/ / Language: Русский / Genre:sf_horror, / Series: Наладчик Джек

Пожиратели Сознания

Фрэнсис Вилсон

Очередным клиентом, который с мольбой о помощи обращается к супермену Наладчику Джеку, оказывается его собственная сестра. Ее сознанию угрожает опасный вирус, который Джек должен укротить прежде, чем он поработит все человечество…

Пожиратели сознания Центрполиграф Москва 2005 5-9524-1896-1 F. Paul Wilson Hosts

Особая благодарность Шарлотте Эббот за множество ценных прозрений.

А также благодарю за толковые и умные советы привычную команду — Дэвида Харвелла, Коутса Бейтмена, Элизабет Монтелеоне, Стивена Спруилла и Альберта Цукермана.

Вторник

1

Кейт Айверсон на ходу выглянула из окна такси и прикинула, где же она оказалась. Нью-Йорк не был ее городом. Она знала определенные районы и днем еще была в состоянии представить, где находится, но сейчас, когда сгустилась темнота и лег туман, Кейт могла оказаться где угодно.

Она пустилась в дорогу тридцать минут назад, и теперь бог знает сколько миль отделяло ее от Западных двадцатых улиц, где начался сценарий «следуйте за этой машиной» — просто не могу поверить, что в самом деле это сказала, — который и заставил ее пересечь город и выбраться к магистрали ФДР[1]. Какое-то время ее успокаивало присутствие такой приметы, как Ист-Ривер, но когда сумерки перешли в ночь, река осталась где-то позади, уступив место темным очертаниям и расплывчатым огням, маячившим в тумане.

— Что это за дорога? — спросила она у водителя.

Из-за плексигласовой перегородки донесся голос с акцентом, в котором раскатисто перекатывалось «р»:

— Скоростное шоссе Брукнер.

Карточка водителя демонстрировала смуглое усатое лицо с блестящими черными глазами, сообщая, что водителя зовут Мустафа Салаам.

Она часто слышала название «Брукнер», когда нью-йоркское радио сообщало об уличных заторах, но не имела представления, что это за место.

— Бронкс, — уточнил водитель, предвидя ее следующий вопрос.

Кейт почувствовала острый приступ страха. Бронкс? В памяти у нее возникло зрелище сгоревших зданий и пространств, усыпанных битым щебнем.

Ох, Жаннет, подумала она, глядя на машину, за которой они следовали, куда же ты направляешься? Куда ты меня ведешь?

Кейт передала напарнице двух подростков, которых она наблюдала на педиатрической практике в Трентоне, и взяла небольшой отпуск, чтобы оставаться с Жаннет, когда та оправлялась после терапевтического лечения опухоли в мозгу. Экспериментальная методика принесла несомненный успех. Никаких болезненных проявлений… во всяком случае, лечащий врач Жаннет таковых не отмечал.

Но после завершения лечения Кейт заметила явные изменения в личности Жаннет. Та Жаннет Вега, которую ей довелось узнать за последние два года и глубоко полюбить, была теплым отзывчивым человеком, полным радости жизни, обладавшим своим мнением по любому поводу. Веселая пустомеля. Но она постепенно менялась. Новая Жаннет стала холодной и сдержанной; говорила она, только когда к ней обращались, а уходя из квартиры, ни словом не упоминала, куда идет, то и дело исчезая на долгие часы.

Сначала Кейт приписывала такое поведение острой депрессивной реакции. Почему бы и нет? Ведь медицинский диагноз может потрясти до основания весь твой мир куда глубже, чем наличие неоперабельной злокачественной опухоли мозга. Но ее поведение нельзя было объяснить одной лишь депрессией. Когда Жаннет в самом деле должна была испытать потрясение — услышав, что в мозгу покоится в буквальном смысле слова ее смертный приговор, — она не потеряла бодрости духа. А теперь после чудодейственного излечения, которое вернуло ей будущее, она стала другим человеком.

Может, это реакция на стресс. Или побочный эффект лечения. Как врач, Кейт гордилась, что следит за прогрессом медицины, так что она была знакома с ее последними достижениями, но отчет об эксперименте, который спас Жаннет, граничил с научной фантастикой.

Но тем не менее он сработал. Опухоль была мертва, а Жаннет продолжала жить.

Но сможет ли она жить без Кейт?

Вот это, признала Кейт, больше всего и волновало ее. Близясь к среднему возрасту — хотя Кейт сознавала, что для сорока четырех лет она в чертовски хорошей форме, — все же она была на шесть лет старше Жаннет и не могла не волноваться, что Жаннет найдет кого-то еще. Помоложе.

О прежней Жаннет этого нельзя было и подумать. Но вот эта новая Жаннет… как ее понять?

Жаннет была убеждена, что оставшееся ей земное существование исчисляется месяцами, а не десятилетиями; она не сомневалась, что видит последнюю рождественскую елку и вкушает последний обед Дня благодарения. И вдруг все вернулось. Да чья душа может без последствий пережить такое потрясение?

Возможно, это испытание и заставило Жаннет переоценить свою жизнь. Может, она посмотрела вокруг и спросила себя: «Этого ли я хочу?» И может, вглядываясь в перспективу, вернувшуюся к ней из небытия, она решила, что хочет чего-то иного. Чего-то большего. Другого.

Но по крайней мере, она могла бы поделиться со мной, подумала Кейт. Она столь многим обязана мне.

Жаннет не просила, чтобы Кейт покинула ее — она имела на это право, поскольку квартира принадлежала ей, — но из спальни, которую они всегда делили во время визитов Кейт, она перебралась в кабинет и спала там на диванчике. Сколько Кейт ни спрашивала ее, она так и не выяснила, в чем причина.

Это угнетало. Поэтому, когда Жаннет, не произнеся ни слова, скрылась за дверью, Кейт последовала за ней.

И за миллион лет ей бы не пришло в голову, что она будет ночью выслеживать женщину, которую любила. Но все изменилось. Ведь не так давно она и представить себе не могла, что полюбит женщину.

Идущая впереди машина Жаннет свернула с шоссе Брукнер, и дорожные знаки сообщили, что они едут по Бронкс-Ривер-парквей. А через несколько миль город внезапно исчез и они оказались в лесу… в Бронксе?

— Держитесь поближе, — сказала она водителю. — Вы их слишком далеко отпустили.

Проделав такой путь, она не хотела потерять ее.

Затем Кейт увидела вывески Бронксского зоопарка и Нью-Йоркского ботанического сада. После каждого очередного поворота новая дорога становилась уже предыдущей, пока наконец они не двинулись по обсаженной деревьями дорожке, ведущей к какому-то строению.

— Мы все еще в Бронксе? — спросила она, удивляясь ухоженным домам, тянувшимся по обе стороны.

— Да, в нем самом, — сказал водитель. Почему же его никогда не показывают таким по ТВ? — удивилась Кейт.

— Следуйте за ней, — сказала она, увидев, что машина Жаннет притерлась к обочине рядом с аккуратным кирпичным зданием колониального стиля.

В голове у нее крутились тысячи вопросов, продиктованных тревогой и беспокойством. Кто тут живет? Другая женщина?

Она заставила водителя остановиться в полуквартале от этого дома. Машина Жаннет высадила ее на тротуар и уехала. Когда Жаннет по дорожке направилась к зданию, Кейт открыла дверцу своего такси.

— Подождите здесь, — сказала она.

— Нет-нет, — забеспокоился водитель. — Вы должны рассчитаться.

Какое бы тут ни было ухоженное окружение, все же вокруг лежал Бронкс, а квартира Жаннет осталась далеко отсюда. Кейт не хотела бродить здесь в поисках машины. Она глянула на счетчик и извлекла из бумажника необходимую сумму.

— Вот, — понизив голос, сказала Кейт, протягивая водителю деньги. — Свои чаевые получите, когда мы вернемся в город.

Похоже, он согласился, потому что лишь молча кивнул, принимая деньги.

Кейт плотнее запахнулась в плащ. Слишком зябкая ночь для июня. Туман поредел, и теперь перед ней в отсветах уличных фонарей блестела влажная улица, в пустоте которой, казалось, усиливался каждый звук. Пробираясь вдоль улицы, Кейт порадовалась, что догадалась надеть кроссовки. Она старалась, чтобы ее отделяло от Жаннет хоть несколько машин. Осмелившись до предела сократить расстояние, она остановилась за деревом, наблюдая, как Жаннет поднимается по ступенькам крыльца у дома. У Кейт сжалось сердце при виде ее: просторный желтый дождевик и свободные джинсы скрывали женственные формы Жаннет; большая часть ее прямых и густых черных волос была заправлена под бейсбольную шапочку, но Кейт знала, какая фигура у Жаннет, и помнила клубничный запах шампуня, которым Жаннет мыла волосы.

Внезапно Кейт испытала желание исчезнуть отсюда. Кто откроет ту дверь? Сорок минут назад она умирала от желания это узнать, а сейчас испытывала страх. Но она не могла повернуться и уйти. Особенно сейчас, потому что в проеме приоткрывшейся двери стоял мужчина — крепко сбитый пятидесятилетний мужчина с круглым лицом, маленькими глазами и лысой дынеобразной головой. Улыбнувшись, он раскинул руки, и Жаннет обняла его.

У Кейт свело спазмой желудок.

Мужчина? Только не у Жаннет! У кого угодно, но только не у нее! Этого просто не может быть!

Она потрясенно смотрела, как Жаннет проследовала за ним внутрь. Нет, этого не может быть. Кейт выбралась из-за скрывавшего ее дерева и пошла к дому. Подошва кроссовки поскользнулась на мокром корневище, и она чуть не упала, но, устояв, двинулась дальше, остановившись у первой ступеньки крыльца. На почтовом ящике она увидела фамилию «Холдсток» и с трудом преодолела сумасшедшее желание постучать в дверь.

Затем в окнах фасада она увидела силуэты, которые переходили с места на место. Их было больше, чем двое. Что там происходит?

Кейт было двинулась к ближайшему из двух окон, но передумала. Из него льется слишком много света. А что, если мимо пройдет кто-то из соседей и увидит, как она подглядывает? Отпрянув, она обошла дом, оказавшись в его тени. Там она присела за кустами азалий и сквозь сетчатый экран на окне уставилась в гостиную Холдстока.

В комнате шесть, семь… нет, восемь человек. Трое мужчин и пять женщин, все разного возраста, роста — и все по очереди обнимают Жаннет, словно вернулась давно потерянная родственница. А Жаннет улыбается — о господи, как Кейт тосковала по этой ее улыбке. Много дней назад она видела ее в последний раз, и дни эти тянулись как жизнь.

Странная компания. И еще более странно, что, похоже, никто не говорил. Ни слова. Они явно ждали Жаннет, потому что сразу же после обмена приветствиями расселись в кружок вокруг стола. По-прежнему никто не говорил. Похоже, каждый знал, что ему делать: они взялись за руки, закрыли глаза, откинули головы… и заулыбались. На лицах и Жаннет, и всех остальных плавали блаженные улыбки, полные такого покоя и умиротворения, что Кейт испытала мгновенную зависть. У них был такой вид, будто они воочию увидели Господа Бога.

Теперь они начали гудеть. Нет, не загадочный звук «ом»; это была какая-то одна нота, которая продолжалась и продолжалась, без намека на гармонию. Все тянули одну и ту же ноту.

Куда ты попала, Жаннет? В религиозную секту? Это с тобой случилось? Твой давний пантеизм не смог справиться со злокачественным образованием, и поэтому ты присоединилась к секте фанатичных фундаменталистов?

Кейт услышала всхлипывание и поняла, что оно сорвалось с ее губ. Ослабев, она привалилась к кирпичной стенке.

Это я смогу вынести, с этим я справлюсь. Если вы не отвергнете то, что я… что мы… строили годами, я знаю, что нам будет под силу пройти и через это.

Кейт отошла от окна. Достигнув передней лужайки, она обернулась и, увидев в двух футах от себя женщину, задохнулась от неожиданности.

— Вы испытали страх, но теперь он прошел, да? — У женщины был низкий глубокий голос с русским акцентом.

Она была средних лет, и на ней был спадавший ниже колен белый плащ с капюшоном. Лицо обрамляли черные волосы. Увидев, что рядом с ней стоит огромный белый пес, вроде разновидность лайки, Кейт сделала шаг назад. Когда собака смотрела на нее, глаза ее отражали свет с улицы, но, похоже, в них не было враждебности.

— Вы меня испугали, — запинаясь, сказала Кейт, не зная, как объяснить ее присутствие здесь. — Я… я просто…

— Вы подумали, что это, наверно, религиозная группа? Или, хуже того, какая-то секта, да? — Темные глаза женщины блеснули, мазок губной помады сжался в узкую линию, когда она вскинула согнутый указательный палец; направляя его в сторону Кейт, она подчеркивала свои слова. — Это не секта. Это хуже, чем секта. Намного хуже. Если вы хотите спасти тех, кого любите в жизни, то должны остановить их.

— Что? — потрясенно переспросила Кейт. О чем она говорит? — Я не могу…

— Конечно нет. Вам потребуется помощь. Вот номер, позвоните по нему. — Женщина извлекла из-под капюшона другую руку и протянула карточку.

Кейт помедлила, не зная, как себя вести с этой женщиной. Она казалась спокойной, но ее слова отдавали паранойей. И все же… похоже, она знала о ней… и о Жаннет.

— Возьмите, — сказала женщина, протягивая карточку. — И не теряйте времени. Время уходит. Звоните ему сегодня же вечером. И никому больше… только ему. — Света было мало, и Кейт сощурилась, глядя на карточку. В последнее время читать стало трудновато — цена прошедших сорока лет, — а очки она запихнула в сумочку. Она вытянула руку с карточкой и чуть повернула ее для лучшей видимости. Телефонный номер и имя, написанные от руки старомодным курсивом. Номер разобрать она не могла, но буквы имени были крупнее: Джек.

И все — ни фамилии, ни адреса, только… Джек.

— Кто?..

Подняв глаза, Кейт увидела, что осталась в одиночестве. Она побежала к тротуару, но поблизости не было видно ни женщины, ни ее собаки. Они исчезли, словно их и не существовало.

Никак я схожу с ума? — подумала Кейт. Но в руке она держала самую настоящую карточку.

Слова женщины эхом вернулись к ней. Если вы хотите спасти тех, кого любите в жизни…

Она сказала «тех, кого любите», не так ли? Да, Кейт не сомневалась… женщина использовала множественное число. Кейт могла припомнить лишь троих, кто был любовью ее жизни: конечно, Жаннет, а до нее появились Кевин и Элизабет.

Что-то сжалось в груди Кейт при мысли, что ее детям может угрожать какая-то опасность… и они нуждаются в спасении.

Но что это вообще такое? Кевин и Лиззи находятся в Трентоне в полной безопасности рядом с их отцом. И какая опасность для ее детей может исходить из гостиной Холдстока, похоже, обыкновенного представителя среднего слоя рабочего класса?

Тем не менее какой-то намек, пусть даже от этой сумасшедшей, что дети могут оказаться в опасности, с силой ударил Кейт по нервам. Что за опасность? Нападение? Кевин и Лиззи оба еще подростки, но это не значит, что они не могут оказаться в беде.

Обернувшись, она посмотрела на дом, и ей показалось, что на одном из окон фасада шевельнулась занавеска. Неужто кто-то из богомольцев, или кто они там такие, наблюдал за ней?

Как-то жутковато. Когда она, развернувшись, заторопилась к ждавшей машине, слова той женщины продолжали преследовать ее.

И не теряйте времени. Время уходит. Звоните ему сегодня же вечером.

Кейт посмотрела на карточку. Джек. Кто он такой? И откуда?

2

Подходит поезд девятой линии.

Сэнди Палмер попытался прикинуть, какую часть из своих двадцати пяти лет он провел толкаясь и потея в этих привычных поездках в подземке от Морнингсайд-Хайтс и обратно. И всегда в последнем вагоне, потому что из него было на несколько шагов ближе к дому.

Надо беречь шаги. Он считал, что каждому отпущено в жизни определенное количество шагов, и если ты слишком быстро растратишь их, то тебя ждет или ранняя смерть, или инвалидная коляска. Марафонцы и толпы бегунов в городских парках то ли не знали, то ли не верили в теорию Сэнди Палмера об экономии шагов и правильном использовании их количества. Позже они об этом пожалеют.

Сэнди обвел взглядом вагон, рассматривая своих спутников. Семь лет поездок то на девятой, то на первой, начиная с первого семестра на факультете журналистики Колумбийского университета, частые поездки в Виллидж или Сохо, а теперь — каждодневная толкотня по пути в Мидтаун и обратно с работы в «Лайт». И все это время его попутчики были те же самые, что и всегда. Может, в последнее время встречалось чуть больше белых лиц. Но не намного.

Взять для примера вот этот вагон. Час пик миновал, но в нем довольно много народу. Все же есть пара свободных мест. Едет рабочий люд: медсестры, водители автобусов, дорожные рабочие, продавцы универсамов, официантки из забегаловок, швеи. Цвет кожи колеблется в диапазоне от совершенно черного до умеренно коричневого, но порой встречается и лилейно-белый. Сэнди, который вырос в практически белом Коннектикуте, пришлось привыкать чувствовать себя в подземке членом меньшинства. Сначала ему было немного не по себе, поскольку казалось, что все на него глазеют; потребовалось несколько месяцев, прежде чем он снова стал чувствовать себя комфортно в своем белом обличье.

Наискосок от него, растянувшись на угловой пластиковой скамейке, которая разделяла вагон на две половины, безмятежно спал белый парень. Если бы Сэнди не думал о белых людях, он бы, наверно, не обратил внимания на его врожденную бледность кожи. Парень был чисто выбрит, из-под темно-синей вязаной шапочки выбивались темные волосы, падавшие до бровей; на нем была просторная белая рубашка команды «Джетс» с большой зеленой цифрой 80 и потертые рабочие ботинки. Цвета глаз было не разобрать, потому что они были закрыты.

Сэнди прикинул, чем он может заниматься. Одежда ничего не могла подсказать, хотя ясно говорила, что он не из числа «белых воротничков». Руки чистые, не очень загрубелые, хотя на них до странности длинные ногти.

Поезд замедлил ход, и, когда за окнами замелькали надписи «Сорок вторая — Таймс-сквер», примерно треть пассажиров поднялась с мест. Мужчина с врожденной бледностью открыл глаза, чтобы глянуть на остановку, и снова закрыл их. Светло-карие. Ничем не выделяющаяся личность.

Не то что я, подумал Сэнди. С моими светлыми волосами, ореховыми глазами, толстыми линзами очков, с этим большим носом и следами от юношеских угрей меня на любом опознании через минуту выведут из строя.

Вагон заполнило обилие новых пассажиров, которые разбрелись по проходу в поисках мест. Он заметил стройную молодую женщину, которая направилась к свободному двойному сиденью в самом начале вагона, но какой-то тип азиатской внешности, заросший щетиной, в мятой камуфляжной куртке, с растрепанными волосами и злым взглядом, пристроил на свободной половине свою спортивную сумку и проигрыватель и бесцеремонно отмахнулся от нее.

Не став с ним спорить, она поступила достаточно умно — тот парень не походил на человека, которого можно пронять увещеваниями, — и отправилась дальше в поисках свободного места. Сэнди попытался убедить себя, что ему повезет, потому что, миновав середину вагона, она приблизилась к нему.

Иди же, думал он, мечтая обладать даром телепатии. Я держу для тебя место — как раз рядом с собой.

Она выглядела лет на двадцать или около того и была вся в черном — свитер, колготки, обувь, даже проволочная оправа ее маленьких модных очков. Ее короткие волосы в стиле Вайноны Райдер тоже были черные, отчего ее бледное лицо — к сожалению, не Вайноны Райдер, но все же симпатичное, — казалось еще бледнее.

Сэнди сдвинулся влево, заставив одну ягодицу повиснуть в воздухе, чтобы освободить девушке достаточно места. Она клюнула на приманку и пристроилась рядом с ним. Не глядя на Сэнди, она сразу же открыла книгу и погрузилась в чтение.

Вместо того чтобы обрадоваться, Сэнди мучительно напрягся. Что теперь? Как завязать разговор?

Расслабься, сказал он себе. Просто набери в грудь воздуха, представь, о чем ты можешь с ней говорить, и постарайся найти общую тему разговора.

Легче сказать, чем сделать. По крайней мере, для Сэнди. Ему никогда не везло с женщинами. Еще студентом он пару раз беседовал с консультантами в кампусах, и оба сказали то же самое: его гнетет страх получить отказ.

Словно для этого открытия требовалось быть доктором философии. Конечно, он боялся отказа. Черт возьми, никому в мире не нравится получать отлуп, но это не мешает людям ухаживать друг за другом, уверенно разыгрывая самые глупые роли. Да, есть такая возможность, что у него ничего не получится, — но стоит ли из-за этого впадать в ступор? Консультантам нравилось объяснять ему, почему важен не столько страх, сколько умение справляться с ним.

О'кей, подумал он. Попробуем преодолеть его. Так что мы имеем? Мы имеем обыкновенную курочку с книгой, которая путешествует на поезде девятой линии. Должно быть, студентка. Скорее всего, из Барнарда.

Когда поезд снова набрал скорость, он успел увидеть название ее книги: «Хичкок» Франсуа Трюффо.

Есть! Она изучает кинематографию. Колумбийский университет.

О'кей. Теперь пойдет.

Он облизал губы, сглотнул комок в горле, набрал в грудь воздуха…

— Никак готовитесь к степени магистра в области кино, да? — сказал он.

И застыл в ожидании.

Ничего не произошло. Она не повернула головы, даже не моргнула. Правда, пошевелилась, но лишь чтобы перевернуть страницу. С тем же успехом он мог пользоваться языком жестов в разговоре со слепым.

Но он понимал, что не выдумал свои слова, он знал, что они прозвучали, потому что бледнолицый мужчина на пару секунд приоткрыл глаз и снова закрыл его. Он напомнил Сэнди их семейного кота Даффи: это толстое старое создание открывало один глаз — два требовали слишком много энергии, — когда кто-то появлялся рядом.

Так что теперь? Он чувствовал себя как старшеклассник, который спросил девочку, пойдет ли она с ним танцевать, а та сказала «нет». Это случилось всего лишь раз, но и его хватило, чтобы он больше никогда никого не приглашал на танец. Отступить ли ему и сейчас? Спрятать голову и слинять? Или действовать дальше?

Действовать.

Он повысил голос:

— Я говорю, вы готовитесь к степени магистра? Подняв темно-карие глаза, она остановила на нем взгляд не более чем на миллисекунду и снова вернулась к своему занятию.

— Да, — сказала она, разговаривая с книгой.

— Мне нравится Хичкок, — сообщил он ей. Она снова ответила книге:

— Как и многим.

Так они далеко не уйдут. Может, она смягчится, если узнает, что он тоже из Колумбийского.

— Я кончил журналистский колледж пару лет назад.

— Поздравляю.

Сработало, подумал Сэнди. Лед сломан. Теперь-то она на самом деле тобой заинтересуется. Черт побери, почему ты сидишь как воды в рот набравши?

Он стал лихорадочно искать другую тему для разговора. Ему уже оказали холодный прием; ничего не остается, кроме как признать поражение. Но он уже миновал «точку возврата», так что надо двигаться дальше. Она или оставит его тонуть в море поражения, или пошлет ему спасательную шлюпку.

Он улыбнулся. Пусть сработает то пустопорожнее воображение, которое преподаватели журналистики пытались найти в его мозгах. Один даже сказал ему, что ему не приходилось читать текстов с таким обилием штампов. Ну и что, штампы? Подумаешь, большое дело. В журналистике, особенно в таблоидах, они служат определенной цели. Читатели понимают их, ждут их и, наверно, чувствуют себя обделенными, если пару раз не натыкаются на них.

Внезапный взрыв музыкального грохота в передней части вагона прервал его мысли. Обернувшись, Сэнди увидел, что тот взлохмаченный парень в камуфляжной куртке включил свой музыкальный ящик на полную громкость. Тот извергал мелодию шестидесятых годов, которую Сэнди смутно помнил, — «Сегодня время наступает». Каких-то-или-других Братьев.

Вернуться к студентке-киноведу. Может, он поразит ее, упомянув, что занимает ответственный пост в самом желтом еженедельном городском таблоиде, где полученная им степень по журналистике для начала определила его на уровень лишь чуть выше дворника и швейцара — кроме разве зарплаты. Он договаривался об интервью во всех других городских газетах, пытаясь уйти из «Лайт», но никто ему не перезвонил. Это произведет на нее впечатление.

О черт, раз уж пошел за золотом, то не тушуйся.

— Как вас зовут?

— Лина Вертмюллер[2], — без секунды промедления сказала она.

Без особой враждебности. Она думает, что я идиот. Что ж, в эту игру приходится играть вдвоем. Сэнди протянул руку:

— Рад знакомству, Лина. А я Генри Луис Менкен[3].

К удивлению Сэнди, она подняла голову и рассмеялась. Он ее развеселил, и она смеялась. До чего чудесный звук ее голоса, хотя он еле слышал его из-за музыкального грохота.

Тут до него дошло название группы, исполнявшей песню: «Братья Чамберс».

И вдруг — другие звуки. Крики, вопли, стоны. Люди, спотыкаясь, пробирались мимо него, отчаянно стремясь в заднюю часть вагона.

— Пришло время! — заорал чей-то голос. — Да, время пришло!

Повернувшись, Сэнди увидел перед дверью в передней части вагона азиата в камуфляжной куртке. В его черных глазах стояло сумасшествие без конца и без края, а в руках он держал два пистолета — стволы у них были слишком длинные и слишком толстые в дульной части. Тут только Сэнди понял, что они с глушителями.

О господи, подумал он. Потрясение заставило его вскочить на ноги. Он же сейчас начнет стрельбу.

Увидев тела и кровь, он понял, что стрельба уже началась. Когда он повернулся бежать, в голове, куда мощно выплеснулся адреналин, замелькали образы — не всем из передней части вагона удалось добраться до другого конца его; первые, кто получил пулю, лежали там, где рухнули…

…молодой кореец, примерно в возрасте Сэнди, с рыжеватыми волосами и эмблемой «Найк» на бейсболке, который лицом к Сэнди распростерся на залитом кровью полу, так и не успев сбросить наушники; из носа у него текла кровь, а черные глаза смотрели в пустоту…

…грузная темнокожая женщина в сером жакете без рукавов поверх белой блузки в черную крапинку, с чистыми накрахмаленными манжетами, которая лежала лицом вниз, продолжая дергаться, когда из-под парика из нее вытекали последние остатки жизни, заливая кровью экземпляр «Ролли Полли Олли», вывалившийся из фирменного пакета книжного магазина «Барнс и Нобл»…

…остальные, свалившись на пол вагона, ползали между сиденьями, вытягивали руки, словно пытаясь ладонями остановить пули, и молили о пощаде…

Но все они просили тщетно, потому что человек с пистолетами, шествовавший по проходу, был настроен на какую-то другую частоту и, поводя оружием направо и налево, выпускал из глушителей пулю за пулей. Пфф!.. пфф!.. пфф! Пули раскалывали головы, врезались в залитые слезами лица, порой проходили через вскинутые руки, но звуки выстрелов были почти не слышны из-за музыки. Стрелок двигался без малейшего намека на торопливость, и в глазах всего мира он походил на сельского домовладельца, который в солнечное субботнее утро прохаживается по своему газону с банкой гербицида, аккуратно истребляя сорняки, что попадаются ему по пути.

Где-то впереди у кого-то не выдержал кишечник, и вагон наполнило зловоние.

Мозги отчаянно вопили в панике. Нырнув, Сэнди обернулся и увидел бледнолицего мужчину, который скорчился за спинкой своего сиденья лицом к тыльной стенке вагона. Должно быть, он окончательно рехнулся, потому что орал что-то типа: «Есть тут у кого-нибудь гребаный пистолет?»

Ну как же, ослиная ты задница, захотелось сказать Сэнди. У типа, что стоит в проходе, целых два, и он движется в твою сторону!

Двинувшись дальше, Сэнди лицом к лицу столкнулся с Линой, или как там ее звали, и понял, что его лицо отражает тот неподдельный ужас, который читался и на ее пепельно-бледном лице. Он посмотрел мимо нее на вопящих от ужаса пассажиров, которые, как груда червей, копошились у задней стенки вагона; те, что наверху, извивались, лягались, кусались и царапались, чтобы пробиться в самую гущу, а прижатые к стенке дрались с ними, чтобы оставаться на своем месте, и вдруг Сэнди понял то, что другие уже выяснили: как только вы окажетесь там, деваться вам уже будет некуда, разве что найдете способ открыть заднюю дверь и вывалиться на рельсы, которые улетают из-под вас со скоростью бог знает сколько миль в час, питая надежду, что, если вам повезет, вы не сломаете шею, врезавшись в землю, и не попадете на третий рельс, который тут же превратит вас в головешку.

Он увидел коричневую руку, которая как змея взлетела из плотного сплетения тел, ухватила красную ручку аварийного торможения и рванула ее вниз…

Да!

Он увидел, что ручка безвольно повисла, когда с треском лопнул шнур.

Сразу же за окнами замелькали освещенные платформы станции «Пятьдесят пятая улица — Колламбус-Сёркл», но поезд не замедлил хода, потому что, о, мать твою, ему полагалось миновать и Шестьдесят шестую улицу и не останавливаться до Семьдесят второй.

До Семьдесят второй! Неудивительно, что стрелок не торопился. Он загонял свою добычу, как коров в стойла на бойне, и мог убивать кого пожелает, прежде чем поезд доберется до следующей остановки.

У Сэнди была единственная возможность спасти жизнь. Если он сможет, извиваясь, пробиться сквозь груду тел к задней стенке, пусть даже ему придется ползти на четвереньках — он тощий, у него получится, — и скрючиться под сиденьем, может, он и доживет до Семьдесят второй. А там уж придет конец всему. Когда откроется дверь, стрелка снесут с ног или он сам вышибет себе мозги — и Сэнди спасется. Ему надо лишь дожить до этой минуты.

Еще один взгляд на стрелка дал понять, что тот целится из опущенных вниз пистолетов в кого-то, кого Сэнди не видит. Единственное, что оставалось на виду от будущей жертвы, была пара вскинутых рук, ухватившихся за спинку сиденья; руки были женские, цвета кофе мокко, с ярко-красными ногтями, и пальцы были сплетены, словно в молитве.

Самым пугающим было осознание того, что эта безликая женщина и бледнолицый мужчина оставались последними живыми существами между Сэнди и убийцей. Паника спазмом перехватила ему горло, когда он, развернувшись, стал пробиваться к задней стенке — о, святый Боже, он не хочет умирать, он еще так молод и даже по-настоящему не начал жить, поэтому он не может сейчас погибнуть, о, пожалуйста, только не сейчас, только не сейчас, — но путь ему преграждала та самая студентка, и, наткнувшись на нее, он сбил ее с ног. Оба свалились, и Сэнди рухнул на нее, когда они оказались на полу.

Он был просто вне себя, готовый заорать на эту суку, что попалась ему на пути, но куда важнее, чем вопить, была необходимость узнать, где сейчас, в это мгновение, находится стрелок, так что он быстро глянул назад, молясь, чтобы не увидеть за зрачком дула с глушителем ту бесстрастную бородатую физиономию. Вместо этого он увидел бледнолицего мужчину, чье лицо было искажено гримасой мрачной ярости и в глазах которого теперь было что угодно, кроме мягкости; он бормотал «дерьмо-дерьмо-дерьмо», подтягивая штанину джинсов, под которой была примотана какая-то кожаная сбруя, и вытянул из нее металлический предмет. Сначала ему показалось, что это один из тех старомодных «дерринжеров», которые таскали в вестернах женщины и игроки, но, вглядевшись, понял, что видит перед собой миниатюрный автоматический пистолет.

И тут этот бледнолицый — Сэнди уяснил, что больше не в состоянии считать, будто у него врожденная бледность, но не мог придумать никакого иного определения для этого парня, — поднялся на ноги и двинулся в сторону киллера. Сэнди изумился: «Что он собирается делать с этой своей хлопушкой?» Но тут она выстрелила, и после негромких хлопков пистолетов убийцы этот звук в замкнутом пространстве подземки прозвучал как пушечный выстрел, и пуля, должно быть, поразила киллера в плечо, потому что из его камуфляжной куртки ударил красный фонтан, заставив убийцу сделать пол-оборота и отлететь назад. Завопив от боли, он поднял взгляд, полный потрясения, изумления и ужаса, на этого типа, который, возникнув из ниоткуда, приближался к нему. Сэнди не видел лица бледнолицего, перед ним был только затылок, да и то почти полностью скрытый вязаной шапочкой, но он отчетливо увидел, как женщина, которой предстояло стать очередной жертвой, извиваясь на полу, отползает в сторону и на животе проползает мимо этого типа; от ее залитых слезами глаз остались только белки, а губы в яркой помаде кривились смертным ужасом.

Здоровой рукой киллер начал поднимать пистолет, но бледнолицый навис над ним, как коршун над полевой мышью, вскинул свое небольшое оружие, которое снова грохнуло. Отдача подбросила его руку высоко в воздух, вторая пуля вызвала очередной выплеск красного кровяного фонтана, на этот раз из другого плеча убийцы, отшвырнув его к одному из вертикальных хромированных поручней в центре прохода, на котором он и обмяк с висящими по бокам безвольными и теперь уж бесполезными руками; ему оставалось лишь смотреть на неуклонно приближавшегося к нему человека. Заорав что-то, он рванулся вперед — то ли чтобы ударить головой бледнолицего, то ли укусить его, понять этого никто не успел, потому что тот, не замедляя движения, без малейшей заминки ткнул пистолет в левый глаз киллера — и снова раздался грохот. Сэнди видел, как голова убийцы откинулась назад, удар пули заставил его скорчиться у шеста, после чего колени у него подломились и, сделав какой-то пируэт, он рухнул, оставшись в полусидячем, полулежачем положении у одной из дверей, полностью и безусловно мертвый.

Бледнолицый снова передернул еле заметный затвор своего маленького оружия и выстрелил в четвертый раз — на этот раз в проигрыватель, разнеся его на тысячу осколков и прекратив неумолчные вопли, что, мол, сегодня наступает время.

После этого в вагоне воцарилось потрясенное молчание — был слышен только стук колес и свист летящего за окнами воздуха.

Спасены!

Это слово настойчиво колотилось в голове у Сэнди, билось о кости черепа и рвалось наружу. Наконец-то Сэнди осознал, что обрел потрясающую возможность увидеть завтрашний день.

И не он один. Из толпы, спрессованной, словно сардины, у задней стенки вагона, раздались радостные крики и вопли. Кто-то с мокрым от слез лицом, вздымая к небу руки, полз на коленях, благодаря кого-то или что-то за спасение; другие смеялись, плакали и обнимали друг друга.

— Мы живы! — сказала лежащая под ним студентка-киновед. — Как?..

Смущенный Сэнди скатился с нее.

— Простите…

Сев, она уставилась на него.

— Господи, не могу поверить, что вы это сделали!

— Видите ли… — сказал он, отводя взгляд, чтобы скрыть, как ему стыдно. Он видел, как бледнолицый, присев на корточки, что-то подбирает с пола, но не мог разобрать, что именно. Сэнди надо было как-то сформулировать объяснение. Но как объяснить охвативший его ужас, после чего он потерял всякое соображение? — Я не знаю, что на меня нашло. Я…

— Вы закрыли меня своим телом!

Что? Повернувшись, он увидел, что она смотрит на него широко открытыми шоколадными глазами, в которых стоит неподдельный восторг.

— Понимаете, я слышала об этом, видела в кино, но никогда не верила… я хочу сказать, вы действовали как настоящий агент секретной службы!

Но тут ее лицо сморщилось и она заплакала… сотрясаясь в неудержимых рыданиях всем своим хрупким телом.

При всей своей растерянности Сэнди наконец сообразил: девушка думает, что он сбил ее с ног и навалился на нее, чтобы спасти. Что он может сказать на это?

Но прежде чем Сэнди смог ответить, он услышал за спиной голос:

— Тут женщина, которая еще жива! Пусть кто-нибудь подойдет и поможет ей!

Повернувшись, Сэнди увидел, что бледнолицый теперь стоит лицом к остальной части вагона — но предварительно натянув вязаную шапочку до самого подбородка. Это могло бы произвести комическое впечатление, если бы не убийственный маленький пистолет, который он продолжал сжимать в руке. Что тут происходит? Несколько секунд назад его лицо было открыто всеобщим взглядам! Почему он его спрятал?

— Шевелитесь! — крикнул он сквозь вязь ткани. — Пусть кто-нибудь поднимет свою задницу, черт побери!

Молодая черная женщина с взлохмаченными волосами, в белых брюках и синем свитере выбралась вперед.

— Я операционная медсестра. И немного понимаю в…

— Тогда принимайтесь за дело! Может, спасете хоть одну из этого овечьего стада!

Она протолкнулась мимо Сэнди, бросив на него растерянный взгляд, и торопливо подошла к женщине, которая стонала, сжимая окровавленную голову. Сэнди понимал ее растерянность. Но вот чего он никак не мог понять — почему голос бледнолицего был полон такого гнева.

— Почему я? — взорвался он. — Почему я должен спасать ваши жалкие задницы? Я вас не знаю, вы меня не волнуете, я не хочу иметь с вами ничего общего — так почему я? Почему я во все это ввязался?

— Эй, мистер, — сказал высокий худой черный мужчина, который, похоже, мог быть священником. — Почему вы так обозлились на нас? Мы же ничего не сделали.

— Именно! В этом-то и дело! Почему никто из вас не сшиб его с ног?

— У нас не было оружия! — крикнул кто-то.

— Что и знал этот подонок. Он знал, как обращаться с человеческим стадом. Трусы! Меня тошнит — от всех вас!

На него было страшно смотреть. Казалось, что этот парень сейчас так же слетел с катушек, как и серийный убийца, которого он только что прикончил. Сэнди уже начало казаться, не сменили ли они одного серийного убийцу на другого, как поезд с грохотом влетел на станцию «Семьдесят вторая улица». Он увидел, как бледнолицый мужчина сунул в карман пистолет и развернулся к дверям. Как только панели раздвинулись, он скользнул в них и кинулся на платформу. Через мгновение он исчез в толпе.

3

Пригнув голову, Джек протолкался сквозь толпу, ждавшую на узкой платформе. Надвинув шапочку почти до переносицы, он прикрывал рукой лицо, растирая щеки и глаза, словно они зудели.

Ну, повезло! Черт бы побрал это гребаное везение! Ну почему в моем поезде, именно в моем вагоне?

Кто-то в вагоне видел его в лицо, запомнил его и даст точное описание, и завтра его внешность появится на первых полосах всех городских газет и к тому же каждый час будет мелькать на телеэкранах. Может, стоит сегодня же вечером уехать из города. И никогда не возвращаться. Но его физиономия уж точно появится по всей стране — в «Таймс», «Ньюсуик», в телесети и на кабельном телевидении. Она будет красоваться на каждой афишной тумбе. Даже если сходство будет сомнительным, рано или поздно кто-то обратит на нее внимание и ткнет в него пальцем.

И тогда с привычной для Джека жизнью будет покончено.

Добравшись до лестницы, он сдернул шапочку и, перескакивая через две ступеньки, на ходу стянул футболку. Скомкав ее в плотный тугой комок, он сунул ее в шапочку. На улицу он поднялся в облике человека с непокрытой головой, в белой безрукавке, который несет какой-то сверток.

Шевели мозгами, сказал он себе. У тебя еще есть варианты выбора.

Но есть ли? В данный момент он понятия о них не имел. То есть понимал, что какой-то должен быть, но мозг был так взбудоражен недавним выбросом адреналина, что он чувствовал себя словно пьяный и ничего не мог придумать.

Станция на Семьдесят второй улице выходила на обнесенный металлическими перилами островок в центре непрерывного автомобильного хаоса, где Бродвей по диагонали пересекает Амстердам-авеню. Инстинкты подгоняли его стремительным рывком как можно дальше отдалиться от станции, перепрыгнуть через перила и ввинтиться в дорожное движение, но он заставил себя идти нормальным шагом.

Не привлекать внимания — сейчас это главное.

Подрагивая, как заправленная гоночная машина на старте, Джек стоял среди полудюжины других пешеходов и ждал зеленого света. Когда тот вспыхнул, он пересек улицу и направился на восток от Семьдесят второй, что было совершенно правильно, потому что на всех поперечных улицах с двусторонним движением в этот час кишела сумятица людей и машин. Кроме него, никто не спешил, так что он заставил себя расслабиться и, легко ступая, слился с толпой. Он шел мимо любителей покупок и кабачков, открытых в этот теплый июньский вечер, где никто не догадывался о кровавом ужасе, разразившемся в вагоне подземки в паре десятков футов под ними. В двух кварталах впереди лежал Центральный парк. Джека манила уединенность его прохладных теней.

До чего жуткое зрелище. Он читал в газетах о такого рода вещах, но никогда не предполагал, что станет их свидетелем. Что заставило человека устроить такую кровавую бойню?

Ему жутко повезло, что он редко пускался в путь без «земмерлинга», но Джек продолжал злиться, что пришлось пустить его в ход на глазах у всех этих горожан. Правда, у него не было выбора. Если бы он ждал, пока кто-нибудь из этого овечьего стада кинется спасать свою задницу, то и он, и многие другие уже были бы мертвы, как те бедняги, что распластались на полу вагона.

Но почему я, черт побери? Почему никто другой не сыграл роль героя?

Героя… без сомнения, так его и окрестят, пока он будет тут шляться, но, как принято в Нью-Йорке, длиться это будет не больше одной минуты, пока его не посадят в «холодильник» за незаконное владение незарегистрированным оружием и отсутствие прав на ношение данного оружия. Не стоит, черт возьми, и сомневаться, что какой-нибудь стряпчий раскопает фамилии стрелков и предъявит им иск за неправомерные убийства и чрезмерное применение силы. И довольно быстро газеты выяснят, что у него нет работы и места жительства, нет регистрации для голосования и водительских прав, — проклятье, у него нет даже номера социального страхования! Затем ребята из налоговой инспекции захотят выяснить, почему он ни разу не заполнял налоговую декларацию. Вот так все и пойдет, закружится, завертится, выйдет из-под контроля, поглотит его, и он уже никогда в жизни не сможет свободно дышать.

Джек чуть ускорил шаг, пересекая КолламбусСёркл, и, оставив позади магазины и рестораны, прошел через супербогатый район. Идя вдоль границы западной части парка, он у здания «Дакота» прошел мимо двух привратников в ливреях, которые бдели у того места, где в 1980 году очередной псих с пистолетом пролил кровь и положил конец целой эре[4].

Он пересек западную оконечность Центрального парка и остановился у поросшей мхом высокой ребристой стены коричневого известняка. За спиной лежал парк… он манил его… но если войти в него, все равно придется откуда-то выходить; наилучшим решением было бы как можно скорее скрыться из вида. Его жилище находилось менее чем в полумиле отсюда. Добраться несложно. Но первым делом…

Он вошел через проем в стене и миновал тенистые заросли кустарников. Едва только скрывшись из вида, он вытащил из шапочки скомканную рубашку и кинул ее в пруд. Отдалившись на десяток футов, он сунул шапочку в сплетение виноградных лоз, резко развернулся и вышел обратно на тротуар.

Держась рядом с парком, он ускорил шаги и направился в верхнюю часть города. Слева от него, отдаваясь эхом в бетонных каньонах, уже начали завывать полицейские сирены.

4

Сэнди Палмер забился в угол платформы станции «Семьдесят вторая улица». На другом конце его сотового телефона был редактор «Лайт». Связь из-под земли была неважной, и Сэнди опасался, что она каждую секунду может прерваться.

В ухе звучал голос Джорджа Мешке. Сначала он разозлился, что его беспокоят дома, но теперь был весь внимание.

— Ты уверен, что правильно подсчитал их количество?

— Абсолютно.

— Шестеро погибших?

— Без признаков жизни. Двое мужчин и четыре женщины. Прежде чем покинуть вагон, я дважды пересчитал их. — Сэнди вгляделся в ту суматоху в конце платформы, где пытались навести порядок. — Седьмая жертва, черная женщина, была еще жива, но со страшной раной головы. «Скорая помощь» только что увезла ее.

— Ты меня прямо потряс, малыш, — сказал Мешке. — Не знаю, как ты выдержал. Я бы просто отключился, пройдя через то, что ты мне рассказал.

— Я был спокоен, как огурец, — сказал Сэнди. — Вот такой уж я.

Сэнди не стал рассказывать, что, как только поезд остановился, он вывалил весь обед. Даже сейчас — неужто прошло всего пятнадцать минут? — у него тряслись руки.

Те первые минуты как-то расплывались у него в памяти. Он помнил, что видел, как бледнолицый мужчина выскочил на платформу и его резкий рывок сработал для толпы как щелчок выключателя. Вдруг все захотели выбраться наружу — немедленно, как можно скорее. Сэнди пришлось оттащить от выхода все еще всхлипывающую студентку, чтобы этот массовый исход не растоптал ее.

Когда он помогал ей подняться на ноги, то осознал, что ему представилась потрясающая возможность: он же опытный журналист, который стал свидетелем преступления, достойного первой полосы. Если он вспомнит все свои эмоции, уточнит детали и приведет в порядок всю фактуру, то станет первостатейным источником информации. И здесь его ждет большая удача.

— Как вас зовут? — спросил он молодую женщину, которую продолжало колотить. — Ваше имя?

— Бет, — еле слышно сказала девушка; она так побледнела, что кожа, казалось, обрела голубоватый оттенок.

— Давайте выбираться отсюда.

Держась за ней и полуподталкивая, полуподдерживая ее, он обернулся и посмотрел в переднюю часть вагона… распростертые жертвы… убийца, верхняя часть тела которого рухнула меж створок дверей, когда те раздвинулись, так что одна его половина лежала в вагоне, а другая — вне его… операционная медсестра, все еще хлопочущая над раненой женщиной… и кровь, Боже милостивый, сколько крови — весь конец вагона был залит лужами крови. Кто знал, что в человеке столько крови? И запах — книги всегда говорят, что у крови медный запах, но Сэнди понятия не имел, как пахнет эта чертова медь; он знал лишь, что в вагоне стоит зловоние смерти и невероятной жестокости. Внезапно он потерял способность дышать, и хот-дог, который он жадно съел по пути с работы, запив его «Маунтин Дью», больше не мог оставаться в желудке, захотев расстаться с ним столь же стремительно, как и он торопился покинуть этот морг на колесах.

