/ / Language: Русский / Genre:sf_horror / Series: Враг

Замок

Фрэнсис Вилсон

1941 год. В горах Румынии затерялся старинный замок, где немецкий гарнизон несет потери, которые невозможно объяснить только действиями партизан. Чьи же зубы или когти оставляют следы на горле жертв? Неужели пресловутые трансильванские вампиры — не выдумка средневековых фантазеров? Ф. Пол Вилсон — популярнейший американский писатель, мастер непредсказуемых сюжетов и будоражащих воображение загадок. Каждый новый его роман моментально попадает в число бестселлеров и переводится на множество языков. Совокупный тираж его книг уже превысил двадцать миллионов экземпляров по всему миру.

Фрэнсис Пол Вилсон

«Замок»

Пролог

Варшава, Польша

Понедельник, 28 апреля 1941 года

08 ч 15 мин

Полтора года назад здесь, на двери, он видел другую, польскую фамилию и, по всей вероятности, должность сотрудника и название какого-то польского правительственного органа. Но Польша больше не принадлежала полякам, и фамилию грубо вымарали черной краской. На секунду замерев перед дверью, Эрих Кэмпффер силился вспомнить ту, прежнюю фамилию. Не то чтобы это очень его занимало, а скорее для тренировки памяти. Теперь же на двери висела аккуратная табличка из красного дерева и лишь по краям кое-где проступала краска: «Оберфюрер СС В. Хоссбах. Департамент рас и перемещения населения. Варшавский округ».

Он задержался, чтобы собраться с мыслями. Интересно, зачем его вызвал Хоссбах? Да еще в такую рань. Тревога не проходила, и он злился на себя за это. Вряд ли хоть кто-нибудь в СС, независимо от того, насколько прочным было его положение, даже такой, как он, делающий головокружительную карьеру офицер, мог бы остаться равнодушным к срочному вызову к начальству.

Кэмпффер еще раз вздохнул, чтобы справиться с волнением, и вошел в приемную. Капрал, исполнявший обязанности секретаря генерала Хоссбаха, вскочил по стойке «смирно». Он был новичком и не знал Кэмпффера, что тот сразу заметил. Вполне понятно, если принять во внимание, что весь прошлый год Кэмпффер служил в Освенциме.

— Штурмбаннфюрер Кэмпффер, — бросил он, предоставив юнцу самому делать вывод.

Капрал повернулся и пошел докладывать. Мгновенно вернувшись, он сказал:

— Оберфюрер Хоссбах ждет вас, господин штурмбаннфюрер.

Кэмпффер прошел мимо капрала в кабинет Хоссбаха и увидел последнего сидящим на краю письменного стола.

— А, Эрих! Доброе утро! — непривычно радушно приветствовал его Хоссбах. — Хотите кофе?

— Нет, благодарю, Вильгельм.

До этого момента он мечтал о чашке кофе, но слащавая улыбка Хоссбаха насторожила его, и у него пропала всякая охота пить кофе.

— Ну, нет так нет. Но по крайней мере, снимите шинель и располагайтесь поудобней.

Уже наступил апрель, но в Варшаве было еще холодно, и Кэмпффер носил длинную зимнюю эсэсовскую шинель. Медленно сняв ее, а также и фуражку, Кэмпффер задержался у вешалки, чтобы Хоссбах мог оценить его фигуру. Хоссбах был тучный, лысеющий мужчина, разменявший шестой десяток, лет на десять старше Кэмпффера, обладавшего великолепной мускулистой фигурой и копной светлых волос — как у юнца. К тому же карьера Эриха Кэмпффера стремительно шла вверх.

— Кстати, поздравляю с повышением и новым назначением. Местечко в Плоешти весьма тепленькое.

— Пожалуй. — Кэмпффер придерживался нейтрального тона в разговоре. — Очень надеюсь, что оправдаю оказанное мне Берлином доверие.

— Уверен, что оправдаете.

Кэмпффер прекрасно понимал, что добрые пожелания Хоссбаха столь же чистосердечны, как и обещания, данные им польским евреям перед депортацией. Хоссбах и сам не прочь был попасть в Плоешти, и каждый эсэсовский офицер мечтал о таком назначении. Возможностей для продвижения по службе и личного обогащения у коменданта главного концентрационного лагеря Румынии было великое множество.

В огромной бюрократической машине, созданной Генрихом Гиммлером, где шла непрерывная борьба за выгодные места, когда каждый пытался подсидеть того, кто выше, одновременно стараясь не дать снять себя самого тому, кто ниже по положению, и речи не могло быть о такой вещи, как искреннее понимание успехов коллеги.

В последовавшей за этим напряженной тишине Кэмпффер бесцельно изучал стены кабинета и с трудом сдержал ехидную усмешку, заметив на обоях более светлые квадраты и прямоугольники там, где раньше висели благодарности и дипломы бывшего хозяина. Хоссбах не стал делать ремонт, желая показать, что человеку, поглощенному выполнением задач, поставленных перед СС, некогда заниматься подобной ерундой. Совершенно откровенная игра на публику. Кэмпфферу не требовалось демонстративно подчеркивать преданность СС, он действительно тратил все время на укрепление своего положения в этой организации.

Он сделал вид, что внимательно рассматривает карту Польши, где цветными булавками были обозначены места расположения лагерей, в которых содержались нежелательные для рейха элементы. Для ведомства Хоссбаха последний год был весьма напряженным, ведь это именно через него все еврейское население Польши переправлялось в «поселение», расположенное рядом с железнодорожным тупиком в Освенциме. Воображение Кэмпффера уже рисовало ему будущий офис в Плоешти с картой Румынии на стене, которую он собственноручно утыкает булавками. Плоешти… Несомненно, за столь ласковым приемом, оказанным ему Хоссбахом, что-то кроется. Где-то произошел сбой, и Хоссбах не преминет воспользоваться последними днями своего главенствующего положения, чтобы подложить ему, Эриху Кэмпфферу, свинью.

— Чем могу быть вам полезен? — спросил наконец Кэмпффер.

— Не мне лично, а уже вышестоящему командованию. Видите ли, в настоящий момент у нас в Румынии возникла маленькая проблема, можно сказать, некоторое неудобство…

— В самом деле?

— Да. Одно небольшое армейское подразделение, дислоцированное в Альпах севернее Плоешти, несет потери, вероятнее всего связанные с действиями местных партизан. Тамошний командир просит разрешения на передислокацию.

— Но ведь это чисто армейские дела. — Кэмпфферу явно не нравился поворот событий. — К деятельности СС не имеет никакого отношения.

— И тем не менее, — Хоссбах повернулся и взял со стола какую-то бумагу, — по приказу Главного командования дело передано в департамент обергруппенфюрера Гейдриха, поэтому вполне логично передать этот документ вам.

— Почему именно мне?

— Офицер, о котором идет речь, — тот самый капитан Клаус Ворманн, на которого вы обратили мое внимание около года назад в связи с его отказом вступить в партию.

Кэмпффер позволил себе слегка расслабиться.

— И поскольку я буду в Румынии, мне и предстоит с этим разбираться?

— Вот именно. За год пребывания в Освенциме вы, должно быть, не только приобрели навыки образцового коменданта концлагеря, но и научились там способам борьбы с местными партизанами. Уверен, что поставленную перед вами задачу вы решите быстро.

— Могу я увидеть документы?

— Конечно.

Кэмпффер взял протянутый ему лист бумаги и прочитал написанные там две строки. Затем перечитал их снова.

— Расшифровка правильная?

— Да. Мне самому написанное показалось несколько странным, поэтому я перепроверил. Все точно.

Кэмпффер снова перечитал донесение:

— «Прошу немедленной передислокации. Нечто убивает моих людей».

Тревожный документ. Кэмпффер знал Ворманна еще с Первой мировой войны, и в его представлении тот был одним из величайших упрямцев на земле. Даже теперь, в новой войне, будучи офицером рейхсвера, Ворманн неоднократно отказывался вступать в партию, несмотря на оказываемое на него давление. Он ни за что не согласился бы изменить раз принятое решение, стратегическое или любое другое. Должно быть, случилось что-то действительно из ряда вон выходящее, раз он вынужден просить о передислокации. Но больше всего Кэмпффера обеспокоила лексика, использованная в донесении. Ворманн всегда выражал свои мысли четко и грамотно, он знал, что его донесение пройдет через множество рук при передаче и расшифровке, и явно пытался донести что-то очень важное до Ставки, не вдаваясь при этом в детали.

Но что именно? Почему Ворманн так неопределенно пишет «нечто убивает»? Он явно имеет в виду действия человека, тогда почему «нечто»?

Убивать, конечно, могло и животное, и яд, и стихийное бедствие, но тогда Ворманн, несомненно, написал бы «кто-то» или «что-то».

— Думаю, не стоит напоминать вам, — продолжал тем временем Хоссбах, — что Румыния является скорее союзным государством, чем оккупированной территорией, поэтому необходимо соблюдать определенный такт.

— Я прекрасно отдаю себе в этом отчет.

Некоторого такта требовало и общение с самим Ворманном. У Кэмпффера уже давно был на него зуб.

Хоссбах попытался улыбнуться, однако улыбка, по мнению Кэмпффера, получилась скорее плотоядной.

— Все мы здесь, в Департаменте рас и перемещения населения, включая и генерала Гейдриха, будем с большим интересом следить, как вы справитесь с этим, перед тем как приступите к исполнению своих обязанностей в Плоешти.

Легкое ударение на слове «перед» и небольшая пауза перед этим не ускользнули от внимания Кэмпффера. Хоссбах явно собирался превратить эту неожиданную прогулку в Альпы в испытание огнем. Кэмпффер должен был прибыть в Плоешти через неделю, и если он за это время не разберется с проблемой Ворманна, могут возникнуть сомнения: а тот ли он человек, который способен руководить лагерем в Плоешти? В желающих попасть на его место недостатка не будет.

Побуждаемый вдруг возникшим сознанием срочности, он резко встал и надел шинель и фуражку.

— Особых проблем не предвижу. Немедленно отбываю туда с двумя группами из спецподразделения. Если не возникнет задержки с транспортом, мы можем прибыть туда уже сегодня к вечеру.

— Превосходно! — воскликнул Хоссбах, подняв руку в ответном приветствии.

— Двух групп вполне хватит, чтобы разобраться с несколькими партизанами, — сказал Кэмпффер, поворачиваясь к двери.

— Более чем достаточно, я уверен.

Штурмбаннфюрер СС Кэмпффер не услышал прощальной реплики своего начальника. В его мозгу звучали другие слова: «Нечто убивает моих людей».

Перевал Дину, Румыния

28 апреля 1941 года

13 ч 22 мин

Капитан Клаус Ворманн подошел к выходящему на южную сторону распахнутому окну своей комнаты, расположенной в башне замка, и выплюнул вниз густую белую струю.

Ну и гадость это козье молоко! Для сыра, может, и сойдет, но уж никак не для питья.

Следя за струей, рассыпавшейся на мелкие брызги и падавшей с высоты в добрую сотню футов на камни внизу, Ворманн мечтал о большой кружке доброго немецкого пива. Единственное, чего ему хотелось сейчас больше, чем пива, так это убраться из этого преддверия ада.

Но это было невозможно. Во всяком случае, пока. Он расправил плечи типичным движением прусского офицера. Ворманн был ширококостным мужчиной выше среднего роста, с великолепной мускулатурой, превращающейся теперь в жир, у него были темно-каштановые, коротко стриженные волосы, большие, широко поставленные карие глаза, слегка кривой нос, сломанный еще в ранней юности, и красиво очерченные полные губы, способные расплываться в широкой улыбке. Ворманн похлопал себя по небольшому животику, видневшемуся из-под расстегнутого серого кителя. Обычно, будучи чем-то озабоченным или недовольным, он имел привычку что-нибудь жевать в промежутке между завтраком, обедом и ужином, причем в основном колбасу. И чем больше он бывал озабочен и огорчен, тем больше жевал. Он явно толстел.

Взгляд Ворманна остановился на небольшой румынской деревушке на другой стороне ущелья, которая, казалось, купалась в лучах полуденного солнца. Оторвавшись от окна, он повернулся и прошелся по комнате со стенами из серых каменных блоков. На стенах во многих местах виднелись какие-то странные кресты из латуни и никеля. Всего, если быть точным, сорок девять крестов. Ворманн пересчитывал их бесчисленное количество раз за последние три-четыре дня. Он прошел мимо мольберта с почти завершенной картиной, мимо раскладного походного стола к противоположному окну, выходящему в маленький внутренний дворик замка.

Внизу небольшими группками стояли все его люди, свободные в данный момент от службы. Некоторые тихо переговаривались между собой, другие хранили угрюмое молчание. Но все старательно избегали затененных мест. Приближалась еще одна ночь. И еще одному из них предстояло умереть.

В углу один из солдат что-то яростно строгал. Ворманн повнимательней присмотрелся и разглядел в руках строгальщика грубый крест. Как будто вокруг было мало крестов!

Людей охватил страх, да и его самого тоже. Столь разительная перемена произошла с ними меньше чем за неделю. Он помнил, как они входили в ворота замка — гордые солдаты вермахта, армии, завоевавшей Польшу, Данию, Норвегию, Голландию и Бельгию, а затем, сбросив при Дюнкерке в море остатки британской армии, покончившей за тридцать девять дней с Францией. Лишь в этом месяце солдаты вермахта за двенадцать дней захватили Югославию, за двадцать один — Грецию. Ничто не могло противостоять им, рожденным побеждать.

Но все это было неделю назад. Просто удивительно, как могут повлиять на гордых победителей шесть ужасных и необъяснимых смертей. Это сильно беспокоило Ворманна. За последнюю неделю мир словно сжался для него и его людей до размеров этого крошечного замка, этой каменной гробницы. Они столкнулись с чем-то таким, с чем не могли справиться привычными способами, что убивало и растворялось в пространстве, чтобы затем снова вернуться и снова убить. И люди теряли присутствие духа.

Они… Ворманн сообразил, что себя он с некоторых пор не причисляет к ним. Огонь борьбы угас в его сердце еще раньше, в Польше, недалеко от Познани… после того как следом за регулярными войсками пришли эсэсовцы и он воочию увидал судьбу «нежелательных элементов», уцелевших после прохождения доблестных войск вермахта. Он пытался было протестовать и в результате с тех пор не принимал участия в боевых действиях. Только и всего. В тот день он перестал гордиться собой и чувствовать себя завоевателем мира.

Ворманн подошел к столу. Посмотрел на фотографии жены и двух сыновей в аккуратных рамках и перевел взгляд на полученную утром шифровку:

«Штурмбаннфюрер СС Кэмпффер прибывает сегодня с приданным спецподразделением. Дислокации не менять».

При чем здесь майор СС? Ведь это позиции регулярной армейской части. Насколько ему было известно, СС не имели никакого отношения ни к нему самому, ни к замку, ни к Румынии вообще. Но в этой войне много такого, что выше его разумения. И в довершение ко всему еще этот Кэмпффер! Никуда не годный в бою, но несомненно образцовый эсэсовец! Что ему здесь делать? Да еще со спецподразделением… Ведь это карательные отряды, дивизия «Мертвая голова», опорная сила концлагерей. Крупные специалисты по истреблению безоружного мирного населения. Именно их работу он, Ворманн, и наблюдал около Познани. Но зачем они здесь?

Безоружное мирное население… Слова наводили на определенную мысль, и, когда она окончательно сформировалась, губы Ворманна растянулись в усмешке, хотя глаза оставались серьезными.

Что же, эсэсовцы так эсэсовцы. Ворманн был теперь убежден, что у истоков совершенных в замке убийств стоял безоружный штатский, но не из категории беспомощных и безответных, с которыми привыкли иметь дело эсэсовцы. Пусть приезжают. Пусть испытают сами тот ужас, который так любят сеять вокруг. Пусть научатся верить в невозможное.

Ворманн научился. Еще неделю назад он бы первый посмеялся над этим, но теперь чем ниже склонялось к горизонту солнце, тем крепче он верил и боялся.

Всего какая-то неделя. Когда они только прибыли в замок, у них возникло много вопросов, не имевших ответа, но не было страха. Неделя. Неужели всего неделя? Казалось, с того момента, как он впервые увидел стены этого замка, прошла целая вечность…

Глава 1

«Вывод: Нефтеперерабатывающий комплекс в Плоешти имеет хорошую естественную защиту на севере. Перевал Дину в Трансильванских Альпах является единственным слабым местом, причем весьма незначительным. Как сказано выше, небольшая плотность населения и весенние погодные условия делают теоретически возможным для крупных военных подразделений незаметно пройти из юго-западных русских степей через южное Прикарпатье и перевал Дину, спуститься с гор в двадцати милях северо-западней Плоешти, и тогда от нефтяных полей их будет отделять лишь голая равнина.

Из-за стратегической важности обеспечения бензином из Плоешти было бы целесообразным вплоть до вступления плана “Барбаросса” в полную силу держать на перевале Дину небольшой наблюдательный отряд. Как уже упоминалось в докладе, посередине перевала находится старое фортификационное сооружение, которое может быть использовано для дислокации отряда».

Доклад по оценке обороноспособности Плоешти, Румыния, подготовленный для Главного командования рейхсвера 1 апреля 1941 года.

Перевал Дину, Румыния

Вторник, 22 апреля

12 ч 08 мин

Длинных дней здесь не бывает ни в какое время года, думал Ворманн, глядя на горные вершины, возвышающиеся на добрых тысячу футов по обе стороны перевала. Солнце описывает дугу под углом градусов тридцать перед тем, как осветить восточный склон, и, проделав по небу коротенькое путешествие в девяносто градусов, снова исчезает из виду.

