– Что мы наделали? Израэль, помоги ей.

x x x

Написание истории – процесс, слишком напоминающий отвлекающий маневр. Большинство исторических отчетов отвлекают внимание от движения скрытых сил и их тайных влияний, скрывающихся за великими событиями.

Баша Тэг

Предоставленный самому себе, Айдахо часто отправлялся исследовать свою тюрьму на не-корабле. Так много, что еще нужно увидеть и узнать об этом иксшанском артифакте.

Он бросил мерить шагами рабочую комнату, остановился взглянуть на ком-камеры, встроенные в блестящую поверхность двери. Они за ним следят. У него возникло некое странное ощущение – будто он смотрит на самого себя сквозь эти шпионящие за каждым движением узника глазки. Что думают, глядя на него. Сестры? Коренастый мальчишка-гхола из давным-давно мертвой Обители на Гамму превратился в долговязого юношу, потом в высокого мужчину: смуглая кожа, темные волосы. Волосы были теперь длиннее, чем тогда, когда он вошел на не-корабль в последний день Дюны.

Глаза Бене Джессерит проникали под кожу. Айдахо был уверен, они подозревают, что он Ментат, и боялся того, как они могут это интерпретировать. Как можно ожидать, что Ментату удастся бесконечно прятать этот факт от Преподобных Матерей? Глупость! Айдахо знал, что они и так уже подозревают его в Ясновидении.

– Мне скучно, – бросил он, помахав глазкам комкамер. – Я думаю побродить по кораблю.

Беллонда выходила из себя, когда он позволял себе подобные шутливые выходки по отношению к надзору. Еще более она не любила, когда он лазил по кораблю, и не пыталась это от него скрывать. При каждой их встрече он без труда читал в ее глазах все тот же невысказанный вопрос: «Ищет способ бежать с корабля?»

Именно это я и делаю, Белл, но не тем способом, что ты подозреваешь.

Не-корабль ограничивал его возможности. Препон, запретных мест здесь было немало: внешнее силовое поле, за которое он не в силах был проникнуть, определенные машинные помещения, где двигатель (как ему сказали) временно выведен из строя, помещения охраны (в некоторые из них он мог заглянуть, но не войти), арсенал, секция, предоставленная пленному Тлейлаксу, Скитейлу. Иногда у одного из барьеров он встречал Скитейла, и они всматривались друг в друга сквозь глушащие звуки, разделяющие их поле. Оставался еще и информационный барьер – некоторые секции базы данных корабля отказывались отвечать на его вопросы, храня в себе ответы, которые его стражи не собирались давать.

В этих пределах лежал целый мир – рассматривай, изучай, коль хочешь, тысячи и тысячи увлекательных предметов – хватит на целую жизнь, даже на жизнь в три сотни стандартных лет, какой у него были все основания ожидать.

Если нас не найдут Чтимые Матре.

Айдахо понимал, что с их точки зрения, он – крупная добыча, которой они так жаждут, которая нужна им даже больше, чем женщины в Доме Ордена. Иллюзий относительно того, что сделают с ним эти охотницы, у него было. Они знали, что он здесь. Мужчины, которых он тренировал на вовлечение в сексуальную зависимость и посылал терзать Чтимых Матре – эти мужчины насмехались над охотницами.

Узнав о его способностях Ментата, Сестры тут же поймут, что его память таит в себе больше воспоминаний, чем может относиться к одной жизни гхолы. У оригинала не было этого таланта. Они станут подозревать, что он латентный Квизац Хадерах. Только взгляните, как тщательно они отмеривают ему меланж. Ясно, их приводит в ужас возможность повторения ошибки, какую они допустили с Полом Атридесом и его сыном Тираном. Тридцать пять сотен лет служения!

Но общение с Мурбеллой требовало сознания Ментата. Вступая с ней в перепалку или даже просто разговор, он не ожидал получить ответа ни в данный момент, ни впоследствии. Типичный для Ментата подход: концентрироваться на вопросах. Ментаты аккумулировали вопросы так же, как прочие набирали ответы. Именно вопросы создавали их собственный уклад и видение мира. А это в свою очередь давало наиважнейшие очертания. Смотреть на Вселенную сквозь тобой самим созданную призму, где все составляется из образов, слов и ярлыков (и все это временно). В этой призме все слито в сенсорные импульсы, что отражают конструкции твоего собственного разума, как пучком лучей отражается от гладкой поверхности свет.

– Следи за постоянным движением на своих внутренних экранах, – так его впервые когда-то предупредил самый первый инструктор-Ментат Дункана, когда он рассказывал о собственных ощущениях.

С момента первого неуверенного погружения в силы Ментата Айдахо способен был отследить в своих собственных наблюдениях рост восприимчивости к переменам. Еще одна мудрость инструктора: «Ментатом ты всегда становишься».

Как бы то ни было самым суровым для него испытанием каждый раз были встречи с Беллондой. Он страшился ее пронзительного взгляда и хлестких вопросов. Ментат вгрызается в Ментата. Ее нападкам он противопоставлял осторожность, тонкую изворотливость и терпение. Ну, а теперь чего тебе нужно?

Как будто он не знает.

Терпение он носил, как маску. Но страх поднимался в нем совершенно естественно, и нет вреда в том, чтобы иногда и выказать его. Беллонда не собиралась скрывать, что желает его смерти.

Айдахо, как данность, принял тот факт, что вскоре наблюдатели увидят единственный возможный источник умений, которые они же его и вынуждают использовать.

Суть умений Ментата лежала в способности создавать конструкции, которые Бене Джессерит называли «великим синтезом». Это требовало терпения, какого даже и не представить себе не-Ментатам. Школы Ментатов определяли это как настойчивость. От ученика требовалось как примитивному следопыту, способному читать сокращение мускулов, мельчайшие отклонения в окружающем мире и отслеживать, куда они ведут. В то же самое время необходимо было оставаться открытым всему спектру до-мыслей внутри и вокруг себя. Это создавало наивность, базовое состояние Ментата, сходное с тем, чего добиваются Ясновидящие, но охватывающее все существо.

– Ты открыт всему, чтобы не выкинула Вселенная, – говорил его первый инструктор. – Твой разум – не компьютер, это чувствительный инструмент, настроенный на то, что показывают твои чувства.

Айдахо всегда был в состоянии распознать, когда чувства Беллонды открыты. Она стояла посреди комнаты, взгляд как будто обращен внутрь нее самой, и он почти чувствовал, как в ее разуме громоздятся пре-концепции. Его метод защиты основывался на основном ее недостатке: открыть свои чувства предполагало наличие идеализма, Беллонде совершенно чуждого. Она не задавала наилучших в данной ситуации вопросов, что не раз удивляло Айдахо. Стала бы Одрейд использовать неполноценного Ментата? Это шло вразрез со всем, что она делала до сих пор.

Я ищу вопросов, которые сложатся в наилучшие образы.

Делая это, ты никогда не мнишь себя умным, не считаешь, что обладаешь единственной формулой, которая предоставила бы конечное решение. Ты пребываешь так же восприимчив к новым вопросам, как и к новому узору, новому повороту призмы. Тестирование, еще тестирование, конструкция, еще конструкция. Постоянный процесс, ни одной остановки, никакого удовлетворения. Это твоя собственная, личная павейна, сходная с тем, что переживают другие Ментаты, но всегда движение и его шаги остаются уникально твоими.

«Никогда ты не являешься настоящим Ментатом. Вот почему мы называем это „Бесконечной Целью“ – слова учителей жгли ему мозг.

В процессе аккумуляции своих наблюдений над Беллондой он научился восхищаться проницательностью тех великих Мастеров Ментатов, кто когда-то учил его: «Едва ли из Преподобных Матерей получатся лучшие Ментаты».

Похоже, ни одна из Дочерей Джессра не была способна совершенно избавить свое эго от того связывающего абсолюта, какого она достигала в Агонии Спайса: лояльности Общине Сестер.

Его учителя предупреждали против абсолютов. Последние создавали в сознании Ментата серьезные недостатки.

– Все, что ты делаешь, вес, что ты чувствуешь или говоришь, – эксперимент. Никакой окончательной дедукции. Ничто не останавливается, пока не умерло, и, возможно, не застывает и тогда, поскольку каждая жизнь создает как бы бесконечные круги по воде. Индукция внезапно разворачивается внутри тебя, и ты настраиваешься на нее. Дедукция заманивает тебя иллюзиями абсолюта. Пни правду и рассей ее!»

Когда вопросы Беллонды касались его взаимоотношений с Мурбеллой, он считывал смутные эмоциональные реакции. Веселье? Ревность? Он вполне мог принять снисходительную улыбку (и даже ревность) над всепоглощающими требованиями плоти этой взаимной сексуальной зависимости. Экстаз и вправду так велик?

Этим вечером Айдахо бродил по своим комнатам на корабле, чувствуя себя в них не на месте, как будто все ему здесь внове и эти комнаты еще не воспринимаются как дом. Это во мне говорят эмоции.

За годы заточения эти апартаменты приобрели вполне обжитой вид. Здесь

– его нора (когда-то бывшее помещение для супергрузов): просторные комнаты с закругляющимися кверху стенами – спальня, гостиная, библиотека, выложенная зеленой плиткой ванная с водяной и сухой системами очистки, длинный тренировочный зал, который он делил с Мурбеллой во время занятий.

Комнаты заполняла уникальная коллекция артифактов и повсюду следы его присутствия: вот это кресло-шезлонг поставлено точно под удобным углом к консоли и проектору, которые связывают его с Системами Корабля, вон отчеты на ридулийских кристаллах на низком столике. И вот здесь – эта темно-коричневая отметина на рабочем столе. Пролитый соус оставил на древе свой несмываемый отпечаток.

Не находя себе покоя, он вновь зашагал по комнатам.

Свет стал слабее. Его способность определять то, что ему знакомо, срабатывала и в случае запахов. Похожий на слюну запах на кровати – остаточный от сексуальных коллизий вчерашней ночи.

Вот подходящее слово: коллизии.

Воздух не-корабля – отфильтрованный, восстановленный и подслащенный – давно наскучил. Ни одна щель во всем переплетении переходов не-корабля, которая бы вела во внешний мир, никогда не оставалась открытой надолго. Иногда он сидел, молча принюхиваясь в надежде на слабый след воздуха, который не был бы приспособлен к нуждам узника.

Вот он путь на волю!

Он вышел из своих комнат и отправился вниз по коридору, а потом спустился на лифте, чтобы попасть на нижний уровень корабля.

Что на самом деле происходит в том мире под открытым небом?

Крохи информации о происходящих событиях, какими кормила его Одрейд, наполняли его ужасом и ощущением того, что он попался в ловушку. Бежать некуда! Разумно ли было разделить свои страхи с Шианой? Мурбелла просто посмеялась. «Я защищу тебя, любовь моя. Чтимые Матре меня не тронут». Еще одна ложная мечта.

Но Шиана… как быстро она научилась языку движений рук, как быстро впитала в себя дух конспирации. Конспирации? Нет… Сомнительно, что какая-нибудь Преподобная Мать пойдет против своих Сестер. Даже Леди Джессика в конце концов вернулась к ним. Но я не прошу Шиану действовать против Общины, прошу только защитить нас от безрассудства Мурбеллы.

Невероятная мощь охотниц позволяла предсказать лишь разрушение. Ментату достаточно было взглянуть на насилие и разрушение, какое они несли с собой. Они привносили и нечто иное, что-то, что намекало на положение дел в Рассеивании. Что такое футары, которых как бы невзначай упомянула Одрейд? Отчасти люди, отчасти звери? Это была догадка Луциллы. И где все-таки сама Луцилла?

Оказалось, он стоит посреди Большого Зала, грузового трюма в километр длиной, где Бене Джессерит перевезли последнего гигантского червя с Дюны. Зал до сих пор хранил запах спайса и песка, запах, который наполнял его воспоминаниями о давно прошедшем и давно умерших. Он прекрасно знал, почему так часто приходит в Большой Зал, иногда даже не сознавая куда идет, как сделал это только что. Это одновременно и привлекало, и возмущало. Иллюзия неограниченного пространства со следами пыли, песка и спайса навевала ностальгию по утраченной свободе. Но была и другая сторона. Именно здесь это с ним всегда и случалось.

Произойдет это сегодня?

Безо всякого предупреждения ощущение того, что он находится в Большом Зале, исчезнет. Затем… сеть, сверкающая в плавящемся от жара небе. Он сознавал, что это его посещает видение, на самом деле он эту сеть не видел. Просто разум переводил в доступное то, что не могли определить его чувства.

Сверкающая сеть, перекатывающаяся волнами как бесконечное северное сияние.

Потом сеть расступится, и он увидит двоих – мужчину и женщину. Какими обычными они кажутся и какими необычными вместе с тем. Бабушка и дедушка в древнем платье: комбинезон на лямках на мужчине и длинное платье и повязанный на голове шарф на женщине. Работают в полном цветов саду! Ему казалось, что это должно быть чем-то большим, чем просто иллюзия. Я это вижу, но на самом деле они нечто иное, чем видится мне.

Через какое-то время они всегда замечали его. До него донесутся голоса.

– Он снова здесь, Марти, – говорил тогда мужчина, предлагая женщине обернуться на Айдахо.

– Интересно, как ему удается заглянуть сюда? – спросила однажды Марти. – Кажется, это невозможно.

– Похоже, он истончается, пытаясь проникнуть повсюду. А знает ли он опасность этого.

Опасность. Это слово всегда вырывало его из видения.

– Не за консолью сегодня?

Какое-то мгновение Айдахо думал, что это голос из видения, голос той странной женщины, а потом сообразил, что это произнесла Одрейд. Ее вопрос прозвучал прямо у него за спиной. Круто обернувшись, он увидел, что забыл заложить затвор. Она прошла за ним в Зал, подкравшись к нему сзади, избегая озерков песка, которые могли бы заскрипеть под ногами и тем самым выдать ее приближение.

Выглядела она усталой и нетерпеливой. Почему она думала, что я буду подле консоли?

– Я в последнее время так часто застаю тебя там, – сказала она, словно отвечая на его невысказанный вопрос. – Что ты ищешь, Дункан?

Не говоря ни слова, он потряс головой. Почему я вдруг почувствовал, что попал в беду?

В обществе Одрейд такое случалось редко. Хотя впрочем он мог припомнить подробные ситуации. Однажды она с подозрением уставилась на его руки на поле консоли. Страх, связанный с моей консолью. Меня выдал информационный голод Ментата? Она гадает, не спрятал ли я там свое тайное я?

– Мне никогда не дадут побыть в одиночестве? – гнев и контр-нападение.

Она медленно из стороны в сторону качнула головой, как бы говоря: «Мог бы придумать что-нибудь получше».

– Это уже второй ваш визит сегодня, – обвинил он.

– Должна сказать, ты неплохо выглядишь, Дункан, – снова уклоняется от прямого ответа.

– Это говорят ваши надзиратели?

– Не будь мелочным. Я пришла поболтать с Мурбеллой. Она сказала, что ты здесь внизу.

– Я думаю, вы знаете, что Мурбелла снова беременна.

Не попытаться ли умиротворить ее?

– За что мы благодарны. Я пришла сказать, что Шиана вновь хочет тебя посетить.

К чему Одрейд объявлять об этом?

Ее заставили вспомнить эльфа с Дюны, который превратился в Преподобную Мать (как они говорят, самую молодую за всю историю). Шиана, его доверенная собеседница, где-то там в пустыне, наблюдает за последним великим песчаным червем. Он наконец возрожден навсегда? С чего Одрейд интересоваться визитом Шианы?

– Шиана хочет поговорить с тобой о Тиране.

Одрейд ясно было видно, насколько эти слова удивили Айдахо.

– Что я могу добавить к тому, что Шиана уже знает о Лито II? – потребовал он ответа. – Она – Преподобная Мать.

– Ты коротко знал Атридесов.

Ага, она снова охотится за Ментатом.

– Но вы говорили, она хочет обсудить Лито, небезопасно думать о нем как об Атридесе.

– Но он же был им, растворившийся в нечто более изначальное, чем кто-либо до него, но тем не менее он был одним из нас.

Одним из нас. Так она напоминает, что и она тоже из Дома Атридес. Обращается к его нескончаемому долгу этой семье!

– Так вы говорите.

– Не прекратить ли нам играть в эти глупые игры?

Привычная осторожность сжала его, как железный кулак. Он знал, ей это заметно. Преподобные Матери чертовски чувствительны. Айдахо смотрел ей в лицо, не осмеливаясь говорить, но зная, что даже такое молчание говорит слишком о многом.

– Мы полагаем, что ты помнишь больше, чем выпадает на долю простому голе за его одну жизнь, – начала Одрейд и, когда Дункан ничего не ответил, продолжила: – Признайся, Дункан! Ты Ментат?

По тому, как были сказаны эти слова, в которых было столько же вопроса, сколько и обвинения, он понял, его маскировке пришел конец. Мысль эта принесла почти облегчение.

– Что если так?

– Выращивая тебя, Тлейлаксу смешали клетки больше чем одной голы Айдахо.

Гола Айдахо. Он отказывался думать о себе настолько абстрактно.

– Почему Лего стал внезапно для вас так важен? – такая реакция неизбежно воспримется как признание.

– Наш червь превратился в песчаную форель.

– Они растут и размножаются?

– Судя по всему, да.

– Если вы не заключите их в контейнеры или не уничтожите их. Дом Ордена вскоре превратится во вторую Дюну.

– Ты вычислил это, не правда ли?

– Лито и я, вместе.

– Так ты помнишь много жизней. Увлекательно. В чем-то это делает тебя похожим на нас.

Какая непоколебимость в ее взгляде!

– Думаю, совершенно другим. Во что бы то ни стало нужно сбить ее со следа!

– К тебе вернулись воспоминания во время первой встречи с Мурбеллой?

Кто додумался до этого? Луцилла? Она была там, могла догадаться, а потом поделиться своими подозрениями с Сестрами. Нет выхода, ему придется поднять смертельно страшный вопрос:

– Я – не второй Квизац Хадерах!

– Нет?

Рассматривает его как объект, причем позволяя этому отразиться на ее лице. Жестокость, подумалось Айдахо.

– Вы же знаете, что это не так! – он боролся за жизнь и знал это. Сражался не столько с Одрейд, сколько с теми, кто следит, а потом пересматривает отчеты ком-камер.

– Расскажи мне о твоих воспоминаниях.

Никуда не денешься – это уже приказ Великой Матери.

– Я знаю… те жизни. Это, как одна непрерывная жизнь.

– Накопленной тобой могло бы быть очень ценным для нас, Дункан. Ты помнишь и акслотль-автоклавы?

Ее вопрос превратил его разум в подобие зонда, заставил появиться странные образы Тлейлаксу – гигантские курганы человеческой плоти расплываются перед еще несфокусированными глазами новорожденного, расплывчатые изображения, полувоспоминания о том, как его вытолкнуло из каналов рождения. Как это соотносится с автоклавами?

– Скитейл предоставил нам информацию, с помощью которой мы создали собственную акслотль-систему, – сказала Одрейд.

Систему? Интересное слово.

– Это означает, что вы также можете дублировать их производство спайса?

– Скитейл хочет выторговать большее, нежели мы собираемся дать. Но раньше или позже придет время и спайса.

Вслушиваясь в то, как твердо прозвучал ответ, Одрейд задумалась, не уловил ли Айдахо ее неуверенности. У нас может не остаться для этого времени.

– В трудное вы попали положение, с Сестрами, которых отправляете в Рассеивание, – бросил он, давая ей почувствовать, что значит иметь дело с Ментатом. – Для их снаряжения вы истощаете свои запасы спайса, а они не бесконечны.

– У них с собой наши знания об акслотле и песчаная форель.

Возможность возникновения бесчисленных Дюн в бесконечной Вселенной шокировала.

– Они решат проблему запасов меланжа путем автоклавов или червя или обоих разом, – ответила Одрейд. Это она могла говорить совершенно искренне. Уверенность эта происходила из статистических ожиданий. Какая-нибудь из этих Рассеянных групп Преподобных Матерей этого добьется.

– Автоклавы, – откликнулся Айдахо. – У меня бывают странные… сны, – он едва не сказал мысли.

– Как тебе и положено, – кратко она рассказала ему, как в работу акслотль-системы подключается женская плоть.

– И для изготовления спайса тоже?

– Думаем, да.

– Отвратительно!

– Как это по-детски, – насмешливо бросила Одрейд.

В такие минуты она была ему крайне неприятна. Однажды он упрекнул ее в том, как Преподобные Матери устраняются от «общего потока человеческих эмоций», и в ответ получил ту же самую фразу.

По-детски!

– От чего, вероятно, нет лекарства, – откликнулся он. – Постыдный недостаток моего характера.

– Так ты собираешься спорить со мной о морали?

В этом ответе, как ему показалось, прозвучал гнев.

– Не собираюсь спорить даже об этике. Мы живем по разным правилам.

– Правила зачастую используют как предлог, чтобы игнорировать сочувствие.

– Так я слышу слабое эхо совести в Преподобной Матери?

– Прискорбно. Мои Сестры приговорили бы меня к изгнанию, узнай они, что мной руководит совесть.

– «Вас можно прозондировать, едва ли вами можно руководить.

– Прекрасно, Данкан! Как открытый Ментат, ты нравишься мне гораздо больше.

– Вот этому-то я и не доверяю.

– Как это похоже на Белл! – громко рассмеялась она.

Айдахо тупо уставился на нее, внезапный смех Великой Матери натолкнул его на догадку о том, как спастись от своих тюремщиков, избежать постоянных манипуляций Дочерей Джессера и начать жить собственной жизнью. Путь на свободу заключался не в механизмах, а в недостатках самой Общины Сестер. Абсолюты, которыми они, по их мнению, окружили и держат его – они-то и есть путь на волю.

И Шиана это знает! Вот какова приманка, которой она помахивает перед моим носом.

Заметив, что Айдахо не проронил ни слова, Одрейд повторила просьбу:

– Расскажи о тех, других жизнях.

– Не правильно. Я воспринимаю их как непрерывную жизнь.

– И никаких смертей?

Его сознание беззвучно складывало образы, превращало их в слова. Серии воспоминаний, где смерти несут с собой столько же информации, сколько и жизни. Столько раз убит самим Лито!

– Смерти не прерывают моих воспоминаний.

– Странный вид бессмертия, – сказала Одрейд. – Ты ведь знаешь, что Мастера Тлейлаксу воссоздают себя? Но ты, чего они надеялись достичь, смешивая различные голы в одной плоти?

– Спросите Скитейла.

– Белл была уверена, что ты Ментат. Она будет так рада.

– Сомневаюсь.

– Я позабочусь о том, чтобы она была рада. О! У меня столько вопросов, что я даже не знаю, с чего начать.

Несколько минут, взявшись левой рукой за подбородок, она изучала его молча.

Вопросы? Через разум Айдахо хлынул поток потребностей Ментата. Он предоставил вопросам, которые столько раз задавал себе самому, двигаться самим по себе, складываясь в определенный порядок. Чего добивались во мне Тлейлаксу? Они не могли в эту инкарнацию вложить клетки из всех предыдущих его гола. И все же… у него есть все воспоминания. Какое космическое сцепление аккумулировало все эти жизни в одном существе? Может, в этом ключ к видениям, осаждающим его в Большом Зале. В его мозгу складывались полувоспоминания: его тело в теплой жидкости, питаемой подведенными трубками, массажируемое машинами, зондируемое, допрашиваемое наблюдателями Тлейлаксу. Он слышал ответное бормотание равно доминантных эго. В словах не было никакого смысла. Как будто бы он вслушивался в слова неизвестного языка, слетающие с его губ, хотя и знал, что это обыкновенная галака.

Размах того, что он угадывал за действиями Тлейлаксу, наводил на него благоговейный ужас. Они изучали космос, коснуться которого, за исключением Бене Джессерит, не решался более никто. То, что Бене Тлейлаксу делали это исключительно из эгоистических соображений, ничем не умаляло их труда. Бесконечные возрождения Мастеров Тлейлаксу – награда, стоящая подобной дерзости.

Чего стоят одни только их слуги, эти Танцующие Лица, созданные, чтобы копировать любую жизнь, любой разум. Размах мечты Тлейлаксу внушал такое же благоговение, как и достижения Бене Джессерит.

– Скитейл признается, что помнит времена Муаддиба, – сказала Одрейд.

– Когда-нибудь вы сравните данные.

– Этот вид бессмертия еще одна ставка в сделке, – предостерег Айдахо.

– Мог бы он продать это Чтимым Матре?

– Может. Идем. Давай вернемся к тебе.

В его рабочей комнате она знаком предложила ему устроиться в кресле у консоли, что заставило его вновь задуматься, не охотится ли она все еще за его секретами. Нагнувшись через его плечо, она пробежала пальцами по клавишам контроля. Проектор над головой высветил изображение пустыни с перекатывающимися до горизонта дюнами.

– Дом Ордена? Широкая полоса вдоль нашего экватора.

– Вы говорили, песчаная форель, – его охватило возбуждение. – Но появились ли уже новые черви?

– Шиана ожидание их со дня на день.

– Однако в качестве катализатора им требуется значительный объем спайса.

– Мы насобирали достаточно меланжа. Ведь это Лито рассказывал тебе о катализаторе, так? Что еще ты о нем помнишь?

– Он столько раз меня убивал, что вспоминать о нем просто больно.

У нее были отчеты Дар-эс-Балата с Дюны, которые подтверждали его слова.

– Убивал тебя собственными руками, я знаю. А было когда-нибудь так, что, использовав до конца, он просто выбрасывал тебя?

– Иногда я отвечал ожиданиям, и мне дозволялась естественная смерть.

– Его Золотая Тропа стоила того?

– Мы не понимаем не его Золотой Тропы, ни ферментации, что ее создали. Вот так и говорю я.

– Интересный выбор слов. Ментат говорит об зонах Тирана как о ферментации.

– Это вылилось в Рассеивание.

– Под воздействием Голодных Времен.

– Вы думаете, он не предвидел голода?

Одрейд промолчала, подавленная его видением Ментата. Золотая Тропа: человечество, выливающееся во Вселенную… чтобы забыть о заточении на какой бы то ни было отдельной планете и подвластности какой бы то ни было единой судьбе. Нет необходимости рисковать всем.

– Лито думал о человечестве как об едином организме, – прервал молчание Айдахо.

– Да, но он возложил на нас свою мечту против нашей воли.

– Вы, Атридесы, всегда так и поступали.

Вы Атридесы!

– Так значит ты оплатил свой долг нам?

– Я этого не сказал.

– Ты понимаешь, Ментат, перед какой я в настоящий момент оказалась дилеммой?

– Сколько времени уже трудятся форели?

– Более семи стандартных лет.

– Как быстро растет наша пустыня?

Наша пустыня! Жестом Одрейд указала на проекцию:

– Она в три раза больше, чем была до появления песчаных форелей.

– Так быстро!

– Шиана ожидает на днях увидеть маленьких червей.

– Они обычно не появляются на поверхности, пока не достигнут приблизительно двух метров.

– Так она и говорит.

– И каждый с жемчужиной сознания Лито в своем «бесконечном сне», – раздумчиво сказал Айдахо.

– Так говорил он сам, а он никогда не лгал в таких вещах.

– Его ложь была более тонкой. Как и ложь Преподобных Матерей.

– Ты обвиняешь нас во лжи?

– Почему Шиана хочет увидеться со мной?

– Ментаты! Вы думаете, ваши вопросы есть ответы сами по себе, – Одрейд с притворным раздражением покачала головой. – Ей необходимо узнать как можно больше о Тиране, как фокусе религиозного обожания.

– Боги подземные! Зачем?

– Культ Шианы широко распространен. Его последователи есть теперь по всей Старой Империи и за ее пределом, его принесли с собой выжившие жрецы с Ракиса.