Когда, толкая Бет перед собой, он выбрался на относительно свежий воздух станции, его желудок мучительно содрогнулся и кислой горячей струей выплеснул свое содержимое в темный проем между поездом и краем платформы.

Вытерев рот, Сэнди огляделся, надеясь, что никто не обратил на него внимания. Так оно и было. После того, что они прошли, рвота была сущим пустяком.

И только сейчас он обратил внимание на звуки, которыми была полна станция, — рыдания, стоны и вопли выживших, которые смешивались с истошными криками ждавших пассажиров, а те, заглянув в вагон, отскакивали с вытаращенными глазами и отвисшими челюстями. Он заметил, что кое-кого вытошнило, как и его, другие рыдали на скамейках или просто бродили по бетонной платформе.

Кроме того, он обратил внимание, что часть публики стремглав бросилась вверх по лестницам — скорее всего, те, кто не хотел отвечать на вопросы полицейских или вообще не желал впутываться в эту историю.

А вот Сэнди ужасно хотел впутаться в нее — просто позарез.

Он нашел свободное место на изрезанной инициалами деревянной скамейке и пристроил на ней Бет. За спиной у себя он слышал шипение автоматических дверей, которые, подчиняясь программе, время от времени пытались закрываться. Он повернулся, испугавшись, что поезд уходит, но тот никак не мог сдвинуться с места: тело киллера заблокировало двери — створки то зажимали его труп, то снова раздвигались…

Подбежал машинист. Раздраженное выражение его лица сменилось ужасом. Увидев зрелище бойни, он остановился как вкопанный и, отступив, на подгибающихся ногах двинулся за помощью.

Женщина рядом с Сэнди рыдала в мобильный телефон.

— Девять-один-один? — спросил он. Та кивнула.

Отлично. Это значит, что копы будут тут через несколько минут. Вслед за ними вскоре подтянутся независимые телевизионщики со своими камерами и репортеры. У него не так много времени, чтобы опередить их.

— С вами все будет в порядке, если я на пару минут оставлю вас? — спросил он Бет.

Она молча кивнула и снова всхлипнула. Сэнди чувствовал, что лучше бы ее не покидать, но…

— Я всего лишь на пару минут.

Сэнди заторопился в дальний конец платформы, где мог обрести хоть какое-то уединение и прислушаться к своим мыслям. Интересно, почему он не ушел, как многие другие? Он не питал никаких иллюзий по поводу своей мужественности — он брал уроки игры на пианино, тенниса, даже каратэ, но не был мачо. Может, дело в том, что ему предстояла работа, а по ее окончании он тоже развалится. Правда, он надеялся, что этого не произойдет.

Он вышел на связь с Джорджем Мешке, но не был уверен, что удастся добиться успеха. «Лайт» считался еженедельником, выходил в свет по вторникам, и завтрашний номер уже был готов. Но Мешке был редактором, Сэнди узнал новости, и тот был единственным, с кем надо было связываться.

Станцию уже запрудили копы и аварийные команды. Сэнди оставалось полагаться лишь на то, что он успел увидеть.

— Колоссальная история, Палмер. Потрясающая.

— Да, но что мы можем сделать? Ведь номер уж готов. — Никогда раньше у Сэнди не было такого отчаянного желания работать в ежедневной газете.

— Ну и что? Как только я положу трубку, тут же вызываю всех и мы начинаем переверстывать три первых полосы. Переделаем их сверху Донизу. Я сейчас примерно набросаю то, что ты мне рассказал. Материал будет твоим — пойдет от первого лица — за твоей подписью на первой полосе. Откроет номер.

— Моя подпись… на первой полосе? Моя фамилия? — Сэнди с трудом подавил желание подскочить на месте и исполнить победный танец. Не время и не место. — Ты это имеешь в виду?

— Именно! Теперь бросай телефон и отправляйся собирать информацию. Тащи все, что сможешь. «Таймс», «Пост» и «Ньюс» будут торчать на улице. Ты единственный, кто внизу, Палмер, так что выдои тему досуха. Затем мчись сюда, и мы прикинем, как подать материал на полосе. Черт возьми, у нас есть живой очевидец, и мы станем той еще газетой с этим материалом!

— Он у тебя в руках, Джордж. Но слушай. Я придумал заголовок.

— Излагай.

— «Галахад из подземки»[5].

— Не думаю…

— А как насчет «Кошмара в девятке»?

— Уже лучше. Но давай оставим заголовок на потом. Займись возможностью все изложить от первого лица.

— Конечно. Скоро свяжусь с тобой. Сидевший на корточках Сэнди отключил телефон и вскочил. На первой полосе… за его подписью… главный материал номера… история года! Да это лучше, чем секс!

Возвращаясь в хаос столпотворения, Сэнди осознал, что на его лице бродит радостная улыбка, как у девицы, которая только что потеряла невинность. Он смахнул ее и притормозил. Тут надо быть профессионалом. Ему представился колоссальный шанс для карьеры, и его лучше не упустить.

На платформе кишели сотрудники Нью-Йоркского управления полиции. Повсюду были детективы в штатском и в форме. Они огородили платформу желтыми лентами полицейских барьеров, растянув их между колоннами и поперек лестниц.

Всех оставшихся в живых пассажиров собрали в одном месте. Приблизившись, Сэнди заметил, что часть из них все еще в ступоре, кто-то рыдает, у кого-то истерика, а несколько мужчин пытаются скрыть большие влажные пятна на брюках, но все постепенно избавляются от избытка адреналина, который был вызван страхом за жизнь; от тех, кто более-менее держал себя в руках, полицейские старались получить какую-то информацию.

Сэнди неторопливо проталкивался сквозь толпу, останавливаясь, чтобы послушать все и вся.

— …и вдруг откуда-то появился спаситель, — сказала сутулая пожилая женщина в мятом синем платье.

— Как он выглядел, мэм? — спросила женщина-офицер, склоняясь к ней с блокнотом в руках.

— Как Иисус!

— Вы хотите сказать, что у него были длинные волосы?

— Нет.

— Значит, короткие?

— Не совсем.

— Можете ли вы рассказать, как он выглядел?

— Снизу мы не видели его лица…

Снявшись с места, Сэнди снова остановился рядом с высоким черным мужчиной пастырского вида, которого он запомнил еще в том вагоне смерти.

— …и я поговорил с ним.

— С кем поговорили? Со вторым стрелком?

— Мы восприняли его как спасителя.

— Мы?

— Мы, те, кому повезло выжить. Когда мы вышли из поезда, кто-то сказал: «Кто он такой? Кто он, наш спаситель?» Поэтому мы так и назвали его.

— Можете ли вы дать мне описание этого спасителя, сэр?

— Среднего роста, каштановые волосы… О лице ничего сказать не могу, потому что не разглядел. Понимаете, на нем была шапочка, и он натянул ее до самых бровей…

— Какого, говорите, он был роста?

— Пожалуй, среднего. Во всяком случае, чуть ниже меня.

Сэнди продолжал перемещаться, кругами ходя вокруг Бет, и все время слушал, как его выжившие спутники тщетно пытались дать описание человека, которого они называли «спасителем». Он понимал, с какой проблемой они столкнулись: человек без всяких внешних примет был для них невидимкой. Сэнди окрестил его Бледнолицым Мужчиной в силу броской приметы: тот от рождения обладал бледной кожей лица.

Он снова подошел к Бет, но на этот раз она была не одна. Рядом с ней сидел полицейский в штатском, держа наготове блокнот. Бет зажимала коленями судорожно сцепленные руки, и ее продолжало колотить. Сэнди наклонился к ней. Бет подскочила, когда он положил руку ей на плечо.

— О, это вы, — с быстрой нервной улыбкой сказала она.

— А вы… — начал детектив.

— Сэнди Палмер. Я был в поезде вместе с Бет.

— У вас уже взяли показания?

Словечко «нет» уже было готово сорваться с языка, как где-то в подсознании родилось предостережение, и он воздержался от ответа.

— Что это за женщина в полицейской форме вон там? — спросил он, заботясь, чтобы потом его не поймали на вранье. — Я забыл, как ее зовут.

Детектив взглянул на него:

— Вам удалось увидеть второго стрелявшего?

— Вы имеете в виду Спасителя? — уточнил Сэнди.

— Как бы его ни называть.

Чтобы избежать прямого ответа, Сэнди повернулся к Бет:

— Вы же видели его, да, Бет? Она покачала головой.

— Но вы же там были, всего в двух футах от него.

— Но я на него не смотрела. Если помните, я видела только вас.

Сэнди улыбнулся:

— Помню.

— То есть я видела только его спину, когда он шел к тому киллеру… подождите! На спине его рубашки было что-то написано!

Детектив наклонился к ней, и карандаш повис над блокнотом.

— Что вы сказали? Бет закрыла глаза.

— Все как в тумане, но думаю, там было что-то вроде «Шерберт».

— «Шерберт»? — записывая, переспросил детектив. — Вы уверены?

Сэнди прикрыл рукой рот, чтобы скрыть улыбку.

— «Кребет», — предположил он. — Теперь я вспомнил. На нем была рубашка команды «Джетс». Зелено-белая. И номер восемьдесят.

— Вот это да, — пробормотал детектив и покачал головой, заполняя строчки в блокноте твердым уверенным почерком. — Надеюсь, это не был сам Уэйн Кребет.

— Вы его знаете? — спросила Бет.

— Он главный распасовщик у «Джетс», — ответил Сэнди и добавил: — «Нью-Йорк Джетс» — это футбольная команда.

— Вот как, — поморщилась она. — Терпеть не могу футбол.

— То есть вы не видели его в лицо? — снова спросил детектив.

— Нет. Когда он повернулся, то спрятал его. — Она обратилась к Сэнди: — Вы тоже его не видели?

Сэнди облизал губы. Идея обретала форму. Она была настолько бесшабашной, что у него свело желудок, но от ее возможностей у него голова пошла кругом. Надо оторваться от полицейских как можно подальше, исчезнуть из их поля зрения. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского…

— Я видел то же, что и вы, — сказал он.

— Вот дерьмо, — пробормотал полицейский и хлопнул блокнотом по колену. — Кем же был тот парень — невидимкой?

— Когда мы можем идти? — спросила Бет. — Я хочу домой.

— Скоро, мисс, — смягчился детектив. — Как только мы снимем показания у всех свидетелей, запишем их фамилии и адреса, то позаботимся, чтобы все вы спокойно добрались до дому.

Когда коп отошел, Сэнди наклонился к Бет и прошептал:

— Я буквально схожу с ума. Мне надо тут побродить. Пару минут продержитесь? — Он не знал почему, но чувствовал, что несет за нее какую-то ответственность.

— Конечно, — заверила она. — Да и копов тут немного.

— Вот и слава богу.

Оставив ее, он двинулся обратно к вагону смерти, в котором подобно огням дуговой сварки то и дело вспыхивали фотокамеры криминалистов. Перед одной из открытых дверей стояла группка из трех полицейских в штатском и одного в форме. Дальше человек в латексных перчатках — без сомнения, из команды судмедэкспертов — изучал тело киллера, лежащее в дверном проеме.

Сэнди требовалось оказаться на месте действия, ему надо было услышать, о чем говорят эти копы, но он был не в силах сдвинуться с места. Один шаг за ленту заграждения — и его с поджатым хвостом выкинут обратно, заставив маяться в группе оставшихся в живых пассажиров. Но он не просто выживший, он, черт побери, представитель прессы — люди имеют право знать, и все такое… Он попытался припомнить технику уверенного поведения, которую им преподавали на курсах в прошлом году, но в голове была полная пустота, кроме старой избитой фразы: самое худшее, что может случиться, — это услышать от кого-то «нет».

Но после всего, что произошло, бояться отказа было просто глупо. Сэнди вытащил из бумажника свою пресс-карту и зажал ее в руке. Быстро осмотревшись, он убедился, что в его сторону никто не смотрит. Он заметил, что один из детективов в штатском отличался крупным телосложением. Был просто огромным. Прикинув, что, если будет двигаться под углом, фигура этого великана прикроет его как щитом, Сэнди поднырнул под ленту и боком стал продвигаться в сторону этой четверки, слушая и запоминая.

— …похоже, второй стрелок знал, как ему действовать.

— Что ты имеешь в виду?

— Исходя из того, что мы слышали, он первым делом прострелил тому психу плечо, а потом разнес ему башку.

— Мать твою, скорее смахивает, что он его просто расстрелял. Но что он пустил в ход? Никто нам так толком ничего и не сообщил о его оружии, разве что оно было очень маленьким.

— И в обойме было как минимум четыре пули.

— Могу сказать, что явно не 22-й калибр. И судя по ранам того психа, не 32-й. Парень подобрал гильзы, чтобы они нам не достались.

— Вся эта история очень странная — включая и способ, как он уложил этого типа. То есть почему бы ему просто не всадить пулю в голову и покончить с ним?

— Потому что, если промажешь с первым выстрелом в голову — а поскольку мы говорим о маленьком и коротком стволе, имелась большая возможность промаха, — с тобой покончено, ибо у этого дохлого Колина Фергюсона имелась пара пушек и он тебя тут же уложил бы. Так что, если ты соображаешь, то сделаешь именно то, что и сделал наш парень: стреляешь в руку и…

— Мне кажется, что процент поражения невысок. Я бы предпочел центр массы.

— Прекрасно — если только на нем нет бронежилета. А свидетели говорят, что психа развернуло боком, когда он словил первую пулю. Все же плечо крупнее головы, и даже если ты промахнешься и попадешь в корпус, в жилете он или нет, у тебя будет хороший шанс на выигрыш. Так что наш парень взял на прицел руку и выстрелил. Значит, один пистолет выведен из игры, а сам он оказался еще на несколько шагов ближе. И теперь ему было проще обездвижить и вторую руку.

— Смахивает, что он прошел хорошую подготовку.

— Ясно как день. А собранные гильзы говорят о нем как о профессионале. Но кто его готовил? С обеими бездействующими руками стрелять тот псих больше не мог. И его можно было оставить в таком состоянии. Но он прикончил его.

— И весьма толково.

— Может, он не хотел два года слушать по судам разговоры о «желтой ярости».

— Как я и сказал — гребаный расстрел.

— Ты сожалеешь по этом поводу, Маккейн?

— Может быть. Может быть, мне не нравится, что палачи ходят на свободе.

— Скорее всего, именно поэтому он и исчез. Он…

Черный полицейский в штатском увидел, как Сэнди выглядывает из-за плеча его массивного коллеги, и ткнул в него пальцем.

— Вы в запретной зоне.

— Пресса! — заставил себя выкрикнуть Сэнди, демонстрируя свое удостоверение.

Внезапно он обнаружил себя объектом потока яростных выражений.

— Какого черта?..

— Я очевидец, — быстро добавил он.

Это несколько смягчило их — но лишь пока массивный детектив, тот, кого звали Маккейн, с багровым лицом и коротко стриженным седым бобриком, чуть смахивающий на Брайана Деннехи, не подошел поближе и не всмотрелся в его пресс-карту. От него несло только что выкуренной сигарой.

— «Лайт»? Господи, он из этого долбаного «Лайт»! Инопланетяне и вырванные глаза! Вот вы на чем навариваете себе очки, чтоб вас!

— Это было раньше. Теперь мы совсем другие.

Это было правдой. Новый владелец заставил «Лайт» отказаться от формата грязного желтого листка, из-за которого он несколько десятилетий пользовался дурной славой, — в каждом выпуске на третьей полосе красовались снимки, на которые было невозможно смотреть, а на пятой — рассказ об инопланетянине; дальше шли полосы с подробным повествованием о самых разных скандалах, причем особое внимание уделялось слабостям и недостаткам знаменитостей.

— Неужто? А я и не знал.

— Конечно, — приободрившись, заверил Сэнди. — Все сплошь читают «Лайт». Порой его номера просто исчезают со стендов.

— Наверно, ваши инопланетяне таскают, — сказал Маккейн. — Скажи мне вот что. У вас, журналистов, есть профессиональное умение наблюдать. Удалось ли зафиксировать и запомнить лицо второго стрелявшего?

Сэнди уже заранее прикинул, как он будет вести эту игру. Он помотал головой:

— Нет. Но вот другой успел это сделать. Внезапно он оказался в центре внимания — все четыре копа разом ухнули, как хор филинов. Сэнди показал на киллера:

— Вот он.

— До чего ты хитрожопый, — покачал головой Маккейн. — Только тебя нам не хватало. — Он разочарованно отмахнулся от Сэнди. — Вали на ту сторону. К другим бесполезным свидетелям.

Сэнди заставил себя не сдвинуться с места. Он не мог себе этого позволить. Но что он может сказать? Но тут он припомнил слова своего психоаналитика, сказавшего, что любые отношения — это суть переговоры. Переговоры… но о чем ему упомянуть?

Оружие. Они говорили об оружии, прикидывая, что оно собой представляло, а Сэнди отчетливо видел его.

— О'кей, — пожал плечами Сэнди, поворачиваясь и собираясь уходить. — Я пришел потому, что отлично разглядел его пистолет. Но если вас это не интересует…

— Постой-ка, — сказал Маккейн. — Тебе бы лучше не играть в эти игры, газетный мальчик, иначе тебе надерут задницу.

Сэнди снова стал объектом их внимания. Теперь он должен безошибочно вести себя. Торговаться. Дать им то, в чем они нуждаются, что-то реальное, а в обмен выторговать право оставаться на месте действия. Но он чувствовал, что прямое предложение «я — вам, вы — мне» выйдет ему боком. Проклятье, жаль, что у него нет опыта в таких делах.

Ладно. Остается махнуть рукой и надеяться на благодарность собеседников.

— Он вытащил его из кобуры на щиколотке. Детективы переглянулись. Чернокожий кивнул:

— Продолжай. Ты знаешь разницу между револьвером и автоматическим оружием?

— Похоже, что оно у него и было. Я видел, как он передернул затвор прежде, чем двинуться к киллеру, но…

— Но — что?

— Может, оно не срабатывало, как полагается, потому что он перед каждым выстрелом отводил затвор.

— Будь я проклят! — воскликнул единственный полицейский в форме. — Скорее всего, «земмерлинг».

— Что? — переспросил Маккейн.

— «Земмерлинг ЛМ-4». Считается самым маленьким в мире 45-м калибром. Как-то видел его на оружейной выставке. Будь у меня наличность, мог бы купить его. Похож на полуавтоматическое оружие, но на самом деле его надо перезаряжать.

— Насколько он был мал? — захотел узнать Маккейн. Он смотрел на Сэнди.

Тот попытался вспомнить.

— Все произошло так быстро… но я думаю… — он раздвинул пальцы и приложил ладонь к бедру, — я думаю, что он уместился бы у меня на ладони.

Маккейн повернулся к коллеге в форме:

— Примерно такой? Тот кивнул:

— Пожалуй что да.

— Мне он кажется игрушкой, — сказал черный детектив.

— Нет, если тебе нужна в небольшом объеме максимальная убойная сила.

— Иди сюда, — сказал Сэнди Маккейн, подзывая его за собой.

Сэнди пристроился у него за спиной. Да. Именно на это он и надеялся.

Но когда они подошли к трупу киллера, эта уверенность покинула его. Оказавшись вплотную к нему, Сэнди увидел, что раны в плечах куда хуже, чем ему казалось. А его лицо… вместо правой глазницы была кровавая дыра, а оставшийся глаз наполовину вылез из орбиты… лицо было опухшим… голова казалась вдвое больше обыкновенного размера.

Если тебе что-то надо, будь осторожен, подумал Сэнди, отводя взгляд, потому что едкая кислота из желудка подкатила к горлу.

Сглотнув, он снова посмотрел на труп. Какой снимок можно сделать! Он нащупал в кармане миниатюрный «олимпус», который всегда таскал с собой. Рискнуть?

— Эй, Кастнер, — обратился Маккейн к эксперту, склонившемуся над трупом. — Тебе лучше знать, какой калибр, — и больше я не буду к тебе приставать.

— Тут и прикидывать нечего. Если эти ранения причинены не 45-м калибром, значит, я занимаюсь не своим делом.

Маккейн кивнул:

— О'кей. Значит, наш второй стрелок разгуливал, предположительно, с «земмерлингом» на щиколотке.

— Правительство эту модель не выпускает, — хмыкнул черный детектив. — И еще. Если в психа попала пуля сорок пятого калибра, почему его мозги не разлетелись по всему вагону?

— Потому что второй стрелок пользовался разрывными пулями, — сказал криминалист Кастнер.

— Ух ты! — удивился полицейский в форме.

— Разрывными? — спросил Сэнди. — Что это значит?

— Пуля, которая, попав в цель, разлетается на осколки.

— На много осколков, — уточнил Кастнер. — И пробив кости черепа, делает из мозгов кашу.

Маккейн повернулся к черному детективу:

— Что еще раз подтверждает мои слова, Роулинс, — это была казнь.

Поскольку Маккейн не смотрел на него, Сэнди воспользовался этой возможностью. Он осторожно извлек из кармана камеру и навел ее на труп. Не стоило рисковать, пуская в ход вспышку, но света было достаточно. Он прикрыл окошечко вспышки большим пальцем. Быстрый взгляд убедил его, что Роулинс и остальные стояли лицом к Маккейну.

— Он расправился с сумасшедшим, который убил полдюжины нормальных людей, и собирался перестрелять остальных. — Роулинс облизал губы и покачал головой. — Это не казнь. Просто прикончили бешеного пса. Раздавили таракана.

Стоя лицом к копам, Сэнди приподнял камеру на уровень бедра и начал нажимать кнопку спуска.

— Может быть, — произнес Маккейн. — Но я хотел бы знать, кто его раздавил.

Торопливо отщелкав полдюжины кадров, Сэнди сунул камеру обратно в карман. Он обильно вспотел. Ему казалось, что он сломя голову пробежал две мили.

— Куда как просто выяснить, — ухмыльнулся Роулинс. — Просто в пяти районах города переловим всех белых мужчин, шатенов среднего роста и телосложения и проверим, не таскают ли они на щиколотках кобуру.

— Мы найдем его, — сказал Маккейн. — Человек, который совершил такое, спас целый вагон, не может не считать себя героем. Кому-нибудь он да проговорится. Никак не сможет держать язык за зубами. И тогда мы до него доберемся.

— И что тогда? — обеспокоенно спросил Сэнди. Они говорили о человеке, который спас ему жизнь. — Что вы с ним сделаете?

Маккейн искоса посмотрел на него:

— Может, и ничего. Куча людей хочет завалить его благодарственными телеграммами — чертовски уверен, что к ним относишься и ты, и все остальные из этого вагона, — но много других настроены не столь благожелательно. Он в самом деле спас жизни, но, может, он из тех лунатиков с оружием, а сегодня вечером он считается киллером. Не лучший образец гражданской сознательности.

— Вы хотите посадить его за решетку? — спросил Сэнди.

Маккейн покачал головой:

— Не обязательно. Но я хочу знать, кто он такой. Хочу знать о любом, который шатается по моему участку, держа при себе такое огнестрельное оружие и умея с таким убийственным эффектом пускать его в ход.

— Но ведь у вас нет его описания. Вы знаете только, что это — темноволосый человек белой расы среднего роста, веса и телосложения, не так ли? — спросил Сэнди.

— Мы даже не знаем цвета его глаз, — добавил Роулинс.

Сэнди чуть не брякнул, что они карие, но в последний момент спохватился.

— Думаешь, что выжившие прикрывают его? — спросил полицейский в форме.

Прищурившись, Маккейн смерил взглядом Сэнди:

— Что скажешь на это, мистер газетчик? Ведь ты и твои друзья тут не собираются чинить препоны правосудию, не так ли?

У Сэнди одеревенел язык. Ему казалось, что он сделан из сухой кожи. Сглотнув, он попытался изобразить возмущение.

— Если вы считаете, что мы договорились и соорудили какое-то ложное описание, как, по-вашему, нам это удалось? Все мы были не в том состоянии, чтобы связно соображать. Если вы хотите удостовериться, что я ел на обед, детектив, проверьте пути внизу. Оставшись в живых, мы просто испытали колоссальное облегчение.

— Если бы даже они хотели это сделать, — сказал Роулинс, — сомневаюсь, что у них было бы время. И давай примем то, что у нас есть: этот второй стрелявший был белым мужчиной со средними показателями по всем статьям, который прикрыл лицо и исчез.

— Пожалуй что так, — согласился Маккейн. — Во всяком случае, больше у нас нет ничего существенного. Как я и говорил: будем искать, может, и наткнемся. Это всего лишь вопрос времени.

Но я должен найти его первым, подумал Сэнди, представляя себе и зрелище ток-шоу, и контракт на книгу.

Спаситель… второй стрелок… бледнолицый… как бы его ни называть, только один человек во всем городе может опознать его. А Сэнди не собирался растрачивать себя по мелочам. Он выжил в этом поезде смерти — и завтра над его головой взойдет солнце журналистской удачи. Но что будет на следующий день и еще через день? Он станет — в полном смысле слова — вчерашней новостью.

Но этого не произойдет, если у него окажется туз в рукаве… и он правильно сыграет.

Нет, мама Палмер вырастила явно не дурачка. Раз в жизни на голову ему свалилась потрясающая удача, шанс сменить свой статус очевидца на нечто большее в мире массмедиа: он найдет Спасителя, сделает из его истории сенсационную публикацию, а затем представит его самого.

Он вспомнил репортеров, которые своими великими публикациями остались в памяти последующих поколений: Джимми Бреслина с письмами сына Сэма, Вудварда и Бернстайна с их Глубокой Глоткой[6].

А как насчет Сэнди Палмера и его Спасителя?

5

Джек сидел в темноте, потягивая «Корону» и глядя телевизор. Его пугало предчувствие того, что он мог услышать и увидеть, но он не выключал ТВ. Обычно Джек предпочитал Пятый канал, который кончал блок ночных известий в десять часов, но сегодня вечером было не важно, какой нью-йоркский канал выбрать: все они прервали расписанный порядок передач, чтобы рассказывать о массовой бойне в подземке.

Но главная изюминка, сюжет внутри главной истории, который и вынуждал всех не отрываться от телевизоров, был таинственный человек, который прикончил убийцу и потом исчез. Все хотели знать, кто он такой.

Джек закусил губу в ожидании, что сейчас пойдут описания очевидцев, появится рисунок по словесному портрету. В любой момент на экране мелькнет лицо, очень похожее на его собственное. Он съежился, когда за частоколом камер и микрофонов увидел кое-кого из спасшихся, которых запомнил еще в поезде. Большинство могли сказать лишь, как благодарны за то, что остались в живых, и что обязаны спасением жизни тому таинственному человеку, которого кое-кто называл Спасителем. Что же до того, как он выглядел, никто не имел, что добавить в камеру, кроме того, что уже сообщалось: белый мужчина, шатен, лет от двадцати пяти до пятидесяти.

Испытав облегчение, Джек откинул голову и прикрыл глаза. Пока все хорошо. Но полного спокойствия еще не было. Точнее, до него было далеко. Кто-то же мог хорошо рассмотреть его; например, тот парнишка, что старался поднять девушку-киноведа; он сидел всего в паре футов. Может, именно сейчас он и напрягает память, сидя рядом с полицейским художником.

Наконец телевизионщики перешли к другим историям, и Джек, расслабившись, стал расхаживать по квартире, переходя из комнаты в комнату. Вот и стопка видеокассет — его личный кинофестиваль фильмов Теренса Фишера. Он планировал начать его сегодня же вечером, открыв «Проклятьем Франкенштейна», но понял, что не сможет так долго высидеть перед экраном. Обычно ему хватало места в квартире с двумя спальнями, но сегодня было ощущение, что на шее у него петля. Которая медленно затягивается.

Придется уносить ноги отсюда.

Но куда? Он томился по Джиа, но она уехала из города. Как только ее отпустили из школы, она сложила вещи Вики и улетела в Оттумну, в Айову, чтобы недельку погостить у родителей — это было частью непрекращающихся стараний, чтобы Вики поддерживала связь с обширной родней. Он тяжело переживал, когда две главные женщины в жизни были так далеко от него, он неохотно делил их с другими людьми, пусть даже с кровными родственниками, но никогда не говорил Джиа об этом. Кто знает, сколько еще осталось жить бабушке Вики.

Может, просто зайти к Хулио, постоять у стойки бара, взять пива и сделать вид, что всего лишь проводишь обыкновенный вечер. Но там, скорее всего, работает телевизор, и все, вместо того чтобы смотреть матч «Янки» и «Метс», будут следить за специальными репортажами об убийствах в подземке и говорить лишь о них.

А как насчет того, чтобы просто пойти прогуляться?

Но что, если — он понимал, что это смешно, но мысль не оставляла его, — что, если он столкнется на улице с кем-то из пассажиров того поезда и тот опознает его?

Да, вполне возможно. То есть маловероятно, но лучше не стоит.

Давай посмотрим правде в лицо, подумал он. Сегодня вечером я в безопасности. Изображения еще нет. Завтра пойдет совсем другая история.

Сегодня у него еще есть последняя возможность прогуляться в соответствии с собственным желанием.

Может, в самом деле воспользоваться этим преимуществом?

Ополоснувшись под душем, он оделся, приняв совершенно иной вид: брюки хаки, светло-голубая рубашка с отложным воротничком под широким свитером с вырезом у горла, которому предстояло скрыть нейлоновую кобуру с «Глоком-19», прикрепленную сзади на поясе.

По пути к дверям он остановился и обвел взглядом тесную переднюю комнату, в которой хранил все свои вещи. Старые и привычные вещи. Многие назвали бы их барахлом — премии и награды, рекламы, дешевая посуда с какой-то распродажи, комиксы и портреты звезд радиошоу, мебель столетней давности. Ностальгия по другому поколению.

Что он может вспомнить о своем детстве, которое пришлось на семидесятые? И помнил он о нем немного, да и не волновало оно его. Зачем беречь коробку с Кроликом Брейди на крышке, когда можно обзавестись такой же, с крышки которой из-под полей черной широкополой шляпы на тебя смотрит Тень? Декодер радио Сиротки Энни, официальный сертификат клуба Дока Сэвиджа… вот разве и все, что оставалось из его прошлого.

Джиа постоянно возмущалась его привязанностью к этому барахлу и часто спрашивала, чем ее объяснить, — почему именно коробка для завтраков, или магическое кольцо, или дешевая пластмассовая дудочка непонятно из какого времени, — и он никогда не мог найтись с ответом. Да и не пытался. Какие-то смутные воспоминания в самом деле могли сформировать в глубине души желание сберечь эти эфемерные ассоциации, не имеющие отношения к его прошлому, — но стоит ли думать почему? Просто он любил их. И достаточно.

Но если ему придется рвать концы и бежать, то все это необходимо оставить за спиной. Как ни странно, его это не волновало. Это всего лишь вещи. Удобные, уютные вещи, но тем не менее… Он может уйти, неся с собой лишь минутное сожаление.

Хотя Джиа и Вики… расставшись с ними, он станет киллером.

Этого не случится, сказал он себе, спускаясь по лестнице к улице.

Он сделает все, что в его силах, дабы этот проклятый инцидент не разрушил его жизнь и его дело.

Его дело… он так и не проверил сообщения на автоответчике.

Дойдя до Бродвея, он нашел телефонную будку и набрал свой номер с кодом. Был всего один звонок. От женщины, которая сказала, что ей посоветовали обратиться к нему, как к человеку, который сможет помочь ей разрешить проблему, имеющую отношение к ее подруге и какой-то секте. Она оставила номер своего телефона, но не сказала, кто ей посоветовал, и не привела никаких подробностей ни о секте, ни о своей проблеме. Он решил, что стоит перезвонить ей. Что-то странное в ее голосе заинтересовало его, вызвало желание заняться ее проблемой.

Взгляд на часы: 11.20. Звонить ей, может, поздновато, но ему настоятельно требовалось чем-то заняться. Хотя бы этим делом. Новый клиент с новой неотложной задачей — все это займет его мысли и время, пока он будет оправляться от шока этого вечера.

Набрал ее номер. Когда женщина ответила, он сказал:

— Это Джек. Вы мне звонили.

— Ох… я не ждала, что вы так быстро перезвоните. — Приятный голос: мягкий и серьезный. Не очень старый, не очень молодой.

Для начала неплохо, подумал Джек.

— Кое-какие проблемы могут подождать, — сказал он, — а другие нет. О ваших вы ничего не сказали. Если необходимо, я могу встретиться с вами сегодня же вечером.

— Господи, уже поздно, но…

— Где вы живете?

— Я… я бы предпочла не говорить.

— Ни адреса, ни даже района города?

— Н-н-ну… это называется Цветочный квартал. Это…

— Знаю его. — Верхние двадцатые в районе Шестой авеню, за Челси. — Если хотите, я могу встретить вас в любом месте минут через пятнадцать.

— Сегодня же вечером? Я даже не…

— Леди, звонили мне вы.

Пауза, в течение которой он, мог поклясться, слышал, как она закусила губу.

— О'кей. Но в каком-нибудь общественном месте.

В каком-нибудь общественном… можно встретиться на Сорок второй. Одно из немногих мест в городе, где народу кишит не меньше, чем в аду, каким его изобразил Дисней. Может, даже слишком общественное. Лучше поближе к ее дому…

Например, в «Папайе» на углу Седьмой авеню и Двадцать третьей улицы, но обычно по ночам там сумасшедший дом. Он усмехнулся. Может, стоит завести ее и предложить «Убежище де Сада» или садомазохистский экстра-клуб рядом с отелем «Челси». Стоп… это годится.

— Как насчет отеля «Челси»?

— Где это? Что-то тут не так.

— Мне показалось, вы сказали, что живете в Цветочном квартале. И не знаете, где «Челси»?

— Я в гостях. А сама я из… живу за городом.

— Тогда ладно. Отель от вас — вниз по Седьмой. До Двадцать третьей. Я встречу вас в холле. Такая публичность вас устраивает?

— Я не знаю… все это так странно. Колеблется. Джеку такое поведение нравилось.

— Значит, договариваемся следующим образом. Я буду ждать до полуночи. Если вы передумаете и не появитесь — отлично. Если я вам не понравлюсь, когда увидите меня, просто разворачивайтесь, возвращайтесь домой и забудьте об этой истории.

— Мне кажется, это честный подход.

— Но вы должны знать с самого начала, что мой труд стоит недешево.

— Я думаю, рановато обсуждать гонорар. Как я узнаю вас?

— Без проблем. Вы меня сразу заметите.

— Каким образом?

— На мне не будет черного. Тихий смешок.

— Я провела тут достаточно времени, чтобы оценить ваши слова!

Ее смех… что-то смутно знакомое… словно отзвуки смеха из давнего прошлого, но будь он проклят, если вспомнит, кто это был и когда.

— Я знаю вас? — спросил Джек.

— О, сомневаюсь. И очень сильно.

Наверно, так оно и есть. Она сказала, что живет за городом, а Джек редко покидал его пределы.

— Я услышала о вас лишь пару часов назад, — добавила она.

— От кого?

— Вот это самое странное. Женщина, которую я никогда раньше не видела, дала мне ваш телефон и сказала, что вы сможете помочь.

— Незнакомка? Как ее звали?

— Не знаю. У нее был русский акцент и большая белая собака. Она сказала, чтобы я сегодня же вечером звонила вам… только вам.

Получила его номер от какой-то незнакомки… как-то это не укладывается, особенно учитывая, что единственные знакомые ему люди с русским акцентом были члены команды Брайтон-Бич, с которыми он столкнулся в прошлом году и не вызвал к себе особой любви.

Не обойтись без небольших дополнительных предосторожностей.

— Вы звоните человеку, о котором никогда не слышали. По совету незнакомой женщины. Должно быть, вы очень доверчивая личность.

— Нет, вовсе не так. Просто я очень обеспокоенная личность. Может, даже слегка испуганная.

Ему показалось, что он услышал надрыв в голосе. Ладно. Вроде говорит она искренне. Кем была та таинственная женщина, он разберется попозже. А сейчас…

— Ну хорошо. Я буду одет как Джой Проповедник; вы меня ни с кем не спутаете в толпе. — Он вспомнил еще кое-что. — И помните, это отель «Чел-си», а не «Челси-Савой», который в паре дверей поодаль. Вам нужно большое старое здание красного кирпича с железными решетками балконов по всему фасаду и с навесом в красно-белую полоску над входом. Уяснили?

— Уяснила.

— О'кей. Значит, до встречи.

Джек сам удивился, почему он так решительно взялся решать проблемы этой женщины, в чем бы они ни заключались. Он понимал, что ищет предлог, дабы отвлечься, но дело было не только в этом.

Пожать плечами и не обращать внимания. Главное, что он в движении, что занят делом, а не мечется в квартире от стенки к стенке, как заключенный в камере.

6

В редакторском отделе сгущался полумрак, но Сэнди продолжал сидеть за одним из столов с компьютером и, ругаясь сквозь зубы, путем проб и ошибок старался понять, как же работает эта незнакомая программа.

Едва только Сэнди решил, что на месте преступления досконально выяснил все, что только мог, он оторвался от Маккейна и прямиком направился в офис «Лайт» рядом с Таймс-сквер, где немедленно предстал перед Джорджем Мешке и другими коллегами, которые вытаращив глаза слушали, как он излагал свою сагу. До чего приятно пользоваться жадным вниманием этих прожженных профессионалов.

Только Покорны, старый добрый засранец Джей Покорны, единственный из всех репортеров близкий ему по возрасту, попытался подпортить миг его торжества.

— А что, если ты сам поставил всю эту пьесу, Палмер? — нацелился он на него своим длинным тонким аристократическим носом. — Нанял какого-то парнишку из толпы, чтобы он разыграл перед тобой это зрелище и ты попал на первую полосу?

— Только тебе это может прийти в голову, Джей, — ответил Сэнди.

— Пожалуй, пойду домой вздремнуть, — пробормотал Покорны и удалился.

Когда Сэнди покончил с рассказом от первого лица — конечно, без описания внешности бледнолицего мужчины, — он перекинул текст на компьютер Мешке. Оттуда тот пойдет на принтеры, которые уже были готовы выдать двойной тираж завтрашнего номера.

Теперь для завершения этого потрясающего вечера все, что ему было нужно, — хоть один удачный снимок из той кассеты, что он отдал в фотолабораторию.

В данный момент Сэнди, предоставленный сам себе, занимался важным делом. Оно включало в себя работу с программой «идентификационный набор-2000». Ему довелось увидеть, как с ней работал какой-то репортер, и он знал, что загружается она с центрального процессора. Он нашел программу, получил к ней доступ и теперь пытался заставить ее работать. Он не сомневался, что где-то в здании валяется инструкция, но не мог пойти искать ее. Любой, кто услышит, что свидетель преступления пытается пустить в ход компьютер с программой для полицейского художника, сразу же догадается, чем Сэнди собирается заняться.

Он довольно неплохо справился и без инструкции, но программа предлагала такое обилие черт лица, что он прямо отупел. Он потратил кучу времени, пытаясь вспомнить, откуда начиналась линия волос, и лишь потом понял свою ошибку. Он так и не видел прически бледнолицего, и если неправильно определит ее, то окончательно запутается. Так что он заставил программу нарисовать на голове вязаную шерстяную шапочку, чем и ограничился.

Но программа просто потрясающая. Медленно, шаг за шагом, путем проб и ошибок он заставил лицо бледнолицего появиться на экране. Разве что никак не получалось с этими проклятыми глазами. Он сформировал подбородок, нос, губы, пока они не стали соответствовать тому, что он запомнил. Но вот глаза… когда он на экране поднимал их, казалось, что они слишком высоко, а когда опускал, было видно, что опять ошибается.

Он зажмурился и попытался припомнить лицо того мужчины, когда он глянул через плечо Сэнди, проверяя, на какой станции останавливается поезд… основное внимание он уделил карим глазам.

Развести их пошире. Вот так.

Вернувшись к экрану, Сэнди развел глаза и чуть приподнял их.

Это он! — убедился Сэнди, и по рукам у него побежали мурашки. Провалиться мне на этом месте, это он!

И теперь перед ним развернулись необъятные возможности.

Но только если он не проболтается. Если кто-то еще доберется до результатов его стараний, все пойдет прахом… и его блистательное будущее тоже.

Сэнди осмотрелся. Рядом никого нет. Он кликнул мышкой по иконке «печать», потребовал выдать десять экземпляров и выключил монитор. Встав, он потянулся и с подчеркнутой небрежностью направился к принтеру. Где и остановился, глядя, как листы с этим лицом, с этим на удивление бледным лицом выползают в поднос.

Когда все десять экземпляров были готовы, он сложил их и, засунув под рубашку, застегнул ее на все пуговицы, после чего вернулся к рабочему столу.

Теперь… а что же делать с программой опознания? Первым инстинктивным желанием было стереть ее. Но что, если потребуется вернуться к ней, может, что-то уточнить? Он не хотел снова вытаскивать ее. Он решил дать созданному файлу обозначение БЛМ — бледнолицый мужчина — и оставить его в папке «идентификационного набора». Таким образом он устранит все следы, которые ведут к нему, и если кто-то найдет изображение, то подумает, что БЛМ — это инициалы изображенного человека. Например, Бернард Л. Мэхони.

Сэнди ухмыльнулся, закрывая программу. Порой я так пронырлив, подумал он, что боюсь сам себя.

Он направился к выходу, с изяществом танцора скользя в лабиринте столов. Надо немного поспать и встать пораньше, чтобы захватить утреннее издание с его фамилией на первой полосе. Может, позвонить родителям и проверить, получили ли они «Лайт». Пусть убедятся, что годы учебы наконец принесли плоды, пусть даже он работает в желтом листке.

А завтра… завтра он начнет поиск.

Единственная проблема была в том, что он совершенно не чувствовал усталости. Он был взвинчен. Завалиться бы в бар, где сидят все друзья, пропустить несколько кружек пива и запудрить им мозги своей историей, как подземка привезла его в ад и обратно.

Беда в том, что у него не было компании друзей. По правде говоря, даже одного настоящего друга. Черт, даже сожителя, с кем он бы делил квартиру. Он так и жил один в кооперативе, который родители купили в Морнингсайд-Хайтс, когда он поступил в Колумбийский университет. Квартира принадлежала им, и они позволили ему бесплатно жить там до окончания университета — неплохое подспорье для него и солидное вложение для них, потому что стоимость недвижимости в Вестсайде постоянно росла.

Он часто думал, что отсутствие близких друзей ему нисколько не мешает. Вполне хватает и просто знакомых. Но сегодня вечером… сегодня вечером он отчаянно хотел иметь рядом человека — хотя бы одного, — с которым мог бы поделиться. Например, ту студентку. Бет. Как ее фамилия? Теперь он был готов дать себе затрещину за то, что не взял ее номера телефона. По крайней мере, прежде чем улепетнуть в «Лайт», он мог найти ее и попрощаться.

До чего это типично для меня, подумал он. Вечно не везет с отношениями.

Но, откровенно говоря, что он мог ей предложить? Перед ним не простирался весь мир, как у некоторых из ребят, которых он знал во время учебы. Кое-кто из них устроился в брокерских конторах и инвестиционных банках, где получали колоссальные бонусы, — эти специалисты без единого бизнес-курса в своих зачетках! Не говоря уж о свихнутых на компьютерах, которые все годы в колледже использовали каждый момент, чтобы поиграть в «ультима-онлайн», и незамедлительно устраивались в такие компании, как «Флатирон», где огребали шестизначные суммы окладов плюс акции. Падение рынка крепко ударило по ним, но в финансовом смысле они опережали Сэнди на световые годы.

Когда придет моя очередь? — задавался он вопросом.

Так вот, сегодня вечером он получил ответ. Ныне пришел черед Сэнди Палмера. Он всегда мечтал раскрутить сенсационную историю, и сейчас его мечта претворяется в жизнь.

Он продолжал вспоминать Вудварда и Бернстайна. Кем они были до того, как вышли на связь с Глубокой Глоткой? Да никем и ничем. Но потом их имена знали в каждом доме. Эта его история не обладает калибром Уотергейта, но и она может властно привлечь общественный интерес — и не только местного масштаба. Его, Сэнди Палмера, будут знать по всей стране.

Он попытался приструнить фантазию — надежды никогда не окупаются, если заноситься слишком высоко, — но ничего не мог поделать, его несло как на заправленной ракете.

Его ждет всего пятнадцать минут славы? А вот подавитесь. Он появится на экранах в прайм-тайм, он проведет час в обществе Чарли Роуза, он будет на всех ток-шоу. Он войдет в число людей, которых все знают, на которых все глазеют, его имя то и дело будет мелькать в колонках светских сплетен, лицо будет регулярно появляться на страницах в «Нью-Йорк таймс мэгэзин», поскольку его будут замечать на кинопремьерах, на презентациях в галереях и литературных приемах, не говоря уж о вечеринках в Хэмптоне, о предметах его флиртов будет упоминаться в рубрике «Воскресный стиль» в «Таймс».

Романы… о да. Все эти модели и старлетки буквально виснут на знаменитых писателях и журналистах. Ему больше не придется беспокоиться об отношениях, все захотят познакомиться с Сэнди Палмером.

Но первым делом он должен найти того парня.

Трезвая реальность вернула его на землю. Само по себе ничего не получится. Ему придется поработать. И как следует.

Выйдя на улицу, Сэнди остановил такси. Он уже решил, что имеет право шикануть, добравшись домой на такси. Кроме того, он сомневался, что сегодня вечером у него хватит духу еще раз спуститься в подземку.

7

Джек узнал ее, едва только она появилась в дверях.

Он устроился в уютном холле «Челси» с мраморным полом, на диванчике, украшенном изысканной резьбой, который располагался между камином с такой же резьбой и металлической скульптурой какого-то шакала, сидящего на недоразвитом слоненке. Время он провел, восхищаясь обширной экспозицией броских картин на стенах холла.

«Челси» десятилетиями был излюбленным местом художников и деятелей шоу-бизнеса, которые сейчас предпочитали одежду одного цвета: черного. Так что, когда женщина в легких бежевых брюках и розовом свитере переступила через порог, она, как и Джек, заметно выделялась на фоне привычной публики. Она склонила голову, и он не мог сразу разглядеть ее лица, но у женщины с такими вьющимися волосами цвета меда и с такой женственной фигурой должен был быть именно такой голос, который он услышал по телефону.

Затем она подняла голову, их взгляды встретились, и у Джека заколотилось сердце.

Кейт! Господи, да это же Кейт!

Ее голос, ее тихий смех — теперь-то он понял, почему они показались ему такими знакомыми. Они принадлежали его сестре.

Кейт выглядела такой же потрясенной, как, по мнению Джека, выглядел и он сам, но тут ее изумление превратилось в нечто вроде испуга и разочарования.