Склоны перевала Дину очень крутые, настолько близки к полной вертикали, насколько это возможно для горной кручи. Унылый пейзаж из голых острых выступов с узкими уступами и крутыми обрывами, изредка прореженными коническими скоплениями крошащихся сланцев. Серое и коричневое, глина и гранит, — вот цвета, окружающие пейзаж лишь с редкими вкраплениями зеленого. Чахлые деревья, еще голые, как это бывает в самом начале весны, с кронами, изогнутыми и перекрученными ветром, едва держатся на склонах, каким-то чудом закрепившись корнями среди камней. Они напоминают усталых альпинистов, слишком обессилевших, чтобы идти куда бы то ни было.

Из своего автомобиля Ворманн слышал рокот едущих следом двух машин с солдатами и лязг и грохот идущего за ними транспорта с оружием и провиантом. Все четыре машины ползли друг за другом вдоль подножия западного склона хребта, где в течение десятилетий природный выступ горы использовали как дорогу. Этот перевал, на редкость узкий, в среднем около полумили шириной на протяжении практически всей серпантинной дороги, идущей через Трансильванские Альпы, — самое неизведанное место в Европе. Ворманн с тоской глянул вниз на дно ущелья, футах в пятидесяти справа от дороги. Гладкое, сплошь поросшее травой, среди которой бежала едва видневшаяся тропинка. Тот путь был бы и приятней и короче, но ему четко объяснили, что до конечного пункта назначения можно проехать только верхней дорогой.

Дорога, ха! Ворманн аж крякнул от возмущения. Разве это дорога?! Скорее тропа, точнее, уступ. Но уж никак не дорога. Похоже, здешние румыны не знали о существовании двигателя внутреннего сгорания и не предусмотрели никакого обеспечения прохождения колесного автотранспорта.

Внезапно солнце исчезло, раздался гром, сверкнула молния и снова хлынул дождь. Ворманн выругался. Опять гроза. Климат здесь прямо бешеный. Шквалы налетают один за другим на ущелье, рассыпая молнии во всех направлениях, угрожая опрокинуть горы ударами грома и сильнейшим ливнем. Можно подумать, что они стремятся избавиться от балласта, чтобы взмыть над горными пиками и улететь. Шквалы прекращаются столь же внезапно, как и налетают. Вот и этот такой же.

Неужели кто-то может здесь жить, с удивлением думал Ворманн. Урожай скудный, едва хватает на пропитание, ну, может, чуть больше. А вот козам и овцам хорошо: свежей травы там, внизу, и чистой воды в ручьях предостаточно. Но как могут жить люди?

Ворманн впервые увидел замок, когда колонна, проехав мимо небольшого стада коз, резко свернула налево. Его охватило какое-то странное чувство, скорее приятное, чем тревожное. Это необычное сооружение, построенное в виде замка, нельзя было назвать замком из-за крошечного размера.

Названия оно не имело, что тоже было весьма странным. Построенное столетия назад, здание при этом выглядело так, будто последний камень положили только вчера. На самом деле первой мыслью Ворманна было, что они вообще где-то свернули не в ту сторону. Не может быть, чтобы это сооружение было тем самым пустующим фортом пятисотлетней давности, который им предстояло занять.

Остановив колонну, Ворманн еще раз сверился с картой и убедился, что они действительно прибыли на место дислокации. Он еще раз внимательно оглядел крепость.

Много лет назад от западного склона откололся огромный плоский кусок гранитной скалы, вокруг которого постепенно образовался глубокий ров с ледяной водой из горного ручья. На этом осколке и стоял замок. Его стены из серого гранита высотой порядка сорока футов в задней части плавно переходили в гранит скалы — умелое сочетание человеческого труда и природного ландшафта. Но самой замечательной частью этой крошечной крепости была единственная башня, образующая основной угол сооружения: выступающая прямо на середину перевала, она возвышалась своим зубчатым верхом футов на сто пятьдесят над каменистым рвом. Это и был собственно замок. Крепость из другого времени. Приятное зрелище, если принять во внимание, что в стенах этой башни они смогут укрыться от любой непогоды во время предстоящих бдений на перевале.

Однако странно, что он кажется почти не тронутым временем…

Ворманн кивнул сидящему рядом с ним сержанту и свернул карту. Сержант Остер был единственным младшим командиром в его подразделении, выполнявшим заодно и обязанности шофера. Тот махнул в окно левой рукой, и все четыре машины тронулись вперед. Дорога — вернее, тропа за поворотом расширялась и вела в небольшую деревушку, примостившуюся у подножия горы южнее замка, прямо за рвом.

По мере продвижения к центру деревушки Ворманн решил, что она тоже не заслуживает громкого названия «деревня». Это было не деревней в немецком смысле этого слова, а просто скоплением кривобоких одноэтажных хибар, за исключением одной, расположенной в северном конце. Та была двухэтажной и имела какую-то вывеску на фасаде. Ворманн ни слова не знал по-румынски, но понял, что это своего рода гостиница или корчма. Интересно, зачем здесь гостиница? Кому придет в голову приехать в эту глухомань?

В сотне футов за деревней дорога обрывалась и начинался деревянный настил двухсотфутового моста, идущего через ров и опиравшегося на каменные опоры. Этот мост связывал замок с внешним миром. Никаким другим способом проникнуть туда было невозможно, разве что вскарабкаться по отвесным стенам или спуститься на веревке на тысячу футов с противоположного, практически вертикального горного склона.

Опытным взглядом военного Ворманн мгновенно оценил стратегически выгодное расположение замка. Великолепный наблюдательный пункт. Весь этот отрезок перевала будет виден с башни как на ладони, а, сидя на стенах замка, пятьдесят умелых бойцов легко смогут отбиться от целого батальона русских… Русские, конечно, вряд ли появятся на перевале Дину, но кто он такой, чтобы спорить со Ставкой?

Оценил Ворманн замок и другим взглядом, взглядом художника. Великолепный ландшафт… Интересно, что лучше использовать: акварель или масло? Единственный способ это выяснить — попробовать оба варианта. А в ближайшие месяцы у него будет масса свободного времени.

— Ну, сержант, — спросил он у Остера, когда они остановились у начала моста, — как вам нравится наш новый дом?

— Не очень, господин капитан.

— Привыкайте. Вполне вероятно, что вы проведете здесь всю войну.

— Слушаюсь, господин капитан.

Отметив, что Остер отвечает непривычно сухо, Ворманн внимательно посмотрел на него. Сержант был худощавым смуглым молодым человеком, почти вдвое моложе самого Ворманна.

— До конца войны осталось не так уж много, сержант. Перед нашим отъездом я слышал, что уже сдалась Югославия.

— Жаль, что вы нам сразу этого не сказали, господин капитан! Это подняло бы наш боевой дух!

— А что, вы так сильно приуныли?

— Мы предпочли бы сейчас быть в Греции.

— Но там ведь нет ничего, кроме крепких напитков, жесткого мяса и странных танцев. Вам бы там не понравилось.

— Да, но там идет сражение, господин капитан.

— А… Поэтому…

Ворманн подумал о том, что за последний год стал слишком ироничным. Это никогда не украшало любого немецкого офицера, а для офицера, который никогда не был наци, представляло определенную опасность. Но это было его единственной защитой от растущего разочарования в ходе войны и в собственной карьере. Остер еще слишком мало служит с ним, чтобы это понять. Ничего, скоро узнает.

— Сдается мне, что к моменту вашего прибытия там все бы уже закончилось. Я, во всяком случае, ожидаю победы уже на этой неделе.

— И все равно мы считаем, что могли бы лучше послужить фюреру, чем просто сидеть в этих горах.

— Да, но не следует забывать, что именно по воле вашего фюрера мы здесь и находимся.

Ворманн с удовольствием отметил, что Остер не отреагировал на слово «вашего».

— Но почему, господин капитан? В чем смысл нашего здесь пребывания?

Ворманн начал цитировать:

— Главное командование рассматривает перевал Дину как основной рубеж обороны на направлении из русских степей в сторону нефтяного комплекса Плоешти. В случае ухудшения отношений между рейхом и Россией русские могут нанести удар по Плоешти. А без производимого там бензина мобильность вермахта будет сильно снижена.

Несмотря на то что он уже неоднократно слышал это разъяснение и сам не раз пересказывал его солдатам, Остер терпеливо дослушал до конца, хотя Ворманн прекрасно знал, что ничуть не убедил сержанта. И он не мог сердиться, поскольку любой разумный человек счел бы это объяснение, мягко говоря, неполным.

Остер достаточно долго прослужил, чтобы понимать, что это явление весьма необычное, когда офицера-ветерана, участника боевых кампаний, ставят во главе четырех пехотных взводов, причем без заместителя, и отправляют в богом забытое место на перевале в глухих горах, да еще и на территории союзного государства. Это служба для зеленого лейтенантика.

— Но ведь у русских полно своей собственной нефти, и к тому же у нас с ними заключен пакт о ненападении?

— Ну конечно, как же это я забыл! Пакт! Сейчас ведь никто не нарушает договоров…

— Вы хотите сказать, что Сталин осмелится предать фюрера?

Ворманн проглотил готовый сорваться с языка ответ: «Нет, если твой фюрер не предаст его первым». Остер все равно не понял бы. Как и подавляющее большинство представителей послевоенного поколения, он привык отождествлять интересы германского народа с волей Адольфа Гитлера. Этот человек вдохновлял его, а Ворманн был уже не в том возрасте, когда творят себе кумиров. В прошлом месяце ему исполнился сорок один год, он видел восхождение Гитлера из пивных залов на пост канцлера, наблюдал за его постепенным обожествлением. Ворманну он не нравился никогда.

Да, Гитлер объединил страну и вернул ей утраченное чувство собственного достоинства — факт, который не мог отрицать ни один немец. Но Ворманн никогда не доверял Гитлеру, австрияку, окружившему себя баварцами-южанами. Ни один уважающий себя уроженец Пруссии не мог доверять такому сборищу южан. Было в них что-то ужасное, а события, свидетелем которых он стал в Познани, показали, насколько он был прав в своих подозрениях.

— Пусть люди выходят и строятся, — сказал он, проигнорировав последний вопрос Остера. В любом случае вопрос этот был чисто риторическим. — Проверьте настил — сможет ли он выдержать машины, пока я осмотрю замок изнутри.

Идя по мосту, Ворманн подумал, что он выглядит достаточно прочным. Капитан глянул вниз, на камни и плещущуюся воду. Довольно высоко — не меньше шестидесяти футов. Пожалуй, лучше разгрузить машины и пропускать по мосту по одной.

Тяжелые деревянные ворота замка были настежь открыты, как и большинство ставен на окнах башни и стен. Такое впечатление, что замок проветривали. Ворманн прошел через ворота на вымощенный булыжниками двор. Здесь было тихо и прохладно. Он обнаружил, что в замке есть невидимая с дороги задняя секция, врезанная прямо в скалу.

Капитан медленно обошел все вокруг. Над головой нависала громада башни, со всех сторон высились серые стены. Ему показалось, что он попал в лапы огромного спящего зверя, которого не решаются разбудить.

И тут Ворманн увидел кресты. По всей внутренней поверхности стен были кресты, сотни крестов, нет, тысячи… Все одинакового размера и одной и той же необычной формы: вертикальная планка около десяти дюймов длиной, квадратная в нижней части и овальная вверху, поперечная — дюймов восьми — со слегка загнутыми вверх краями. Но самым странным было ее расположение: она находилась слишком высоко по сравнению с традиционной формой креста — еще немного выше, и получилась бы Т-образная форма.

Эти странные символы несколько озадачили Ворманна и даже обеспокоили. Что-то в них было не то… Он подошел к ближайшему кресту, провел рукой по гладкой поверхности. Вертикаль была латунной, поперечина — из никеля, крест почти полностью утопал в стене.

Он снова огляделся вокруг. Что-то еще вызывало смутное беспокойство. Чего-то здесь не хватало. И вдруг сообразил. Птицы.

На стенах не было голубей. В каждом немецком замке жило огромное количество голубей, они гнездились в каждой трещине, в каждом выступе. Здесь же не было ни единой птицы ни на стенах, ни на окнах, ни на башне — нигде.

Внезапно Ворманн услышал сзади какой-то звук и резко обернулся, расстегнув кобуру и положив руку на рукоятку «люгера». Хотя румынские власти и были союзниками рейха, но Ворманн хорошо знал, что в этой стране у немцев много врагов. В частности, Национальная аграрная партия являлась фанатически антигерманской и, хотя в настоящее время не стояла у власти, по-прежнему оставалась очень активной, так что вполне могли существовать партизанские группы, скрывающиеся где-нибудь в Альпах и поджидающие момента, чтобы ухлопать нескольких немцев.

Звук приближался. Спокойные размеренные шаги — кто-то смело шел прямо на него. Из дверей, ведущих во внутреннюю секцию, вышел мужчина лет тридцати в овечьей безрукавке, распахнутой на груди. Ворманна он не замечал. В руках мужчина держал мастерок с цементом, которым принялся замазывать трещину в стене, присев на корточки спиной к Ворманну.

— Ты что здесь делаешь? — рявкнул Ворманн.

Ему было сказано, что замок пуст.

Каменщик от неожиданности выронил мастерок, и гнев на его лице сменился испугом, когда он разглядел немецкую форму и до него дошло, что к нему обратились по-немецки. Он пробормотал что-то невразумительное — видимо, на румынском. Ворманн раздраженно подумал, что ему, вероятно, придется либо искать переводчика, либо самому выучить хоть немного этот язык, если он собирается здесь пробыть достаточно долго.

— Говори по-немецки! Что ты здесь делаешь?

Мужчина нерешительно и боязливо покачал головой. Он поднял вверх указательный палец, прося обождать, и крикнул что-то похожее на «папа!». Сверху раздался шум, и в одном из окон башни показалась голова пожилого мужчины в шапке из овчины.

Ворманн все крепче сжимал пистолет, пока эти двое обменивались репликами на своем языке, затем старик крикнул по-немецки:

— Я сейчас спущусь, господин.

Ворманн кивнул и успокоился. Он вернулся к одному из крестов и стал его рассматривать. Латунь и никель… очень похоже на золото с серебром.

— В стены этого замка вделано шестнадцать тысяч восемьсот семь таких крестов, — раздался у него за спиной голос. Человек говорил с сильным акцентом и с трудом подбирал слова.

— Вы их пересчитывали? — Ворманн повернулся к говорившему. — Или просто взяли эту цифру с потолка специально для туристов?

Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти пяти, очень похожий на молодого каменщика, которого напугал Ворманн. Оба в одинаковых рубашках и овечьих безрукавках, только у старшего на голове шапка.

— Меня зовут Александру, — спокойно сказал мужчина и слегка приосанился. — Я здесь работаю со своими сыновьями. И никаких туристов мы сюда не пускаем.

— Теперь все изменится. Однако вот что: мне было сказано, что в замке никто не живет.

— Так и есть. Вечером после работы мы уходим домой в деревню.

— А где владелец замка?

— Понятия не имею, — пожал плечами Александру.

— Кто он?

— Не знаю, — снова дернул плечом румын.

— Тогда кто же вам платит?

Все это начинало действовать Ворманну на нервы. Похоже, этот тип только и может, что пожимать плечами и говорить «не знаю».

— Хозяин корчмы. Кто-то привозит ему деньги два раза в год, проверяет состояние замка, делает пометки и уезжает. А корчмарь платит нам ежемесячно.

— А кто руководит вашей работой? — Ворманн ждал еще одного пожатия плечами, но неожиданно получил ответ.

— Никто. — Александру стоял, гордо выпрямившись, и отвечал со спокойным достоинством. — Мы сами знаем, что нужно делать. Наша задача — следить за тем, чтобы замок всегда выглядел как новый, а больше нам ничего знать и не надо. Все, что нужно, мы делаем. Мой отец этим занимался, отец моего отца и так далее. После меня это будут делать мои сыновья.

— И вы всю жизнь занимаетесь замком? Что-то не верится…

— Он больше, чем кажется на первый взгляд. В стенах, которые вы видите, есть комнаты, а в подвале под нами целые анфилады комнат, а также и в задней части, уходящей в гору. Так что работа есть всегда.

Ворманн окинул взглядом темные стены, наполовину погруженные во мрак, и двор, тоже темный, несмотря на разгар дня. Кто же построил это сооружение? И кто платит деньги за то, чтобы оно выглядело как новенькое? Ерунда какая-то. Ворманн снова огляделся и подумал, что если бы он строил этот замок, то расположил бы его по-другому, по другую сторону перевала, где с южной и восточной стороны больше света и тепла. А в этом месте почти всегда сумрачно.

— Ну хорошо. Вы можете продолжать вашу работу после того, как мы обустроимся здесь. Только вы с вашими сыновьями должны будете каждый раз докладывать часовым о своем прибытии и отбытии.

Старик покачал головой.

— В чем дело? — спросил Ворманн.

— Вы не можете здесь оставаться.

— Почему?

— Это запрещено.

— Кем?

Александру пожал плечами.

— Всегда так было. Мы следим за сохранностью замка и за тем, чтобы в нем никогда не было посторонних.

— И вы, несомненно, всегда с этим великолепно справлялись.

Серьезность, с которой говорил старик румын, начала забавлять Ворманна.

— Нет, не всегда. Бывало, путники останавливались здесь вопреки нашему желанию. Мы не настаивали — в конце концов, нам платят не за то, чтобы мы силой кого-то выдворяли отсюда. Но никто не задерживался здесь больше чем на одну ночь, а некоторые не выдерживали и ночи.

Ворманн улыбнулся. Он ждал ответа в таком духе. В пустующем замке, даже таком крохотном, должны быть привидения. За неимением ничего другого это всегда было темой для разговора по вечерам.

— И что же их так пугало? Стоны? Завывающие призраки, гремящие цепями?