– С Дюны, – поправил ее Айдахо. – Не думай о ней как об Арракисе или Ракисе. Это замутняет ваше сознание.

Одрейд приняла его поправку. Теперь он был полным Ментатом, и она приготовилась к терпению.

– Шиана говорила с песчаными червями на Дюне, – продолжал Айдахо после некоторой Паузы. – Они ей отвечали, – он встретил ее полный вопроса взгляд. – Возвращаетесь к старым трюкам с Миссионариа Протектива, да?

– В Рассеивании Тиран известен как Дар или Галдар, – ответила Одрейд, подкармливая его чистоту сознания Ментата.

– У вас для нее опасное назначение. Она знает?

– Она знает, а ты мог бы уменьшить опасность для нее.

– Тогда откройте для меня доступ к системам данных.

– Никаких ограничений? – уж она-то знает, что на это скажет Белл!

Айдахо кивнул в ответ, не позволяя себе надеяться на то, что она может согласиться. Подозревает ли она, как отчаянно мне это нужно? Это было болью, в которой он хранил знание о том, как можно бежать. Беспрепятственный доступ к информации! Она подумает, что мне нужна иллюзия свободы.

– Ты будешь моим Ментатом, Дункан?

– А у меня есть другой выбор?

– Я буду говорить о твоей просьбе на Совете и передам тебе наш ответ.

Открывается дверь на волю?

– Мне нужно думать так, как Чтимая Матре, – сказал Айдахо, споря ради глаз ком-камер и сторожевых псов, которые будут просматривать отчет о его просьбе.

– Кому удастся это лучше, как не тому, кто живет с Мурбеллой? – спросила Преподобная Мать.

x x x

Коррупция носит бесчисленное число личин.

Тлейлаксу Ту-дзен

Им не дано знать ни того, что я думаю, ни того, на что я способен, – думал Скитейл. – Их Ясновидящие не в состоянии читать меня. Это, по крайней мере, он спас от катастрофы – искусство обмана, которому он выучился у своих совершенных Танцующих Лиц.

Скитейл мягко скользил по своим апартаментам на не-корабле, наблюдая, каталогизируя, соизмеряя. С каждым взглядом разум, натренированный во всем искать недостатки, взвешивал вещь, место или человека.

Каждый Мастер Тлейлаксу знал, что однажды Бог может подвергнуть его испытанию, чтобы измерить его преданность.

Прекрасно! Вот это настоящее дело. Бене Джессерит, заявляли, что разделяют его Великую Веру, но их клятвы ложь. Они нечисты. У него больше нет соратников, кто очистил бы его по возвращении из стана врага. Он заброшен во Вселенную, принадлежащую повинда, захвачен слугами Шайтана, гоним шлюхами из Рассеивания. Но ни один из злейших врагов не знает его возможностей. Никто не подозревает, что в самый последний момент на помощь ему придет Бог.

Я очищаю себя. Бог!

Когда служанки Шайтана вырвали его из рук шлюх, обещая убежище и «поддержку», он знал, все это лживо.

Чем тяжелее испытание, тем крепче моя вера.

Лишь несколько минут назад сквозь сверкающий барьер он следил за тем, как Дункан Айдахо отправился на утреннею прогулку по длинному коридору. Разделяющее их силовое поле не позволяло проникнуть сквозь него звуку, но Скитейл видел, как движутся губы Айдахо и читал проклятье. Проклинай меня сколько хочешь, гола, но мы сделали тебя, и мы все еще можем воспользоваться тобой.

Бог представил Святой Случай в планы, которые Тлейлаксу строил на счет голы, но замыслы Бога всегда огромны. Дело верных подстраиваться под божественные планы и не требовать, чтобы Бог следовал замыслам человеков.

Скитейл взялся за свой труд, возобновляя святую клятву. Это делалось без слов древним ритуалом с «тори Бене Тлейлакс. „Для достижения сатори нет необходимости в понимании. Сатори существует без слов, даже без имени“.

Магия его Бога – его единственный мост, Скитейл как никогда глубоко чувствовал это. Самый молодой Мастер в высочайшем кехле, он с первых же минут своего посвящения знал, что будет избран для этого последнего испытания. Это знание подпитывало его силы, и каждый раз, смотрясь в зеркало, он видел в нем отражение этого знания. Бог создал меня, чтобы обмануть повинда!

Хрупкий детский скелетик обтягивала серая кожа, металлические пигменты которой блокировали сканирование. Его щуплая фигурка отвлекала тех, кто смотрел на него, и скрывала мощь, которую он накопил за долгую череду перевоплощений. Лишь Бене Джессерит несли в себе более древние воспоминания, но он знал: ими руководит зло.

Скитейл потер грудь, напоминая себе о том, что спрятано там так умело, что на этом месте не осталось ни следа шрама. Этот запас нес в себе каждый Мастер – капсула, сохраняющая зародыши клеток целого мира: Мастеров центрального кехла. Танцующих Лиц, технических профессионалов и других, которые, он знал, были бы очень привлекательны для этих женщин Шайтана… и слишком многих слабаков-повинда! Пол Атридес и его возлюбленная Ченни были здесь. (О, чего только стоило обыскать одежду умерших в надежде на случайные клетки!) Тут был и первый Дункан Айдахо вместе с другими прислужниками Атридесов – Ментатом Сафиром Хаватом, Гарни Холлеком, наибом фрименов Стилгаром… достаточно потенциальных слуг и рабов, чтобы населить Вселенную Тлейлаксу.

Цена цен в этой капсуле. От мысли о тех, кого ему так не терпелось воплотить, у него перехватывало дыхание. Совершенные Танцующие лица! Гениальные мимы. Абсолютно точные реплики личности жертвы. Способные обмануть даже ведьм-джессериток. Даже шере неспособна помешать им захватить разум ближнего.

Об этой капсуле он думал, как о своей предельной ставке в сделке с Бене Джессерит. Никто не должен знать о ней. Пока же он каталогизировал недостатки.

В защите не-корабля было достаточно брешей, чтобы их пересчитывание доставляло ему удовольствие. За череду своих жизней он коллекционировал навыки и умения, как другие Мастера собирали приятные безделушки. Они всегда считали его слишком серьезным, но теперь у него нашлось и место, и время, которые оправдывали его усилия.

Изучение Бене Джессерит всегда привлекало его. За многие эоны он приобрел немалое знание их. То, что в его копилку иногда попадали мифы или ложная информация, ему было известно, но вера в промысел Бога убеждала, что накопленное послужит Великой Вере, вне зависимости от тягот Великого Испытания.

Один из разделов своего каталога Бене Джессерит он назвал «Типичное», от часто повторяемого замечания: «Это так типично для них! «.

Типичное увлекало его.

Типичным для них было терпеть резкое, но неагрессивное поведение в других, чего они не принимали в самих себе. «Стандарты Бене Джессерит выше», – слышал он в последние годы и от своих.

– Мы обладаем даром видеть самих себя так, как нас видят другие, – сказала как-то Одрейд.

Скитейл включил это в типичное, но ее слова не соответствовали Великой Вере. Только Бог видит окончательного себя! Похвальба Одрейд отдавала высокомерием.

– Они не говорят случайной лжи. Правда служит им лучше.

Скитейл нередко задумывался над этим. Сама Великая Мать цитировала это как одно из правил Бене Джессерит.

Оставался также факт, что ведьмы придерживались довольно циничной точки зрения на правду. Она осмеливалась заявлять, что это идет от дзен-сунитов. «Чья правда? Каким образом модифицированная? В каком контексте?»

Вчерашним вечером они сидели в его апартаментах на не-корабле. Он попросил о «консультации по нашим взаимным проблемам» – его эффемизм для торговли. Они были одни, если не считать ком-камер, да иногда заглядывающих сестер-наблюдателей.

Его апартаменты были достаточно комфортабельны: три комнаты со стенами, выложенными зеленым плазом, на котором так отдыхал взгляд, мягкая постель, кресла, уменьшенные так, чтобы соответствовать его щуплому телу.

Этот не-корабль был изготовлен на Икс, и Скитейл был уверен, что его тюремщики даже и не подозревают, сколь многое он знает об этом корабле. Столько же, сколько те, кто его построил. Кругом машины с Икс, но ни одного икшианца. Сомнительно, чтобы кто-нибудь из них вообще был в Доме Ордена. Ведьмы славились тем, что сами обслуживали свою технику.

Одрейд говорила и двигалась медленно, тщательно наблюдая за ним. «Они не импульсивны», это тоже одна из прописных истин о Бене Джессерит.

Она спросила, удобно ли ему, и казалась озабоченной его здоровьем.

Скитейл оглядел свою гостиную.

– Я не вижу ни одного икшианца.

– Вы из-за этого просили о консультации? – она недовольно поджала губы.

Конечно же, нет, ведьма! Я просто практикуюсь в искусстве отвлекать внимание. Вы ожидаете, что я стану упоминать о том, что хочу скрыть. К чему еще мне привлекать твое внимание икшианцам, если я знаю, что маловероятно, что какие-нибудь опасные посторонние могут свободно разгуливать по этой проклятой планете? А столь превозносимые икшианские связи, которые мы, Тлейлаксу, поддерживали так долго. Ты об этом знаешь! Вы не раз так наказывали Икс, что это запомнится навсегда.

Технократы с Икс не раз подумают, прежде чем раздражать Бене Джессерит, подумалось ему, но они пойдут на все, чтобы не возбудить ярость Чтимых Матер. На существование тайной торговли указывало наличие здесь этого не-корабля, но цена его не могла не быть разорительной, а околичности при его покупке исключительными. Отвратительны эти шлюхи из Рассеивания. По его предположениям, этим шлюхам самим может понадобиться Икс. А Икс может втайне не повиноваться этим шлюхам, заключив соглашение с Бене Джессерит. Но места для маневра так мало, а шансы, что их предадут, так велики.

Эти мысли успокаивали его во время торговли. Одрейд, в переменчивом настроении сегодня несколько раз встревожила его долгими паузами молчания, во время которых она глядела на него этим выводящим из себя взглядом Бене Джессерит.

Ставки в сделке были высоки – не менее, чем выживание одного из них, и все крутится вокруг все той же тонкой проблемы: потомки, контроль над человеческой Вселенной, утверждение собственных методов одной из сторон как доминирующего порядка.

Дай мне только небольшую прореху, которую я мог бы расширить, – думал Скитейл. – Дай мне собственных людей – я сделаю из них сверхактеров – Танцующие Лица. Дай мне слуг, которые будут слушаться только моих приказаний.

– Я прошу очень немного, – сказал он. – Я жажду личного комфорта, своих собственных слуг.

Одрейд продолжала смотреть на него тем взвешивающим взглядом, каким Бене Джессерит, кажется, всегда проникают под маски и могут заглянуть в душу.

Но сквозь мои маски тебе не проникнуть.

Он видел, что она находит его отвратительным – понял по тому, как ее взгляд по очереди подолгу застывал на каждой из черт его лица. Ему был прекрасно известен ход ее мыслей. Фигурка эльфа с узким лицом и плутовскими глазами. По таким чахнут вдовы. Ее взгляд спустился ниже: тонкий рот с острыми зубами и выступающими клыками.

Скитейл знал, что представляет собой персонаж из наиболее опасных, тревожащих суеверий человечества. Одрейд спросит себя: Почему Бене Тлейлакс выбрали именно эту физическую внешность, если их контроль над генетикой мог бы дать им нечто более впечатляющее?

По той самой причине, что это выводит тебя из равновесия, ты повинна, грязь!

Ему тут же вспомнилось еще одно из раздела «Типичное»: «Бснс Джессерит редко разбрасывают грязь».

Скитейл видел грязные последствия более чем одной акций Бене Гессерит. Посмотрите только, что стряслось с Дюной! Сожжена до тла, потому что вы, женщины Шайтана, выбрали эту святую землю, чтобы на ней бросить вызов шлюхам. Даже глашатаи нашего Пророка погибли, чтобы заплатить их цену. Все мертвы!

Он едва осмеливался, не то, что жаловаться, даже думать о том, что он потерял. Ни одна планета Тлейлаксу не избежала судьбы Дюны. А причиной всему Бене Джессерит! И ему приходится сносить их терпимость – беглец, поддержать которого может только Бог.

Он спросил Одрейд о брошенной на Дюне грязи.

– Вы найдете ее, только тогда, когда мы оказываемся в экстремальных обстоятельствах.

– Именно поэтому вы навлекли на себя ненависть этих шлюх?

Это она отказалась обсуждать.

Один из поздних соратников Скитейла как-то сказал:

«Бене Джессерит не путает следов, за ними всегда тянется прямая колея. Можно считать, что они сложны, но если вглядеться поближе, все сглаживается».

Этот компаньон и все остальные, как скот, забиты шлюхами. Единственная возможность выжить ему самому пряталась до срока в нуль-энтропной капсуле. Вот и вся мудрость мертвого Мастера!

Одрейд требовались дополнительные технические данные об акслотль-автоклавах. О, как же ловко составлены ее вопросы!

Торговля ради выживания, и каждая кроха имеет невероятное значение. Что он получит за свои точно отмерянные крохи информации об акслотль-автоклавах? Теперь Одрейд иногда брала его на прогулку за пределами корабля. Для него вся планета была тюрьмой в той же мере, что и корабль. Куда он может спрятаться, где его не нашли бы эти ведьмы?

Что они делают со своими собственными акслотльавтоклавами? Он даже в этом не был полностью уверен. Ведьмы так умело лгут.

Может быть, то, что он подарил им даже эти ограниченные знания, было неверным шагом? Теперь он сознавал, что рассказал им гораздо больше, чем голые биотехнические детали, которых собирался придерживаться. Они определенно установили, каким образом Мастера создавали ограниченное бессмертие – постоянные заменители-голы, растущие в автоклавах. И это тоже потеряно! От безысходного отчаяния хотелось взвыть, или хотя бы накричать на эту каменную женщину.

Вопросы… очевидные вопросы.

Он парировал эти вопросы многословными аргументами относительно «необходимости в слугах из Танцующих Лиц и собственной консоли Системы Корабля».

А она ловко уклонялась, выпытывая еще капли знаний об акслотль-автоклавах.

– Информация, необходимая для производства меланжа в наших автоклавах, может побудить нас к большей либеральности по отношению к нашему гостю.

Наши автоклавы! Наш гость!

Эти женщины – как стена плазмы. Никаких автоклавов для его личного пользования. Ушла вся былая мощь Тлейлаксу. Мысль эта наполнила его траурной жалостью к самому себе. Но он подстегнул себя, напомнив, что Бог, очевидно, испытывает его изобретательность. Они думают, что поймали меня. Но их ограничения причиняли боль. Никаких Танцующих Лиц? Хорошо. Он станет искать других слуг. Не Танцующих Лиц.

Думая об утерянных Танцующих Лицах – своих утерянных рабах, Скитейл испытывал острую тоску всех своих многочисленных жизней. Проклятье на этих женщин и их видимость соблюдения заветов Великой Веры. Кругом эти вездесущие послушницы и постоянно вынюхивающие Преподобные Матери. Шпионы! И ком-камеры повсюду. Угнетает.

Впервые попав в Дом Ордена, Скитейл ощутил в своих тюремщиках некую застенчивость, скрытность, которая стала лишь более отчетливой, когда он попытался заглянуть в то, как работает их Орден. Позднее он стал воспринимать Общину как замкнутый круг, где все и каждый ощетинясь повернулись наружу, готовые встретить малейшую угрозу. Что наше, то наше. Не входи!

Скитейл распознал в этом родительскую позицию, материнскую точку зрения на человечество: «Веди себя хорошо, или мы тебя накажем!» А наказаний Бене Джессерит безусловно следовало по возможности избегать.

В то время как Одрейд продолжала настаивать на большем, чем он собирался отдать, Скитейл сконцентрировался на том типичном, что чувствовал как истину: Они не способны любить. Невероятно, но все вынуждало его согласиться с этим. Ни любовь, ни ненависть не являются чисто рациональными. Он представлял себе эти эмоции, как фонтан черной жидкости, затеняющий воздух вокруг, примитивный поток, извергающийся на ничего не подозревающих людей.

Как трещит эта женщина! Он наблюдал за ней, не вслушиваясь особенно в слова. В чем их недостатки. Слабость ли то, что они избегают музыки? Они боятся тайной игры на эмоциях? Антипатия эта казалась глубоко закодированной, но кодирование это не всегда имело успех. За множество своих жизней он не раз видел, как ведьмы наслаждались музыкой. Когда Скитейл спросил Одрейд, она очень оживилась, и он заподозрил, что Великая Мать разыгрывает спектакль специально для того, чтобы ввести его в заблуждение.

– Нам нельзя позволить себе отвлекаться!

– Вы даже в памяти не проигрываете великие шедевры музыки? Мне говорили, что в древние времена…

– К чему музыка, сыгранная на инструментах давно уже незнакомым большинству людей?

– О? И какие же это инструменты?

– Где теперь найти рояль?

По-прежнему с наигранным гневом.

– Я никогда не слышал об этом… рояле, вы сказали? Он что похож на бализет?

– Отдаленные родственники. Но его можно было настроить только под приблизительный ключ. Сущее наказание, а не инструмент.

– Почему вы выделили этот… этот рояль?

– Потому что иногда я думаю, жаль, что у нас его больше нет. Сотворение совершенства из несовершенного, в конце концов, высшая форма искусства.

Совершенство из несовершенного! Она пытается отвлечь его выражениями джен-сунитов, подкармливая иллюзию того, что эти ведьмы разделяют его Великую Веру. Его не раз предостерегали на счет этой особенности Бене Джессерит при заключении сделок. Они ко всему подходят окольными путями, лишь в последний момент открывая, что им на самом деле нужно. Но он-то знает, о чем на самом деле они сейчас торгуются. Она стремилась получить все его знания и не заплатить ничего. И все же, какое искушение заключают в себе ее слова.

Скитейл испытывал глубочайшее недоверие. Слова джессеритки так чистенько укладывались в ее заявления, что они ищут совершенства человеческого общества. Так она полагает, она может учить его! Еще одно «Типичное»: «Они видят себя учителями».

Когда он выразил свои сомнения по поводу этих заявлений, Одрейд на это сказала:

– Естественно, мы нагнетаем напряжение в тех обществах, на которые оказываем влияние. Мы делаем это для того, чтобы получить возможность контролировать это напряжение.

– Мне видится в этом неразрешимое противоречие, – пожаловался он.

– Ну же. Мастер Скитейл! Это широко распространенный метод. Правительства часто прибегают к нему, чтобы создать и направить насилие против избранной цели. Вы и сами так поступали! И видите, куда вас это привело!

Так она осмеливается заявлять, что Тлейлаксу сами вызвали эту катастрофу на свою голову!

– Мы следуем завету Великого Провозвестника, – продолжала она, используя эпитет языка исламуйят для Пророка Лито II. Слова, слетавшие с ее губ, казались чужими, но и захватили его врасплох.

Но я же слышал, как эти женщины называли Его Тираном!

– Разве не Его целью было отвести насилие, преподав таким образом урок всем нам? – потребовала она все еще на исламуйят.

Она что, шутит о Великой Вере?

– Вот почему мы приняли его, – не дожидаясь ответа, продолжала она. – Он играл не по нашим правилам, но во имя нашей цели.

Она осмеливается сказать, она принимает Пророка!

Он не стал противоречить, хотя искушение было велико. Щекотливый момент – точка зрения Преподобной Матери на себя саму и свое поведение. Он подозревал, что они постоянно приспосабливают эту точку зрения к новой ситуации, однако никогда не отклоняясь далеко в каком-либо направлении. Никакой ненависти к себе, никакой любви. Уверенность, да. Сводящая с ума уверенность в себе. Но для этого не требуется ни ненависти, ни любви. А только лишь холодная голова, готовность исправить любое суждение, точно так, как заявляла ведьма. Едва ли они нуждаются в похвалах. Хорошо проделанная работа? Ну, а чего еще вы могли ожидать?

«Тренировки Бсне Джесссрит закаляют характер» – это было одним из самых популярных речений народной мудрости.

– А разве установки Чтимых Матер не такие же, как и у вас, – Тлейлаксу сделал попытку втянуть ее в спор по этому вопросу. – Взгляните на Мурбеллу!

– Так вам нужны общие положения, Скитейл?

Не послышалось ли ему в ее тоне веселье?

– Противоречие между двумя системами установок, не наилучшая ли это точка зрения на данное, столкновение? – рискнул он.

– И, конечно, с победой выйдет тот, кто сильнее.

Определенно насмешничает!

– Разве не этим все и кончается? – ему не удалось обуздать гнев.

– Стоит ли одной из дочерей Джессера напоминать выходцу с Тлейлакса о том, что хитрость тоже вид оружия? Разве не вы так широко практиковали обман? Выказывали поддельную слабость, чтобы сбить своего врага и заманить его в ловушку? Можно создать и слабые места.

Конечно! Она же знает об зонах жульничества Тлейлаксу, создававших имидж ни к чему непригодных идиотов.

– Так как вы собираетесь поступить с нашими противниками?

– Мы намерены покарать их, Скитейл.

Какая непримиримая настойчивость!

То новое, что он узнавал о Бене Джессерит, наполняло его недобрыми предчувствиями.

Одрейд, взяв его как-то холодным зимним утром с собой на прогулку вне корабля (мрачный Проктор лишь на шаг позади них), остановилась посмотреть на выходящую из центрального здания небольшую процессию. Пять женщин Бене Джесерит, две из них послушницы в робах с белым подбором, но остальные трое в сером, что ни о чем ему не говорило. Они вкатили тележку в один из фруктовых садов. Резкий ветер дул теперь им в спину. С темных ветвей сорвалось несколько старых листьев. На тележке лежал длинный тюк. Тело? По очертанию похоже.

В ответ на его вопрос Одрейд угостила его пространным рассказом о практике погребений в Бене Джессерит.

Если предстояло закопать тело, делалось это быстро и буднично, как случилось ему наблюдать сейчас. Ни у одной Преподобной Матери не было ни некролога, ни поглощающих время ритуалов. Разве не живет ее память в других Сестрах?

Он начал было спорить, что одно не заменяет другого, но она оборвала его.

– Учитывая феномен смерти, все привязанности в жизни преходящи! Мы вбираем это в Иную Память. Вы же тоже делали нечто подобное, Скитейл. А теперь в свой мешок фокусов мы только добавляем некоторые из ваших способностей. О, да! Именно так мы и относимся к подобного рода знанию. Оно лишь модифицирует методы.

– Непочтительная практика!

– В этом нет ничего непочтительного. В земле, куда они уходят, они, по крайней мере, могут стать удобрением, – и она продолжала описывать сцену, не давая ему ни малейшего шанса протестовать.

То, что он сейчас наблюдает, говорила Одрейд, обычная рутина. Большой механический бур вкатывается во фруктовый сад, где он вырывает в земле подходящую яму. Тело, обернутое в эту дешевую материю, закапывается в землю вертикально, а над ним высаживается плодовое дерево. Сады разбиты в виде сот, а кенотафий на углу указывает на расположение погребении. Обернувшись в ту сторону, в которую она указывала, он увидел кенотафий – зеленый прямоугольник около трех метров высотой.

– Я думаю, это тело будет закопано приблизительно у С-21, – сказала Одрейд, наблюдая за движением бура, в то время как погребальная команда ждала, опершись о тележку. – Оно станет удобрять яблоню!

Как возмутительно она этому счастлива!

Пока они смотрели, как выходит из земли бур и переворачивается тележка, тело, с которой съезжает в яму, Одрейд начала тихонько петь.

Скитейл был удивлен:

– Вы говорили, Бене Джессерит избегает музыки.

– Просто старая песенка.

Дочери Джессера оставались загадкой, и более чем когда либо он видел слабость «типичного». Как можно заключить сделку с людьми, чьи методы, чей образ мыслей не следуют приемлемым путем? Можно думать, что понимаешь их, а они вдруг свернут в другую сторону. Они нетипичны! Попытки понять их подрывали его чувство порядка. Он был почти уверен, что за все время торговли с ними не получил ничего реального. Еще кроха свободы, которая на самом деле лишь иллюзия свободы. Из того, что ему так было необходимо, он на самом деле не получил от этой ведьмы с холодным лицом ничего! Танталовыми муками было из того, что он знал о Бене Джессерит, по кусочкам сложить что-нибудь основательное. Скажем, например, их заявление о том, что они обходятся без бюрократической системы и отчетности. Конечно, если исключить Архивы Беллонды, и то каждый раз, когда он упоминал о них, Одрейд в ужасе восклицала: «Сохрани нас небо!» или что-нибудь подобное.

Теперь он поинтересовался, как они поддерживают порядок без чиновников и отчетности. Это глубоко его озадачивало.

– Если что-то необходимо сделать, мы это делаем.

Похоронить одну из Сестер? – она указала на сцену во фруктовом саду, где в дело пошли лопаты и в могилу летела земля. – Вот так это и делается, и всегда есть некто, кто несет за это ответственность. И все знают кто.

– Кто… кто заботится об этом… ужасном?..

– Это не ужасно! Это часть нашего образования.

Надзирают обычно провинившиеся Сестры. Работу исполняют алколиты.

– А они… я имел в виду, им это не отвратительно?

Провинившиеся Сестры, вы сказали. И алколиты. Похоже на то, что это скорее наказание, чем…

– Наказание! Ну полноте, Скитейл. Или у вас только одна песня? – она вновь указала на погребальную команду. По истечении ученичества все наши люди с готовностью принимают свою работу.

– Но никаких… э, бюрократических…

– Мы не глупы!

И вновь он не понял, впрочем, заметив его безмолвное удивление, она все же ответила.

– Уверена, вам известно, что придя к власти, бюрократы превращаются в ненасытных аристократов от власти.

Ему сложно было уловить взаимосвязь. К чему она ведет?

Так как он по-прежнему молчал, Одрейд продолжала:

– У Чтимых Матер наблюдаются все признаки бюрократии. Министры того. Великие Чтимые Матер этого, могущественная верхушка и множество функционеров внизу. Они уже полны отроческого голода. Как прожорливые хищники, они никогда не задумываются над тем, что сами истребляют свою добычу. Тесная взаимосвязь: сократи численность тех, кем питаешься, и обвалится твоя система.

Ему сложно было поверить в то, что ведьмы и в самом деле так воспринимают Чтимых Матер, – он так и сказал:

– Если вы выживете, Скитейл, увидите, как мои слова станут реальностью. Эти женщины в ярости кричат о величии, не задумываясь над необходимостью экономить. Все новые усилия, чтобы вытянуть из своих жертв все возможное. Захватывайте их все больше и больше! Давите на них! А это означает лишь скорейшее истребление. Айдахо говорит, они уже и так находятся на стадии отката.

Говорит гола? Так значит, она использует его как ментата!

– Откуда у вас такие идеи? Уверен, они исходят не от вашего гола. Продолжай верить, что он твой!

– Он просто подтвердил нашу оценку. Нас насторожил пример из Иной Памяти.

– О?

Эта Иная Память доставляла ему немало беспокойства. Может ли это быть правдой? Воспоминания из его собственных множественных жизней представляли собой невероятную ценность. Он потребовал подтверждения.

– Мы вспомнили взаимосвязь между кормовым животным, называемым снеговой кролик, и хищной кошкой, которую когда-то называли рысь. Популяция кошек постоянно росла, следуя росту поголовью кроликов, а затем перекармливание загнало хищников в голод и тяжелое сокращение численности, называемое откатом.

– Интересный термин, откат.

– Описывает то, что мы запланировали для Чтимых Матер.

Когда их встреча завершилась (а он для себя так ничего и не добился), Скитейл обнаружил, что запутался более чем когда-либо. Такое действительно входит в их намерения? Проклятая женщина! Нельзя быть уверенным ни в чем из того, что она говорит.