— Кейт! — позвал он ее, когда Кейт развернулась к выходу. — Боже мой, Кейт, это же я! Джек!

Она повернулась к нему. Лицо ее теперь стало спокойнее, но вряд ли оно дышало радостью, которую можно было ожидать при встрече с младшим братом, которого она не видела полтора десятка лет.

Джек кинулся к ней и, не отрывая от нее взгляда, остановился в футе от Кейт.

— Джеки, — сказала она. — Не могу поверить.

Джеки… Господи, когда он в последний раз слышал, чтобы его так называли? Это слово пробило внутренние заслоны, открыв путь глубоко спрятанным воспоминаниям, поток которых захлестнул его. Он был самым младшим из троих детей: первым на свет появился Том, два года спустя Кейт, а через восемь лет после нее — он, Джек. Кейт, прирожденная воспитательница и нянька, практически вырастила его. Между ними была тесная связь, они были друзьями, Кейт была для него самым дорогим человеком, и он обожал ее. А затем она уехала учиться в колледж, и в его десятилетней жизни возник зияющий провал. Затем последовали медицинское училище и отделение педиатрии. В памяти остался день ее свадьбы…

Джек отчетливо помнил это лицо, эти голубые глаза, эту легкую россыпь веснушек на скулах и переносице, этот упрямый подбородок. Волосы у нее стали короче, и в них чуть пробивалась седина; возраст сказался и на коже, напоминая о себе морщинками в уголках глаз; лицо чуть округлилось, бедра стали пошире, чем он ее помнил, но в целом фигура не очень изменилась по сравнению с той, которая заставляла мальчишек-старшеклассников бегать за ней. Как бы там ни было, его старшая сестра Кейт не очень изменилась.

— И все же не могу поверить, — сказал он. — То есть шансов для нашей встречи было…

— Астрономически мало.

Он подумал, что им стоило бы обняться, поцеловать друг друга — во всяком случае, не стоять на месте, но в их клане никогда не поощрялись такие нежности, а Джек ушел из семьи и не оглянулся. За пятнадцать лет он ни словом не обменялся с Кейт. До сегодняшнего вечера.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он. Это было сущей правдой. Даже при минимуме макияжа она отнюдь не походила на сорокачетырехлетнюю мать двоих детей. У нее всегда были прекрасные волосы, но теперь они чуть потемнели. Ну и копна у нее была. — Я вижу, ты перестала выпрямлять волосы. Помню, как ты маминым утюгом разглаживала локоны. Но наконец перестала бороться со своей природой и смирилась с ней.

Она отвела взгляд.

— Послушай. Произошла ошибка. Если бы у меня было хоть малейшее представление, что Джек, которому я звоню, — это ты, я бы никогда… — Она оставила слова висеть в воздухе.

— Почему же? Если у тебя проблемы, ты должна обращаться к своей семье.

— К семье? — У Кейт вспыхнули глаза, когда она повернулась к нему. — Что ты знаешь о семье, Джеки? Ты исчез из ее жизни даже не попрощавшись! Даже не оставив записки со словами, что, мол, ухожу и не волнуйтесь! А мог бы. Какое-то время мы даже не знали, жив ты или мертв. Ты хоть имеешь какое-то представление, что это значило для папы? Сначала он потерял маму, а затем ты бросил колледж и исчез. Он чуть не сошел с ума.

— Я тоже все потерял.

Ее взгляд смягчился, но не намного.

— Я знаю, как смерть мамы…

— Убийство.

— Да, ты всегда настаивал на этом. Мы все были потрясены, и ты, наверно, сильнее всех, но папа…

— Я возвращался, чтобы повидаться с ним.

— Только изредка, да и то лишь после того, как он нашел тебя. А я посылала тебе письмо за письмом, приглашала и на крестины, и к окончанию школы, и на юбилеи, но ты ни разу не ответил. Даже отказом. Ни разу.

Джек отвел глаза, уставившись на полотно с изображением улицы Манхэттена, но видел ее под каким-то странным углом. Кейт была права. Она прилагала огромные усилия, чтобы поддерживать связь с ним, отчаянно старалась вернуть его в семью, а он отнесся к ней с таким пренебрежением…

— Джеки, у тебя есть племянница и племянник, которых ты никогда не видел. Они порой, глядя на свадебные фотографии, показывают на молодого незнакомого им человека, который был шафером, и спрашивают, кто это такой.

— Кевин и Элизабет, — сказал он. — Как они?

Он знал их только по фотографиям. Кейт была одной из тех людей, которые ежегодно шлют письма типа «вот-как-мы-изменились-за-год» с рождественскими открытками, обычно вместе с семейными фотографиями. Наконец он привык к ним. Но за последние несколько лет от нее ничего не приходило. После развода.

— Они прекрасные дети. Если ты, черт возьми, помнишь, Кевину восемнадцать, Лиз — шестнадцать.

Джек закрыл глаза. О'кей. Ты это заслужил. Он видел, как растут ее дети лишь издалека. На фотобумаге «Кодак».

Но после того, как он все отрезал и здесь в Нью-Йорке заново обрел себя, как он мог вернуться? Джек никогда не мог объяснить, кем он стал. Том, Кейт, особенно отец — они бы ни за что не поняли. Скорее ужаснулись бы. Но его устраивало, что он живет своей жизнью; он не хотел выдумывать себе другую жизнь, только чтобы получить их одобрение.

— Послушай, Кейт, — сказал он. — Я понимаю, что причинил боль близким. Мне очень жаль. В двадцать лет я трещал по всем швам, и мне пришлось начинать все заново. Я не могу вернуть прошлое, но, может, в состоянии хоть что-то сделать для тебя сейчас. Твоя подруга и та секта, о которой ты упоминала… может, я могу помочь тебе.

— Не думаю, что это входит в круг твоих интересов.

— Каков же, по-твоему, круг моих интересов?

— Ремонт бытовой техники, не так ли? Он рассмеялся:

— Кто тебе это сказал?

— Папа.

— Это он так решил.

Несколько лет назад отец позвонил по одному из номеров Джека и услышал записанный ответ, который гласил: «Это Наладчик Джек. Опишите, в чем ваша проблема, оставьте номер, и я перезвоню вам». Естественно, он решил, что его сын занимается чем-то вроде ремонта сантехники.

— Он ошибся?

— Я зарабатываю на жизнь тем, что налаживаю всякие вещи.

— Не понимаю.

— И не надо. Пойдем куда-нибудь, где мы сможем посидеть и поговорить.

— Нет, Джеки. Не получится.

— Кейт, ну, пожалуйста…

Джек осторожно погладил ее запястье. Он тонул в эмоциях и хотел, чтобы она пожалела его. Это же Кейт, его старшая сестра Кейт, он не встречал никого лучше ее, кто так же хорошо относился бы к нему — даже после всех обид, которые он нанес ей. Она вспоминала его не лучшим образом. Он это заслужил и должен как-то исправить.

Она покачала головой, и чувствовалось, что она… едва ли не боится его.

Боится его? Этого не может быть. Чего ради?

— Послушай. Это мой город. Если я не смогу помочь тебе с подругой, клянусь, не знаю, кто сможет. А если и это не сработает, по крайней мере, мы сможем поговорить. Ну же, Кейт! Ради старых времен…

Может, он в самом деле растрогал ее, но Джек почувствовал, что непреклонности в ее голосе стало меньше, словно она теряла силы сопротивляться.

— Хорошо. Но только недолго.

— Вот и отлично. Что ты предпочитаешь — кофе или выпить?

— В нормальных обстоятельствах я бы попросила кофе, но думаю, что сейчас стоит выпить.

— Понял тебя. Давай поищем место, где нет музыки.

Он взял сестру под руку и вывел ее на улицу. Идя по Седьмой авеню, он прикидывал, что осмелится рассказать ей о себе, о своей жизни. Он как бы проговаривал этот монолог. Но самое главное — она снова была с ним, и он не позволит ей уйти, пока хоть чем-то не загладит ту боль, что причинил сестре.

8

Кейт смотрела на мужчину, сидящего по другую сторону стола. Джеки… ее младший братишка… хотя сейчас его трудно считать младшим. Ей пришло в голову, что теперь придется называть его Джеком.

Они заглянули в заведение, именовавшееся «Три короны», которое, как Джек сказал, должно их устроить. По правой стене тянулась пятидесятифутовая стойка бара, а по левой — ряд ниш с дубовыми панелями. Дуб был повсюду. Но народу было немного. В основном смесь любовных пар и геев самого разного возраста. Привычная картина для Челси. Мягкое освещение и приглушенный звук телевизора над стойкой. Они нашли пустую нишу в самом конце бара. Официантов не было, и Джек сам направился к стойке, откуда тут же вернулся с джин-тоником для нее и пинтой «Харпа» для себя.

Она быстро осушила свой стакан до половины, надеясь, что это поможет справиться с шоком и внутренней дрожью, которая продолжала сотрясать ее. Джеки! Из всех людей — именно он! И что хуже всего, она рассказала автоответчику и о «моей подруге», и о секте. Она не может позволить, чтобы он узнал о ней и о Жаннет. На это никто не имеет права. Пока еще.

Джеки… Джек. Какая-то часть Кейт хотела возненавидеть его за ту боль, которую он всем причинил. Ну, не всем. Том был слишком занят собой, чтобы беспокоиться о ком-то, кто хоть на дюйм отстоял от него. Но, черт возьми, они с отцом чуть с ума не сошли из-за Джека.

Тем не менее сейчас, когда она смотрела на него, ей страшно хотелось улыбнуться. Или громко рассмеяться. Она встретилась с ним в ужасное для себя время, но, несмотря на все, что случилось — строго говоря, еще не случилось — между ними, она не могла отрицать, что при виде его у нее сжимается сердце от радости. Джеки… она помогала кормить его и менять ему пеленки, когда он был младенцем, читала ему сказки и сидела с ним в детские годы. А сейчас она видит его перед собой. Господи, как он изменился. В последний раз, когда она видела его, он был мальчишкой — старшекурсник в колледже Рутгерса, остался всего один семестр. Но продолжал быть мальчишкой. После смерти матери он потемнел и помрачнел.

Она все еще чувствовала в нем какую-то сумрачность, но, похоже, ему было вполне комфортно в своем новом обличье. Подростком Джеки был худ и костляв, а сейчас она видела, как под тканью рубашки перекатывались упругие мускулы. Но вроде из-под волос через правый висок тянется заживший шрам? Да, точно. Ему недели четыре. Как он получил его?

Он сказал, что это его город, и она верила ему. Он был плоть от плоти здешних мест, легко и непринужденно чувствуя себя на улицах. Она не могла понять, то ли они приняли его, то ли он их. Но, как бы там ни было, казалось, что они предназначены друг для друга.

Но младший ли братишка или нет, она должна свести общение к минимуму. Один тоник, обещание не терять связи — и на выход. Поговорить о семье, о добрых старых временах, когда мама управляла их курятником, — но ни слова о Жаннет и о секте. Кейт найдет другой способ, без младшего брата, чтобы разобраться с ними.

Так они и разговаривали.

Кейт действительно вела себя именно так, как и наметила. Рассказывала в основном о Кевине и о Лиззи; коснулась — очень бегло — развода с Роном, поделилась кое-какими подробностями о своей работе педиатра… словом, выпустила пар.

— Часто видишься с Томом? — помолчав, спросил Джек.

Она покачала головой:

— Нет. Ты же знаешь, что он судья в Филадельфии.

— Слышал.

— С третьей женой. Мельком виделись с ним на Рождество. Когда ты был моложе, мне это как-то не бросалось в глаза, но вы с ним потрясающе похожи. Прибавить тебе десять лет и двадцать фунтов да еще немного седины в волосах — и вас можно считать близнецами.

— Мой старший брат, — нахмурившись, покачал головой Джек. — Надо же, стал судьей.

Удивившись разочарованному тону Джека, Кейт подняла стакан для очередного глотка, но обнаружила в нем только кубики льда.

— Время для еще одного, — сказал Джек, отбирая у нее стакан.

Прежде чем Кейт успела возразить, он поднялся и отошел от столика.

Двигается как кошка, подумала она, глядя ему вслед.

Время менять тему. До сих пор разговор напоминал улицу с односторонним движением. Пришел его черед.

— Итак, — сказала она, когда он поставил перед ней вторую порцию. — Хватит обо мне. Мне нужно получить ответы от тебя. Больше всего я хочу знать, почему ты просто взял и исчез из нашей жизни. Из-за того, что случилось с мамой?

Джек кивнул:

— Косвенным образом.

Так я и знала! — подумала Кейт. Знала, знала, знала!

— Мы все были в полном отчаянии, Джек. Но почему?..

— Вас не было в машине, когда тот кусок шлакобетона врезался в ветровое стекло, Кейт. Вы не видели, как жизнь утекает из нее, как тускнеют ее глаза.

— О'кей. Меня там не было. Как и Тома. Но отец был, и он…

— Отец ничего не смог сделать. А я смог.

— Не понимаю, — растерянно сказала она. — Что — смог?

Он долго смотрел на нее, словно взвешивая важность решения, которое ему предстояло принять. Наконец он заговорил.

— Я нашел его, — мягко сказал он. — Это потребовало времени, но я нашел парня, который это сделал.

— Который что сделал?

— Уронил кусок шлакобетона на проезжающую машину.

Это признание пронзило ее. Джек уходил на поиски… он охотился… сам по себе?

— Почему ты никогда так и не рассказал? Ты сообщил полиции?

Он покачал головой:

— Нет. Я сам этим занялся.

— И что… что ты сделал?..

Вдруг с лица Джека словно сползла маска. Когда Кейт заглянула ему в глаза, ей показалось, что она смотрит в пропасть.

И голос его оставался тихим, ровным и холодным, как пропасть.

— Разобрался.

Маска вернулась на место, и в памяти Кейт замелькали давние воспоминания… газетная статья об убитом человеке, изуродованном до неузнаваемости, который вскоре после смерти матери был найден подвешенным за ноги рядом с тем самым переездом, и еще она вспомнила, как думала, тот ли это переезд, и если тот самый, его надо закрыть, потому что это место, должно быть, проклято.

Мог ли повешенный оказаться тем парнем, которого, по словам Джека, он выслеживал? Не поэтому ли его труп был подвешен над тем самым переездом?

Нет… только не Джеки… не ее младший братишка. Он никогда… он не мог убивать. Над переездом висел кто-то другой. А тот человек, которого он упоминал… Джек просто отлупил его.

Кейт очень хотелось верить в это, она заставила себя не думать о других вариантах этой ситуации, но та тяжелой тенью протянулась через стол.

— Ну и… что ты этим решил? Ты стал лучше чувствовать себя?

— Нет, — сказал он. — Я думал, что так и будет, я был в этом уверен, но, черт возьми, мне это ничего не дало. А потом я… словом, потом уже ничего не имело значения. Особенно бессмысленно стало учиться дальше в колледже. Я должен был уйти, а то бы просто взорвался. И я удрал, Кейт, — на волю. Провел годы в слепой ярости, и, хотя время от времени сбрасывал напряжение и загонял под спуд его остатки, к тому времени я сжег слишком много мостов, чтобы возвращаться.

— Может, ты сам себя убедил. Может, все было бы куда проще. Это же не было правдой.

— Было. И есть. Моя жизнь и твоя жизнь… это два разных мира. И ты этого не поймешь.

— Чего не пойму? Твои ремонтные работы? Что именно ты налаживаешь?

— Трудно объяснить. Скорее всего, ситуации.

— Не улавливаю.

— Порой у людей возникают проблемы или они попадают в ситуации, когда закон и система правосудия не могут помочь им. Или их втягивает во что-то непонятное, чего они никак не могут привести в систему. Они платят мне за то, что я все налаживаю.

Ее поразила жуткая мысль.

— Но ты же не из этих… не из наемных убийц?

Он рассмеялся — и смех был искренним, который невозможно подделать, — чем и успокоил ее. Немного.

— Нет. Ничего столь мелодраматичного.

— И тебе люди платят жалованье?

— Нет, я что-то вроде… трудно объяснить. Я занимаюсь не такими делами, о которых можно давать объявления на стендах.

— Это законно? Он пожал плечами:

— Иногда да, а иногда нет.

Откинувшись на спинку кресла, Кейт уставилась на него. Что за человек сидит напротив нее? Он говорит, что живет в другом мире, которого она никогда не сможет понять, и она уже начинала верить ему. Он был как пришелец с далекой планеты, и все же, вне всяких сомнений, продолжал оставаться ее младшим братишкой Джеки.

Сначала Жаннет, теперь Джек… ее собственный мир, в котором она и так последние несколько лет не очень уютно ощущала себя, окончательно распадался. Она чувствовала, что отплывает куда-то, а жизнь остается на берегу. Неужели не осталось ни одного, на кого она могла бы положиться?

— Теперь ты понимаешь, — сказал Джек, — почему я решил, что лучше для всех, если я буду держаться сам по себе?

— Не знаю. — В начале вечера Кейт сказала бы «нет» — ничего ты не смог сделать, чтобы изменить то, что мы чувствовали друг к другу. Но сейчас она больше не испытывала такой уверенности. — Может быть.

— Я думаю, отец подозревал, будто я что-то скрываю. Знаешь, о чем он спросил меня, когда мы в последний раз разговаривали с ним? — Джек усмехнулся. — Он хотел узнать, не гей ли я.

У Кейт перехватило дыхание. Тут она уже ничего не могла сделать. Ей показалось, будто ей в лицо выплеснули ведро холодной воды.

— Все это не так плохо, — сказал Джек, видя потрясенное выражение Кейт.

Его это просто интересовало. Как педиатру, ей приходилось беседовать с подростками, которые думали, знали или боялись, что они могут стать геями. Может, Кейт продолжает прислушиваться к мнению своего мира «белых воротничков», горожан среднего класса. А здесь это никого не волновало.

— Он прямо вот так взял и спросил тебя? — спросила она, продолжая сидеть с вытаращенными глазами. — Просто вот так? Когда?

— Пару месяцев назад. Когда он планировал, вернувшись из Флориды, навестить тебя и Тома. А я старался уговорить его, чтобы он не тащил меня в этот путь.

— Так что он сказал? Дословно.

Джека удивила ее внезапная настойчивость.

— Что-то вроде того, мол, он понимает, могут быть какие-то аспекты моей жизни, о которых я не хочу ему сообщать — в чем он был чертовски прав, — а потом сказал, что если я гей… — тут Джек не мог не улыбнуться. — Он с трудом выдавил из себя это слово. По сути он сказал, что если я гей «или что-то вроде», — он никак не мог уяснить смысл этого «что-то вроде» — то все равно о'кей.

— Он так и сказал… о'кей? — Кейт не могла поверить своим ушам. — Мы в самом деле говорим о нашем отце, убежденном стороннике республиканца Рейгана, поклоннике строгих нравов? И он сказал, что все о'кей?

— Ага. Он сказал мне: «Я могу это принять. Ты остаешься моим сыном. Разве он киллер?»

Это ровно ничего не изменило. Если отец еще мог принять сына-гея, он бы никогда не согласился с тем, как Джек зарабатывает себе на жизнь.

Он увидел слезы на глазах сестры и спросил:

— Что-то не так?

Кейт быстро смахнула их.

— Странно, как некоторые люди могут страшно удивлять тебя. — Глаза высохли, и она посмотрела на него. — Ну так кто ты?

— Что?

— Ты гей?

— Нет. Убежденный гетеросексуал.

— Но ты так никогда и не женился.

— Когда я был помоложе, то вволю погулял, но теперь у меня тесная связь с одной женщиной.

— Очень тесная?

— Ну, это я так считаю, но у нее есть кое-какие претензии к моей работе. А как ты? Держу пари, что после развода вокруг тебя крутилась куча мужиков. Встречаешься с кем-нибудь?

— Да. — Легкий кивок, легкая, но очень теплая улыбка. — С непростым человеком.

— Значит, нам еще доведется услышать свадебный перезвон?

Теперь она погрустнела.

— Нет.

Странный ответ. Нет и следа сомнений. Словно она встречается с женатым геем. Это как-то не совмещается со строгими взглядами Кейт, какой он ее помнил, но ведь она сама только что сказала: люди могут страшно удивлять тебя.

Он никогда не воспринимал свою сестру с сексуальной точки зрения; она всегда была просто… Кейт.

Но жизнь могла ее изменить вплоть до брака с женатым геем… хорошее средство от страданий. Оставалось надеяться, она знает, что делает.

— Наконец-то мы дошли и до секса, — сказал он. — Думаю, порой его бывает многовато.

— Как это?

— Я хочу сказать, что секс — это часть жизни, воистину прекрасная часть жизни, но не вся жизнь. Есть работа, развлечения, вкусная еда, мысли, жизнь духа — да много вещей. Но скажу тебе, что встречал много людей, которые определяли себя по своей сексуальной ориентации.

— Так много?

— Давай скажем, что мне встречалось не так много членов среднего класса и практически не было членов высшего общества. И многие из тех, кого я знаю, понятия не имеют о том, что называется «нормальным образом жизни».

— «Нормальные» создания лишь с двумя стандартными отклонениями от золотой середины?

— Конечно, почему бы и нет. Все имеет свои плавные изгибы и отклонения, так? Я говорю о людях, которые встречаются на каждом повороте таких изгибов.

— Дай пример.

Задумавшись на мгновение, он вспомнил Рея Бенсона.

— Я налаживал дела одного гея, который влетел в полную зависимость. Всегда ходил в черной коже, пояс у него был из наручников, по стенам висели изображения связанных рук и ног, мебель была склепана из хромированных цепей… и так далее и тому подобное. Когда ты сидел и разговаривал с ним, он постоянно завязывал и развязывал узлы на куске веревки, которую таскал с собой. Жизнь его была полностью занята лишь этим.

Она отпила свой джин с тоником и сказала:

— Куда, по-твоему, я свалилась с этого поворота?

— Ничего себе вопрос, который старшая сестра задает младшему брату. Никогда не думал об этом, но предполагаю, ты где-то в середине. То есть не могу тебя представить в черном виниле и с хлыстом в руках. Она рассмеялась — в первый раз за сегодняшний вечер совершенно искренне.

— Я тоже не могу. Но хочу понять, что можно считать «нормальным» на твоих виражах.

Джек пожал плечами, поскольку чувствовал себя не очень уверенно с людьми, которые стараются всему дать определение.

— Как мы вообще вышли на эту тему?

— Ты сам ее поднял.

— На самом деле поднял ее отец.

— Как ты себя чувствовал, когда он спросил, не гей ли ты?

Джек заметил, что она не сводит с него глаз, словно ответ был очень важен для нее.

— Помню, был даже как-то доволен, что он не поинтересовался — может, я насильник или педофил.

— Но мужчины тебя никогда не привлекали?

— Никогда. Геи меня интересуют не больше чем овцы, козы или цыплята. Иными словами, они меня никак не интересуют. Не возникает никакого химизма. Фактически идея нежничать с геем… тьфу на нее.

— Но ты не испытываешь ненависти к ним.

— Я считаю, что у каждого есть право жить, как ему нравится. У тебя нет ничего, кроме своей собственной жизни. Так что, если ты не учишь меня, как жить, я не буду учить тебя.

— Значит, у тебя не было проблем и в общении с лесбиянками?

— Лесбиянки — это здорово. — Он чуть прошепелявил «с», как Бивис. Или это был Батхед?[7] Они вечно приходили на ум.

— Вот как! — По губам Кейт скользнула веселая улыбка.

— Конечно. Ты только прикинь. У меня масса общего с лесбиянками: обоим нам нравятся женщины и никому из нас не интересен секс с мужчинами. Так что, если задуматься, у меня явные лесбийские наклонности.

— И ты многих из них знаешь?

— Кое-кого. Есть лесбийская пара, которая постоянно бывает в том баре, где я торчу. В этом месте собирается рабочая публика, и поначалу эту парочку не очень привечали, но парни не пытались их выставлять, так что они продолжали захаживать и теперь считаются частью семьи. Любой, кто затеет с ними ссору, столкнется с теми же парнями, которые поначалу устраивали им нелегкую жизнь. Кэрол и Хенни. Порой я посиживаю с ними. Они мне нравятся. Они мозговитые и забавные, и порой можешь, ну, не знаю… как-то расслабиться с ними.

— Расслабиться?

— Они знают, что я не собираюсь к ним приставать, а я знаю, что совершенно их не интересую. Если за столом зайдет разговор о сексе, то всем этим играм конец.

— То есть общение с ними — что-то вроде общения с геями.

— Не совсем. У геев совершенно иной набор игр. Он больше смахивает на… на общение с тобой.

Кейт вытаращила глаза.

— Со мной?

— Ну да. Мы можем обсуждать кучу семейных воспоминаний, но никому в голову не придет подъезжать к другому.

Она прищурилась и искоса глянула на него.

— Ты так в этом уверен?

— Эй, кончай нести ахинею, Кейт, — засмеялся Джек. — Я единственная странная личность в семье, и одного более чем достаточно.

— Ты так и не сказал мне, почему решил, что я оказалась на вираже.

— Но ты же не собираешься соскальзывать с него, не так ли?

— Нет, пока ты мне не объяснишь.

— О'кей. Разреши сначала задать тебе пару вопросов. Ты же можешь любить без секса и заниматься сексом без любви. Согласна?

— Конечно.

— А что, если тебе придется выбирать между ними? А что, если тебе придется прожить остаток жизни и без секса и без любви? Без любви — я имею в виду, что ты никого не будешь любить и никто не будет любить тебя. От чего бы ты отказалась?

— От секса, — без запинки ответила Кейт.

— Значит, с тобой все в порядке. Это нормально.

— То есть? Это твой единственный критерий нормальности?

— Не мой. Твой.

— Я этого никогда не говорила.

— Ты предпочла сексу любовь, и твой выбор совершенно нормален, потому что ты одна из самых достойных, честных и нормальных личностей, которых я когда-либо знал.

— Не очень убедительное объяснение.

— Мне годится, миссис жена-мать-детский врач.

— Бывшая жена.

— Что в наши дни больше чем норма. И если я ошибаюсь, докажи.

Кейт открыла рот, словно собираясь что-то сказать, и снова закрыла его. Она посмотрела на часы:

— Мне надо идти.

— А что там с твоей подругой и сектой?

— Я разберусь.

Похоже, она боится. Чего? Что она скрывает?

— Твоя подруга впуталась во что-то незаконное? — Он не мог поверить, что Кейт способна иметь дело с человеком, который, но… ты же ничего не знаешь. — Все будет о'кей. Многие из тех, кого я знаю…

— Нет-нет, ничего подобного. Она оправляется после лечения рака и порой странно ведет себя. Проблема скорее психологическая.

— Некоторые из этих сект очень резко и грубо реагируют на вмешательство.

— Да ничего такого, Джеки… Джек. Правда. Когда звонила, я была очень взволнована, но теперь считаю, что реакция была чересчур бурной. Я не думаю, что тебе стоит вмешиваться.

— Так вмешай меня, — сказал он. — Я оказался здесь из-за тебя. — И прежде чем она успела снова отказать ему, он схватил салфетку и спросил: — У тебя есть ручка?

— Думаю, что да. — Из своей наплечной сумочки она выудила одну из них и протянула ему.

— Я пишу номер своего телефона и номера двух женщин, на которых недавно работал, — так уж получилось, что обе они врачи. Прежде чем ты спишешь меня со счета, позвони им и послушай, что они тебе скажут. Если ты все же не захочешь прибегать к моей помощи, мне это не понравится, но, по крайней мере, ты примешь осознанное решение.

Она взяла салфетку, но от обещания обязательно позвонить воздержалась.

— Идем, — сказал Джек. — Я провожу тебя до дома.

— Да я уже практически рядом с ним.

— Младший братишка не позволит своей старшей сестре по ночам в одиночку бродить по этим зловещим улицам.

— Джек…

— Я могу идти рядом с тобой или в шести футах сзади, но ты не можешь лишать меня права убедиться, что ты дома и в безопасности.

Кейт вздохнула и невольно улыбнулась.

— Тогда пошли.

Идя по Седьмой авеню, они говорили, что, пока Кейт в городе, им надо еще раз встретиться и вообще поддерживать связь, но тут внимание Джека привлекла неоновая реклама на одной из улиц — «ФИНИЛ ВИНИЛ». Он-то думал, что знает в городе все магазины подержанных грампластинок, но этот был новый. Почти час ночи, а он еще открыт. Джек просто не мог пройти мимо.

— Не против, если мы заскочим на секундочку? — спросил он.

— Нисколько.

Когда они вошли, на них из-за прилавка уставился бритоголовый парень с огромными бакенбардами.

— Минут через пятнадцать мы закрываемся.

— Нам нужно всего лишь одно из ваших названий, если вы в самом деле помните свой набор, — сказал ему Джек.

— Чего я не помню, подскажет этот малыш, — погладил он кожух «макинтоша» слева от него.

— Великолепно. Это сингл 1971 года. Запись «А&В». «Трудная попытка» в исполнении братьев Летающих Осликов.

Парень фыркнул.

— Ну да, точно. Голландия, на сорок пять оборотов? У меня на нее есть список желающих. Пока не поступало ни одного экземпляра.

Джек махнул рукой и повернулся к дверям:

— Все равно спасибо.

— Братья Летающие Ослики? — переспросила Кейт, когда они вернулись на улицу. — Они же из моего времени. Почему ты ими заинтересовался?

— Из-за тебя.

— Из-за меня?

— Конечно. У тебя же были все альбомы этих птичек.

— Ох, верно. Тогда я с ума сходила по лошадям. Они исполнили «Каштановую гриву», я прониклась к ним любовью и накупила все их старые пластинки. Но как ты?..

— Ты так часто гоняла их вещи, что и я стал фаном. Моей любимой птичкой был Джин Кларк. До сих пор люблю его песни. Так что пару недель назад, купив двусторонний лазерный диск, я решил записать всего Джина Кларка. Мне была нужна та версия «Трудной попытки», которую он исполняет с Осликами. Сложность в том, что она была выпущена только в Голландии, на сорок пять оборотов. И когда эта песня была записана в третьем альбоме группы, та распалась.

— Значит, ты охотишься за пластинкой семьдесят первого года, которая никогда не выходила в свет по эту сторону Атлантики. Что-то вроде одержимости, да?

— Это все твоя ошибка. Настойчивое воздействие старшей сестры.

— Bay! Я должна испытывать радость или вину?

— Вину.

— Большое спасибо. То есть, если бы я не… Она не закончила фразу, потому что из-за спины их кто-то окликнул: «Эй!»

Джек повернулся. Перед ним стоял парень в пыльных черных джинсах, в мятой рубашке с длинными рукавами; на вид ему было не больше двадцати.

— Бью без промаха, — сказал он. Джек изумленно уставился на него: —Что?

Парень моргнул, словно выходя из транса.

— Мне нужны деньги.

— Сочувствую, — ответил Джек.

— Этим не отделаешься. — Он вскинул дрожащую руку с открытой опасной бритвой. — И деньги нужны сейчас. — Было видно, что он доведен до крайности.

Джек слышал, как Кейт, захлебнувшись, втянула воздух. Левой рукой задвигая ее себе за спину, правую он сунул под свитер и вытащил «глок» из кобуры на поясе. Оружие он пристроил перед правым бедром, где Кейт не могла его увидеть.

— Слушай, — сказал Джек, — у меня был тяжелый день, очень тяжелый день, и я не в настроении. Поищи где-то еще.

С таким видом, словно он был не в состоянии поверить услышанному, парень размахивал перед собой опасной бритвой.

— Деньги, человече, или я начинаю резать.

— Не стоит даже начинать, приятель, — сказал Джек. — В самом деле не стоит. Потому что все кончится совсем не так, как ты думаешь. — Он приподнял «глок» на несколько дюймов и покачал стволом из стороны в сторону, дабы убедиться, что парень увидел его. — Понимаешь, о чем я говорю? Так что сделай одолжение и иди себе.

Парень скосил глаза на пистолет, снова перевел взгляд на Джека и сделал шаг назад.

— Эй, давай забудем, о'кей?

— Уже забыто, — сказал Джек.

Грабитель развернулся и торопливо исчез. Джек для надежности проводил его взглядом, развернул Кейт лицом к Седьмой улице и повел ее перед собой обратно, на ходу засовывая пистолет за пояс.

— В жизни так не пугалась! — сказала она, глядя через плечо. — Боже мой, Джек, у него же было что-то вроде бритвы и ты… ты просто уговорил убрать ее! Каким образом ты?..

— Думаю, что пусть даже он был грабителем, но, должно быть, оказался из тех, кто в состоянии понимать.

— Понимающий грабитель?

— Естественно. Я объяснил ему, что у меня был тяжелый день, мне искренне не хочется, чтобы ко мне приставали, и он все понял.

— С ума сойти! Никогда не слышала ничего подобного!

— Это случается сплошь и рядом. Ты бы удивилась, узнав, сколько таких, как он, все понимают, если им объяснить.

Кейт без остановки говорила об этой встрече, пока они не добрались до квартиры, где она остановилась, в доме середины двадцатых годов. Джеку стоило только бросить взгляд, и он тут же влюбился в это здание. Его пятиэтажный кирпичный фасад был украшен резными терракотовыми фризами, по два на каждый этаж; один тянулся вдоль крыши, а другой дугами изгибался над окнами, а замковый камень над каждым окном изображал какую-то физиономию — при этом освещении Джек не мог разобрать, человеческую или звериную.

— До чего симпатичное здание! — сказал он. Оно высилось, как блестящий драгоценный камень в откровенно коммерческой мешанине автостоянок, типографий, галерей и деловых заведений по оптовой продаже тканей и ремонту швейной техники.

— Оно называется «Арсли», — сказала Кейт. — На здании нигде нет этого названия, по крайней мере, я его не видела, но те, кто живут в нем, именно так и называют свой дом.

— Я должен включить его в свою коллекцию.

— Ты собираешь здания?

— Только такие симпатичные. А оно просто очень милое.

— Ты все еще говоришь «милые»?

— И никогда не переставал. — Он щелкнул пальцами. — А что, если я возьму тебя на экскурсию по моим симпатичным домам?

— Не знаю, Джеки.

— До того, как ты вернешься в Трентон, Кейт, я хочу еще раз увидеться. И хочу, чтобы Джиа и Вики тоже познакомились с тобой.

Джек отчаянно, до боли в душе не хотел терять связь с Кейт. Он только что нашел ее и не позволит Кейт ускользнуть.

Наконец она улыбнулась:

— О'кей. Думаю, мне это понравится. У тебя есть номер моего сотового. Звони мне.

— Так и сделаю.

Но его радость несколько померкла, когда он вспомнил, что Кейт, возможно, угрожает какая-то опасность. Она почувствовала настолько серьезную угрозу, что обратилась за помощью к совершенно незнакомому человеку. Что-то происходит, куда более серьезное, чем просто странное поведение подруги. Кейт могла сказать, что не нуждается в его помощи, но это не означает, что помощь ей вообще не нужна. И если она ей требуется, то, нравится это ей или нет, он уж позаботится, чтобы она ее получила.

Они коротко обнялись на прощание, и воспоминания о защищавшей его близости вспыхнули в нем.

Черт побери, Кейт — его сестра. И никому не удастся играть какие-то игры с его сестрой. Пока он оберегает ее.

9

— Почему ты следила за мной?

Кейт вздрогнула от звука голоса Жаннет, повернулась и увидела, что та стоит в дальнем конце их небольшой прихожей. Расставшись с Джеком на тротуаре, Кейт предполагала, что ее ждет пустая квартира.

Жаннет была в привычном для себя ночном одеянии — длинной и широкой рубашке, которая спадала с ее худеньких плеч почти до колен длинных стройных загорелых ног. Ее темные, падавшие на плечи волосы были стянуты в короткий хвостик, а в карих глазах стояло укоризненное выражение.

Откуда она узнала? — мелькнула у Кейт первая мысль. Потом она вспомнила фигуру, которую видела в окне дома Холдстока. Ей показалось, что это мужчина, но, должно быть, в окне стояла Жаннет.

Ее обожгло чувство вины. Она кралась за женщиной, которую любила, следила за ней, как коп за преступником. Но она не хотела ей ничего плохого.

— Потому что я беспокоилась о тебе, Жаннет. Ты была не в себе, и я…

— Ты не должна была этого делать.

В ее голосе не было ни гнева, ни угрозы, но в словах таился какой-то скрытый подтекст, от которого руки Кейт покрылись гусиной кожей.

— Я ничего не могла с собой поделать. Я очень беспокоилась о тебе.

— Не стоило. Я в полном порядке. Строго говоря, никогда не чувствовала себя так хорошо.

— Но мы так и не поговорили, и…

— Скоро поговорим, — сказала Жаннет. — Так, как никогда раньше не говорили. Обещаю.

Она повернулась и ушла в кабинет в задней части квартиры.

Кейт последовала за ней.

— А что, если сейчас?

— Нет. Не сейчас. Но скоро.

У дверей кабинета Жаннет остановилась и повернулась к ней.

— Это всего лишь временно. Скоро ты никогда больше не будешь одна и забудешь об одиночестве.

Кейт онемела. Прежде чем она нашлась с ответом, Жаннет закрыла за собой дверь. Кейт услышала, как щелкнул замок — именно этот звук она слышала каждый вечер после того, как Жаннет перебралась из спальни. Горло у нее свел спазм.

Я не буду плакать. Не буду.

Она взрослая женщина, мать двоих детей, опытный врач. Она специалист по разрешению проблем, и уж с этой-то она разберется. Как-нибудь. И обойдется без слез.

Беда в том, что она не может найти подход к этой проблеме. Может, потому, что у нее разбито сердце.

Стоя в центре гостиной, Кейт огляделась. Твердая древесина паркета, восточный ковер, удобная мебель, картины местных художников, купленные на уличных распродажах, — часть из них они покупали вместе. В дальнем конце — кухонька, но все под руками. Маленькая квартира на две спальни, и вторая из них, поменьше, превращена в кабинет и офис, где работала Жаннет, связываясь с Лонг-Айлендом. Она работала на компанию, которая создавала компьютерные программы для обработки данных из таможни. Эту рутинную работу она сопровождала репликами из своего обильного набора шуточек о недоразвитых фигурах и переразвитых мозгах двадцати ее коллег. Она была едва ли не на десяток лет старше, чем большинство из них, и порой признавалась, что часто чувствует себя как наседка в курятнике.

А теперь ее домашний кабинет снова стал спальней. Четыре ночи назад Жаннет перебралась из их общей постели на диванчик в кабинете. Без борьбы — они никогда не воевали, — и Кейт не выразила даже намека на недовольство. Жаннет просто взяла свою подушку и вышла из комнаты. Когда Кейт попросила — точнее умолила — дать объяснение, Жаннет сказала лишь: «Немного погоди. Скоро мы опять будем вместе».

Кейт прошла на кухоньку и увидела, что из-под крышки мусорного ведра высовывается краешек мятого пакета из белой бумаги. Когда она заталкивала его подальше, чтобы закрыть крышку, то увидела красно-желтый фирменный знак «Макдоналдса» и оцепенела.

«Макдоналдс»?

Она вытащила пакет и нашла внутри его коробку из-под биг-мака. У нее замерло сердце. Более чем убедительное доказательство, насколько изменилась Жаннет, которая всю свою взрослую жизнь строго соблюдала вегетарианскую диету. Она даже яйца не ела. А вот теперь…

Кейт прислонилась к стойке. В голове у нее снова всплыли события прошлой недели, и она попыталась найти в них какой-то смысл.

Жаннет вернулась домой из больницы, снова обретя свое веселое и насмешливое настроение. Экспериментальное лечение дало результаты, и она волшебным образом преобразилась. Как приговоренный арестант, которого совершенно неожиданно вывели из камеры смертников.

Но постепенно она начала меняться. На первых порах Кейт ничего не замечала, но сейчас, оглядываясь назад, она вспоминала мелкие начальные приметы постепенного отдаления Жаннет. Она сидела и смотрела в окно вместо того, чтобы отпускать привычные ехидные комментарии по поводу газетных статей; постепенно она вообще перестала заглядывать в газеты, перестала слушать музыку, потеряла интерес к телевидению. Она было сказала, что хочет использовать отпуск по болезни для работы над своим любимым проектом по созданию базы данных на лазерных дисках — но с каждым днем проводила все меньше и меньше времени за своим компьютером и перестала даже упоминать о своих планах работы в «Интерактиве», компании, куда она надеялась попасть.

Молчание. От него у Кейт пошли мурашки по коже, потому что их маленькая квартира всегда была полна звуками жизни: музыка, голоса из телевизора, звучание клипов в компьютере — мешанина сообщений массмедиа и их постоянной болтовни. В свои тридцать восемь лет Жаннет так и была псевдоактивной лесбиянкой, которой она стала в подростковом возрасте; Кейт же продолжала оставаться сорокачетырехлетней матерью из среднего класса, которая все еще не была готова полностью раскрыться. Эти столь разные перспективы были поводом для оживленных дискуссий, которые они могли вести часами.

Еще недавно.

И еда. Когда бы Кейт ни возвращалась из Трентона, что случалось каждый второй уик-энд, они всегда бросали все дела и спешили домой, чтобы соорудить по крайней мере один настоящий обед. Но сейчас Жаннет потеряла интерес к готовке, оставив ее Кейт. Не то что Кейт была против — ведь она бывала здесь и для того, чтобы оказывать любую помощь, — но Жаннет могла бы проявить хоть какой-то интерес к еде. Она съедала большие порции, но, похоже, не обращала внимания на содержимое тарелки. И к домашним блюдам, и к макаронам с сыром из коробки она относилась с одинаковым равнодушием.

А затем Жаннет начала исчезать — без слова объяснения, даже не прощаясь.

Кейт вздохнула. Она чувствовала полную беспомощность, к которой не привыкла. Странное чужое чувство…

Отчужденность… именно такой и становилась Жаннет. Словно сюжет из «Секретных материалов» или «Сумеречной зоны». Казалось, что Жаннет превращается в какого-то другого человека, который тайком прокрадывается на молитвенные собрания… или что там происходит.

А сегодня вечером нереальность происходящего окончательно завершилась появлением странной женщины, вручившей Кейт номер телефона, который, как оказалось, принадлежал ее брату.

Джек… он тоже стал каким-то другим, непонятным.

Весь ли мир сходит с ума или только она одна?

Но по крайней мере, она все же узнала брата. Что-то от прежнего Джека, каким она его помнила, все же оставалось и в новом Джеке. Как бы ей хотелось сказать то же самое и о Жаннет. И, несмотря на все перемены, ей очень понравилась личность нового Джека — в нем появилось что-то надежное и уверенное. Она почувствовала, что мальчик, которого она знала, стал настоящим мужчиной, который делает то, что должен делать, отвечает за свои слова и не отступает от них… у него оставались все эти старомодные добродетели, которые в этом городе, в это время могли показаться банальными и ненужными сентиментальностями.

Воспоминания о том юноше с опасной бритвой заставили ее содрогнуться, но когда по пути домой Джек обнял ее за плечи, ей стало так… так спокойно. Правильное ли это слово? Да. Спокойствие. Словно ее прикрыл непроницаемый прозрачный щит.

Руки и ноги у Кейт были словно налиты свинцом, и она рухнула на стул. Подтянув к себе пульт, она нажала кнопку включения, не испытывая интереса к тому, что появится на экране, — только бы нарушить эту невыносимую тишину.

Канал «Фокс-ньюс»… кто-то рассказывает о массовой бойне в подземке. Ее первая мысль была о Джеке, страх, что он мог попасть в перестрелку, но тут она осознала, что речь идет о событии, произошедшем несколько часов назад.

Она кивнула… ну да, старшая сестра продолжает беспокоиться о младшем братишке, хотя сегодня вечером стало неопровержимо ясно, что младший брат вполне может и сам позаботиться о себе.

Но вот как насчет старшей сестры? Ей было крепко не по себе.

К ней вернулись какие-то слова Жаннет, сказанные этим вечером.

«Скоро поговорим, — сказала Жаннет. — Так, как никогда раньше не говорили. Обещаю».

Это было сказано так искренне и серьезно… забрезжил луч надежды. В самом деле, почему бы ей не оправиться?

И что еще она сказала?

«Скоро ты никогда больше не будешь одна».

Что это значит?

День за днем, подумала Кейт. Это меня и ждет… день за днем.

10

Боль заставила Кейт вынырнуть из сна.

Рука испытала резкий укол — а у нее появилось чувство, что она не одна в комнате.

— Жаннет?

Ответа не последовало.

Испугавшись, она перекатилась на постели и стала нащупывать выключатель настольной лампы. Наконец она нашла его и включила свет. Моргнув от неожиданной вспышки, Кейт обвела взглядом комнату.

Пусто. Но она была уверена…

Дверь спальни стояла открытой. Из холла донесся звук… щелчок закрывающейся двери кабинета. И замка.

Кейт взглянула на руку, которая продолжала болеть, и увидела, что из точечной ранки на ладони выступила капелька крови.

Среда

1

Время было просто ужасно раннее, но Сэнди поднялся и выскочил из дому в 6.03. Солнце уже встало, освещая гранитные готические шпили собора Святого Иоанна Богослова. Сэнди торопливо двинулся по тротуару, приостановившись лишь у газетного киоска.

«Лайт» был на месте. Верхнюю часть первой полосы занимал крупный заголовок:

«ШЕСТЬ ПУЛЬ СПАСИТЕЛЯ!»

Нижнюю часть полосы занимало расплывчатое фото киллера. Его снимок! Значит, на кассете удалось найти годный кадр.

А под ним тянулся текст: «УНИКАЛЬНЫЙ РАССКАЗ ОЧЕВИДЦА (см. стр. 3)».

— Да! — заорал он, вскинув кулак.

Он схватил газету и развернул ее на третьей странице, где и красовался его рассказ от первого лица, сверстанный вместе с фотографиями. О нет! Они поставили то жуткое фото из его личного дела! Но, едва начав читать, Сэнди забыл об этой мелочи.

В животе у него порхали бабочки, которые, трепеща крылышками, поднялись до груди. Его в первый раз вознесло на чертовом колесе, он в первый раз увидел просторы Волшебного Королевства и в первый раз получил от него поцелуй — все это на полосе газеты. У него кружилась голова, готовая сорваться с плеч и улететь.

— Один доллар, — сказал голос с акцентом.

— М-м-м?

Подняв взгляд, Сэнди увидел приземистого владельца киоска, протягивавшего руку.

— Чтобы читать, надо купить. Один доллар.

— Ах да. — Он выудил мелочь из кармана. — Беру четыре.

На работе он имел практически неограниченный доступ к экземплярам газеты, но это было не то. Та, что он держал в руках, получена в киоске, на улице, что придавало ей дополнительную реальность.