— Нет… Здесь нет призраков, господин.

— Тогда, наверное, убийства, жуткие убийства? Или самоубийства? — Ворманн откровенно развлекался. — У нас в Германии тоже полно замков, и с каждым связана какая-нибудь страшная история.

Александру покачал головой:

— Никто никогда не умирал здесь. Во всяком случае, я об этом не слышал.

— Что же тогда? Почему никто не выдерживал здесь больше одной ночи?

— Сон, господин. Дурной сон. И всегда один и тот же, насколько я знаю. Людям снится, что они заперты в крошечной темной каморке без окон, без дверей… кромешная тьма… и холод… пронизывающий холод… и нечто, сидящее с вами в темноте… нечто еще более холодное, чем сама тьма… и голодное…

Ворманн почувствовал вдруг, что от этого рассказа у него по спине пробежал холодок. Он собрался было спросить Александру, не ночевал ли тот когда-нибудь в замке, но, взглянув старику в глаза, прочел в них ответ. Да, старый румын провел ночь в замке. Но только однажды.

— Я хочу, чтобы вы подождали, пока мои люди перейдут через мост, а затем показали мне замок, — сказал он, стряхнув с себя ощущение холода.

На лице Александру застыло выражение беспомощной растерянности.

— Мой долг, герр капитан, — ответил он с суровым достоинством, — проинформировать вас, что в замке не должно быть никаких жильцов.

Ворманн улыбнулся, но как-то невесело. Он был солдатом, знал, что такое долг, и уважал чувства старика.

— Вы меня предупредили, но теперь речь идет о немецкой армии, а это сила, которой вы не можете сопротивляться, поэтому должны смириться. Считайте, что вы честно выполнили свой долг до конца.

Сказав это, Ворманн отвернулся и зашагал к воротам. Он так и не увидел птиц. Интересно, а птицам сны тоже снятся? И они так же, как люди, проведя здесь ночь, улетали, чтобы никогда больше не возвращаться?

Командирская машина и три разгруженных грузовика проехали через мост без приключений и были поставлены во дворе. Солдаты прошли пешим строем, перенеся каждый свое оружие, а затем вернулись за оставшимся грузом и начали перетаскивать вручную провиант, генераторы и противотанковые орудия.

Пока сержант Остер присматривал за работой, Ворманн вместе с Александру быстренько обошел замок. Количество латунно-никелевых крестов, вделанных в стены через равные интервалы в каждом коридоре, в каждой комнате, по-прежнему изумляло его. И комнаты… они, казалось, были повсюду: в стенах, окружавших двор, под полом двора, в задней секции, в сторожевой башне. Большинство из них маленькие и все без мебели.

— Всего сорок девять комнат, включая палаты в башне, — сообщил Александру.

— Странное число, вам не кажется? Почему бы не округлить их количество до пятидесяти?

— Кто его знает, — пожал плечами старик.

Ворманн стиснул зубы. Если этот румын еще раз дернет плечами…

Они прошли по верхней галерее, идущей по диагонали от башни и затем резко поворачивающей обратно к горе. Ворманн отметил, что и на внутренней части парапета поблескивают кресты. Тут ему пришел в голову вопрос, который он сразу же задал Александру:

— Я что-то не припоминаю, чтобы с наружной стороны стены были кресты.

— А их там и нет. Только внутри. И посмотрите на эти вот плиты. Обратите внимание, как точно они подогнаны друг к другу. Причем без всякого раствора. И все стены замка так построены. Теперь этот секрет уже утерян…

Ворманна конструкция стен абсолютно не интересовала. Он указал себе под ноги:

— Вы говорите, что там тоже есть комнаты?

— Да, в два яруса в каждой стене, с маленькими окнами, выходящими наружу, и дверьми в коридор, который ведет во двор.

— Прекрасно. Как раз подойдут для казармы. Пошли теперь в башню.

Сторожевая башня была тоже необычной конструкции. Пятиэтажная, на каждом этаже — два зала, занимавших почти все пространство, кроме места для двери, ведущей на небольшую площадку перед зигзагообразной каменной лестницей вдоль внутренней северной стены башни.

Тяжело дыша после достаточно крутого подъема, Ворманн облокотился о зубчатый парапет крыши и окинул взглядом открывшуюся перед ним панораму перевала. Теперь он мог выбрать наиболее подходящее место для размещения противотанковых ружей. Капитан мало верил в эффективность противотанковых ружей образца 1938 года, которые были у него на вооружении, да и вообще не думал, что придется когда-нибудь их здесь применить, как, впрочем, и минометы. Но все равно их надо было установить.

— Отсюда все как на ладони, — пробормотал он себе под нос.

— Но только не весной, — неожиданно произнес Александру. — Весной перевал по ночам окутан густым туманом.

Ворманн мысленно сделал себе пометку. Значит, часовым придется не только ломать глаза и днем и ночью, но и слушать в оба уха.

— Куда подевались все птицы? — наконец поинтересовался капитан, почему-то это беспокоило его.

— Я никогда не видел здесь птиц, — ответил Александру. — Ни одной и никогда.

— И вам это не кажется странным?

— Замок сам по себе достаточно странный, герр капитан, со всеми этими крестами и тому подобным. Я перестал искать объяснение этому еще десятилетним ребенком. Просто это так, и все тут.

— Кто его строил?

Ворманн отвернулся, чтобы не видеть пожатия плечами, которое неминуемо должно было последовать за этим вопросом.

— Спросите пятерых, и вы получите пять различных ответов. Одни говорят, что валашский боярин, другие — что опальный турок, а кое-кто даже считает, что сам Папа Римский. Но кто может сказать наверняка? За пять столетий правда растворилась, а легенды разрослись.

— Вы действительно считаете, что на это требуется столько времени? — ехидно поинтересовался Ворманн, еще раз оглядывая напоследок перевал, перед тем как спуститься. Правда может раствориться и за несколько лет, подумал он при этом.

Едва они очутились во дворе, как Александру рванулся по коридору на звук молотка, доносившийся из южного конца коридора. Ворманн пошел следом. Увидев, что солдаты вбивают что-то в стены, Александру бросился к Ворманну.

— Герр капитан! Они вбивают костыли между камнями! — кричал он на бегу, ломая руки. — Остановите их! Они ломают стены!

— Глупости! Это обычные гвозди, а не костыли. У нас два генератора, и люди проводят здесь свет. Немецкие солдаты не могут жить при свечах.

Однако, пройдя чуть вперед, они увидели стоявшего на коленях солдата, ковырявшего стену штыком. Александру не на шутку разволновался.

— А этот? — громким шепотом спросил румын. — Он тоже лампочки вешает?

Ворманн быстро и бесшумно подошел сзади к увлекшемуся своим делом солдату. Увидев, что тот выковыривает из стены крест, Ворманн вдруг задрожал и облился холодным потом.

— Кто дал вам это задание?

Солдат изумленно оглянулся и выронил штык. Лицо его приобрело пепельный оттенок, когда он увидел стоящего перед ним разъяренного командира. Он вскочил на ноги и вытянулся по стойке «смирно».

— Отвечать! — гаркнул Ворманн.

— Никто, господин капитан!

— Какой вы получили приказ?

— Заняться освещением.

— Так почему не выполняете?

— Виноват, господин капитан.

— Я не ваш сержант, рядовой. Я хочу знать, о чем вы думали, когда действовали как варвар, а не как солдат немецкой армии?! Отвечать!

— О золоте, господин капитан, — покорно признался солдат. Звучало глупо, и провинившийся сам это прекрасно понимал. — Говорят, замок был построен для того, чтобы спрятать сокровища Папы. И эти кресты, господин капитан. Они как будто сделаны из золота и серебра… Я просто…

— Вы не выполнили приказ, рядовой. Ваша фамилия?

— Лютц, господин капитан.

— Значит, так, рядовой Лютц. Этот день для вас прошел удивительно плодотворно. Вы не только узнали, что кресты сделаны из латуни и никеля, но также заработали себе право ночного дежурства на неделю вперед. Доложите сержанту Остеру, когда закончите с электричеством.

Лютц поднял штык и пошел прочь, а Ворманн повернулся к Александру. Старый румын был белее мела и дрожал.

— Эти кресты нельзя трогать! Никогда!

— И почему же, позвольте спросить?

— Потому что так было всегда. В замке все должно оставаться без изменений. К этому мы и стремимся в своей работе. А вам лучше уйти!

— До свиданья, Александру, — произнес Ворманн тоном, который, как он считал, должен был положить конец дискуссии. Капитан сочувствовал старому румыну, но задание — прежде всего!

Вслед уходящему Ворманну неслись мольбы Александру:

— Пожалуйста, господин капитан, прошу вас! Прикажите не трогать кресты! Не трогать кресты!

Ворманн именно это и собирался сделать. Не ради Александру, а потому, что при виде Лютца, ковырявшего крест штыком, его охватил безотчетный ужас. Не просто неприятное чувство, а именно ужас, холодный, скрутивший ему желудок и вызвавший пот. И он не в состоянии был понять причины сего феномена.

Среда, 23 апреля

03 ч 20 мин

Была уже глубокая ночь, когда Ворманн наконец добрался до своего спального мешка, раскатанного прямо на полу. Для себя он облюбовал комнаты на третьем этаже, не очень высоко, но так, чтобы стены замка не мешали обзору. Большая комната могла служить кабинетом, а маленькая — спальней. Из двух фронтальных окон он мог видеть почти весь перевал и даже деревушку по ту сторону рва, а два других выходили во двор.

Ставни были открыты настежь. Выключив свет, Ворманн замер на несколько мгновений перед окном, глядя на перевал, затянутый легкой дымкой. С заходом солнца с вершин начал надвигаться холодный воздух и, смешиваясь с теплыми воздушными массами внизу, образовывал колышущуюся туманную дымку. Весь пейзаж освещали только звезды на небосклоне, яркие, какие можно увидеть лишь в горах. Глядя на них, Ворманн невольно вспомнил известную картину Ван Гога «Звездная ночь». Тишину нарушал лишь звук работавших в дальнем углу двора генераторов. Пейзаж вне времен. Ворманн смотрел на него до тех пор, пока его не одолела дремота.

Но, едва забравшись в спальный мешок, он вдруг обнаружил, что сон улетучился. Мысли разбежались во всех направлениях: холодно сегодня, но не настолько, чтобы разжигать камины, да и дров для них нет… и вообще скоро лето, проблемы с теплом не будет… с водой также проблем не предвидится, поскольку в подвале нашли цистерны, постоянно пополняющиеся подземными водами… вот очистка — это вечная проблема… и вообще, сколько же придется здесь еще проторчать? Может, дать завтра солдатам поспать подольше после сегодняшнего утомительного дня? Попросить, что ли, Александру и его парней изготовить топчаны для себя и солдат, чтобы не спать на полу?.. Особенно если придется здесь пробыть всю осень и зиму… если война затянется…

Война… Она казалась настолько далекой теперь. Мысль об отставке снова вернулась к нему. Днем за хлопотами он как-то забыл о ней, но сейчас, оставшись один в темной тишине, не мог не думать об этом.

Нельзя подать в отставку, пока идет война. Особенно теперь, когда он вынужден сидеть в этих горах по решению военных политиков в Берлине, поскольку именно этого они и добивались: вступай в партию или больше не примешь участия в боевых действиях; вступай в партию или получишь унизительное задание — будешь сидеть как сторожевой пес в Трансильванских Альпах; вступай в партию или уходи в отставку.

Может, после войны действительно уйти в отставку? Этой весной у него будет двадцать пять лет выслуги. А судя по тому, как развиваются события, четверть века службы вполне достаточно. Каждый день быть дома, рядом с Хельгой, общаться со своими мальчиками и повышать мастерство художника, рисуя прусские пейзажи.

И однако… армия слишком долго была для него домом, и Ворманн по-прежнему все еще тешил себя надеждой, что немецкая армия рано или поздно избавится от нацистов. Если только он дотянет до этого момента…

Капитан открыл глаза и уставился в темноту. Хотя противоположная стена и тонула во мраке, он практически видел кресты, утопленные в толще плит. Он не был очень уж верующим, но почему-то эти кресты действовали успокаивающе.

Тут Ворманн вспомнил об инциденте в коридоре. И как ни пытался, не смог избавиться окончательно от ужаса, охватившего его при виде солдата — как бишь его? — Лютц, кажется, — ковырявшего крест.

Лютц… Рядовой Лютц… От него следует ждать неприятностей… Надо сказать Остеру, чтобы приглядывал за ним…

Последнее, о чем Ворманн подумал перед тем, как заснуть, было: посетят ли его кошмары, о которых говорил Александру.

Глава 2

Замок

Среда, 23 апреля

03 ч 40 мин

Рядовой Ганс Лютц присел на корточки под тусклой лампочкой — одинокая согнутая фигура на маленьком островке света посреди кромешной тьмы — и глубоко затянулся сигаретой, прислонившись к холодной стене подвала. Он снял каску, и стали видны его светлые волосы и юное лицо с жесткими глазами и твердой линией рта. От усталости ломило все тело. Ничего больше он не желал, как забраться в свой спальный мешок и проспать оставшиеся несколько часов. Будь в подвале хоть чуточку теплее, он задремал бы прямо здесь, на каменном полу.

Но Лютц не мог себе этого позволить. Ночные дежурства в течение недели были малоприятны сами по себе, и одному Богу известно, что ему грозит, если его застукают спящим на посту. А с капитана Ворманна вполне станется пройтись именно по этому коридору, чтобы проверить его, рядового Лютца. Поэтому спать нельзя.

Надо же быть такому невезению, чтобы капитан застукал его сегодня днем. Лютц не сводил глаз с этих крестов с той самой минуты, как впервые ступил на двор замка. В конце концов через час соблазн стал слишком велик — до того было похоже, что они сделаны из золота и серебра, хотя маловероятно. Однако он должен был проверить, а в результате нажил неприятности.

Ну что ж, по крайней мере, он удовлетворил свое любопытство: ни золота, ни серебра. Хотя вряд ли, конечно, такое открытие стоило семи нарядов вне очереди.

Лютц сложил руки вокруг горящего кончика сигареты в тщетной попытке согреть замерзшие пальцы. Боже, ну и холод! Здесь холоднее, чем там, наверху, где патрулируют Отто и Эрнст. Но Лютц сознательно выбрал это место, надеясь, что холод не даст ему заснуть, к тому же он сможет продолжить свои изыскания.

Лютц был по-прежнему убежден, что где-то здесь зарыты сокровища Папы. Слишком многое указывало на это, на самом деле буквально все. А основное и самое важное указание — кресты. Это, конечно, не старые добрые симметричные мальтийские кресты, но тем не менее кресты. И сверкали они золотом и серебром. Затем, ни одна из комнат не была обставлена, значит, жить здесь никто не собирался. Но самым удивительным было состояние замка — кто-то, видимо, платил за ремонт, причем на протяжении столетий! Лютц знал только одну структуру, способную на такое, структуру богатую, мощную и существовавшую веками — католическую церковь.

И по разумению Лютца, о замке заботились лишь с одной целью — сохранить сокровища Ватикана. Сокровища были где-то здесь — за стенами или под полом, — и Лютц вознамерился их найти.

Солдат бросил взгляд на противоположную стену. Здесь, в подвале, крестов было особенно много и все совершенно одинаковые, за исключением, пожалуй, одного, вон там, слева, в нижнем ряду. В слабом электрическом свете этот крест блестел чуть по-другому. Не так, как остальные. Игра света или, возможно, другая шлифовка. Или другой металл?

Лютц снял с коленей свой «шмайссер» и приставил к стене. Он достал из чехла штык и пополз на четвереньках к кресту. Коснувшись острием металла, он сразу понял, что нашел нечто интересное. Металл был мягким… мягким и того желтого оттенка, каким бывает только золото.

Трясущимися руками Лютц вогнал штык между крестом и камнем, в который тот был вделан. Он ковырял все глубже и глубже, пока не уперся во что-то, и, несмотря на все усилия, не смог больше вогнать штык ни на йоту. Лезвие уперлось в стенку гнезда, в которое был вделан крест. При известной осторожности можно было извлечь крест целиком, не повредив металла. Лютц сильнее надавил на штык и тут почувствовал какое-то движение и остановился.

Черт! Закаленная сталь клинка врезалась прямо в золото. Он попытался изменить угол наклона, но металл продолжал гнуться и расползаться…

И вдруг камень дрогнул.

Лютц вытащил штык и внимательно посмотрел на плиту. Ничего особенного: два фута длиной, полтора вышиной и, видимо, около фута толщиной. Как и все плиты замка, она была закреплена без всякого раствора, только теперь выступала из стены примерно на четверть дюйма. Лютц встал и измерил шагами сначала расстояние от креста до двери ближайшей от камня комнаты, затем промерил вдоль стены длину комнаты изнутри. Повторив ту же операцию в комнате справа, Лютц при помощи элементарной арифметики обнаружил существенную разницу в результатах. Количество шагов не совпадало.

За стеной явно находилась большая потайная комната.

Победные колокола зазвенели у него внутри, и Лютц с новой силой навалился на камень, пытаясь сдвинуть его с места. Однако, несмотря на бешеные усилия, каменная плита не сдвинулась больше ни на миллиметр. Как ни неприятно было это сознавать, но справиться в одиночку явно не получалось. Придется звать кого-нибудь на помощь.

За неимением лучшего он решил пригласить патрулирующего наверху Отто Грюнштадта. Этот никогда не отказывался от легкой наживы, а здесь явно было чем поживиться. За стеной лежали миллионы, золото Папы Римского, Лютц был абсолютно уверен в этом, он почти что видел эти сокровища.

Оставив автомат и штык у стены, Лютц поднялся наверх.