По возвращении на корабль Скитейл долгое время стоял, всматриваясь через силовой барьер в длинный коридор, по которому, направляясь в зал для тренировок, иногда проходили Айдахо и Мурбелла. Он знал, что тренировочный зал, должно быть, находится за той широкой дверью, за которой они исчезали, чтобы потом появиться в поту и тяжело дыша.

Никто из его собратьев-узников не появился, хотя Скитейл более часа слонялся вдоль барьера.

Она использует голу в качестве Ментата. А это должно означать, что у него есть доступ к консоли Систем Корабля. Конечно, не лишит же она своего ментата необходимых ему данных. Нужно как-то исхитриться встретиться с Айдахо наедине. Правда, всегда остается язык свиста, который мы навязываем любой голе. Мне нельзя казаться излишне озабоченным. Скромная уступка при торговле, может быть. Жалоба на то, что мои апартаменты действуют на меня угнетающе. Пусть они видят, как меня раздражает заключение.

x x x

Образование не может заменить интеллект. Это неуловимое качество лишь отчасти может быть определено способностью решать загадки. Но заключается оно в способности творить новые загадки, отражающие то, о чем свидетельствуют чувства, выстраивая парадоксы определений.

Ментат. текст Один (decto)

Они вкатили Луциллу в рабочую комнату Великой Чтимой Матре в трубчатой клетке – клетка внутри клетки… Сеть из шигапроволоки заставляла ее держаться центра трубы.

– Я – Великая Чтимая Матре, – приветствовала ее женщина, сидящая в тяжелом черном кресле.

Маленькая женщина, красновато-золотистые леопарды.

– Клетка для твоей же защиты, в случае, если ты решишь прибегнуть к Голосу. Мы не восприимчивы, а наш иммунитет давно уже приобрел форму рефлекса. Мы убиваем. Многие из твоих умерли именно таким образом. Мы знаем Голос и сами используем его. Помни об этом, когда я выпущу тебя из клетки. – Она махнула слугам, которые внесли клетку. – Уходите отсюда! Убирайтесь!

Луцилла оглядела комнату: ни одного окна, почти квадратная. Освещена несколькими серебристыми плавающими светильниками. Ядовито-зеленые стены. Типичная для допроса обстановка. Находится где-то высоко. Они ввезли ее клетку в нулевой капсуле незадолго до восхода.

За спиной Великой Чтимой Матре отскочила в сторону панель, и на ленте скрытого механизма в комнату скользнула еще одна клетка поменьше. Эта клетка была квадратной, и в ней стоял кто-то, кого она приняла было за обнаженного мужчину, пока он не обернулся и не взглянул на нее.

Футар. На широком лице отчетливо выделялись клыки.

– Хочу тереть спину, – проговорил футар.

– Да, милый. Я потру тебе спину позже.

– Хочу, есть, – сказал футар, в упор глядя на Луциллу.

– Позже, милый.

Футар продолжал изучать Луциллу.

– Ты Водящая? – спросил он.

– Конечно, нет!

– Хочу есть, – настаивал футар.

– Позже, я сказала! А пока ты просто сядешь и помурлычешь мне.

Футар в своей клетке сел на корточки, и из его горла послышался странный рокочущий звук.

– Разве они не милы, когда мурлычат? – Великая Чтимая Матре, судя по всему, ответа не ожидала.

Присутствие футара озадачило Луциллу. Предполагалось, что эти существа охотятся за Чтимыми Матре и убивают их. Впрочем, этот сидел в клетке.

– Где вы его поймали? – спросила Луцилла.

– На Гамму.

Она сама не понимает, какую выдала информацию.

А это Узловая Станция, – подумала Луцилла. Она узнала ее с лихтера прошлым вечером.

Футар перестал мурлыкать.

– Есть, – проворчал он.

Луцилла тоже бы что-нибудь съела. Они не кормили ее вот уже три дня, и ей приходилось подавлять острые приступы голода. Помогали маленькие глотки воды из оставленного в клетке литерджона, который был уже почти пуст. Привезшие ее сюда слуги только посмеялись над ее просьбой о еде: «Футары любят мясо!»

Но больше всего ее мучило отсутствие меланжа. Этим утором она уже начала испытывать первые боли абстиненции.

Вскоре мне придется убить себя.

Рой Иных Воспоминаний, погибших на Лампадас, умолял ее терпеть. Будь мужественной. Что если та необученная Преподобная Мать, обманет наши ожидания?

Паучья Королева. Вот как называет эту женщину Одрейд.

Великая Чтимая Матре продолжала изучать Луциллу, обхватив рукой подбородок. Подбородок у нее слабый. На лице, в котором нет позитивных черт, взгляд привлекают негативные.

– Знаешь, в конце концов ты все же проиграешь, – сказала Великая Чтимая Матре.

– Оптимизм и за могилой, – отозвалась Луцилла и тут же ей пришлось объяснить выражение.

На лице Великой Чтимой Матре отразился вежливый интерес. Как интересно.

– Любая из моих адъютантов за эти слова убила бы тебя на месте. Это одна из причин, почему мы одни. Любопытно, почему ты решила сказать нечто подобное?

Луцилла глянула на сидящего на корточках футара.

– Футары не возникают из ничего. Они были созданы генетическим путем из клеток диких животных с одной целью.

– Поосторожней! – в глазах женщины в кресле вспыхнул оранжевый огонь.

– На создание футаров ушло несколько поколений, – сказала Луцилла.

– Мы охотимся на них ради удовольствия!

– И охотник становится дичью.

Великая Чтимая Матре вскочила на ноги, глаза ее превратились в два оранжевых факела. Футар разволновался и начал подвывать. Это успокоило женщину.

Медленно-медленно она опустилась обратно в кресло, сделав жест футару в клетке.

– Все в порядке, милый. Ты вскоре поешь, а я потру тебе спину.

Футар возобновил странный звук, означающий мурлыканье.

– Так вы полагаете, мы вернулись как беглецы, – вернулась к Луцилле Великая Чтимая Матре. – Да! Не отрицай этого.

– Черви часто поворачиваются, – возразила Луцилла.

– Черви? Ты имеешь в виду тех монстров, которых мы уничтожили на Ракисе?

Большим искушением было подколоть, вызвав драматичную реакцию. Напугать ее хорошенько, и она наверняка убьет.

Пожалуйста, Сестра! – молил рой с Лампадас. – Перетерпи.

Вы думаете, мне удастся бежать из этого места? Это заставило их умолкнуть, остался лишь слабый протест. Помни! Мы как та древняя кукла: семь раз упадет, восемь встанет. Нахлынуло это на нее образом маленькой красной куклы, с лицом ухмыляющегося Будды и сложенными на толстом животике ручками.

– Ты, очевидно, имеешь в виду личинок Бога Императора, – сказала Луцилла. – А у меня на уме было нечто иное.

Великая Чтимая Матре в задумчивости умолкла.

Оранжевый цвет в ее глазах несколько поблек.

Она играет со мной, – подумалось Луцилле. – Она намеревается убить меня и скормить своему ручному животному.

Но подумай о тактической информации, какую ты могла бы принести, если мы сбежим!

Мы! И никак не опровергнуть разумность подобного протеста. Клетку с ней вынесли из лихтера еще при дневном свете. Подходы к лежбищу Паучьей Королевы были тщательно спланированы с тем, чтобы как можно более затруднить доступ к ним, но сама планировка Луциллу позабавила – Очень древняя, давным-давно отставшая от времени планировка. Узкие проходы внешних ворот с наблюдательными башнями, вырастающими из земли, как тускло серые грибы из своего мицелия. Резкие повороты в критических, с точки зрения тактики, местах. Ни одно наземное транспортное средство не сможет маневрировать на этих поворотах на сколько-нибудь значительной скорости.

Насколько она помнила, нечто подобное упоминалось в критических заметках Тэга об Узловой Станции. Идиотская защита. Достаточно подвести тяжелое вооружение или еще как-то преодолеть эти грубые лабиринты, и здания будут изолированы друг от друга. Они конечно, связаны и под землей, но эту связь легко можно прервать несколькими взрывами. Отрежьте их от их ресурсов, и вся станция развалится на части. И никакой больше драгоценной энергии не пойдет по вашим трубам, идиотки. Внешность защищенности, а Чтимые Матре только это поддерживают. Ради самоуспокоения! Их защитникам, вероятно, чтобы дать этим женщинам ложное ощущение защищенности, приходится тратить невероятное количество объема энергии на бесполезную показуху.

Коридоры. Не забудь про коридоры.

Да, коридоры в этом гигантском здании были невероятных размеров, чтобы по ним можно было провезти гигантские автоклавы, в которых вынуждены жить на земле Навигаторы Гильдии. Отдушины систем вентиляции располагались на низком уровне вдоль залов, чтобы улавливать и вытягивать из воздуха выдыхаемые меланжевые газы. Луцилла без труда могла представить себе, как с беспокоящим грохотом тяжело ухают, открываясь и закрываясь, заслонки. Люди Гильдии, похоже, никогда не имели ничего против шума. Линии энергетических трансмиссий для мобильных носителей толстыми черными змеями извивались по проходам и уходили в каждую комнату, какую успела заметить Луцилла. Как будто это может удержать Навигатора от того, чтобы заглянуть туда, куда он пожелает.

Многие из тех, кого видела Луцилла, носили при себе проводники-пульсаторы. Даже Чтимые Матре. Так, значит, они сами нередко здесь теряются. Все под одним гигантским зонтиком крыши с ее фаллическими башнями. Новые постояльцы могут счесть это привлекательным. Основательно изолировано от грубого внешнего мира (куда никто из важных персон все равно не выходит, разве что, чтобы убить или посмотреть на рабов за их забавным трудом или игрой). И во всем этом Луцилла видела также запущенность, которая говорила о минимальных затратах на поддержание здания. Они тут почти ничего не меняли. Детальный план Тэга по-прежнему верен.

Видишь, насколько ценными могут быть твои наблюдения?

– Возможно даже, что я оставлю тебя в живых, – пробудилась от задумчивости Великая Чтимая Матре. Правда, лишь в том случае, если ты удовлетворишь мое любопытство.

– А откуда ты знаешь что я не отвечу на твое любопытство потоком чистого дерьма?

Эта вульгарность Великую Чтимую Матре настолько позабавила, что она едва не рассмеялась. Очевидно, никто не предостерег ее беречься Бене Джессерит, когда они прибегают к вульгарности. Мотивацией того уж точно должно было быть нечто внушающее, беспокойство. Никакого Голоса, да? Она думает, это единственное, что у меня есть? Великая Чтимая Матре и сказала, и среагировала достаточно, чтобы дать в руки любой Преподобной Матери безотказный рычаг. Сигналы тела и речи всегда несут в себе больше информации, чем необходимо для слов понимания. Из них-то и можно вытянуть неизбежную дополнительную информацию.

– Ты находишь нас привлекательными? – внезапно спросила Великая Чтимая Матре.

Странный вопрос.

– Все люди из Рассеивания обладают определенной привлекательностью. – Пусть она думает, что я видела многих из них, включая ее врагов. – Вы экзотичны, что значит, странны и новы.

– А наша сексуальная доблесть?

– Естественно, у этого есть некая аура. Для некоторых восхитительная и притягательная.

– Но не для тебя.

Ударь ее в подбородок! Предложение исходило от советчиков с Лампадас. Почему бы и нет?

– Я рассматривала твой подбородок. Великая Чтимая Матре.

– Да? – голос звучит удивленно.

– Это очевидно детский подбородок и тебе следует гордиться столь моложавой внешностью.

Это ей крайне неприятно, но она неспособна это показать. Ударь еще раз.

– Готова поспорить, любовники часто целуют тебя в подбородок, – вслух сказала Луцилла.

Теперь злится, но по-прежнему неспособна дать волю раздражению. Теперь ведь будешь угрожать! Посоветуй мне не использовать Голос!

– Целовать подбородок, – подал голос футар.

– Я сказала потом, милый. А теперь заткнись!

Так, все вылилось на несчастное домашнее животное.

– Но у тебя есть вопросы, которые ты хотела задать мне, – сказала Луцилла. Сама приветливость. Еще один предупредительный сигнал, для тех кто понимает. Я – одна из тех, кто все заливает сладким сиропом. «Как мило! Как чудно проводить время в вашем обществе! Разве это не прекрасно! Как вы умны, что смогли купить это так дешево! Легко. Быстро» Приводите собственные прилагательные.

Великой Чтимой Матре понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Она чувствовала, что ее поставили в невыгодное положение, но не могла сообразить как. Минутное промедление она попыталась скрыть загадочной улыбкой, потом:

– Я сказала, что выпущу тебя.

Она нажала на что-то в подлокотнике кресла, и часть трубчатой клетки скользнула в сторону, оттянув за собой и сеть шигапроволоки. В то же мгновение прямо перед ней и на расстоянии одного лишь шага от ее кресла из пола поднялось второе.

Луцилла устроилась в кресле, причем колени ее чуть ли не касались ее инквизитора. Ноги. Помни, они убивают ногами. Только тут сообразив, что все это время она сжимала кулаки, Луцилла принялась разминать пальцы. Проклятое напряжение!

– Тебе следует поесть и выпить чего-нибудь, – сказала Великая Чтимая Матре и нажала еще раз сбоку кресла. Перед Луциллой возник поднос – тарелка, ложка, стакан, наполненный какой-то красной жидкостью.

Демонстрирует свои игрушки.

Луцилла подняла стакан.

Яд? Сперва понюхай.

Она попробовала напиток. Стимулирующий чай и меланж. Как же я голодна!

Луцилла вернула пустой стакан на поднос. На языке остался резкий привкус меланжа. Что она делает? Ухаживает за мной? По всему телу пробежала волна облегчения от спайса. Оказалось, что на тарелке бобы под острым соусом. Пососав несколько штук, чтобы определить наличие опасных добавок, она принялась за еду. Чеснок в соусе. Долю секунды она позволила себе порыться в Памяти, нет ли там чего-нибудь об этом ингредиенте – дополнение к острой пище, используется против вервольфов, сильнодействующее лекарство от скопления газов.

– Тебе нравится наша еда?

Луцилла вытерла подбородок.

– Очень вкусно. Тебя следует похвалить за выбор повара. – Никогда не хвали повара в частном доме. Повара можно заменить. Хозяйка незаменима. – Приятный привкус чеснока.

– Мы изучали книги из библиотеки, спасенной с Лампадас.

Смотри, что ты потеряла, – взвыл рой Воспоминаний.

– И так мало интересного во всей этой болтовне.

Она хочет, чтобы ты стала ее библиотекарем!

Луцилла молча ждала продолжения.

– Иногда мои помощники думают, что там могут отыскаться намеки на то, где находится гнездо твоих ведьм, или, по меньшей мере, на способ, как устранить вас побыстрее. Столько языков!

Ей нужен переводчик? Иди напрямик.

– Что тебя интересует?

– Очень немногое. Кому могут понадобиться отчеты о Бутлерианском Джихаде?

– Они тоже громили библиотеки.

– Оставь этот покровительственный тон!

А ум у нее острее, чем мы думали. Будь прямолинейна.

– Я думала, это я объект покровительства.

– Слушай меня, ведьма! Ты полагаешь, что можешь быть безжалостной, защищая свое гнездо, но даже и не подозреваешь, что на самом деле значит отсутствие жалости.

– Не думаю, что ты до сих пор сказала мне, как я могу удовлетворить твое любопытство.

– Твоя наука, ведьма, вот что нам нужно, – Матре сбавила тон. – Давай будем разумными. С твоей помощью мы могли бы достичь утопии.

И покорить всех твоих врагов и достигать оргазма несколько раз за ночь.

– Ты думаешь, в науке ключ к утопии?

– И лучшей организации всех наших начинаний.

Помни: бюрократия взращивает комформизм… Сделай так, чтобы она подняла «фатальную глупость» до статуса религии.

– Парадокс, Великая Чтимая Матре. Наука должна быть новаторской. Вот почему наука и бюрократия постоянно пребывают в состоянии войны.

Знает ли она о своих корнях?

– Но подумай о власти! Подумай о тому что могла бы контролировать!

Не знает.

Утверждения Великой Чтимой Матре о контроле заинтересовали Луциллу. Ты контролируешь свою Вселенную, не живешь с ней единым целым. Твой взгляд обращен наружу и никогда вовнутрь. Ты не тренируешь себя, чтобы воспринимать собственные тончайшие реакции, ты наращиваешь мускулы (военную силу, власть), чтобы преодолеть все, что определяешь как препятствие. Эти женщины что, слепы?

Увидев, что Луцилла молчит. Чтимая Матре произнесла:

– В библиотеке мы многое нашли о Бене Тлейлакс. Вы совместно с ними работали над многими проектами, ведьма. Разнообразными проектами: как свести к нулю невидимость не-корабля, как проникнуть в секреты живой клетки, ваша Миссионария Протектива и то, что иногда называется «Языком Бога».

Луцилла выдала кривую улыбку. Они боятся, что гдето там действительно существует Бог. Дай ей почувствовать! Будь откровенна.

– Мы ни в чем не присоединялись с Тлейлаксу. Твои люди неправильно расшифровали свои находки. Тебя нервирует, когда тебе оказывают покровительство? А как, по-твоему, отнесется к этому Бог? Мы высеивали семена религий для собственной защиты. Это было функцией Миссионарии. У Тлейлаксу только одна религия.

– Вы организовывали религии?

– Не совсем. Организационный подход к религии всегда оправдательный. А мы не оправдываемся ни в чем.

– Ты начинаешь мне надоедать. Почему мы так мало нашли о Боге Императоре?

С нажимом!

– Может быть, твои люди уничтожили эти данные.

– Ага, значит, у вас к нему свой интерес.

Как и у тебя, Мадам Паук!

– Позволю себе предположить, что Лито II и его Золотая Тропа были предметом изучения во многих твоих академических центрах.

А вот это была жестоко!

– У нас нет академических центров!

– Ваш интерес к нему удивляет меня.

– Случайность, ничего более.

А этот футар спрыгнул с дерева, где его ударила молния!

– Мы называем его Золотую Тропу «резаной бумагой». Он выкинул ее на волю бесконечных ветров и сказал: «Видите? Вот куда она летит». Это и есть Рассеивание.

– Некоторые предпочитают называть это Исканием.

– Мог ли он на самом деле предсказывать наше будущее? Это вас интересует?

В яблочко!

Великая Чтимая Матре кашлянула в кулак.

– Мы говорим, что Муа Диб создал будущее. Лито II раз создал его.

– Но, если бы я могла знать…

– Пожалуйста! Великая Чтимая Матре! Люди, которые требуют от оракула, чтобы он предсказал их жизнь, на самом деле желают знать, где хранится клад.

– Ну конечно же!

– Знай все свое будущее и ничто больше не застанет тебя врасплох? Так ведь?

– Ты не могла бы сказать лучше.

– А ты говорила, я тебе надоела!

– Что?

Оранжевый огонь у нее в глазах. Осторожно.

– Никогда больше никаких сюрпризов? Что может быть скучнее?

– Аа… О! Но это не то, что я имею в виду.

– Тогда боюсь, Великая Чтимая Матре, я не понимаю, чего ты хочешь.

– Не важно. Мы вернемся к этому завтра.

Передышка!

– В клетку! – Великая Чтимая Матре поднялась с кресла.

– Есть? – голос футара звучал жалобно.

– У меня есть для тебе чудесная еда внизу, милый. А потом я потру тебе спину.

Луцилла вошла в свою клетку, куда ей вслед Великая Чтимая Матре швырнула подушку.

– Воспользуйся ей против шигапроволоки. Видишь, какой я могу быть доброй?

Дверь клетки со щелчком закрылась.

Футар в своей клетке исчез за дальней стеной, панель скользнула на место.

– Они так беспокойны, когда голодны, – сказала Великая Чтимая Матре, потом открыла дверь и обернулась на пороге еще раз окинуть взглядом Луциллу. – Тебя здесь никто не потревожит. Я никому не позволяю входить в эту комнату.

x x x

Многое из того, что мы делаем естественно, становится сложным только тогда, когда мы превращаем это в предмет приложения нашего интеллекта. Возможно знать о предмете столько, что станешь совершенно невежественным.

Ментат Текст Два (dicto)

Время от времени Одрейд отправлялась обедать вместе с алколитами и надзирающими за ними Прокторами, непосредственными тюремщиками этой тюрьмы разума, из которой многие так и не выйдут на свободу.

То, что думают и делают алколиты, поставляло Великой Матери информацию на уровне подсознания о том, насколько хорошо функционирует Дом Ордена. Алколиты реагировали, повинуясь предчувствиям и настроениям и гораздо более непосредственно, чем Преподобные Матери. Полные Сестры научились скрывать свое угнетенное состояние. Они не пытались скрыть ничего существенного, но каждый же может выйти погулять в сад или закрыть дверь, тем самым оказываясь вне досягаемости сторожевых псов.

Но только не алколиты.

Теперь в Централи каждая минута была заполнена до предела. Даже через обеденные залы вне зависимости от часа тек постоянный поток завтракающих или обедающих. Рабочие смены расшатаны, а для любой Преподобной Матери нетрудно приспособить свой жизненный цикл под непривычные временные интервалы. Одрейд не могла себе позволить тратить энергию на подобное приспосабливание. Перед вечерней трапезой она, ненадолго задержавшись у двери в Зал Алколитов, услышала, как там внезапно наступила гробовая тишина.

Даже то, как они подносили ко рту пищу, уже о чемто говорило. Куда смотрят глаза, в то время как ложка приближается ко рту? Вот за этой надо понаблюдать, у нее расстроен желудок. А вот эта задумчиво смотрит на каждую ложку подливы так, как будто пытается угадать, куда они подмешали яд. Творческий ум за этими глазами. Испытать ее для назначения на требующее большей восприимчивости место.

Одрейд вошла в зал.

Пол в шахматном порядке был выложен черными и белыми плитами плаза, едва ли его можно чем-нибудь поцарапать. Алколиты поговаривали, что Преподобные Матери используют это расположение цветных плит, как игровую доску: «Кого-то из нас посадить сюда, когото – туда, остальных по центру. Передвинуть фигуры так-то – победитель получает все!»

Одрейд села поближе к углу стола у западных окон. Алколиты потеснились, причем движения их были спокойно ненавязчивыми.

Этот зал был частью старейшей конструкции Дома Ордена. Построен из дерева, с гладко оструганными дубовыми балками потолка, каждая невероятной длины и веса. Некоторые из них на двадцать пять метров тянулись без единого сучка. Где-то на планете располагалась роща дубов, с генетически заданным ростом, тянущихся к солнечному свету на своей тщательно ухоженной плантации. Деревья поднимались без единого сучка по меньшей мере на тридцать метров в высоту. Плантация была разбита, когда еще только строился этот зал, чтобы поставлять замену слабнувшим от возраста балкам. По девятнадцать сотен стандартных лет полагалось выдерживать дубовым балкам.

Как внимательно наблюдают алколиты за Великой Матерью, а кажется при этом, что они даже не смотрят в ее сторону.

Одрейд обернулась к выходящему на запад окну за спиной посмотреть на закат. Опять пыль. Вторгающаяся вместе с ветрами с пустыни пыль в красно-оранжевые тона окрашивала заходящее солнце, заставляя его гореть далеким янтарем, который в любое мгновение может вспыхнуть неконтролируемым пожаром.

Одрейд подавила вздох. Мысли, подобные этим, только вновь воссоздавали ее ночной кошмар: пропасть… натянутая проволока. Она знала, стоит ей закрыть глаза и она почувствует раскачивание проволоки. А охотница с топором все ближе!

Алколиты продолжали трапезу, но в зале повисло ощущение общего беспокойства, как будто они чувствовали ее тревогу. А может, так оно и было. Шелест ткани вырвал Одрейд из ночного кошмара. Она уловила новую ноту в привычных звуках Централи. Резкий скрип слышался за самыми рутинными движениями – вот за ней отодвинули стул… открылась дверь кухни. Скрежет крупного песка. Бригады уборщиц уже начинали жаловаться на вездесущий песок и «проклятую пыль».

Одрейд глядела из окна на источник всех этих неприятностей: ветер из пустыни. Коричневатый туман тусклой завесой скрывал линию горизонта. Когда ветер уйдет пыльные его подарки останутся по углам зданий и на подветренной стороне холмов. В воздухе висел запах тронутого огнем кремня, что-то щелочное, что раздражало ноздри.

Когда обносящая столы послушница поставила перед ней тарелку с едой, Одрейд окинула взглядом стол, за которым сидела. И обнаружила, что ей доставляет удовольствие эта перемена – так приелись трапезы на скорую руку в рабочем кабинете или личной столовой. Когда она ела там в одиночестве, алколиты вносили блюда так тихо и убирали все с такой молчаливой сноровкой, что иногда она была удивлена, увидев, что ничего уже нет. Здесь трапезу сопровождали шум и беседа. В ее апартаментах внезапно с кудахтаньем могла появиться ее личный повар Дуэна: «Вы так мало едите!» Одрейд по большей части покорялась этим увещеваниям. В сторожевых псах есть свои преимущества.

Сегодняшняя трапеза состояла из пареной свинины под соусом из сои и черной патоки, минимум меланжа и, как заключительный штрих, – оттенок базилика и лимона. Свежие зеленые бобы, сваренные с перцем. Красный виноградный сок. С предвкушением она отрезала кусок свинины и сочла ее приемлемой, хотя и чуть переваренной на ее вкус. Повар алколитов лишь немногим ошибся.

Откуда тогда это чувство, что таких трапез было слишком много?

Она сглотнула, и тут же повышенная чувствительность позволила ей определить добавки. Эта еда подавалась здесь не просто для того, чтобы восстановить энергию Великой Матери. Кто-то на кухне спросил о ее ежедневной диете и соответственно подобрал ингредиенты ее блюда.

Еда – это ловушка, – подумалось ей. «Источник еще одной зависимости.

– Ей не нравилась ловкость, с которой повара Дома Ордена скрывали то, что добавляли в еду «на благо обедающим». Они, конечно, знали, что каждая Преподобная Мать способна распознать ингредиенты и, насколько это в ее силах, приспособить к ним свой метаболизм. Они наблюдают за ней прямо сейчас, задаваясь вопросом, как расценит сегодняшнее меню Великая Мать.

За едой она прислушивалась к разговорам соседей. Никто не проявлял назойливости – ни физически, ни голосом. Звуки почти вернулись к тому приглушенному гулу, какое царило здесь до ее прихода. Болтовня при ее появлении всегда чуть меняла тон, а потом возобновлялась, но тише.

Во всех этих головах назойливо вертелся все тот же невысказанный вопрос: Зачем она здесь сегодня?

В некоторых из своих ближайших соседей Одрейд ощутила тихое благоговение, реакция, которую Великая Мать иногда использовала в своих целях. Благоговение с привкусом страха. «В ней Тараза», шептались между собой алколиты (так докладывали Прокторы). Они имели в виду, что Одрейд в качестве Первичной имела свою ближайшую предшественницу. Они двое стали едва ли не исторической парой, требующей особого изучения кандидаток.

Дар и Тар, уже легенда.

Даже Беллонда (милая, старая, невыносимая Беллонда) в обращении с Одрейд искала окольных путей. Немного фронтальных атак, очень мало грохота в обвиняющих доводах. Таразе приписывали спасение Общины, и это заставляло умолкнуть большую часть оппозиции. Тараза говорила, что Чтимые Матре по сути своей варвары и их жестокость, хотя и не полностью преломима, может быть направлена в кровавые вылазки. Последующие события более или менее подтвердили это.

Верно вплоть до одной детали, Тар. Никто из нас не предвидел размаха их насилия.

Классическая вероника Таразы (какой удачный образ) довела Чтимых Матре до столь кровавых боен, что теперь Вселенная вся пронизана потенциальными союзниками жертв их зверских расправ.