И еще я возьму карту подземки.

Он бегло просмотрел первые полосы у конкурентов. С заголовком в «Пост» все было как полагается — «БОЙНЯ В ПОДЗЕМКЕ!», — но ему больше понравилась шапка в «Ньюс» — «КОШМАР В ДЕВЯТКЕ!». Как и ожидалось, «Таймс» была более сдержанна — «ШЕСТЬ ТРУПОВ В ПОДЗЕМКЕ». Но все снимки делались снаружи, и большей частью на них были выжившие пассажиры, поднимавшиеся со станции подземки. Он еще раз посмотрел на «Лайт» со своим изображением и заголовком через всю полосу. Его рассказ. Он чуть не подавился радостным смехом, который клокотал у него в горле и наконец вырвался наружу. Когда владелец киоска удивленно посмотрел на него, Сэнди развернул одну из газет и показал на свое изображение:

— Это я, понимаешь! Я!

— Да, — сказал тот. — Очень красиво.

Сэнди подумалось, что, по мнению этого типа, он, наверно, отпугивает покупателей и желательно, чтобы он поскорее убрался. И Сэнди умчался, летя как на крыльях. Этим утром ничто не могло заставить его опуститься на землю. Ничто и никто.

2

— Слышь, Стэн.

Стэн Козловски опустил номер «Таймс» и посмотрел через стол. Его младший брат Джой, который был ниже ростом и покрепче его, бросил на стол сложенный вдвое «Лайт» и пригвоздил его к столешнице указательным пальцем здоровой руки. Обычно он покупал «Пост», но этим утром его внимание привлек снимок мертвого стрелка на первой полосе.

Как обычно, они занимали их столик у окна в кошерной закусочной Моше на Второй авеню. Кошерное меню их не волновало — их воспитали католиками, — но с Моше можно было иметь дело, кофе тут наливали сколько захочешь, а булочки были просто великолепны.

— Ну что?

— Ты читал о том парне в метро прошлым вечером?

— Кое-что.

Он пробежал материалы, дабы убедиться, не знает ли «Таймс» больше, чем сообщалось в последних ночных новостях по ТВ. Не знает. А весь город гудел тайной того Спасителя. Не был исключением и Моше: вы слышали? Спаситель то, Спаситель се. Что вы думаете? Бла-бла-бла. Истории этой не минуло и дня, но Стэна уже мутило от нее.

— Твои что-нибудь говорят об этом охотнике?

— Нет. Насколько припоминаю, нет. Я…

— Ребята, вы хоть прикинули, кем он может быть? — сказал скрипучий голос с бруклинским акцентом, таким резким, что им можно было резать сталь.

Салли, их привычная официантка, вернулась к их привычному столику с привычным кофейником в руках. Ей было лет семьдесят, ни днем меньше, она напоминала какую-то горбатую птицу, красила волосы в ярко-оранжевый цвет и густо накладывала тушь под глазами.

Стэн заметил, что Джой убрал со стола руку со шрамом и положил ее на колено. Автоматическое движение. От этого жеста в душе Стэна что-то шевельнулось. Джой не должен скрывать ничего в себе.

Прошло два года после того несчастного случая.

Черта с два это был несчастный случай. Они с Джоем так говорили о пожаре и настолько привыкли к своей версии, что Стэн сплошь и рядом ловил себя на том, что в самом деле верит в несчастный случай. Но пожар, который положил конец их репутации, выставил обоих из бизнеса и навсегда изуродовал Джоя, отнюдь не был несчастным случаем.

С тех пор Джой никогда не был таким, как раньше. До пожара он именовался Джой Коз, неоспоримый лидер Северо-Востока, а может, и всего побережья, и ни один бездельник не посмел бы… А теперь.. что ж, он потерял имущество, у него на виду была изуродованная рука; но главное, у него сломалось что-то внутри. Он перестал следить за собой. Ни разу ни с кем не встречался. Прибавил, должно быть, фунтов сорок, хотя Стэн сохранял свой боевой вес. Джой был на четыре года младше, но теперь выглядел лет на десять старше брата.

Стэн посмотрел на Салли:

— Кто? Этот Спаситель? Чего ради нас это должно волновать?

— Л мы могли бы, — сказал Джой. — Могли бы поинтересоваться.

Что-то в его голосе заставило Стэна присмотреться к брату; он заметил, что на лице Джоя пролегли резкие мрачные морщины.

— Конечно могли бы, — сказала Салли, доливая их чашки. — Особенно если предлагают вознаграждение.

— Если бы город не предложил его, — сказал Джой, — я бы мог и сам его выложить.

Салли засмеялась:

— Вот и сделай это, Джой. Сделай.

Когда она отошла, Стэн уставился на брата:

— В чем дело, Джой?

— В «Таймс» хоть что-нибудь говорится о типе оружия, которое он пустил в ход, чтобы уложить того психа?

— Нет.

Джой ухмыльнулся:

— Я прикидываю, что выпускник колледжа с этим не справился бы. А вот мы, выгнанные за тупость, иногда попадаем точно в цель.

Они вечно вели нескончаемые споры, кто лучше читает газеты. Джой так и не кончил школу. Стэн после Вьетнама пошел в колледж, довольно быстро получил степень бакалавра по английскому, но она ему так и не пригодилась. Все, что ему нужно было знать, он усвоил во Вьетнаме.

— Давай к делу.

— Один из репортеров «Лайт» оказался в том самом поезде — и именно в том вагоне, где все произошло, — и он рассказал, что у того парня был малыш 45-го калибра, который он вытащил из кобуры на щиколотке.

— Отнюдь не значит, что это был он.

— Ага. Мать твою, держу пари, что тысячи парней так и бегают с 45-м калибром на щиколотках.

В первый раз за последние два года Стэн увидел, что в глазах брата блеснула прежняя искра. И он не хотел гасить ее.

— Да, ты попал в точку. Вполне возможно, что это он. Но не возлагай очень больших надежд.

— Отказаться от них? — ухмыльнулся Джой, обнажая желтые зубы. Он никогда не любил дантистов. — Они уже во мне — и растут. Дай бог, чтобы это был он, Стэн. И я надеюсь, если даже он не даст знать о себе, его выследят и вытащат на свет. Потому что тогда мы увидим его и поймем, наш ли это парень, а если так, он должен умереть!

— Спокойнее, Джой, — сказал Стэн. — Что-то ты разорался.

— Да я исхожу паром, как горячий пирожок с ливером! Еще бы мне не орать!

Он поднял левую руку и поводил ею перед лицом Стэна. Уродливый розовый шрам блестел во флуоресцентном свете, падавшем с потолка; он прошелся по указательному и среднему пальцам, от которых осталось лишь по одной фаланге, указательный и мизинец превратились в обрубки. Шрам остался и на большом пальце, который все же сохранился.

— Мы займемся поисками этого парня. Серьезно, как полагается в бизнесе. Но у меня есть и личный интерес. — Он стал колотить по столу здоровой рукой. — Я ищу его два года, и если это он, то его ждет смерть! Я сотру его с лица этой гребаной земли!

Последние слова Джоя отдались громовым эхом от жестяного потолка кошерной закусочной Моше. Ее хозяин и официанты в потрясенном молчании смотрели на него.

3

А тут мне придется кое-что прикинуть, подумал Сэнди Палмер, склоняясь над картой линий подземки. Он сидел за заваленным бумагами столом в первой комнате своей квартиры и изучал бродвейскую линию, которая шла через весь Верхний Вестсайд.

Один неоспоримый факт: Спаситель выскочил на «Семьдесят второй улице». Но была ли она именно его остановкой или его вынудили покинуть вагон обстоятельства? Направлялся ли он домой или на работу или же спешил к своей подруге? Беда в том, что девятая линия тянется через весь Бронкс к Ван-Корт-ленд-парк.

Сэнди посмотрел на лицо, которое «идентификационный набор» вывел на экран компьютера перед ним. Кто ты, человек, которого я ищу? Где ты болтаешься? Как мне найти тебя?

Он не видел, откуда ему приступать к поискам. Ему оставалось лишь предположить, что этот загадочный человек то ли живет, то ли часто бывает в Вестсайде в районе Семьдесят второй улицы или где-то рядом с ней.

Сэнди откинулся на спинку стула и растер усталые глаза. Ничего себе район. Миллион жителей.

Но никто не говорит, что счастье и удача достаются легко. Порой, чтобы стать хорошим журналистом, приходится поработать ножками. Он был готов к этому. Просто надеялся, что ему повезет, и…

Зазвонил телефон. О нет. Только бы не мать. Он звонил родителям прошлым вечером, чтобы сообщить им о перестрелке и о своем материале в завтрашнем номере. Зря. Мать чуть с ума не сошла, плакала и требовала, чтобы он вернулся домой, где будет в полной безопасности; отец хранил спокойствие, но согласился, что Сэнди следует оказаться дома, хоть на несколько дней. Ни в коем случае. Он больше не школьник. Ему двадцать шесть, он самостоятельно живет и работает. Разговор кончился не лучшим образом.

Сэнди было решил, что стоит включить автоответчик, но передумал. Он не успел сказать «алло», как его прервал хриплый голос:

— Это ты, Палмер?

Сэнди узнал голос Маккейна. Большой радости в нем не было. О черт, он же фактически утаил от него то фото.

— Это я, детектив, — сказал он. — Рад слышать вас.

— Я думал, что мы договорились относительно того оружия, Палмер.

— Какого оружия?

— У второго стрелявшего. И кое-что не должно было попасть в прессу.

— Я ни словом не обмолвился, что это был «земмерлинг».

— Да, но в твоем куске говорится, что он пустил в ход «миниатюрное оружие 45-го калибра». А это сужает зону поиска, не так ли?

Проклятье. Как-то у него это выскочило. Сэнди хотел было брякнуть, мол, мне и в голову не пришло, что вы будете читать «Лайт», но он хотел сохранить Маккейна в союзниках. Он ценный источник сведений.

— Прошу прощения, детектив. Я не знал. Я и представления не имел об оружии.

— Так вот, стоило выяснить.

— Послушайте, мне в самом деле жаль. Впредь буду осмотрительнее.

— Посмотрим.

С этими словами он бросил трубку, но Сэнди показалось, что тон детектива перед тем, как он отключился, чуть смягчился. Хорошо. Он не может позволить себе сжигать все мосты. Кроме того, Маккейн даже не заикнулся о фотографии.

Зажужжал зуммер интеркома. Кто-то звонит снизу. Ну что еще?

— Да, — сказал он, нажимая кнопку.

— Это Сэнди Палмер? — услышал он женский голос. Молодой. Неуверенный.

— Он самый. А вы кто?

— Бет Эбрамс. Я из… того поезда. Прошлым вечером…

Вот это да!

— Бет! Поднимайтесь!

Он впустил ее в дом и быстро окинул взглядом свою квартиру. Ну и свинарник! Он заметался по комнатам, собирая грязные рубашки и бумажный мусор. Все оптом стащил в спальню и прикрыл дверь. Но хаос остался.

Надо было бы принять душ. Он быстренько принюхался к подмышкам. Чувствуется, но терпимо.

Распечатка! Вот ее он бы не хотел показывать. Когда раздался стук в дверь, он уже успел засунуть листы в плотный конверт. Сэнди настежь распахнул дверь, и девушка смущенно застыла на пороге. Бледное лицо хранило следы слез, а под большими темными глазами лежали полукружия теней.

— Бет, — сказал он. — Ради бога, каким образом… И тут она тесно прильнула к нему, сцепив руки у него на шее, и безутешно зарыдала. До чего же приятно! Когда это какая-нибудь женщина, не говоря уж о такой симпатичной, как Бет, обнимала его? Прикрыв дверь, он принялся утешать ее, потому что Бет продолжала всхлипывать.

Ей потребовалось не меньше десяти минут, чтобы успокоиться. Сэнди был не против, чтобы она и подольше приходила в себя. Он мог бы стоять в таком положении целый день.

— Прошу прощения, — пробормотала Бет, отступая на шаг и вытирая глаза рукавом. Она была в том же черном платье, что и прошлым вечером. — Я не хотела… но я в ужасном состоянии. То есть я не могу спать, не могу есть и еще вечером хотела тут же вернуться в Атланту, но так поздно не было рейсов, и кроме того, никого нет дома, потому что мои родители путешествуют по Скандинавии и сейчас где-то в этом гребаном Осло, а я попыталась поговорить со своим бойфрендом, думая, что уж он-то все поймет, но, подумав, он выдавил лишь, что, как ему кажется, все это просто ужасно. Можете ли в это поверить? Он думает, что пребывание здесь просто ужасно! Я взяла и ушла от него, потому что мне нужно поговорить с кем-то, кто поймет, что это такое, потому что сам был там.

— Это я, — сказал Сэнди. — Но как вы нашли меня?

— Я увидела вашу фотографию в газете и вспомнила, как вы рассказывали, что закончили Колумбийский университет. С самого утра, едва он открылся, я позвонила в отдел бывших выпускников, и мне дали ваш последний адрес. Надеюсь, вы не против.

— Против? Вы шутите? Я все пытался сообразить, как найти вас, но ведь я даже не знал вашей фамилии.

— Л я сообразила, что по-настоящему так и не поблагодарила вас за то, что вы сделали.

— Что же я сделал?

— Перестаньте скромничать. Вы закрыли меня своим телом. Я этого никогда не забуду.

— Ах, это… — Его кольнуло чувство вины. — Давайте не будем вспоминать…

— Как вы можете быть таким невозмутимым? — сказала она, глядя на Сэнди. — Почему вы обрели спокойствие, а я нет?

Он и сам задавал себе этот вопрос.

— Может, потому, что смог отписаться. Я должен был перебороть свои страхи; может, в необходимости, вглядеться в них, понять и изложить на бумаге, есть что-то общее с экзорцизмом.

Не говоря уж о том, что приходится заботиться и о карьере.

— Есть и другой подход, — добавил он, едва только осознав эту прекрасную мысль. — Прикиньте себе миллионы людей в этом городе, все линии подземки, все поезда, что ежечасно приходят в город, и подсчитайте, сколько у вас шансов встретить в вагоне подземки сумасшедшего с пистолетом. Один из миллиона. Так?

Бет кивнула:

— Скорее всего.

— А сколько шансов вторично встретить его? Подумайте. Воможность, что вы снова увидите направленный на вас пистолет, равняется одной из восьмидесяти миллионов. Так что можно считать, что у меня остался позади самый худший момент из всей жизни. Дальше все пойдет как по маслу.

— Вот это мне никогда не приходило в голову. — Она сделала глубокий вдох. — Не могу поверить, но вроде в самом деле стала себя лучше чувствовать. Просто видя, как вы собранны и уверенны, хотя прошли через то же, что и я, мне уже стало легче все воспринимать.

Означают ли ее слова, что она собирается уходить? Ну как же! От души поплакала, приободрилась — и бежит обратно к своему приятелю? Ни в коем случае.

— Хотите кофе? Чаю? У меня еще остался хороший зеленый чай.

— Знаете, — растянула она губы в гримаске, которая в такой день, как сегодня, была равноценна широкой улыбке, — как ни странно, он бы меня устроил.

Сэнди заторопился на кухоньку.

— Как насчет еды? У меня немного, но…

— Нет. Я все еще не могу думать о еде. Просто чай — и этого хватит.

Отлично, подумал он, потому что, боюсь, кроме арахисового масла и старых крекеров мне предложить нечего. В шкафчике хоть шаром покати.

— Устраивайтесь на диване, а я вскипячу воду. Так чем я сейчас займусь? — спросил он себя, наполняя чайник.

Он планировал прочесать Верхний Вестсайд, показывая распечатку. На работе он сказался больным, объяснив, что еще приходит в себя от потрясения. Все проявили полное понимание и даже предложили помощь психоаналитика, что вызвало у него чувство вины.

Но куда больше, чем визит к психоаналитику, ему было нужно полноценное продолжение истории.

Трубку взял Джордж Мешке и стал возбужденно рассказывать, что тиражи на этой неделе выросли выше крыши. Владельцы киосков поначалу стонали, получая двойные поставки, а теперь звонят и говорят спасибо — все распродано.

Так что в «Лайт» Сэнди был окружен славой, но здесь, дома, помочь она ему не могла. С одной стороны, ему было нужно найти Спасителя, а с другой — он хотел извлечь максимум из той возможности, что ему предоставила Бет. Черт возьми, она пришла к нему, и он будет сущим идиотом, если выставит ее. Расстаться с ней — и он больше никогда ее не увидит.

Проклятье. Час от часу не легче.

— Вам с сахаром? — спросил он, заглянув в сахарницу.

Обычно он утаскивал пакетик-другой из кафе и закусочных, но похоже, давно забыл об этой своей привычке. На дне сахарницы виднелось лишь несколько белых гранул.

Бет не ответила, и он снова направился в переднюю комнату.

— Я надеюсь, вы не нуждаетесь… Поворачиваясь, он на секунду, на долю секунды представил, как она, скинув одежду, лежит на диване и белая кожа ее тела блестит на фоне черной ткани обивки, а ее протянутые к нему руки говорят, что она, полная благодарности за его поступок, который она сочла образцом несравненного мужества, предлагает себя. И в самом деле, если бы даже он в самом деле был готов пожертвовать жизнью ради ее спасения, самое малое, что она могла дать ему…

И вот она здесь, распростертая на диване…

…сжав ноги и сложив на груди руки…

…совершенно одетая…

…крепко спит.

Тебе предоставляется возможность, Палмер, подумал он. Докажи, что умеешь обращаться с женщинами. Вызывать у них интерес к себе.

И тут ему пришло в голову, как удачно все складывается. Она может поспать здесь, пока он приступит к поискам.

Да! Он не только получил пирожное, но еще и успеет съесть его.

Он на цыпочках вошел в спальню, взял одеяло и подушку, вернулся к дивану и подложил подушку ей под голову, а одеялом прикрыл ее.

Найдя листок, он нацарапал записку:

«Бет! Должен бежать в газету. Если проснетесь до моего возвращения, пожалуйста, не уходите. Нам МНОГО о чем надо поговорить!

Сэнди».

Он положил записку так, чтобы она увидела ее, наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Здесь вы в безопасности, — прошептал он.

Схватив конверт с распечатками, он вместе с блокнотом, ручками и диктофоном сунул его в сумку — «будь готов», как говорят бойскауты, — и тихонько выбрался за дверь.

Раньше жизнь не особенно баловала его, но теперь она явно становится лучше. Она еще не рог изобилия, но он уже на пути к нему.

4

— Иду, иду! — сказал Эйб, открывая дверь, в которую настойчиво стучался Джек. — Дни, когда я бегал спринт на сто ярдов, давно позади.

— Скорее, делал рывок на сто ярдов, Эйб.

— Рывок, спринт, что угодно, — больше мне это не под силу.

Джек сомневался, что Эйб Гроссман, лысый владелец спортивного магазина «Ишер», у которого ширина талии равнялась росту, хоть раз в жизни мог рывком преодолевать сто ярдов. Пройдя мимо него, он направился по узкому, как ущелье, проходу, заваленному хоккейными клюшками, бейсбольными битами и защитными шлемами, к стойке в дальней части заведения. От пыли, которая лежала повсюду, у него зачесалось в носу. Эйб не уделял большого внимания спортивным товарам. Его настоящий бизнес крылся в подвале.

— Читал утренние газеты?

Джек знал, что это глупый вопрос. Эйб читал всю выходящую здесь англоязычную прессу — утренние и вечерние издания, еженедельники.

За спиной он услышал насмешливый голос:

— Доброе утро, Эйб, мой дорогой друг. И тебе доброе утро, Джек. Господи, рановато даже для тебя. Прости, Эйб, что вторгаюсь к тебе таким образом…

— Эйб, — сказал Джек. — Я вымотан до предела, и мне нужна твоя помощь.

Он так толком и не выспался. Сочетание того дикого хаоса в подземке и встречи с Кейт тем же вечером вынудило его до утра ворочаться и мять подушку.

— Он говорит вымотан, а я бы сказал измотан. Но стоит ли играть словами со мной? Ему нужна помощь, а он спрашивает об утренних газетах.

— Именно. И мне нужна еще пара глаз, чтобы слово за словом просмотреть все статьи об убийствах прошлым вечером в подземке. И еще…

— Чего ради? Проверить, получила ли полиция точное описание твоей личности?

Остановившись, Джек так резко повернулся, что едва не потерял равновесие.

— Ты знаешь?

— А что тут не знать? — сказал Эйб, проталкивая объемистый живот мимо Джека — нелегкая задача в этом гробу. Переваливаясь, он потащил Джека за собой к обшарпанной стойке, на которой были разбросаны утренние газеты. — Психа, который размахивал пистолетами, прикончил какой-то неизвестный из 45-го калибра размером с пасхальную булочку, и я должен думать, что это сенатор Шумер. Или Берни Гетц[8] снова принялся за дело? — Он ухмыльнулся. — Так где твой нимб, Спаситель?

— Но… но как ты?..

Плохо. Очень плохо. Если Эйб опознал его с такой легкостью, сколько людей сейчас занимаются тем же самым?

— Да, конечно, «земмерлинг». Ты уже забыл, кто тебе его продал?

— Могла быть и другая модель. «АМТ-Дубль» или…

— Могла-шмогла… Кто еще, кроме моего дорогого друга Джека, выступит против двух автоматических пистолетов с пятизарядной штучкой?

— У меня не было выбора.

— И ты выпустил все пять пуль, не так ли? Четыре в обойме и пятую в стволе, верно?

Джек пожал плечами и отвел взгляд.

— Ну… не совсем.

— Только, пожалуйста, не рассказывай мне, что ты вступил в бой с пустым стволом.

— Я знаю, что так надежнее, но пуля в стволе меня как-то беспокоит.

— А что, если бы четырех пуль не хватило, Джек? И тебе понадобилась бы пятая? Где бы ты сейчас был?

Эйб выдал эту тираду повышенным тоном. Джек посмотрел на своего старого друга и понял, что тот искренне озабочен.

— Упрек принят.

— Скажи мне вот что: как близко он подошел к тебе во время стрельбы?

— С чего ты решил, что он вообще подходил?

— Ты был под огнем, и тебе каждый раз приходилось передергивать затвор. — Эйб содрогнулся. — И ты мог схватить пулю в грудь… как остальные.

— По правде говоря, думаю, он был так потрясен, увидев еще одного человека с оружием, что просто не знал, что делать. Ему не могло прийти в голову, что придется защищаться.

— То есть пятая пуля тебе не понадобилась?

— Даже четвертая. — Джек бросил на стойку обойму, которая была при нем прошлым вечером. — А вот и гильзы.

— Очень умно с твоей стороны. Я перезаряжу ее и… подожди-ка: здесь их всего четыре. Я думал, ты сказал…

— Использовал, чтобы разнести музыкальный ящик.

— Можешь не говорить. Он выдавал рэп. Доктор Снуки или что-то такое.

— Нет. Какую-то старую песню, которая мне нравилась с давних пор, но думаю, мне еще долго не захочется ее слушать. Так можем ли мы наконец посмотреть газеты?

— «Ньюсдей» и «Таймс» я уже проглядел. Ни в одной, ни в другой нет твоего детального описания.

Можно перевести дыхание.

— Значит, ты берешь «Ньюс», а я «Пост». Когда Эйб взгромоздился на стул за конторкой, Джек уже успел с предельной тщательностью просмотреть «Пост», в котором ничего не нашел. Чем дальше, тем лучше.

— В «Ньюс» тоже ничего нет, — сказал Эйб. Джек почувствовал, как напряжение, сводившее плечи и затылок, стало отпускать его. Он заметил в стопке газет «Виллидж войс». Нет смысла заглядывать в него — еженедельное издание не может так быстро реагировать на события, даже на массовую бойню, — но он не мог удержаться от искушения поддеть Эйба.

Он ткнул в газетную шапку.

— Я удивлен, Эйб. Вот уж не знал, что ты снисходишь до бесплатных листков.

— Для этого я делаю исключение — но только из-за Ната Хентоффа. Даже не будь оно бесплатным, я бы покупал это издание из-за Ната. Настоящий мужчина.

— Понял. Так же как я покупаю «Плейбой» из-за его статей. Признание получено. Ты читаешь в «Войсе» светскую хронику.

— Ты имеешь в виду объявления и изображения красивых женщин? Сам ты ищешь красивых баб с наклейками поперек задниц «женщины» и хочешь убедить меня, что именно они мне и нужны. Так вот — я в этом не нуждаюсь.

В самом низу стопки торчал край полосы с логотипом «Лайт», но Джек не подал и виду, что заметил его.

— Ты берешь какие-нибудь скандальные листки?

— Фи! Никогда!

— Даже «Лайт»?

— Особенно «Лайт». Разве что мне изменяет вкус.

— Даже ради подстилки в клетку Парабеллума?

— Он мне этого не позволит. Никогда. Она категорически не подходит для его помета.

— Но он у тебя имеется. —Где?

— Вот. «Лайт» прямо перед тобой.

— Ах, это. Могу объяснить. Утром я пошел искать газету для птичьей клетки, а Парабеллум заметил заголовок, и он ему так понравился, что я сделал исключение. Мгновенные помутнения сознания бывают даже у таких безупречных во всех смыслах птиц.

— Он прощен.

— Не сомневаюсь, Парабеллум благодарен тебе. Но прошу тебя, никому больше не рассказывай. Он очень раним, и даже эти ободранцы голуби из парка будут смеяться над ним, узнай они о его оплошности.

— На моих устах печать. — Вытаскивая «Лайт» из стопки, Джек огляделся. — Кстати о Парабеллуме — где этот синеперый ужас небес?

— Уважаемый длиннохвостый попугай изволит почивать. Тебе его не хватает? Ты хочешь, чтобы я…

— Нет, пусть спит, пока мы не кончим. А то мне повезет, и он капнет как раз на самый важный абзац… о нет!

«Шесть пуль Спасителя» и «уникальный рассказ очевидца» буквально завопили перед его глазами. Он торопливо развернул газету на третьей странице, едва не порвав ее. У него сжался желудок, когда он узнал то лицо, что глазело на него.

— Господи Иисусе!

— Ну? — наклонился к нему, чтобы глянуть, Эйб. Память Джека расцветила зернистую черно-белую фотографию — темно-русые волосы, карие глаза, чистая кожа, золотая проволочная оправа очков.

— Это тот парень! Прошлым вечером он сидел на полу в девятке в паре футов от меня.

Заголовок сообщал, что это и есть Сэнди Палмер. Джек почувствовал, как у него увлажнились ладони, когда он читал отчет Палмера от первого лица, с ужасом переходя от абзаца к абзацу, не сомневаясь, что уж в этом-то последует описание его личности, а если не в этом, то уж точно в следующем. Насколько Джек видел, Палмер навскидку запомнил на редкость много подробностей, но вот что касается описания внешности Спасителя, его копилка оказалась пуста.

— Он смотрел прямо на меня, — сказал Джек. — И знаю, что тоже посмотрел на него перед тем, как сняться с места. Он должен был запомнить меня.

— Ты считаешь, что он умолчал по какой-то причине?

— Но почему? — Джек не знал, что и думать.

— Вот, посмотри. — Эйб развернул к себе газету. — У него есть объяснение. Слушай: «Я знаю, что в ходе поездки его лицо время от времени попадалось мне на глаза, но не произвело на меня впечатления. Впрочем, как и все остальные лица, которые я видел до начала стрельбы. Корабли уходят в ночь, исчезая во тьме, уходят ночь за ночью. Вам не кажется, что это грустно?.. Этот человек спас мне жизнь, а я не помню его лица. Может, это урок всем нам: вглядывайтесь в тех, кто рядом, внимательно смотрите на них. Помните их. Ведь, возможно, одному из них вы будете обязаны жизнью». — Эйб скорчил гримасу. — «Корабли уходят в ночь». Ой-ой. Как оригинально. И это журналистика?

— Ты ему веришь? Эйб пожал плечами:

— Не могу не думать, что если бы он уселся рядом с полицейским художником и что-то толком объяснил бы ему, то твоя физиономия уже красовалась бы на первых страницах всех городских газет.

— Хорошая мысль. — Джек начал чувствовать себя куда лучше. — Знаешь, с этим я как-то справлюсь.

— Будем надеяться. Но стервятники уже собираются в стаи. Сенаторы, конгрессмены, советники уже толкаются и суетятся — кто первым взберется на эту гору трупов, чтобы его было лучше видно. Слышно, как яростно бурчат у них желудки. Они трещат о полном контроле над оружием, но получим мы полное разоружение жертв. Затем мы узнаем, что кто-то из родственников погибших обратился с прошением, чтобы жертвы были лишены права носить оружие, чтобы были ужесточены законы, которые и без того лишают защиты их родных и близких.

— Ирония не всегда уместна.

— Пойдем дальше. Эти засранцы потребуют поддержки со стороны малого бизнеса. Они могут и не знать, насколько их паршивые законы сказываются на моем настоящем бизнесе, но они не имеют права требовать моего участия. Вот что я им дам!..

Джек подумал о настоящем бизнесе Эйба, о залежах в подвале пистолетов и ружей. Он помедлил, прикидывая, стоит ли задавать вопрос, но рискнул:

— Ты бы возмутился, услышав о такой бойне, если бы узнал, что орудием убийств был один из твоих пистолетов?

Эйб вздохнул:

— Пожалуй что да. Но я очень внимательно смотрю, кому продаю оружие. Конечно, это не гарантия, но большинство моих покупателей — солидные люди. Конечно, покупая у меня оружие, они автоматически становятся преступниками. Даже уголовниками. Но большей частью это достойные люди, которым нужна хоть толика дополнительной защиты и которые не хотят, чтобы по ночам к ним врывались штурмовики, потому что кто-то решил конфисковать все зарегистрированное в городе оружие. У меня отоваривается много женщин. Общество предпочитает разоружать жертв — пусть уж лучше женщин насилуют и избивают до смерти в темных улочках, чем позволить им иметь при себе маленький пугач. Чума на всех них!

Ну и ну, подумал Джек, видя, как раскраснелся Эйб. Он сел на своего конька.

— Они хотят закона об оружии? Сделайте меня королем, и они его получат! Блокпосты тут и там! Круглосуточные проверки! Если ты не имеешь при себе оружия — бам! Прекрасно! Три нарушения — и ты под замком! Прошлый вечер никогда бы не мог случиться в моем городе. Этот дважды, трижды, а то и четырежды подумал бы прежде, чем сделать то, что Он сделал, и если бы даже рискнул, он бы успел сделать один, ну, может, два выстрела — и тут же все открыли бы по нему огонь, — и, во всяком случае, из вагона вынесли бы куда меньше тел. И только представь себе, сколько могло быть трупов, если бы ты опоздал на несколько минут и сел на следующий поезд. Подумай об этом.

— Уже. И кроме того, думаю, что ты рехнулся. Ты хоть представляешь, во что превратился бы этот город, если бы ты каждому вручил по пистолету?

Эйб снова пожал плечами:

— Ну конечно, был бы период притирки, в течение которого из общества были бы изъяты обладатели дефективных генов… а я бы подумал, что мне, наверно, стоит уйти в отпуск. Но по возвращении я бы оказался в самом вежливом городе в мире.

— Порой мне хочется, чтобы такое оружие никогда не появлялось на свет.

— Никаких пистолетов? — Эйб схватился за сердце. — Ты имеешь в виду мир, где мне придется зарабатывать на жизнь продажей этого спортивного барахла? Ой! Выкинь эту мысль из головы!

— Нет, серьезно. Я ничего не имел бы против мира, в котором не существует оружия.

Но если бы в нем существовал один пистолет — всего лишь один, — Джек хотел бы, чтобы он принадлежал именно ему. А поскольку на руках все же была масса пистолетов, он хотел иметь и свою долю, и к тому же самую лучшую.

— Вроде развиднелось, — сказал Эйб. — Какие у тебя планы на сегодня?

Джек уже думал над ними, но так ничего и не придумал, поскольку сомневался, может ли показаться на улице. А теперь перед ним открываются все просторы дня. До завтра Джиа не будет, но…

— Может, встречусь с сестрой.

Эйб так выразительно вскинул брови, что весь лоб, вплоть до того места, где полагалось быть линии волос, пошел морщинами.

— С сестрой? Припоминаю, ты как-то говорил о ней, но когда вы успели встретиться?

— Прошлым вечером.

— Ну и что она собой представляет? Ей тоже нравится иметь дело с 32-м калибром?

Джек засмеялся:

— Сомневаюсь. Говоря по правде, пока я и сам не знаю, что она собой представляет. Мы не виделись много лет. Но я надеюсь выяснить…

5

Кейт в одиночестве сидела на солнечной кухоньке Жаннет. Сделав последний из трех звонков, она положила трубку.

Сначала, перед тем, как Кевин и Элизабет ушли в школу, она позвонила детям, с которыми связывалась дважды в день. Они появились на свет с разницей в шестнадцать месяцев, но в школе их разделял всего лишь год. Учебный год близился к завершению, и оба они не могли дождаться его окончания, особенно Кевин, который, как старший, думал, что он уже все знает. Она надеялась, что Кевин не завалит последние экзамены. У Лиз шел второй год обучения, и она как сумасшедшая шлифовала свое сольное выступление на большой флейте в тональности ля-минор, которое должно было состояться в сопровождении школьного оркестра в апартаментах люкс «Телемана». Она нервничала, но держала себя в руках. Кейт пришлось снова — по крайней мере в сотый раз — пообещать, что вернется к следующему понедельнику и послушает ее.

И конечно же продолжалось вранье о женщине, которую она выхаживает, сестре ее давней хорошей подруги по колледжу, которая жила в Европе, но вернулась, чтобы пройти лечение от рака.

Так много лжи… лжи во всем. Порой она удивлялась, как ей удается справляться с этим обилием вранья, но пока еще она не могла раз и навсегда положить ему конец. Еще два года ей придется вести эту двойную жизнь. Продержаться, пока Лиз не минет восемнадцать и она не поступит в колледж. Вот тогда она и освободится. И постарается хлопнуть дверью.

Но до тех пор…

Кейт до боли хотелось вернуться к детям, но она понимала, что не может оставить Жаннет в таком состоянии. До того как она в конце недели отправится в Трентон, ей придется найти какое-то решение этой ситуации.

Еще два звонка она сделала совершенно незнакомым людям. Она не собиралась втягивать Джека в свои проблемы, но не могла противостоять искушению воспользоваться возможностью хоть через это оконце посмотреть, что за жизнь ведет ее брат, и, может, что-то понять в той загадке, в какую он превратился.

Первым делом она позвонила коллеге-педиатру, специалисту по инфекционным заболеваниям, которая работала недалеко от нее, в клинике для детей со СПИДом. Второй звонок она сделала эндокринологу Наде Радзимински.

Кейт не проговорилась, что Джек ее брат, сообщив лишь, что он дал их имена, дабы она могла навести справки о нем. Обе женщины бурно восхваляли Джека, но отвечали уклончиво, когда Кейт захотела узнать подробности — что же он такого сделал, дабы заслужить столь высокую оценку. Алисия Клейтон, педиатр, обмолвилась, что Джек обошелся недешево, но честно заработал свой гонорар вплоть до последнего пенни. И та и другая совершенно искренне говорили, что могут доверить Джеку все, что угодно. Даже свою жизнь.

В ее младшем брате было что-то пугающее. Он был известен как Наладчик Джек… а деньги, которые он брал за решение проблем… Как странно и загадочно.

Но вроде мои обстоятельства не требуют немедленного вмешательства, думала она, растирая уже заживающий укол на ладони.

Это не было сном. Ночью кто-то уколол ее в ладонь. Это не могло быть укусом какого-то насекомого, потому что окружающая ткань не отреагировала. Похоже, что кожу проколола тонкая игла.

Эта мысль заставила ее похолодеть. Вокруг ходят ВИЧ, гепатит-С, и кто знает, сколько еще нераспознанных болезней носится в воздухе. Ранка от укола — не та вещь, от которой она может отмахнуться. Она не могла себе представить, что Жаннет способна причинить ей какой-то вред, но ведь ей не могло прийти в голову, что Жаннет будет вести себя так, как в последние дни.

Услышав, как открывается дверь кабинета, Кейт подняла глаза и увидела, как Жаннет с кружкой в руке пересекает гостиную. Она скрывалась все утро. Облаченная в свободную красную рубашку и джинсы, шаркая разношенными кроссовками, она выглядела прекрасно.

— Еще кофе? — с надеждой улыбнулась Кейт.

— Просто хочу подогреть вот это, — равнодушным тоном и с таким же выражением лица ответила Жаннет.

По крайней мере, она не злится, как прошлым вечером, подумала Кейт. Наверно, спасибо и за это.

— Что ты там делала? Работала?

Жаннет даже не посмотрела на нее, ставя чашку в микроволновку и нажимая кнопки.

— В чем дело — тебе было мало подсматривать в замочную скважину?

Ее слова уязвили.

— Черт возьми, Жаннет, это нечестно! Я не сую нос в твои дела!

Жаннет, скривив губы в глумливой усмешке, повернулась к ней, но тут выражение ее лица разительно изменилось — злость сменилась откровенным ужасом.

— Кейт, прошу тебя, Кейт, помоги мне! Пожалуйста! — закричала она, прислонившись к стойке и вцепившись в нее побелевшими от напряжения пальцами.

Кейт, сорвавшись с места, обогнула стойку.

— Боже милостивый, Жаннет, что с тобой?

— Со мной что-то происходит, Кейт! Похоже, я схожу с ума!

Она схватила Кейт за руку с такой силой, что ее дрожащие пальцы врезались глубоко в плоть, но Кейт не обратила на это внимания. Она видела в ее взгляде прежнюю Жаннет — свою Жаннет, — и та была перепугана.

— С тобой все о'кей! Я рядом! Я с тобой!

— Сделай что-нибудь, Кейт! Прошу тебя, не позволяй, чтобы это случилось со мной! Пожалуйста!

— Что не позволять?

— Это подступает!

О господи, она впадает в паранойю.

— Это? О чем ты говоришь?

— Пожалуйста, Кейт! Звони доктору Филдингу, скажи ему, что это подступает!

6

Автобусы — это что-то совершенно восхитительное.

За все свои пятьдесят два года бывший Теренс Холдсток редко пользовался общественным транспортом, даже включая в него реактивные лайнеры этой категории. Никогда не ездил на автобусе. Но нынешний Теренс любил автобусы. И всюду старался пользоваться ими. Чем больше народу в салоне, тем лучше.

Именно в такой он и загрузился на Пятой авеню — не зная, что за маршрут, но это его не волновало. Все хороши. Не тот, так этот. По мере того как автобус, останавливаясь и снова трогаясь, добирался до деловой части города, пассажир неторопливо проталкивался в заднюю его часть, то и дело приостанавливаясь и дожидаясь возможности сделать еще одно движение. Толкотня в проходе, волна запахов мешали бы бывшему Теренсу, но нынешнего Теренса это совершенно не волновало.

Наконец он увидел свой шанс: худощавая черная женщина, сидевшая на его любимом месте — с правой стороны у окна в предпоследнем ряду, — встала и вышла. Он торопливо протиснулся мимо ее соседа, всей своей грузной фигурой угнездился на свободном месте и приготовился к долгому приятному путешествию.

Да, тут было в самом деле наилучшее место. С него он мог лицезреть едва ли не всех представителей человечества, стоящих в тесноте, а через окно наблюдать за людскими потоками на тротуарах. Он проведет на этом месте большую часть сегодняшнего дня. Так же как проводил его вчера и позавчера.

Бывший Теренс, перед тем как окончательно исчезнуть, был бы огорчен таким поведением. Он был бы расстроен и даже огорчен, когда новый Теренс бросил работу в агентстве, даже не потрудившись попрощаться со своими отчетами. Но ему так и так никогда не нравилась эта работа. И кроме того, кому вообще будет нужна реклама после Великой Неизбежности? В будущем вообще отпадет необходимость в такой пустопорожней деятельности, но бывший Теренс был слишком упрям и, в конце концов, слишком боялся признать это.

А нынешний Теренс видел перед собой блистательный новый мир. Конечно, он не может вести себя иначе: именно ему предназначено сделать его явью. А тогда…

Внезапно его что-то резануло — нет, не в кожных покровах, не во внутренностях, а в голове — резануло и потрясло. Что-то не то. Кто?..

Обеспокоившись, он стал рыться в памяти и осознал, что пропала Жаннет. Исчезла без следа. Это было ужасно. Он знал ее адрес. Он должен явиться к ней!

Именно в этот момент автобус остановился. Нынешний Теренс, пошатываясь, поднялся и стал проталкиваться по проходу к дверям. Он успел, когда они стали уже закрываться, и решительно раздвинул их. Выскочив на тротуар, он тут же стал искать такси.

Он был испуган. Раньше ничего подобного не случалось. План этого не предусматривал. Все может рухнуть!

7

Все кончилось так же внезапно, как и началось.

Жаннет выпустила руку Кейт, пошатнувшись, отступила к стойке и прислонилась к ней, словно у нее кружилась голова. Моргнув, она уставилась на Кейт.

— Что случилось?

— Не знаю, — призналась Кейт. Эта новая смена настроения удивила ее так же, как и предыдущая. Словно повернули выключатель. — А ты?

— Тоже нет. Думаю, что я, должно быть, отключилась. Все куда-то провалилось. Сначала ты стояла вон там, а теперь стоишь передо мной, и я не помню, чтобы ты сдвигалась с места.

— Но ты говорила со мной. Фактически кричала. Что-то вроде «это подступает».

Жаннет была потрясена и растеряна, что читалось на ее лице.

— Я это говорила? Нет, я… я не могла это сказать. Я бы помнила.

— С чего бы мне выдумывать, Жаннет?

— Не знаю. Что — подступает?

— Ты не объясняла, но казалась страшно испуганной. — Подойдя, Кейт взяла ее за руку. — Жаннет, я думаю, у тебя был приступ.

Она отшатнулась:

— Чего? Эпилепсии? Не смеши меня! Я видела приступы. Знаю, как они выглядят. Меня же не колотило, так? Я не падала, у меня не шла пена изо рта.

— Ты говоришь о тяжелом приступе. Но припадки бывают самые разные. Временные поражения височных долей могут приводить к изменению личности, к странному поведению. Я…

— У меня не было приступа!

— Может, все дело в опухоли, Жаннет. Может, мы еще плохо знаем, как она реагирует. Или это последствия лечения. Мы должны позвонить доктору Филдингу.

— Нет. Ни в коем случае.

— Но еще минуту назад ты сама просила меня.

— Должно быть, ты меня неправильно поняла. Чего это вдруг я захотела увидеть доктора Филдинга? Со мной все в порядке. Никогда не чувствовала себя лучше.

— Жаннет, прошу тебя. — Чем больше Кейт думала о том, чему она только что была свидетельницей, тем больше ее охватывала тревога. Ей никогда не доводилось наблюдать такое драматическое изменение личности — вот уж действительно, доктор Джекил и мистер Хайд[9] наяву. У нее зашевелились волосы на затылке. — Это серьезно.

— Это ровным счетом ничего, Кейт. Перестань беспокоиться. Просто оставь меня в покое. Я… — Она склонила голову, словно прислушиваясь. — Подожди. Кто-то идет.

Жаннет направилась к входной двери. Не успела она пересечь прихожую, как дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина. Кейт узнала в нем того, кто прошлой ночью в доме на улице Бронкса приветствовал Жаннет.

— Как вы сюда попали? — выпалила Кейт.

Его взгляд мельком скользнул по ней — лишь сейчас Кейт заметила, что у него маленькие и холодные глаза, — и вильнул в сторону. Ни он, ни Жаннет не потрудились ответить ей, но Кейт заметила, что он держит в руке что-то металлическое.

Поняв, что Жаннет дала ему ключ от своей квартиры, Кейт испытала приступ тошноты.

Закрыв за собой дверь, он прошел в комнату и протянул руки к Жаннет:

— Что с тобой случилось?

Она кивнула и сама протянула руки ему навстречу, которые он принял. Так они и стояли, глядя друг на друга.

— Соберись, — сказал мужчина.

Жаннет снова только кивнула. После нескольких секунд молчания. Жаннет сказала:

— Приступ.

Оба они уставились на Кейт.

— Что тут происходит? — спросила она. — И кто вы такой?

— Это Теренс Холдсток, — объяснила Жаннет. — Друг.

— С тобой все в порядке? — обратился Холдсток к Жаннет.

— Не уверена.

— Я сам проверю.

Снова обмен взглядами. Затем Жаннет повернулась к ней:

— Мы пойдем прогуляемся.

Внутренний панический голос сказал Кейт, что Жаннет нельзя отпускать с этим человеком. Она не могла избавиться от пугающего и совершенно ненаучного впечатления, что существуют две Жаннет — и та, которую она знала и любила, находится внутри этого странного существа и старается процарапаться наружу.

— Я тоже пойду.

— Нет, — сказала Жаннет. — Нам нужно побыть наедине.

И, не проронив больше ни слова, даже не попрощавшись, они повернулись и вышли.

Кейт понимала, что в любое другое время она, скорее всего, признала бы свое поражение. Но сейчас она испытала такую встряску, что не думала об этом. Творилось что-то совершенно неправильное. Эта проблема носила нейрологический характер. Иначе и быть не могло. А с мозгом Жаннет работал ее онколог, доктор Филдинг.

У нее дрожали руки, когда она взялась за телефон. Она должна позвонить Филдингу. Но затем… что затем? Что может он сделать, если Жаннет отказывается видеть его? Этот человек, этот Холдсток, похоже, оказывает на нее какое-то гипнотическое воздействие.

А это значит, что она должна сделать другой звонок. Своему брату. Больше всего ей хотелось, чтобы он держался подальше от всего этого, но она не могла забыть, как обе женщины, которым она звонила утром, говорили, что могли бы доверить Джеку даже свою жизнь. Может быть, тут как раз и нужен кто-то вроде него, потому что Кейт помнила и ледяной холод в глазах Холдстока, и растерянность Жаннет.

Может ли она доверить Джеку жизнь Жаннет? Но у нее не было выбора.

Господи, ей оставалось лишь надеяться, что она ни о чем не пожалеет.

8

У него мучительно ныли ноги и горели ступни, когда Сэнди наконец добрался до двери квартиры, мрачно предвидя, что его встретит пустое помещение, где от Бет не осталось и следа. Иначе и быть не может, потому что утомительный день поисков в Верхнем Вестсайде можно охарактеризовать лишь одним словом: пусто.

Но ты и не мог ждать, что все получится с первого же раза, убеждал он себя.

Все же он не мог отрицать, что, выходя утром на охоту, он в глубине души лелеял надежду на счастливый случай, на озарение — пусть для этого и не было никаких оснований.