— Отто, иди скорее сюда!

— Сомневаюсь я что-то, — бубнил Грюнштадт, топоча следом. Темноволосый, намного плотнее Лютца, он уже успел вспотеть, несмотря на холод. — Мне положено находиться наверху. Если кто-нибудь застукает…

— Это займет не больше двух минут, прямо здесь, внизу.

Прихватив керосиновую лампу со склада, Лютц чуть ли не силком уволок Грюнштадта с поста, взахлеб рассказывая ему о сокровищах и о том, что сейчас у них есть возможность обогатиться и никогда больше не думать о работе. Услышав такое, Грюнштадт полетел, как бабочка на огонь.

— Видишь? — прошептал Лютц, указывая на плиту. — Видишь, насколько она выпирает?

Грюнштадт опустился на колени и внимательно осмотрел края креста. Взяв штык Лютца, он провел им по поперечине. Металл легко поддался.

— Точно, золото, — тихо произнес он.

Лютцу хотелось дать ему пинка для ускорения, но он сдержался, чтобы Отто имел возможность решать сам. Он терпеливо наблюдал, как Грюнштадт пробует штыком соседние кресты.

— Это все латунь. Наш — единственный стоящий. А камень, в который он вделан, шатается, — быстро добавил Лютц. — И за ним — потайная комната шести футов длиной и бог знает сколько шириной.

Грюнштадт с ухмылкой оглянулся — вывод напрашивался сам собой.

— Ну что ж, приступим.

Вместе они достигли определенных результатов, но, на взгляд Лютца, недостаточных. Каменная глыба чуть-чуть раскачивалась и через пятнадцать минут изнурительного труда выдвинулась лишь на дюйм.

— Подожди, — задыхаясь, произнес Лютц. — Эта штука в целый фут толщиной. Эдак мы всю ночь проковыряемся, а уж до смены караула явно не успеем. Давай попробуем выгнуть посильнее середину креста. У меня, кажется, есть идея.

При помощи штыков они сумели выгнуть крест настолько, чтобы можно было просунуть под него широкий армейский ремень.

— Теперь мы ее вытащим! — воскликнул Лютц.

В ответ Грюнштадт напряженно улыбнулся — он очень беспокоился, что покинул так надолго свой пост.

Упершись ногами в стену и уцепившись обеими руками за ремень, они принялись изо всех сил тянуть на себя упрямый камень. Со скрежетом плита скользила вперед и наконец вывалилась наружу. Они отодвинули ее, и Лютц, шаря в кармане в поисках спичек, поинтересовался:

— Ну как, готов огрести золотишко?

Он зажег керосиновую лампу и поднес к провалу, но ничего не увидел, кроме густой темноты.

— Всегда готов, — откликнулся Грюнштадт. — Когда начнем подсчитывать?

— Как только вернусь.

Лютц поправил фитиль и решительно пополз вперед, двигая лампу перед собой. Оглядевшись, он обнаружил, что находится в узком, слегка идущем под уклон лазе около фута длиной. Лаз упирался в другую плиту, идентичную той, которую они только что вытащили. Поднеся лампу ближе, Лютц стал разглядывать крест. Похоже, тоже серебро с золотом…

— Подай штык. — Он протянул руку назад.

Грюнштадт вложил ему в ладонь рукоятку штыка.

— В чем дело?

— Еще одна плита.

На какое-то мгновение Лютц ощутил горькое разочарование. В этом лазе едва хватало места одному, значит, вытащить чертову плиту никак невозможно. Разве что разломать всю стену, а уж это им двоим явно не под силу, хоть всю ночь колупайся.

Не зная, что делать дальше, он решил выяснить, из какого металла сделан крест. Если тоже из золота с серебром, значит, они на верном пути.

С кряхтением поворачиваясь в узком проходе, Лютц ткнул крест концом штыка. Металл оказался мягким. Однако это было не все: каменная глыба стала медленно сдвигаться влево, как будто была на петлях. Несказанно обрадовавшись, Лютц с силой толкнул ее и обнаружил, что это всего-навсего тоненькая гранитная перегородка не более дюйма толщиной, она легко отошла, и солдата обдало из темноты холодным спертым воздухом. И было в этом холодном потоке что-то такое, от чего волосы у него на руках и на затылке зашевелились.

«Холодно, — подумал Лютц, задрожав. — Но не может же быть настолько холодно».

Подавив возникшее вдруг беспокойство, он снова пополз вперед.

Но едва просунул лампу в открывшуюся дыру, как она стала гаснуть. При этом пламя не шипело, не прыгало, так что холодный воздушный поток из темноты был явно ни при чем. Огонек просто медленно уменьшался, постепенно исчезая на кончике фитиля. Лютц подумал было о наличии здесь какого-то ядовитого газа, но не почувствовал никаких необычных запахов, не задыхался, не было жжения ни в глазах, ни в носу.

Может, керосин заканчивается. Он придвинул лампу к себе, и пламя тут же увеличилось, лампа загорелась в полную силу. Встряхнув ее, Лютц услышал бульканье жидкости внутри. Странно, керосина полно… Озадаченный, он снова двинул лампу вперед, и огонек тут же стал гаснуть. И чем дальше он продвигал лампу, тем меньше становилось пламя, оно ничего не освещало.

Что-то здесь не так.

— Отто! — крикнул он через плечо. — Привяжи мне ремень к ноге и держи крепче. Я полезу дальше.

— Слушай, может, подождем до завтра! Когда станет светло…

— Ты что, спятил?! Тогда о нашей находке узнают все и захотят получить свой кусок, а капитан, конечно, львиную долю потребует! А мы с тобой, проделав всю работу, останемся с носом!

— Что-то мне все это перестает нравиться.

В голосе Грюнштадта звучало сомнение.

— Что-нибудь случилось, Отто?

— Не знаю. Но я не хочу оставаться внизу.

— Перестань зудеть, как старая баба! — рявкнул Лютц.

Он не позволит Грюнштадту действовать ему на нервы. Лютц и сам чувствовал себя неуютно, но сокровища здесь, совсем рядом, на расстоянии нескольких дюймов, и он не позволит никому и ничему помешать взять их.

— Привяжи ремень и держи как следует! Может, лаз дальше резко уходит вниз, а я не желаю грохнуться!

— Ладно, — произнес Грюнштадт без всякого энтузиазма. — Только давай быстрей.

Лютц подождал, пока на левой ноге потуже затянется петля, и полез дальше в темноту, по-прежнему двигая лампу перед собой. Охваченный нетерпением, он полз вперед настолько быстро, насколько позволял узкий проход. Когда он просунул голову и плечи в отверстие люка, от пламени осталась лишь крохотная бело-голубая точка… Как будто свет был здесь нежеланным гостем и темнота загоняла его назад в фитиль.

Лютц продвинул лампу на несколько дюймов вперед, и огонек исчез совсем. В то же мгновение Лютц почувствовал, что он здесь не один.

Нечто, темное и холодное, как само помещение, в котором он оказался, настороженное и голодное, стояло рядом с ним. Лютца затрясло. Ужас объял все его существо. Он попытался вернуться назад, высвободить голову и плечи, но было поздно… Как будто что-то схватило его и удерживало, совершенно беспомощного, в этой кромешной бесконечной тьме. Страх и холод сковали его, сводя с ума. Лютц открыл было рот, чтобы попросить Отто поскорее вытащить его отсюда, но в этот миг его накрыла холодная волна и из груди у него вырвался вопль.

Снаружи ремень в руках Грюнштадта задергался, когда Лютц начал во все стороны колотить ногами, и из глубины лаза послышался человеческий голос. Но доносился он откуда-то издалека, и столько в нем было ужаса и отчаяния, что Отто ушам своим не верил. Внезапно крик оборвался каким-то булькающим звуком. И все стихло. Одновременно перестал дергаться Лютц.

— Ганс!

Тишина.

Сильно напуганный, Грюнштадт начал быстро вытягивать ремень, пока не показались ноги Лютца. Схватив за сапоги, Отто выволок его в коридор.

И тут, увидев, что осталось от Лютца, Грюнштадт завопил. Его крик разнесся по всему коридору, буквально сотрясая стены.

Перепуганный собственным криком, Грюнштадт замер в отупении. В это время стена задрожала, покрылась сетью трещин, и в том месте, где они выломали плиту, образовался широкий разлом. Лампочки в коридоре стали меркнуть одна за другой, и наконец стена рухнула, осыпав Грюнштадта градом осколков и одновременно выпуская наружу нечто чудовищно черное, мгновенно пронесшееся мимо окаменевшего солдата…

Начался кошмар.

Глава 3

Тавира, Португалия

Среда, 23 апреля

02 ч 35 мин (по Гринвичу)

Рыжеволосый мужчина внезапно проснулся, как от толчка. Сон неожиданно слетел с него, будто сброшенный плащ, и в первое мгновение он не понял причины. У него был тяжелый день, проведенный на море в противоборстве с наполненными сетями, и, по идее, он должен был спать как убитый до рассвета. Однако через несколько часов проснулся от какого-то тревожного чувства. В чем дело?

И тут понял.

Поморщившись от досады, мужчина опустил руку с низкой деревянной кровати и дважды стукнул кулаком по холодному песчаному полу. В этом жесте странно сочетались гнев и некая смиренность. Он так надеялся, что этого больше никогда не произойдет; повторял себе вновь и вновь, что это никогда не случится. Но вот оно свершилось, и он с горечью осознал, что в конечном счете это было неизбежно.

Мужчина встал и в одних трусах начал мерить шагами комнату. У него были тонкие правильные черты лица, но оливковый цвет кожи никак не вязался с огненной шевелюрой. Мужчина был широкоплеч и узок в талии, все тело покрыто шрамами. Двигаясь по комнате с кошачьей грацией, он снял с крючков одежду, вынул из ящика стола кое-какие личные вещи и, пока делал это, мысленно прикидывал маршрут до Румынии. Он собрал все необходимое, бросил на кровать, завернул в покрывало и перевязал крест-накрест веревкой.

Надев куртку и широкие штаны, он закинул узел за плечи, взял стоявшую возле двери небольшую лопату и вышел в безлунную прохладную ночь, пахнущую морем. За дюнами вздыхал и шумел Атлантический океан. Мужчина подошел к ближнему от хижины краю дюны и начал рыть. На глубине четырех футов лопата уперлась во что-то твердое. Рыжий наклонился и дальше стал копать руками. Несколько быстрых сильных движений — и из земли показался длинный узкий футляр, обернутый в клеенку. Футляр был порядка пяти футов длиной, десяти дюймов шириной и не более дюйма высотой. Мужчина замер на мгновение. Он взял футляр и обреченно опустил. А он так надеялся, что никогда больше не придется его открывать. Отложив футляр в сторону, мужчина стал рыть дальше и вскоре извлек тяжелый кожаный пояс с деньгами, тоже завернутый в клеенку.

Он поднялся. Легкий ветерок ерошил рыжую шевелюру. Обмотав пояс вокруг талии под рубашкой, а футляр сунув под мышку, рыжеволосый зашагал через дюны к тому месту, где Санчес держал на берегу свою лодку, каждый раз вытаскивая ее высоко на берег и привязывая к столбу, чтобы не унесло в море приливом. Осторожный человек этот Санчес. И хороший хозяин. Рыжему нравилось с ним работать.

Забравшись в лодку, он достал из-под банки сети и выкинул их на берег, потом отправил следом ящик с инструментом и снастями, предварительно достав оттуда молоток и гвозди. Покончив с этим, он подошел к столбу Санчеса, достал из пояса четыре золотые монеты по сто австрийских крон. В поясе было много золотых монет различного достоинства из многих стран мира: русские червонцы, австрийские шиллинги, чешские дукаты, американские «двойные орлы» и другие. Сейчас, во время войны, ему необходимо было золото, чтобы совершить путешествие по Средиземноморью.

Двумя точными сильными ударами человек пригвоздил монеты к столбу. На них Санчес сможет купить себе новую лодку, еще лучше прежней.

Ухватившись за конец, он стащил лодку на воду, вскочил в нее и взялся за весла. Пройдя волнорез, поднял паруса и повернул на восток, в сторону Гибралтара. Затем оглянулся и кинул прощальный взгляд на маленькую рыбацкую деревушку, освещаемую звездами. В последние годы этот уголок на юге Португалии был его домом. Ему стоило определенного труда завоевать доверие рыбаков. Они так и не приняли его до конца, и вряд ли приняли бы и в дальнейшем, но, по крайней мере, ценили его как отличного работника. А трудолюбие они уважали. К тому же работа пошла ему на пользу, снова сделав его крепким и мускулистым, вернув ему былую стать, которую он утратил за долгие годы спокойной городской жизни. Рыжий даже обзавелся среди рыбаков друзьями, но не настолько близкими, чтобы было трудно с ними расстаться.

Здешняя жизнь была нелегкой, но он с удовольствием согласился бы остаться и работать вдвое больше, чем ехать на встречу с тем, что его ожидало. Думая об этом, он непроизвольно сжимал кулаки. Однако никто иной не мог поехать вместо него. Только он сам.

Не мог он и отложить свой отъезд. Необходимо было попасть в Румынию как можно быстрее, с максимальной скоростью преодолеть расстояние в две тысячи триста миль — все Средиземное море.

В воспаленном мозгу билась лишь одна-единственная мысль: что, если он опоздает? Что, если уже опоздал? Мысль была настолько ужасна, что рыжий старался вовсе выкинуть ее из головы.

Глава 4

Замок

Среда, 23 апреля

04 ч 35 мин

Весь в поту, дрожа как осиновый лист, Ворманн проснулся одновременно со всеми обитателями замка. И разбудил его отнюдь не долгий и повторяющийся вой Грюнштадта, поскольку Ворманн находился слишком далеко, чтобы его услышать. Что-то другое заставило его в ужасе вскочить… ощущение какой-то непоправимой беды.

Оправившись от мгновенной растерянности, Ворманн быстро натянул бриджи и китель и помчался вниз. Солдаты уже выскочили наружу и стояли во дворе, собравшись небольшими группками. Все слушали кошмарный вой, который, казалось, шел отовсюду. Ворманн послал троих солдат посмотреть, что там, в подвале, происходит, и сам пошел следом. Не успел он ступить на первую ступеньку лестницы, ведущей в подвал, как снизу выскочили двое из посланных вперед солдат, дрожащие и бледные как смерть.

— Там, внизу, мертвец! — крикнул один из них.

— Кто? — спросил Ворманн, расталкивая солдат и начиная спускаться.

— Кажется, Лютц, но я не уверен. У мертвеца нет головы!

Наполовину засыпанное осколками камня, одетое в мундир тело лежало ничком посередине коридора. Без головы. Причем голова была не отрублена, не отрезана, а буквально оторвана — из лохмотьев кожи на шее торчали обрывки артерии и скрученный позвоночник. С первого взгляда можно было определить лишь, что это рядовой.

Второй солдат сидел рядом, тупо уставившись на пролом в стене. Вдруг он завыл громко, протяжно, так, что у Ворманна, разглядывавшего его, волосы встали дыбом.

— Что здесь произошло, рядовой? — спросил Ворманн, но ответа не получил и, схватив солдата за плечи, сильно встряхнул.

Однако глаза у того оставались пустыми и безучастными, как будто он даже не понимал, что перед ним командир. Казалось, он полностью ушел в себя и наглухо отгородился от внешнего мира.

По лестнице стали спускаться остальные солдаты. Взяв себя в руки, Ворманн склонился над обезглавленным трупом и пошарил у него в карманах. В бумажнике он обнаружил солдатскую книжку на имя рядового Ганса Лютца. Ворманн и прежде видел покойников, но то, что лежало сейчас перед ним, не шло ни в какое сравнение с обычными жертвами войны. Эта смерть вызвала у него приступ тошноты, чего никогда прежде за капитаном не наблюдалось. А в голове вертелось: вот что случается с теми, кто пытается выломать крест из стены…

Подошел Остер с лампой в руке, Ворманн зажег ее и, держа перед собой, шагнул в пролом. Свет играл на голых стенах. Изо рта шел пар. Здесь почему-то было холодно, гораздо холодней, чем можно было ожидать, и стоял затхлый запах. И чувствовалось что-то еще, нечто такое, отчего ему захотелось повернуть назад. Но на него смотрели его подчиненные.

Капитан проследовал за холодным потоком до его источника — широкой дыры в полу. Похоже, когда рухнула стена, в этом месте провалился пол. Внизу была кромешная тьма. Ворманн поднес к отверстию лампу и увидел ведущие в подземелье крутые ступеньки, усыпанные осколками камня. Один осколок казался странно круглым. Ворманн опустил лампу пониже, чтобы лучше видеть, и с трудом удержался от крика. Широко открытыми остекленевшими глазами на него смотрела голова рядового Ганса Лютца с оскаленным окровавленным ртом.

Глава 5

Бухарест, Румыния

Среда, 23 апреля

04 ч 55 мин

Магда не задавалась вопросом, зачем она все это делает, пока не услышала голос отца:

— Магда!

Она подняла голову и увидела свое отражение в зеркале на шкафу. Распущенные волосы пышным темным каскадом ниспадали на плечи и рассыпались по спине. Девушка не привыкла видеть себя с такой прической. Обычно она собирала волосы в тугой пучок на затылке и прятала под косынкой, никогда не распуская волосы днем.

На мгновение Магда растерялась: какое сегодня число?

И сколько сейчас времени? Глянула на часы: без пяти пять утра. Не может быть! Ведь она поднялась уже минут пятнадцать — двадцать назад! Должно быть, часы ночью остановились. Она схватила их и услышала тиканье. Странно…

Магда быстро подошла к окну и, выглянув наружу, увидела сквозь ночную дымку спокойный, спящий Бухарест.