Как мне защитить нас?

Дело не столько в том, что неадекватны планы защиты. Эти последние могут в результате стать и неуместны.

К этому, конечно, я и стремлюсь. Нам необходимо очиститься и подготовить себя к высшему усилию.

Беллонда только фыркнула, когда Одрейд высказала эту идею:

– Для нашей кончины? Вот почему нам следует принять очищение?

Нет сомнения, Беллонда превратится в само противоречие, как только узнает о планах Великой Матери. Беллонда-ужасная станет аплодировать, Беллонда-Ментат спорить и настаивать на выжидании «до более благоприятного момента».

Но я пойду своим собственным, пусть странным, путем, невзирая на то, что подумают мои Сестры.

А многие Сестры считали Одрейд более чем необычной Великой Матерью. Выбранной скорее с левой руки, чем с правой. Последовательница Таразы. Я была там, когда ты умирала, Тар, и не было никого больше, кто вобрал бы в себя твою личность. Случайное повышение?

Одрейд не одобрили многие. Но когда поднялась оппозиция, так или иначе они возвращались к «Последовательнице Таразы, лучшей Великой Матери за всю нашу историю».

Забавно! Тараза внутри нее первая расхохоталась тогда, а потом спросила: А почему бы тебе порассказать им о моих ошибках, Дар? Особенно о том, как я недооценила тебя.

Одрейд в задумчивости пережевывала кусочки свинины. Я слишком долго тянула с посещением Шианы. На юг в пустыню, и как можно скорее. Шиану необходимо подготовить к тому, что она заменит Там.

Перед мысленным взором Одрейд пологими холмами перекатывались песчаные дюны. Более пятнадцати столетий оккупации Бене Джессерит на Доме Ордена. Наши приметы повсюду. Они не только в особых рощах, виноградниках или фруктовых садах. Как это должно влиять на коллективную душу планеты, когда ее люди видят, как подобные изменения происходят на издревле родной им земле?

Алколит, сидящая рядом с Одрейд, тихонько кашлянула, прочищая горло. Собирается обратиться к Великой Матери? Редкий случай. Но молодая женщина продолжала молча есть.

Мысли Одрейд вернулись к предстоящей поездке в пустыню. Нельзя, чтобы Шиана получила какое-либо предупреждение. Мне необходимо быть уверенной в том, что мы нуждаемся именно в ней. Оставались еще вопросы, на которые от Шианы требовалось получить ответ.

Одрейд сознавала, что найдет, останавливаясь по пути, в этой инспекционной поездке. В Сестрах, в жизни растений и животных, в каждой обители Общины она увидит перемены, перемены незаметные и перемены резкие, перемены, что станут подтачивать столь превозносимую безмятежность Великой Матери. Даже Мурбелла, никогда не покидавшая не-корабль, чувствует эти перемены.

Не далее чем этим утром, сидя спиной к консоли, Мурбелла с новым вниманием вслушивалась в слова стоящей над ней Великой Матери. Острая настороженность в глазах пленной Чтимой Матре, а голос ее выдает сомнения и неуравновешенные суждения.

– Все преходяще. Великая Мать?

– Существует знание, впечатанное в тебя Иной Памятью. Ни одни планета, на земля ее, ни суша, ни даже часть земли или суши не пребудут вечно.

– Ужасная мысль! – неприятие.

– Где бы мы ни были, мы лишь управляющие.

– Бесполезная точка зрения, – медлит, спрашивая себя, почему Великая Мать именно сейчас решила говорить подобные вещи.

– Мне слышится в тебе голос Чтимых Матре. Они наделили тебя мечтами жадности.

– Это вы так говорите! – глубоко обиженно.

– Чтимые Матре полагают, что могут купить бесконечную защищенность: знаешь, какую-нибудь маленькую планетку с достаточной численностью покорного населения.

Мурбелла скорчила гримасу.

– Много планет! – резко бросила Одрейд. – Все больше, и больше, и больше! Вот почему они все возвращаются целыми стаями.

– Мелкая пожива в этой Старой Империи.

– Великолепно, Мурбелла! Ты начинаешь думать, как одна из нас.

– И это превращает меня в ничто!

– Ни в рыбу, ни в мясо, но лишь в себя саму? Поостерегись, Мурбелла! Если ты полагаешь, что владеешь чем-то, это как прогулка по зыбучим пескам.

Озадаченно сведенные брови. Придется что-то сделать с тем, как Мурбелла позволяет эмоциям так легко отражаться на своем лице. Здесь это позволительно, но когда-нибудь…

– Значит, ничем нельзя безопасно владеть. Ну и что! – горечь в голосе, горечь.

– Иногда ты говоришь верные слова, но не думаю, что уже ты нашла место внутри себя, где могла бы протянуть всю жизнь.

– Пока враг не найдет и не зарежет меня?

Тренинги Чтимых Метерей держатся, как хороший клей! Но то, как она говорила с Дунканом прошлой ночью, говорит о том, что она уже готова. Картина Ван Тога, хочется мне верить, сделала ее восприимчивее. Это слышалось в ее голосе. Следует еще раз просмотреть тот отчет.

– Кому нужно убивать тебя, Мурбелла?

– Вам никогда не выдержать атаки Чтимых Матре!

– Я уже указала на основной факт, в том что касается нас: ни одно место не может быть безопасным вечно.

– Еще один из ваших проклятых бесполезных уроков!

В зале Алколитов Одрейд вспомнила, что у нее так и не нашлось времени еще раз просмотреть тот отчет комкамер о споре Дункана и Мурбеллы. У нее едва не вырвался тяжелый вздох, что она попыталась скрыть кашлем. Никогда не позволяй молодым видеть беспокойство Великой Матери.

В пустыню к Шиане! В инспекционную поездку, как только я смогу выкроить для этого время. Время!

И вновь послушница возле Одрейд тихонько прокашлялась. Одрейд тщательно рассматривала ее боковым зрением: блондинка, короткое черное платье с белой оторочкой – Продвинутая Третья Ступень.

Ни одного движения головы в сторону Одрейд, ни одного брошенного искоса взгляда.

Вот с этим я и столкнусь в инспекционной поездке: страхи. Так и в ландшафте на каждом шагу нам попадаются знаки того, что мы бежим на перегонки со временем: деревья неподстрижены, потому что ушли садовники – высланы в Рассеивание, ушли к своим могилам, ушли в неизвестные места, может быть, даже в рабство. Увижу ли я когда-нибудь, как приобретают новую привлекательность беседки, поскольку никто их не закончил, их строители ушли? Нет. Нам не до архитектурных излишеств.

Где-то в Иной Памяти таились примеры, которые ей так хотелось бы отыскать: старые здания, еще более красивые оттого, что их оставили неоконченными. Строитель обанкротился, владелец разозлился на любовницу… некоторые их части становились от этого еще более интересными: старые стены, старые руины. Скульптуры времени.

Что сказала бы Белл, если бы я приказала построить беседку в моем любимом саду?

– Великая Мать? – подала наконец голос послушница подле Одрейд.

Великолепно! Они так редко находят в себе смелость.

– Да? – С легким вопросом. Лучше бы этому быть важным. Стоит ли слушать?

Но решила выслушать.

– Я вмешиваюсь. Великая Мать, поскольку дело срочное и потому что я знаю, как вы заинтересованы во фруктовых садах.

Великолепно! У девочки толстые ноги, но на ум ее это не распространяется. Одрейд смотрела на нее молча.

– Я – та, кто подготавливает карту для вашей спальни, Великая Мать.

Так значит это надежный адепт, та, которой доверили работать на Великую Мать. Еще лучше.

– Моя карта скоро будет готова?

– Через два дня. Великая Мать. Я настраиваю проекционные реле, которые будут указывать ежедневный рост пустыни.

Короткий кивок. Это было частью исходного приказа – приставить алколита поддерживать точность карты. Одрейд хотелось так просыпаться утром, чтобы ее вдохновлял этот постоянно меняющийся вид, первое, что запечатлялось бы в сознании после пробуждения.

– Сегодня утором я отнесла доклад в ваш кабинет, Великая Мать. «Управление садами». Может быть, вы его не видели.

Одрейд видела только название. Она слишком поздно вернулась с гимнастики и спешила повидаться с Мурбеллой. Столь многое сейчас зависит от Мурбеллы!

– Плантации вокруг Централи следует или забросить или предпринять меры, чтобы поддержать их, – сказала послушница. – Вот суть доклада.

– Изложи доклад устно.

Спустилась ночь, и комната осветилась плавающими светильниками, а Одрейд все слушала. Немногословно. Даже кратко. Доклад заключал в себе предостерегающую ноту, в которой Одрейд узнала влияние Беллонды. Никакой подписи из Архивов, но предостережения Контроля Погоды проходили через Архивы, и эта послушница подхватила несколько их фраз.

Завершив доклад, послушница замолчала.

Как мне ответить? Фруктовые сады, пастбища и виноградники были не только буффером, сдерживающим наступление песчаной стихии, не просто приятными украшениями ландшафта. Они поддерживали дух (и столы) Дома Ордена.

Они поддерживают мой дух.

Как тихо ждет эта послушница. Курчавые светлые волосы, круглое лицо. Приятные черты, хотя рот слишком широк. На ее тарелке оставалась еда, но она не ест. Руки сложены на коленях. Я здесь, чтобы служить вам. Великая Мать.

Пока Одрейд составляла ответ, вмешались воспоминания – старый случайный поток сознания поверх непосредственных наблюдений. Она вспомнила свой курс вождения орнитоптера. Две послушницы-ученицы с инструктором высоко над топями Лампадас. Она оказалась в паре с самой неспособной послушницей, какую когда, либо принимала Община. Очевидно, выбор на основе набора генов. Она необходима была Хозяйкам Рождений для передачи какой-то из характеристик потомству. Эмоциональным равновесием или умом это уж, конечно, не было! Одрейд даже вспомнила ее имя: Линчайн.

Линчайн кричала инструктору:

– Я все-таки буду летать на этом проклятом троптере!

И это при том, что к горлу у всех троих подступала тошнота от бесконечного кружения облаков над ними и корявых деревьев и болотистого берега озера внизу. Вот так это и виделось: мы неподвижны, а мир вокруг несется сумасшедшими кругами. И Линчайн, которая каждый раз ошибается. Каждое движение лишь загоняло их в новый штопор.

Инструктор отрезал ее от системы управления, вытянув развод, до которого только он мог дотянуться, и пока их полет вновь не стал прямым и ровным, не сказал ни единого слова.

– Вы никогда не будете управлять троптером, госпожа. Никогда! У вас не те реакции. Таким, как вы, их следует начинать тренировать до вступления в половую зрелость.

– Но я буду летать на нем! Буду! Я буду водить эту проклятую штуковину! – руки дергают бесполезный штурвал.

– Вы признаны непригодной, госпожа. Вам полеты запрещены!

Одрейд вздохнула свободнее, осознав, что она с самого начала знала, что Линчайн может убить их всех.

Круто обернувшись к Одрейд, которая сидела за ней, Линчайн выкрикнула:

– Скажи ему! Скажи ему, что он должен повиноваться Бене Джессерит!

Обращение к тому факту, что Одрейд обогнала ее на несколько ступеней вперед, уже говорил о командовании.

Одрейд молчала, ничто в ее лице не шевельнулось.

Молчание – лучшее, что иногда можно сказать, нацарапали когда-то шутники из Бене Джессерит на зеркале в умывальной. И тогда и не раз после Одрейд сочла это недурным советом.

Заставляя себя вернуться к нуждам послушницы за обеденным столом, Одрейд удивилась, почему у нее в памяти вдруг всплыло это давнее событие. Подобные вещи редко случаются без особой на то цели. Сейчас, пожалуй, молчать не стоит. Юмор? Вот оно послание. Юмор Одрейд (задействованный позднее) научил Линчайн кое-чему о ней самой. Юмор в условиях стресса.

Одрейд улыбнулась послушнице за обеденным столом:

– Как бы тебе понравилось быть лошадью?

– Что? – вырвалось у послушницы, но на улыбку Великой Матери она все же ответила. Ничего пугающего в этом, скорее даже что-то теплое. Все говорили, что Великая Мать позволяет себе проявление теплых чувств.

– Ты, конечно, не понимаешь, – вновь улыбнулась Одрейд.

– Нет, Великая Мать, – по-прежнему с улыбкой и терпением.

Великая Мать позволила себе вглядеться в молодое лицо. Ясные голубые глаза, еще не тронутые всепоглощающей Агонией Спайса. Рот почти как у Белл, но без ее злобности. Надежные мускулы и надежный ум. Она хорошо сумеет предугадывать потребности Великой Матери. Взять, например, ее работу над картой и этот доклад. Восприимчива. Маловероятно, что когда-нибудь поднимется на самый верх, но всегда будет на одной из ключевых позиций, где необходимы именно ее качества.

Почему я села рядом именно с ней?

Одрейд нередко выбирала определенного компаньона на время этих гостевых трапез в общем зале. В основном кого-нибудь из алколитов. Они могут открыть так многое. До рабочей комнаты Великой Матери доходили различные доклады об алколитах: личные наблюдения кого-нибудь из Прокторов об одной или другой послушнице. Но иногда Одрейд выбирала место, казалось, без какой-либо причины, которую она могла бы объяснить. Как сегодня. Не она ли та, что мне нужна?

Беседы завязывались очень редко, разве что сама Великая Мать начинала разговор. Обычно деликатное начало перерастало в разговор более личный. Остальные вокруг тогда жадно к нему прислушивались.

В такие минуты Одрейд нередко излучала едва ли не религиозную безмятежность. Это успокаивало нервных. Послушницы есть… в общем, послушницы, но Великая Мать – высшая ведьма среди них всех. Взволнованность вполне естественна.

Кто-то за спиной Одрейд прошептал:

– Сегодня она распекает Стегги.

Распекать. Одрейд знала это выражение. Оно ходило еще во времена ее собственного послушничества. Так эту зовут Стегги. Пусть пока это останется невысказанным. Имена несут в себе магию.

– Тебе понравился сегодняшний обед? – спросила Одрейд.

– Приемлемо, Великая Мать.

Обычно никто не пытался высказывать ложные мнения, но Стегги, судя по всему, смутила перемена темы.

– Они его переварили.

– Обслуживая стольких, как они могут удовлетворить каждого. Великая Мать?

Она говорит, что думает, и говорит хорошо.

– У тебя левая рука дрожит, – сказала Одрейд.

– Я немного нервничаю в вашем присутствии. Великая Мать. И я только что с гимнастических занятий. Они были изнурительны сегодня.

Одрейд проанализировала дрожь:

– Они тебя заставляли стоять с вытянутой рукой.

– Это было так же болезненно в ваше время. Великая Мать? (В древние времена?)

– Точно так же как и сейчас. Боль учит, говорили мне.

Это смягчило ситуацию. Общий опыт, байки Прокторов.

– Я не поняла, что вы говорили о лошадях, Великая Мать, – Стегги смотрела в свою тарелку. – Не может же это быть кониной. Я уверена, я…

Одрейд весело рассмеялась, что привлекло удивленные взгляды. Потом, стараясь подавить улыбку, положила руку Стегги на локоть:

– Спасибо, дорогая. За последние несколько лет никто не мог заставить меня так смеяться. Я надеюсь, это будет началом долгого и радостного общения.

– Благодарю вас. Великая Мать, но я…

– Я объясню, почему я заговорила о лошади. Это моя маленькая шутка, здесь не было намерения унизить тебя. Я хотела бы, чтобы ты носила на плечах маленького ребенка, чтобы он мог двигаться быстрее, чем способны его носить маленькие ножки.

– Как пожелаете. Великая Мать.

Ни возражений, ни вопросов. Вопросы по-прежнему оставались, но ответы на них придут в свое собственное время, и Стегги это знала.

Время магии.

Убирая руку, Одрейд спросила:

– Как тебя зовут?

– Стегги, Великая Мать. Алоана Стегги.

– Спи спокойно, Стегги. Я позабочусь о садах. То, что они поддерживают наш дух, нужно нам так же, как и их урожай. Сегодня же доложи об изменении в твоем назначении. Скажи им, что я жду тебя у себя в рабочей комнате завтра в шесть утра.

– Я буду там. Великая Мать. Я буду продолжать помечать вашу карту? – спросила послушница, когда Одрейд уже встала уходить.

– Пока, Стегги. Но попроси отдел Назначений о новой послушнице и начни обучать ее. Вскоре ты будешь слишком занята, чтобы заниматься картой.

– Благодарю вас. Великая Мать. Пустыня растет очень быстро.

Слова Стегги доставили Одрейд определенное удовлетворение, разогнав тьму, что сгущалась вокруг нее почти едва ли не весь день.

Цикл получает еще один шанс, вновь поворачивая круг, как было положено ему теми подземными силами, которые называют «жизнью» или «любовью» или навешивают еще какие-нибудь ненужные ярлыки.

Так он и поворачивается. Так он возобновляется. Магия. Какое ведьмовство могло бы отвлечь внимание от этого чуда?

Вернувшись в рабочую комнату, она передала приказ Погоде, заставила замолчать инструменты на своем столе и отошла к стрельчатому окну. Освещенный наземными огнями и их отражениями от низких облаков Дом Ордена в ночной темноте светился слабо-красным. Отблеск этот придавал стенам и крышам нечто романтическое, впечатление, которое Одрейд быстро заставила себя отбросить.

Романтика? Ничего романтичного не было в том, что она только что сделала в Обеденном зале Алколитов.

Я наконец сделала это. Назад пути нет. Теперь Дункан просто должен возвратить память нашему Баша. Деликатное задание.

Она продолжала смотреть в ночь, чувствуя холодный ком в желудке.

Я не только себя предаю этой опасности, но и то, что осталось от моей Общины. Так вот как это воспринимается, Тар.

Так это и воспринимается, и план твой – палка о двух концах.

Собирался дождь. Одрейд чувствовала его приближение в воздухе, поступающем через расположенные вокруг окна отверстия вентиляции. Нет необходимости читать сводки Контроля Погоды. Впрочем, она в последнее время и так делала это редко. К чему беспокоиться? Но доклад Стегги заключал в себе серьезное предупреждение.

Дожди здесь становятся все реже, и предвкушают их все чаще с радостью. Даже несмотря на холод Сестры выходят погулять под дождь. В этой мысли был оттенок печали. Каждый приходящий к ним дождь приносил с собой все тот же вопрос: Не последний ли это?

Занятые на Контроле Погоды прилагали героические усилия к тому, чтобы поддерживать сухой все расширяющуюся пустыню и орошать сельскохозяйственные районы. Одрейд не могла себе представить, как, выполняя ее приказ, им удалось вызвать хотя бы этот дождь. Пройдет не так уж много времени, и они будут не в состоянии исполнять подобные приказы, пусть даже они исходят от Великой Матери. Победа останется за пустыней, поскольку именно ее мы привели в движение.

Одрейд открыла центральные створки окна. Ветер на этом уровне остановился. Лишь над головой неспешно шли облака. Ветер в верхних слоях атмосферы прогонял их прочь. Ощущение спешки в воздухе. Воздух был прохладен. Так значит, чтобы вызвать этот дождь, им пришлось изменить температуру. Не испытывая никакого желания выходить на улицу, она закрыла окно. У Великой Матери нет времени играть в последний дождь. По одному дождю за раз. И все время откуда-то извне на них неостановимо надвигается пустыня.

За ней хотя бы мы можем наблюдать, наносить ее на карту. Но как быть с охотницей у меня за спиной – фигурой из ночного кошмара с топором? Какая карта скажет мне, где она сегодня?

x x x

Религия (подражание ребенка взрослому), как капсула, заключает в себе мифологии прошлого: догадки, потаенные надежды, доверие Вселенной, заявления, сделанные в тайных поисках личной власти, – и все это сплавлено краткими обрывками просветления. И всегда невысказанная заповедь: Это выше вопросов! Мы ежедневно нарушаем эту заповедь, подгоняя человеческое воображение к глубинам творчества внутри него самого.

Кредо Бене Джессерит

Мурбелла в полном одиночестве сидела, скрестив ноги, на полу зала для тренировок, дожидаясь пока утихнет дрожь от изнурительных упражнений. Великая Мать провела здесь сегодня меньше часа. И, как это нередко случалось, Мурбелле казалось, что ее бросили в горячечном сне.

Сон вернулся отзвуком слов Одрейд, сказанных ею перед уходом:

– Самый трудный урок, какой необходимо усвоить алколиту, – это то, что он всегда должен использовать свои возможности до предела. Твои способности заведут тебя дальше, чем ты можешь себе представить. А потому не пытайся. Тянись!

Что мне ответить? Что меня учили обманывать?

Одрейд сделала что-то странное, что вернуло воспоминания детства и воспитания среди Чтимых Матре. Я научилась обманывать прежде, чем научилась ходить. Как стимулировать потребность и привлечь внимание. Бесчисленные «как» в мозаике обмана. Чем старше она становилась, тем легче давался обман. Она выяснила, чего требуют большие люди вокруг нее. По малейшему требованию я извергала целые потоки лжи. Это называлось «образованием». Почему Бене Джессерит были столь отличны в своем обучении?

– Я не прошу тебя быть честной со мной, – говорила Одрейд. – Будь честной с самой собой.

Мурбелла не раз приходила в отчаяние, будучи не уверена, удастся ли ей искоренить все обманы своего прошлого. Почему я должна это делать? Снова обманы.

– Будь ты проклята, Одрейд!

Только после того, как эти слова повисли в воздухе, Мурбелла осознала, что произнесла их вслух. Она стала было подносить руку ко рту, но бросила это. Горячка твердила ей: «Так в чем же разница?»

– Бюрократизм воспитания притупляет восприимчивость детского любопытства, – объясняет Одрейд. – Молодость должна быть притуплена. Никогда не позволяйте им узнать, чего они могут достигнуть. Это приносит перемены. Истратьте недели разговоров в комитетах о том, как обращаться с выдающимися студентами. Ни минуты не уделять решению проблем стандартного учителя, который чувствует угрозу проявляющихся талантов и давит их вследствие глубоко въевшегося желания чувствовать свое превосходство и свою защищенность в безопасном окружающем мире.

Она говорила о Чтимых Матре.

Конвенциональные учителя?

Вот оно: за фасадом многотонной мудрости Бене Джессерит нестандартны. Они зачастую не думают об обучении: они просто учат.

Боги! Как же я буду такой же, как они!

Эта мысль шокировала ее, и она вскочила на ноги, заставляя себя вновь пройти через привычную рутину упражнений для рук И кистей.

Осознание ударило ее глубже чем когда-либо. Она не хочет разочаровывать этих учителей. Честность и прямота. Каждый алколит это слышал.

– Основные инструменты учения, – сказала Одрейд.

Отвлекшись на эти мысли, Мурбелла споткнулась, упала и встала, потирая ушибленное плечо.

Поначалу она думала, что торжественные заявления Бене Джессерит ничто иное, как ложь. Я настолько искренна с тобой, что должна заявить тебе о моей непоколебимой честности.

Но эти заявления подкрепляюсь поступками.

– Это ты так судишь, – настаивал в горячечном сне Мурбеллы голос Одрейд.

Было что-то в их разуме, в памяти, в равновесии интеллекта, чем никогда не обладала ни одна из Чтимых Матре. Эта мысль заставила ее ощутить свою ничтожность. Вступи в круговую поруку.

Но у меня же есть талант. Для того, чтобы стать Чтимой Матре, требовался талант.

Я по-прежнему думаю о себе как о Чтимой Матре?

Бене Джессерит знали, что она не связала себя с ними целиком и полностью. Что есть во мне такого, что может понадобиться им? Конечно же, не умение обманывать.

– Соответствуют ли поступки словам? Вот где твоя мера надежности. Никогда не ограничивай себя словами.

Мурбелла прижала руки к ушам:

– Заткнись, Одрейд!

– Как отличает ясновидец искренность от более основополагающих, суждений?

Руки Мурбеллы упали. Может быть, я действительно больна. Она обвела взглядом длинную комнату – никого, кто мог бы произнести эти слова. И все же это был голос Одрейд.

– Если ты убедишь себя, искренно сможешь нести любую галиматью (что за очаровательное старинное слово; проверь, что оно значит), совершеннейший бред в каждом слове и тебе поверят. Но только не один из наших ясновидцев.

Плечи Мурбеллы опустились, торопливыми шагами она начала бессмысленно мерить комнату. Что никуда от этого не деться?

– Думай о последствиях, Мурбелла. Именно так выискивают то, что сработает потом. Вот о чем все наши столь ценные откровения.

Прагматизм?

В этот момент ее отыскал Айдахо и на безумное выражение ее глаз отреагировал встревоженным вопросом:

– Что случилось?

– Похоже, я больна. Действительно больна. Я думала, это что-то, что сделала со мной Одрейд, но…

Он поймал ее, когда Мурбелла начала падать.

– Помогите нам!

В данный момент он был рад ком-камерам. Врач Сук появилась меньше чем через минуту и тут же склонилась над лежащей на коленях у Айдахо Мурбеллой.

Осмотр был коротким. Врач Сук, пожилая, седеющая Преподобная Мать, с традиционным вытатуированным на лбу алмазом, выпрямилась и сказала:

– Перенапряжение. Она пыталась не найти пределы своих возможностей, а выйти за них. Прежде чем позволить ей продолжать, мы переведем ее назад на стадию обучения восприятию. Я пришлю Прокторов.

Вечером Одрейд нашла Мурбеллу в палате Прокторов. Мурбелла сидела в кровати, обложенная подушками, двое Прокторов по очереди проверяли реакцию и тонус мускулов. Незаметный жест и они оставили их наедине.

– Я пыталась избежать осложнений, – сказала Мурбелла. Честность и прямота.

– Попытки избежать осложнений зачастую и создают их, – Одрейд опустилась в кресло у постели и положила руку Мурбелле на плечо, почувствовала, как мелко задрожали мускулы. – Мы говорим: «Слова медлительны, чувства гораздо быстрее», – Одрейд убрала руку. – Какие решения ты пыталась принять?

– Вы позволите мне принимать решения?

– Не нужно насмехаться, – она подняла руку, прося Мурбеллу не прерывать ее. – Я не учла в должной мере обстоятельств твоей прошлой жизни. Чтимые Матре практически лишили тебя способности принимать решения. Типично для обществ жажды власти. Научи их людей вечному надувательству. «Решения приводят к дурным результатам!» Потому учи их избегать решений.

– А какое это имеет отношение к моему обмороку? – возмущенно.

– Мурбелла! Худшее, к чему приводит то, что я только что описывала, это то, что подобное общество превращает людей как бы в мусорные корзины – они не могут уже принять никакого решения или оттягивают решения до последней секунды, а потом бросаются на них, как впавшие в отчаяние животные.

– Ты сказала мне дойти до предела! – едва ли не взвыла Мурбелла.

– Твоего предела, Мурбелла. Не моего. И не предела Белл или кого-либо еще. Твоего.

– Я решила, что хочу быть такой же, как вы, – ее голос звучит очень слабо.

– Чудесно! Не думаю, что я когда-нибудь пыталась убить себя. Особенно, будучи беременна.

Сама не желая того, Мурбелла усмехнулась.

– Спи, – Одрейд встала, готовясь уйти. – Завтра ты пойдешь в специальный класс, где мы поработаем над твоей способностью смешивать решения с восприимчивостью до твоих пределов. Помни, что я говорила тебе. Мы заботимся о своих.

– А я ваша? – едва ли не шепотом.

– С тех пор, как повторила молитву перед Прокторами.

Уходя, Одрейд погасила светильники, и Мурбелла услышала, как она говорит кому-то за дверью:

– Прекратите суетиться вокруг нее. Ей нужен отдых.