Да, надежды у него были большие. В половине шестого они еще в нем жили. Сэнди знал, что поиски стоит продолжить, но совершенно выдохся. Улицы были забиты людьми, и он уже был не в состоянии бросать подозрительные взгляды или, рассматривая очертания голов, убеждаться в своих ошибках. Он устал выслушивать: «Никогда в жизни не встречал такого» — и еще больше устал от постоянного вранья, объясняя, почему он ищет человека на рисунке. Наконец он засунул его в карман.

Завтра будет другой день.

А как насчет сегодняшнего вечера?

Конечно, я мог бы завалиться в какую-нибудь компанию, подумал он. Оказаться в обществе женщины с большими карими глазами и короткими черными волосами. В обществе Бет.

Он не позволял себе лелеять надежду, что она все еще ждет его. Скорее всего, проснувшись, она немного побродила по квартире, а потом ей все надоело и она вернулась к своему бойфренду.

Но тут Сэнди услышал из-за двери музыку, очаровательные аккорды «Все будет хорошо». Отперев ее, он вошел. Вместе с музыкой на него нахлынула волна запахов. Еда. Кто-то готовит.

— Ты как раз вовремя! — появилась из кухни улыбающаяся Бет. — Я уже начала беспокоиться.

Сэнди попытался понять, что происходит. На стойке в кухне громоздятся бутылки, пакеты и коробки — вино, рагу, паста «Ронцони». Горящие свечи, приспущенные шторы, играет музыка…

Бет насторожилась. Может, из-за выражения его лица.

— Тебе нравится? — спросила она. — Я надеюсь, ты не осудишь меня за самоуправство, но я проснулась, еды тут не было, и я решила приготовить обед. Если тебе это не нравится…

Сэнди не мог вымолвить ни слова, и поэтому он лишь поднял руку, чтобы остановить ее.

— Что-то не получилось? — сказала Бет. — Скажи что-нибудь. Слушай, если я переступила границы…

Что сказать? — подумал Сэнди. И тут его осенило. Правду.

— Прости. Я просто боялся проронить хоть слово. Я так счастлив тебя видеть здесь, что вот-вот заплачу.

Ее улыбка озарила комнату. Кинувшись к нему, Бет повисла у него на шее. Обняв Сэнди, она клюнула его поцелуем в щеку и сделала шаг назад.

— Боже мой, — сказала она, — ты хоть знаешь, что ты собой представляешь? Ты такой милый! В жизни не встречала такого, как ты.

— Ну, я…

— И не могла представить, что тебе тоже нравится эта группа — по крайней мере, я так предполагаю, потому что у тебя есть все их альбомы. Как я их люблю. И не только потому, что солистку зовут так же, как меня.

Солистку? — удивленно подумал Сэнди. Ах да. Бет Гиббон.

— Это ты купила поесть? — спросил он. Глупый вопрос, но ничего лучше ему не пришло в голову.

— Ага. Надеюсь, у тебя нет анорексии или чего-то такого? То есть тут у тебя совершенно не было еды.

Бет тараторила со скоростью света, и у Сэнди голова пошла кругом. А что, если ей вообще свойственно чудить?

— Я что-то перехватываю на ходу. Слушай, Бет, ты хорошо себя чувствуешь?

— Хорошо ли? — засмеялась она. — Куда лучше, чем хорошо. Уже несколько лет мне не было так классно! — Она собрала с дивана и показала ему стопку желтых листков из ее блокнота, на одном из которых он оставил для нее записку. — Посмотри! Заметки, Сэнди! Они так и хлестали из меня!

— Заметки о чем?

— Как о чем? О чем же еще! О прошлом вечере. Я проснулась, нашла твою записку, вспомнила, что ты говорил утром, и вдруг… как пошло! Bay! Озарение! Словно крыша поехала!

— А что я говорил?

Она расплылась в улыбке.

— О, да ты любишь и Рея Чарльза.

— А?

— Не важно. Ты сказал, что, может быть, тебе удастся все припомнить, потому что ты должен отписаться. И в ходе работы ты преодолеешь все свои эмоции, потому что писание — это что-то вроде зкзорцизма, изгнания бесов. Помнишь?

— Ага. — Он смутно припомнил — да, вроде говорил что-то такое. — Нечто этакое.

— Вот этим я и стала заниматься! Месяцами я сходила с ума, пытаясь понять, как мне выстроить свой фильм, а когда сегодня проснулась, вспомнила твои слова — и вот оно, решение, прямо передо мной!

— Твой фильм?

— Да! Он будет о том, что прошлой ночью случилось в нашем поезде. Конечно, не буквально, а метафорически — что чувствует человек, когда смерть смотрит ему в лицо. И знаешь что? Как только я стала набрасывать эти заметки, все страхи исчезли.

Она снова бросила на диван желтые странички. Те порхнули в воздухе, как подстреленные птицы, и упали на ковер.

Она откинула голову и закричала:

— Я спасена!

Они пили вино и болтали, пока она готовила спагетти и какую-то удивительную подливку для рагу. И говорили во время еды. Бет было двадцать четыре, она родом из Атланты, получила в Бейлоре степень по английскому языку. Ее родители были из тех людей, которые ценят стабильность, рассказала она ему, но не очень переживали, когда она решила заняться киноведением, хотя эта карьера не из тех, что гарантирует твердый доход и другие блага, как, например, преподавание.

И все это время Сэнди мучительно тянуло к ней, но он не мог этого сказать, не мог первым сделать шаг.

Наконец с вином и едой было покончено. Они вместе убрали со стола. И когда они вместе стояли над раковиной, она повернулась к нему:

— Могу я тебя кое о чем спросить?

— Конечно. О чем хочешь.

— Ты что-нибудь имеешь против секса? Сэнди потрясенно моргнул, попытался сказать, что нет, не имеет, но запнулся на первом же слове:

— Н-н-нет. А п-п-почему ты спрашиваешь?

— Потому что я здесь, у тебя, и мне хочется, а ты и пальцем не пошевелил. Ни разу.

Я снова боялся получить отказ, подумал Сэнди. Провалиться мне на этом месте! Когда же я избавлюсь от своих страхов?

— Ну, понимаешь ли… — сказал он. — То есть после того, как прошлым вечером ты дала мне такой отлуп, я подумал, что ты… ну, так сказать, играешь в другой команде.

Он вовсе так не думал, но объяснение было довольно убедительное.

Она расплылась в улыбке.

— Я? Лесбиянка? О господи, ну и фантазии!

— Так и есть? — Захваченный врасплох, ничего лучше он не смог выдавить.

— Тогда в поезде ты был для меня совершенно чужим человеком. Я сидела и читала книжку о Хичкоке. А теперь…

Бет снова закинула руки Сэнди на шею и развернула его лицом к себе.

— А теперь ты парень, который спас мне жизнь или, по крайней мере, хотел прикрыть меня от пуль, а потом успокаивал меня, когда я так психовала, и еще вдохновил мою курсовую работу. Черт бы тебя взял, Сэнди Палмер, где ты был всю мою жизнь?

— Ждал тебя, — сказал Сэнди.

И тут она закрыла ему рот своими губами и принялась расстегивать пуговицы рубашки.

Она хочет меня! — с замирающим сердцем подумал он. Хочет так же сильно, как и я ее.

И день стал совершенно другим.

9

Когда Джек подошел к дому «Арсли», Кейт уже ждала его на ступеньках крыльца. Она была не одна. В меркнущем свете сумерек он разглядел высокого, худого и сутулого мужчину в костюме.

Кто это такой? — подумал он.

Джек прикинул, что добраться до Пелхем-парквей и обратно проще всего было бы на машине, и посему предложил ей свои услуги. Но он предполагал, что пассажиром у него будет только Кейт.

Едва только увидев ее, он не мог не улыбнуться и снова поразился, до чего она хорошо выглядит. Одета она была просто и незамысловато, в облегающую белую рубашку и черные слаксы, что, как всегда, говорило о ее вкусе и чувстве стиля. Мужчина был примерно ее возраста и скромно держался рядом. Джек надеялся, что он не «кто-то особенный», о котором она упоминала прошлым вечером. Она могла выбрать и кого-то получше.

Он подогнал свою черную «краун-викторию» двух лет от роду к обочине рядом с парой. Кейт нагнулась к окну со стороны пассажира:

— Джек, это доктор Филдинг, врач-онколог Жаннет. Он хочет поехать с нами.

Тоже мне шишка, мрачно подумал Джек.

Он не знал, во что его вовлекает Кейт, и присутствие третьего человека может лишить его свободы действий. Она рассказала ему о Жаннет Вега, своей лучшей подруге из колледжа, которая оправлялась после терапии рака мозга, и о ней никто не мог позаботиться. И рассказала об этом типе Холдстоке, который, имея при себе ключ от квартиры Жаннет, незваным ввалился к ней; он имеет на нее такое влияние, что прямо мурашки бегут по коже. Остается надеяться, что вечерняя экскурсия пройдет без происшествий, но от всех этих сект Джека буквально бросало в дрожь. Слишком они непредсказуемые. Достаточно вспомнить Джонстаун[10].

Но он улыбнулся и сказал:

— Конечно. Почему бы и нет?

Док устроился на заднем сиденье, и Джек обратил внимание, что его черные волосы обильно намазаны гелем и лежат аккуратными блестящими черными прядями. Он протянул Джеку костистую руку с длинными пальцами:

— Джим Филдинг.

— Джек, — пожал он руку Филдинга. — Онколог, который приезжает по вызовам на дом. Неужели я стал свидетелем исторического события? — Он повернулся к Кейт, которая, устроившись рядом с ним, застегивала ремень безопасности. — Надеюсь, ты не использовала какие-то незаконные методы принуждения?

— Исчерпав законные методы принуждения? — спросила Кейт. — Нет, доктор Филдинг сам настоял, что хочет поехать с нами.

— Ясно.

— Меня беспокоит странное поведение Жаннет, — сказал Филдинг, — особенно возможность, что на ней могут сказываться разрушительные последствия приступа. Ей повезло, что она под наблюдением такого опытного специалиста, как доктор Айверсон.

Доктор Айверсон? — удивился Джек, но тут понял, что речь идет о Кейт.

— Но я бы предпочел сам лично понаблюдать за ней. И если Жаннет не является ко мне, то я сам навещу ее.

Похоже, неплохой парень, подумал Джек. Кейт погладила сиденье между ними.

— Большая машина. Напоминает мне папину.

— У него был «маркиз», такой же, как этот, но он его продал и купил «меркьюри». Типичная машина для Флориды.

— Я и не думала, что тебе нравятся большие машины, Джек.

— Они мне не нравятся.

— То есть ты взял ее напрокат на сегодняшний вечер. Джек, ты должен был сказать…

— Нет, она моя. Что-то вроде.

— Как это?

— Ну, просто… как бы. — Должен ли он объяснять, что заплатил за машину, но она зарегистрирована на другое имя? Не стоит. — Пусть тебя это не беспокоит.

— Меня беспокоит не машина… а ты.

— Со мной все в порядке.

Машины вечно были проблемой для Джека. Поскольку официально он как бы не существовал, то не мог пользоваться ни одним из общепринятых удобств. По крайней мере, для горожанина он очень редко пользовался телефоном, но в тех нечастых случаях, когда возникала такая необходимость, он хотел иметь немедленный доступ к нему. Обычно в его распоряжении был старый «бьюик», зарегистрированный на имя Джиа, но однажды возникла рискованная ситуация, когда связь Джека с машиной вывела на Джиа.

Это не должно было повториться. Он учился на своих ошибках и немало потрудился в поисках другого пути, чтобы иметь доступ к колесам, которые не могли бы вывести на него. И в конце концов обрел прекрасный выход: найти человека, чей образ жизни и занятия в какой-то мере напоминают работу Джека, и обзавестись точно такой, как у него, машиной.

После нескольких недель тщательных поисков Эрни, его гуру в области документов, нашел такого человека: Винни Донат Донато.

Винни обладал мускулами, которые позволяли ему спокойно чувствовать себя даже в Бедфорд-Стайвесанте[11], и ездил он на последней модели «краун-вик» — конечно, черной. Джек было посчитал, что Винни подобает не меньше «кадиллака», но, едва глянув на кузов «краун-вик», все понял: он такой объемистый, что в нем может поместиться три, а может, и четыре тела.

Так что Джек попросил Эрни сделать ему набор номеров и техпаспорт — и он, и водительские права полностью, если не считать фотографии, соответствовали тем, что были у Винни. Затем Джек купил такой же «краун-вик». Машина была слегка помята, Джек ее никогда не мыл, но это была точно та же модель.

Больше всего Джеку нравилось водительское мастерство Винни. Эрни залез в компьютер дорожной полиции, но не нашел в нем никаких упоминаний о Винни. Джек не знал, чем это объяснить, да его это и не волновало: то ли аккуратностью Винни за рулем и его мастерством вождения, то ли умением подмазывать официальных лиц. Главное, что Джек знал: если его остановят, то предыдущих грехов ему предъявлять не будут.

Но были и сложности. Всегда существовала возможность, что Джек и Винни в одно и то же время окажутся на одной и той же улице и Винни заметит одинаковые номера на их машинах. Но поскольку Винни держал свою машину в Бруклине, а гараж Джека был в Манхэттене и он вообще редко пользовался ею, он прикинул, что шансы такой встречи практически равны нулю.

— У нас есть какой-нибудь план? — осведомился Джек. — Мы уверены, что она находится по тому адресу?

— Я думаю, что начинать надо именно оттуда, — сказала Кейт. — Утром она ушла с тем мужчиной и до сих пор не вернулась.

— Вот еще что мы упустили. Вы оба знаете эту женщину, а я ее никогда не видел. Как она выглядит?

Кейт откашлялась.

— Жаннет, которую ты встретишь сегодня — если это вообще случится, — уже не та женщина, которой она была до лечения.

— Что оно собой представляло?

— У нее была опухоль мозга — неоперабельное злокачественное образование.

— В подавляющем большинстве случаев, — добавил Филдинг, — опухоли, развивающиеся в мозгу, не поддаются терапевтическому лечению.

— Так что, когда диагноз был поставлен, — продолжила Кейт, — я занялась поисками и нашла доктора Филдинга и его клиническую практику. Жаннет прошла у него обследование и… — Она повернулась к Филдингу. — Может, вы расскажете лучше.

— Конечно, — наклонился вперед Филдинг. — Опухоль Жаннет подвергалась лечению стереотактичным рекомбинантным аденовирусом, несущим с собой простой ген киназы тимидина, после чего следовало внутривенное введение гансикловира.

— Вот оно что, — сказал Джек. — Теперь все ясно. — Он посмотрел на Кейт. — Кто-нибудь может перевести?

Кейт улыбнулась:

— Я присутствовала при операции. Она контролировалась рентгеном. Доктор Филдинг ввел в опухоль в мозгу Жаннет крохотный катетер и сделал через него инъекцию особого вируса, рекомбинантного штамма аденовируса, обладающего специфическим геном лишая…

— Подожди. Доктор, вы вспрыснули лишай прямо в мозг этой женщины?

— Не вирус как таковой, — объяснил Филдинг. — Всего лишь часть его. Понимаете, измененный аденовирус именуется векторным вирусом. Я предельно упрощаю, но давайте скажем, что он предназначен для разделения клеток, после чего неуправляемые клетки образуют опухоль в опухоли. И когда векторный вирус встречает клетки опухоли, он делает то, что все вирусы: добавляет к опухоли свой собственный генетический материал.

— Считай этот векторный вирус, — сказала Кейт, — троянским конем, но вместо греков он несет в себе крохотную часть вируса лишая…

— Точнее, ген киназы тимидина, — добавил Филдинг.

— …который вместе с собственными генами вируса вторгается в клетки опухоли. Специфических лекарств, которые убивали бы клетки злокачественной опухоли, не существует, но у нас есть медикаментозные средства, которые убивают вирусы. И одно из них, гансикловир, уничтожает ген киназы тимидина в вирусе.

— Именно так, — подтвердил Филдинг. — Введя в опухоль Жаннет вирус и дав ему время смешаться с клетками образования, мы сделали Жаннет обильную внутривенную инъекцию гансикловира.

— Который прямиком направился в опухоль, — подхватил Джек, теперь представляя себе эту картину. — И ген лишая действует как радиокомпас управляемой ракеты ган… как его там. Филдинг засмеялся:

— Радиокомпас и управляемая ракета — мне это нравится. В следующий раз, когда буду объяснять пациенту ход лечения, обязательно их вспомню.

— Гансикловир убивает не только вирус, — сказала Кейт, — но и клетки, несущие в себе ген киназы тимидина. А поскольку клетки опухоли теперь содержат в себе этот ген…

— Бах — и нет! — изумленно воскликнул Джек. — Нет больше опухоли. Просто научная фантастика. Или роман ужасов. Что же это за мозги, родившие такую идею?

— Хотел бы я иметь такие, — усмехнулся Филдинг. — Но я просто следовал по стопам предшественников.

— Но кто вызвался быть первым пациентом, которому в мозг вспрыскивали вирус?

— Кто-то, кому терять было нечего. Но путь проложило множество лабораторных животных.

— Значит, Жаннет выздоровела.

— Не совсем, — сказал Филдинг. — По крайней мере, пока. Злокачественное образование упорно и цепко сопротивляется. Последняя томография мозга показала заметное сокращение размера опухоли, но, скорее всего, Жаннет придется пройти еще один курс лечения, чтобы покончить с ней раз и навсегда.

Кейт повернулась на сиденье и посмотрела на Филдинга.

— И вы по-прежнему не видите никакой связи между курсом лечения и изменениями личности Жаннет?

Прежде чем ответить, Филдинг помолчал.

— Она оправилась от висевшего над ней совершенно реального смертного приговора. Известно, что в таких случаях человек испытывает сильнейшее психологическое смятение.

Это нельзя считать подлинным ответом на вопрос, подумал Джек, но, может быть, Филдинга беспокоит возможность ошибки.

Кейт дала ему адрес Холдстока, но Джек не имел ни малейшего представления, как добраться туда. Так что перед тем, как вечером двинуться в путь, он изучил карту и путь отпечатался у него в памяти.

Когда он достиг Астор-авеню, уже спустилась ночь. Джек сбросил скорость и полз вдоль обочины, приглядываясь к номерам домов.

— Вот он. — Кейт указала на кирпичный дом впереди. — В нем горит свет. И я знаю, что Жаннет там.

— О'кей, — кивнул Джек, ставя машину на пустое место в полуквартале от дома. — Теперь, когда мы нашли его, что будем делать? Как убедиться, что она действительно в этом доме?

Ситуация несколько смущала его. Она складывалась как-то не так. Обычно он заранее изучал дом и на месте составлял план действий. И никогда никого не брал с собой. Но в этот раз он действовал по указаниям Кейт. Он подвез ее и готов в случае необходимости оказать поддержку.

— В прошлый раз я заглядывала в окно гостиной, — сообщила Кейт.

— Ты не думаешь, что это несколько рискованно? Соседи могут увидеть, как мы подглядываем, и сообщить о нас.

— Это будет полной катастрофой, — разволновался Филдинг. — Вся моя карьера окажется под угрозой, если меня сочтут соглядатаем.

Джек не мог позволить, чтобы и Кейт действовала на свой страх и риск. Он вылез из машины. Филдинг последовал его примеру. Волновала его карьера или нет, но, должно быть, ему было свойственно и любопытство.

— Давайте, ребята, сработаем по-быстрому, — сказал Джек, помогая Кейт выбраться на тротуар. — Бросим один взгляд — и обратно в машину, обсудить наш следующий ход.

— Держу пари, они проводят эту церемонию, или сеанс, или что у них там, которую я видела прошлым вечером, — заявила Кейт.

Когда они подходили к дому, Кейт ни разу не сбилась с ноги. Она напрямую пересекла лужайку, подобравшись к освещенному боковому окну. Джек, помедлив, пропустил перед собой Филдинга. Прикрывая тыл, он внимательно, на все триста шестьдесят градусов, осматривал окружающее пространство. Скорее всего, все смотрели ТВ. Отлично.

Кейт подошла к окну, привстала на цыпочки и заглянула внутрь.

Джек услышал ее возбужденный шепот:

— Вот она!

Когда Джек подошел, Филдинг уже стоял за Кейт и смотрел у нее из-за плеча. Джек видел, как он склонился к окну и внезапно отшатнулся, словно испытав потрясение.

— О нет! — вскричал он. — Боже милостивый, да это еще хуже, чем я думал!

Он неверной походкой отошел от окна, уступив место Джеку. За стеклом — к счастью, оно не было закрыто портьерой — Джек увидел, как восемь человек, сидя вокруг стола, держатся за руки. И все. Похоже, все молчали. Все восемь просто сидели с глупыми улыбками на лицах. Он уже собрался спросить Кейт, кто из них Жаннет, но она уже отпрянула от окна.

— Доктор Филдинг! — услышал он ее голос. — Куда вы?

Присмотревшись, Джек увидел, как Филдинг идет к фасаду дома.

— Внутрь! Я не уйду отсюда, пока не выясню, что там происходит!

Кейт последовала за Филдингом, Джек за ней, и все втроем поднялись на ступеньки крыльца. Джек собрался остановить Филдинга, попытаться успокоить и выяснить, что его так взволновало, но опоздал: доктор начал стучать в двери.

Кейт посмотрела на Джека, когда он вопросительно ткнул пальцем в сторону Филдинга, и пожала плечами. Она была так же удивлена, как и Джек.

— Спокойнее, док, — сказал Джек. — Не стоит будить весь квартал.

Филдинг, казалось, был готов ответить, но тут дверь открылась. Глядя на трех визитеров, на пороге стоял коренастый человек с редеющими светлыми волосами и такими маленькими глазками, что Кейт сразу же узнала Теренса Холдстока.

— Никак доктор Филдинг. Вот сюрприз!

— Что здесь происходит, Теренс? — спросил Филдинг.

— Просто встреча. Можно сказать, группы поддержки.

— Поддержки чего?

— Того порядка, по которому мы живем, и прекрасного будущего, что ждет нас. Все благодаря вам, доктор Филдинг.

— Что ж, я рад, что все вы так себя чувствуете, но каким образом вы собрались воедино? Лечение проходит строго конфиденциально. И если кто-то в моем офисе…

— Заверяю вас, ничего подобного. Мы встретились чисто случайно.

— Все? — Доктор Филдинг сделал шаг вперед. — Послушайте, могу я войти?

Холдсток не шелохнулся.

— С нами все в порядке, доктор. Мы как раз на середине нашей встречи. Может, как-нибудь в другое время.

— Нет, прошу вас. Я должен поговорить с вами, со всеми вами.

Холдсток покачал головой:

— Мы себя прекрасно чувствуем, доктор. И с каждым днем все лучше. Благодаря вам.

— Я хочу видеть Жаннет! — сказала Кейт.

— Она будет дома попозже. Пока же будьте любезны оставить нас в покое.

С этими словами Холдсток сделал шаг назад и закрыл дверь.

— Нет! — закричал Филдинг.

Он поднял руку, чтобы снова заколотить в дверь, но Джек успел перехватить его запястье прежде, чем доктор нанес первый удар:

— Не думаю, что это нас куда-то приведет. Какую-то секунду Филдинг посопротивлялся, но потом опустил руку.

— Скорее всего, вы правы.

— То есть? — уточнила Кейт. — Мы сдаемся? Вот так просто?

— Мы перегруппируем силы, — объяснил Джек. — В данный момент закон на стороне Холдстока. Это его дом, куда он созвал гостей, чтобы они посидели держась за руки. И если мы нарушим его покой, он имеет право позвать на помощь местных ребят в синей форме. Так что, как я сказал, возвращаемся к машине, рассаживаемся и позволим доктору Филдингу рассказать, почему он не был с нами откровенен.

Филдинг оцепенел.

Кейт уставилась на Джека с таким видом, словно тот рехнулся.

— А ты посмотри на него, — сказал он. — Посмотри на выражение его лица. А этот разговор с Холдстоком! Ты хоть что-то из него поняла?

Прищурившись, она повернулась к Филдингу:

— Так что вы нам не сказали? Филдинг отвел взгляд:

— Я знаю тех людей в доме. Все они — мои пациенты. Все до одного!

10

— Жаннет — не первая в моей клинической практике, у которой произошли личностные изменения, — сказал Филдинг.

Кейт подавила вспышку гнева. Она сидела вполоборота на пассажирском сиденье, пока Джек медленно кружился по пустым улицам, обсаженным деревьями. Доктор Филдинг казался темной массой, вжавшейся в заднюю спинку, и на него лишь время от времени падал свет уличных фонарей.

— Что вы имеете в виду? — Она чувствовала, что ее эмоции вот-вот могут выйти из-под контроля и тогда уж ее понесет. Ей хотелось вернуться и вытащить Жаннет из того дома, но в то же время Кейт хотела и услышать слова Филдинга. Именно сейчас они могли оказаться самым важным.

— В последние несколько месяцев или около того мне звонили из семей пациентов, которых я пользовал. Все жаловались на их странное поведение или личностные изменения.

— Почему вы мне этого не сказали, когда я утром звонила вам?

— Не хотел, чтобы вы делали преждевременные выводы. И кроме того, вы обрушили бы на меня кучу вопросов, на которые у меня нет ответов.

— Вот, значит, в чем дело, — сказал Джек, и Кейт обратила внимание на его тон… в нем было презрение, или разочарование, или, скорее всего, и то и другое. — Вас не Жаннет беспокоила. А собственное благополучие. Где-то вы облажались и теперь стараетесь прикрыть свою задницу.

— Я поступил так в силу многих причин, — заявил Филдинг. — Первым делом я должен был лично оценить то странное поведение, о котором мне говорили. Я решил начать с Жаннет, а потом прикинуть, смогу ли я понаблюдать за другими. Я и представить себе не мог, что найду всех в одной комнате.

— Всех? — переспросила Кейт. Ночь была теплой, но ее пробил внезапный озноб, и она поджала ноги под себя.

Филдинг кивнул:

— Всех восьмерых.

— Почему вас это так волнует? — осведомился Джек. — Все они прошли через одно и то же лечение, так что…

— Они не должны знать друг друга, — объяснила ему Кейт. — Такова стандартная процедура при клиническом лечении — пациенты должны оставаться анонимными. То есть, если они никогда не встречались во время лечения и не знают имен друг друга, как они могут встретиться? — Она повернулась к Филдингу. — Ваше мнение?

— Холдсток говорит, что встреча произошла случайно, но это невозможно. Каким образом все восемь реципиентов с тем же штаммом, носителем инфекции, могли…

— С тем же штаммом? — воскликнула Кейт. — Вы хотите сказать, что все они получали лечение тем же самым вирусом?

Филдинг не ответил.

— Мне кажется, она задала вам вопрос, док, — сказал Джек.

— Ну хорошо, — вздохнул Филдинг. — Да, тем же самым. Первым был Теренс Холдсток, а последней — Жаннет.

Кейт сглотнула комок в горле. Она испытывала смутную догадку, к чему это может привести.

— Как изменился этот штамм?

— Понятия не имею.

— Врет, — сказал Джек.

— Нет! — вспыхнул Филдинг.

— Можешь мне поверить, — спокойно произнес Джек, не отрывая глаз от дороги. — Он врет.

Почему он так уверен, удивилась Кейт. Или он всего лишь предполагает и хочет завести Филдинга? Кейт решила сама разобраться.

— Есть способ выяснить. Отправить истории болезни из вашего медицинского центра в комитет по стандартам и попросить его дать полный отчет.

— В этом нет необходимости, — быстро сказал Филдинг. — Я уже все сообщил госпитальному отделу и НИЗу.

— НИЗу? — Кейт почувствовала приступ дурноты. Он не может поддерживать контакт с НИЗом — разве что там нечто очень серьезное. — Почему?

— Это Национальный институт здравоохранения? — спросил Джек. — В округе Колумбия?

— Точнее, в больнице «Бетезда», — ответил Филдинг. — Понимаете… — У него дрогнул голос, и, похоже, он не мог найти слов. Филдинг облизал губы.

Чем дальше, тем хуже, подумала Кейт. Она сидела, вцепившись в край сиденья. О господи, это просто ужасно.

— Понимаете, — продолжил Филдинг, — поскольку все жалобы имели отношение к одному и тому же штамму, я выделил культуру и провел анализ вируса. Он… он мутировал. И превратился в два отдельных штамма.

— Мутировал? — уточнил Джек. — Это часто бывает?

— Нет, — ответил Филдинг. — То есть некоторые вирусы мутируют довольно часто. Но не аденовирус. Это было полной неожиданностью.

Кейт закрыла глаза.

— Каков характер мутации?

— Основной штамм остался, но мутация изменила ген киназы тимидина.

Кейт застонала.

— Это плохо? — спросил Джек.

— Значит, мутировавший штамм, — сказала она, — проник в опухоль вместе с оригинальным штаммом. Но без гена киназы тимидина он не поддается воздействию гансикловира. Это лекарство убивает основной штамм вируса и инфицированные клетки опухоли…

— Но не мутацию, — докончил Джек. — О черт.

— Правильно. И это значит, что в мозгах Жаннет и других существует мутант аденовируса.

— Это заразно? — спросил Джек.

— И да и нет, — ответил Филдинг. — Аденовирусы обычно вызывают небольшое заражение — взять, скажем, конъюнктивит, — но поймать их можно только у людей, распространяющих вирус. А эти люди не распространяют его.

Кейт повернулась к Филдингу:

— Мы должны что-то делать!

— Я же сказал: я связался с Национальным институтом здравоохранения, а они, в свою очередь, установят контакт с Жаннет. Через день или два.

— Я имею в виду — сейчас!

— Что вы предлагаете?

— Найти способ убить мутацию!

— Я уже проверяю разные агенты, убийственно действующие на вирусы. И уверен, что мы найдем эффективное лечение.

— Но тем временем… Как насчет других осложнений? — Кейт представила, как эти спиралевидные частицы вторгаются в нейроны Жаннет, размножаются в них, затем рвут мембраны клеток и набрасываются на другие клетки, а число их растет в геометрической прогрессии. — Менингита? Энцефалита? Абсцесса, который, возникнув в артерии, приведет к кровоизлиянию? Она может умереть, доктор Филдинг!

— Я работаю с предельной быстротой, — сказал он. — Но если бы даже я имел в кармане лекарство, оно вряд ли бы нам помогло.

— О чем вы говорите?

— Посудите сами: почему я здесь вместо того, чтобы быть дома? Потому что Жаннет отказалась прийти на проверку. Как мы можем лечить пациента, который отказывается от лечения?

В желудке у Кейт возник болезненный спазм, когда она вспомнила слова Жаннет, брошенные сегодня утром: «Чего ради мне встречаться с доктором Филдингом? Со мной все прекрасно. Никогда не чувствовала себя лучше…»

— Это какая-то серая зона, — говорил Филдинг. — Если у пациента нет жалоб, если он отрицает любое недомогание и не хочет лечиться… вы сами видите проблему, не так ли?

Да, она ее видела.

На нее нахлынула волна усталости, неся с собой боль и озноб.

— Пока мы ждем ответа из НИЗа, — сказал Филдинг, — я буду продолжать экспериментировать с мутацией. Я уверен, что звонок от них убедит Жаннет и остальных в серьезности ситуации и что все они нуждаются в помощи.

Но Кейт не сомневалась, что Жаннет уже нужна неотложная помощь — она сама утром сказала об этом Кейт. Она молила ее о помощи. И Кейт приложит все силы, чтобы Жаннет получила ее.

Четверг

1

— Спокойно, Джой.

Стэн Козловски видел, что брат, роясь в куче утренних газет, сваленных на узком кухонном столике, заводится все больше и больше. По молчаливому соглашению они решили позавтракать дома. Вчерашняя вспышка Джоя в заведении Моше привлекла к нему всеобщее внимание. До сих пор они были всего лишь двумя обыкновенными посетителями, Стэном и Джоем, никто не знал их фамилии. Теперь Джой, без сомнения, стал тем клиентом с изуродованной рукой, который разразился яростными криками, что, мол, он сотрет кого-то с лица земли. А поскольку уже были выданы ордера на их арест — и федеральный, и штата, — им стоило вести себя тише воды, ниже травы.

— Ничего! — сказал Джой, швыряя «Ньюс» на пол, где газета спланировала в кучу таких же распотрошенных листов «Пост» и «Ньюсдей». — Ты считаешь, что кто-то из тех засранцев в вагоне подземки успел так рассмотреть этого гребаного Спасителя, что дал полиции какое-то его описание? Как там насчет «Таймс»? Есть что-нибудь?

— Куча психологических рассуждений о типах личности двух стрелков. — Поскольку один был мертв, а другой исчез, Стэн был удивлен той ахинеей, которую выдали так называемые «эксперты», которые ни словом не перекинулись ни с кем из своих героев. — Но если ты имеешь в виду рисунок полицейского художника, то ничего нет.

— Вот дерьмо! — Вскочив, Джой яростно пнул кучу газет на полу, которые улетели к дальней стенке. Впрочем, до нее было недалеко. — Говорю тебе, это он. Спаситель — это наш парень!

Стэн не собирался снова успокаивать Джоя. Со вчерашнего утра он устал ему повторять: «Спокойней, Джой».

— Я знаю, Джой, как ты хочешь, чтобы это был он, но…

— Ох, да я не просто хочу, Стэн. Мне надо почувствовать его на вкус. Понять, как он пахнет! Как только я прочел о малыше 45-го калибра, у меня руки зачесались. Это наш парень, Стэн. Это из-за него мы ютимся в этой вонючей норе. Это он, наш гребаный тип!

Что касается вонючей норы, это верно, подумал Стэн, обведя взглядом их убогую квартирку с одной спальней.

Вот так и рушится величие: от владельцев кондоминиума в каком-нибудь шикарном районе до беглых арендаторов на задворках… все буквально за одну ночь.

И все из-за того «нашего парня».

Кто бы он ни был, появился он ниоткуда. И оказался умным и жестоким. Как знать, были ли у него личные причины или же его кто-то нанял? Стэн считал, что наняли. Он профи. Как и они оба.

Специализацией братьев Козловски были пожары и взрывы. Все благодаря армии США и службе во Вьетнаме.

Стэн не хотел отправляться во Вьетнам, и, останься он в колледже, война кончилась бы ко дню его окончания. Но когда он провалил экзамены, на призывном участке не стали медлить и сразу же загребли его. Во время подготовки Стэн усвоил, как иметь дело с пластиковой взрывчаткой, и стал классным экспертом по подрыву ловушек с помощью белой глинистой субстанции. Со всеми этими знаниями он и вернулся домой. После войны он кончил колледж, но экономическое развитие пошло на спад, так что Стэн решил заняться собственным бизнесом и, взяв Джоя в партнеры, научил его всему, что знал сам.

На пару они обеспечили себе хорошую жизнь. Ничего личного. Кто-то отказывается платить, кто-то скрывает свои доходы, кто-то слишком много болтает, а еще кто-то считает, что исправно платил за страховку против пожара, и посему имеет право требовать компенсации — в таких случаях звали Стэна и Джоя.

Они представляли собой прекрасную команду: Стэн планировал, Джой устанавливал. Они придумывали новые конструкции бомб или смешивали катализаторы.

И тут появился тот самый наш парень. Он вмешался в их очередное задание — которое, как выяснилось, стало последним — и нанес ему такой удар, что они предстали в роли бесталанных любителей.

Но это было еще не самое худшее. Он как-то проследил их до семейной фермы в округе Ольстер, поджег дом и амбар, где хранились все запасы взрывчатки и катализаторов. И большая часть наличности. Вот тогда Джой изуродовал руку и чуть не погиб, пытаясь спасти добро. У него ничего не получилось.

Мало того — дела пошли еще хуже. Расследование доказало, что в амбаре была мастерская по производству бомб, вмешался контртеррористический отдел, в результате чего и появились ордера на их арест. Имущество Стэна и Джоя было оформлено на имя другого человека, но когда федералы взялись за него, он раскололся в мгновение ока. Не стоит и говорить — все, что им принадлежало, было конфисковано.

Плюс к тому Джою так и не удалось привести руку в прежнее состояние, потому что такого рода операции пластической хирургии не делают в задней комнате, а в больнице задают слишком много вопросов.

В конечном итоге их перестали нанимать. Словно они скончались. Хуже, чем скончались. Словно они вообще никогда не существовали. Что, братья Козловски? Кто они такие? Никогда не слышал.

И все из-за того парня. Нашего парня.

Но Стэн не был уверен, что он и так называемый Спаситель — одно и то же лицо.

— Я тоже хочу до него добраться, Джой. И если выяснится, что этот Спаситель и есть он самый, — прекрасно. Мы его возьмем. Вместе. Но не так, чтобы в нас можно было ткнуть пальцем. Мы сделаем его так, как он сделал нас: смешаем его с дерьмом и исчезнем без следа.

— Тебя беспокоит, что на нас обратят внимание? А я хочу внимания. Я хочу, чтобы все знали, кто его сделал и почему. Потому что он лишил нас всего, Стэн. Помнишь, как мы жили? Все у нас было классно. Отоваривались мы у Тиффани. В этот гребаный спортзал мы ходили в одежде от Армани! И в таких тонких носках, что лодыжки просвечивали. Помнишь?

Стэн все помнил, но не хотел жить воспоминаниями.

— По крайней мере, мы не теряли времени.

— Да? Еще как теряли! Уж лучше бы нам переломали руки и ноги. Это вообще не жизнь, а какое-то долбаное существование. Нет, подожди. Если ад — это полный дерьмом сортир с поломанным сливным бачком в дизентерийном индийском городе, то, значит, в нем я и живу. Усекаешь?

— Джой…

— Человек со СПИДом, раком мозга, искусственной прямой кишкой — и тот живет лучше нас. Нет, Стэн. Я его найду. И ради этого все поставлю на кон.

Он поднял изуродованную левую руку и, растопырив изрезанные шрамами пальцы, изобразил блестящую розовую букву «V». Виктория. Победа. Увидь его кто-то на улице, обязательно крикнули бы: «Ура!» — и Стэну пришлось бы оттягивать Джоя от крикуна, чтобы он не убил его.

— Когда я найду этого засранца, то привяжу его к стулу, возьму зажигалку — и морда у него будет выглядеть точно так же.

2

Остановившись в дверях спальни, Кейт лишь растерянно моргнула при виде Жаннет, которая улыбалась ей, сидя в кресле-качалке. Комната была залита солнцем.

— Вот кто у нас засоня, — с юмором сказала она.

— Жаннет… ты…

— Сижу и пью кофе. Хочешь?

Какая из Жаннет сейчас перед ней? Хотя она полна дружелюбия, это не Жаннет номер один, та, которую она любила. Но это и не молчаливая и мрачная Жаннет номер два. Неужели в ней появилась третья личность?

— Нет, спасибо. Желудок не принимает такое горячее.

В сущности, все тело Кейт забыло, что такое тепло. Точнее, ее бил озноб. И крутило болью. Она была совершенно измотана, когда вернулась прошлым вечером и сразу же рухнула в постель. Кейт все еще чувствовала усталость. Она возлагала вину за это на дурацкие сны, которые мучили ее всю ночь. Она не могла припомнить никаких подробностей, кроме того, что несколько раз беспокойно просыпалась ночью, вся в испарине.

— Я думаю, тебя взволновали события прошлого вечера. Не хочу ничего выпытывать, но я в этом уверена. Более, чем уверена, Жаннет. Я жутко беспокоюсь.

— Знаю, — сказала Жаннет. — В ту ночь я серьезно разозлилась, но сейчас понимаю, что тобой руководила любовь ко мне. Но не беспокойся, Кейт. Я себя прекрасно чувствую. В самом деле. Мне никогда не было так хорошо.

— Но, Жаннет, это же не… это же не ты. Жаннет тепло улыбнулась:

— А кто же еще? Я понимаю, Кейт, сейчас все это выглядит довольно странно, но скоро ты все поймешь. Скоро все станет совершенно ясно.

— Каким образом? — спросила Кейт, направляясь на кухню.

— Придет извне. — Она добродушно, без тени иронии, рассмеялась.

— Что тут смешного?

— Я просто пошутила.

— Не поняла юмора.

Блаженная улыбка.

— Поймешь, Кейт. Ты поймешь.

Кейт увидела на столике банку «Санки».

— Без кофеина? — удивилась она. — С каких пор?

— С сегодняшнего дня. Я думаю, что позволяла себе слишком много кофеина. Может, из-за него вчера все и случилось. Я немного запуталась.

Та Жаннет, которую Кейт знала, и пошевелиться не могла без своей утренней чашки кофе.

— Это было куда большее, чем перегрузка кофеином.

— Кейт, сколько раз я должна тебе повторять, что прекрасно себя чувствую?

— Сомневаюсь, что ты именно так и чувствуешь себя. Доктор Филдинг рассказал мне, что основной вирус мутировал. И ты и другие могут быть инфицированы им.

Она стала объяснять все детали из рассказа Филдинга.

Похоже, они совершенно не заинтересовали Жаннет.

— Мутация? Он так думает? Как интересно.

— Это не просто интересно, Жаннет, — сказала Кейт, с трудом удерживаясь, чтобы не заорать. — Это может привести к катастрофе! Как ты можешь спокойно сидеть здесь? Если бы мне кто-то сказал, что в мозг ко мне заполз вирус, то я на первом же самолете улетела бы в Атланту, в Центр по контролю за заболеваниями.

— А тебе не приходит в голову, что доктор Филдинг может ошибаться?

Кейт осеклась, но только на секунду.

— Мутация в рекомбинантном основном вирусе настолько необычна, что, я уверена, он не стал бы ничего говорить, не будучи уверенным на все сто процентов.

— Но ведь я не могу заболеть? Ты уже больна, подумала Кейт.

— Бедная Кейт, — сочувственно улыбнулась Жаннет. — Как ты завелась. Почему бы тебе не успокоиться — и пусть об этом волнуется доктор Филдинг.

— По крайней мере, он не один будет волноваться. Он уже связался с Национальным институтом здравоохранения, и скоро он даст о себе знать. А сам уже ищет способ, как справиться с новой инфекцией.

— Убить вирус? — спросила Жаннет. С лица ее сползла улыбка.

— Конечно.

— Если даже у меня нет никаких болезненных проявлений?

— Он заразил тебя вирусом и поэтому должен устранить его. Он ни в коем случае не может оставить тебя в инфицированном состоянии.

Жаннет сидела молча, уставившись в стенку.

Неужели до нее наконец дошло? — подумала Кейт. Она буквально молила Бога, чтобы Жаннет хотя бы осознала, насколько это серьезно.

Жаннет посмотрела на Кейт:

— А что это был за мужчина вместе с тобой и доктором Филдингом?

Эта резкая смена темы разговора несколько сбила Кейт с толку.

— Мужчина? Да это мой младший брат Джек. Жаннет улыбнулась:

— Твой брат… что-то вы не очень похожи. Откуда ей это знать? Она не подходила с Холдстоком к дверям. Или она подглядывала из окна?

— Он будет работать с доктором Филдингом? — поинтересовалась Жаннет.

— Не думаю.

Кейт не имела представления о талантах Джека, но сомневалась, что они имеют отношение к вирусологии. Хотя он мог помочь и другим путем. Теперь-то она понимала, что он ей понадобится, дабы послужить преградой между Холдстоком и Жаннет.

— Я бы хотела увидеться с ним, — сказала Жаннет. — Он знает о нас с тобой?

Кейт помотала головой и почувствовала знакомое стеснение в груди, которое приходило каждый раз, стоило ей подумать о возможности открыться перед кем-то, особенно перед членами своей семьи. Она почувствовала его и прошлым вечером, когда Джек сказал, что, по его мнению, пришло время познакомиться с Жаннет. Кейт согласилась, но не стала назначать ни время, ни место.

— Нет. И я бы предпочла, чтобы он вообще ничего не знал.

— О'кей. Значит, мы будем просто подругами.

Еще одно доказательство, что это не Жаннет. Настоящая Жаннет прочитала бы ей мини-лекцию. Она обрела склонность к откровенности еще с подростковых лет и была глубоко убеждена, что закрытость должна принадлежать прошлому. Не то что Жаннет не понимала, какому риску подвергается Кейт в ее положении, особенно когда предметом судебного иска может стать вопрос об опеке над детьми. Но здесь, в этом большом городе далеко от Трентона, она хотела, чтобы Кейт открылась брату или хотя бы подумала об этом.

О'кей. Будем просто подругами. Ну да. Это не Жаннет. И близко ничего нет.

— Почему бы завтра не пригласить его к обеду? — добавила Жаннет.

— Ты уверена, что никуда не исчезнешь? На очередную встречу со своей сектой?

— Мне куда больше хочется познакомиться с твоим братом.

Конечно, с третьей Жаннет было легче иметь дело, чем со второй… но тем не менее она так и не стала настоящей, и видит Бог, как Кейт не хватало ее.

— Джек встречается с женщиной, — сказала Кейт. — Он может захотеть привести ее.

— И очень хорошо. Мне нравится встречаться с новыми людьми.

У нас может состояться довольно странный вечер, подумала Кейт. Но в нем есть и положительная сторона. Она познакомится с… как ее зовут? С Джиа. Когда брат упомянул о ней, в глазах его блеснул теплый огонек. Кейт захотелось увидеть женщину, которая завладела его сердцем.

3

Прогуливаясь по Западным восьмидесятым, Сэнди хорошо чувствовал себя. Точнее, просто сказочно. Жизнь била ключом. Корабль принял его на борт. Сэнди чувствовал, что его ждет далекий путь за горизонт, и был готов на всех порах устремиться туда.

Вчера он весь день ходил от двери к двери, от магазина к магазину, отбрасывая мысли о тщетности этих поисков и не обращая внимания на звучащие в голове звуки похоронной панихиды, намекавшие, что он стремится к невозможному. Сегодня он прочесал ряд кирпичных домов на боковых улочках и бесконечное множество ресторанов и магазинов вдоль авеню. С лица его не сползала идиотская улыбка.

— Бет, — прошептал он. Ему нравилось ее имя, его звук, ему нравилось чувствовать его на губах и языке. — Бет-Бет-Бет-Бет.

Прошлой ночью они занимались любовью. Не просто сексом — именно любовью. Нежной и трогательной. В постели были не два тела, а два человека, связанные между собой. Утром они снова занялись любовью, и все было еще лучше.

Посидев в кафе, где они говорили и говорили, Бет и Сэнди расстались: Бет отправилась на студию, а Сэнди — на улицы. Он все еще считался в отпуске по болезни и надеялся, что, меряя тротуары, не наткнется на коллегу из «Лайт».