Тогда Магда оглядела себя и обнаружила, что она все еще в синей фланелевой ночной рубашке до пола, завязанной на шее и запястьях. Ее маленькие груди бесстыдно стояли торчком под мягкой теплой тканью. Она быстро прикрыла их руками.

Магда представляла собой загадку для окружающих. Несмотря на мягкие, нежные черты лица, бархатистую гладкую кожу и огромные карие глаза, в тридцать один год она все еще не была замужем. Магда — книжный червь, преданная дочь, сиделка. Магда — синий чулок. И однако многие более молодые замужние женщины могли позавидовать красоте и упругости ее груди, свежей, нетронутой. И Магде не хотелось, чтобы когда-нибудь это изменилось.

Голос отца вернул ее к действительности.

— Магда! Что ты там делаешь?

Посмотрев на наполовину собранный чемодан на кровати, она не задумываясь ответила:

— Собираю в дорогу теплые вещи, папа.

Возникла короткая пауза, затем отец произнес:

— Подойди ко мне, пока я не перебудил своим криком весь дом.

Не зажигая света, Магда подошла к кровати отца, от которой ее отделяло всего несколько шагов. Они занимали трехкомнатную квартиру на первом этаже большого дома — две спальни бок о бок, крошечная кухня с угольным очагом и небольшая прихожая, служившая одновременно гостиной, фойе, столовой и кабинетом. Магда до сих пор сильно скучала по старому дому, из которого они вынуждены были переехать полгода назад, забрав лишь часть вещей, — остальные, не влезавшие в новую квартиру, пришлось продать. Домашний талисман они прикрепили к дверному косяку изнутри, а не снаружи. В нынешние времена так было лучше. А с внешней стороны двери один цыган — друг отца — вырезал маленький символ, обозначающий друга.

Справа на тумбочке горел ночник, слева стояла деревянная инвалидная коляска. Отец лежал на белых простынях и напоминал засохший цветок между страницами книги. Он поднял скрюченную руку в неизменной хлопковой перчатке и сморщился — даже такой простой жест причинял ему боль. Магда схватила его за руку и, присев на краешек кровати, стала массировать осторожными движениями. Больно было смотреть, как угасает в нем жизнь.

— Что за вещи ты собираешь? — спросил отец, глядя на нее блестящими близорукими глазами. Очки лежали на тумбочке, а без них он почти ничего не видел. — Ты мне не говорила, что уезжаешь.

— Но ведь мы едем вместе, — ответила она, улыбаясь.

— Куда?

И тут Магда почувствовала, что улыбка медленно сползает с ее лица, уступая место недоумению. Действительно, куда?

Только сейчас она поняла, что не имеет об этом ни малейшего представления, лишь в голове вертелись смутные образы заснеженных вершин и слышалось завывание холодного ветра.

— В Альпы, папа.

Губы отца раздвинулись в грустной улыбке, натянувшей пергаментную кожу лица, которая, казалось, вот-вот лопнет.

— Должно быть, тебе все это приснилось, девочка. Никуда мы не едем. Во всяком случае, я уж точно никуда не поеду. Никогда. Это сон, красивый сон, и ничего больше. Забудь об этом и поспи еще немного.

Магда нахмурилась, услышав в голосе отца безнадежные нотки. Всю жизнь он был бойцом, но болезнь источила его силы, не только физические, но и моральные. Однако сейчас не время для споров. Она погладила его руку и потянулась к выключателю.

— Пожалуй, ты прав. Это сон.

Поцеловав отца в лоб, девушка выключила свет и вернулась к себе. Посмотрела на чемодан, который все еще лежал на кровати. Ну конечно же, ей просто приснилось, что они едут куда-то. Другого объяснения нет. Любая поездка сейчас начисто исключалась.

Однако странное чувство не покидало ее: непоколебимая уверенность в том, что они поедут куда-то на север, и скоро… Такой уверенности сны не дают. Эта мысль вызвала другое, странное, неприятное ощущение, будто чьи-то ледяные пальцы коснулись ее.

Магда никак не могла избавиться от этого чувства, поэтому захлопнула чемодан, не запирая замков, и засунула его под кровать. Теплые вещи остались в чемодане. Ведь в это время года в Альпах еще холодно…

Глава 6

Замок

Среда, 23 апреля

06 ч 22 мин

Спустя некоторое время Ворманн улучил момент выпить с сержантом Остером чашечку кофе. Рядового Грюнштадта к этому моменту отвели в отдельную комнату и оставили одного. Двое приятелей раздели, вымыли его, поскольку перед тем, как впасть в состояние прострации, Грюнштадт обделался, и уложили в постель.

— По моему разумению, — рассуждал Остер, — дело было так: когда рухнула стена, огромный каменный блок упал ему на спину и оторвал голову.

Сержант пытался говорить спокойно и рассудительно, но Ворманн видел, что он так же растерян и напуган, как и все остальные.

— Неплохая версия, особенно при отсутствии медицинской экспертизы, но она тем не менее не объясняет, что они вообще там делали и почему Грюнштадт в таком состоянии.

— Шок.

Ворманн задумчиво покачал головой:

— Этот человек участвовал в сражениях и видал вещи похуже. Вряд ли его состояние вызвано только шоком. Здесь что-то другое…

У Ворманна были свои соображения на этот счет. Каменная плита с выгнутым крестом из золота и серебра, ремень, привязанный к ноге Лютца, лаз в стене — все указывало на то, что Лютц залезал внутрь, надеясь найти драгоценности. Но там была всего лишь маленькая пустая темная келья, что-то вроде крошечной тюремной камеры или потайной комнаты, где можно спрятаться. Ворманн вообще не мог понять, каково назначение этого помещения.

— Должно быть, вытащив нижний блок, — продолжал свои рассуждения Остер, — они спровоцировали обвал.

— Сомневаюсь, — пробурчал Ворманн, продолжая прихлебывать кофе в надежде немного согреться и взбодриться. — Что касается пола, может, так оно и было, а вот стены…

Он вспомнил разбросанные по коридору обломки камней. Казалось, стена взорвалась изнутри, и найти этому объяснение Ворманн просто не мог. Он поставил чашку. Ладно, с объяснениями придется повременить.

— Пошли. У нас еще много дел.

Капитан направился к себе, а Остер стал связываться по радио с Плоешти — дважды в день они выходили на связь с гарнизоном. Сержанту было приказано доложить о происшедшем как о несчастном случае.

Ворманн подошел к окну и посмотрел вниз. Небо посветлело, но во дворе все еще царила темнота. И тут Ворманн почувствовал, что замок изменился. Наполнился каким-то тревожным напряжением. Еще вчера он был просто старым каменным строением, но сейчас появилось нечто иное… Тени казались темнее и глубже, и чудилось в этом что-то зловещее.

Ворманн приписал столь мрачное восприятие окружающей действительности предрассветной мгле и шоку, вызванному смертью, однако, когда солнце наконец взошло и согрело стены замка, Ворманн отчетливо ощутил, что солнечный свет не сможет одолеть проснувшееся зло, а лишь на время загонит его под землю.

Те же чувства испытывали его подчиненные, но Ворманн был полон решимости поднять им настроение. Как только явится Александру с сыновьями, нужно будет отправить его за досками, чтобы сделать столы и койки. Так что скоро здесь раздастся здоровый стук молотков, загоняющих гвозди в сухое дерево. Он подошел к окну, выходящему на дорогу, и увидел Александру с сыновьями. Теперь все будет в порядке.

Ворманн глянул на маленькую деревушку, разделенную как бы на две половины взошедшим солнцем: нижняя часть скрывалась в густой тени, верхняя — купалась в солнечных лучах. Ворманн подумал, что должен нарисовать деревушку именно такой, какой видит ее сейчас. Он сделал шаг назад: деревня в серой рамке каменного окна сверкала как алмаз. Да, пожалуй, так это и будет выглядеть… деревня, видимая через окно в стене. Контрастность тонов нравилась ему. Ворманну не терпелось натянуть холст и приступить к работе. Именно в таком стрессовом состоянии он больше всего любил рисовать, погрузившись в мир композиции и перспективы, света и тени, красок и структуры.

Остаток дня пролетел быстро. Ворманн проследил, чтобы тело Лютца перенесли в подвал. Мертвеца и голову спустили вниз через дыру в полу подвала и положили на землю в расположенной под ним пещере, прикрыв простыней. Температура здесь сохранялась почти как в морозильной камере, червей не было, поэтому место вполне подходило для сохранения трупа до отправки домой.

При других обстоятельствах Ворманн повнимательней изучил бы пещеру: ее блестящие стены и чернильно-темные провалы должны были хорошо смотреться на холсте. Но не сейчас. Ворманн пытался уверить себя, что пока слишком холодно, надо дождаться лета и тогда он непременно этим займется. Но дело было вовсе не в этом. Чувствовалось в пещере нечто такое, что заставило его убраться оттуда как можно быстрей.

Днем стало ясно, что с Грюнштадтом дела совсем плохи. Признаков улучшения не было никаких. Он лежал в той же позе, тупо уставившись в пространство. Время от времени начинал дрожать и стонать, а то и выть во всю силу своих легких. Опять обгадился. Если так пойдет дальше, да еще без пищи, воды и должного медицинского ухода, он явно не дотянет до конца недели. Его придется отправить отсюда вместе с останками Лютца.

Весь день Ворманн внимательно следил за настроением людей и остался доволен. Физическая работа явно пошла на пользу. Они работали дружно и слаженно, несмотря на недосып и смерть Лютца. Лютц был интриганом и лентяем, вечно отлынивал от работы, и его недолюбливали. А потому решили, что он сам виноват в случившемся.

Ворманн позаботился о том, чтобы солдатам некогда было скорбеть и причитать, особенно тем, кто к этому расположен. Нужно было сделать отхожее место, доставить лес из деревни, сколотить столы и стулья. К вечеру так вымотались, что все, за исключением караульных, расползлись по своим спальным мешкам. Лишь единицы остались выкурить последнюю перед сном сигарету.

Ворманн разрешил внести некоторые изменения в караульную службу с тем, чтобы солдат, дежуривший во дворе, мог заходить в коридор, ведущий к комнате Грюнштадта. Всем становилось жутко от его криков и стонов, но, поскольку Отто в отряде любили, солдаты сочли своим долгом присматривать за ним, чтобы он ничего с собой не сделал.

Около полуночи Ворманн понял, что ему не уснуть, хотя спать чертовски хотелось. С наступлением темноты к нему вернулось некоторое предчувствие и не давало расслабиться. В конце концов он не выдержал и встал, решив обойти караульных и проверить, не спит ли кто на посту, а заодно посмотреть, что там с Грюнштадтом. Пытаясь представить себе, что могло привести солдата в подобное состояние, Ворманн заглянул в дверь его комнаты. Слабый свет керосиновой лампы в дальнем углу падал на лежавшего навзничь Грюнштадта. Тот как раз находился в спокойной фазе, был весь в поту, прерывисто дышал и всхлипывал. За всхлипыванием обычно следовал продолжительный вой. Ворманну захотелось убраться подальше отсюда до того, как Грюнштадт взвоет. Уж очень сильно били по нервам эти дикие звуки. Голос, лишенный разума…

Он дошел уже до конца коридора и собирался выйти во двор, когда началось. Только на сей раз это был не просто вой, а скорее визг, как будто Грюнштадта жгли или резали — в нем слышалось не только душевное, но и физическое страдание. Затем звук резко оборвался — как будто выключили радио.

На мгновение Ворманн замер, мышцы и нервы не повиновались ему. Лишь сделав над собой неимоверное усилие, он повернулся, побежал обратно по коридору и влетел в комнату, где лежал Грюнштадт. Здесь было холодно, холодней, чем минуту назад, лампа погасла. Ворманн достал спички, зажег ее и посмотрел на Грюнштадта.

Тот был мертв. Выпученные глаза уставились в потолок, рот был широко открыт в последнем крике ужаса. А шея… горло было разорвано в клочья, постель и стены залиты кровью. Чисто рефлекторно Ворманн выхватил «люгер», шаря глазами по комнате в поисках того, кто это сделал, но никого не обнаружил. Подбежав к узкому окну, он выглянул наружу и оглядел стены сверху донизу. Никаких признаков веревки, никто не убегал. Никого. Он снова оглядел комнату. Невероятно! Никто не проходил по коридору, никто не вылезал в окно. И все же Грюнштадт был убит.

Грохот сапог прерывал размышления — часовые, услышав визг, бежали сюда, чтобы узнать, в чем дело. Хорошо… Ворманн вынужден был признать, что и сам до смерти напуган. Он не мог больше оставаться один в этой комнате.

Четверг, 24 апреля

Проследив, чтобы Грюнштадта положили рядом с Лютцем, Ворманн снова занял на весь день людей плотницкой работой. Он всячески поддерживал слух, что в округе действует антигерманская партизанская группировка, но самого себя в этом убедить не смог, поскольку, находясь в коридоре в момент убийства в комнате, точно знал, что убийца не прошел бы мимо него незамеченным — если только не умел летать или проходить сквозь стены. Что же здесь все-таки происходит?

Он приказал удвоить на ночь караул вокруг казармы, поставить охрану.

Под аккомпанемент молотков, стучавших внизу, Ворманн натянул холст и начал рисовать. Ему необходимо было что-то делать, чтобы хоть на время избавиться от кошмара прошедшей ночи. И ему действительно удалось отвлечься, сосредоточившись на смешивании красок для получения тона, нужного для изображения стен комнаты. Он решил расположить окно чуть справа от центра и провел чудесных два часа, рисуя стены и контур окна, оставив место для изображения деревушки.

Этой ночью он спал. После прерванного сна первой ночи и бессонной второй, его измученное тело требовало отдыха. Ворманн буквально рухнул в постель и мгновенно уснул.

* * *

Рядовой Руди Шрек вышагивал по двору, поглядывая на рядового Венера, несущего службу в дальнем углу двора. Двое на таком небольшом пространстве, да еще в начале вечера! Не много ли? Но по мере наступления темноты Шрек вдруг осознал, что куда приятней знать, что ты не один. Оба они ходили по периметру двора на расстоянии вытянутой руки от стены в разные стороны по часовой стрелке. При этом, правда, постоянно находились на расстоянии друг от друга — так было удобнее вести наблюдение.

Руди Шрек не боялся за свою жизнь. Чувствовал себя несколько неуютно, но не боялся. Он был настороже, на плече у него висел автомат, с которым он умел обращаться, поэтому кем бы ни был убийца, с ним, Руди Шреком, ему не справиться. Конечно, он не возражал бы, будь во дворе больше света. Свет развешанных ламп весь двор не охватывал, лишь отдельные участки, а два дальних угла оставались почти в темноте.

Ночь была и без того промозглой, а тут еще опустился туман, он проник сквозь ворота, окутав все вокруг, и каска стала влажной. Шрек потер кулаком глаза. Как же он устал… Устал от всего, связанного с армией. Война оказалась совсем не такой, какой он ее себе представлял. Когда он пошел служить два года назад, ему едва исполнилось восемнадцать и голова была полна звоном и яростью битв, великими сражениями и победами, видениями великих армий на полях славы. Все это он вычитал в исторических книгах. Однако настоящая война выглядела совсем иначе. Настоящая война — это ожидание. И как правило, ожидание в грязи, холоде, мерзости, сырости. Руди Шрек был сыт войной по горло. Он хотел вернуться домой, в Треизу, к родителям и своей любимой Еве, которая писала реже, чем могла бы. Его тянуло к прежней жизни, где нет ни мундира, ни поверок, ни сержантов, ни офицеров. Нет ночных дежурств.

Руди направился в дальний северный угол двора. Тени здесь казались глубже, чем обычно… Намного глубже, чем в прошлый раз. Шрек замедлил шаг. Глупо, подумалось ему. Всего лишь игра света. Совершенно нечего бояться. И однако… не хотелось туда идти. Лучше бы срезать этот угол… Расправив плечи, Шрек заставил себя двигаться вперед. Ничего особенного. Всего лишь тень.

Он уже не ребенок, чтобы бояться темноты. Шрек двигался вперед на расстоянии вытянутой руки от стены, прямо в затемненный угол — и вдруг заблудился. Холодная тьма сомкнулась над ним. Он повернул назад, но там было еще темней. Как будто весь мир вдруг исчез. Шрек снял с плеча «шмайссер», взял на изготовку и скинул предохранитель. Его прошиб холодный пот. Больше всего на свете ему хотелось поверить, что это всего лишь игра света, что Венер каким-то образом выключил свет в тот момент, когда он зашел в тень. Но все его внезапно обострившиеся чувства говорили другое. Тьма была кромешной. Она давила на глаза и заползала в душу, вселяла страх.

Кто-то приближался. Шрек не мог ни видеть его, ни слышать, но кто-то здесь был. Все ближе и ближе.

— Венер? — тихо позвал он, стараясь скрыть нотки ужаса в голосе. — Венер, это ты?

Но это был не Венер. Шрек понял это, когда существо приблизилось. Что-то вроде тяжелого каната обвилось вокруг лодыжек, и, уже падая, рядовой Руди Шрек заорал и начал палить во все стороны, пока тьма не поглотила его. Для него война закончилась.

Ворманна разбудила короткая автоматная очередь. Он высунулся в окно. Один из часовых несся во всю прыть к задней части двора. А где второй? Проклятье! Он же поставил двоих во дворе! Ворманн уже собрался бежать вниз, когда краем глаза заметил что-то, висящее на стене. Что-то белое, похожее на…

Тело… Висящее вниз головой… Голое тело, подвешенное за ноги. Даже из своего окна Ворманн видел кровь, льющуюся из разорванного горла на лицо. Его солдат, вооруженный и находящийся на посту, убит, раздет и подвешен, как цыпленок в витрине мясной лавки.