Мурбелла закрыла глаза. Горячечный сон исчез, но место его заняли ее собственные воспоминания. «Я – Бене Джессерит. Я существую лишь для того, чтобы служить».

Она слышала свой голос, повторяющий эти слова вслед за Проктором, но память наполняла их значением, какого не было в оригинале.

Они знали, что я цинична.

Можно ли что-нибудь спрятать от им подобных?

Погружаясь в воспоминания, она чувствовала у себя на лбу руку Проктора и слышала слова, до этого мгновения не имевшие никакого значения:

«Я стою перед лицом священного дитя человеческого. Как делаю я это сейчас, так станешь однажды и ты. Я молюсь тебе, чтобы так оно и произошло. Пусть будущее остается неизвестным, поскольку это канва, по которой мы вышиваем свои желания. Так человечество всегда оказывается перед лицом своей постоянной tabula rasa. Мы не обладаем ничем, кроме этого мгновения, в которое мы постоянно посвящаем себя этому священному человечеству, которое мы разделяем и творим».

Традиционно и нетрадиционно. Мурбелла осознала, что к этому мгновению она оказалась не подготовлена ни физически, ни эмоционально. По ее щекам потекли слезы.

x x x

Законы, предназначенные для подавления чего-либо, обычно лишь усилят то, что они запрещают. Это именно та точка, на которой основывали защиту своей работы все в истории легальные профессии.

Кода Бене Джессерит

В своих беспокойных обходах Централи (нечастных в последнее время, но оттого еще более напряженных) Одрейд искала признаков вялости, но еще больше тех участков, где система функционировала бы слишком гладко.

У Старшей из Сторожевых псов была собственная излюбленная следи-фраза: «Покажите мне пример совершенно гладко идущей рутины и я найду вам того, кто прикрывает ошибки. Реальный корабль, бывает, качает».

Говорила она это часто, и это стало кодовой фразой, которой Сестры (и даже некоторые алколиты) комментировали решения Великой Матери.

«Настоящий корабль качает». И мягкие смешинки.

В сегодняшней инспекции ранним утром Одрейд решила сопровождать Беллонда, не упомянув о том, что «раз в месяц» растянулось до «раз в два месяца» – и то если удавалось выкроить время. Эта инспекция запаздывала уже на неделю. Белл хотелось использовать это время, чтобы настроить Великую Мать против Айдахо. И Тамейлан она потащила за собой, хотя предполагалось, что в это время там будет проверять работу Прокторов.

Вдвоем против меня? Удивилась Одрейд. Она не думала, что Белл и Там могут подозревать о намерениях Великой Матери. Хорошо, это станет известно как план Таразы. В свое время, да. Тар?

Они продвигались по коридору, черные робы посвистывают в спешке, глаза не пропускают ничего. Все кругом было знакомо, и все же они искали то, что было бы здесь новым. Перевесив через левое плечо, Одрейд несла свой ауди-передатчик. Теперь никогда не оказывайся вне пределов связи.

За каждой из сцен, происходивших в центре Бене Джессерит, лежали поддерживающие службы: больницаклиника, кухня, морг, контроль за сбором мусора, системы утилизации отходов (подсоединенные к мусоросборникам и канализации), транспорт и коммуникации, поставка продуктов на кухни, тренировочные залы и залы физической поддержки, школы для алколитов и постулантов, спальные помещения всех рангов, центры общения, службы тестирования и многое другое. Персонал часто менялся, что было следствием Рассеивания и продвижения людей на новые задания. Но задания и рабочие места оставались.

Пока они быстро переходили из одного отдела в другой, Одрейд заговорила о Рассеивании Общины, не пытаясь скрыть своей тревоги, что они превратились в «атомную семью».

– Для меня оказалось довольно сложным оценивать человечество, разбросанное по беспредельной Вселенной, – сказала Там. Возможности…

– Играют бесконечные числа, – отозвалась Одрейд, перешагивая через сломанный бордюр. – Это следует починить. Мы играем в бесконечную игру с тех самых пор, как научились перепрыгивать Сворачиваемое Пространство.

– Это не игра! – в голосе Беллонды не было радости.

Одрейд была в состоянии оценить чувства Беллонды. Мы никогда не сталкивались с пустым пространством. Всегда лишь новые галактики. Там права. Это обескураживает, если концентрироваться на Золотой Тропе.

Воспоминания об исследованиях предоставляли Сестрам статистический инструмент, но не более. Столькото населенных планет в указанном скоплении, и среди них ожидаемое дополнительное число тех, которые могут быть превращены в подобие Земли.

– Какая эволюция может там идти? – потребовала Там.

На этот вопрос не было ответа. Спроси, на что способна Бесконечность, и единственно возможным ответом будет: «На все, что угодно».

Любое зло, любое добро; любое зло, любое добро.

– Что если Чтимые Матре от кого-то спасаются? – задала вопрос Одрейд.

– Интересная возможность?

– Бесполезные спекуляции, – пробормотала Беллонда.

– Мы не знаем даже, приводит ли Сворачиваемое Пространство в одну и ту же Вселенную или в несколько различных… или даже в бесконечное число расширяющихся и лопающихся пузырьков…

– А может быть. Тиран понимал это лучше нас? – спросила Там.

Беллонда и Тамейлан подождали Одрейд, пока та заглядывала в комнату, где пять алколитов Продвинутой Ступени изучали проекцию региональных складов меланжа. Содержащий информацию кристалл совершал замысловатый танец в луче проектора, отскакивая от него, как мячик на верху струи фонтана. Одрейд успела увидеть заключение и отвернулась, прежде чем нахмуриться. Там и Белл не видели выражения ее лица. Нам вскоре придется ограничить доступ к данным по запасам меланжа. Деморализующее зрелище.

Администрация! Вспомнилось Великой Матери. Предоставьте все одним и тем же людям и вскоре вы скатитесь к бюрократии.

Одрейд знала, что слишком зависит от своего внутреннего восприятия администрации. Система, часто тестируемая и исправляемая, использующая механизмы только в случае необходимости. Они называли их «железками». К тому времени, как послушницы становились Преподобными Матерями, у каждой из них вырабатывалось разумное отношение к этим «железкам» и они использовали механизмы не задавая более никаких вопросов. Одрейд настаивала на постоянных улучшениях (пусть даже совсем незначительных), которые внесли бы в деятельность Сестер разнообразие. Случайность! Никакого абсолютного порядка, который, будучи раскрыт, может быть использован против Общины. Одному человеку за его короткую жизнь, возможно, и не стать свидетелем подобных сдвигов, но за длительные периоды времени различия станут весьма значительными.

Инспекционная группа спустилась на нижний уровень и вышла на главную магистраль Централи. Сестры называли ее «Путь». Шутка в себе, отсылающая к тренингову режиму, широко известному как «Путь Бене Джессерит».

Путь простирался от площади около башни Одрейд до южных окраин городской территории – прямой, как луч лазгана, насчитывающий едва ли не двенадцать кликов высоких и приземистых зданий. У всех низких было нечто общее: все они были построены так, чтобы их можно было надстроить впоследствии.

Одрейд подозвала открытый транспортер, где были свободные места, и все трое забрались в кабину, где могли продолжать разговор. У фасадов вдоль Пути приятный старомодный вид, подумалось Одрейд. Здания, подобные этим с их длинными прямоугольными окнами изолирующего плаза, сопровождали «Пути» Бене Джессерит на протяжении всей истории Общины. Вдоль центра магистрали выстроилась цепочка вязов, генетически выведенных для придания им высоты и стройного очерка. В их ветвях гнездились птицы, чье пестрое оперение делало утро еще ярче.

Не опасная ли для нас привычка предпочитать знакомое окружение?

Одрейд вывела их из транспортера у Пьяного Тупика, подумав, что юмор Бене Джессерит наиболее отчетливо проявляется в забавных названиях. Озорство в названиях улиц. Пьяный Тупик – это название возникло в результате того, что фундамент одного из зданий слегка осел, придав всей конструкции комичный вид «как бы навеселе». Один из солдатов вдруг нарушил строй.

Как Великая Мать. Только они пока еще этого не знают.

Когда они подошли к Аллее Башен, резко зазвенел сигнал связи.

– Великая Мать? – это была Стегги.

Не останавливаясь, Одрейд послала в ответ, что она на связи.

– Вы просили доклад по самочувствию Мурбеллы. Доктор Сук говорит, что она готова для назначенного класса.

– Так назначь ее.

Они продолжали шагать по Аллее Башен, по обеим сторонам которой выстроились одноэтажные постройки.

Одрейд позволила себе окинуть взглядом здания, над одним из них по правой стороне возводили второй и третий этажи. Может быть, переулок действительно станет когда-нибудь Аллеей Башен, и шутка (какая сейчас заключалась в его названии) будет забыта.

Не раз говорилось о том, что присвоение имен улицам все равно делается лишь ради удобства, а потому, почему бы не рискнуть вторгнуться в достаточно деликатную для Общины область.

Одрейд внезапно остановилась посреди заполненной прохожими пешеходной дорожки и обернулась к своим спутницам.

– Что бы вы сказали, если бы я предложила называть улицы и площади именами ушедших Сестер?

– Голова у тебя сегодня забита форменной чушью! – обвинила в ответ Белл.

– Они не ушли, – сказала Тамейлан.

Одрейд возобновила быстрый шаг. Чего-то подобного она и ожидала. Мысли Белл были почти слышимы, как если бы она говорила вслух: «Ушедшие» вместе с нами, в наших Иных Воспоминаниях!

Одрейд не хотелось спорить здесь на виду у всех, но она осталась при мнении, что в ее идее есть определенный смысл. Некоторые Сестры умерли без Разделения. Основные Линии Памяти дублировались, но терялись ниточки и их уничтоженный носитель. Именно так ушла из жизни Шангу из Обители на Гамму, была убита внезапно напавшими Чтимыми Матре. Осталось немало воспоминаний, несущих в себе ценные ее качества… и проблемы. Нельзя сказать, что может научить большему, ее успехи или ее ошибки.

Ускорив шаг, Беллонда поравнялась с Одрейд на относительно пустой дорожке:

– Я должна вновь вернуться к Айдахо. Ментат, да, но все эти многочисленные воспоминания. Крайне опасно!

Они как раз проходили мимо морга, и резкий запах антисептиков чувствовался даже на улице. Высокая узкая дверь была открыта настежь.

– Кто умер? – спросила Одрейд, не обращая внимания на озабоченность Беллонды.

– Проктор из Секции Четыре и человек из обслуги садов, – ответила Тамейлан. Тамейлан всегда знала.

– Ты перестанешь уклоняться от разговора? – Беллонда была в ярости оттого, что ее игнорируют, и не собиралась этого скрывать.

– А о чем мы? – очень мягко спросила Одрейд.

Они вышли на южную террасу и остановились у каменного парапета, откуда открывался чудесный вид на сады и виноградники. Яркость утренних красок притупляла пыльная дымка, совсем не похожая на туман, создаваемый влажностью.

– Ты знаешь о чем! – не сдавалась Белл.

Прижимаясь к камню, Одрейд вглядывалась в далекие деревья. От камней исходил холод. Странный цвет у этого тумана, подумала Одрейд. Солнечный свет, проходя сквозь пыль, преломлялся иным спектром отражения. Надуваемые пыль и песок, как вода, заползают в каждую щелочку, но выдают их кашель и чиханье прохожих и механизмов. То же и с настойчивостью Белл. Никакой смазки.

– Это пустынный свет, – сказала вслух Одрейд.

– Перестань избегать меня, – вновь Белл о своем.

Одрейд решил не отвечать. Пыльный свет нечто классическое, но не настолько успокаивающее, как старые живописцы с их туманными утрами.

Рядом с Одрейд встала Тамейлан.

– Красиво, лишь ему присущей красотой, – ее отстраненный тон говорил о том, что ее сравнения с тем, из Иных Воспоминаний, совпали с мыслями Одрейд.

Если это то, как тебя научили смотреть на красоту. Но что-то в глубине памяти Одрейд говорило, что это не та красота, по которой она тоскует.

В тенистых низинах под ними, там, где когда-то буйно зеленела листва, теперь царили сушь и ощущение выпотрошенной земли, что-то вроде того, как подготавливали своих умерших древние египтяне – высушены до последнего, сохраненные для своей Вечности. Пустыня, как палач, расщепляет грязь на нитроны, бальзамирует нашу прекрасную планету, скрывая все ее чудеса.

Беллонда стояла у них за спиной, что-то бормоча себе под нос и покачивая головой, отказываясь смотреть на то, чем станет их планета.

Одрейд едва ли не передернуло от внезапного потока параллельного сознания. На нее нахлынули воспоминания: Ей казалось, что вот она обшаривает руины Сиетч Табра, находя в них забальзамированные тела охотников за спайсом, лежащие там, где их бросили убийцы.

Что сталось с Сиетч Табром? Единая сплавленная масса того, что когда-то было песком, и ни одной приметы, которая рассказала бы о славном прошлом далеких дней. Чтимые Матре… Убить можно не только человека, но и историю.

– Если ты не собираешься избавляться от Айдахо, то я вынуждена буду протестовать против его использования как ментата.

Ну и суетливая же женщина! Одрейд обратила внимание на то, что сегодня в Белл больше чем когда-либо проявляется возраст. Линзы для чтения на носу даже сейчас. Они увеличивали ее глаза, так что Белл становилась похожа на вытащенную из воды рыбу. Использование очков, вместо более тонких протезов, немало говорило о Беллонде. Она как бы щеголяла обратным тщеславием: «Смотрите, я выше устройств, в которых нуждаются подводящие меня чувства».

– С чего это ты вдруг так на меня уставилась? – Великая Мать явно вывела Беллонду из себя.

Одрейд, внезапно захваченная осознанием слабости своего Совета, перевела взгляд на Тамейлан. Хрящи никогда не перестают расти, и это увеличило уши, нос и подбородок Там. Некоторые Преподобные Матери справлялись с их ростом посредством метаболизма или регулярно прибегали к пластическим операциям. Там отказывалась сгибаться перед подобным тщеславием: Вот она я. Принимайте такой, как есть или убирайтесь.

Мои советники слишком стары. А я… мне следовало бы быть моложе и сильнее, взваливая себе на плечи все эти проблемы. Что за проклятая вспышка жалости к себе!

Но главная опасность одна – действия, направленные против выживания Общины.

– Дункан – великолепный Ментат! – Одрейд говорила теперь со всем нажимом своего высокого положения. – Но я не собираюсь использовать ни одного из вас для того, что лежит за пределами ваших способностей.

Беллонда промолчала. Ей ли не знать слабостей ментатов.

Ментаты! – подумала Одрейд. Они как ходячие Архивы, но когда вам больше всего нужны ответы, они проваливаются в бездну вопросов.

– Мне не нужен другой Ментат, – продолжала Одрейд. – Мне нужен новатор!

Беллонда продолжала молчать, и Одрейд заговорила вновь:

– Я собираюсь освободить его разум, не тело.

– Я настаиваю на анализе прежде, чем ты откроешь ему все источники и базы данных!

Учитывая обычную манеру Беллонды, это еще довольно мягко. Но Одрейд этому не доверяла. Ей отвратительны были подобные дискуссии – бесконечное перекапывание архивных отчетов. Беллонда души в них не чаяла. Беллонда Архивных Мелочей и наводящих скуку экзерциссов в ненужные подробности! Кому какое дело, если Преподобная Мать Х предпочитает овсянку на снятом молоке!

Одрейд повернулась к Беллонде спиной и стала смотреть на небо на юге. Пыль! Мы снова будем просеивать пыль! Беллонду со всех сторон окружат помощницы. От одной только мысли об этом, Одрейд почувствовала невыносимую скуку.

– Никаких больше анализов, – Одрейд бросила это резче, чем собиралась.

– У меня своя точка зрения, – в голосе Беллонды звучала обида.

Точка зрения? Что мы есть как не сенсорные окна в нашей Вселенной, каждое лишь с точкой зрения?

Всех видов инстинкты и воспоминания… даже Архивы – и ни одно из них не говорит само за себя. Ни одно не имеет значения, пока не сформулировано в живом сознании. Но кто бы он ни был, создающий формулировки устанавливает приоритеты. Весь порядок произволен! Почему эти данные, а не какие-нибудь другие? Любая Преподобная Мать знает, что события происходят в собственном своем потоке, своем собственном относительном окружении. Почему Преподобная Мать Ментат не может действовать исходя из этого знания?

– Ты отказываешься от обсуждения? – спросила Там.

Она что, заодно с Белл?

– Когда я отказывалась от обсуждения? – Одрейд дала выход раздражению. – Я отказываюсь от еще одной архивной карусели Белл.

– Тогда как, в реальности… – вмешалась Беллонда.

– Белл! Не говори мне о реальности!

Пусть-ка это проглотит! Преподобная Мать и Ментат!

Нет никакой реальности. Только наш навязанный всему на свете порядок! Основной постулат Бене Джессерит.

Случалось (и сейчас был как раз такой момент), Одрейд хотелось бы родиться в другой, более ранней эре – римской матроной в длинной череде аристократов, или обложенной ватой викторианкой. Но она заложница времени и обстоятельств.

Навечно в ловушке!

Необходимо взглянуть в лицо и такой возможности.

Возможности того, что будущее Общины заключено в тайных убежищах, в вечном страхе быть обнаруженными. Будущее гонимых. А здесь, в Централи, нам позволят не более одной ошибки.

– Хватит с меня этой инспекции! – Одрейд вызвала личный транспорт и по дороге все поторапливала их вернуться в кабинет.

Что нам делать, если охотницы нападут на нас здесь?

У каждой из них был свой собственный сценарий, небольшая пьеса расписанных реакций. Но каждая Преподобная Мать была в достаточной мере реалистом, чтобы понимать, что ее сценарий может оказаться скорее помехой, нежели помощью.

В рабочей комнате, где утренний свет безжалостно обнажал все предметы, Одрейд тяжело опустилась в кресло и подождала, пока займут свои места Беллонда и Тамейлан.

Никаких больше совещаний с аналитиками из Архивов. На самом деле ей необходимо нечто большее, чем Архивы, большее, чем что-либо из того, что они использовали до сих пор. Вдохновение. Одрейд потерла ногу, – почувствовав дрожь в мускулах. В последние дни ей плохо спалось. А эта инспекция оставила по себе чувство разочарования.

Одна ошибка может положить конец нам всем, а я собираюсь связать нас решением, от которого нет возврата.

Может быть, я все излишне усложняю?

Ее советники спорили с мудреными решениями. Они говорили, что Община должна продвигаться с уверенным постоянством, заранее зная почву впереди. Всему, что они делали, противостояла катастрофа, ожидающая их при малейшем неверном шаге.

И я иду по проволоке над пропастью.

Есть ли у них время на эксперимент, на проверку возможных решений? Все они играют в эту игру. Белл и Там защищали ее от постоянного потока предложений, в которых не было ничего более эффективного, чем их Рассеивание на атомы.

– Мы должны быть готовы убить Айдахо при малейшем признаке того, что он Квизатц Хадерах, – сказала Беллонда.

– У тебя нет никакой работы? Уходите отсюда, обе!

Когда они встали, комната вокруг Одрейд приобрела какое-то враждебное ощущение. Что не так? Беллонда смотрит сверху вниз этим ужасным оценивающим взглядом. Тамейлан кажется гораздо мудрее, чем она может быть.

Что такого в этой комнате?

Вследствие ее функциональности эту комнату распознал бы как рабочую даже человек из докосмических времен. Почему же в ней так чувствуется что-то враждебное? Рабочий стол был рабочим столом, и стулья стояли на удобным местах. Белл и Там предпочитали пульсирующие кресла. Какому-нибудь человеку из Иных Воспоминаний они показались бы странными, и это, как она подозревала, окрашивало и ее к ним отношение. Ридьюлийские кристаллы, возможно, поблескивают странно, непонятно пульсирует и мигает в них свет. Могут удивлять танцующие над столом сообщения. И другие инструменты могут показаться чужими древнему человеку, разделяющему ее сознание.

Но я чувствую это все, как чужое.

– С тобой все в порядке. Дар? – озабоченно спросила Там.

Одрейд отмахнулась от вопроса, но ни одна из женщин не сдвинулась с места.

В ее голове происходило что-то, что никак не удавалось свалить на долгие часы работы и недостаток отдыха. Не первые ей казалось, что она работает в чуждых ей условиях. Предыдущей ночью, перекусывая за этим столом, поверхность которого тогда, как и сейчас, была завалена Приказами о назначении, она обнаружила, что просто сидит и смотрит на неоконченную работу.

Какую Сестру можно снять с какого поста для этого ужасного Рассеивания? Как им увеличить шансы на выживание тех немногих песчаных форелей, которых увозили с собой Сестры? Как правильно распределить меланж? Не стоит ли подождать, прежде чем отправлять в неизвестность Сестер? Подождать, вдруг удастся выудить у Скитейла, как произвести спайс в акслотль-автоклавах?

Одрейд вспомнила, что ощущение чуждости окружения возникло у нее в тот момент, когда она жевала сандвич. Она стала рассматривать его, приоткрыла. Что это такое, что я ем? Куриная печенка с луком на ломте лучшего в Доме Ордена хлеба.

Вопросы о мелочах собственной будничной жизни, возможно, в этом все дело. Но они лишь часть этого ощущения чуждости.

– Ты выглядишь больной, – сказала Белл.

– Просто слабость, – солгала Одрейд. Они, конечно, знали, что она лжет, но кто станет оспаривать ее слова? – Вы обе, наверное, так же устали, – теплые чувства в голосе Великой Матери.

– Ты подаешь дурной пример, – не удовлетворилась Белл.

– Кто? Я? – Белл иногда удавалось пронять шуткой.

– Проклятье, ты прекрасно это знаешь.

– Это твое проявление чувств, – сказала Тамейлан.

– Даже к Белл.

– Мне не нужна твоя проклятая привязанность! Это неправильно.

– Только если я позволю этому руководить моими решениями. Только тогда.

– Некоторые полагают, что ты опасно романтична, Дар, – голос Белл упал до шепота. – Ты знаешь, к чему это может привести.

– Привлечь на мою сторону Сестер по причине иной, нежели наше выживание. Ты это имеешь в виду?

– Иногда у меня просто голова от тебя болит. Дар!

– Это мое право и моя обязанность – доставлять тебе головную боль. Как только твоя голова перестает болеть, ты становишься неосторожна. Привязанность тебя беспокоит, а ненависть нет.

– Я знаю свой недостаток.

Будучи Преподобной Матерью, ты не можешь этого не знать.

Рабочая комната снова стала знакомым местом, но теперь Одрейд знала источник этого враждебного чувства. Она думала об этом месте, как части древней истории, смотря на него так, как если бы ее давно уже не было в живых. Так это скорее всего и будет, если ее план будет успешным. Она знала, что ей теперь делать. Пришло время открыть первый шаг.

Осторожно.

Да, Тар, я буду так же предусмотрительна, как и ты.

Возможно, Там и Белл и стары, но, когда этого требует необходимость, ум их по-прежнему остер.

Одрейд остановила взгляд на Белл:

– Обычай. Наш обычай, Белл, не отвечать насилием на насилие, – она подняла руку, останавливая возражения Белл. – Да, насилие вызывает только насилие, и маятник раскачивается, пока не погибают те, кто его раскачал.

– О чем ты думаешь? – потребовала Там.

– Может быть, стоит подбросить быку более яркую приманку.

– Мы не осмелимся. Слишком рано.

– Но мы не смеем также и сидеть здесь, бессмысленно ожидая, что они нас найдут. Лампадас и другие наши катастрофы показали, что произойдет, когда они появятся здесь. Когда, не если.

И пока она говорила, Одрейд чувствовала, как под ней разверзается пропасть, а кошмарная охотница с топором подходит все ближе. Ей хотелось погрузиться в кошмар, повернуться и увидеть ту, что столкнет их в пропасть, но она не осмеливалась. Эту ошибку совершил Квизатц Хадерах.

Ты не видишь будущее, ты его создаешь.

Тамейлан хотела знать, почему Одрейд подняла эту тему:

– Ты передумала. Дар?

– Нашему голе Тэгу уже десять лет.

– Он еще слишком мал для того, чтобы пытаться вернуть ему память, – сказала Беллонда.

– А для чего мы создали его, как не для насилия? – спросила Одрейд. – О, да! – воскликнула она, перебивая возражения Там. – Тэг не всегда решал наши проблемы насилием. Мирный Ваша мог склонить врагов разумными словами.

– Но Чтимые Матре могут никогда не согласиться на переговоры, – раздумчиво сказала Там.

– Если мы только не доведем их до последней черты.

– Я думаю ты предлагаешь слишком резкий курс, – сказала Белл. Естественно для Белл, сделать вывод Ментата.

Одрейд сделала глубокий вздох и перевела взгляд на рабочий стол. Наконец-то. Тогда рано утром, когда она вынула новорожденного гхолу из этого кощунственного «автоклава», она почувствовала, как ее поджидает это вот мгновение. Уже тогда она знала, что ей до срока придется подвергнуть этого гхолу суровому испытанию.

Потянувшись под стол, Одрейд подключила поле вызова. Двое ее советников молча ждали, понимая, что она собирается сказать нечто крайне важное. В одном Великая Мать могла быть твердо уверена – ее Сестры слушали ее очень внимательно, с напряжением, которое польстило бы всякому, кто был более привязан к собственному эго, чем Преподобная Мать.

– Политика, – сказала Одрейд.

Это заставило их напряженно застыть, превратившись в слух. Многозначительное слово. Когда вступаешь в политику Бене Джессерит, торжественным парадом ведя свои силы от склона к вершине, становишься узником ответственности. Взнуздываешь себя обязанностями и решениями, привязывающими тебя к жизням тех, кто от тебя зависит. Вот что на самом деле связывало Общину Сестер с Великой Матерью. Одно это слово сказало советникам и сторожевым псам за глазками ком-камер, что Первая среди равных приняла решение.

Все они услышали негромкий звук шагов кого-то, кто подошел к двери рабочей комнаты. Одрейд коснулась белой пластины в правом углу стола, дверь за ее спиной отворилась, и на пороге появилась Стегги, ожидающая приказаний Великой Матери.

– Приведи его, – приказала Одрейд.

– Да, Великая Мать, – сказано почти без эмоций. Внушающая надежды послушница – эта Стегги.

Стегги исчезла, потом вернулась, ведя за руку Майлза Тэга. Волосы мальчика были светлыми, но у корней уже начинали темнеть, что говорило о том, что когда он повзрослеет, цвет их изменится. Детский нос на узком лице только-только стал приобретать ястребиную угловатость, столь характерную для мужчин из рода Атридесов. Взгляд голубых глаз с настороженным любопытством обежал комнату и тех, кто в ней находился.

– Пожалуйста, подожди снаружи, Стегги.

Одрейд подождала, пока за послушницей закроется дверь.

Тэг стоял, глядя на Одрейд и не проявляя ни малейшего признака нетерпения.

– Майлз Тэг, гхола, – сказала Одрейд, – ты, конечно, помнишь Тамейлан и Беллонду.

Мальчик одарил обеих женщин кратким взглядом, но промолчал. Судя по всему, напряжение, с которым они его рассматривали, нисколько его не трогало.

Тамейлан нахмурилась. С самого начала она была против того, чтобы называть этого ребенка гхолой. Гхолы выращивались из клеток трупов. Этот же был результатом клонирования, точно так же, как и Скитейл.

– Я собираюсь послать его на не-корабль к Дункану и Мурбелле, – продолжала Одрейд. – Кто сможет вернуть Майлзу его изначальную память лучше Дункана?

– Поэтическая справедливость, – согласилась Беллонда. Она не высказывала никаких возражений, хотя Одрейд знала, что без них не обойдется, как только мальчик покинет рабочую комнату. Слишком мал!

– Что она имеет в виду? Что такое поэтическая справедливость? – спросил Тэг, у него пока еще был писклявый голос.