Ему жутко не хотелось расставаться с ней, но эти беспечные игры, когда совершенно не думаешь о делах, просто оглупляли Сэнди. Целиком и полностью. Хотя они с Бет встретятся вечером за обедом… и так далее.

Из прошедших сорока восьми часов Сэнди мог сделать только один вывод: все возможно. У того, кто умеет ждать, все получается.

Эта убежденность не делала поиск Спасителя менее утомительным, но сегодня он был уверен, что ему повезет. Он не знал, сколько для этого потребуется времени, но если он будет пахать, то завоюет уважение и славу, о которых мечтал. Единственное, что ему требовалось, — терпение. И Рим не сразу строился.

Он остановился перед баром Хулио, обратив внимание на сухие ветки растений за окном. Дверь была открыта, и Сэнди вошел в полутемное помещение, в котором стоял запах табака и пролитого пива. Оно оказалось больше, чем он ожидал увидеть. Слева тянулась короткая стойка бара; над плотными рядами бутылок висело объявление «Пиво бесплатное завтра». Он улыбнулся; ему тут понравилось. Но зачем тут мертвые растения?

Несмотря на ранний час, у стойки стояло примерно полдюжины мужчин, которые курили и потягивали выпивку. Помедлив, Сэнди подошел к ним и положил распечатку перед ближайшим из пьющих.

— Я ищу вот этого человека.

Парень посмотрел на Сэнди, перевел взгляд на распечатку и снова уставился на Сэнди. У него было мятое лицо человека средних лет; на нем были запыленные рабочие брюки и выцветшая майка, на которой когда-то красовалась какая-то надпись. На стойке перед ним стояла рюмка со спиртным и несколько кружек пива.

— Кто ты такой, черт возьми?

Сэнди уже привык к подозрениям и пустил в ход привычное объяснение:

— Меня нанял управляющий имением его дяди. Ему причитаются какие-то деньги.

Собеседник прищурился:

— А я что с этого буду иметь?

Сэнди и сосчитать не мог, сколько раз ему задавали этот вопрос с того дня, как он начал поиски. И он придумал ответ, который всегда срабатывал:

— Боюсь, что от меня — ничего. Я сам получаю поденно. Но это не значит, что вы не сможете подзаработать на этом парне, если вы его в самом деле знаете.

Человек наклонился к Сэнди.

— Ты пришел в самое подходящее место, — зашептал он, шныряя глазами по сторонам; дыхание у него было такое зловонное, что Сэнди пришлось уцепиться за стойку, чтобы не отшатнуться. — Сейчас он здесь.

Дернувшись, Сэнди выпрямился и осмотрелся по сторонам. О господи! Он здесь? Прямо здесь?

Но он не видел никого, кто хотя бы смутно напоминал человека из вагона подземки.

— Где?

— Прямо за мной! — сказал человек и, разразившись гнусным хохотом, схватил распечатку и повернулся к соседу. — Разве это не ты, Барни? Признайся этому парню, что это ты, — и мы с тобой разбогатеем!

— Еще бы это не я! — заорал Барни. — Разве что я симпатичнее!

Подонки, подумал Сэнди, глядя, как они передают распечатку вдоль стойки и обратно. Кое-кто посмеивался, а другие просто смотрели на него.

— Очень смешно, — протянул он руку. — Могу я получить это обратно?

— Не-а, — сказал первый пьяница. — Мы это придержим при себе. Может, и сами пустимся на поиски. У тебя есть еще?

— Эта единственная. — У Сэнди во внутреннем кармане лежало еще четыре сложенных распечатки, но он не собирался о них рассказывать. — Прошу вас. Он мне нужен.

— Эй, Лу, — сказал Барни, — знаешь, что я думаю? Я думаю, что тут стоит написать мой номер телефона, прогнать через ксерокс, и мы получим сотню копий. Расклеим повсюду и получим вознаграждение.

Нет! — в панике подумал Сэнди. Он не может выпустить распечатку из-под контроля. В ней ключ к его замыслу!

— Никакого вознаграждения не существует! А теперь отдайте ее мне!

Он попытался перехватить распечатку, но Лу грубо оттолкнул его руку:

— Слышь, малыш! Ты пролил мое пиво, и думаю, что следующее я выпью из твоего пустого черепа!

— Это мое, и я хочу получить его обратно! — заорал Сэнди. Если ему придется драться с этим старым подонком, то он справится. Никто и ничто не сможет помешать его будущему.

— Эй-эй! — раздался чей-то новый голос. — Что тут происходит, парни?

Оглянувшись, Сэнди увидел невысокого мускулистого латиноамериканца в джемпере-безрукавке.

— Глянь, Хулио, — сказал Лу, протягивая ему распечатку. — Этот тип ищет вот такого парня. Ты когда-нибудь видел его?

Хулио — Сэнди догадался, что заведение носит именно его имя, — долго молчал, пока, разглаживая свободной рукой тонкие усики, смотрел на рисунок. Затем, не отводя от него взгляда, он стал обстреливать Сэнди вопросами: кто и почему, и что за вознаграждение? Сэнди выдавал стандартные ответы, но, похоже, они уходили впустую.

— Вроде я его видел, — сказал Хулио, наконец поднимая глаза на Сэнди. В них стояла непроницаемая и опасная темнота.

Но Сэнди увидел в них свет истины, и у него заколотилось сердце.

— Где?

— Толком не помню. Где-то тут. Вот что я скажу тебе, парень. Сделаю тебе одолжение. Повешу над стойкой, и, если кто-то узнает его, тебе позвонят. Какой у тебя номер?

Сэнди уже собрался назвать его, но тут заметил, что Барни и Лу заняли позиции между ним и дверью. А трое остальных прекратили болтовню и смотрели в его сторону.

В воздухе витала опасность… тут что-то происходит…

— Я… — Думай. Думай! — Это как-то неудобно… В последний раз я немного опоздал с оплатой, и мне отключили телефон.

— Плохи дела. У тебя еще есть эти?..

— Не при себе.

— Где ты живешь?

С каждым таким вопросом в Сэнди крепло тревожное ощущение… похоже, всех интересует его местожительство, а не человека с распечатки. Во что он тут вляпался?

— Я устроился у приятельницы. Она… она не позволяет мне давать ее адрес.

О черт, подумал он, страстно желая взять слова назад. Эта версия не согласуется с его историей об отключенном телефоне.

— Я вот думаю, — сказал Хулио. — Я думаю, что припоминаю — не раз видел этого парня в парке.

— В каком парке? В Центральном парке? — Это указание помочь ему не могло.

— Нет. В Риверсайд-парке.

Еще хуже. Риверсайд-парк тянется от Семидесятых вдоль Гудзона на мили.

— В каком-то конкретном районе?..

— Ага. Вроде пару раз видел, как он играет в баскетбол. Прямо там.

— В самом конце парка? Отлично.

— Ну да. Вот там и поищи. Может, и наткнешься.

— Большое спасибо. — Сэнди нерешительно протянул руку. — Могу я получить мой рисунок обратно?

— Нет, — отрезал Хулио, складывая лист и засовывая его в задний карман. — Пожалуй, я придержу его.

Сэнди собрался было протестовать, но что-то в лице этого невысокого человека подсказало ему, что не стоит и стараться.

— Я буду благодарен, если вы не будете показывать его, пока я не найду этого человека и не поговорю с ним.

— Если хотите.

Ответ удивил Сэнди. Почему Хулио внезапно стал таким покладистым?

Хулио сделал легкое, почти неуловимое движение рукой, и Сэнди услышал, как Лу и Барни поплелись обратно к стойке.

Хулио ухмыльнулся:

— А когда вы его найдете, скажите ему, что вас послал Хулио и он хочет десять процентов. Ясно?

— Вы их получите, — заверил его Сэнди.

Повернувшись, он пулей вылетел за дверь к безопасному тротуару и, не оглядываясь, поспешил на запад.

Слава богу, что он выбрался из этого места. И из его подводных течений. Наверно, там происходит что-то незаконное и он вызвал у них подозрения.

Но все это не важно. Он добился того, о чем так отчаянно молился. Есть прорыв! А Риверсайд-парк всего в нескольких кварталах впереди.

Предвкушение удачи заставило его пуститься легкой рысью.

4

— Твоя сестра? — переспросила Джиа, широко открыв голубые глаза.

— Единственная и неповторимая.

Джек, сдерживая нетерпение, барабанил по рулю «краун-вик». Они успешно выбрались со стоянки аэропорта, но теперь движение на Гранд-Сентрал-парквей продвигалось со старческой неторопливостью.

Встретив рейс из Де-Мойна, на котором прилетели Джиа и Вики, он усадил их в машину. Джека поразило осознание того, как много эти двое значили для него. Его беспокойство, пока самолет не приземлился, нетерпение, с которым он ожидал их появления, и радость, от которой перехватило горло, когда наконец они появились: Джиа, стройная и длинноногая, в джинсах и розовой майке, и восьмилетняя Вики, которая со всех ног бросилась к нему, а сзади развевались каштановые косички. Он подхватил ее на руки и закружил, а потом обнял и расцеловал обеих своих дам. Он и сейчас продолжал лучиться радостью.

— Значит, у тебя есть сестра, Джек? — с заднего сиденья спросила Вики. — А я и не знала, что у тебя есть сестра. Я смогу поиграть с ней?

— Конечно. Но понимаешь, она моя старшая сестра.

Вики погрустнела.

— О, — упавшим голосом сказала она. — Значит, она старая.

Джек обтянул зубы губами и старческим голосом прошепелявил:

— Ага, она такая штарая, что у нее нет жубов, как у меня.

Вики засмеялась и спросила:

— Мама, он шутит?

— Скорее всего, да, — ответила Джиа.

— Выдумщик! А я хочу дать тебе подарок, которой привезла из Айовы.

— Подарок? — с преувеличенным восторгом заинтересовался Джек. — Мне? Не может быть!

Пока Вики рылась в своем рюкзачке, пейджер Джека пискнул. Этот номер знали всего трое, и одна из них сейчас сидела рядом. Значит, это Эйб или Хулио. Он глянул на экранчик: на нем была всего лишь буква «X».

Это обеспокоило его. Обычно Хулио оставлял послания на автоответчике. Сейчас он в первый раз прибегнул к пейджеру. Должно быть, что-то случилось.

— Надо позвонить Хулио.

— Хочешь мой сотовый? Он покачал головой:

— Никогда не знаешь, кто еще на линии. Найду заправку.

Еще недавно Джиа обязательно отпустила бы замечание, что он впадает в паранойю. Но несколько недель назад кто-то упорно таскался за ее машиной, думая, что номера принадлежат Джеку, а потом она наткнулась на пару боснийских громил, болтавшихся у ее дверей.

— Так где мой подарок? — вскричал он, протягивая над плечом правую руку ладонью вверх. — Давай-ка его сюда! Не могу дождаться!

На ладонь ему лег какой-то продолговатый предмет в бумажной обертке. Он посмотрел на него:

— Початок? Ты привезла мне кукурузный початок? У меня нет слов, Вик. Никто, ну прямо никто не дарил мне таких подарков.

— Это мама придумала. Она сказала дать его тебе, когда ты отпустишь одну из своих шуточек.

— Вот значит как?

Он глянул на Джиа, которая смотрела прямо перед собой. Легкие порывы ветра из открытого окна шевелили ее короткие светлые волосы, а на губах плавала легкая улыбка.

Именно Джек учил Вики отпускать шуточки. Самая приятная вещь в общении с восьмилетками заключалась в том, что даже примитивные грубоватые шуточки вызывали у них смех. Вики любила каламбуры и игру слов типа: «Какая разница между слоном и роялем? К роялю можно прислониться, а к слону нельзя прироялиться». Ничего более смешного она не слышала. Беда была в том, что Вики практиковалась на своей матери, которой приходилось раз за разом выслушивать одну и ту же шутку и каждый раз смеяться.

— Я думаю, Вик, что нам стоит снова поиграть в тук-тук, — сказал Джек. Ему в самом деле было жаль, что он ее ни о чем не предупредил.

Джиа тихо простонала:

— Нет. Ради бога, только не это.

— Тук-тук, — сказал Джек.

— Кто там? — спросила Вики.

— Банана.

— Какая банана?

— Тук-тук.

— Кто там? — хихикнув, повторила она.

— Банана.

— Какая банана?

— Тук-тук.

Вики снова расхохоталась.

— Кто там?

— Банана.

— Не так! Какая банана?

— Тук-тук!

— Кто там? — Она произнесла вопрос, как одно слово из двух слогов.

— Апельсин.

— Какой апельсин?

— А ты рад, апельсин, что я не назвался бананом? Вики покатилась со смеху. Джек не мог себе представить более восхитительного звука, чем детский смех. Она хохотала так долго, что Джек и сам стал смеяться. Казалось, только Джиа потеряла чувство юмора. Она закрыла глаза и откинула голову на спинку сиденья.

— Единственное хорошее в этих ваших тук-тук, — тихо сказала она, — единственное — это то, что они быстро кончаются. Но ты явился и стал играть с ней втрое дольше. Спасибо, любовь моя.

Джек прижал початок к уху.

— Что вы говорите? У вас хриплый голос. Я вас не слышу.

Вики снова разразилась приступом хохота. Она смеялась так долго и громко, что даже Джиа пришлось улыбнуться — хотя, приложив руку ко рту, она скрыла улыбку.

— Да у меня миллион таких разговоров, Вик. Хочешь еще послушать?

— Давай лучше поговорим о твоей сестре, — быстро вмешалась Джиа. — Ради всех святых, как она тебя нашла?

Джек, переключая скорость, воспользовался этим моментом.

— Это было сложно, но, в конце концов, так уж получилось: подруга, за которой она ухаживала после терапии опухоли мозга, стала странно вести себя и втянулась в какую-то секту. А незнакомая женщина дала ей мой номер.

Джиа нахмурилась:

— Случайная женщина дала твоей сестре твой номер. И ты на это купился?

— Я понимаю, что это чертовски редкое совпадение, но оно произошло. Как иначе это понимать? Знаю, что Кейт меньше всего на свете ожидала ветретить именно меня. Тебе стоило бы увидеть выражение ее лица, когда она бросила на меня взгляд. Словно ее трахнули бревном по голове.

— И тем не менее, — тряхнула головой Джиа, — все это очень странно. Как она выглядит?

— На меня она не очень похожа. Пошла в отца. Но если хочешь, вечером можешь сама увидеть ее. Она звонила утром и пригласила нас на обед.

— Нас?

— Ну, я рассказал ей о тебе. Ты против?

— Ты что, шутишь? Упустить возможность услышать из первых рук, как тебе вытирали попку, когда ты ползал в памперсах?

— Я никогда не пользовался памперсами.

— Ни за что на свете не упущу такую возможность!

— Отлично.

Он заметил вывеску «Эксона» и подрулил к ней. Позвонил Хулио, и Джек услышал все, что тот должен был ему рассказать. Когда он вернулся к машине, то чувствовал себя просто больным.

Стоило Джиа взглянуть на него, как она тут же спросила:

— Что-то случилось?

Пришло время все рассказать ей.

— Пока вас не было, в подземке произошел некий инцидент, — осторожно начал он.

— Бах-бах, — сказала Джиа, поняв, что он старается уберечь от подробностей Мисс Большое Ухо на заднем сиденье. Практика довела их умение изъясняться околичностями до степени искусства. — Эти новости дошли даже до Оттумвы.

— Значит, ты слышала о человеке, которого ищут.

— Того, которого называют Спасителем? Посмотрев на нее, Джек кивнул:

— Угу…

Встретив его взгляд, Джиа побледнела и прижала руки ко рту.

— О господи, Джек, нет!

— А что такое? — сзади спросила Вики. — Что случилось?

— К нам слишком близко подъехала машина, милая, — сказала Джиа.

— А-а. — И она вернулась к своей книжке о Гарри Поттере.

Джиа уставилась на него.

— Я слышала об этой истории. И беспокоилась за тебя, не стал ли ты одной из жертв, но тревога моя длилась лишь мгновение, потому что тут же начали рассказывать о ком-то, кто остановил эту… м-м-м… — она быстро глянула на заднее сиденье, — резню, а затем исчез. Я первым делом подумала о тебе, потому что ты не позволил бы случиться ничему такому, а потом конечно же не стал бы болтаться поблизости. — Она перевела дыхание. — Но на самом деле я и поверить не могла, что это был ты. Должно быть, там было просто ужасно.

— Так и было. Но теперь все осложнилось. Хулио сказал, что кто-то сделал изображение, смахивающее на полицейский рисунок, и утром всем показывал его. По описанию Хулио похоже, что это тот мальчишка из «Лайт», который сидел рядом со мной, когда все кончилось.

— Из «Лайт»? — поморщилась Джиа. — И что ты собираешься делать?

— Пока еще не знаю. Но что-то делать придется. Ведя машину, Джек чувствовал холодный ком в желудке. Он не может позволить, чтобы этот мальчишка расхаживал по Верхнему Вестсайду и показывал его изображение. Рано или поздно — Джек не сомневался, что рано, — кто-то узнает в этом парнишке очевидца-репортера из «Лайт». Останется сложить два и два — и выйти на него.

5

Вот что самое лучшее в нижней части Риверсайд-парка, решил Сэнди, он настолько узок, что его можно просматривать от одного края до другого. По восточному склону карабкались богатые дома, а к востоку между деревьями и за шоссе в лучах полуденного солнца поблескивал Гудзон. А самое плохое заключалось в том, что человека, которого он искал, нигде не было видно.

Он прошел все расстояние от статуи Элеоноры Рузвельт до Мемориала морякам и солдатам и обратно. Мягкая погода заставляла все больше и больше народу проводить время на свежем воздухе. Сэнди заглядывал на баскетбольные площадки, присматривался к загорающим, к читателям, к любителям вздремнуть на солнышке и поклонникам летающих тарелочек, к хозяевам собак, к мужчинам с детскими колясками. Он показывал свою распечатку всем, кого только мог остановить.

Не везет. Зеро. Пусто.

Прекрасный день. Но, стоя у бронзовой статуи очень моложавой Элеоноры, Сэнди был не в том настроении, чтобы радоваться ему.

Что я имею? — размышлял он.

А что, если тот тип Хулио отправил его на эти бессмысленные поиски, просто чтобы избавиться от него и начать собственный розыск?

Сэнди оглянулся, прикидывая, бросить ли это дело или потянуть еще немного. Он уже показывал распечатку всем, кто попадался на глаза…

…кроме вон того мужчины, который сидит на скамейке ниже по склону. Когда он тут появился? Он сидел развалясь, сложив руки на груди, надвинув на лоб бейсбольную шапочку и, похоже, дремал.

Сэнди подошел к нему. Он испытывал легкое смущение от необходимости будить спящего человека, но решил довести дело до конца.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он, приблизившись. — Могу ли я задать вам вопрос?

Он так и не понял, что случилось: этот человек даже не взглянул на него, но его рука, стремительно взметнувшись, схватила Сэнди за отвороты рубашки и так туго скрутила ее на горле, что у него подкосились ноги. Мужчина без труда подтащил его поближе и усадил рядом с собой на скамейку.

Наконец он повернулся, и Сэнди узнал это лицо. Лицо, которое он два дня показывал людям. Но он не узнал этих глаз, потому что их светло-карий цвет сейчас стал почти черным и был полон ярости. Сэнди открыл было рот, чтобы закричать, но указательный палец свободной руки этого человека остановился в дюйме от его левого глаза.

— Ни слова! — сквозь зубы сказал он. — Ни звука!

Сэнди закивал — четыре, пять, шесть раз. Конечно, конечно, он ничего не будет говорить. Еще бы! Он не мог бы заговорить даже при желании — язык присох к нёбу.

В голове у Сэнди стоял беззвучный вопль: в чем я ошибся? почему он так зол? Но ведь он не собирается причинить мне вред, не так ли?

Этот человек, Спаситель, переменил хватку и теперь держал Сэнди за шиворот. Рывком он приподнял его и заставил сидеть прямо. Выдернув распечатку из рук Сэнди, он уставился на нее.

Может, он не в себе, подумал Сэнди, чувствуя, как его начинает колотить с головы до ног. Мысли беспорядочно метались в самые разные стороны. Может, он такой же псих, как тот киллер в подземке. Может, он собирался сам начать убийство пассажиров, но тот, другой, начал первым. Вот поэтому он и убил его — потому что сам хотел…

Сэнди попробовал успокоиться. Перестань вести себя как идиот. У Спасителя был при себе всего лишь маленький пистолет. На массовую бойню с таким оружием не ходят.

Но сейчас он в его глазах тоже был убийцей.

Сэнди оглянулся. Он в общественном месте, вокруг люди. Здесь с ним ничего не случится.

Но ведь и пассажиры последнего вагона девятки в тот вечер могли думать точно так же.

— Откуда ты это взял? — спросил Спаситель. Сэнди попытался ответить, но издал лишь слабый писк.

Спаситель грубо встряхнул его.

— Отвечай мне!

— Я… я сам сделал.

— Нарисовал?

— На компьютере.

— Кто еще знает?

— Только я. Послушайте, я не знал, что вы так разозлитесь…

— Сколько ты сделал копий?

Сэнди прикинул, что лучше говорить правду.

— При мне еще пара. И дома пачка.

— Где это?

Сэнди сразу же понял, к чему это может привести, и ему это не понравилось. Он понимал, что находится во власти очень опасного человека, который ни перед чем не остановится. В памяти отчетливо возникли слова детектива Маккейна: «…мать его, да он просто казнил этого типа… он профи…»

У Сэнди мучительно сжался мочевой пузырь. Во что он только впутался? Он должен как-то подстраховаться — и побыстрее.

— Одну распечатку я оставил в конверте на своем столе, — выдавил он. — И если со мной что-то случится, его тут же вскроют.

Ему жутко хотелось, чтобы все так и было.

Спаситель посмотрел на него, и Сэнди показалось, что прошла целая вечность под его взглядом. Но тот резко отпустил его.

— Ну да, как же. — Он протянул руку. — Дай мне все остальные.

Сэнди выудил из кармана распечатки и вручил ему. Спаситель сложил их и посмотрел в сторону Гудзона.

— Иди домой, порви остальные копии и впредь занимайся только своими делами.

— Но это и есть мое дело!

— Таскаться за моей задницей — это твое дело?

— Я журналист. Я не собирался причинять вам вред…

— Уже легче.

— Я просто хотел получить эксклюзив. Спаситель снова посмотрел на него.

— Что?

— Когда вы станете известны, я хочу иметь эксклюзивное право на вашу историю.

— Ты слышал такое выражение: «когда ад замерзнет, а сатана будет кататься на коньках»? Вот тогда я и стану известен.

Сэнди был ошеломлен. Верить ли своим ушам? Он мог предположить, что Спаситель посоветовался с юристом и теперь ждет, чтобы волнение в массмедиа достигло апогея, чтобы появиться на авансцене. Но то, что Спаситель вообще не собирался заявлять о себе… этого он и представить себе не мог.

— Не может быть, чтобы вы серьезно!.. Вы же герой! Вы будете на первых страницах и обложках всех газет и журналов мира. Вы сразу же станете… — он щелкнул пальцами, — знаменитостью! Вот так! Вас будут пропускать вне очереди в любой ресторан, в любой клуб города — раз и там!

— Неужто? Именно так в свое время и относились к Бенни Гетцу[12].

История с Гетцем — не потому ли Спаситель скрывается? Это-то можно понять. Из Гетца сделали банкрота, вся его жизнь из-за судов и исков пошла вверх тормашками. Но в данном случае этого не случится.

— Послушайте, я не юрист, но тут нет ничего общего. Нападавшие на Гетца никого не убили, и у них вообще не было оружия, когда он открыл по ним огонь. У того, кого вы пристрелили, было два пистолета, он убил на месте шесть человек — и это было только началом. Гетц спасался от ограбления, ну и, может, от порезов. Вы же спасали жизнь других людей… многих из них.

— Включая и твою.

— Да. Включая и мою. За что я буду вам вечно благодарен.

— Так вот, в ответ ты забудешь, что видел меня, — и покончим с этим.

Страх уходил, хотя еще жил в Сэнди, но почему-то он отказывался отступать.

— Послушайте, я не могу. Я подчиняюсь высшему призванию: люди имеют право знать.

— А ты — эксклюзивное право все им рассказывать? Дай покой, малыш. Стоит мне объявиться, как на меня обрушится куча обвинений: владение незарегистрированным оружием, скрытое ношение его без разрешения. И это только для начала. Сегодня ты и все прочие живы лишь потому, что я совершил массу уголовно наказуемых деяний.

Уголовно наказуемые деяния… что за чушь.

— Вот уж об этом не стоит беспокоиться. Какой окружной прокурор осмелится привлечь к суду такого героя? Знаменитость! Подумайте об этом. Любая дверь будет открыта перед вами. Да люди мечтают о такой возможности, которая вам представилась!

— А кое-кто — нет.

Неужели он не понимает, от чего отказывается? Спаситель встал:

— Как я уже сказал: порвать рисунки и обо всем забыть.

Он развернулся и пошел.

— Я не могу забыть! — вслед ему заорал Сэнди. — Это моя жизнь! Мое будущее! Я могу сделать так, чтобы вы появились! Могу опубликовать эти рисунки в завтрашней утренней газете!

Спаситель остановился, повернулся, и Сэнди обмер от взгляда его глаз. Может, он перестарался, может, он слишком надавил на этого человека… а давить на него нельзя.

— Знаешь… ты заставил меня подумать, что стоило бы еще немного подождать, прежде чем прикончить того типа.

Осознание, чем он обязан этому человеку, всей своей тяжестью обрушилось на Сэнди.

Он спас мне жизнь.

Есть штампы, клише. Сколько раз он слышал, как люди говорят, что им спасли почти все… но вот жизнь? Кому-то приносят потерянную связку ключей, помогают справиться со статьей или отчетом, снабжают перед важной встречей мятными таблетками.

— Вы же спасли мне жизнь.

Он и представить себе этого не мог.

Но рядом с этим человеком он понимал, что так и было. Сэнди знал, что он должен сказать: «Вы спасли мне все». Именно ему Сэнди был обязан и своей фамилией на первой полосе вчерашней газеты, и прошлой ночью с Бет, и большим толстым волосатым будущим… в которое он собирался въехать на спине этого человека.

Но Спаситель сказал: «Да шел бы ты к черту!» — и снова развернулся.

— Подождите! Прошу вас! Я вел себя как последнее дерьмо.

— Не буду спорить.

— Не можем ли мы что-нибудь придумать?

— Сомневаюсь.

— Но ведь должен быть какой-то способ, чтобы я получил свой эксклюзив, а вы бы остались в тени.

В тени… Сэнди по-прежнему испытывал удивление перед решительным нежеланием этого человека получить воздаяние за свой героизм, но он был слишком многим обязан ему, чтобы не отдать должное его желанию, каким бы оно ни казалось ему близоруким.

— Не вижу как, — сказал Спаситель. — Твой эксклюзив даст понять, что ты видел меня. Затем на тебя надавят, чтобы ты описал меня. И не твои боссы, а копы — главным образом, копы.

— А я скажу, что у меня есть право не открывать свои источники.

— И тут тебя обвинят в препятствии правосудию. Как ты думаешь, сколько выдержишь в Рикерсе прежде, чем расколешься?

Сэнди не хотелось сознаваться, но он сомневался, что выдержит хоть час в подвале Рикерса. И тут ему в голову пришла идея.

— Ничего не будет, если я скажу, что вы позвонили мне и изложили свою историю по телефону.

Похоже, что Спаситель, молча глядя на Сэнди, обдумывал этот вариант. Наконец он кивнул:

— Это сработает. Валяй и что-нибудь придумай — что хочешь. Расскажешь, что все это я тебе выложил. И поставим точку.

— Нет-нет. Так не пойдет. Я хочу, чтобы все было по-настоящему. Правду.

Шла речь о его будущем. Оно не может основываться на выдуманной истории.

— Правду? С каких это пор она кого-то волнует?

— Меня. И очень сильно. Спаситель уставился на него.

— Значит, ты не успокоишься, да?

Сэнди собрал все свое мужество и отрицательно помотал головой. Поймет ли его человек, который спас ему жизнь? Сэнди подумал, что нет.

— Простите. Я так не могу. Просто не могу. Между двоими людьми, которые застыли лицом к лицу, воцарилось долгое молчание. У Сэнди из-под подмышек текли струйки пота. Наконец он услышал:

— Так чего ты хочешь, малыш?

— Мне нужно услышать хоть что-то о вашей жизни, хотя не сомневаюсь, людей будет главным образом интересовать, как вы научились так стрелять, и почему тем вечером у вас был при себе пистолет, и, самое главное, о чем вы думали до и после того, как пристрелили киллера.

Еще одна пауза, а затем:

— Господи, это глупо, но если я лишь так могу отделаться от тебя… именно это я и имею в виду: ты исчезнешь и забудешь, что видел меня. — Он показал распечатку, которую отобрал у Сэнди. — И избавишься от них. От всех до одной.

— Договорились, — сказал Сэнди. Дать обещание было нетрудно — Спаситель все равно не сможет проверить.

— И не просто сжечь. Следы горения вызывают подозрение, и ты изумишься, если узнаешь, сколько интересного можно в наше время узнать из пепла. Порви в клочки не больше квадратного дюйма и спусти в сортир. Из сточной системы, которой пользуются восемь миллионов человек, уже ничего не извлечешь.

— Но есть одна, которую я не могу вернуть. У Хулио…

— О ней я сам позабочусь.

И вдруг ему стало совершенно ясно, что произошло этим утром. Ну конечно! Эта публика у Хулио опознала лицо на распечатке. И Хулио послал Сэнди в парк, потом позвонил Спасителю и рассказал, где он, Сэнди, будет болтаться.

Полный возбуждения, Сэнди вытащил из рюкзачка диктофон.

— Давайте начнем.

— Убери его. Никаких записей. И мы не будем рассиживаться у всех на виду. У меня тут рядом машина. Я буду рассказывать на ходу, а ты — записывать.

— В общем-то устраивает, — согласился Сэнди. Есть! — думал он, следуя за Спасителем к выходу из парка. Кровь в венах пузырилась как шампанское. Получилось! Все сошлось! Я на верном пути!!

6

— Ты отказываешься от «земмерлинга»? — изумился Эйб. — Не могу поверить.

Джек и сам не хотел в это верить. Он так долго носил на лодыжке свой маленький 45-й, что тот стал частью его самого. И расстаться с ним было тем же самым, что отрезать от себя кусок плоти. Но в свете того, что узнал от Сэнди Палмера, он понимал: этого было не избежать. Так что, отделавшись от Палмера, он направился прямиком к Эйбу и рассказал ему об этом «интервью».

— Мальчишка узнал о нем, потому что подслушал разговоры полицейских на месте события. И один из них опознал оружие по описанию.

Достаточно плохо, если в этом городе тебя задержат при оружии, а если убедятся, что при тебе пистолет, уже знакомый полиции…

Эйб понял его.

— Вот паршивые копы. А тебе так везло с ним.

— Ага. Особенно в последний раз.

Его беспокоил тот сосунок-репортер… или кем там числится Сэнди Палмер. Не то чтобы он был плохой, но жутко амбициозный. Он может пойти на любой компромисс, чтобы пробиться, — а Джек окажется в яме с кипящей лавой.

Ему не хватало элементарного здравого смысла. Он без секунды промедления залез в машину Джека. Будь Джек чуть более импульсивен или просто слетел бы с катушек, его бы не обеспокоило, что Палмер припрятал один из этих рисунков вместе со своими записями. Он бы с легкостью мог прикончить его в машине и припрятать в одном из десятка известных ему мест, где Палмера нашли бы лишь через несколько дней, а то и недель.

Но он этого не сделал. Единственное, что он сделал, — это угостил Палмера ложью.

Джек подвел его к машине сбоку, чтобы тот не мог заметить ее номера, и возил Сэнди по кругу не менее часа, нагружая слушателя откровенным собачьим дерьмом. Довольно качественное дерьмо, признал он, особенно учитывая, что создано оно было буквально с лету.

Палмер все старательно записывал, время от времени задавая Джеку вопросы и уточняя. Наконец Джек собрался высадить его у станции подземки, но эта рыба-прилипала в человеческом облике успела выклянчить у него номер автоответчика — на тот случай, если у него «появятся еще вопросы». Джек дал номер, который ему ничем не угрожал — он оплачивался по кредитной карточке, зарегистрированной на несуществующего человека.

— Так что ты выдал этому репортеру-крестоносцу?

— Я рассказал ему, что Спаситель был сиротой, вырос в приюте и имел сложности с законом, пока копы не поставили его перед выбором: или они его сажают, или он идет в армию.

— Я уже видел такое кино.

— Думаю, так оно и было. И копа играл Патрик О'Брайен. В любом случае юный Спаситель попал вместо армии в военно-морской флот США и прошел подготовку в отряде «морских котиков». Списан из армии по медицинским показателям — травма спины.

— А теперь он жалкий идиот — ты же знаешь, каким ты порой бываешь. Насколько мне порой видится, этот Спаситель так ненавидит общество, что ведет себя как отшельник.

— Ты так думаешь? — спросил Джек. — В общем я ему изложил такую историю моей жизни. На чем и остановился.

— То есть я уже не могу добавить немного краски, немного ароматов?

— А разве бывший «морской котик» — это недостаточно живописно?

— Ты — «морской котик»? — расхохотался Эйб. — Которого драит какой-то сержант? Хотел бы я на это посмотреть.

— «Морским котиком» был не я, а Спаситель.

— Ты хоть знаешь, чем занимаются «морские котики»?

— Понятия не имею. Но не сомневаюсь, что бывший «морской котик» Спаситель знает. И хотя он не имеет официального правительственного статуса, продолжает по свободному найму работать на кое-какие правительственные агентства.

— Может быть, на то, из трех букв — первая «ц», а последняя «у»?

— Он не имел права говорить об этом. Но характер этой работы на правительство заставлял его всегда быть при оружии. Всегда. В результате чего он и мог спасти много жизней в тот вечер. И опять-таки из-за своей работы ему не разрешено открывать свое лицо.

— Это хорошо. Из тебя мог бы получиться неплохой сценарист. Правда, непонятно, куда тебя может занести, но квалификация всегда при тебе.

— Но есть одна заминка. Наш герой искренне смущен, почему его называют спасителем, героем и тому подобными именами. Ведь он всего лишь сделал то, что на его месте сделал любой порядочный гражданин, будь при нем соответствующая экипировка.

— Вот об этом и поговорим.

— Правильно. Надеюсь, о чем-то другом, а не о Спасителе. Мальчишка-репортер получил свой эксклюзив и был настолько счастлив, что умчался и оставил меня в покое. Копы тщетно пытались выяснить подноготную реального персонажа, окрещенного Спасителем, но остались с носом. Им останется лишь смотреть и ждать, но время проходит, люди забудут о штучках Спасителя и жизнь вернется к норме.

Эйб снова вскинул брови, на этот раз повыше.

— Ты напустил много дыма… но только не для твоего старого друга Эйба.

Джек вздохнул.

— Да, я понимаю. — Эта история ни в коем случае не могла ему легко сойти с рук. — Но ведь могу же я помечтать, не так ли?

— Мечтай на здоровье, а тем временем я могу предложить тебе настоящее автоматическое оружие, лучше, чем твой «земмерлинг».

— Сорок пятого калибра?

— Нет. Но ты можешь зарядить его полудюжиной «дефендерс» по шестьдесят гран каждый — и по желанию загнать еще один в ствол, — и получишь примерно такую же убойную силу, как у твоего «земмерлинга». Новая кобура на лодыжку тебе не понадобится, потому что отлично подойдет и старая, и, что лучше всего, тебе понадобится лишь одна рука для ведения огня, потому что не придется передергивать затвор перед каждым выстрелом.

Жизнь без «земмерлинга»… Джек понимал, что придется привыкать к ней. Это будет нелегко.

Он вздохнул:

— О'кей. Давай мне его.

7

Сэнди устроился в своем закутке в «Лайт» и осторожно осмотрелся. Наконец он остался один, и никто не подсматривает, что он делает.

Пришел он пораньше и встретил на удивление теплый прием, который откровенно удивил его. Люди, с которыми он был едва знаком, жали ему руку, хлопали по спине, спрашивали, чем он занимается, как оно все было, что он чувствовал и как выкрутился, и так далее, и тому подобное. В любой другой день он бы купался в их внимании, но только не сейчас, когда блокнот, полный записей главного интервью в его жизни, чуть не прожег рюкзак.

И вот, когда он полностью готов…

— Эй, Палмер, — раздался слева чей-то голос. — Так когда, по-твоему, ты взлетишь наверх?

Подняв глаза, Сэнди увидел, что на него поверх перегородки, разделявшей их отсеки, смотрит Покорны. Со своим длинным носом и редеющими волосами он напоминал одну из тряпичных кукол старой пьесы «Тут был Килрой».

— Очень смешно, Джей.

— Я серьезно, — сказал Покорны, огибая перегородку и пристраивая свое тощее тело на стол Сэнди. — О твоем материале говорят все вокруг.

Сэнди пожал плечами, изображая скромность.

— Ну, честно говоря, думаю, что тот вечер в вагоне был самым ужасным в жизни. А теперь оказалось, что он принес мне удачу, о которой я не мог и мечтать.

— Ты напал на золотую жилу, парень. — Покорны ему откровенно завидовал.

— Вот о золотой жиле ничего не знаю. Кто-то преподнес мне лимон, а я уж сделал из него лимонад.

Он увидел, как Покорны дернулся. Не стоило мне этого говорить, подумал Сэнди, я ведь и сам в это не верю.

— Что ты собираешься делать со вторым актом? Вопрос застал Сэнди врасплох.

— Со вторым актом?

— Конечно. Ты обрел всеобщее внимание. Как ты собираешься удержать его?

— Я… я не знаю, — признался Сэнди, изображая полное непонимание. — Никогда об этом не думал.

— Так вот, тебе лучше подумать, друг мой. — Покорны приосанился и похлопал Сэнди по плечу. — Ты же не хочешь мелькнуть и исчезнуть. Как муха на сковородке.

Законченный сукин сын, решил Сэнди, когда Покорны исчез из вида. Наверно, увидеть Сэнди в роли мухи на сковородке было его самым сладостным желанием.

Но Покорны не догадывался, что Сэнди уже приступил к написанию второго акта. И теперь ему было нужно всего лишь немного уединения, чтобы выдать готовый продукт.

Сэнди потратил еще полчаса, прежде чем осмелился вытащить сотовый телефон и начать действовать. Он набрал основной номер «Лайт» и после трех переключений вышел на оператора. Затем прикрыл ладонью микрофон и понизил голос:

— Я хотел бы поговорить с Сэнди Палмером.

— Вы знаете его добавочный номер?

— Нет. Но я должен незамедлительно поговорить с ним.

— Он на месте. Я вас соединяю.

Предполагалось, что через полчаса после расставания с Сэнди Спаситель, воспользовавшись тремя разными таксофонами, проделает ту же рутинную процедуру. Это была его идея. Он прикинул, что, если Сэнди, появившись после двух дней отсутствия, получит звонок от самого таинственного человека в городе, тот придется в самую точку. Сэнди пришлось согласиться. Так что дежурный по редакции должен убедиться, что каждый раз с ним говорит реальный человек, и оставить сообщение на автоответчике Сэнди, доказывающее, что с ним кто-то пытался связаться.

Когда на его столе зазвонил телефон, Сэнди дернулся. Он взял трубку, отключил мобильник, и принялся изображать, будто слушает и записывает.

Спаситель… Сэнди хотелось узнать его имя, чтобы называть его как-то по-другому. До чего классный парень. И какую жизнь он ведет. Даже не окажись он Спасителем, есть о чем поговорить.

Но тут могут возникнуть проблемы. Как убедить издателя, что они на самом деле обо всем договорились в здравом уме и твердой памяти? Единственным способом, с помощью которого он, как ему казалось, мог убедить в искренности звонившего, было бы упоминание о пистолете. Сэнди мог бы утверждать, что человек на другом конце провода рассказал ему о модели оружия и объяснил, как он им пользовался. Только Сэнди и копы знали о «земмерлинге».

Следующий вопрос может звучать так: почему именно вы, Палмер? Почему бы вместо вас за эту тему не взяться кому-то из ведущих журналистов или репортеров со своими колонками, которые читают по всей стране?

Ответить легче легкого.

Потому что мы со Спасителем оказались рядом в том поезде смерти. Мы стояли бок о бок. Мы братья по крови.

Это сработает, подумал Сэнди. Звучит убедительно.

Редактор может справиться у Маккейна о «земмерлинге». И когда получит подтверждение, все поверят. Потому что хотят верить. И умирают от желания получить продолжение материала.

Конечно, это может означать звонок, а то и визит Маккейна.

Сэнди почувствовал, что начинает потеть, — как всегда, когда дела складывались не лучшим образом. Маккейн захочет получить все подробности. В распоряжении Сэнди была только одна ложь, о которой стоило волноваться. Только одна. Но огромная.

Господи, только бы не поскользнуться.

8

Значит, это и есть Жаннет Вега, подумал Джек, глядя на стройную брюнетку в облегающих шортах и светло-голубом топике. Он стоял на ее кухне и открывал вторую из двух бутылок мерло, которые они с Джиа принесли с собой. Самой броской черточкой в облике Жаннет были ее волосы — черные и блестящие, зачесанные налево и туго стянутые узкой ленточкой, они спадали до плеч. Теплые карие глаза, отсутствие макияжа, легкий загар. Не самая красивая женщина из тех, кого видел Джек, но смотрится неплохо. Тихая и спокойная, но в этом нет ничего ненормального.

Хотя обычно он предпочитал пиво — и пропустил пару с Джиа прежде, чем ехать сюда, — Джек решил сегодня вечером отдать должное вину. И пить его с удовольствием. Ибо после такого дня он чувствовал, что заслуживает право увеличить уровень алкоголя в крови, пусть даже ему придется читать завтрашний «Лайт», мучаясь похмельем.

Но может, усвоить новости удастся только с похмелья, ибо бог знает, что этот мальчишка собирается написать.

Все это может подождать до утра. В данный момент он собирался все внимание уделить Жаннет. И конечно, Кейт. Но Кейт и Джиа уже тесно устроились бок о бок в гостиной и, он не сомневался, обсуждают его детство. Он надеялся, что Кейт воздержится от пикантных деталей, например как он писал в пеленки.

Джек подробно рассказал Джиа о лечении опухоли мозга Жаннет и о последовавших личностных изменениях у нее. Это не смутило Джиа; она по-прежнему хотела встретиться с Кейт. Пребывание в обществе Джиа, когда он, попивая пиво, смотрел, как она рисует и раскрашивает заказанную ей обложку для очередной книги, успокоило нервы, взвинченные встречей с Сэнди Палмером.

И теперь, бросив взгляд на Кейт, он почувствовал, что и ее нервы успокаиваются. На ней был легкий шерстяной джемпер без рукавов, а от жары и духоты светлые волосы цвета меда вились больше, чем обычно. Все же выглядела она не лучшим образом. Усталой и измотанной. Взвинченной. Что-то грызло ее.

Зато Жаннет была спокойной и серьезной. Она стояла, прислонившись к кухонной стойке, и хотя физически находилась всего в трех футах, мысленно была где-то в море Бора-Бора. Она рассеянно смотрела, как Джек открывает вино.

Джек не очень высоко ценил свое искусство вести светские разговоры, тем более с такими увядающими геранями, и обычно предоставлял это право другим. Но Жаннет была где-то не здесь. Неужели это он ввел ее в такой транс?

Он тоскующе посмотрел на диван. С какой охотой он бы расположился на нем, откуда мог бы слушать и контролировать все, что Кейт рассказывает Джиа.

— Порой он доставлял беспокойство нашим родителям, — сказала Кейт.

— Могу себе представить, — усмехнулась Джиа. На ней было длинное летнее платье, которое подчеркивало пронзительную синеву ее глаз.

Джиа сразу же понравилась Кейт. Она почувствовала, что перед ней не просто очень симпатичная и яркая личность, но женщина, которая во многом похожа на нее.

— Он почему-то всегда был одиночкой. Джиа сделала глоток вина.

— Да и сейчас он явно не командный игрок.

— Он был в команде бегунов, но предпочитал гонять по пересеченной местности. Друзей у него тоже было немного. Но больше всего родителей беспокоило его увлечение кинофильмами. У него были кучи дешевых старых фильмов ужасов и научной фантастики, и ему все было мало.

— Это не изменилось.

— В солнечный субботний день Джеки мог… Джиа улыбнулась:

— Джеки? Ох, как мне нравится!

— Так его называла наша мать, а потом и все мы. Словом, в прекрасный субботний день он мог сказать, что отправляется в парк погулять, но если вы проезжали мимо местного кинотеатра, то видели у ближайшего столба его велосипед. Каждую субботу крутили по два старых фильма ужасов и фантастику, и он предпочитал сидеть в темноте, а не играть с другими ребятами.

Джек и фильмы… Кейт вспомнила, что, когда ему было девять лет, она однажды услышала — было два часа ночи, — как Джек торопливо собрался и в темноте прошлепал вниз по лестнице. Прошло десять минут, но Джек не возвращался, и она спустилась вниз проверить, что он там делает. Она нашла его сидевшим на полу. Завернувшись в простыню, он сидел скрестив ноги перед телевизором с приглушенным звуком и зачарованно смотрел какой-то дешевый черно-белый фильм. Она потребовала, чтобы Джек вернулся в постель, но он умолил ее, сказав, что давно пытался поймать «Вторжение инопланетян», но его нигде не крутили — ни в кинотеатрах, ни по ТВ, вообще нигде — и вот только сегодня ночью. Он просто должен посмотреть. Другой возможности у него не будет. Ну, пожа-а-алуйста!

Так что ей пришлось устроиться под покрывалом рядом с ним на полу и, обняв брата за плечи, смотреть фильм вместе с ним. Она быстро поняла, почему его никто не показывает: «Вторжение инопланетян» представляло собой нечто ужасное. Но для Джека эта лента была чем-то вроде Грааля, который он наконец нашел, и она ему нравилась. Теперь, оглядываясь назад, Кейт понимала, что это был момент особой близости, которая понятна только поклонникам видеомагнитофонов.

Кейт посмотрела на Джека, стоящего рядом с Жаннет. Была ли та их жизнь простой и доброй?

И тут она вспомнила: подливка! Я забыла подогреть подливку.

Затянувшееся молчание становилось неловким. Джек обратил внимание, что топик Жаннет обнажает мускулистые плечи и руки. Хорошие дельтовидные мышцы — такие появляются только от упражнений с тяжестями.