Страх, чуть трепыхавшийся в душе Ворманна, теперь охватил его ледяными тисками.

Пятница, 25 апреля

Три мертвеца в подвале. Командование в Плоешти было извещено о последнем случае, но никак не отреагировало. Днем во дворе шла суета, но сделали мало. Ворманн решил на ночь расставить солдат попарно. Казалось невероятным, что партизаны застанут врасплох стоящего на посту бдительного и опытного солдата, однако это произошло. Но с двумя часовыми вряд ли такое может случиться.

После обеда Ворманн вернулся к своей картине и за этим приятным занятием на время избавился от ощущения нависшего над замком рока. Он добавил тени на серый цвет стен и начал тщательно вырисовывать контуры окна. Кресты капитан решил не писать, чтобы все внимание сосредоточить на деревушке, которая по замыслу должна была стать центром полотна. Он работал как автомат, сузив окружающий мир до размеров мазка на холсте, оставив ужас за его пределами.

Ночь прошла спокойно. Ворманн то и дело вскакивал с постели и вглядывался во двор — действия с точки зрения логики совершенно бесполезные, однако ему казалось, что если он будет лично присматривать за тем, что происходит в замке, то сохранит жизнь его обитателям. Но в очередной раз выглянув в окно, Ворманн обнаружил внизу только одного часового. Решив не кричать из окна и не будить остальных, он предпочел спуститься вниз и разобраться в происходящем лично.

— Где ваш напарник? — спросил он, едва спустившись во двор, одинокого часового.

Солдат резко повернулся и, заикаясь от испуга при виде командира, ответил:

— Он устал, господин капитан, и я разрешил ему отдохнуть.

Ворманна охватило недоброе предчувствие.

— Я приказал часовым ходить парами! Где он?

— В кабине первого грузовика.

Ворманн быстро пересек двор и открыл дверцу машины. Сидящий в кабине солдат не двигался. Капитан дернул его за рукав:

— Проснись!

Солдат начал медленно заваливаться на бок, затем, утратив равновесие, буквально свалился на Ворманна. Ворманн поймал его и тут же едва не выпустил из рук. Во время падения голова солдата откинулась, и глазам капитана открылось разорванное горло. Ворманн осторожно положил тело на землю и отошел в сторону, стиснув зубы, чтобы сдержать готовый вырваться крик ужаса.

Суббота, 26 апреля

Этим утром Ворманн не пустил в замок Александру с сыновьями. Не то чтобы он их подозревал в причастности к происходящим событиям, но сержант Остер предупредил его, что солдаты взвинчены из-за неспособности обеспечить собственную безопасность, поэтому Ворманн счел за благо не пускать посторонних во избежание возможных неприятных инцидентов.

Вскоре Ворманн обнаружил, что солдаты обеспокоены не только вопросом безопасности. Ближе к полудню во дворе завязалась драка. Один капрал попытался применить власть в отношении рядового и заставить последнего отдать специально освященный нательный крестик. Солдат отказался, и драка между двумя быстро переросла во всеобщую свалку. Еще после первой смерти прошел слушок о вампирах, но тогда эту версию осмеяли, однако с каждой последующей смертью она все больше набирала силу, пока наконец в нее не поверили почти все.

В конце концов, они ведь в Румынии, причем не просто в Румынии, а в Трансильвании.

Ворманн понимал, что подобные настроения нужно душить в зародыше, поэтому он построил людей и целых полчаса вправлял им мозги. Он говорил, что их долг, как немецких солдат, сохранять мужество перед лицом опасности, оставаться верными делу, за которое сражаются, не позволять страху проникать в сердца и стравливать их друг с другом, поскольку ни к чему, кроме поражения, это не приведет.

— И наконец, — сказал он, заметив, что солдатам его речи наскучили, — вы должны изгнать всякие мысли о сверхъестественном. Все эти смерти — дело человеческих рук, и мы непременно отыщем убийцу. Теперь совершенно ясно, что в замке есть потайные ходы, по которым убийца входит и выходит незамеченным. Поэтому весь остаток дня мы посвятим поиску этих ходов. И еще: сегодня ночью нести караул будет половина численного состава. Мы положим конец таинственным смертям раз и навсегда!

Похоже, произнесенная речь имела успех, и настроение людей несколько улучшилось. Ворманн почти что и сам поверил в то, что говорил.

Весь остаток дня Ворманн непрерывно ходил по замку, подбадривая людей и наблюдая за тем, как они делают промеры полов и стен, пытаясь обнаружить скрытые помещения, простукивают стены в поисках пустот. Однако все было напрасно, они не нашли ничего. Ворманн лично произвел осмотр пещеры внизу. Она как будто уходила в глубь горы, и он решил отложить тщательное исследование на потом. Сейчас просто не было времени, да и никаких следов в ней он не обнаружил. Здесь явно никто не проходил уже много лет. Тем не менее капитан распорядился поставить четверых часовых у входа, дабы избежать возможного проникновения в замок снизу.

При всем при этом капитан ухитрился выкроить время и сделать набросок деревушки. Это была единственная отдушина, единственное спасение от все возрастающего напряжения, идущего со всех сторон. Работая углем, он чувствовал, как напряжение спадает, будто полотно вбирает его в себя.

Завтра надо выбрать время и наложить краски, поскольку Ворманну хотелось изобразить деревушку ранним утром.

Заход солнца и недостаточность освещения вынудили капитана прекратить работу, и тут же вернулись все страхи и опасения. При солнечном свете он легко мог поверить, что его людей убивает человек, и посмеяться над разговорами о вампирах. Однако с наступлением темноты вяжущий страх снова охватил его вместе с воспоминаниями об окровавленном теле солдата у него на руках прошлой ночью.

Лишь одну спокойную ночь! Одну ночь без смертей, и, возможно, я справлюсь с этим. Поставив половину людей в караул, я должен предотвратить несчастье. Завтра все повернется к лучшему, молил про себя Ворманн.

Одну ночь. Всего лишь одну ночь без смертей!

Воскресенье, 27 апреля

Утро было таким, каким и должно быть воскресное утро, — ясным и солнечным. Ворманн всю ночь проспал, сидя на стуле, и, проснувшись, обнаружил, что ломит все тело. Он даже не сразу сообразил, что сон ни разу не был прерван ни воплями, ни выстрелами. Натянув сапоги, капитан помчался вниз. Он должен убедиться, что за ночь не погиб ни один человек. Опрос часового подтвердил — никаких происшествий.

Ворманн словно сбросил с себя десяток лет. Удалось! Значит, можно нейтрализовать убийцу! Однако состояние эйфории стало быстро улетучиваться, когда он увидел спешащего к нему через двор солдата с озабоченным выражением лица.

— Господин капитан! — обратился рядовой, приблизившись. — Что-то случилось с Францем, то есть с рядовым Гентом. Он не просыпается.

У Ворманна подогнулись колени.

— Вы посмотрели, что с ним?

— Нет, господин капитан. Я… Я…

— Ведите.

Солдат повел его в казарму, расположенную у южной стены. Упомянутый Гент лежал в спальном мешке на койке, спиной к двери.

— Франц! — окликнул его солдат прямо с порога. — Проснись! Капитан здесь!

Гент не шелохнулся.

Боже, сделай так, чтобы он был болен или даже мертв, но от сердечной недостаточности! — взмолился про себя Ворманн, подходя к постели. От чего угодно, лишь бы у него не было разорвано горло! Пожалуйста, все, что угодно, только не это!

— Рядовой Гент! — позвал Ворманн.

Никакого движения, даже дыхания не было слышно. Предчувствуя, какое зрелище его ждет, Ворманн склонился над солдатом.

Гент был укрыт до подбородка, однако Ворманн даже не стал отдергивать край. Не было необходимости. Остекленевшие глаза, бледная кожа и кровавые пятна, проступавшие сквозь ткань, достаточно ясно говорили о том, что произошло.

— Люди на грани паники, — говорил Остер.

Ворманн клал мазки на полотно короткими резкими движениями. Солнце освещало деревушку именно так, как ему хотелось. Наверняка Остер думает, что Ворманн спятил, и, возможно, так оно и есть. Среди всего этого ужаса рисование стало для капитана навязчивой идеей.

— Я их не осуждаю. Думаю, они не прочь пойти в деревню и застрелить нескольких обитателей. Однако это не…

— Прошу прощения, господин капитан, но они думают совсем не об этом.

— Да? — Ворманн на мгновение прекратил рисовать. — О чем же тогда?

— Они считают, что из убитых вытекло слишком мало крови. Они также думают, что гибель Лютца не была несчастным случаем… что он был убит, как и другие.

— Мало крови? А, понятно. Опять вампиры, да?

Остер кивнул:

— Да, господин капитан. И люди считают, что это Лютц выпустил тварь наружу, когда вскрыл то помещение в подвале.

— А я придерживаюсь иного мнения. — Ворманн отвернулся к полотну, чтобы скрыть от Остера выражение лица. Он должен поддерживать людей, быть для них спасительным якорем. Он просто обязан настаивать на абсолютно реальной и естественной версии происходящего. — Я считаю, что Лютца раздавил упавший камень. Я также считаю, что последующие смерти к Лютцу не имеют никакого отношения. И крови, по моему мнению, было больше чем достаточно. Никакого кровососа здесь нет! Вам ясно, сержант?

— Но горло…

Ворманн промолчал. Действительно, как быть с горлом? Глотки солдат не были перерезаны, убийца не пользовался ни ножом, ни удавкой. Горло каждого из убитых было буквально разорвано. Яростно разорвано. Но чем? Зубами?

— Кем бы ни был убийца, он явно пытается запугать нас. И не без успеха. Поэтому мы сделаем вот что: сегодня ночью дежурить будут все до единого, включая и меня. Ходить будем попарно. Замок будет патрулироваться настолько тщательно, что муха не пролетит!

— Но это ведь невозможно делать каждую ночь!

— Конечно нет. Но вполне возможно сегодня, и если будет в том необходимость, то и завтра тоже. И тогда мы поймаем убийцу, кем бы он ни был!

— Так точно, господин капитан! — Остер прямо-таки просиял.

— Вы вот что мне скажите, сержант, — обратился Ворманн к откозырявшему и собравшемуся уходить Остеру, — вас здесь хоть раз мучили кошмары?

Молодой человек нахмурился, соображая.

— Нет, господин капитан. Не припоминаю такого.

— А остальных?

— Никого. А вам снятся кошмары, господин капитан?

— Нет. — Ворманн мотнул головой, давая понять сержанту, что тот может идти.

Никаких кошмарных снов, подумал он, если не считать того, что каждый день превратился в сплошной кошмар.

— Пойду свяжусь с Плоешти, — сообщил Остер, выходя из комнаты.

Интересно, думал Ворманн, заставит ли сообщение о пятой смерти хоть как-то отреагировать командование в Плоешти? Остер каждый день сообщал туда об очередном мертвеце, однако реакции не было никакой. Ни предложения помощи, ни приказа покинуть замок. Похоже, им было глубоко наплевать на происходящее, лишь бы кто-то присматривал за перевалом. Скоро придется решать, что делать с мертвецами в подвале. Но Ворманну ужасно хотелось провести хоть одну ночь без очередного покойника, перед тем как отправлять тела. Только одну.

Он вернулся к картине, но обнаружил, что освещение изменилось. Моя кисточки, Ворманн думал о том, что надежды на поимку убийцы нынешней ночью немного, однако она может стать поворотной точкой. Если все будут начеку и ходить парами, может быть, они и останутся живы. И тогда моральное состояние людей намного улучшится.

И тут, пока он расставлял по местам тюбики с краской, его осенила ужасная догадка: а что, если убийца — один из солдат?

Понедельник, 28 апреля

Миновала полночь, и пока все шло нормально. Остер установил в середине двора контрольный пункт, и на данный момент все были на месте. Дополнительные лампочки во дворе и на верхушке башни придавали людям уверенности, особенно когда они проходили по затененным углам. Конечно, целую ночь держать на ногах весь состав — мера чрезвычайная, но это должно сработать.

Ворманн перегнулся через подоконник, оглядывая двор. Отсюда ему был виден сидящий за столом в центре двора Остер и все солдаты, обходившие по периметру замок внизу и на стенах. Генераторы работали вовсю. На горный склон, образующий заднюю стену замка, были направлены лампы, чтобы никто не мог спуститься незамеченным. Солдаты, патрулировавшие на стенах, внимательно следили за их наружной стороной, чтобы никто не мог взобраться. Ворота были заперты, а у входа в пещеру выставлено целое отделение.

Замок охранялся тщательнейшим образом.

Стоя у окна, Ворманн вдруг сообразил, что он единственный человек в замке, который находится в одиночестве и не имеет охраны. Эта мысль заставила его немного поколебаться, прежде чем обернуться и оглядеть затененные углы собственной комнаты. Но такова цена офицерских погон.

Высунувшись в окно, Ворманн посмотрел вниз и заметил, что там, где башня примыкает к южной стене, тень несколько глубже. У него на глазах свет висящей там лампы все тускнел и тускнел, пока не погас. Что-то случилось с проводкой, подумал Ворманн, но тут же заметил, что остальные лампы продолжают гореть. Должно быть, перегорела, и все. Однако лампа погасла как-то странно: обычно перегоревшие лампы сначала ярко вспыхивают, затем гаснут. Эта же просто тихо потухла.

Один из часовых, ходивших по южной стене, тоже заметил неполадку и пошел выяснить, в чем дело. Ворманн хотел было окликнуть его и приказать позвать с собой напарника, но передумал. Второй солдат стоял на виду возле парапета. К тому же там был тупик. Никакой опасности.

Он проследил, как солдат вступил в тень — странно глубокую тень. Примерно секунд через пятнадцать Ворманн перевел взгляд в другое место, но последовавший затем булькающий звук и удар дерева и металла о камень — звон упавшего оружия — заставили его глянуть туда, куда пошел солдат.

Подскочив от неожиданности, Ворманн почувствовал, что ладони стали липкими от пота. Рискуя вывалиться, капитан высунулся как можно дальше, пытаясь разглядеть, что же происходит, но так ничего и не увидел в густой, почти чернильной тени.

Второй часовой, напарник исчезнувшего в тени солдата, должно быть, тоже услыхал странные звуки и пошел посмотреть, что происходит.

Ворманн увидел тусклую красную точку, появившуюся в тени. Когда она медленно разрослась, капитан сообразил, что там снова засветилась лампочка. И тут он увидел первого часового. Солдат лежал навзничь, раскинув руки и неловко подогнув ноги. Вместо горла зияла кровавая дыра. Мертвые глаза, казалось, с упреком смотрели прямо на Ворманна. Больше ничего и никого там не было.

Второй часовой закричал, зовя на помощь, а Ворманн, отпрянув от окна, привалился к стене. Он не мог шевельнуться, не мог произнести ни слова. На губах выступила пена. Боже мой! Боже мой!

Собравшись с силами, Ворманн подошел к столу, сделанному для него два дня назад, и схватил карандаш. Он должен вывести отсюда своих людей — из этого чертова замка, а если нужно, то и вообще с перевала. От того, чему он сейчас стал свидетелем, защиты не было. И на сей раз он не станет обращаться в Плоешти, шифровка пойдет прямо в Ставку.

Но как сообщить о подобном? Он смотрел на кресты, которые теперь казались чистой воды издевательством, и тщетно искал нужные слова. Как объяснить Ставке серьезность происходящего и при этом не выглядеть сумасшедшим? Как заставить их понять, что ему и его людям необходимо убраться из этого замка, что нечто жуткое угрожает им здесь, нечто, абсолютно недосягаемое для немецкой военной мощи.

Он стал сочинять донесение, судорожно зачеркивая фразу, снова писал. Он никогда добровольно не оставлял позиций, но еще одна ночь в этом проклятом месте вызовет катастрофу. Уже сейчас люди практически вышли из-под контроля. С таким уровнем смертности, если они здесь пробудут еще некоторое время, он окажется командиром без подчиненных.

Командиром… Губы Ворманна растянулись в сардонической улыбке. Он больше не был командиром в замке. Нечто темное и ужасное захватило власть.

Глава 7

Дарданеллы

Понедельник, 28 апреля

02 ч 44 мин

Они находились посередине пролива, когда он почувствовал, что лодочник что-то затевает.

Путешествие было нелегким. Рыжеволосый пересек Гибралтар и в Марбелле нанял тридцатифутовую моторную лодку. Оснащенная двумя мощными двигателями лодка имела низкую посадку, а ее владелец явно не походил на капитана прогулочной яхты. Рыжий легко узнал в нем контрабандиста.

Владелец долго торговался, пока не узнал, что ему заплатят в золотых долларах: половину сразу, а остальное — по прибытии к северному побережью Мраморного моря. Чтобы переплыть Средиземное море, владелец потребовал команду, однако рыжий заявил, что сам вполне в состоянии заменить команду.

Они плыли уже шесть суток, сменяя друг друга у руля каждые восемь часов. Лодка спокойно шла на скорости в двадцать узлов, останавливаясь только в маленьких бухтах, где владельца лодки хорошо знали, лишь для заправки горючим. За все платил рыжий.

И вот теперь, когда лодка замедлила ход, рыжий встрепенулся. Сейчас Карлос спустится вниз и попытается его убить. Он давно ждет подходящего случая, еще с момента отплытия из Марбеллы. Сейчас их путешествие подходило к концу, и у Карлоса оставалась всего одна ночь, чтобы завладеть поясом с деньгами. Рыжий знал об этом. Карлос то и дело, будто случайно, терся о него, проверяя, на месте ли пояс. Карлосу было известно, что в поясе золото, и, судя по толщине, много золота. Заинтересовал его и длинный футляр, с которым пассажир никогда не расставался.