– Когда Баша был на Гамму, он вернул изначальную память Дункану.

– Это действительно больно?

– Так было с Дунканом.

В некоторых решениях нет места жалости.

Одрейд это казалось огромным барьером на пути принятия того факта, что ты можешь принимать собственные решения. Нечто, что ей не потребовалось бы объяснять Мурбелле.

Как мне смягчить удар?

Но бывает, удар невозможно смягчить, бывает, когда более мягким будет сорвать повязки резким кратким движением агонии.

– Этот… этот Дункан Айдахо может вернуть мне мои прошлые воспоминания?

– Может и сделает.

– Не слишком ли мы опережаем события? – задумчиво спросила Тамейлан.

– Я изучал доклады и отчеты о Баша, – сказал Тэг. – Он был знаменитым воином и Ментатом.

– Я полагаю, ты этим гордишься? – похоже, Белл изливает свои возражения на мальчика.

– Не особенно, – ответил он, не моргнув, встретив ее взгляд. – Я думаю о нем, как о ком-то другом. Впрочем, он довольно интересен.

– Кто-то другой, – пробормотала Беллонда и с плохо скрытым несогласием посмотрела на Одрейд. – Ты провела его через курс глубокого учения.

– Как сделала это та, что родила его.

– Я ее вспомню? – спросил Тэг.

– Вспомнишь, – Одрейд улыбнулась ему заговорщицкой улыбкой, какую они не раз делили во время прогулок по фруктовым садам.

– Все?

– Ты вспомнишь все: свою жену, детей, сражения. Все.

– Отошли его! – воскликнула Беллонда.

Мальчик улыбнулся, но продолжал смотреть на Одрейд, ожидая ее приказа.

– Ладно, Майлз, – сказала Одрейд, – скажи Стегги, чтобы она отвела тебя в твою новую комнату на некорабле. Позднее я приду и познакомлю тебя с Дунканом.

– Можно мне поехать у Стегги на плечах?

– Спроси ее.

Импульсивно Тэг кинулся к Одрейд, поднялся на цыпочки и поцеловал ее в щеку.

– Надеюсь, моя настоящая мать была похожа на тебя.

– Очень похожа, – Одрейд похлопала его по плечу. – А теперь беги.

Когда дверь за ним закрылась, Тамейлан со вздохом сказала:

– Так ты не говорила ему, что ты одна из его дочерей!

– Пока нет.

– Ему расскажет Айдахо?

– Если потребуется.

Беллонду мелкие детали не интересовали:

– Что ты затеваешь. Дар?

– Армию возмездия под командованием нашего Ментата-Баши, – ответила за нее Тамейлан. – Это очевидно.

Она захватила приманку!

– Это так? – потребовала ответа Беллонда.

Одрейд одарила их пристальным взглядом:

– Тэг был лучшим из всех, что у нас когда-либо были. Если кто и способен наказать наших врагов…

– Пожалуй, нам стоит начать растить нового голу, – сказала Тамейлан.

– Мне не нравится, что я не знаю, как на него может повлиять Мурбелла, – вмешалась Беллонда.

– А Айдахо будет нам помогать? – осведомилась Тамейлан.

– Он сделает то, о чем попросят его Атридесы.

Одрейд говорила с большей уверенностью, чем чувствовала, но эти слова открыли ей глаза на еще один источник чувства враждебности.

Я вижу нас так, как видит нас Мурбелла! Я способна думать, как думает по меньшей мере одна Чтимая Матре!

x x x

Мы не учим истории, мы воссоздаем опыт. Мы следуем цепи последствий – следам зверя в лесу.

Загляните за наши слова и вы увидите протяженную кривую общественного поведения, которой не касался до сих пор ни один историк.

Бене Джессерит Паноплиа Пропетикус

Скитейл насвистывал, вышагивая по коридору перед своими апартаментами. Взад и вперед, взад и вперед. Свист.

Пусть они привыкнут к моему свисту.

Под свист он составил слова песенки: «Сперва Тлейлаксу не говорит». Вновь и вновь слова перекатывались в его мозгу. Они не смогут использовать его клетки для того, чтобы восполнить генетическую брешь и выведать его секреты. Они должны прийти ко мне с дарами.

Одрейд заглянула к нему «по пути на беседу с Мурбеллой». Она часто упоминала при нем пленную Чтимую Матер. В этом была какая-то цель, о сути которой он никак не мог догадаться. Угроза? Всегда возможно. Со временем и это будет раскрыто.

– Я надеюсь, вас не гнетут никакие страхи, – сказала Одрейд.

Они стояли в нише у окошка, через которое ему поставляли еду, он как раз ожидал появления ленча. Меню никогда не было полностью в его вкусе, но приемлемо. Сегодня он попросил даров моря. Невозможно предугадать, какую форму это примет.

– Страхи? Бояться вас? Ах, дорогая Великая Мать, я бесценен для вас живой. Чего же мне бояться?

– Мой Совет воздержался от решения относительно вашей просьбы.

Этого я и ожидал.

– Ошибочно ставить меня в затруднительное положение, – сказал он. – Ограничивает для вас возможности выбора. Ослабляет вас.

На то, чтобы составить эти фразы, у него ушло несколько дней, и теперь он ждал, какой эффект они произведут.

– Зависит от того, как использовать инструмент, Мастер Скитейл. Некоторые инструменты ломаются, если их использовать неправильно.

Будь ты проклята, ведьма!

– Испытываете вплоть до угасания. Великая Мать? – улыбнулся Тлейлаксу, показывая острые клыки.

– А вы действительно ожидаете, что я придам вам сил? – позволила она себе одну из редких вспышек юмора. – За что теперь торгуетесь, Скитейл?

Я уже больше не Мастер Скитейл. Ударь ее клинком плашмя!

– Вы Рассеиваете Сестер в надежде, что кто-нибудь из них избежит разрушения. А каковы экономические последствия ваших истерических действий?

Последствия! Они всегда говорят о последствиях.

– Мы пытаемся выиграть время, Скитейл, – очень мрачно.

Этому он уделил мгновение молчаливого раздумья. За ним следят глаза ком-камер. Никогда не забывать об этом! Экономика, ведьма! Странное это место для торговли – ниша у окошка выдачи пищи, подумалось ему. Дурное управление экономикой. Управленческая суета, планирование и стратегические совещания должны проходить за закрытыми дверями, в верхних комнатах, вид из окон которых не отвлекает функционеров от дел, которые оказались у них на руках.

Череда воспоминаний из его прошлых жизней отказывалась принимать происходящее. Необходимость. Люди совершают свои торговые сделки где придется – на палубах кораблей, на замусоренных улицах, полных пробегающих мимо клерков, в просторных залах традиционной биржи, где над их головами бегут строки информации, видной всем.

Планирование и стратегия могут исходить из этих верхних комнат, но свидетельства их деятельности, как обычная информация на бирже – видны всем.

Так пусть подглядывают ком-камеры.

– Каковы ваши намерения относительно меня. Великая Мать?

– Сохранять вас живым и полным сил.

Осторожно, осторожно.

– Но не давать мне свободы действий.

– Скитейл! Вы говорите об экономике, а потом хотите получить что-то свободно?

– Но мои силы вам немаловажны?

– Верьте этому!

– Я вам не доверяю.

Именно в этот момент окошко решило выбросить на поднос тарелки: блюдо с белой рыбой под изысканным соусом. Он уловил запах трав. В высоком стакане вода с запахом меланжа. Зеленый салат. Одна из немногих их удач. Он почувствовал, как рот у него наполняется слюной.

– Наслаждайтесь своим ланчем. Мастер Скитейл. В нем нет ничего, что могло бы повредить вам. Разве это не мера доверия? – Когда он не ответил, Одрейд продолжала: – Какое отношение к нашей сделке имеет доверие?

В какую игру она играет теперь?

– Вы рассказали мне, что планируете для Чтимых Матер, но не сказали ничего о своих намерениях в отношении меня, – он и сам понимал, что звучит это жалобно. Ничего не поделаешь.

– Я намереваюсь заставить Чтимых Матер осознать, что и они смертны.

– Как это вы делаете со мной!

Не промелькнуло ли в ее глазах удовлетворение?

– Скитейл, – как мягок ее голос, – люди, которых заставили что-то осознать таким образом, действительно слушают. Они слышат тебя, – Одрейд глянула на его поднос. – Может быть, вам хотелось бы чего-нибудь особенного?

Насколько возможно, он попытался взять себя в руки:

– Может, немного стимулирующего напитка. Он помогает, когда мне нужно подумать.

– Конечно. Я прослежу, чтобы его доставили немедленно.

Одрейд перенесла свое внимание с ниши на главную комнату его апартаментов. Он наблюдал за Преподобной Матерью, отмечая те места, где она останавливалась, ее взгляд переходил с места на место, с предмета на предмет.

Все на своих местах, ведьма. Яне животное в своей норе. Вещи должны лежать удобно в тех местах, где я могу найти их, даже не думая об этом. Да, то у моего кресла – стимулирующие карандаши. Так я прибегаю к карандашам, но я не потребляю алкоголь. Заметила?

Появившийся стимулятор имел привкус какой-то горькой травы, на определение которой у Скитейла ушло несколько секунд. Касмине. Генетически модифицированный усилитель крови из фармакопеи Гамму.

Она собиралась напомнить ему о Гамму? Они так изобретательны, эти ведьмы!

Подшучивала над ним в вопросе экономики. Ее колкость все еще продолжала жечь его, когда он повернул назад в конце коридора и возобновил свою послеобеденную прогулку, потом перешел на быстрый шаг, спеша к себе гостиную. Какой клей не давал, на самом деле, распасться Старой Империи? Многое, какие-то моменты были серьезными, какие-то мелкими, но в основном экономика. Связующие нити, о которых часто думают, как об удобствах. А что сдерживало их от того, чтобы не взорвать планеты друг друга? Великая Конвенция. «Взорви кого-нибудь, и мы объединимся, чтобы взорвать тебя».

У самой своей двери он остановился как вкопанный, ошеломленный пришедшей ему в голову мыслью.

Что это? Как наказания, может быть, достаточно, чтобы остановить жадных неверных? Или все дело в клее, составленном из чего-то неуловимого? Может, все дело во мнении равных тебе? Но что если равные тебе не гнушаются никакой непристойности? Ты свободен делать все, что хочешь. И это кое-что говорило о Чтимых Матер. Вот уж точно.

Он тосковал по келье сарга, где мог бы обнажить, излить свою душу.

Ягхиста больше нет! Неужто я последний Мастер?

Он чувствовал давящую пустоту в груди. Каждый вдох давался с трудом. Может быть, наилучшим выходом было бы торговаться с женщинами Шайтана более открыто.

Нет! Это сам Шайтан искушает меня!

В свои апартаменты он вступил очищенным.

Я должен заставить их заплатить. Дорого заплатить. Дорого, дорого, дорого. Каждое «дорого» сопровождалось шагом в сторону кресла. Усевшись, он автоматически потянулся за стимулирующим карандашом. Вскоре его мысли набрали скорость, выстраиваясь в восхитительные боевые порядки.

Они даже не догадываются, насколько хорошо я знаю икшианский корабль. Он весь здесь, у меня в голове.

Следующий час он провел, решая, как запечатлеть эти мгновения, когда придет ему время рассказывать соратникам о триумфе над повинда. С Божьей помощью!

Это будет ослепительный рассказ, исполненный драматизма и напряжения его испытаний. История, в конце концов, всегда пишется победителями.

x x x

Говорят, что Великой Матери ничем нельзя пренебрегать – бессмысленный афоризм, до тех пор пока до тебя не дойдет иное его значение: Я – служанка всех моих Сестер. И они критическим взором следят за своей служанкой. Мне нельзя тратить слишком много времени ни на общие вопросы, ни на будничные мелочи. Поступки Великой Матери должны выказывать глубокую проницательность, иначе ощущение беспокойства захлестнет даже самые отдаленные уголки нашего Ордена.

Дарви Одрейд

То, что Одрейд обычно называла «мое я служанки», этим утром отравило ее прогулку по залам Централи.

Управляющая не в духе! Одрейд совсем не нравилось то, что она видела.

Мы слишком глубоко завязли в наших сложностях, почти потеряли способность отделять мелкие проблемы от по-настоящему серьезных.

Что случилось с их совестью?

Хотя некоторые это отрицали, Одрейд знала, что совесть Бене Джессерит все же существует. Но они так перекрутили ее, вылепили из нее нечто такое, что нелегко распознать сразу.

Ей отвратительно было вмешиваться в эти решения, принимаемые во имя выживания Миссионария (со своими вечными иезуитскими аргументами!) – все уклонялось от чего-то более требовательно, чем человеческие суждения. Тиран знал это.

Быть человеком – вот в чем все дело. Но прежде чем быть человеком, нужно нутром чувствовать это.

Никаких клинических ответов! Все упиралось в обманчивую простоту, чья сложная природа проявлялась, когда кто-то пытался воспользоваться ею как инструментом.

Как я.

Загляни внутрь самого себя, чтобы увидеть кто и что, по твоему мнению, ты есть. Ничто иное не будет столь действенно.

Так что же я есть?

– Кто задает этот вопрос? – ответила на это колкостью Иная Память.

Одрейд рассмеялась вслух, и проходящая мимо Проктор по имени Прэшка уставилась на нее в глубоком недоумении.

– Хорошо, чувствовать, что ты жива. Помни это, – махнув ей рукой, сказала Одрейд.

Прэшка, прежде чем отправиться по своим делам, изобразила слабую улыбку.

Так кто спрашивает: Что я такое?

Опасный вопрос. То, что она задавала его, переносило Одрейд в некую Вселенную, где ничто не было вполне человеческим. Ничто не соответствовало неопределенному искомому. Все вокруг нее, клоуны, дикие звери и марионетки, отзывались на движение невидимых нитей. И она чувствовала, как дергающаяся нить заставляет двигаться и саму ее.

Одрейд продолжала идти по коридору к входу в капсулу, которая по трубе доставила бы ее в ее апартаменты.

Нити. Что приходит вместе с яйцом? Мы уклончиво говорим о «разуме в его начале». Но чем я была, прежде чем меня не сформировало оказываемое жизнью давление?

Недостаточно искать чего-то «естественного». Никаких «Благородных Диких». Таких за свою жизнь она видела немало. Управляющие ими нити отчетливо видны любой из Дочерей Джессера.

Внутри себя она ощущала как бы некоего надсмотрщика, а сегодня сильно вдвойне. Это была сила, которой она иногда избегала или не слушалась. Надсмотрщик говорил: «Усиливай свои таланты. Не отдавайся на волю течению. Плыви! Используй его или утони!»

С захватывающим дух ощущением близкой паники, она вдруг осознала, что едва-едва удержала в себе человеческое, что едва не дошла до того края, где можно его потерять.

Я слишком яростно пытаюсь мыслить как Чтимая Матре! Манипулируя и маневрируя всем, кем только возможно. И все во имя выживания Бене Джессерит!

Белл говорила, что нет таких границ, какие отказалась бы преступить Община ради сохранения Бене Джессерит. В этой похвальбе, возможно, и заключалась крупица правды, но это правда всей похвальбы. На самом деле существовали вещи, которых не сделала бы ни одна Преподобная Мать даже для того, чтобы спасти Общину.

Мы не заступим дорогу Золотой Тропе Тирана.

Выживание человечества выше сохранения Общины. Иначе наш Грааль возмужания человечества бессмыслен.

Но какие же опасности подстерегают лидера, окруженного подчиненными, которые жаждут, чтобы им сказали, что делать. Как мало они знают о том, что создают своими требованиями. Лидеры совершают ошибки. И эти ошибки, умноженные числом не задающих ни единого вопроса последователей, неизбежно приводят к глобальным катастрофам.

Поведение леммингов.

Правильно, что Сестры так тщательно следят за ней. Всем правительствам необходимо пребывать под подозрением во время своего пребывания у власти, это относится и к руководству Общины. Не доверяйте ни одному руководству! Даже моему!

Они следят за мной в это самое мгновение. Мало что укроется от требовательного внимания моих Сестер. А план мой они узнают, когда наступит его время.

Для того чтобы смотреть в лицо факту ее великой Власти над Общиной требовался постоянный процесс внутреннего очищения. Яне искала этой власти. Она была мне навязана. И она подумала: Власть привлекает коррумпированных. Подозревай всех, кто к ней стремится. Ей ли не знать, сколь велики шансы того, что подобные люди восприимчивы коррупции или уже потонули в ней.

Одрейд сделала себе заметку написать и передать в Архивы дополнение к Коде. (Пусть Белл попотеет! ): «Власть надо всеми нашими делами следует предоставлять тем, кто не желает принимать ее и то, при условии, увеличивающем это нежелание».

Совершенное описание Бене Джессерит!

– С тобой все в порядке. Дар? – раздался от двери подъемной капсулы голос Беллонды. – Ты… странно выглядишь.

– Мне просто пришло в голову, что я кое-что должна сделать. Ты выходишь?

Пока они менялись местами, Беллонда смотрела на нее в упор, потом поле капсулы охватило Одрейд и унесло от этого изучающего взгляда.

Войдя в комнату, Одрейд увидела, что стол ее снова завален кристаллами, содержащими доклады о проблемах, которые, по мнению ее помощниц, лишь она одна могла разрешить.

Политика, вспомнилось Одрейд, пока она усаживалась за рабочий стол, чтобы вновь взвалить на себя весь этот груз. Там и Белл ясно слышали, что она вчера сказала, но у них нет ни малейшего представления о том, что их попросят поддержать. С каждым днем они все более обеспокоены. Как им и следует.

Элементы политики заключает в себе почти каждая проблема, подумала она. В то время как разжигались страсти, на сцену все более явно выходили политические силы. Это навесило ярлык «ложь!» на ту давнюю чушь о «разделении церкви и государства». Ничто так не восприимчиво к разгулу страстей, как религия.

Ничего удивительного в том, что мы не доверяем эмоциям.

Не всем, конечно, эмоциям. Только лишь тем, от которых невозможно избавиться в момент необходимости: любви, ненависти. Позволь себе немного гнева, но держи его на коротком поводке. Вот во что верили Сестры. Совершеннейшая чушь!

Золотая Тропа Тирана сделала их ошибку недопустимой. Золотая Тропа постоянно оставляла Бене Джессерит где-то на задворках. Как можно приказывать бесконечности!

Но постоянный вопрос Белл не имеет ответа: «Чего он от нас хотел?» Что он хотел заставить нас предпринять, манипулируя нами так? (Как мы манипулируем другими!) К чему искать значения, если никакого нет? Ты пошла бы по дороге, если знаешь, что она никуда не ведет?

Золотая Тропа! Пунктирный след в воображении великого. Бесконечность

– это нигде! И конечный ум отступает перед препятствием. Именно здесь находили Ментаты взаимные проекции, всегда порождающие больше вопросов, чем ответов. Это пустой Грааль тех, кто, вперив взгляд в бесконечный круг, ищет «объяснения всему».

Ищет своего собственного доброго Бога!

Ей было трудно осуждать их. Ум теряется перед лицом бесконечности. Пустота! Алхимики всех веков, как сборщики мусора, склонившиеся над своими узлами тряпья, говорили: «Здесь должен быть где-то некий порядок. Если постараться, я, конечно же, отыщу его».

И всегда единственным порядком был тот, что они создавали сами.

Так вот оно что, Тиран! Шут, фигляр! Ты знал это. Ты говорил: «Я создам вам порядок, чтобы вы следовали ему. Вот тропа. Видите ее? Нет! Не смотрите туда. Это путь Голого Короля (чья нагота видна лишь детям да безумцам). Не отвлекайтесь от того, на что я указываю вам. Это – моя Золотая Тропа. Разве немилое название? Вот оно, все здесь, и все здесь и пребудет».

Тиран, ты был всего лишь еще одним клоуном. Указывая нам в бесконечное восстановление того утерянного и одинокого кома дерьма в нашем общем прошлом.

Мы знали, что человеческая Вселенная никогда не станет чем-то большим, чем разрозненными общинами со слабой спайкой между ними, когда мы будем Рассеяны. Общая традиция рождения ушла так далеко в наше прошлое, что картины ее, несомые потомками, давно искажены. Преподобные Матери несут в себе оригинал, номы не можем навязать его тем, кому он не нужен. Видишь, Тиран? Мы слышали тебя: «Пусть они придут попросить об этом! Тогда и только тогда…»

Вот почему ты сохранил нас, ты атридесовский ублюдок! Вот почему мне надо приниматься за работу.

Несмотря на явную опасность своему ощущению человеческого, Одрейд знала, что будет продолжать подстраивать свой разум под мышление Чтимых Матре. Мне нужно думать, как они.

Проблема охотника: ее разделяют хищник и жертва. Это не совсем дело иголки в стоге сена. Скорее вопрос выслеживания на территории, переполненной знакомыми и незнакомыми знаками. Обманы Бене Джессерит гарантировали, что знакомое причинит Чтимым Матре по меньшей мере столько же беспокойства и неприятностей, сколь и незнакомое.

Но что они сделали для нас?

Межпланетная коммуникация работала на благо гонимым. Ограничена экономикой на миллионы лет. Не так уж и много ее, за исключением Важных Лиц и Торговцев. «Важный» – здесь означало то же, что и всегда: богатый, могущественный – банкиры, чиновники, курьеры. Военные. Ярлык «важный» принадлежал многим категориям: дипломаты, антрепренеры, медицинский персонал, квалифицированные техники, шпионы и другие профессионалы. Это немногим отличалось от времен массонских лож на Старой Земле. В основном разница была в численности, качестве и изощренности. И границы их оставались столь же прозрачны, как и всегда.

Ей показалось важным когда-нибудь вновь вернуться к этой мысли, поискать недостатки.

Великая масса привязанного к своим планетам человечества говорила о «молчании космоса», имея в виду, что они не могут позволить себе подобные путешествия или коммуникацию. Большинство людей знали, что новости, доходящие до них через этот барьер, служат чьим-то интересам. Всегда так было.

На поверхности планеты необходимость избегать последствий радиации диктовала использование наземных систем: капсул, гонцов, световых передач и многочисленных передвижений. Важны были секретность и шифровки не только между планетами, но и на них.

Одрейд виделось это как система, в которой Чтимые Матре смогут перехватывать сообщения, если только найдут точку входа в нее. Охотницам необходимо начинать с расшифровки системы, но тогда: откуда начинается след к Дому Ордена?

Неподдающиеся выслеживанию не-корабли, икшианские машины и Навигаторы Гильдии – все это вносило свой вклад в покрывало молчания, окутывающее планеты, покрывало непроницаемое для всех, за исключением немногих избранных. Не дать охотницам исходной точки!

Одрейд надолго и глубоко задумалась. А потому появление в рабочей комнате Великой Матери незадолго до перерыва на ленч стареющей Преподобной Матери с планеты, куда ссылали в наказание, оказалось для нее настоящей неожиданностью. Архивы идентифицировали ее: Имя: Дортуила. Много лет назад выслана в район специальной подготовки за непростительное нарушение. А память дополнила: «Непростительным нарушением» было что-то вроде любовного романа. Одрейд не стала запрашивать деталей. Но, тем не менее, часть из их все же поступила. (Снова вмешивается Беллонда! ). Эмоциональный переворот во время изгнания Дортуйлы заметила Одрейд. Бесполезные попытки любовника предотвратить расставание.

Одрейд даже вспомнила какие-то слухи о проступке Дортуйлы. «Преступление Джессики!» Немало ценной информации поступает посредством слухов. Куда, дьявол ее побери, направили Дортуйлу? Неважно. В данный момент совсем неважно. Важнее: Почему она здесь? Почему она решилась на поездку, которая может навести на наш след охотниц?

Одрейд спросила об этом объявившую о прибытии Стегти, но та не знала.

– Она говорит, что эти сведения предназначены только для ваших ушей. Великая Мать.

– Только для меня? – Одрейд едва не хмыкнула, подумав о постоянном мониторинге (надзоре было бы лучшим определением) каждого ее поступка. – Эта Дортуила не сказала, почему она здесь?

– Те, кто сказал мне прервать вас. Великая Мать, просили передать, что, по их мнению, вам стоит увидеться с ней.

Одрейд поджала губы. Сам факт того, что изгнанная Преподобная Мать проникла так далеко, уже возбудил ее любопытство. Проявив настойчивость. Преподобная Мать могла прорвать обычные барьеры, но эти – ординарными не были. Значит, причина появления Дортуйлы уже была названа. Другие выслушали ее и дали ей допуск. Совершенно очевидно, что Дортуйла не стала полагаться на хитрость, чтобы уговорить своих Сестер. Результатом этого был бы немедленный отказ. Нет времени для подобной чуши! Так значит она учла цепь приказов. Ее действия говорили о тщательной оценке ситуации, само по себе информация внутри того, чтобы она ни собиралась сказать.

– Приведи ее.

На ее далекой планете возраст был милосерден к Дортуйле. Годы проглядывали лишь в моршинках вокруг глаз и рта. Капюшон робы скрывал ее волосы, но взгляд ярких глаз, смотревших из-под его оторочки, был настороженным и проницательным.

– Почему ты здесь? – тон Одрейд говорил: «Лучше бы, во имя всех богов, твоим сведениям быть важными».

История Дортуйлы была вполне прямолинейна. Она и еще три Преподобных Матери говорили с бандой футаров из Рассеивания. Пост Дортуйлы был выбран за отдаленность и ей было предложено доставить в Дом Ордена сообщение. Дортуйла сказала, что пропустила эту просьбу через ясновидцев и видящих правду, напомнив тем самым Великой Матери, что и на отсталой планете может быть какой-то талант. Сочтя сообщение правдивым и с ободрения Сестер Дортуйла приняла меры быстро, но и не забывая об осторожности.

«Все путем отправки на нашем не-корабле» – вот как она это сформулировала. Корабль, по ее словам, мал, типа кораблей контрабандистов.

– Им может управлять один человек.

От самого послания голова шла кругом. Футары заявляли о своей готовности заключить союз с Преподобными Матерями против Чтимых Матре.

Какими силами командуют сами футары, достаточно сложно оценить, – сказала Дортуйла. – Они отказались сказать, когда я их об этом спросила.

Одрейд не раз приходилось иметь дело с историями о футарах. Убийцы Чтимых Матре? Было достаточно причин, чтобы в это поверить, но способности футаров приводили в некоторое недоумение, особенно если учитывать доклады с Гамму.

– Сколько человек было в этой группе?

– Шестнадцать футаров и четверо Водящих. Так они себя и называли Водящими. Они говорили также, что Чтимые Матре обладают опасным оружием, которое они могут использовать лишь однажды.

– Ты упоминала только футаров. Кто такие эти Водящие? И что за секретное оружие?

– Я воздержалась от упоминания о них. Они производят впечатление людей, в пределах вариаций, отмеченных для Рассеивания. Их четверо: трое мужчин и одна женщина. Что касается оружия, они отказывались рассказать чтолибо еще.

– Производят впечатление людей?

– В том то и дело. Великая мать. Моим первым, довольно странным впечатлением было, что это Танцующие Лица. Но ни один из критериев определения Танцующих Лиц не дал положительного ответа. Ферономы негативны. Жесты, выражения – все негативно.

– Только это первое впечатление?

– Я не могу этого объяснить.

– А что футары?

– Совпадают с описанием. Люди по внешнему виду, но с яркими кошачьими признаками. Происхождение из семейства кошачьих, на мой взгляд.

– Таково же мнение и других.

– Они способны говорить, но это обрывочная галака. Скопление слов, как мне кажется. «Когда есть? „, „Ты госпожа милая“, „Хочу чесать голову“. «Сесть здесь?“ Они слушаются одного взгляда Водящих, но не боятся их. У меня создалось впечатление, что между Водящими и футарами существуют скорее взаимные уважение и приязнь.