С этого и можно начать разговор.

— Вы качаетесь, Жаннет?

— А? — Моргнув, она вернулась в Северную Америку.

Джек согнул руки, как это делают культуристы.

— Качаетесь? Она улыбнулась:

— Я занималась, когда думала, что такого рода вещи важны. — Пожатие плеч. — Теперь мне кажется, что это глупо. Как и многое другое.

Джек понимал — если человеку сказать, что ему придется умереть задолго до назначенного природой срока, то он практически на все будет смотреть по-другому. Особенно на бодибилдинг. Нет смысла совершенствовать тело, если на следующей остановке ждет фоб.

— Прошлым вечером вы были около того дома, — сказала она, в упор глядя на него. — Зачем?

Черт возьми, вопрос прямо в лоб. Что он может сказать, дабы не противоречить версии Кейт, с которой она, скорее всего, уже познакомила ее?

— Просто за компанию. Кейт беспокоилась о вас, а поскольку не знала города, я ее и подвез.

— Теперь все хорошо, — улыбнулась Жаннет. — И с каждым днем становится все лучше.

— Великолепно, — сказал Джек, поднимая открытую бутылку вина. — Могу я немного налить вам?

Жаннет покачала головой:

— Нет, спасибо. Мне больше не надо.

Вот и хорошо, подумал он. Мне больше останется. Л мне-то надо выпить.

— Следует ли понимать, что вы нашли какое-то замещение?

Еще одна улыбка.

— В определенном смысле.

Джек понадеялся, что так можно будет перейти к разговору о ее секте, но не успел он открыть рот, как в кухню влетела его сестра.

— Подливка, — сказала Кейт, открывая дверцу холодильника. — Горячее авокадо. Совершенно вылетело из головы. И еще, Джек, налей-ка мне стаканчик. Не сомневаюсь, и Джиа захочет тоже. — Она сунула сковородку под крышкой в микроволновку и принялась нажимать кнопки. — Пусть пару минут согревается. Вот так. А теперь… что это?

— Кейт! — в ужасе простонала Жаннет. — О господи, Кейт, почему ты ничего не делаешь?

Она издала такой резкий, такой душераздирающий крик, что Джек чуть не выронил бутылку. Видя перед собой ее мучительно исказившиеся черты лица, он понял, что от недавней рассеянности Жаннет не осталось и следа. Женщина в дальнем конце стойки молила глазами, вытянутыми руками, и каждая клеточка ее тела была полна паники.

— Жаннет! — закричала Кейт, разворачивая ее лицом к себе. — В чем дело? Что случилось?

— Я пропадаю, Кейт! Я больше не могу этого выносить! Очень скоро от меня ничего не останется! Ты должна помочь мне, Кейт! — Она уже не кричала, а вопила. — Ради бога, помоги мне!

У нее подогнулись колени. Когда она рухнула на Кейт, Джек рванулся на помощь, но тут уже была Джиа.

— На диван ее! — велела она.

Втроем они перенесли Жаннет, которая была почти без сознания, в комнату и уложили ее. Кейт положила ее ступни на подлокотник дивана, чтобы они оказались выше головы, и стала считать пульс. Джиа вернулась на кухню и смочила водой кухонное полотенце. Джек, испытавший легкое потрясение, стоял в стороне и наблюдал.

— Именно так все и было вчера утром, — вздохнула Кейт. — Жаннет, ты?..

— Что происходит? — спросила Жаннет и, содрогнувшись, начала привставать.

Кейт попыталась удержать ее.

— С тобой произошел один из твоих припадков. Полежи немного.

— Нет. — Она с трудом приняла сидячее положение. — Этого не может быть. Как я здесь оказалась?

К Жаннет вернулся облик той задумчивой рассеянной женщины, которую Джек встретил, когда зашел в квартиру.

— Мы помогли вам, — сказала Джиа. У нее было бледное лицо и потрясенный вид. — Вы практически потеряли сознание.

— Это уже второй раз, Жаннет, — тихо проговорила Кейт. — Так не может продолжаться. Ты должна позволить доктору Филдингу осмотреть тебя.

— Он идиот.

— Тогда пусть кто-нибудь другой.

— Чего ради? Со мной все прекрасно. — Она стряхнула руку Кейт и встала. — Пусть кто-нибудь даст мне место.

Кейт и Джиа отступили назад.

— Жаннет…

— Пожалуйста, Кейт, попроси Джека и Джиа уйти. Я хочу побыть одна.

Кейт вздрогнула.

— Ты… ты хочешь, чтобы я тоже ушла?

— Нет, конечно же нет. Ведь это и твой дом. — Она повернулась к Джеку. — Простите меня. Было приятно познакомиться с вами обоими. Я знаю, что скоро мы снова встретимся.

Развернувшись, она направилась к двери в дальнем конце комнаты.

— Не знаю, что и сказать, — проронила Кейт, когда за Жаннет закрылась дверь. — Она так же вела себя и вчера утром, а теперь снова…

— В течение нескольких минут, — заметила Джиа, — казалось, что на ее месте совершенно другой человек.

— И довольно жутковатый, — добавил Джек. Кейт кивнула:

— Я знаю. Подлинное раздвоение личности и связанный с ним хаос сознания встречаются так редко, что почти не существуют… но я не вижу иного объяснения.

— И почему она отказывается от встречи с доктором? — подхватил Джек. — Стань я хоть на несколько минут другим человеком, о котором ничего не помню, я еще вчера договорился бы о визите.

— Послушайте, — сказала Кейт. — Почему бы вам не пойти прогуляться? Мне, право, очень неудобно, но…

— Не стоит извиняться. А может, и тебе пройтись с нами хоть немного?

— Нет. Я должна оставаться здесь. Вдруг я ей понадоблюсь. А вы идите. — Кейт обняла Джиа и расцеловала ее в обе щеки. — Как чудесно было познакомиться с тобой. — Повернувшись к Джеку, она обняла и его.

Джек обвил сестру руками и притянул к себе. Он не помнил, чтобы когда-нибудь у них были такие отношения. Но как бы там ни было, ему не стоило ждать так долго. Все было хорошо, и должно было бы стать еще лучше, если бы не грызущий страх за нее.

— Ты уверена, что не хочешь пройтись с нами? Она сделала шаг назад и кивнула:

— Со мной все будет в порядке. Позвони мне завтра.

Джек сомневался, правильно ли он поступает, оставляя ее, но у него не было выбора. Он открыл дверь.

— Ладно. Так и сделаю. Первым делом. А у тебя есть мой домашний номер телефона. В случае необходимости звони. В любое время.

На кухне звякнула микроволновка. Соус из авокадо был готов.

9

Джек и Джиа спустились по лестнице.

— Ты видел, как изменилась Жаннет? — спросила Джиа. — Разве ты видел что-то более странное?

Он знал, что им обоим доводилось видеть довольно странные вещи, но…

— Ага. Чертовски загадочно. Мурашки по коже бегут.

— Не буду спорить, — сказала Джиа, когда они оказались на нижней площадке. Она взяла его под руку. — И кстати, почему ты никогда не говорил мне, что твоя сестра лесбиянка?

— Что? — Он был потрясен. Его старшая сестра, детский врач, мать двоих детей, — лесбиянка? Неужто Джиа рехнулась? — Как ты могла даже подумать такое?

— Ну, может, она и не вешает на стенки изображения Мелиссы Этеридж, но у нее целая коллекция дисков Крис Вильямсон, и если они с Жаннет не пара, то я готова снова выйти за Ричарда, когда он вернется.

Они оба знали, что ее бывший исчез с концами — словно его съели и переварили. Но Джиа-то была здесь.

Когда они, открыв дверь, вышли на ночной воздух, Джек сказал:

— Кейт не…

И тут все сошлось воедино. Конечно, так с ней и было. Кейт была человеком, который щедро отдает, но внезапно Джек осознал, что она никогда не брала отпуск на работе, а ее дети были на попечении старой подруги по университетскому клубу. Когда она говорила, что встречается с каким-то дорогим для нее человеком, то звона свадебных колоколов не было слышно. Это был не женатый человек, а женщина.

Повернувшись, Джек уставился сквозь стеклянную дверь вестибюля.

— Я не замечал. Как я мог не обратить на это внимание?

— Не сомневаюсь, что, если бы речь шла о другой паре женщин, ты бы все отлично понял. Но в голове ты не допускал и мысли, что у твоей старшей сестры может быть иная сексуальная ориентация. И пока Кейт не появилась бы верхом на мотоцикле, с бритой головой и татуировкой «сука на колесах» на руке, ты при всем старании ничего бы не замечал.

— Неудивительно, что со мной она вела себя очень осторожно. Словно ходила по яйцам, боясь раздавить их. Кейт… не могу осознать.

— Тебя это так волнует? — сказала Джиа. — Брось, Джек. Выговорись. А то ты все носишь в себе и мучаешься. Не стоит. Поговори со мной.

— О'кей. Волнует ли меня? Нет. Кем бы Кейт ни захотела быть, меня это устраивает. Но потрясен ли я? Да. Потому что никогда и ничего не замечал. Я же вырос при ней, Джиа. Ни следа, ни намека.

— По крайней мере, ты ничего не видел.

— Согласен. Я был ребенком и ничего не понимал. Но у нее всегда были ребята и… Джиа, как будто мне всегда казалось, что север вон там, — и вдруг он оказался югом. Может, мне стоит вернуться и поговорить с ней? Сказать, что я все знаю и все нормально. Может, в таком случае она расслабится в моем присутствии.

В большинстве случаев Джек отлично знал, что делать, но здесь он был откровенно растерян.

— Поскольку ты уж спросил, — сказала Джиа, — то да. В противном случае вы будете вечно увиливать друг перед другом: она будет скрывать, кто она такая, а ты будешь скрывать, что ты знаешь, что она скрывает. Но решать не мне. Только… что бы ты ни решил, оставь это до завтра. Тебе не кажется, что сегодня Кейт и так досталось?

Скользнув рукой по затылку Джиа, Джек притянул ее к себе и поцеловал в губы. Что бы он делал без нее?

— Спасибо.

Она запустила пальцы ему в волосы.

— Не самый лучший день для Наладчика Джека, м-м-м?

— Просто отвратный.

— Послушай, нянечка Вики будет при ней до полуночи. Мы можем вернуться к тебе и, может быть — только может быть, — если как следует подумаем, найдем способ, чтобы ты забыл о своих тревогах.

Прошла целая неделя. Джек был более чем готов.

— Я думаю, это будет просто чудесно…

Он заметил на другой стороне улицы женщину, которая стояла, глядя на дом. Не на них. Она смотрела поверх их голов. Казалось, она была в трансе. Лицо ее было неуловимо знакомо.

— В чем дело? — спросила Джиа.

— Глянь на ту блондинку. Вон там. Ты ее знаешь?

— Никогда не видела.

Джек проследил за направлением взгляда женщины, и ему стало не по себе, когда он определил, что она держит на прицеле западный угол третьего этажа здания.

— Она смотрит на квартиру Жаннет, — шепнула Джиа.

Джек снова посмотрел на женщину. На этот раз он узнал ее. Прошлым вечером в Бронксе она была на том сеансе… или что там у них было.

— Мне это не нравится, — сказал Джек. Тем более, что в квартире была Кейт.

— Посмотри туда. — Джиа кивком указала налево. — На углу.

Джек тут же заметил этого человека. Хотя он не опознал его — почти все участники того действа сидели спиной к нему, когда он заглядывал в окно, — он не сомневался, что и это член секты. Потому что и он пристально смотрел на квартиру Жаннет.

Сколько еще психов этим вечером бродят вокруг, задумался он, обводя взглядом квартал. Кроме этих двоих, больше никого не заметил.

Джек отошел к обочине, чтобы самому посмотреть на окна Жаннет, и увидел в одном из них силуэт человека. Между лопатками у него прошла легкая дрожь, словно прилетевшая с улицы Вязов. Из фриза сводчатого окна, усиливая его чувство растерянности, на него смотрела терракотовая голова с открытым ртом.

Затем тень в проеме исчезла. Джек быстро прикинул расположение комнат в квартире и решил, что это должен быть кабинет Жаннет. Она собирается выйти и присоединиться к этой парочке?

— Давай-ка отойдем отсюда, — сказал Джек, уводя Джиа из полосы света, падавшего из вестибюля, в тень.

И конечно же несколько минут спустя появилась Жаннет. Она пересекла улицу, присоединилась к этим двоим, и вся троица двинулась по направлению к Седьмой авеню.

— Как-то не по себе, — сказала Джиа. Когда она схватила его за руку и прижалась к нему, Джек почувствовал, что ее колотит. — Словно один из тех фильмов, которые ты заставлял меня смотреть. Куда, по-твоему, они идут?

— Держу пари — искать такси, чтобы добраться до Бронкса. — Но они его не волновали. Он думал о сестре. — Я проверю, что там с Кейт.

Он вернулся к дверям этого многоквартирного дома и нажал кнопку у таблички «Ж. ВЕГА». Три раза. Наконец Кейт ответила:

—Да?

— Кейт, это Джек. Я только что видел, как вышла Жаннет. С тобой все в порядке?

— Конечно. — Даже в этом маленьком динамике Джек слышал, что у нее хриплый от напряжения голос. — А что со мной может быть?

— Могу я подняться, Кейт? — Он посмотрел на Джиа в поисках поддержки, и она ответила сочетанием кивка и пожатия плеч. — Я бы хотел поговорить с тобой.

— Только не сегодня, Джек. Может, завтра. У меня был долгий день, и я не очень хорошо себя чувствую.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке, Кейт?

— Все отлично, Джек. Отлично.

Последнее слово она произнесла всхлипнув. У Джека сжалось сердце.

— Кейт…

Но она уже прервала связь.

Джек повернулся к Джиа и обнял ее.

— Я не могу этого вынести, — сказал он, притягивая ее к себе и прижимаясь щекой к щеке.

Она погладила его по спине.

— Я знаю, — шепнула она. — Ты из тех людей, которым все должно быть ясно, а тут ты ничего не понимаешь.

— Я даже не знаю, с чего начать.

— Пойдем домой. Утром все будет выглядеть по-другому.

— Ага.

Но он сомневался в этом.

Пятница

1

Когда Сэнди, размахивая утренней газетой, ворвался в квартиру, Бет на кухне заваривала кофе.

— Та-да-да! — заорал он, показывая первую страницу.

Вскрикнув, Бет бросилась к нему. Вчера она перетащила сюда кое-что из своей одежды; сейчас она была босиком, в маленьких тугих шортах и майке и выглядела так привлекательно, что Сэнди захотелось схватить ее и сжать в объятиях, но она выхватила у него газету и, держа таблоид на расстоянии вытянутой руки, уставилась на заголовок из двух слов, напечатанный таким крупным шрифтом, что его можно было читать с другой стороны квартала.

СПАСИТЕЛЬ ЗАГОВОРИЛ!

— «Эксклюзивное интервью Сэнди Палмера для „Лайт“! — прочитала она текст, набранный италиком вдоль всего обреза полосы. — Сэнди! Твое имя на первой странице!

— Я знаю, знаю! Ну не здорово ли?

— Потрясающе! Я должна прочесть! — Она открыла третью страницу. — «Зови меня как хочешь, — сказал человек, которого назвали Спасителем. — Единственное, чего я тебе не скажу, — это мое имя». — Она подняла на него глаза и улыбнулась. — До чего классное начало!

Пока Бет читала, Сэнди прошел в первую комнату. Он не мог ни сидеть, ни даже стоять на месте. Каждый нерв в теле радостно пел, а в желудке так кололо, что его чуть не вытошнило от возбуждения. Сегодня, вне всяких сомнений, лучший день в его жизни, а лучшим моментом в нем было, когда он остановился перед газетным стендом и воззрился на первую полосу. Оцепенев, он стоял не менее минуты, не в состоянии даже запустить руку в карман за мелочью и купить газету. И в течение этой минуты он был свидетелем, как один человек за другим пропускали и «Таймс», и «Ньюс», и «Пост» и покупали «Лайт».

Меня. Мой «Лайт»

Он был чертовски убежден, что заслужил это. Вчера он еле живым добрался домой после того, как его безжалостно поджаривал Джордж Мешке и другие редакторы; затем появился Маккейн и устроил Сэнди экзекуцию на электрическом стуле. Он обстреливал его вопросами со всех сторон, явно надеясь поймать Сэнди на противоречиях. Детектив давил так, что Сэнди чуть не сломался.

— Я что, на допросе? — наконец заорал он. — Все, что я сделал, — ответил на этот чертов звонок! С каких пор это считается преступлением?

Эти слова заставили Мешке прийти к нему на помощь. Он сказал Маккейну, что их вполне устраивает достоверность истории, которая утром появится в печати. И Маккейн неохотно сдался.

— По крайней мере, мы знаем, что он был «морским котиком», — сказал могучий детектив. — Или, по крайней мере, он так утверждает. Если не хвастается. Но через подготовку «морских котиков» прошло не так много народу. Подключим военно-морской флот.

Он выдавил обещание, что Сэнди не будет упоминать марку и модель оружия Спасителя, и вылетел из редакции.

Но кроме первой полосы, кроме интервью, налицо был и тот факт, что «Лайт» впервые за свою пятидесятилетнюю историю отпечатал на неделе второй тираж. Газета связалась со своими рекламодателями, собрала все отложенные материалы о ресторанах, книгах и театрах и разместила их на последних страницах, чтобы возместить расходы по выпуску. Затем связалась с распространителями и договорилась о доставке специального выпуска, который вчетверо превышал обычный объем.

Это все из-за меня. Это я дал газете ход.

— Потрясающе! — сказала Бет, опуская газету и уставившись на него большими карими глазами. — Значит, сегодня все мы живы лишь благодаря уголовно наказуемому деянию. Ну просто нет слов! Потрясающе!

— Тебе понравилось? Ты думаешь, это хорошо написано?

Сэнди томительно ждал ее ответа. Бет восторгалась им, она занималась с ним любовью, но он хотел, чтобы она и уважала его.

— Абсолютно! Должно быть, так странно было слышать его голос по телефону. Я хочу сказать, он же спас наши жизни. Хотела бы я увидеть и запомнить, как он выглядит. А ты?

Этот вопрос обеспокоил Сэнди и поставил его в тупик. Он умирал от желания рассказать Бет о встрече со Спасителем и прошлой ночью пару раз ловил себя на том, что готов проговориться. Он боялся, что если в ближайшее время кому-нибудь не признается, то просто взорвется.

Но он не мог рисковать. Даже с Бет. Если она проговорится, он попадет в тяжелое положение. Может, он расскажет ей попозже, когда страсти утихнут. Или побережет историю для своей книги о Спасителе; это же будет колоссальный ход, когда он сможет рассказать, что на самом деле сидел лицом к лицу и разговаривал с этим загадочным человеком.

— А что бы ты сделала, если бы вспомнила его? — спросил Сэнди.

— То есть если бы кто-нибудь загипнотизировал меня и я бы вдруг вспомнила его лицо? — У нее загорелись глаза. — Эй! Да я бы могла использовать это в своем фильме!

Она кинулась к столу, который служил ему письменным, и набросала в блокноте несколько строк.

— Но если бы ты вспомнила, — повторил он, — что бы ты стала делать?

Бет посмотрела на него:

— Говоря по правде, не знаю. Вчера я была готова все рассказать миру. Но всего несколько минут назад, пока тебя не было, я на одном из каналов наткнулась на фильм «Убить пересмешника». Мой любимый черно-белый фильм, который я смотрела пару десятков раз. Там есть сцена, когда Скаут и Джем в лесу подверглись нападению, но кто-то, кого они не знали, убил нападавшего. Выяснилось, что это был Бо Ридли. Но Аттикус решил никому не говорить, потому что огласка может разрушить жизнь Бо. Это меня поразило: а что, если Спаситель как Бо Ридли: безобидный отшельник, который появился, когда в нем возникла необходимость, но чью жизнь может погубить огласка.

— Этот парень не так уж безобиден, — сказал Сэнди. — И конечно же никто по ошибке не спутает его с пересмешником.

— Может, и нет, но… — Бет пожала плечами. — Как он разговаривал?

— Нормально. Никакого акцента у него я не заметил. — Тут он не врал. Сэнди посмотрел на часы. — Меня ждут в конторе.

Сэнди решил зайти в «Лайт», чтобы опять оказаться в центре внимания. Он предполагал, что кое-кто из репортеров, особенно старшего поколения, будет ревновать, но надеялся, что большинство все же порадуется за него. Еще один круг почета с рукопожатиями и похлопываниями по спине ему не помешает. На этот раз, когда его не ждет необходимость писать интервью, он сможет расслабиться и повеселиться.

Кроме того, уйдя, он не должен будет и дальше врать Бет.

— О'кей, — сказала Бет. Она показала на его стол. — Ты не против, если я воспользуюсь твоим компьютером и кое-что запишу для своего фильма?

— Конечно. — Сэнди окинул взглядом хаос записок, газетных вырезок, конвертов, папок, футляров от лазерных дисков. — Если сможешь найти клавиатуру.

Бет хихикнула, когда стала рыться в этом мусоре.

— Не сомневаюсь, она где-то здесь. — Взяв какой-то конверт, она заглянула в него. — Тут что-то важное?

— Да! — громче и быстрее, чем сам хотел, отреагировал Сэнди. Он знал, что это за конверт: в нем хранились распечатки портрета Спасителя. Он сделал попытку засмеяться и с деланой небрежностью выхватил конверт из рук Бет. — Заметки для будущей статьи. Редактор убьет меня, если с ними что-то случится.

Бет слегка обиделась:

— Я с ними ничего не сделаю.

— Шучу. — Он скрестил руки на груди, прижав конверт к бьющемуся сердцу. — Чувствуй себя как дома. В полном смысле. Можешь делать все, что хочешь.

Спаситель был прав. Эти отпечатки налагали на него ответственность. Вчерашний разговор с Маккейном дал ему понять, как отчаянно детектив старается добраться до Спасителя. Если он найдет его, всем эксклюзивам придется сказать пока-пока.

Не было и вопроса — распечатки должны исчезнуть. В любом случае он не видел, что с ними еще Делать. Если ему понадобится еще экземпляр, то придется лишь вытащить «идентификационный набор» из компьютера «Лайт» и распечатать его.

Бет взяла со стола газету и снова уставилась на заголовок.

— Я все еще не могу поверить, как нам повезло, что человек с такой подготовкой оказался в этом поезде и в нашем вагоне. Я все думаю, как была бы рада встретить его… ну, ты понимаешь, обнять его и сказать спасибо, но, прочитав статью, я уже не так уверена.

— Почему?

— Ну, он не похож на человека, которому нужны теплые объятья.

— Да, он не таков. — Сэнди вспомнил убийственное выражение его глаз. — Фактически… — Смутное ощущение превратилось в подозрение. Он замолчал, стараясь полностью осознать его.

— Что? — напомнила о себе Бет.

— Я пытаюсь понять, многому ли из его рассказа можно верить.

— Ты думаешь, он врал?

— Не во всем. Я совершенно уверен, что та часть, где он говорил, что служил в «морских котиках», — чистая правда. Вспоминаю, как один из копов там, на месте, сказал, что у второго стрелявшего чувствовалась отличная подготовка, но вот относительно секретной работы для правительственных учреждений… вот тут я сомневаюсь. Он намекнул, что действует под прикрытием и если его узнают в лицо, то это разрушит легенду. А что, если он не под прикрытием? Что, если он скрывается по какой-то другой причине?

— Например?

— Например, он в розыске.

— Если это и так, надеюсь, его никогда не поймают.

— Если даже и поймают, честное слово, я его вытащу.

— Ты? Я и без того, Сэнди, считаю тебя выдающейся личностью, но, ради бога, как ты это сделаешь?

Он ухмыльнулся:

— Подниму людей. Перо могущественнее, чем меч, моя дорогая. Никогда не надо недооценивать силу прессы.

2

— Это наш парень, Стэн.

Только не снова, подумал Стэн, отрываясь от пончика с повидлом.

Этим утром они вернулись к Моше и устроились за своим привычным столом. Джой был скрыт страницей «Лайт» с кричащим заголовком, и на виду оставались только его руки. Обе. В это утро Джой не стал прятать руку со шрамом.

— Где это сказано?

Джой опустил газету. На одутловатом лице блестели черные глаза.

— Вот здесь, где он говорит, что работает по свободному найму для правительственных организаций, но не сказал ни на какие, ни что он для них делает.

— Ну и?..

— Прикинь, Стэн. — Склонившись к нему, Джой понизил голос: — Может, Контрольное бюро[13] проследило кое-какие детали одного из наших маленьких устройств до той точки, где оно стало подозревать нас, но дело у них так и не выгорело. Тогда они наняли этого бывшего «морского котика», чтобы найти наше хранилище и взорвать его. Что и случилось. Что в таком случае первым делом предпринимают местные? Конечно, звонят в бюро. Банг! Они своего добились. Сработали.

Стэн задумался. У него было чувство, что, поскольку события в Вако[14] произошли не так давно, бюро поостережется поджигать или взрывать здания. Но если эту работу сделает человек со стороны, кто-то, кого нельзя будет связать с ними…

— Это было бы незаконно, Джой, — невозмутимо сказал он. — Я не могу поверить, что наше правительственное агентство может пойти на такое.

Джой ухмыльнулся:

— Ну да, конечно. Но знаешь, что мне пришло в голову?

— Так что тебе пришло в голову?

Джой извлек из нагрудного кармана рубашки газетную вырезку и разложил ее на столе. Стэн узнал статью из предыдущего номера газеты — рассказ очевидца. Джой ткнул пальцем в фотографию автора.

— Видишь этого типа? Тот самый, кто сегодня рассказывает о своем разговоре с этим гребаным Спасителем. И вот что я думаю — стоит поболтаться у конторы «Лайт» и посмотреть, что это за кусок дерьма.

— То есть ты хочешь выследить его? — Похоже, это пустая потеря времени.

— Ага. А почему бы и нет? Уж лучше, чем сидеть в сортире, как я называю свою сегодняшнюю жизнь.

Но разве это не так? Для них обоих.

Чем больше Стэн думал об этой идее, тем больше склонялся к мысли, что Джою это пойдет только на пользу. Пусть даже он окажется с пустыми руками — как у него в большинстве случаев и бывало, — по крайней мере, будет чем-то занят, вместо того чтобы целыми днями сидеть на стуле в мусорном ящике их квартирки, вперившись в телевизор.

— Может, я составлю тебе компанию, — сказал Стэн. — Просто чтобы подстраховать тебя.

Он бросил эти слова небрежно, но на самом деле был совершенно серьезен. В эти дни Джой напоминал кусок пластиковой взрывчатки. И трудно было сказать, что послужит искрой в детонаторе.

3

— Выглядишь ты ужасно, — сказала Кейт своему отражению в зеркале ванной. Бледная, темные круги под глазами… по крайней мере, нет конъюнктивита. Она допоздна с тревогой думала об аденовирусе — вот и симптомы бессонницы.

Она посмотрела на ладонь. Крохотный след от укола уже исчез. Два дня, когда эта точка воспалилась и болела, она опасалась, что у нее какое-то заражение. Но сегодня от болей не осталось и следа.

А вот об усталости этого не скажешь. Она не сомневалась, что причиной ее были сны. Прошлой ночью ей достался самый странный из всех. Всю ночь она летала над пространством, усыпанным монетами — пенни, никели, даймы и четвертаки, — все размерами со стадион. А в голове у нее гудела сумятица голосов, большей частью незнакомых, кроме голоса Жаннет и, похоже, Холдстока. Они, приближаясь и удаляясь, звали ее по имени.

И тут сон прервался.

Она услышала, как вошла Жаннет и прямиком направилась в свою комнату.

А ее ждало очередное утро в состоянии полной измотанности — физической, душевной, эмоциональной.

Какая-то часть ее существа хотела сбежать. Эмоциональные оскорбления со стороны Жаннет — она вела себя так, что оскорбительны были даже молчание и равнодушие, — все это было больше, чем Кейт могла вынести. Но она продолжала убеждать себя, что это не Жаннет. Ее мозг поражен, и подлинное «я» Жаннет отчаянно взывает о помощи. И Кейт держала здесь лишь необходимость спасти настоящую Жаннет.

Жужжание зуммера… она открыла дверь ванной. Это из вестибюля. Кто-то внизу хочет зайти. Жаннет перестала отвечать на любые звонки — в дверь, по телефону, — так что Кейт знала, что ответить придется ей.

Ради бога, кто это может быть, подумала она, нажимая кнопку звонка.

—Да?

— Кейт, это Джек. Нам надо поговорить.

Надо ли, опять подумала она.

— О'кей. Поднимайся на кофе.

— Ты не могла бы спуститься? Зайдем к Эндрю или куда-нибудь еще.

У Джека был такой серьезный голос. Что у него на уме?

— Дай мне что-нибудь накинуть.

Через несколько минут она в джинсах и свитере спустилась в вестибюль здания. Жаннет она оставила записку с сообщением, куда идет. Впрочем, Жаннет это не интересовало.

Она увидела, что Джек, тоже в джинсах, но во фланелевой рубашке, ждет на тротуаре. Видно было, что и он не отдохнул толком. Встретив Кейт, он обнял ее.

— Я знаю о тебе и о Жаннет, — тихо сказал он, — но это, черт возьми, ровно ничего не меняет. Ты моя сестра, и я люблю тебя.

Внезапно Кейт поняла, что она прижимается лицом к его груди и плачет, захлебываясь сдавленными рыданиями. Она пыталась взять себя в руки, но рыдания не прекращались.

— Все в порядке, Кейт, — ласково проговорил он. — Ничего не бойся. Ни одна живая душа…

Высвободившись, она вытерла глаза.

— Я плачу не поэтому. Я так рада, что ты знаешь. Ты не представляешь, какое это облегчение — перестать скрывать от тебя, рассказать хоть кому-нибудь…

— Ох… да ладно тебе. Я провел полночи, прикидывая, как бы получше тебе это сказать. Я не знал, как ты отреагируешь. Я…

Она привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Ты поступил как нельзя лучше.

Кейт постояла еще несколько секунд, прильнув к брату. У нее кружилась голова от облегчения. С сердца спала та тяжесть, которую она несколько лет носила в себе.

— Давай погуляем, — предложил он. — Я еще не напился кофе.

— Но дай мне еще раз услышать эти слова, Джек, — сказала она, когда рука об руку они шли к Седьмой авеню. — Неужели моя порочность в самом деле ничего не изменит в твоем отношении ко мне… или ты просто успокаиваешь меня?

Он скорчил гримасу:

— И вовсе ты не порочная.

— Еще какая.

— Ничего подобного. Когда я слышу слово «порочная», то представляю себе толстую бабу в комбинезоне и сапогах, с лохмами на голове, которая выражается только матом.

Она засмеялась:

— О таких мужеподобных созданиях речь больше не идет. Просто мы сами так себя называем. Как говорит Жаннет: «Возвращаем слову его значение». — Вспомнив выражение Жаннет, Кейт ощутила прилив грусти. — Но ты не ответил на мой вопрос.

— Ладно. Вопрос, насколько я понимаю, заключается вот в чем — поскольку я каждодневно вру о себе всем напропалую, как ты можешь быть уверена, что тебе я говорю правду?

— И вовсе не…

— Или, может быть, я из тех либералов, которые политкорректно удирают от разговоров на эту тему?

Неужели она обидела его?

— Джек…

— Давай хоть кое-что выясним раз и навсегда, Кейт. Я не поклонник политкорректности и не либерал. Кроме того, не консерватор, не демократ и не республиканец. Я исхожу из одного принципа: твоя жизнь принадлежит тебе. И это означает, что ты вольна делать с ней все, что хочешь, пока это не мешает свободе других людей распоряжаться своей жизнью. Это означает, что твое тело принадлежит тебе и ты можешь делать с ним все, что захочешь, — прокалывать, накачивать наркотиками, сжигать. Твое дело. То же самое и с сексом. Пока тебя к нему силой не принуждают, меня не касается, как ты им занимаешься. Я не должен ни обвинять, ни оправдывать, потому что это не моя жизнь. Она твоя. В той же мере я не должен ни понимать, ни объяснять. Чего, кстати, я не делаю.

Когда он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, Кейт вскинулась:

— Но это не говорит мне, что ты чувствуешь.

— Чувствую? Ты хочешь услышать, как я изумлен и потрясен? Если бы ты всю жизнь вела себя как мальчишка-сорванец и никогда не бегала бы на свидания, я бы еще понял… Но у тебя появлялся один бойфренд за другим.

— Верно. Но ни одного постоянного.

— Это так важно?

— Тогда я так не думала. А вот сейчас думаю. Они нашли уютное местечко на Седьмой улице — «Греческий уголок». Она не увидела за стойкой никого, кто хоть бы отдаленно напоминал грека, но тут стоял запах хорошего кофе. Они заняли столик в огромном стеклянном пузыре, который под лучами солнца мог стать настоящей жаровней. Джек вздохнул:

— Говоря по правде, Кейт, я не понимаю однополых отношений. Я знаю, они существуют, и принимаю их, но мне они чужды. Они меня не заводят. Но тут речь идет о тебе, Кейт.

— Ты не мог бы удивиться больше, чем я сама. Но так получилось. Со мной. И я ровно ничего не могу сделать.

— Но как? Когда? Где? Почему? Вот тут ты мне помоги, Кейт. А то я в полном недоумении.

— Да я и сама пытаюсь понять, Джек. Ты хочешь знать когда? Когда я поняла? Сама не знаю. Ребята-геи, кажется, осознают это раньше. С женщинами не так просто. Наша сексуальность непостоянна, текуча — это не мое выражение, я где-то прочитала. Но это правда. У женщин гораздо более интимные отношения друг с другом. Конечно, девчонкой мне нравились ребята. Мне нравились свидания, нравилось, когда за мной бегают, ухаживают. Но знаешь, что мне нравилось больше всего? Посиделки в ночных рубашках.

Джек закрыл глаза.

— Только не говори мне, что девчонками вы устраивали лесбийские оргии в нескольких футах от моей спальни, а я ничего не знал.

Кейт легонько ткнула его ногой под столом.

— Не ори так громко, Джек. Успокойся, ладно? Ничего не происходило. Конечно, были разные контакты — бои на подушках, щекотание, хихиканье, спанье втроем на одном матрасе или вдвоем под одеялом. Словом, это было нормальное поведение для девочек — но не для мальчиков.

— Готов согласиться.

— И нормальное для меня. Мне нравилась близость с другими девочками, эта интимность, и, может, я любила это больше, чем другие, но никогда не связывала с сексом.

— Когда же это случилось?

— То есть когда я поняла, что порочна? Джек набрал в грудь воздуха.

— Опять это слово.

— Привыкай. Я выяснила примерно два года назад.

— Два года? То есть раньше ты никогда…

— Ну, это чуть не случилось во Франции… помнишь, я девчонкой провела год за границей…

— Мне ужасно не хватало тебя.

— Неужели? Приятно слышать. Я не имела понятия.

— Большие мальчики не плачут.

— Ну да, стыдно. Но, как бы там ни было, я почти или очень близко познакомилась с этим, но потом практически не вспоминала, потому что к таким вещам во Франции относятся по-другому. Ты помнишь песню Йони Митчелла «Во Франции они целовались на главной улице»?

— Смутно.

— Ну, так это правда. Во Франции девушки целуются на улице — обыкновенные нормальные девушки. Они целуются, обнимаются, гуляют под ручку, рука в руке. Там это считается совершенно нормальным.

Стоял февраль, ее звали Рене — темные волосы, темные загадочные глаза, высокая, длинноногая; ей было двадцать два года, на год старше Кейт. Она пригласила ее провести день в родительском имении в Рюи-де-Дом. Болтая, они вдвоем вволю погуляли по соседним полям. Когда хлынул ливень, Рене терпеливо слушала корявый французский Кейт. Когда они наконец добрались до пустого дома, то промокли до костей и замерзли. Стянув мокрую одежду, завернулись в огромный плед и, дрожа, уселись перед огнем.

Правая рука Рене скользнула по плечам Кейт и притянула ее поближе… чтобы было теплее, сказала она.

И это было хорошо, потому что Кейт уже стала думать, что никогда в жизни больше не согреется.

У тебя такая холодная кожа, сказала Рене. И начала растирать Кейт спину… чтобы разогреть кожу.

И это сработало. Только несколько движений, и Кейт охватило жаром. В ответ она тоже стала массировать гладкую спину Рене; кожа у нее была нежной, как у ребенка. Длинные руки Рене дотянулись до бока, наконец, коснулась груди. Кейт чуть не задохнулась от непередаваемо острого ощущения, когда пальцы стали ласкать ей соски, и затаила дыхание, чувствуя, как губы Рене приникли к ее шее, а руки уже ласкают живот. Ей казалось, что где-то глубоко внутри разгорается пожар…

И тут снаружи донесся звук шин по гравию — с рынка приехала мать Рене с ее маленьким братом, чтобы заняться приготовлением обеда. Кейт решительно стряхнула с себя оцепенение, и из комнаты Рене донесся сумасшедший хохот, пока хозяйка подбирала гостье сухую одежду. Они спустились вниз, чтобы поздороваться с матерью Рене… и никто из них больше никогда ни словом не вспоминал этот день.

— Что значит «чуть не случилось»? — спросил Джек.

— Подробности не важны. Все это ушло в подсознание — или, может, я сама его туда загнала. Я сама толком этого не понимала, — но главное, что, когда я позволяла себе вспоминать, мне казалось, что со мной произошел странный, но интересный эпизод. Кроме того, я была свободной белой женщиной без малого двадцати одного года, и на дворе стояли семидесятые, когда было так здорово экспериментировать со своей жизнью. Я столкнулась с лесбийскими отношениями, но знала, что не была лесбиянкой. И пошла дальше.

— В медицинскую школу.

— Где встретила Рона. Он был симпатичным, тонко чувствующим человеком, у нас было много общего: происхождение из рядов среднего класса, похожие семьи, и оба мы были нацелены на медицинскую карьеру. Он так сходил с ума по мне, что, казалось, мы идеально подходим друг другу. Я любила его, может, не так сильно, как он меня, но нас неподдельно тянуло друг к другу, и предполагалось, что я выйду за него замуж. Что я и сделала. Рон был хорошим парнем. Многие женщины, которые в прошлом были замужем и развелись, рассказывают жуткие истории об оскорбительных отношениях в браке. У меня их не было. Я не могу сказать, что развелась из-за плохого отношения к себе. Скорее, это я плохо относилась к нему.

— Как я слышал от отца, он обманывал тебя.

— Я не могу его осуждать. После рождения Элизабет я потеряла интерес к сексу. В этом нет ничего необычного, и со временем это проходит, но у меня это длилось и длилось. У нас с Роном долго был счастливый брак. Я была хорошей женой, а он хорошим мужем. Но шло время, и я все меньше и меньше чувствовала полноту жизни. Ужасные слова, но они точно описывают, что со мной происходило. Что-то ушло, Джек, и я не знала, что именно. Пока не встретила Жаннет.

— Ты хочешь сказать, сивиллу?

— Пожалуйста, не говори так, Джек, — сдерживая вспышку гнева, сказала она. — Ты не знал ее до этой истории с вирусом. Она самая восхитительная личность из всех, кого я встречала.

— Ладно. Прошу прощения. Ты права. Я знаю лишь безумную Жаннет. И тем не менее — стоило ли из-за нее вносить такую сумятицу в свою жизнь?

— Джек, ты не можешь представить, какой я была. Я забыла о всех радостях жизни. Я навещала родителей, неплохо справлялась с материнскими обязанностями, но быть хорошей женой мне не удавалось. Рон — хороший человек, внимательный любовник, но, что бы он ни делал, все было плохо. Я не давала Рону того, в чем он нуждался, и наконец он ушел. Я не осуждаю его, он сам ругает себя. И это разбивает мне сердце. Ведь мы были прекрасными друзьями. Он думает, что разрушил наш брак, но на самом деле разрушила его я.

— Ты или Жаннет?

— Я не знала ее до того, как мы с Роном расстались. Мое педиатрическое отделение решили компьютеризировать, а я ровно ничего не знала о компьютерах. Ими занимались Рон и дети, а меня это никогда не привлекало. Но тут я поняла, что надо поторопиться, и, увидев объявление, что в местном отеле «Мариот» проходит набор на компьютерные курсы для женщин-новичков, я на них записалась.

— Дай-ка мне прикинуть: и вела их Жаннет.

— Она, как программист, по совместительству работала и в фирме, которая проводила семинары по всей стране. Жаннет составила свой собственный курс, рассчитанный только на женщин, которые жутко боятся компьютеров. Для нее это было важно, потому что, по ее мнению, женщины не имели права оставаться в стороне от компьютерной революции.

Кейт почувствовала, как при этом воспоминании у нее сжалось горло.

— Тебе стоило бы увидеть ее, Джек. Она была просто восхитительна. Стоило ей войти в комнату, как она полностью овладевала присутствующими. Она вела себя легко и раскованно, но мы чувствовали, что она искренне заботится о нас. Кроме того, она была такая веселая, Джек. Я понимаю, сегодня в это трудно поверить, но она буквально очаровала нас рассказами, как по телефону решала проблемы с компьютерами.

— То есть возникло что-то вроде мгновенной химической реакции?

— Я не могла оторвать от нее глаз. Она предпочитала носить теннисные рубашки, брюки и сандалии; тогда волосы у нее были короче, и она куда больше, чем сейчас, напоминала мальчишку, но в то время я списывала это на ее увлеченность компьютерами. Не могу сказать, что влюбилась в нее, но когда в первый вечер класс разошелся, я была настолько захвачена ее личностью, что не могла смириться с мыслью, что сейчас мы расстанемся и я пойду домой. Мне хотелось чего-то большего. Я подошла к ней и спросила, дает ли она частные уроки…

Жаннет с легкой улыбкой в уголках губ долго рассматривала ее.

— Какие уроки?

— Ну, м-м-м… компьютерные. — Ну и вопрос. — Мне нужно что-то вроде ускоренного курса.

— Почему бы не поговорить об этом за обедом?

Кейт понравилась эта идея. Дети дома; она оставила им деньги на пиццу. Обед с этой восхитительной женщиной куда предпочтительнее, чем ломтик или два пиццы по возвращении домой. Она только должна сообщить, что вернется позже, чем предполагала.

— Звучит заманчиво, — сказала она. — Но первым делом я должна позвонить.

Они расположились в итальянском ресторанчике при отеле. Жаннет начала со светлого пива, а Кейт — с коктейля «Манхэттен». Жаннет запротестовала, когда Кейт заказала телятину, и попросила принести спагетти «Путанеска». За едой, распив бутылку кьянти, Жаннет задала кучу вопросов, а Кейт дала кучу ответов.

Когда с обедом было покончено, она пригласила Кейт к себе, где можно с помощью ноутбука выяснить, много ли она знает и что еще ей надо усвоить. Прекрасная идея. Рядом с этой женщиной Кейт чувствовала себя так тепло, так уютно, что хотелось, чтобы этот вечер никогда не кончался.

В комнате Жаннет, куда она вошла, было темно, если не считать мерцающего экрана ноутбука. Она двинулась к нему, но так и не добралась. Руки сжали ее предплечья, развернули, и теплые губы нашли ее. Кейт оцепенела, инстинктивно съежилась, но затем уступила этим губам. Руки Жаннет переместились с плеч к пуговичкам ее блузки, расстегивали, спускали блузку с плеч. Она была так настойчива, что ее желанию нельзя было сопротивляться. Да Кейт и сама не хотела отвергать ее или сопротивляться растущему в ней жару, потому что ее переполняли новые ощущения, которых она никогда не испытывала.

Она позволила Жаннет отвести ее к постели, позволила уложить себя на цветастое покрывало и почувствовала, что ее уносит в места, где она никогда не бывала, в другую реальность. И в следующие два часа она получила свой первый частный урок от Жаннет — но не в компьютерном деле, — она как опытный терпеливый преподаватель вела ее по путям тепла и влаги.

— Одно повлекло за собой другое… мы стали любовницами. Затем партнерами. И я начала вести двойную жизнь. Жаннет сказала, что ее сексуальность сразу же выделила меня из всего класса, — она называла меня «лесбиянкой из Трентона», — но не догадывалась, что была у меня первой.

— Но она тебя устраивала? — спросил Джек, и она увидела в его глазах подлинную озабоченность.

— Не думаю, что когда-либо испытывала больше счастья или острее чувствовала… вообще. Жаннет была для меня просто чудом. Она так тонко понимала меня. Она была моим проводником в том мире, о существовании которого я не догадывалась, а я сглаживала кое-какие острые углы ее характера и учила более широкому взгляду на мир.

После кофе и рогаликов они выбрались из «Греческого уголка» и пошли в городской сад, который тянулся вдоль Седьмой авеню.

— Куда ты пойдешь отсюда? — спросил Джек, когда они пробирались сквозь листву.

Вдоль обочины стояли горшки с разнообразной зеленью — от гевей и огромных папоротников до маленьких королевских пальм. На переднем плане бушевало разноцветье красок — красных, желтых, синих, пурпурных, — а за ними, еле просвечиваясь сквозь запотевшее стекло, лежал ярко-зеленый кусочек влажных джунглей.

На прошлой неделе Кейт сорвала бы несколько цветов для квартиры, но только не сегодня… у нее было не то настроение, чтобы заниматься цветами.

— Через два года, когда Лиззи кончит колледж, я все расскажу детям и Рону. После этого новости быстро дойдут до моих пациентов, и ты понимаешь, что начнется. Добрая часть их отшатнется от меня. Трентон, может быть, и столица штата, но по сути это маленький городок. Люди решат, что им не стоит поручать своих детей, особенно девочек, педиатру-лесбиянке. Тем более, что в том же заведении есть еще пять нормальных врачей. И к тому же мои коллеги вряд ли обрадуются.

— Так переезжай в Нью-Йорк, — сказал Джек, кладя ей руку на плечо. — Тут есть масса детей, родителей которых не волнует, как ты проводишь свое свободное время. Здорово будет жить рядом с тобой.

Она прислонилась к нему:

— Ты не представляешь, как я ценю возможность вот так поговорить с тобой. Прости, что так все получилось. Пойми меня: любовь, которая не осмеливалась заявить о себе, невозможно заставить замолчать. Но я так долго все таила в себе, что сейчас чувствую себя… такой одинокой.

— Но ведь у вас с Жаннет должны быть друзья. Я знаю, что тут есть большое сообщество геев…

— Да, но я сорокачетырехлетняя баба, которая не вписывается в их компанию. Рядом с юными лесбиянками, с девицами двадцати с чем-то лет, которые еще подростками занимались этим, я чувствую себя отверженной, парией. Они считают, что мы не из их компании, и всем, кому это не нравится, говорят: а пошел ты на…

— Куда? — улыбнулся Джек. Ты сказала: «Пошел на…»

— Мне всегда было трудно произносить эти слова.