Жаль. Все шесть дней Карлос был хорошим товарищем. К тому же великолепный моряк. Правда, пил многовато, а еще больше ел и, похоже, никогда не мылся. Рыжий пожал плечами. В свое время он сам прилично вонял. Намного сильней.

Дверь приоткрылась, впустив струю холодного воздуха, на мгновение в дверном проеме возникла фигура Карлоса, и дверь закрылась.

Очень плохо, подумал рыжеволосый, услышав звук извлекаемого из ножен оружия. Приятное путешествие заканчивалось печально. Карлос умело провел их мимо Сардинии, по чистым синим водам между северным концом Туниса и Сицилией, затем севернее Крита вверх к Эгейскому морю. Сейчас они шли по Дарданеллам, узкому проливу, соединяющему Эгейское море с Мраморным.

Очень плохо.

Он увидел клинок, направленный ему в грудь, и мгновенно перехватил его левой рукой. Правой он блокировал другую руку Карлоса.

— Почему, Карлос?

— Отдай золото! — Слова прозвучали как удар бича.

— Я мог бы дать тебе больше, если бы ты попросил. Зачем же убивать меня?

Карлос, оценив силу державших его рук, решил изменить тактику.

— Я только хотел срезать пояс. Я не собирался убивать тебя.

— Пояс у меня на талии, а нож нацелен в грудь.

— Здесь темно.

— Не так уж и темно. Впрочем, ладно… — Он ослабил хватку. — Сколько ты хочешь?

Почувствовав, что рука свободна, Карлос мгновенно нанес удар, прорычав:

— Все!

Но рыжий снова легко перехватил его руку.

— Мне очень жаль, что ты это сделал, Карлос.

Спокойно, с невероятной легкостью рыжий согнул руку Карлоса так, что острие уперлось тому в грудь. Рука с хрустом сломалась, сухожилия разорвались. Карлос вскрикнул от боли и страха. Теперь острие ножа было нацелено прямо ему в сердце.

— Не надо! Пожалуйста… Не-ет!

— Я дал тебе шанс, Карлос. — Низкий голос прозвучал совершенно бесстрастно. — Но ты его упустил.

Голос Карлоса сорвался на крик, мгновенно смолкший, когда лезвие вошло в сердце. Тело напряглось и тут же обмякло, рухнув на пол.

Некоторое время рыжий прислушивался к голосу совести. Ведь он давно никого не убивал — но совесть молчала. И вообще никаких чувств он не испытывал. Карлос, этот хладнокровный убийца, получил по заслугам. В рыжем жило единственное желание — поскорей попасть в Румынию.

Он встал и, прихватив футляр, поднялся на палубу. Сел за руль и запустил двигатели на полную мощность. Дарданеллы. Он уже проходил их прежде, но ни разу во время войны и никогда на полной скорости в темноте. Сейчас лодка была как раз в самом узком месте пролива, где ширина едва достигала мили. Впрочем, даже в самом широком месте этот пролив имел не более четырех миль. Рыжеволосый продвигался вперед в полной темноте, без бортовых огней, полагаясь лишь на интуицию и сверяясь с компасом.

Неизвестно, на что он может напороться в этих водах. По радио сообщили, что Греция сдалась на милость победителя. Может, правда, а может, нет. Сейчас в Дарданеллах он может встретить немцев, англичан, русских, а ему сталкиваться с ними никак нельзя. Поскольку выехал он неожиданно и никаких документов, дающих право на пребывание здесь, у него нет. К тому же время работает против него и приходится выжимать из двигателей все, на что они способны.

Только бы добраться до Мраморного моря, а там уж на морском просторе он помчится со всей возможной скоростью, пока хватит горючего. Когда же горючее иссякнет, пойдет к Черному морю по суше. Это займет много времени, которого и так в обрез, но выбора нет… Даже будь у него в достатке горючего, он не рискнул бы идти через Босфор — там сейчас русских как тараканов.

Он попытался выжать из двигателей еще пару узлов. Бесполезно.

И тут он пожалел, что не умеет летать.

Глава 8

Бухарест, Румыния

Понедельник, 28 апреля

09 ч 50 мин

Магда привычно держала мандолину, которая вибрировала в руках, пальцы девушки быстро и легко бегали по струнам. Глаза были устремлены на листок бумаги с написанными от руки нотами — одна из красивейших цыганских мелодий из когда-либо записанных ею.

Девушка сидела внутри расписной цыганской кибитки, очень тесной и к тому же забитой развешанными по стенам полочками с экзотическими растениями и специями, цветастыми подушками, разбросанными по углам, лампами и гирляндами чеснока, свисавшими с низкого потолка. Она сидела нога на ногу, чтобы было удобней держать инструмент, но серая шерстяная юбка была такой длинной, что едва виднелись лодыжки. Мешковатая серая кофта с застежками спереди полностью скрывала простую белую блузку, роскошные каштановые волосы были убраны под старую косынку. Но даже блеклость наряда не могла скрыть яркий блеск ее глаз и нежный цвет лица.

Магда полностью погрузилась в мир музыки, уносивший ее прочь из реальности, которая с каждым днем становилась все более враждебной. В мире музыки не было места тем, кто ненавидел евреев. Они отняли у отца работу в университете, вынудили уехать из родного дома, где они с отцом прожили много лет, лишили престола ее короля — не то чтобы она очень уж любила короля Кароля, однако он был законным монархом — и посадили вместо него генерала Антонеску с Железной гвардией. Но они не могли отнять у нее ее музыки.

— Правильно? — спросила она, когда замер последний аккорд и в кибитке воцарилась тишина.

Старая женщина, сидевшая в углу возле крошечного круглого дубового столика, улыбнулась, отчего вокруг ее черных цыганских глаз собрались морщинки.

— Почти. Только в середине должно звучать так.

Старуха положила на стол тщательно перетасованную колоду потрепанных карт и взяла инструмент, напоминавший волынку. Она поднесла трубки к губам и принялась дуть, став при этом похожей на сморщенного Пана. Магда стала подыгрывать и вскоре поняла, что действительно ее запись не совсем верна, и тут же внесла исправления.

— Теперь, пожалуй, все. — Девушка не без удовольствия собрала листки в аккуратную стопку. — Большое тебе спасибо, Йозефа.

Женщина протянула руку:

— Дай-ка взглянуть.

Магда передала ей листок и с любопытством наблюдала, как глаза цыганки перебегают со строчки на строчку. Йозефа считалась пхури дай — мудрой женщиной своего табора. Папа часто рассказывал, какой сногсшибательной красавицей была она в юности. Теперь ее обветренная кожа высохла и сморщилась, волосы, некогда черные как вороново крыло, стали серебряными, тело оплыло. Однако голова по-прежнему оставалась ясной.

— Значит, это и есть моя песня? — Йозефа не знала нот.

— Да. Теперь она навсегда сохранится.

Старая цыганка вернула записи.

— Но я-то не буду играть ее так всегда. Сейчас мне нравится, а через месяц надоест, и я что-нибудь изменю. За многие годы я уже не раз ее меняла.

Убирая ноты в папку, Магда согласно кивнула. Еще до того, как начать собирать цыганские мелодии, она прекрасно понимала, что в основном — это сплошная импровизация. Да и как могло быть иначе, если сама цыганская жизнь — сплошная импровизация, когда единственный дом — кибитка, постоянные переезды, и ничто не держит на месте. К тому же нет письменности. Может быть, именно поэтому ей хотелось поймать клочок их жизни и заключить в клетку музыкальных символов, чтобы сохранить для потомков самобытность их культуры.

— Пока пусть будет так. Возможно, на следующий год я приду послушать, что ты добавила.

— А разве к следующему году твоя книжка еще не выйдет?

У Магды перехватило дыхание.

— Боюсь, что нет.

— Почему нет?

Не желая отвечать и пытаясь сообразить, как бы ей вежливо уйти от ответа, Магда сделала вид, что занята упаковкой мандолины. Но ничего путного на ум не шло. Не поднимая головы, она сказала:

— Мне нужно найти другого издателя.

— А что случилось с прежним?

Магда не отрывала глаз от пола. Она чувствовала себя неловко. Это было самым большим ударом в ее жизни, когда издатель отказался выполнять договор.

До сих пор было больно вспоминать об этом.

— Он передумал. Сказал, что сейчас не самое подходящее время для издания сборника цыганских мелодий.

— Особенно когда составитель — еврейка, — понимающе добавила Йозефа.

Магда быстро глянула на старуху и вновь уставилась в пол. Насколько верно сказано, подумала она. К горлу подкатил комок. Ей не хотелось продолжать эту тему.

— А у тебя как дела?

— Ужасно.

Передернув плечами, Йозефа отложила инструмент и взяла карты. На старухе был традиционный цыганский наряд: цветастая блузка, полосатая юбка, яркий платок. Бешеное сочетание красок и тонов. Она машинально перетасовывала колоду.

— Я почти не гадаю. Иногда приходит кое-кто из постоянных клиентов, а сама никуда не хожу, с тех пор как с меня взяли подписку.

Магда догадалась об этом еще утром, когда подходила к кибитке. С двери исчезла табличка с надписью «Домна Йозефа. Гадание», а также диаграммы и каббалистические знаки с окон. Она слышала, что Железная гвардия приказала всем цыганам оставаться на местах и «не причинять неудобств» гражданам.

— Значит, цыгане тоже попали в немилость?

— Мы, ромы, всегда были в немилости, во все времена и везде. Нам не привыкать. Но вот вы, евреи… — Она сокрушенно покачала головой. — Мы кое-что слышали… Ужасные вещи творятся в Польше.

— Мы тоже об этом слышали. — Магда с трудом сдержала всхлип. — Но и нам не привыкать к гонениям.

Во всяком случае, некоторым из нас, подумала она. Только не мне. Я никогда к этому не привыкну.

— Боюсь, дальше будет хуже, — добавила Йозефа.

— Ромам нечего бояться.

Магда чувствовала, что ее слова звучат зло, но ничего не могла с собой поделать. Мир превратился в сущий ад. Магда отрицала неизбежное, иначе как же еще она могла защититься? Ужасные слухи, которые ходили о евреях, не могли быть правдой. И о цыганах тоже. Поговаривали, будто на периферии Железная гвардия окружала таборы, всех цыган подвергали стерилизации и отправляли на каторжные работы. Это, должно быть, лишь злобные слухи, страшные сказки. И все же со всеми ужасными вещами, творящимися вокруг…

— А я и не волнуюсь, — продолжала между тем Йозефа. — Разрежь цыгана на десять частей и вместо него получишь десять новых цыган.

Магда была твердо убеждена, что, проделав подобное с евреем, не получишь ничего, кроме мертвого еврея. И она попыталась сменить тему разговора.

— Это у тебя что, гадальная колода? — Она прекрасно знала, что у Йозефы в руках гадальные карты.

Йозефа кивнула.

— Хочешь погадаю?

— Нет, спасибо. Не верю я в это.

— Говоря по правде, я и сама не всегда верю. Как правило, карты ничего не говорят, поскольку им нечего сказать. Поэтому мы сочиняем, как в музыке. Девушкам я говорю, что скоро они встретят красивого парня, а парням — что дела их вот-вот пойдут на лад. Что же в этом плохого?

— И никакого предсказания…

Йозефа пожала плечами.

— Иногда карты говорят правду. Хочешь попробовать?

— Нет. Спасибо, не стоит. — Магда не желала знать, что ждет ее в будущем. Во всяком случае, ничего хорошего. Такое у нее предчувствие.

— Ну, пожалуйста. Это мой тебе подарок.

Магда заколебалась. Ей не хотелось обижать старую Йозефу, и потом, разве цыганка только что не сказала, что карты ничего не говорят? Может быть, она сочинит для нее красивую историю.

— Ну ладно…

Йозефа протянула через стол колоду:

— Сними.

Магда сняла верхнюю часть, Йозефа переложила ее вниз и начала раскладывать карты, не переставая говорить.

— Как дела у твоего отца?

— Боюсь, не очень хорошо. Он почти не встает.

— Какая жалость. Нечасто встретишь человека, который понимал бы цыган так, как твой отец. А медведь Йошки не помог ему вылечить ревматизм?

Магда покачала головой:

— Нет. Да ведь у него не просто ревматизм, а гораздо хуже.

И чего только папа не перепробовал, чтобы остановить прогрессирующее искривление конечностей, даже позволил дрессированному медведю Йошки — внука Йозефы — походить по спине. Но древний цыганский способ оказался столь же бесполезным, как и последние «чудеса» современной медицины.

— Хороший человек. — Йозефа продолжала раскладывать карты.

— Это несправедливо, что он, столько знающий об этой стране, не может увидеть ее снова.

Она нахмурилась и озадаченно умолкла.

— Что случилось? — Озабоченное лицо старухи, пристально разглядывавшей карты, напугало Магду. — С тобой все в порядке?

— А? Что? А, со мной все нормально. Просто карты говорят…

— Плохо, да?! — Магда отказывалась верить в то, что карты могут предсказывать будущее лучше, чем, допустим, внутренности мертвой птицы, но почему-то заволновалась.

— Дело в том, как она легли. Я никогда прежде не видела ничего подобного. Карты, которые ничего не значат, отсеялись. Те, что предсказывают добро, легли справа, а те, что зло, — слева. Странно.

— И что же это значит?

— Не знаю. Спрошу-ка я Йошку. — Обернувшись, она позвала внука, затем снова повернулась к Магде: — Йошка очень хорошо знает карты. Он любил наблюдать за мной, когда был совсем еще маленьким.

Красивый смуглый молодой человек лет двадцати пяти, великолепно сложенный, сияя белозубой улыбкой, забрался в кибитку и кивнул Магде, уставившись на нее своими большими черными глазами. Магда отвела взгляд. Она почувствовала себя голой. Йошка был моложе ее, но это его не останавливало, и он не раз давал ей понять, что хочет ее, однако Магда делала вид, будто не слышит.

Парень глянул на карты, и улыбка сбежала с его лица. Несколько мгновений он постоял нахмурившись, затем сказал:

— Перемешайте, снимите и разложите заново.

Йозефа кивнула, и вся процедура повторилась. На сей раз уже в абсолютной тишине. Магда поймала себя на том, что позабыла о своем скептицизме. Она подалась всем телом вперед и внимательно следила за тем, как ложатся карты на стол. Она ничего не смыслила в гадании и вынуждена была полностью положиться на старую цыганку и ее внука. Но стоило ей взглянуть на их лица, как она тут же поняла: что-то не так.

— Ну, что ты об этом думаешь, Йошка? — тихо спросила старуха внука.

— Не знаю… Столько добра и зла и такая граница между ними.

Магда сглотнула. Во рту пересохло.

— Вы хотите сказать, что карты легли так же, как в первый раз?

— Да, — ответила Йозефа. — Только теперь они поменялись местами: хорошие — слева, плохие — справа. — Она глянула на Магду. — Тебе предстоит выбор. Серьезный выбор.

Неожиданно рассердившись, Магда позабыла об охватившем ее волнении. Да они просто ее разыгрывают! А она никому не позволит смеяться над ней.

— Я, пожалуй, пойду. — Магда схватила нотную папку, мандолину и вскочила с места. — Я не наивная простушка, над которой можно подшучивать.

— Нет! Прошу тебя! Давай еще раз! — Старая цыганка умоляюще протянула к ней руки.

— Извини, но мне действительно пора.

Она кинулась к выходу, прекрасно понимая, что обижает Йозефу, но ничего не могла с собой поделать. Эти странные карты с загадочными картинками и недоуменные лица цыган заставили ее покинуть кибитку, и как можно скорей. Ей нестерпимо захотелось вернуться в Бухарест, с его прямыми и четкими линиями улиц и мостовых.

Глава 9

Замок

Понедельник, 28 апреля

19 ч 10 мин

«Змеи» прибыли.

Эсэсовцы, особенно офицеры, всегда напоминали Ворманну змей. И штурмбаннфюрер СС Эрих Кэмпффер отнюдь не являлся исключением.

Ворманн на всю жизнь запомнил вечер за несколько лет до войны, когда местный старший полицейский и эсэсовский чин давал прием в Ратенау. Среди приглашенных оказался и капитан Ворманн, награжденный боевыми орденами офицер немецкой армии и уважаемый в округе человек. Ему не хотелось идти, но Хельга так редко бывала в свете и так радовалась предстоящему приему, что у него не хватило духу отказаться.

В зале для приема целую стену занимал большой стеклянный террариум с трехфутовой змеей, которая то сворачивалась в кольца, то разворачивалась. Любимое домашнее животное хозяина. Он держал змею голодной. Трижды приглашал гостей посмотреть, как скармливает своей питомице жаб. Ворманну вполне хватило одного раза. Он взглянул на змею и на еще живую жабу, судорожно дергавшую лапками в тщетной попытке освободиться, и у него прошла всякая охота смотреть на подобное зрелище.

Оно испортило ему настроение на весь оставшийся вечер. Когда они с Хельгой, собравшись домой, проходили мимо террариума, Ворманн видел, что ненасытная рептилия снует вдоль стекла в поисках еще одной жабы, несмотря на то что уже трех сожрала.

Именно эту змею он и представил себе, глядя на Кэмпффера, бегавшего взад-вперед по комнате. За исключением коричневой рубашки, все на нем было черное — черная куртка, черные бриджи, черный галстук, черный кожаный ремень, черная кобура и черные же сапоги. Только серебряный череп на фуражке, эсэсовские молнии и офицерская петлица на воротнике были светлыми, будто яркие пятна на чешуе ядовитой гадины.

От него не ускользнуло, что Кэмпффер заметно постарел со времени их последней случайной встречи в Берлине два года назад. Но не так сильно, как я, мрачно подумал Ворманн. Майор СС, хоть и был на два года старше, из-за стройной фигуры выглядел моложе. Его густые светлые волосы не тронула седина. Просто образец арийского совершенства.