– Зная насколько это рискованно, почему эти сведения показались важными настолько, чтобы доставить их немедленно?

– Это люди из Рассеивания. Их предложение альянса – доступ туда, откуда происходят Чтимые Матре.

– Ты, конечно, спрашивала о них. И об условиях в Рассеивании.

– Никакого ответа.

Просто констатация факта. Ни у кого нет права на насмешку над изгнанной Сестрой, какое бы облако не омрачало ее прошлого. Следует задать еще ряд вопросов. Одрейд задавала их, тщательно наблюдая за реакцией пожилой женщины при ответах.

Что-то в служении Дортуйлы, может быть, многие годы раскаяния, смягчило ее, но оставило в неприкосновенности стойкость Бене Джессерит. Она говорила с естественной неспешностью. Ее жесты были плавными и мягкими. На Одрейд она смотрела с добротой и участием. (Вот он недостаток, за который приговорили ее Сестры: цинизм Бене Джессерит здесь был загнан в самый темный угол.) Дортуйла вызвала интерес Одрейд. Она говорила с Великой Матерью как сестра с сестрой, и за ее словами просматривался недюжинный и хорошо тренированный ум. Ум, закаленный напастями за долгие годы на ссыльной планете. Теперь делает все, что он нее зависит, чтобы возместить прегрешение юности. Никакой попытки казаться далекой от времени и ничего не понимающей в нынешнем положении дел. Отчет сокращенный до сути. Спокойно дает понять, что обладает возможного более полным сознанием необходимости. Склонилась перед решением Великой Матери и предупреждением об опасности своего визита, но тем не менее сочла, что «вы должны получить эту информацию».

– Я убеждена, что это не ловушка.

Манера Дортуйлы вести себя была выше всяких похвал. Прямой взгляд, в глазах и на лице приличествующая Преподобной Матери сдержанность, но никаких попыток скрыть чего бы то ни было. Одна эта маска даст Сестре правильное представление о той, кто перед ней сидит. Дортуйла действовала повинуясь чувству срочности. Однажды она совершила глупость, но это давно в прошлом.

Как называлась эта ссыльная планета?

Проектор на рабочем столе выдал название: Баззел.

Это имя заставило Одрейд встрепенуться. Баззел! Пальцы ее забегали по консоли, которая подтвердила воспоминания. Баззел: большую часть поверхности занимает океан. Холодная. Очень холодная. Рукотворные острова, размером не более крупного не-корабля. Бене Джессерит когда-то сочла Баззел наказанием. Отрицательный урок: «Осторожно, девочка, или тебя сошлют на Баззел». Тут Одрейд вспомнился другой ключевой момент: камни Су. Баззел был тем местом, где удалось натурализовать исключительно морское существо, чолистер, стирающийся щиток которого создавал необычайно красивые тьюморы, одни из самых ценимых во вселенной драгоценностей.

Камни Су.

Дортуйла носила один такой – он был вставлен в брошь, скрепляющую ворот ее накидки. В свете плавающих ламп камень отливал то розовато-лиловым, то неуловимо меняющимся светом морской воды. Размером он был больше человеческого глаза и носимый так на виду являлся знаком богатства. Впрочем, там на Баззеле они, наверное, не так уж ценят подобные побрякушки. Собирают их на пляже.

Камни Су. Это имело немало значение. По праву Бене Джессерит Дортуйла часто заключала сделки с контрабандистами. (Возьмите, например, ее не-корабль). С этим следовало обращаться с осторожностью. Вне зависимости от сестринского разговора здесь все же Великая Мать и ссыльная Преподобная Мать.

Контрабанда. Основное преступление для Чтимых Матре и тех, кто не смирился с фактом того, что невозможно навязать исполнение всех законов. Сворачиваемое пространство ничем не изменило контрабандной торговли, разве что упростила мелкие вылазки. Мелкие не-корабли. Насколько маленьким возможно сделать такой корабль? Пробел в знаниях Великой Матери. Его восполнили данные Архивов: «Диаметр – 140 метров».

Значит, довольно маленький. Камни Су представляли из себя груз привлекательный сам по себе. Критическим экономическим барьером являлось Сворачиваемое Пространство: насколько ценен груз по сравнению с размером и массой? На перевозку массивных грузов могли потребоваться тысячи и тысячи соларов. Камни Су притягивают контрабандистов как магнит. Для Чтимых Матре они также представляют особый интерес. Простая экономика? Всегда обширный рынок. Эти камни притягивают контрабандистов с той же силой, что и меланж, теперь когда Гильдия так беспечно его расходует. Гильдия всегда хранила по складам запасы спайса, каких должно хватить не на одно поколение.

Они думают, им у дастся купить иммунитет от Чтимых Матре! Но это давало нечто, что как смутно угадывала Великая Мать, можно будет повернуть в свою пользу. В своем безумном гневе Чтимые Матре разрушили Дюну, единственный из известных естественных источников меланжа. По-прежнему не заботясь о последствиях (что однако странно) они уничтожили население Тлейлакс, чьи акслоть-автоклавы наполняли спайсом Старую Империю.

А у нас есть существа, способные воссоздать Дюну. У нас также, возможно, единственный из оставшихся в живых мастер Тлейлаксу. Где-то в мозгу Скитейла скрыт способ превратить автоклавы в рог изобилия, который будет изливать меланж. Если нам удастся заставить его поделиться этим.

Сейчас непосредственную проблему представляла собой Дортуйла. Эта женщина преподносила свои идеи с краткостью, которая делала ей честь. Водящие и их футары, говорила она, обеспокоены чем-то, о чем они не хотят говорить. Дортуйла поступила умно, что не пыталась испробовать на них тактики убеждения Бене Джессерит. Никогда нельзя сказать, как отреагируют люди из Рассеивания. Но что их встревожило?

– Какая-то иная угроза, нежели Чтимые Матре, – предположила Дортуйла. Она не рискнула сказать большего, но возможность такого существовала, и ее следовало рассмотреть.

– Существенно то, что они говорят, что желают союза, – сказала Одрейд.

– Объединение для решения общей проблемы, – вот как они выразили это.

Несмотря на проверку ясновидением, Дортуйла советовала лишь осторожное исследование предложения.

Почему вообще отправляться на Баззел? Потому что Чтимые Матре просмотрели Баззел или ошибочно сочли его малозначимым?

– Маловероятно, – решительно сказала Дортуйла.

Одрейд согласилась. Дортуйла, вне зависимости от того, какую грязную работу она изначально была отправлена исполнять, теперь управляла ценной собственностью и, что более важно, она была Преподобной Матерью с собственным не-кораблем, который доставил бы ее к Великой Матери. Она знала местонахождение Дома Ордена, что безусловно было бы для охотниц бесполезно. Они знают, что Преподобная Мать скорее убьет себя, чем выдаст этот секрет.

Проблемы складывались в проблемы. Но прежде всего будем Сестрами. С уверенностью можно сказать, что Дортуйла правильно расценит мотивы Великой матери. Одрейд перевела разговор на более личные вопросы.

Это прошло хорошо. Дортуйлу перемена темы явно позабавила, но она была согласна поболтать.

У Преподобных Матерей в одиночестве отправляющих свое служение на отдаленных планетах часто возникало то, что Сестры называли «другими интересами». В прошлые времена это звалось «хобби», но внимание, посвящаемое этим интересам, зачастую заводило их в крайности. Одрейд находила большинство этих интересов скучными, но ей показалось немаловажным то, что свой интерес Дортуйла называла хобби. Она собирает старые монеты, так ведь?

– Какого рода?

– У меня есть две ранне-греческие серебряные монеты и великолепный золотой обол.

– Подлинные?

– Они настоящие, – ответила та, имея в виду, что она просканировала Иные Воспоминания, чтобы определить их подлинность. Увлекательно. Она использовала свои способности так, чтобы усилить их, даже в своем хобби, совмещая Внутреннюю историю и внешний мир.

– Это очень интересно. Великая Мать, – наконец проговорила Дортуйла.

– Я ценю ваше заверение в том, что мы по-прежнему Сестры, равно как и то, что вы интересуетесь древними картинами как параллельным хобби. Но обе мы знаем, почему я здесь.

– Контрабандисты.

– Конечно. Чтимые Матре не могли пропустить моего присутствия на Баззел. Контрабандисты продают тем, кто больше заплатит. Нам следует предположить, что они получили прибыль от своего ценного знания о Баззеле, камнях Су и постоянно живущей на планете Преподобной Матери и ее помощниках. И мы не должны забывать о том, что меня каким-то образом отыскали Водящие.

Проклятье, – подумала Одрейд. – Именно такого советника, как Дортуйла, мне хотелось бы иметь при себе. Интересно, сколько еще подобных талантов рассыпано по Вселенной, закопанно из соображений дурацкой жестокости? Почему мы так часто отбрасываем талантливых Сестер? Это древняя слабость, какую пока еще не удалось изжить Общине.

– Я думаю мы узнали о Чтимых Матре нечто очень ценное, – продолжала Дортуйла.

Не было необходимости кивать в знак согласия. Вот суть того, что привело Дортуйлу в Дом Ордена. Безумные охотницы как стая хищных птиц налетели на Старую Империю, убивая всех и сжигая все там, где они подозревали существование центров Бене Джессерит. Но охотницы не коснулись Баззел, даже несмотря на то, что его местоположение должно быть прекрасно известно.

– Почему? – спросила Одрейд, вслух высказывая то, что было на уме у них обеих.

– Никогда не порти собственное гнездо, – ответила Дортуйла.

– Ты думаешь, они уже проникли на Баззел?

– Пока нет.

– Но ты полагаешь, Баззел – это именно то место, что им нужно?

– Первичная проекция.

Одрейд просто смотрела на нее. Так значит, у Дортуйлы есть еще одно хобби! Она копается в Иной Памяти, оживляя и собирая хранящиеся там таланты. Кто может ее в этом обвинить? Время, должно быть, тянется на Баззел так медленно.

– Вывод ментата, – обвиняюще заявила Одрейд.

– Да, Великая Мать, – очень покорно.

Предполагалось, что Преподобные Матери могут таким образом копаться в Иной Памяти только с разрешения Дома Ордена, но и в этом случае только под руководством и при поддержке еще одной Сестры. Похоже, Дортуйла так и осталась мятежницей. Она следовала собственным желаниям так же как когда-то в случае с запретной любовью. Хорошо! Бене Джессерит необходимы подобные мятежники.

– Они не хотят повредить Баззел, – сказала Дортуйла.

– Водный мир?

– Из него получился бы подходящий дом для слугамфибий. Не для футаров и Водящих. Я тщательно их изучила.

Все свидетельствовало о том, что Чтимые Матре планируют завезти обращенных в рабство слуг, скорее всего амфибий, для сбора камней Су. У Чтимых Матре могут быть и рабы-амфибии. Знание, результатом которого стали футары, может создавать всякие формы пограничной жизни.

– Рабы – опасное нарушение равновесия, – раздумчиво сказала Одрейд.

Тут Дортуйла впервые позволила себе проявление сильного чувства – глубокого отвращения, от которого ее рот сжался в тонкую линию.

Этот сценарий Община распознала очень давно: неизбежное падение рабства или шпионажа. Они просто создавали резервуары ненависти. Если нет надежды на то, что возможно будет уничтожить всех врагов, лучше и не пытаться. Сдерживайте свои порывы твердой уверенностью в том, что подавление лишь усилит ваших врагов. День подавляемых настанет, и помоги небо рабовладельцу, когда этот день придет. Это обоюдоострый клинок. Подавляемые всегда учатся у хозяина и копируют его. И когда роли переменятся, пьеса снова будет разыграна по тем же нотам – насилие и месть, но наоборот. И снова смена ролей, и снова и снова, и так до бесконечности.

– Повзрослеют они когда-нибудь? – вопросила в пространство Одрейд.

Ответа у Дортуйлы не было, но она тут же внесла предложение:

– Мне необходимо вернуться на Баззел.

Одрейд задумалась. Опять изгнанная Преподобная Мать оказалась на шаг впереди Великой Матери. Как бы ни хотелось отказаться от такого решения, обе они знали, что это будут наилучшим шагом. Футары и Водящие вернутся. И что более важно, при наличии планеты, настолько желанной для Чтимых Матре, высоки шансы того, что за посетителями из Рассеивания следили. Чтимым Матре придется что-то предпринять, и этот шаг может поведать о них немало.

– Конечно, они полагают, что Баззел – приманка в ловушке, – сказала Одрейд.

– Я могла бы сделать так, чтобы стало известно, что я изгнана своими Сестрами, – заметила Дортуйла. – Этому нетрудно найти подтверждение.

– Использовать себя в качестве приманки?

– Великая Мать, а что если их можно соблазнить на переговоры?

– С нами?

Что за удивительная идея!

– Я знаю, их история состоит не из разумных дискуссий, но…

– Это великолепно! Но давай добавим искушения. Скажем, ты убедила меня, что я должна прийти к ним с предложением покорности Бене Джессерит.

– Великая Мать!

– У меня нет никаких намерений сдаваться. Но разве есть лучший способ заставить их заговорить?

– Баззел – неудачное место для встречи. Наши возможности там очень невелики.

– Сильнее всего они чувствуют себя на Узловой. Если они предложат в качестве места встречи эту планету, ты могла бы дать себя уговорить?

– Это потребует тщательного планирования. Великая Мать.

– Ода, очень тщательного, – пальцы Одрейд побежали по клавишам консоли. – Да, сегодня, – сказала она в ответ на пробежавший по столу вопрос, потом через заваленный кристаллами рабочий стол обратилась к Дортуйле: – Я хочу, чтобы перед возвращением ты встретилась с моим Советом и остальными. Мы основательно проинструктируем тебя, но я даю тебе свое личное заверение в том, что ты получаешь полную свободу действий. Самое важное – заставить их договориться о встрече на Узловой… и, я надеюсь, ты понимаешь, насколько мне не нравится использовать тебя в качестве приманки.

Когда Дортуйла, глубоко задумавшись, не ответила, Одрейд произнесла:

– Они могут и проигнорировать нашу инициативу и просто смести с поверхности планеты нашу станцию на Баззеле. И все же ты – лучшая наживка, какая у нас есть.

– Мне и самой не нравится идея того, чтобы болтаться на крючке. Великая Мать, – слова Дортуйлы говорили о том, что за все эти годы она не утратила чувства юмора. – Пожалуйста, держите покрепче удочку.

Она встала и бросив обеспокоенный взгляд на заваленный стол Одрейд, добавила:

– У вас столько работы, и, боюсь, я задержала ваш ланч.

– Мы поедим вместе, Сестра. В настоящее время, ты важнее всего остального.

x x x

Все государства – абстракции Octun Politicus.

Архивы Бене Джессерит

Луцилла предостерегала себя, что не стоит полагаться на ощущение, что в этой ядовито-зеленой комнате и посещениях Великой Чтимой Матре, есть что-то знакомое и привычное. Это Узловая Станция, бастион тех, кто жаждет уничтожения Бене Джессерит. Это враг. День семнадцатый.

Непогрешимые внутренние часы, запущенные в ней в момент Агонии, показали ей, что она уже приспособилась к приблизительному ритму планеты. Пробуждение на восходе. И никак не угадать, когда ее накормят. Чтимые Матре ограничивали ее одной трапезной в день.

И всегда этот футар в своей клетке. Напоминание: Вы оба в клетках. Вот как мы обращаемся с опасными животными. Иногда ради удовольствия мы их выпускаем поразмять ноги, но потом – назад в клетку.

Минимальное количество меланжа в еде. Не потому что бережливы, только не при их богатстве. Просто небрежный жест, призванный показать то, «что могло бы быть твоим, веди ты себя разумно».

Когда она придет сегодня?

В появлениях Великой Чтимой Матре не было никакого определенного порядка. Случайные визиты, чтобы вывести пленницу из равновесия? Возможно. А внимания командира требуют также и другие дела. Отправляйся навестить опасного зверька, как только появится окно в рутинном распорядке дня.

Может быть, я и опасна. Паучья Королева, но я не твой домашний зверек.

Луцилла ощущала присутствие сканирующих устройств. Эти хитрые машины вглядывались в плоть, выискивая спрятанное оружие, присматриваясь к работе органов. Нет ли у нее чужеродных имплантантов? А как на счет дополнительных органов хирургическим путем встроенных в это тело?

Ничего подобного, Мадам Паук. Мы полагаемся на то, что дано нам от рождения.

Луцилла понимала, что самая страшная сейчас для нее опасность заключается в том, что она станет чувствовать себя в подобном окружении не на месте. Те, кто схватили ее, поставили ее в ужасающее положение, но не могли отобрать ее способностей Бене Джессерит. Она могла заставить свое тело умереть еще до того, как шир в ее теле будет истощен до предательства. Она сохранила разум… и рой Воспоминаний с Лампадас.

В задней стене отъехала желтоватая панель, и лента транспортера вывезла клетку с футаром. Так значит Паучья Королева уже в пути высылает вперед себя напоминание-угрозу. Все как обычно. Рановато сегодня. Раньше чем когда-либо.

– Доброе утро, футар, – весело пропела Луцилла.

Футар глянул на нее, но ничего не сказал.

– Ты должно быть, ненавидишь эту клетку, – сказала Луцилла.

– Не любить клетка.

Луцилла успела уже определить, что эти существа до некоторой степени владеют способностью говорить, но насколько далеко простирается эта способность, попрежнему ускользало от нее.

– Думаю, она тебя тоже морит голодом. Тебе хотелось бы съесть меня?

– Есть, – отчетливый интерес в его взгляде.

– Хотелось бы мне быть Водящим.

– Ты, Водящий?

– А если да, стал бы ты меня слушаться?

Из пола поднялось тяжелое кресло Паучьей Королевы. По-прежнему ни малейшего признака ее присутствия, но стоит предположить, что она слушает эти беседы.

Футар уставился на Луциллу со странным напряжением.

– А Водящие тоже держат вас в клетках и впроголодь?

– Водящий? – отчетливые вопросительные интонации в его голове.

– Я хочу, чтобы ты убил Великую Чтимую Матре, – в этом для них не будет ничего удивительного.

– Убить Дама!

– И съесть ее.

– Дама яд, – с унынием.

О-о-о! разве это не интереснейшая информация!

– Она – не яд. Ее мясо такое же как мое.

Футар подошел к ней, насколько позволяла клетка. Левая рука оттянула нижнюю губу, показывая красный воспаленный шрам, похожий на ожог.

– Видишь яд, – сказало существо, уронив руку.

Интересно, как ей это удалось? От нее не пахнет никаким ядом. Пахнет человеческой плотью, основанным на адреналине наркотиком, который дает эти оранжевые глаза, реагируя на ярость… и некоторые другие эмоции, как открыла Луцилла. Например, чувство абсолютного превосходства.

Насколько далеко простирается понятливость футара?

– Это был горький яд?

Футар скорчил гримасу и плюнул на пол. Действие быстрее и гораздо сильнее слов.

– Ты ненавидишь Даму?

Оскаленные клыки.

– Ты ее боишься?

Футар улыбнулся.

– Тогда почему ты ее не убьешь?

– Ты не Водящий.

Так для убийства ему требуется приказ Водящего!

В комнату вошла Великая Чтимая Матре и опустилась на кресло.

– Доброе утро. Дама, – так же весело, как до этого Футару, пропела Луцилла.

– Я не давала тебе позволения так меня называть, – тихим голосом, а в глазах уже загораются оранжевые огоньки.

– Мы здесь болтали с футаром.

– Я знаю, – огоньки стали ярче. – И если ты мне его избаловала…

– Но Дама…

– Не называй меня так!

Паучья Королева так и вылетела из кресла, в глазах Сбилось оранжевое пламя.

– Прошу, сядь пожалуйста, – улыбнулась Луцилла. – Так допрос не ведут, – сарказм – опасное оружие. Вчера ты сказала, что хотела бы продолжить наше обсуждение Политики.

– Откуда ты знаешь, который час? – опустилась в кресло, но глаза по-прежнему полыхают.

– У всех Бене Джессерит есть эта способность. Пробыв на ней всего лишь некоторое время, мы способны чувствовать ритм любой планеты.

– Странный талант.

– Это может делать каждый. Все дело в восприимчивости.

– А я могла бы научиться?

Оранжевый огонь в ее глазах угасал.

– Я сказала каждый. Ты ведь все же человек, не так ли? Вопрос, на который пока еще нет полного ответа.

– Почему ты говоришь, что у вас нет правительства?

Хочет сменить тему. Наши способности тревожат ее.

– Я говорила не совсем это. У нас нет формального правительства.

– Нет даже общественного кодекса?

– Нет такого свода законов, который отвечал бы всем потребностям. Преступление в одном обществе может казаться требованием морали в другом.

– У людей всегда есть правительство.

Оранжевые пятна почти полностью исчезли из ее глаз. Почему это ее так интересует?

– У людей есть политика. Я вчера тебе это говорила. Политика – искусство казаться искренним и совершенно открытым, скрывая при этом как можно больше.

– Так значит вы, ведьмы, скрываете.

– Я этого не сказала. Когда мы говорим «политика», это предупреждение нашим Сестрам.

– Я тебе не верю. Человеческие существа всегда создают ту или иную форму…

– Соглашения?

– Это слово ничем не хуже других!

Почему-то оно приводит ее в ярость.

Луцилла больше ничего не сказала, а потому Великая Чтимая Матре чуть наклонилась вперед.

– Вы скрываете!

– Разве я не в праве скрывать от тебя то, что может помочь тебе победить нас?

Вот тебе вкусная наживка!

– Я так и думала! – с явным удовлетворением она откинулась на спинку кресла.

– Впрочем, почему бы не открыть это? Ты полагаешь, что ниши единоличной власти всегда под рукой и их можно заполнить, но не понимаешь того, что это означает в случае моей Общины.

– О, скажи мне пожалуйста.

Тяжеловато для сарказма.

– Ты думаешь, что все можно свести к инстинктам, уходящим корнями в племенные времена и дальше. Вожди и старейшины. Таинственная мать и Совет. А до них Сильнейший (или Сильнейшая), кто заботится о том, чтобы все были сыты, что бы всех охранял огонь у входа в пещеру.

– В этом есть смысл.

Да, правда?

– О, я согласна. Эволюция форм изложена достаточно ясно.

– Эволюция, ведьма! Одно положенное на другое.

Эволюция. Смотри-ка как она бросается на ключевые слова.

– Это сила, которую можно взять под контроль, повернув ее на себя саму.

Контроль! Смотри, какой ты вызвала интерес. Она любит это слово.

– Так вы устанавливаете законы так же, как и все остальные!

– Регуляции, может быть, но разве все не временно?

– Конечно, – сказано с напряженным интересом.

– Но твоим обществом управляют бюрократы, которые знают, что, чтобы они ни делали, они неспособны внести в это ни грана воображения.

– Это важно?

Неподдельно озадачена. Взгляни, как она хмурится.

– Только для тебя. Чтимая матре.

– Великая Чтимая Матре!

Ага, она еще и обидчива!

– Почему ты не позволяешь звать тебя Дама?

– Мы не близки.

– А футар тебе близок?

– Перестань уходить от темы!

– Хочу зубы чистить, – вмешался футар.

– А ты заткнись!

И впрямь гневается!

Футар опустился на четвереньки, но явно не испугался.

Великая Чтимая матре перевела горящий оранжевым огнем взгляд на Луциллу:

– Что насчет бюрократов?

– У них нет пространства для маневра, поскольку именно вследствие этого жиреют те, кому они подчиняются. Если не видишь разницы между регуляцией и законом, силу закона имеет и то, и другое.

– Не вижу никакой разницы.

Она даже не понимает, что она о себе выдала.

– Законы выражают миф о навязанной перемене. Прекрасное новое будущее наступит, поскольку принят тот или иной закон. Законы навязывают будущее. А регуляции, как верят, придают силу прошлому.

– Верят?

Ей и это слово тоже не нравится.

– В каждом случае действие иллюзорно. Как назначение комитета для изучения проблемы. Чем больше людей в комитете, тем больше предвзятых мнений по данной проблеме.

Осторожно! Она действительно над этим задумалась, пытается приложить к самой себе.

Луцилла попыталась придать своего голосу наибольшую убедительность:

– Ты живешь в приумноженном прошлом и пытаешься понять некое неопознаваемое будущее.

– Мы не верим в предвидение.

Да нет, верит! Наконец-то. Вот почему она держит нас в живых.

– Дама, пожалуйста. В самозаточении в тесном круге законов всегда есть нечто неуравновешенное.

Будь осторожна! Ей не нравится, что ты зовешь ее Дама.

Великая Чтимая Матре поерзала в своем кресле, скрипнуло дерево.

– Но законы необходимы!

– Необходимы? Это опасно.

– Почему же?

Помягче с ней. Она чувствует, что ей что-то угрожает.

– Правит необходимость, а законы не дают адаптироваться. И неизбежно обрушивается вся система. Это как банки, владельцы которых думают, что покупают себе будущее. «Сила в моем времени! Плевать на потомков! «.

– А что могут сделать для меня потомки?

Не говори ничего! Взгляни на нее. Она реагирует на основе общего сумасшествия. Подкинь ей что-нибудь другое.

– Чтимые Матре начинали как террористы. Сначала бюрократы и террор как избранное оружие.

– Если оно у тебя под рукой, используй его. Но мы подняли восстание. Терроризм? Слишком хаотично.

Ей нравится слово «хаос». Оно включает все, что находится вне ее. Она даже не спросила, откуда ты знаешь о ее происхождении. Она принимает наши способности как мистические.

– Не странно ли. Дама… – никакой реакции, продолжай – …как быстро восставшие подражают под власть того самого уклада, над которым одержали победу? Это не столько – яма на пути всех правительств, сколько заблуждение, поджидающее каждого, кто приходит к власти.

– Ага! А я думала, ты скажешь мне что-нибудь новое.

Это мы знаем: «Власть развращает. Абсолютная власть развращает абсолютно».

– Неверно, Дама. Здесь действует правило более тонкое и гораздо более всеобъемлющее: Власть привлекает коррумпированных и развращенных.

– Ты смеешь обвинять меня в коррупции?

Следи за глазами!

– Я? Обвиняю тебя? Единственный, кто способен на это, – ты сама. Я лишь высказала тебе мнение Бене Джессерит.

– И не сказала мне ничего!

– И все же мы верим, что над всяким законом существует мораль, которая как сторожевой пес должна следить за всеми нападками на неизменное регулирование».

Ты употребила два слова в одной фразе, а она даже не заметила.

– Власть срабатывает всегда, ведьма. Власть есть закон.

– И правительства, которые увековечили себя на такой срок, что эта вера всегда становится спутницей коррупции.

– Моральность!

Ей плохо дается сарказм, особенно, когда она вынуждена защищаться.

– Я действительно пыталась помочь тебе. Дама. Законы опасны для всех

– виновных и невинных в равной мере. Не важно, считаешь ли ты себя могущественной или беспомощной. Законы не обладают человеческим пониманием ни людей, ни самих себя.

– Нет такой вещи, как человеческое понимание!

На наш вопрос получен ответ. Не человек. Обращайся к ее подсознанию. Оно скрыто нараспашку.

– Законы всегда требуют интерпретации. Связанный законом не желает никакой терпимости к сочувствию. «Закон есть закон».

– Так и есть!

Ушла в защиту.

– Это опасная мысль, особенно для невиновных. Люди инстинктивно это чувствуют и негодуют на подобные законы. Делаются какие-нибудь мелочи, зачастую бессознательно, чтобы подрезать крылья «закону» и тем, кто занимается этой чушью.

– Как ты смеешь называть это чушью? – Паучья Королева поднялась было с кресла, но упала обратно.

– О, да! И закон, персонифицированный во всех зависящих от него жизнях, возмущается, слыша слова, подобные моим!