— Потому что ты нормальный человек. И всегда была им.

Кейт вздохнула. Это правда. Она не выносила ругательств.

— Во многих смыслах я и остаюсь нормальным человеком. Нормальная лесбиянка — можешь ты представить такое? Ходячая нелепица, оксюморон. Родилась нормальной, и обречена на смерть из-за своей убийственной нормальности. Я всегда старалась быть хорошим примером — для тебя, когда ты рос, а потом для Кевина и Лиз.

— Что у тебя и получалось, — мягко сказал он. — И вижу, что и сейчас получается.

— Я не хочу ни менять мир, ни вступать в какое-то движение. Просто я хочу быть сама собой. Мне понадобилось так много времени и стараний, чтобы понять это, что сейчас я хочу только расслабиться и отдохнуть. И пока рядом есть Жаннет, меня совершенно не волнует, что думают другие. Мы уже не в том возрасте, чтобы красоваться в гей-клубах; мы лишь раз как-то выбрались пообедать, но большей частью мы сами готовим и радуемся возможности побыть наедине.

— Когда не приходится специально одеваться и выбираться в город, чувствуя себя как в фильме с Марлоном Брандо «Дикарь»?

— Чувствовать себя симпатичной лесбиянкой — этого более чем достаточно в моем наборе отклонений.

— Кончай говорить о своих отклонениях.

— Я имею в виду несоответствия норме. Это то, чем мы, ненормальные, занимаемся.

— Тут уж с твоими эмоциями ничего не поделаешь. Но если ты никому не приносишь вреда…

— По крайней мере, пока этого не случалось. Но когда наконец я все расскажу… кто знает? — Кейт покачала головой. — Все это из-за хромосомы… одной проклятой хромосомы.

— То есть имеется такой ген?

— Может быть. Но я говорю об Y-хромосоме, о той самой, которая делает тебя мужчиной. У нас, женщин, две Х-хромосомы, но если бы я могла поменять одну из них, сменить X на Y, мои чувства к Жаннет можно было бы считать совершенно нормальными.

Джек тихо присвистнул:

— Господи Иисусе. По-твоему, вот из-за чего вся эта неразбериха?

— Именно. Всего одна хромосома. С ней я не мучилась бы этими жуткими страхами, не боялась бы, что люди узнают.

Он потряс ее за плечо.

— Подумай вот о чем. Ты собираешься рассказать и отцу?

Кейт поежилась. Она не представляла, как отреагирует отец. Она любила его. Они всегда были близки, но это ей и в голову не приходило. В его мире не было лесбиянок. Какими словами может она поведать, что его единственная дочь — одна из них?

— Я еще не решила — рассказать ли ему до детей или после. Но в любом случае ты понимаешь, как его это потрясет.

— Расстроится или полезет на стенку? Засмеявшись, Кейт обняла Джека.

— И то и другое.

Она полюбила нового Джека. От него шло ощущение силы и удачи. До чего чудесно быть рядом с ним. Все становится легко и просто.

Оглядевшись, Кейт поняла, что они вернулись к «Арсли». Она слегка боялась подниматься наверх и встречаться лицом к лицу с Жаннет. Какая она сегодня?

— Хочешь, я поднимусь с тобой? — спросил Джек.

Он что, читает мысли?

— Я не против.

Она открыла входную дверь, но остановила Джека в холле. Он должен совершенно четко понять одну вещь.

— Никто не должен знать, о чем мы говорили с тобой, Джек. Никто — пока и Кевину, и Лиз не исполнится восемнадцать лет. Это нужно не столько мне, сколько им.

— О'кей, конечно, но…

— Никаких но, Джек. Рон ничего не знает, и я даже не догадываюсь, как он отреагирует. Он хороший человек, я думаю, он все поймет, но ничего нельзя знать заранее. Если он решит, что его мужское начало потерпело урон, он может попытаться воздействовать на меня через детей. Пока мы совместно воспитываем их, но он может подать в суд — мол, я лесбиянка и не могу быть матерью…

— Не может быть.

— Это случается сплошь и рядом, Джек. Суды непримиримо относятся к лесбиянкам. Но если даже Рон смирится, как насчет Кевина и Лиз? Новость мгновенно распространится по школе, а ты же знаешь, как жестоки могут быть дети. Юность — вообще нелегкий период. И я не могу увеличивать груз, который лежит на них. Когда они оба будут в колледже, я сяду с ними и все им расскажу. До той поры я должна буду молчать. Как и ты.

— Я? — удивился он. — Что за?..

— Да, ты. Ты, как и я, ведешь двойную жизнь. На людях у тебя одно лицо, но есть и другое — облик того самого Наладчика Джека, который ты скрывал все эти годы от отца, от Тома, от меня и, уверена, от полиции, потому что ясно как день — кое-что из твоих дел далеко от законности. И у тебя есть свои тайны, Джек.

Он посмотрел на нее и кивнул.

— Никогда об этом не думал, но, скорее всего, так и есть. Если не считать, что я всегда остаюсь самим собой. Всегда.

— Расскажи мне о себе.

Он покачал головой, поднял руку и показал ей кончик мизинца:

— Я чуть приоткрыл дверь, но ты и через щель увидела довольно много. Остальное пусть остается внутри.

— Почему?

— Потому что путь ко мне куда длиннее и темнее, чем к тебе.

Она ожидала увидеть печаль в его глазах, но они были спокойны и невозмутимы. Он сделал свой выбор. И жил с ним.

Так же, как она жила со своим.

4

Когда Джек и Кейт вошли, Жаннет не было видно.

— Может, она еще спит, — сказала Кейт. Джек надеялся, что нет. Перед тем как оставить женщин наедине, он хотел проверить, в каком состоянии Жаннет. Кроме того, надо было еще раз присмотреться к человеку, который так много значил в жизни его сестры. Джек ничего не мог поделать с собой, но теперь он смотрел на Жаннет по-другому. Она больше не была лишь подругой Кейт. Она была ее любовницей.

— Кто спит? — спросила Жаннет, с кружкой в руке выходя из комнаты.

На ней был свитерок и короткие обрезанные шорты. Красивые ноги. Великолепные мышцы. Явно качается.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Кейт. Жаннет просияла.

— Абсолютно великолепно. А как ты? И Джек тут. Рада новой встрече. А вы-то как?

Глянув на Кейт, Джек увидел тонкую полоску ее сжатых губ и понял, как она себя чувствует. Они оказались в обществе Мэри Поппинс, говорившей без акцента.

— Прекрасно, — буркнул Джек. — Мы прошлись и поболтали.

— С Джеком я забываю обо всем, — сказала Кейт. — Он знает все и вся.

Жаннет скользнула на кухню.

— Вот и прекрасно. — Она поставила свою чашку в микроволновку и принялась нажимать кнопки. — Только все это не важно.

Кейт ошеломленно взглянула на нее:

— Что ты имеешь в виду?

— О, ровным счетом ничего. — Она расплылась в улыбке. — И в то же время все.

Жаннет нажала кнопку «пуск», и улыбка сползла с ее лица. Оно оплыло, и, глядя в одну точку, Жаннет судорожно сглотнула.

— Жаннет? — кинулась к ней Кейт.

Жаннет начала что-то бормотать, медленно и трудно выталкивая слова, как пробку из бутылки:

— Кейт… я… мы… нет… Кейт… со мной покончено. Я больше не могу… держаться…

И тут микроволновка звякнула и отключилась. Жаннет моргнула, и улыбка вернулась на лицо так же неожиданно, как и исчезла.

— Что случилось? — спросила она. — Что вы так смотрите?

— На тебя снова нашло затмение, — сказала Кейт.

— Что за глупости. — Она вынула чашку из микроволновки и сделала глоток. — М-м-м…

— Жаннет… — начала Кейт, когда та попыталась проскочить мимо нее из кухни, но Жаннет прервала ее:

— У тебя есть какие-то планы на сегодня, Кейт? — Она шлепнулась в кресло-качалку и улыбнулась.

Пока Кейт пыталась в очередной раз убедить Жаннет встретиться с доктором Филдингом, Джек рассматривал микроволновку. Он не был уверен, но вроде помнил, что на Жаннет нашло «затмение» прошлым вечером, когда Кейт подогревала подливку из авокадо. И теперь снова — пока она разогревала свой кофе.

Может ли микроволновка быть причиной таких «затмений»? Он не так много знает о них, но если людям с сердечными стимуляторами советуют держаться от них подальше, какие еще штуки они могут выкинуть?

— Никто не против, если я себе сделаю чашку кофе? — произнес он во всеуслышание.

Кейт удивленно посмотрела на него, и он понял ее мысль: не много ли ему будет после того количества кофе, что он выпил в «Греческом уголке»?

Но Жаннет сказала:

— Конечно, будьте как дома.

Найдя кружку, он наполнил ее водой и поставил внутрь печки, что дало ему возможность осмотреть ее. Он заметил, что дверца на петлях расшатана, и нашел трещину в правом нижнем углу застекления. Не падала ли она когда-нибудь?

Прикрыв дверцу, он поставил таймер на пять минут и нажал «пуск». Когда микроволновка зажужжала, Джек повернулся к Жаннет.

Ничего. Она продолжала сидеть в передней комнате, поднося чашку к губам и отрицательно мотая головой в ответ на все предложения Кейт.

Его теория вроде несостоятельна.

Но подождите. Оба раза Жаннет находилась на кухне. Решающим фактором может быть расстояние.

Щелчок на кнопке «пуск».

— Что-то тут не в порядке, — пробормотал Джек. — Микроволновка дает сбои.

— Порой неплотно прикрывается дверца, — сказала Жаннет. — Убедитесь, что она плотно закрыта.

Джек изобразил, что он открывает и закрывает дверцу, и сделал вид, что нажимает «пуск».

— Ничего. Все еще не запускается.

— Ох уж эти мужчины! — фыркнула Жаннет и поднялась с качалки. — Вы годитесь только для одного дела.

Джек отступил в сторону, подпуская ее к микроволновке.

— И для какого же?

— Для продолжения рода.

Странные слова из уст лесбиянки. Разве производитель не считается в среде геев оскорбительным выражением?

Он смотрел, как Жаннет нажимает кнопку «пуск».

Она выронила чашку, облив лодыжку Джека горячим кофе, на лице ее появилось то же самое оплывшее выражение, и она снова стала бормотать:

— Нет… да… это поможет… кто вы…

— Жаннет! — вскрикнула Кейт, кидаясь в кухню. — Это снова начинается!

— Спокойно, Кейт.

Она схватила Жаннет за руку.

— Что происходит?

— Это микроволновка. Похоже, она оказывает на нее какое-то воздействие.

— Так выключи ее!

— Нет, — выдохнула Жаннет. — Оставьте… ее.

— Послушайся ее, Кейт. Воздействие положительное. Словно оно снимает какое-то заклятье, под которым она находится.

— Вирус, — сказала Жаннет. — Это вирус…

— При чем тут вирус? — Кейт схватила Жаннет за плечи и мягко развернула лицом к себе. — Расскажи мне.

Джек сделал шаг назад. Три человека на маленькой кухне полностью исчерпали предел ее вместимости. Пусть разбирается Кейт. Она же врач.

Интонация Жаннет изменилась — голос тот же самый, но вдруг он стал более решительным.

— Мы не хотим говорить об этом.

— Что это значит — «мы»? Голос вновь задрожал.

— Это не я… не слушай их. Это вирус… изменил нас.

— Как изменил?

— Мой мозг… наши мозги… достигли критической массы… — Голос вновь изменился. — Нет! Мы не будем говорить об этом!

Жаннет с силой зажмурила глаза. Похоже, она делала героическое усилие, чтобы сохранить контроль над собой. Это могло выглядеть забавно на сцене или в комедийном выступлении, когда кто-то делает пародию на фильм ужасов, изображая, как демоническое присутствие сказывается на всех окружающих, но Жаннет была вся залита испариной от страха, — и вот она-то была совершенно реальной. Джек чувствовал, как какая-то личность неотступно держит ее, вцепившись когтями, и всем сердцем сочувствовал ей. Он хотел помочь ей, но не имел представления, как это сделать.

— Скажи мне, Жаннет! — потребовала Кейт. — Что с тобой происходит?

— Меня пожирают… пожирают живьем. Каждую минуту… каждую секунду… меня все меньше… их все больше.

— Жаннет, это похоже на… Микроволновка звякнула. Жаннет оцепенела и моргнула.

Проклятье! Джек быстро обогнул Кейт, поставил таймер на десять минут и снова запустил его.

— Е pluribus unum! E pluribus unum! E pluribus unum!..[15]

Она продолжала повторять эту фразу, и Джек не мог понять, какую из Жаннет он видит перед собой. Слова эти походили на молитву, на мантру — нечто, что можно повторять раз за разом, чтобы заглушить какие-то звуки или отогнать пугающую мысль.

— Жаннет! — Кейт трясла ее за плечи. — Жаннет, прекрати и слушай меня!

Но она продолжала гудеть все ту же фразу. И тут Джек повернулся на звук открывающейся двери и увидел, как в комнату ворвался Холдсток.

— Что здесь происходит? — вскричал толстячок. На нем был серый костюм-тройка; лицо раскраснелось и вспотело, словно он бежал. — Что вы с ней Делаете?

— Эй-эй! — сказал Джек, вытянув руку и преградив ему дорогу. — Откуда вы свалились?

— У меня постоянное приглашение, — выдохнул Холдсток и показал ключ. — Видите? Не сомневаюсь, у вас такого нет.

Он попытался скользнуть мимо Джека, но тот не собирался пропускать его и схватил за лацканы пиджака.

— Спокойнее, приятель. Стой, где стоишь.

А за спиной Джека продолжался монотонный речитатив «е pluribus unum».

— Уберите от меня руки! И перестаньте мучить эту женщину, а то я вызову полицию!

— Неужто? — хмыкнул Джек. — Интересно.

Но он принял во внимание угрозу. Меньше всего он хотел увидеть в дверях пару копов.

— Пропустите меня к ней! Пожалуйста!

— Пусти его, Джек, — попросила Кейт. — Может, он объяснит, что происходит.

Джек отпустил Холдстока, который кинулся к Жаннет.

— Послушайте ее, — сказала Кейт, когда Холдсток приблизился. — Вы хоть понимаете, что все это значит?

— Конечно, — бросил он, но вместо объяснения проскочил мимо Кейт и сразу же выключил микроволновку.

— Эй! — вскинулся Джек, когда речитатив смолк. Жаннет повисла на Кейт, но тут же выпрямилась и оттолкнулась от нее.

— Что?.. Где?..

— Все в порядке, дорогая, — сказал Холдсток, выводя ее из кухни. — Я здесь.

— Ну-ка, уберите от нее руки, — приказал Джек.

— Убрать ли от тебя руки, Жаннет? — спросил Холдсток.

— Нет. Конечно нет.

— Ты пойдешь со мной, — сказал он, подталкивая ее к дверям. — Тебе вредно здесь находиться.

— Не так быстро, — прищурился Джек, преграждая им путь.

Жаннет уставилась на Джека.

— Ты! Ты враг! Ты зло! Вон из моего дома!

— Жаннет! — взмолилась Кейт. — Прошу тебя!

— Я хочу, чтобы ты осталась, — произнесла она, не отводя взгляда от Джека, — но если твой брат еще будет здесь, когда я вернусь, то вызову полицию.

Джек не сдвинулся с места. Интуиция говорила ему, что он не должен отпускать Жаннет — для ее же блага, — но если она настаивает, что хочет уйти, он понимал, что выбора у него нет. Придется отпустить ее.

Он неохотно отступил в сторону. Но лишь немного. Чтобы дать им протиснуться.

Когда Холдсток, положив руку Жаннет на плечо, двинулся к дверям, Джек почувствовал, как что-то острое оцарапало ему тыльную сторону ладони. Посмотрев, он увидел отчетливую царапину. Откуда она взялась? Рука Холдстока, когда он проходил мимо, была в кармане пиджака.

Он пожал плечами. Ничего серьезного. Скорее всего, след от булавки, которой была приколота квитанция из химчистки. Чуть-чуть кровоточит.

Он повернулся к Кейт и увидел, что та продолжает стоять на кухне с растерянным и смущенным выражением лица.

— Что тут произошло? — спросила она.

— Будь я проклят, если понимаю. Ты же доктор. Тебе доводилось видеть что-то подобное?

— Никогда.

— Должно быть, это в самом деле микроволновка. Но я знаю о ее работе столько же, сколько о ядерной физике.

— Я знаю, они что-то излучают — неионизированную радиацию. Она зависит от длины волны и используется где угодно — от радаров и мобильных телефонов до приготовления пищи. Но я не могу поверить, что Жаннет так меняется, стоит только ей включить микроволновку.

Джек взял руку Кейт и заставил ее провести пальцами по трещине в дверце духовки.

— Похоже, она протекает.

Кейт помотала головой:

— Я все же не понимаю…

— Я могу составить целый список того, чего и сам здесь не понимаю. И всюду торчит Холдсток. Ты рассказывала, что он появился сразу же после того, как Жаннет в первый раз изменилась, так? И теперь он снова выскочил на сцену. Тебе не кажется ли, что он насовал сюда жучков?

Кейт потерла предплечье.

— Не говори так. Я читала статью, как люди заболевали, когда подвергались облучению неисправными микроволновками.

— Пару месяцев назад я провел весь уик-энд в компании параноиков, которые рассказывали о жутких событиях. Среди них были истории, как КГБ и ЦРУ используют микроволновки для контроля над мозгами. Но может, они были не такими уж параноиками.

— От твоих слов у меня мурашки по коже.

— А что там она говорила о вирусе, который действует ей на мозги? Как по-твоему, это возможно?

У Кейт был жалкий вид.

— Джек, я не знаю. Вроде этого не может быть. Это же аденовирус. Даже если он мутирует… я не могу представить, что аденовирус в состоянии влиять на чей-то мозг.

Микроволновки, многообразие личностей, вирусы с их мутациями — Джеку казалось, что он сорвался с уступа и погружается в подводный каньон.

— Может, я ошибаюсь, но думаю, что надо выходить на Филдинга. Не знаю, как тебе, но мне это не по плечу. Не моя лига. Может, тебе удастся с ним договориться.

— Сейчас же займусь этим.

— А пока ты будешь вести с ним медицинские разговоры, я тоже кое-куда сбегаю. Когда вернусь, не знаю.

У Джека была идея, которую он хотел проверить. Но первым делом ему нужно было обзавестись кое-каким инструментом.

5

Сэнди сидел за своим столом. У него кружилась голова. Должно быть, это утро было величайшим в его жизни. Он все еще не мог поверить в тот прием, который ему устроили два часа назад, когда он вошел, — поднявшись, ему все аплодировали, издавая радостные вопли. Джордж Мешке встретил его на полпути, чтобы пожать руку, и сказал, что его номер — да, они так и говорят, что это его номер, — был распродан по всему городу.

И теперь еще автоответчик. Он только что прокрутил последнее из девяти посланий. Люди, о которых он не слышал годами — бывший сосед на съемной квартире, давний соученик, даже один из профессоров с факультета журналистики, — все звонили, чтобы поздравить его. Что дальше?

— Привет, Сэнди.

Он поднял глаза и невольно моргнул. Патрисия Роулинсон из отдела культуры, силиконовая блондинка с неизменным загаром. Конечно, она ломака и врунья, но в этом цветастом платье она была сущей куколкой.

Сэнди замялся с ответом.

— Ох… ну да, привет.

— Блистательно.

В прошлом, когда он с ней здоровался, она всегда смотрела на него как на пустое место. В такие минуты он чувствовал себя Рольфом Эллисоном в роли человека-невидимки. А сегодня она сама подошла к нему. Доставила свое роскошное тело в его закуток и заговорила с ним. Даже назвала по имени.

— Я просто хотела сказать, как мне понравилось твое интервью со Спасителем. Запомнила его дословно. Должно быть, говорить с ним было таким волнующим переживанием.

— Так и было. — Только, ради бога, не брякни какую-нибудь глупость, сказал он себе. — О таком моменте мечтает каждый журналист.

— Когда-нибудь ты обязательно мне все расскажешь.

— С удовольствием.

— Звякни, когда будешь свободен.

И с этими словами она, покачивая бедрами, удалилась. Сэнди с трудом подавил желание высунуть голову из ниши и проводить ее взглядом, что он не раз делал в прошлом. Теперь он был выше этого.

— Убеди меня, что я только что слышал не голос Патрисии, — откуда-то с дальнего конца обратился к нему Покорны.

— Ее, приятель. Можешь не сомневаться. Покорны застонал:

— Остается лишь покончить с собой.

Что может быть лучше, чем сегодняшний день, улыбаясь, подумал Сэнди.

Сплошное опьянение. Как наркотик. И он уже привыкает к нему. Он не хочет, чтобы это опьянение проходило. Не может этого позволить. Ему нужно еще больше. Чтобы оно постоянно присутствовало.

Но что дальше? Он не может допустить, чтобы это стало пиком его карьеры, — пойдут разговоры, что после такого взлета он быстро пошел вниз! Он должен выдать еще что-то такое же. Или еще лучше. Но единственным, что, по его мнению, отвечало этому замыслу, могло стать лишь еще одно интервью со Спасителем.

Но что еще осталось недосказанным? Перелопачивать старый материал… нет, это не пойдет.

А что, если я переосмыслю его, подумал он.

Он подозревал, что кое-какие подробности были враньем. Чем больше он думал на эту тему, тем увереннее считал, что Спаситель не занимался тайной работой на правительство. Это было бы слишком уж романтично, слишком напоминало Голливуд.

Но какие другие причины могли остановить его, заставить отказаться от звания героя?

И тут он вспомнил прежний разговор с Бет. Конечно, в ее обществе он витал в облаках, но…

Сэнди хлопнул руками по столу. Господи, держу пари, что так и есть! У этого человека уголовное прошлое. Он беглец! Что-то вроде преступника, на арест которого уже выдан ордер. Вот поэтому он и вооружен!

Вот что ему теперь надо сделать: найти Спасителя и поговорить с ним о его преступлении. Может, он невинная жертва. Или в бегах из-за преступления, которого не совершал…

Нет. Стоп. Тебя снова тянет в Голливуд.

Может, он совершил всего одно преступление и, возможно, в целом он хороший человек. В том поезде он конечно же вел себя совершенно правильно. Может быть…

И когда все сошлось воедино, Сэнди вскочил, хватая ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды. Он все понял! Идея просто сказочная.

Он выудил из кармана клочок бумаги — номер телефона, который ему дал Спаситель. Но, потянувшись к телефону, замер.

Нет. Отсюда никаких звонков. Где-то внутри он не сомневался, что все исходящие номера фиксируются. Лучше таксофон.

Сэнди выскочил на улицу. Его буквально жгло. Сейчас на нем лежала ответственная задача. Он собирается сделать нечто потрясающее, он наконец расплатится с этим загадочным человеком за спасение своей жизни. Сколько говорилось, что журналистика должна защищать! Он сделает классный ход, и его материалы не будут звучать как сводка погоды. Конечно, не каждый из них — текучка требует своего, — но он-то будет творить журналистику будущего века!

Сможет ли он дотянуться до Пулицеровской премии?

6

Джек прошелся по всем магазинам и их закромам и, наконец, в «Домашнем волшебнике» нашел то, что хотел. Возвращаясь к квартире Жаннет, он остановился у таксофона, чтобы проверить автоответчик. Услышав голос Сэнди Палмера, он громко застонал.

— Доброе утро, Джек. Я предполагаю, что это ваше настоящее имя.

Джек? Откуда он узнал?..

И тут Джек вспомнил: он же сам записал на автоответчике: «Это Джек…» О чем начисто забыл. Впрочем, не важно.

Палмер так и так решит, что имя ненастоящее.

— Послушайте, мы должны еще раз поговорить. Мне пришла идея, которая может изменить всю вашу жизнь. Нам необходимо встретиться. Только не отказывайтесь, ибо то, что я собираюсь сказать вам, жизненно важно. Еще одна причина, по которой вам не стоит отказываться, — у меня остался рисунок. Только не ругайте меня. Я не хочу, чтобы вы думали, будто я пытаюсь шантажировать вас, но совершенно уверен, что вы не были полностью искренни со мной в тот день — то есть когда шла речь о вашем прошлом, — так что я не чувствую себя связанным нашим маленьким соглашением и не стал уничтожать рисунок. Но давайте забудем прошлое, и все выясним во время нашей короткой встречи. Позвоните и сообщите мне, где и когда. И верьте мне, Джек, или как там ваше имя, вы будете очень обрадованы.

Он оставил номер и свой добавочный в газете.

Джек с грохотом швырнул трубку. Значит, все снова. И снова.

Я не хочу, чтобы вы думали, будто я пытаюсь шантажировать вас…

А что же еще я должен думать, ты, паршивое маленькое отродье?

Он испытывал настоятельное желание почувствовать в руках тонкую, как карандашик, шейку Палмера и сжать пальцы…

Успокойся. Шаг назад. Посмотри на ситуацию по-другому…

Да, мальчишку прикончить нетрудно. Но Джек не увидел в этом простого и легкого выхода из ситуации. Все козыри на руках у Палмера. Джеку приходится играть по его правилам. Пока.

Он позвонил ему. Пришлось сделать немалое усилие, чтобы голос звучал ровно и спокойно, когда он говорил с автоответчиком.

— На том же месте. В полдень. И повесил трубку.

Когда он добрался до квартиры Жаннет, то уже немного успокоился, но продолжал кипеть, как кастрюля с водой на медленном огне.

Едва только взглянув на него, Кейт спросила:

— Что случилось?

— Ничего особенного.

— Не хочешь поделиться?

Джек едва не поддался искушению все рассказать ей, но решил воздержаться. Чем меньше людей знает, тем лучше.

— Все будет хорошо. Но спасибо. — Он открыл купленный в «Волшебнике» чемоданчик и вытащил маленькую белую коробочку. — Смотри. Тестер для микроволновых печек.

Он поставил таймер духовки на пять минут, включил ее и провел маленьким тестером по краям дверцы. Индикатор сразу же стал мигать красным и буквально раскалился, когда он поднес тестер к нижнему правому краю духовки с треснувшим стеклом.

— Все подтверждается. Вот откуда идет утечка. — Он отключил таймер. — Насколько это может быть опасно?

— Пока тебя не было, я открыла компьютер Жаннет.

— Я-то думал, что врач должен все знать о микроволновках.

— Откуда? На практике мне не приходилось пользоваться радаром.

— Радаром?

— Духовки таких первых печек шли по разряду Радаров. Микроволновый диапазон — это радиочастота излучения. По спектру частот где-то ниже инфракрасного и выше ультракороткого.

Для Джека это ничего не значило.

— Я знаю, что они используются в сотовых телефонах. Но какое у них негативное воздействие — кроме опухолей мозга?

— Этот фактор никогда не был доказан, и вообще это довольно сомнительно, поскольку радиация не обладает ионизирующим эффектом. Основной фактор воздействия — это жар. Тот человек, который открыл, что микроволновка действует на разных частотах, на самом деле искал новое применение радара — а у него расплавился леденец в кармане рубашки.

— Самое время заорать «эврика!».

— Пожалуй. Принцип работы в том, что микроволновка вызывает вибрации молекул воды, создавая тепло. Мощность передатчика и волновая частота определяют глубину проникновения и количество произведенного тепла. Из задокументированных отрицательных воздействий на человека лучше всего известны катаракты и стерилизация тестикул.

На всякий случай Джек отошел подальше от печки.

— И никаких опухолей мозга?

— Ни одной. Но в ходе поиска я наткнулась на описание воздействия на центральную нервную систему — от потери памяти до контроля над мышлением. Но не знаю, насколько это соответствует действительности.

— То есть, если этот вирус оказывает воздействие на мозг Жаннет…

— Который является сердцем центральной нервной системы…

— …может, это излучение подавляет и разрушает его.

— Но как же Холдсток? Он тоже получил свою дозу вируса, но прямиком направился к печке и выключил ее.

— Верно. Я и забыл. Проклятье. Эта теория не годится.

— Во всяком случае, она явно притянута за уши.

— Чего только в наши дни не притягивают за уши, — сказал он, вспоминая о событиях последних двух месяцев. — И помни, это не моя идея, что, мол, вирус берет верх, а Жаннет.

— Ладно, расслабься. Нет такого вируса, который мог бы взять верх над мозгом Жаннет. Но она может верить в это.

— Может, на этом и стоит секта Холдстока — какое-то общее заблуждение.

— Не исключено, тут ты что-то нащупал.

— Ну, так или иначе, но заниматься этим должны ребята из Национального института здравоохранения, а не я. Ты звонила Филдингу?

Кивнув, Кейт помрачнела.

— Да. Он сказал, что не стоит беспокоиться. Он поддерживает с ними постоянный контакт, а эти бесконечные задержки — всего лишь нормальный бюрократический процесс.

— Почему я не могу отделаться от чувства, что ты ему не доверяешь?

— Потому что он очень нервничает. Я прямо физически чувствую, как он обливается потом.

— Что ж, на кону его репутация и его карьера.

— Из-за мутации? Не вижу, при чем тут она. Думаю, я сама позвоню в институт и посмотрю, что там выяснится.

— Хорошая идея. А пока ты будешь звонить, мне придется встретиться с прессой.

— Прости?

— Долгая история. Кейт улыбнулась ему:

— Ты хоть помнишь, сколько раз за последние несколько дней ты мне говорил эти слова?

— Наверно, слишком много. Скоро придет день, когда мы сядем и, если хочешь, я тебе объясню кое-какие из них, — пообещал Джек и мысленно добавил: «Тщательно отобранные».

— Очень хочу, — сказала она.

— Значит, договорились. А теперь я должен бежать. Потом позвоню.

7

— О, проклятье! — выпалил Джой. — Этот парень идет прогуляться в парк.

— Может, да, а может, и нет, — успокаивая брата, сказал Стэн. Джой, как всегда, был в дерганом и взвинченном состоянии. Словно по нему ползали тараканы.

Братья все утро болтались вокруг редакции «Лайт» и, наблюдая за репортерами, ждали появления этого Сэнди Палмера. Они даже не знали, на месте ли он, и поэтому позвонили в редакцию и услышали его голос по телефону. Теперь им оставалось только ждать. Наконец, примерно в половине двенадцатого он вышел и нырнул в подземку. Парень мог пойти домой или к парикмахеру или отправиться навестить мамочку. Выяснить это было невозможно. Но Джой настоял, что, куда бы он ни шел, его надо выследить. Репортер сел в девятку, и они сделали то же самое. На тот случай, если он заметит за собой хвост, они разделились — Джой сел в вагон перед ним, а Стэн — за ним. Стэн заметил, что Джой не вынимает из кармана левой руки. Если парень заметит эту его отличительную особенность, Джою придется бросать слежку и Стэн останется один.

Когда репортер вышел на «Семьдесят второй», Стэн было подумал, что он хочет просто вернуться на место происшествия. Но нет, он прямиком направился к эскалатору.

Наверху Стэн и Джой разошлись по разным сторонам улицы, и когда Палмер двинулся по Семьдесят первой в западную сторону, пропустили его на квартал вперед. Можно было не стараться. Парень был полон забот и шел себе ни разу не оглянувшись.

Стэн присоединился к Джою на углу Риверсайд-Драйв, где они и остановились, когда репортер, не замедляя шага, нырнул в парк.

Стэн постарался обратить внимание Джоя на положительную сторону такого развития событий.

— Похоже, в этом что-то есть. Помнишь, в свое время мы тоже назначали встречи в парке.

Джой потер обросший подбородок.

— Если подумать, то да. Так как будем действовать?

Стэн осмотрелся. Риверсайд-Драйв тянулась поверху, и западная часть ее была ограничена низкой стенкой, от которой вниз полого уходил зеленый склон.

— Разделимся, — сказал Стэн. — Ты иди по верхней дороге, а я двинусь по нижней…

— И я обгоню тебя, где бы ни был.

— Да хоть в Скотленд-Ярде. Держи наготове свой мобильник, и я позвоню тебе, если решу, что он меня заметил, или увижу, что он возвращается на улицу. Ты его перехватишь и…

— Заткнись! — прошипел Джой. Он схватил Стэна за руку, и пальцы впились как когти. — Вот он!

— Кто? Где?

— Вон там. В двух кварталах. Видишь его? В бейсбольной шапочке, прислонился к стенке и рассматривает парк.

Стэн увидел ничем не примечательного человека. В нем ничего не бросалось в глаза. Он был совершенно спокоен — убивая свободное время, человек вышел подышать свежим воздухом.

— Думаешь, это наш парень? Да это может быть кто угодно.

Джой стоял как вкопанный, не отрывая взгляда от бейсбольной шапочки, как собака, сделавшая стойку на дичь.

— Это он, Стэн. Я видел его во сне и мечтал об этом моменте. Ты и не знаешь, как я мечтал о нем. — Он с хрипом дышал сквозь зубы. — Вот он, сволочь! Вот он, гад!

— Успокойся, Джой. Мы должны убедиться. Мы…

— Я-то уверен. Господи, как я уверен! Знаешь, чем он занят? Осматривает парк. Увидел, как в него вошел репортер, и проверяет, нет ли за ним хвоста. Если бы ты пошел понизу, он бы заметил тебя — и все к чертовой матери. Он бы исчез, и встреча не состоялась. Но он долбаный идиот. Думает, если кто-то следит за репортером, кто бы это ни был, то ему неизвестно, как он сам выглядит. Думает, что сидит себе спокойненько и все обзирает с высоты. Но мы-то знаем, как он выглядит, не так ли, Стэн. Мы знаем.

Чем больше Джой говорил и чем больше Стэн вглядывался, тем отчетливее он опознавал парня у стенки. Стэн едва ли не боялся поверить, что это он, боялся обмануть самого себя, потому что так хотел этой встречи. Может, не так сильно, как Джой, но долг взывал о расплате — и она будет весомой.

— Знаешь, Джой… Думаю, ты прав.

Джой продолжал смотреть. Ракета с тепловым наведением захватила цель.

— Конечно прав. — Он запустил руку в карман куртки. — Я его сделаю, Стэн. Пущу плавать его мозги по речке, а голову возьму домой как сувенир! Из черепа сделаю суповую миску и каждый гребаный вечер буду есть из нее!

Стэн успел перехватить брата за руку, не дав ему вытащить свой 38-й калибр. Вокруг было полно народу.

— Слишком много свидетелей, Джой, — быстро сказал он. — Какой смысл приканчивать его на месте, если мы оба окажемся в тюрьме? Как я говорил, самое главное мы узнали. Вот он — тот тип, который распылил все наше имущество, нашу наличность, пустил на ветер нашу репутацию. Вот так же и мы с ним поступим. Взорвем его к чертям собачьим. Устроим ему показательную казнь. И потом мы сможем сказать: помните того парня, которого в июне взрывом разнесло на ошметки? Так вот — это был тот самый, который взорвал нашу ферму и изуродовал руку Джоя. Мы нашли его и сделали. Рассчитались, как полагается.

Он почувствовал, что рука Джоя, который продолжал смотреть на мужчину, расслабилась, и он кивнул.

— Ага. Ладно. Но сделаем не только его, но все его имущество и всех, кто с ним рядом. Чтобы не лез к братьям Козловски.

Стэн понимал, что прежнего не вернешь. Они никогда не восстановят свою репутацию, но, по крайней мере, посчитаются за потерянное добро. Это хоть что-то.

— Как ты хочешь действовать?

— Он смотрит, кто выслеживает репортера. А мы проследим за ним. Выясним, где он живет, и сделаем его. Ждать не будем, Стэн. Сделаем его сегодня же вечером!

8

Сэнди посмотрел на часы. 12.30. Он уже полчаса бродит по парку. Послание гласило: на том же месте, в полдень. Который уже миновал. Сэнди предположил, что «то же место» означало ту же самую скамейку. Так что он какое-то время подождал рядом с ней, но Спаситель не появился. Он подумал, имеет ли он право называть Спасителя Джеком. Он не знал, настоящее ли это его имя, но все же оно лучше, чем Спаситель.

Просидев на скамейке минут пятнадцать, он встал и прогулялся неподалеку от нее. Может, «то же место» означало парк в целом. Но очередные пятнадцать минут, когда он мерил шагами туда и обратно расстояние в десять кварталов, ровно ничего не изменили.

Похоже, что его кинули. И что теперь? Он попытался запугать Спасителя упоминанием рисунков, сказал, что не избавился от них. Неправда. Он разорвал их и спустил в унитаз в одном из туалетов «Лайт». Но если захочет, он их распечатает с компьютера сколько угодно. Вот только захочет ли?

Он вспомнил, что Бет говорила о фильме «Убить пересмешника». Есть ли у него право вытягивать Бо Ридли на свет — только ради материала?

Но аналогия тут не годилась. Он здесь, чтобы помочь Спасителю — оказать ему самую большую помощь в жизни.

Сэнди снова посмотрел на часы. Он дает ему еще пятнадцать минут и потом…

— Эй!

Сэнди подпрыгнул, поднял взгляд, осмотрелся — Спаситель стоял под деревом в двадцати футах от него. Кивком он показал вниз по склону к хайвею.

— Подожди минуту-другую, — сказал он, — и встречай меня в подземном переходе.

Сэнди проводил его взглядом, подождал предписанное время и последовал за ним. Спаситель ждал его в тени бетонного свода, который поддерживал короткий отрезок пути на Вестсайд-хайвей. Сверху сюда доносился гул уличного движения.

— Послушайте, — начал Сэнди, подходя к Спасителю, — первым делом я бы хотел сказать вам…

Спаситель поднял руку, призывая к молчанию, и внимательно всмотрелся в парк за спиной Сэнди.

— Если вас волнует, не следили ли за мной, то я ничего не заметил.

— Может, ты и прав, — кивнул он. — Я вроде тоже не заметил хвоста за тобой в парке, но в таких делах никогда нельзя быть уверенным.

Прищурившись, он еще несколько минут понаблюдал и затем повернулся к Сэнди:

— Что за дела, Палмер? Мы что, ведем какие-то игры? Я-то думал, что мы поняли друг друга: ты получаешь свое интервью — и я больше никогда о тебе не слышу.

Он был раздражен, на что у него было право, но Сэнди прикинул, что лучший способ добиться своего — это не дать загнать себя в угол.

— Это не игры, — сказал он. — Просто я понял, что вы не были искренни со мной. Не думаю, что вы работаете на правительство, и далеко не уверен, что вы были в составе «морских котиков».

— Так это или нет, какая разница? Ты получил свою историю, газета распродана подчистую…

— Откуда вы это знаете? Джек скривил губы в усмешке.

— Пришлось обойти три газетных киоска, чтобы найти экземпляр. Что значит — твои боссы могут быть счастливы. Теперь ты и сам стал большой шишкой. Так на что ты жалуешься?

Сэнди подавил желание вытереть мокрые руки о штаны. Это опасный человек, и он должен внимательно наблюдать за каждым его движением. Сэнди припомнил все, что он внушал себе в течение последнего часа. Настало время все выдать.

— И вовсе я ни на что не жалуюсь. Просто я понял подлинную причину, по которой вы не хотите видеть свое изображение в газете и не хотите, чтобы кто-то знал ваше имя. Вы в розыске.

Бинго! Спаситель в это время снова изучал парк, но когда он, моргнув, уставился на Сэнди, тот понял, что попал в точку.

— Ты с ума сошел.

— Выслушайте меня. Должно быть, вы совершили какое-то уголовное преступление. Из-за проступка вы не стали бы скрываться. Так что вас или разыскивают из-за преступления, или вы скрылись, оставив залог, или сбежали из тюрьмы.

— Ну, у тебя и фантазия. Сэнди пожал плечами:

— А что еще может быть?

— Мне стоило бы понять, что тебя не следует водить за нос. — Спаситель покачал головой и оглянулся. — Что касается сиротского приюта, это правда, но вот ту часть, где копы говорят мне, мол, иди в армию или сядешь в тюрьму, я сочинил. Большую часть жизни я попадал в неприятности и выпутывался из них. Но все же попался на взломе винного магазина.

— Винного магазина… — Сэнди боялся задать следующий вопрос. — Но ведь вы никого не застрелили, да?

— Не-а. Я просто вытащил стартовый пистолет. Но это не имело значения: я был обвинен в вооруженном грабеже. Я не мог оправдаться. В то время мне было всего девятнадцать. Мне ничего не оставалось, как удрать, оставив залог, и с тех пор я в бегах.

— Может, вас разыскивают за что-нибудь еще?

Спаситель не торопился с ответом. Он снова смотрел куда-то мимо Сэнди. Наконец он облизал губы и сказал:

— Вот дерьмо. Отодвинься.

— Что?

Он прижал его к пологой бетонной стенке перехода.

— Назад!

Повернувшись, Сэнди увидел парня примерно его возраста в обрезанных брюках и майке, с намеком на бородку, который на каком-то раздолбанном и грязном велосипеде на полной скорости летел по склону к проходу. Он держал при себе серую ручную сумку и постоянно оглядывался через плечо.

Он вытаращил глаза, когда влетел в проход и увидел, что тот занят, но Спаситель дружелюбно махнул ему и сказал:

— Эй! Как дела?

— Неплохо, — переводя дыхание, выдохнул парень.

Затем события стали развиваться с такой скоростью, что Сэнди ничего не понял. Внезапно Спаситель сорвался с места, стремительно сделал шаг вперед и двинул ногой по заднему колесу велосипеда. Седок потерял контроль над машиной, врезался в обочину и перелетел через руль. Сэнди в ужасе смотрел, как Спаситель шел за парнем, кувыркавшимся по тротуару, о который он сначала ударился грудью и приземлился так, что пятки оказались около ушей. От хруста ломающихся костей, от вопля боли Сэнди чуть не вывернуло.

Мать твою, что же это делается? — подумал Сэнди.

— Это была моя мать! — гаркнул Спаситель. Он присел на корточки рядом с парнем. Тот корчился на земле, пытаясь подняться, но, похоже, у него не действовала рука. — Ты только что ограбил мою мать!

— О, дерьмо! — слабо пискнул велосипедист.

— Мою мать! — побагровев, заорал Спаситель.

— Слышь, я не знал, — простонал воришка; каждое слово давалось ему с болью. — Ну, ничего не знал!

Спаситель повернулся к Сэнди; глаза его были полны ярости.

— Теперь твоя очередь стать героем, — сказал он, показывая на серую сумочку, лежащую рядом с велосипедистом. — Отнеси ее той пожилой леди, которую он сбил у вершины склона. Скажи, что нашел сумку на траве.

Сэнди мог только потрясенно смотреть.

— Давай, Палмер! Шевелись! Я встречу тебя у баскетбольной площадки. — Он снова нагнулся к поверженному грабителю и заорал: — Мою мать!

— Я понимаю, — прохрипел любитель срывать сумочки. — Прости… честное слово… прости.

Спаситель бросил на Сэнди очередной взгляд и быстро пошел к противоположному концу прохода, оставив Сэнди наедине с незнакомцем. Палмер осторожно подошел поближе, взял сумочку и стремглав выскочил в солнечный парк.

Мать Спасителя? Она что, была в парке? И это ее сумочка?

Он заметил кучку людей на вершине склона и торопливо побежал к ним. В центре группы на скамейке, всхлипывая, сидела пожилая женщина. Колени и руки у нее были в ссадинах, чулки порваны.

— …он взял и толкнул меня, — рассказывала она. — Я не знаю, куда он делся. Я его даже не увидела.

Мать Спасителя… Сэнди удивленно покачал головой. Ничего подобного. Пожилая женщина была чернокожей.

— Не вы ли это потеряли? — спросил Сэнди, проталкиваясь сквозь толпу.

Она подняла взгляд, и ее глаза, залитые слезами, расширились.

— Моя сумка!

— Откуда ты ее взял? — спросил грузный мясистый мужчина, с подозрением глядя на Сэнди.

Протягивая сумку женщине, Сэнди ткнул большим пальцем через плечо и изложил свою историю:

— Я спускался по склону и нашел ее.

— Все здесь! — воскликнула женщина, открывая бумажник. — О, спасибо вам, молодой человек! — Она протянула ему пару двадцатидолларовых купюр. — Позвольте поблагодарить вас.

Сэнди отмахнулся:

— Ни в коем случае. Ни за что. Толстяк хлопнул его по спине:

— Хороший парень!

Сэнди подчеркнуто внимательно посмотрел на часы:

— Понимаете, у меня встреча. С ней все будет в порядке?

— Мы вызвали копов. Они уже едут.

— Отлично. Всего вам хорошего, мэм, — сказал Сэнди пожилой женщине. — Мне очень жаль, что так случилось.

Она еще раз поблагодарила его, и он побежал вниз по склону к баскетбольной площадке, пытаясь восстановить в памяти события последних нескольких минут. Он понимал, что не был знаком с этой стороной жизни. Когда он рос, его знакомство с насилием ограничивалось несколькими драками на школьном дворе. Но после кровопролития в вагоне метро все переменилось. Он получил крещение огнем.

Но, как ни странно, этот последний инцидент обеспокоил его куда больше. Спаситель действовал так быстро, с такой безоглядной решительностью — вот воришка крутит педали, и не успел Сэнди моргнуть, как видит, что тот валяется лицом вниз со сломанными или вывихнутыми плечами, а Спаситель кричит ему о своей матери.

Что все это значит?

Еще больше его испугала темная жестокая радость в глазах Спасителя, когда он склонился над упавшим. Он радовался тому, что причинил ему боль. И сделал это без малейшего промедления. Это было очень, очень пугающе. И еще страшнее было думать, как с ним иметь дело один на один.

К Сэнди закралась мысль, что, должно быть, он был не в себе, но он отбросил ее. Он явился не для того, чтобы угрожать этому человеку; он хочет прийти к нему на помощь.

Но какой в этом смысл, если он имеет дело с психом? В мгновение ока Спаситель превратился из нормального человека в бешеного пса. Какое ему было дело до этого мелкого воришки? Если Спаситель был разыскиваемым грабителем, чего ради ему мешать своему коллеге-преступнику?

Сэнди ничего не мог понять.

Он нашел своего собеседника сидящим на высокой цепи, которая огораживала асфальт баскетбольной площадки. Едва только Сэнди приблизился, он снялся с места, сделав знак следовать за ним. На пару с ним Сэнди оказался в небольшой рощице.

— Почему здесь? — спросил он, оглядываясь и замечая, что они частично скрыты от остальной части парка. Ему стало как-то не по себе, ко