– И по праву, ведьма!

Но она не приказывает тебе замолчать.

– «Больше законности! «, говорите вы, «больше законности! «. Таким образом вы создаете все больше инструментов, закрывающих дорогу сочувствию, и по ходу дела новые ниши для тех, кто питается от этой системы.

– Так было и так будет всегда!

– И снова неверно. Это – рондо. Катится колечко и катится, пока не покалечит не того человека или не ту группу лиц. И тогда, вы получаете анархию. Хаос. – Видишь, как она вскочила? – Мятежники, террористы, усиление взрывов насилия. Джихад! И все из-за того, что вы создали нечто бесчеловечное.

Взялась за подбородок. Следи внимательней!

– Как мы забрели так далеко прочь от политики, ведьма? Таково было твое намерение?

– Мы не ушли и на долю миллиметра!

– Я полагаю, сейчас ты мне скажешь, что вы, ведьмы, практикуете некую форму демократии.

– С бдительностью, какой ты себе не можешь даже представить.

– Ну попытайся.

Она думает, ты сейчас откроешь ей секрет. Расскажи ей кое-что.

– Демократию легко сбить с истинного пути, демонстрируя выборщикам козлов отпущения. Бейте богатых, хапуг, преступников, глупых лидеров и так далее до бесконечности.

– Ты веришь в то же, что и мы!

Надо же! Как ей хочется быть похожей на нас!

– Ты говорила, что вы были поднявшими восстание бюрократами. Ты знаешь недостаток. Верхушка бюрократии, которой не в силах коснуться избирательная система, всегда расширяется до пределов энергии системы. Крадет ее у старых, у тех, кто отошел от дел, у всех. Особенно у тех, кого мы когда-то называли средним классом, поскольку именно он является источником основной энергии.

– Вы думаете о себе как… как о среднем классе?

– Мы не воспринимаем себя как-то фиксирование. Но Иная Память указывает нам на недостатки бюрократии. Я полагаю, у вас есть нечто вроде гражданской службы для «низших слоев»?

– Мы заботимся о своих.

Прозвучало страшным эхом.

– Тогда ты знаешь, как выхолащивается система выборов. Основной симптом: люди не приходят голосовать. Инстинкт говорит им, что это бесполезно.

– Что там не говори, демократия – это идиотская идея.

– Мы согласны. Она просто склонна к демагогии. Это заболевание, которому подвержена любая выборная система. И тем не менее демагогов нетрудно вычислить. Они оживленно жестикулируют и говорят, как будто с церковной кафедры, каждое их слово полно религиозного пыла и богобоязненной искренности.

Она довольно усмехается!

– Искренность, за которой ничего нет, требует немалой практики. Дама. А профессиональную выучку всегда возможно отследить.

– Ясновидящим?

Смотри, как она подалась вперед? Мы снова задели ее за живое.

– Любым, кто научится распознавать признаки: Повторение. Значительные усилия, направленные на то, чтобы привлечь твое внимание к словам. Никогда не обращайте внимания на слова. Смотри, что делает этот человек. Так ты узнаешь мотивы.

– Так у вас нет демократии.

Рассказывай, выдавай мне еще секреты Бене Джессерит.

– Да нет, есть.

– Я думала, ты сказала…

– Мы хорошо ее охраняем, отслеживая то, что я только что описывала. Опасность велика, но велика и награда.

– Знаешь, что ты мне только что сказала? Что вы просто скопище дураков!

– Милая госпожа! – вмешался футар.

– Заткнись или я отправлю тебя назад в стаю!

– Ты не милая. Дама.

– Видишь, что ты наделала, ведьма? Ты испортила его!

– Думаю, всегда есть какие-нибудь еще.

ОООО. Погляди на эту улыбку.

Луцилла в точности повторила улыбку Чтимой Матре, подстраивая свой пульс под ее. Видишь, насколько мы похожи? Конечно, я пыталась ранить тебя. Разве на моем месте ты не сделала бы того же?

– Так значит, вы знаете, как заставить демократию делать то, что вам нужно, – жадно пожирая глазами.

– Метод тонок, однако довольно прост. Необходимо создать систему, в которой большинство людей смутно или глубоко неудовлетворены.

Вот так это ей и видится. Заметь, как она кивает на каждое твое слово.

– Это нагнетает ощущение разлитого в обществе мстительного гнева, – Луцилла подстраивала фразы под ритм кивков. – Потом ты подсовываешь этому гневу необходимую мишень.

– Отвлекающий маневр.

– Но только не давай им времени на вопросы. Погреби собственные ошибки под все новыми законами. Ты движешься среди иллюзий. Тактика корриды.

– О, да! Это прекрасно!

Она чуть ли не ликует. Махни еще разок перед ней мулетой.

– Помахай яркой тряпкой. Они набросятся и станут лишь недоумевать, когда за ней не окажется матадора. Это отупляет выборщиков точно так же, как отупляет быка. А в следующий раз разумно своим правом выбора воспользуется гораздо меньшее число людей.

– Вот почему мы так и делаем!

Мы делаем! Сама-то она слышит, что говорит?

– Тогда набросься на апатичных избирателей. Заставь их почувствовать себя виноватыми. Не позволяй им думать. Корми их. Развлекай. Не перебарщивай!

– О, нет! Никогда не перебарщивай!

– Дай им знать, что их ожидает голод, если они откажутся идти в ногу со всеми. Дай им взглянуть на скуку, навязанную тем, кто раскачивает корабль. Благодарю тебя, Великая мать. Вполне подходящий образ.

– И вы не позволяете иногда быку поддеть матадора?

– Конечно. Бах! Хватайте того! А затем сидишь и ждешь, когда уляжется смех.

– Я же знала, что вы не допускаете демократии!

– Почему бы тебе мне не поверить? Ты искушаешь судьбу!

– Потому что если бы вы разрешили открытое голосование, судей и жюри…

– Мы называем их Прокторами. Нечто вроде Суда Всего.

А теперь ты ее запутала.

– И никаких законов… регуляций, или как там тебе нравится их называть?

Разве я не сказала, что мы даем им разные определения. Регуляции – прошлое. Законы – будущее.

– Но как-то же вы ограничиваете этих… этих Прокторов!

– Они могут принять любое решение, какое пожелают, в точности так, как и должен функционировать суд. И да будут прокляты законы!

– Внушающая беспокойство мысль.

Она действительно обеспокоена. Взгляни, как потускнели ее глаза. – Первое правило нашей демократии гласит: «Никаких законов, сковывающих судей. Подобные законы глупы. Удивительно, как глупы могут быть люди, когда пребывают в мелких, обслуживающих самих себя группках.

– Ты меня называешь глупой, не так ли!

Бойся оранжевого огня.

– Похоже, существует закон природы, который говорит, что для обслуживающих самих себя группировок Почти «невозможно вести себя как просвещенным людям.

– Просвещенным! Я это знала!

Эту улыбка опасна. Будь осторожна.

– Это означает плыть в потоке жизни, приспосабливая свои действия так, чтобы жизнь могла течь и продолжаться.

– Конечно, с величайшим счастьем для наибольшего числа.

Быстро! Похоже мы перемудрили! Смени тему!

– Это – тот элемент, что Тиран выпустил из своего учения о Золотой Тропе. Он рассматривал не счастье, а только выживание человечества.

Мы сказали, смени тему! Посмотри на нее! Она в ярости!

Рука Великой Чтимой Матре, оставив подбородок, упала ей на колено.

– А я собиралась пригласить тебя в наш орден, сделать тебя одной из нас. Выпустить тебя.

Отвлеки ее! Быстро!

– Не говори ничего, – сказала Великая Чтимая Матре. – Даже рта не открывай.

Ну вот доигралась!

– Ты столкнулась бы с Лонго или с кем-нибудь еще, и на моем месте оказалась бы она! – Она глянула на скорчившегося футара. – Есть, милый?

– Не есть милую женщину.

– Тогда я брошу твой труп стае.

– Великая Чтимая Матре.

– Я сказала тебе, молчать! Ты посмела звать меня Дама.

Неуловимым движением она вылетела из своего кресла. Дверь клетки Луциллы распахнулась и с мерзким скрежетом ударила в стену. Луцилла попыталась было увернуться, но ее удерживала шигапроволока. Она даже не видела удара, который разнес ей висок.

В те несколько секунд, пока она умирала, сознание Луциллы заполняли крики ярости – рой с Лампадас дал волю эмоциям, которые сдерживал не одно поколение.

x x x

Некоторые люди ни в чем никогда не принимают участия. Жизнь просто происходит с ними. Они обходятся чуть большим нежели немое упорство – с яростью или насилием сопротивляются всему тому, что могло бы вытащить их из заполненных обидой на весь свет иллюзий защищенности.

Алма Мейвис Тараза

Туда сюда, туда сюда. Весь день напролет Одрейд в нерешительности переводила взгляд с одного отчета ком-камер на другой, с дискомфортом что-то выискивая. Снова взглянуть на Скитейла, затем на маленького Тега с Дунканам и Мурбеллой, потом она надолго вперила Невидящий взгляд в окно, раздумывая над последним Докладом Берзмали с Лампадас.

Как скоро смогут они попытаться восстановить воспоминания баши? Станет ли слушаться восстановленный гола?

Почему нет больше ни слова ом рабби? Может пора начинать программу Экстремас Прогрессию, втягивая в разделение как можно больше Сестер?

– Что касается эмоционального настроя в общине, эффект такого решения станет сокрушительным.

Доклады проекциями танцевали на рабочем столе, в то время как входили и уходили помощники и советники, важные посетители. Подписать это. Одобрить то. Урезать меланж для этой группы?

Беллонда провела здесь весь день, сидела в своем учащающемся кресле у стола. Она уже перестала спрашивать, к чему стремится Одрейд, и только лишь наблюдала, не спуская с нее проницательного взгляда. Безжалостно.

Они уже успели поспорить о том, способна ли новая популяция песчаных червей в Рассеивании вернуть пагубное воздействие на вселенную Тирана. Этот бесконечный сон в каждой оставшейся частичке Червя по-прежннму беспокоил Белл. Но сама численность популяции говорила о том, что влиянию Тирана на их судьбу пришел конец.

Тамейлан заходила часом раньше, требуя от Беллонды такого-то отчета. Только что освежив свою память новыми поступлениями в Архивы, Беллонда тут же пустилась в обличения по поводу изменения численности Общины, истощения ресурсов.

Сейчас Одрейд смотрела, как ветер несет пыль за Тираном. Незаметно наползали тени, и на улице становилось все темнее и темнее. Когда наступила полная темнота, Одрейд осознала, что тусклые огоньки между небом и землей это на самом деле свет в домах на далеких плантациях. Умом она понимала, что эти огоньки зажглись гораздо раньше, но оставалось необъяснимое ощущение, что этих светляков сотворила сама ночь.

Какие-то из них мигали – это люди переходили из комнаты в комнату в своих жилищах. Нет людей – нет света. Не тратьте попусту энергию.

Блуждающие огоньки еще какое-то время занимали ее мысли. Вариант старого вопроса о падающем дереве в лесу: был ли звук, если его никто не слышал? Одрейд придерживалась той стороны, что говорила, что вибрации существуют вне зависимости от того, улавливает ли их сенсор.

Следуют ли за нами тайные сенсоры в Рассеивание? Что за новые таланты и изобретения могут использовать те, кто ушел в первое Рассеивание?

Беллонда и так слишком долго молчала:

– Дар, от тебя по всему Дому Ордена расходятся тревожные сигналы, – не выдержала она наконец.

Одрейд приняла это безо всякого комментария.

– Чем бы ты ни была сейчас занята, это воспринимается как нерешительность. Как печально звучит голос Беллонды. – Влиятельные группировки обсуждают, не заменить ли тебя. Прокторы голосуют.

– Только Прокторы?

– Скажи, Дар, ты на днях действительно помахала Проктору по имени Прэшка и сообщила ей, что прекрасно быть живой?

– Да.

– Чего ты этим добивалась?

– Переоценивала. Никаких известий от Дортуйлы?

– Ты в двадцатый раз сегодня уже об этом спрашиваешь! – Беллонда указала на рабочий стол. – Ты все возвращаешься к последнему докладу Берзмали с Лампадас. Что-то, что мы проглядели?

– Почему наши враги так цепляются за Гамму? Скажи мне, это ментат?

– У меня недостаточно данных, и ты это знаешь!

– Берзмали ментатом не был, но в его изложении событий есть некое неослабное напряжение, Белл. Я говорила себе, ну хорошо, в конце концов, он был любимым учеником баши. Можно понять, что Берзмали проявит характерные качества своего учителя.

– Выкладывай, Дар. Что ты нашла в докладе Берзмали?

– Он обрисовывает положение. Не полностью… но с мучительным напряжением он вновь и вновь возвращается к Гамму. У многих экономических сил там влиятельные связи. Почему наши враги не обрубили эти нити?

– Очевидно, они входят в ту же систему.

– Что если мы атакуем Гамму со всех сторон сразу?

– Никто не захочет вести дела в самом центре военных действий. Это ты хочешь сказать?

– Отчасти.

– Заинтересованные стороны скорее всего перенесут свои операции в иное место. Другая планета, другое Покорное население.

– Почему?

– В такой ситуации возможны более точные прогнозы.

Конечно, они могут также усилить оборону.

– Альянс, который мы за этим угадываем, Белл; они удвоят свои усилия, чтобы найти и уничтожить нас.

– Безусловно.

Краткие комментарии Беллонды заставили Одрейд устремить взгляд за окно на сверкающие в темном небе звезды. Так атакующие придут оттуда?

Тяжесть этой мысли притупила бы более слабый интеллект. Но чтобы сохранить трезвую голову, Одрейд не требовалась Литания против Страха. У нее была более простая формула.

Смотри своим страхам в лицо или они всползут по твоей спине.

Она предпочитала прямоту. Большинство самых страшных вещей во Вселенной исходило из разума людей.

Ночные кошмары (белые лошади угасания Бене Джессерит) обладали одновременно и мифической, и реальной формой. Охотница с топором могла опустить лезвие и на разум и на плоть. Но нельзя убежать от ужаса в собственном сознании.

Значит, смотри ему в лицо!

Что противостоит ей в этой тьме? Не охотница с топором, не падение в неизвестную пропасть (и то и то прекрасно видимо ее крохам таланта), а вполне осязаемые Чтимые Матре и те, кто бы они ни были, что поддерживают их.

А я не осмеливаюсь использовать даже мой слабый дар предвидения, чтобы он указал нам путь. Я бы закрепила наше будущее в навечно неизменной форме. Это сделала Мауддиб и его сын Тиран, и Тирану понадобилось три с половиной тысячи лет, чтобы, распутав этот клубок, выпустить будущее на волю.

Внимание Одрейд привлекли движущиеся огни, на этот раз неподалеку. Садовники работают допоздна, окучивая, подрезая деревья, как будто эти древние сады будут жить вечно. Вентиляторы нагоняли в комнату воздух с запахом дыма костров, в которых сжигали обрезанные ветви. Очень внимательны к подобным деталям садовники Вене Джессерит. Никогда не оставляй валяться сухое дерево, оно может привлечь паразитов, которые потом примутся и за живые деревья. Чистота и опрятность. Планируй вперед. Придерживайся привычек. Данное мгновение – часть вечности.

Никогда не оставляй валяться сушняк!

Так Гамму сушняк?

– Что там такое в саду, что ты так этим увлеклась? – осведомилась Беллонда.

– Сады придают мне сил, – не оборачиваясь ответила Одрейд.

Всего лишь два дня назад она отправилась туда на прогулку. Ночь была холодной и ветреной, и к земле жался туман. Ноги ее взбивали опавшие листья. Слабый запах гниения там, куда капли мелкого дождя стекались в более теплые низинки. Довольно приятный, болотный запах. Пустые ветви над ее головой четко выделялись на фоне освещенного звездами неба. И вправду, угнетающее зрелище по сравнению с весной или временем сбора урожая. Но как оно прекрасно в потоке времени. Жизнь вновь притаилась до следующего зова весны.

– Ты не волнуешься из-за Прокторов? – спросила Беллонда.

– Как они будут голосовать, Белл?

– Тайным голосованием.

– Остальные последуют за ними?

– Все озабочены твоими решениями. Последствия.

Белл это хорошо умела: значительный объем данных и все в двух словах. Большинство решений Бене Джессерит проходили через три гребенки: Эффективность, Последствия и (самое важное) Кто Способен Выполнить Приказания. Человек и деяние подбирались друг к другу с большой тщательностью, точно разрабатывались все детали. Это оказывало огромнейшее влияние на Эффективность, которая в свою очередь, определяла Последствия. Хорошая Великая Мать могла пройти подобный лабиринт возможностей в несколько секунд. И тоща – оживление во всей Централи. Загорались глаза. Из уст в уста передавалось: «Она действовала без промедления». Это создавало чувство уверенности среди алколитов и других учеников. Преподобные Матери (в особенности Прокторы) ждали, чтобы оценить последствия.

– Даже Великой Матери необходимо время, – проговорила Одрейд, обращаясь в равной мере как к своему отражению в окне, так и к Беллонде.

– Да, но сколько его у тебя в этой суматохе?

– Ты настаиваешь на скорости, Белл?

Как будто Одрейд ее толкнула, Белл отъехала вместе с креслом от стола.

– Терпение отчаянно тяжело дается в такие времена, – сказала Одрейд.

– Но на мой выбор влияет ожидание удобного момента.

– Но чего ты добиваешься с этим нашим новым Тегом? Вот вопрос, на который ты должна будешь дать ответ.

– Если нашим врагам придется оставить Гамму, куда они двинутся, Белл?

– Ты собираешься атаковать их там?

– Немного подтолкнуть.

– Это слишком опасный огонь, чтобы подбрасывать в него поленья, – мягко произнесла Беллонда.

– Нам нужна еще одна ставка в будущей торговле.

– Чтимые Матре не идут на сделки!

– Но мне кажется, на это пойдут их союзники. Уйдут они… скажем, на Узловую?

– А что такого интересного в Узловой?

– Это основная база Чтимых Матре. И наш любимый баша в своем милом мозгу ментата хранит полное досье эту планету.

– О, – это было скорее вздохом, чем ответом.

Тут в комнату вошла Тамейлан, призвав их к вниманию, просто тем, что встала у двери и молчала до тех пор, пока Одрейд и Беллонда не обернулись к ней.

– Прокторы поддерживают Великую Мать, – Тамейлан подняла согнутый палец. – Большинством в один голос!

Одрейд вздохнула.

– Скажи нам. Там, Проктор, с которой я тогда поздоровалась в коридоре, Прэшка, как она проголосовала?

– Она голосовала за тебя.

С мрачной улыбкой Одрейд повернулась к Беллонде:

– Высылай своих шпионов и агентов, Белл. Мы должны загнать охотниц на встречу на Узловой. К утру Белл вычислит мой план.

Когда Беллонда и Тамейлан ушли, бормоча что-то себе под нос, причем как они не пытались это скрыть, голоса выдавали их беспокойство, Одрейд прошла коротким коридором в свои личные апартаменты. Коридор патрулировала обычная команда алколитов с надзирающими над ними Преподобными Матерями. Несколько послушниц улыбнулись ей. Значит, весть о голосовании уже достигла их. Еще один кризис миновал.

Через гостиную Одрейд прошла в спальную келью, где не снимая одежды вытянулась на жесткой кушетке. Единственный плавающий светильник заливал комнатку слабым желтоватым светом. Ее взгляд скользнул мимо карты пустыни к картине Ван Гога в проецирующей раме на стене в ногах ее кушетки.

Коттеджи Кордевиля.

Лучшая карта, чем та, что указывает рост пустыни, подумалось Одрейд. Напомни мне, Винсент, о том, откуда я пришла, и что, я, возможно, еще успею.

Прошедший день высосал из нее все силы. Она ушла за пределы слабости, туда, где усталый разум бесконечно бежал по замкнутому кругу.

Ответственность!

Ответственность как слишком узкий шлем стягивала ей голову, и Одрейд знала, что могла становиться крайне несговорчивой, когда ее вот так вот осаждали бесконечные обязанности. Вынужденная необходимость тратить энергию, лишь на то чтобы поддерживать некую видимость спокойствия. Белл увидела это во мне. Это сводило с ума. Община отрезана от любого выхода, превращена в фактически неэффективную.

Закрыв глаза, Одрейд попыталась создать образ главаря Чтимых Матре, к которой можно было бы обратиться. Старая… пропитанная силой. Мускулистая. Сильная, и эта ослепительная скорость, какой обладают они все. Лица не было, просто некое воображаемое тело стояло перед мысленным взором Одрейд.

Безмолвно складывая слова, Одрейд заговорила с Чтимой Матре:

– Нам сложно позволить вам совершать ваши собственные ошибки. Учителям это всегда трудно. Да, мы думаем о себе как об учителях. Но учим мы не столько конкретных людей, сколько общества. Мы преподносим урок всем. Если вы видите в нас Тирана, то вы правы.

Воображаемая противница ничего не ответила.

Как могут учителя чему-то учить, если они боятся выйти из укрытия? Берзмали мертв, гола Тег – сама неизвестность. Одрейд кожей чувствовала невидимое кольцо, сжимающееся вокруг Дома Ордена. Ничего удивительного, что Прокторы устроили голосование. Сеть оплетает Общину, и ее нити держат так крепко.

И где-то в этой сети, скорчилась предводительница Матре, у которой нет лица.

Паучья Королева.

Не безумна ли она по нашим стандартам? На какую страшную муку я послала Дортуйлу?

Чтимые Матре шли дальше мании величия. По сравнению с ними Тиран казался смешным разбойником. Лито II, по меньшей мере, понимал, что Бене Джессерит знают как балансировать на лезвии меча, сознавая, смерть ожидает тех, кто соскользнет с этой грани. Цена которую ты платишь за то, что стянул на себя такую власть. Чтимые Матре игнорировали эту неизбежность, громя все вокруг, как гигант в судорогах ужасающей истерики.

Ничто до сих пор не могло оказать им успешного сопротивления, и теперь они на все реагировали с убийственной яростью берсерков. Истерия по собственному выбору. Преднамеренный психоз.

Потому что мы оставили нашего баша на Дюне растрачивать свою жалкую армию в самоубийственной защите? Невозможно сказать, скольких Чтимых Матре он прикончил.

И Берзмали, погибший на Лампадас. Без сомнения. Чтимые Матре на себе испытали его силу. Не говоря уже о натренированных Айдахо мужчинах, которых мы высылаем чтобы сами Чтимые Матре хлебнули того, что испытывают мужчины, когда те обрекают их на рабство. Попасть в рабство к мужчинам!

Достаточно ли этого, чтобы вызвать подобную ярость?

Возможно. Но что это за истории с Гамму? Тег проявил новый талант, который привел Чтимых Матре в неподдельный ужас?

Если мы восстановим память нашего баша, придется тщательно за ним присматривать.

Удержит ли его не-корабль?

Что на самом деле сделало Чтимых Матре столь злобными? Они жаждут крови. Никогда не приносите таким людям дурных новостей. Ничего удивительного, что их солдаты так неистовствуют. Могущественный человек, будучи напуган, способен убить гонца на месте. Не приносить дурных известий. Лучше погибнуть в бою.

Люди Паучьей Королевы ушли за пределы высокомерия. Никакая критика невозможна. С тем же успехом можно упрекать корову в том, что она жует траву. Корова будет совершенно права, если поднимет на вас пустые глаза, как бы осведомляем «А разве не это мне положено делать?»

Зная вероятные последствия, почему мы разожгли их ненависть? Мы не похожи на того, кто ударяет палкой по серому круглому предмету и видит, что это осиное гнездо. Мы знаем, кому наносим удар. План Таразы, и ни один из нас не задал ни одного вопроса.

Община оказалась перед лицом врага, чей преднамеренной политикой было истерическое насилие. «Мы обезумеем».

А что произойдет, если Чтимые Матре потерпят болезненное поражение? Во что выльется их истерия?

Я боюсь этого.

Осмелится ли Община подкармливать этот огонь?

Мы должны!

Паучья Королева удвоит свои усилия в надежде отыскать Дом Ордена. Насилие возрастет до еще более омерзительной степени. Что тогда? Станут Чтимые Матре подозревать в симпатиях к Бене Джессерит всех и каждого? Не повернутся ли они против своих собственных союзников? Задумывались ли они над тем, каково это быть одним в целой вселенной, лишенной иной разумной жизни? Скорее всего эта мысль вообще не приходила им в голову.

Как ты выглядишь, Паучья Королева? Как ты мыслишь?

Мурбелла говорила, что не знала ни верховного командующего, ни даже командиров среднего звена своего Горму ордена. Но Мурбелла предоставила наводящее на интересные размышления описание комнат одной из лейтенантов. Информативно. Что человек называет домом? Кому она позволяет держаться поблизости, чтобы разделять с ними мелочи повседневной жизни?

Большинство из нас выбирает компаньонов и вооружение, отражающие нас самих.

Мурбелла говорила: «Одна из личных служанок отвела меня в ее апартаменты. Красуясь, демонстрируя свое право войти в святая святых. Общественные помещения были чисты и прибраны, но в частных комнатах царил форменный беспорядок: одежда, валяющаяся там, где ее бросили, банки с мазями открыты, постели не убраны, вода, сохнущая на тарелках на полу. Я спросила, почему они не убрали всю эту грязь. А она ответила, что это не ее дело. Ту, что занимается уборкой, допускают в эти комнаты незадолго до наступления ночи».

Скрываемая вульгарность.

У такой и ум должен соответствовать этому приватному бардаку.

Одрейд вдруг открыла глаза. Сконцентрировалась на картине Ван Гога. Мой выбор. Древняя картина заставляла вибрировать жизнью всю ту долгую человеческую историю, которую хранила, но не способна была оживить Иная Память. Ты отправил мне послание, Винсент. И из-за тебя я не стану отрезать себе ухо… или посылать бесполезные признания в любви тем, кому пет до них дела. По крайней мере, это я могу сделать, чтобы почтить тебя.

Спальная келья хранила привычный острый запах пряной гвоздики. Запах любимых цветочных духов Одрейд. Служители поддерживали его здесь как некий фон.

И вновь Одрейд закрыла глаза, мысленно возвращаясь к Паучьей Королеве. Одрейд казалось, что это упражнение создает новое пространство существования этой безликой женщины.

Мурбелла говорила, что главе Чтимых Матре достаточно было приказать, и она получала все, что бы ни пожелала.

– Все.

Мурбелла описывала известные случаи: потерявшие любой привычный облик сексуальные партнеры, приторные засахаренные фрукты, эмоциональные оргии, разожженные созерцаниями невероятной жестокости.

– Они всегда ищут крайностей.

Доклады шпионов и агентов обрастали плотью полувосхищенных рассказов Мурбеллы.

– Все говорят, у них есть право править.

Эти женщины вышли из автократической бюрократии.

О таком свидетельствовало многое. Мурбелла рассказывала об уроках истории, которые говорили, что первые Чтимые Матре решили проводить исследования для достижения сексуального доминирования «над остальной частью населения, „когда налогообложение стало слишком угрожающим для тех, кем они правили“.

Право править?

Одрейд казалось, что эти женщины вовсе не собирались настаивать на этом праве. Нет. Они предполагали, что это их право никогда не может вызывать никаких вопросов. Никогда! Ни одного неверного решения. Плевать на последствия. Их никогда не случится.

Одрейд села на своей кушетке, понимая, что нашла наконец искомое проникновение в суть.

Никогда не случается ошибок.

Чтобы сдержать все это, требуется невероятных размеров «мешок» подсознания. И тогда очень нестойкое сознание в ужасе выглядывает на полную хаоса вселенную, которую сами же эти женщины и создали!

Ооо! Великолепно!

Одрейд вызвала послушницу ночной вах