— Ты, кажется, привез всего один взвод, — сказал Ворманн. — В шифровке говорилось о двух. Впрочем, я полагал, что ты прихватишь с собой целый полк.

— Нет, Клаус, — снисходительным тоном произнес Кэмпффер, продолжая мерить шагами комнату. — Одного взвода больше чем достаточно для разрешения твоей так называемой проблемы. Солдаты спецподразделения весьма опытны в подобного рода делах. Я взял с собой два взвода лишь потому, что здесь просто короткая остановка на моем дальнейшем пути.

— Да? А где тогда второй взвод? Цветочки собирает?

— Можно сказать и так.

Улыбка Кэмпффера была не из приятных.

— И что сие должно означать?

Сняв фуражку и шинель, Кэмпффер швырнул их на стол и подошел к окну, из которого видна была деревня.

— Сейчас увидишь.

Ворманн нехотя последовал за ним. Кэмпффер прибыл всего двадцать минут назад, а уже пытался взять командование на себя. Сначала со своими головорезами он, ни секунды не колеблясь, перешел мост и вошел в крепость. К великому сожалению Ворманна, опоры моста не обвалились. Ему явно не везло — джип майора и грузовик с солдатами спокойно въехали в замок. Затем Кэмпффер приказал сержанту Остеру — его, Ворманна, сержанту! — проследить за тем, чтобы спецотряд разместили как следует в казарме, а сам парадным шагом продефилировал в кабинет Ворманна с видом мессии и бодро отсалютовал:

— Хайль Гитлер!

— Похоже, ты сильно продвинулся с той войны, — заметил капитан, пока они с Кэмпффером наблюдали за тихой деревушкой внизу. — И СС тебя, кажется, вполне устраивает.

— Да, я предпочитаю СС регулярной армии, если ты это имеешь в виду. Куда более эффективная сила.

— Как же, наслышан!

— Я покажу тебе, как эффективность решает проблемы, Клаус. А решение проблем — это победа в войне. — Майор указал в окно. — Погляди-ка!

Сначала Ворманн не разглядел ничего, затем увидел какое-то движение на краю деревни. Это была группа людей. По мере приближения к замку они вытягивались в цепочку: взвод эсэсовцев гнал прикладами к замку десяток деревенских жителей.

Ворманн был потрясен, хотя в душе ожидал увидеть нечто подобное.

— Ты что, спятил? Они же граждане Румынии! А Румыния — наш союзник!

— Этими самыми румынскими гражданами или гражданином и были убиты немецкие солдаты. И я сильно сомневаюсь, что Антонеску поднимет шум из-за деревенского быдла.

— Но, убив их, ты все равно ничего не добьешься!

— А я пока и не собираюсь их убивать. Но из них получатся великолепные заложники. А в деревне пустили слух, что, если погибнет еще хоть один солдат рейха, — все они будут немедленно расстреляны. И впредь за каждого солдата будут расстреливаться десять деревенских. И так до тех пор, пока либо не прекратятся убийства, либо в деревне не останется ни одного человека.

Ворманн отвернулся от окна. Вот он, новый порядок, новая Германия, мораль высшей расы! Вот, оказывается, как нужно выигрывать войну!

— Это не сработает, — буркнул он.

— Конечно сработает. — Самодовольство Кэмпффера было невыносимо. — Всегда срабатывало и всегда будет срабатывать. Этих партизан взбадривают дружеские похлопывания по плечу их же собутыльников. Они изображают героев до тех пор, пока не трогают их товарищей или их жен и детей. И тогда они вновь превращаются в добрых хороших крестьян.

Ворманн судорожно искал пути спасения этих невинных людей. Он-то прекрасно знал, что к убийствам в замке они не имеют никакого отношения.

— На сей раз так не будет.

— Сомневаюсь. К тому же я полагаю, Клаус, что у меня значительно больше опыта по этой части, чем у тебя.

— Ах да… в Освенциме, кажется?

— У коменданта Гесса было чему поучиться…

— А ты любишь учиться, не так ли? — Ворманн схватил со стола вещи майора и кинул ему. — Пошли, я покажу тебе кое-что новенькое!

Не давая Кэмпфферу опомниться, Ворманн быстро сбежал вниз, пересек двор и спустился в подвал. Приостановившись перед проломом в полу, он зажег лампу и повел Кэмпффера в нижнее подземелье.

— А здесь прохладно, — поежился Кэмпффер.

— Здесь лежат тела. Все шесть.

— Как, разве ты их еще не отправил?

— Я не счел возможным отправлять их по одному, во избежание пересудов среди румын, которые могли бы подорвать престиж немецкой армии. Я собирался забрать их с собой при передислокации, но, как ты знаешь, мне не разрешили покинуть замок.

Ворманн остановился перед телами на холодном полу, с неудовольствием отметив, что простыни в беспорядке. В общем-то мелочь, но он считал, что к телам усопших нужно относиться с уважением. Если уж приходится ждать отправки на родину, то по крайней мере мундиры и саваны у покойников должны быть чистыми. Он подошел к последнему из погибших солдат, откинул простыню так, что стали видны плечи.

— Это рядовой Ремер. Посмотри на его горло.

Кэмпффер глянул с невозмутимым видом.

Ворманн перешел к следующему, держа лампу так, чтобы Кэмпффер мог получше разглядеть разорванные глотки солдат. Он показал ему всех, оставив самое интересное напоследок.

— А теперь рядовой Лютц.

Только тут Кэмпффер, проявив наконец эмоции, тихонько ахнул. Но и Ворманн не смог удержаться от восклицания. Голова Лютца была перевернута: макушка приставлена к плечам, а подбородок и обрубок шеи устремлены в темноту.

Быстро и бережно Ворманн поправил голову, мысленно поклявшись найти того, кто так по-свински поступил с погибшим товарищем, и заставить крепко пожалеть о содеянном.

Тщательно расправив простыню, он повернулся к эсэсовцу:

— Теперь ты понимаешь, что заложники не помогут?

Майор не ответил. Вместо этого он повернулся и поднялся наверх.

Ворманн понял, что Кэмпффер потрясен гораздо сильней, чем хочет показать.

— Эти люди не просто убиты, — произнес наконец Кэмпффер. — Они убиты с особой жестокостью!

— Вот именно! И существо, сделавшее это, совершенно безумно! И для него жизнь десятка крестьян ничего не значит!

— Почему ты говоришь «существо»?

Ворманн твердо выдержал испытующий взгляд Кэмпффера.

— Потому что я не знаю, что это такое. Одно совершенно точно — убийца разгуливает по замку как хочет, какие бы меры безопасности мы ни предпринимали.

— Какие бы меры ни предпринимали, говоришь? — К Кэмпфферу вернулся его прежний апломб. — Единственная действенная мера безопасности — страх. Заставь убийцу испытывать страх. Страх перед той ценой, которую заплатят другие за его действия. Страх — вот основа безопасности.

— А если у убийцы такие же взгляды, как у тебя? Что, если ему наплевать на судьбу деревенских?

Кэмпффер промолчал. Не получив ответа, Ворманн пошел в наступление:

— Страх, о котором ты толкуешь, не годится для борьбы с подобными тебе. Так что прибереги эту теорию для Освенцима, когда отправишься туда снова.

— Я не вернусь в Польшу, Клаус. Как только разберусь здесь, у тебя, — это займет пару дней, не больше, — поеду в Плоешти.

— Не вижу там для тебя поля деятельности, синагог там нет, жечь нечего, разве что нефтеперерабатывающие заводы.

— Ладно, Клаус, продолжай в том же духе, — процедил Кэмпффер, — но уверяю тебя, как только я запущу свой проект в Плоешти, ты больше не посмеешь разговаривать со мной в таком тоне.

Ворманн сел за стол, с трудом сдерживая раздражение. Кэмпффер был просто невыносим. Глядя на фотографию Фрица — своего младшего пятнадцатилетнего сына, капитан продолжил:

— И все-таки не понимаю, что может привлечь в Плоешти такого, как ты.

— Отнюдь не нефтяные заводы, уверяю тебя — их я оставлю на попечение Ставки.

— Как мило с твоей стороны.

Кэмпффер сделал вид, что не слышит.

— Нет, меня интересует железная дорога.

По-прежнему глядя на фото сына, Ворманн повторил словно эхо:

— Железная дорога.

— Да! К твоему сведению, самый крупный железнодорожный узел Румынии расположен в Плоешти. Это идеальное место, чтобы создать там лагерь для перемещенных лиц!

Ворманн мгновенно вышел из транса и поднял голову.

— Ты имеешь в виду такой, как в Освенциме?

— Именно! Поэтому в Освенциме и создали такой лагерь. Для перевозки низших рас в лагеря самое главное — разветвленная железнодорожная сеть. А из Плоешти бензин идет во все точки Румынии. — Он широко развел руки. — А обратно в Плоешти из каждого уголка Румынии повезут евреев, цыган и прочий человеческий мусор, которым полна эта страна и ее окрестности.

— Но это ведь не оккупированная территория! Ты не можешь.

— Фюрер хочет держать под контролем весь этот сброд в Румынии. Действительно, генерал Антонеску и Железная гвардия убирают евреев с ключевых постов, но у фюрера более грандиозные планы. У нас в СС это называется «Решение румынского вопроса». Гиммлер уже договорился с генералом Антонеску. СС покажет румынам, как нужно действовать. И мне предложили взять на себя эту миссию. Я назначен комендантом лагеря в Плоешти.

Ворманн был настолько ошарашен, что потерял дар речи, а Кэмпффер тем временем с воодушевлением продолжал:

— А знаешь ли ты, сколько евреев в Румынии? По последним данным — семьсот пятьдесят тысяч! Возможно, даже миллион! Точно не знает никто, но, как только я введу четкую систему учета, мы получим абсолютно точные данные! Однако это не самое страшное — страна кишит цыганами и масонами и хуже того — мусульманами! В общем и целом — два миллиона нежелательных элементов!

— Если бы я знал! — воскликнул Ворманн, закатив глаза и схватившись за голову. — Ноги бы моей не было в этой помойке!

На сей раз Кэмпффер его услышал.

— Можешь смеяться сколько хочешь, Клаус, но Плоешти приобретет большое значение. На данный момент мы вынуждены перевозить евреев из Венгрии в Освенцим, что сопряжено с большой тратой времени, горючего и людских сил. А как только начнет действовать лагерь в Плоешти, многих повезут в Румынию. И будучи комендантом, я стану одним из самых влиятельных лиц в СС во всем Третьем Рейхе! И тогда настанет мой черед посмеяться.

Ворманн молчал. Смеяться ему совсем не хотелось. От всей этой затеи его просто тошнило. Он понимал, что к власти над миром рвутся буйнопомешанные и что он, как офицер, помогает им в этом. И в создавшейся ситуации ему не оставалось ничего другого, как ерничать. Он молча наблюдал за Кэмпффером, ходившим из угла в угол по комнате.

— А я и не знал, что ты художник. — Майор остановился перед мольбертом, словно только сейчас увидел его. Мгновение он молча смотрел на полотно, затем сказал: — Потрать ты столько же времени на поиск убийцы, как на этот отвратительный рисунок, возможно, кое-кто из твоих людей…

— Отвратительный?! В моей картине нет ничего отвратительного!

— Неужели? Ты хочешь сказать, что силуэт повешенного на стене радует глаз?

Ворманн вскочил и подошел к картине.

— О чем это ты?

— Да вот, на стене. — Кэмпффер ткнул пальцем в холст.

Ворманн уставился на картину. Сначала он не увидел ничего особенного, кроме серого фона стены, нарисованной им несколько дней назад. Ничего, что хоть немного напоминало… Минуточку… У него перехватило дыхание. Слева от окна, за которым сияла залитая солнцем деревня, шла тоненькая вертикальная линия с темной тенью на конце. Да, эту тень можно было принять за силуэт повешенного. Он смутно помнил, как рисовал и эту линию, и тень, но тогда он не видел в них ничего зловещего.

Однако, не желая доставлять удовольствие Кэмпфферу и соглашаться с ним, Ворманн возразил:

— Один замечает уродство, другой красоту.

Но Кэмпффер уже думал о другом.

— Хорошо, что ты закончил картину, Клаус, потому что я не позволю тебе приходить сюда и заниматься живописью. Вернешься к этому после моего отъезда в Плоешти.

Ворманн ждал подобного выпада.

— Здесь ты жить не будешь. Это мои комнаты…

— Ошибаетесь, капитан, они мои. Вы, кажется, забыли, что я старше вас по званию?

Ворманн фыркнул:

— Эсэсовское звание! Чушь! Пустое место! Да мои сержанты во сто крат больше солдаты, чем ты, да и, кстати, во сто крат мужественней!

— Осторожно, капитан! Только Железный крест, полученный в прошлой войне, до сего момента служил вам защитой! Не перегните палку!

И тут Ворманн не выдержал. Он сорвал с груди серебряный мальтийский крест, отделанный черной эмалью, и сунул его Кэмпфферу под нос:

— Да, а у тебя такого нет! И никогда не будет! Во всяком случае, настоящего, как мой — без этой гнусной свастики в центре!

— Хватит!

— Нет, не хватит! Вы, эсэсовцы, только и можете убивать беззащитных женщин, стариков и детей! Я получил этот орден, сражаясь с мужчинами, вооруженными мужчинами! И мы с тобой оба знаем, — Ворманн перешел на свистящий шепот, — как ты не любишь стреляющего противника!

Кэмпффер, побелев от ярости, наклонился вперед и уставился на Ворманна своими голубыми глазами, горящими от бешенства.

— Та великая война, твоя война — в прошлом. О ней уже забыли. Эта великая война — моя.

Ворманн улыбнулся, довольный тем, что сумел-таки вывести Кэмпффера из себя:

— О нет, Эрих, ту войну не забыли. И никогда не забудут. Особенно твою храбрость под Верденом!

— Я тебя предупреждаю, — прошипел Кэмпффер, — не то… — и замолк.

Потому что Ворманн шел прямо на него. Капитан был уже сыт по горло общением с этим лощеным людоедом в форме, обсуждающим ликвидацию миллионов беззащитных людей так же спокойно, как, скажем, меню на ужин. Хотя Ворманн не сделал ни одного угрожающего жеста, Кэмпффер невольно отступил к дверям.

Капитан спокойно обошел его и распахнул дверь:

— Вон отсюда!

— Да как ты смеешь?

— Вон!

Довольно долго они смотрели друг на друга, и в какой-то момент Ворманн даже подумал, что Кэмпффер полезет в драку. Он знал, что майор находится в лучшей форме, да и физически сильней. Но только физически. Наконец Кэмпффер не выдержал и отвел глаза. Они оба хорошо знали, что собой представляет на самом деле штурмбаннфюрер СС Эрих Кэмпффер. Не говоря ни слова, эсэсовец схватил шинель и вылетел из комнаты. Ворманн спокойно закрыл за ним дверь.

Какое-то время капитан стоял неподвижно. Напрасно он позволил Кэмпфферу вывести себя из равновесия. Раньше он лучше владел собой. Он подошел к мольберту и уставился на холст. И чем дольше смотрел, тем больше нарисованная на стене тень приобретала сходство с повешенным. Это вызвало неприятное ощущение, да и огорчило. Ворманн хотел, чтобы центром картины была солнечная деревня, а теперь не видел ничего, кроме этой чертовой тени.

Оторвавшись от рисунка, Ворманн вернулся к столу и снова взял фотографию сына. Чем больше он встречал людей, подобных Кэмпфферу, тем больше переживал за Фрица. Он так не волновался за старшего, Курта, когда тот воевал во Франции, в прошлом году. Курту девятнадцать, он уже капрал. Взрослый мужчина.

Но Фриц… Что они сделали с Фрицем, эти чертовы нацисты! Мальчика каким-то образом завлекли в гитлерюгенд, и когда Ворманн последний раз приезжал в отпуск домой, то был неприятно поражен и расстроен, услышав из уст четырнадцатилетнего сына эту чушь о превосходстве арийской расы и о равенстве фюрера с Господом Богом. Нацисты украли у него сына, чтобы превратить его в змею, такую как Кэмпффер. И Ворманн ничего не мог сделать.

Так же как ничего не мог сделать и с самим Кэмпффером. Эсэсовец ему не подчинен, и, если решат расстрелять заложников, нет никакой возможности ему помешать, разве что арестовать. А этого Ворманн сделать как раз не мог. Кэмпффер прислан сюда по приказу Ставки. Его арест был бы открытым неподчинением, явным вызовом. Все прусское наследие Ворманна восставало при этой мысли. Армия — его жизнь, его дом… По крайней мере, была таковой на протяжении четверти века. И восставать против нее он не мог.

Беспомощность. Полная беспомощность — вот что чувствовал Ворманн сейчас, как и тогда, в Польше, под Познанью, полтора года назад, когда там только что прекратились бои. Он со своими людьми отдыхал на привале, когда из-за холма примерно в миле от них донеслись звуки автоматных очередей. Ворманн пошел посмотреть. И увидел. Эсэсовцы ставили перед рвом евреев — мужчин и женщин всех возрастов, детей — и расстреливали из автоматов. Затем сбрасывали тела в ров и выстраивали следующих, и так без конца. Земля была влажной от крови, воздух пропах порохом, и повсюду раздавались крики умирающих, заваленных телами, которых никто не потрудился добить.

Он ничего не мог поделать тогда. Не может и сейчас. Не может превратить эту войну в войну солдат против солдат, не может остановить существо, убивающее его людей, не может помешать Кэмпфферу уничтожить крестьян.

Ворманн тяжело рухнул на стул. К чему все это? Зачем пытаться что-то сделать? Дальше будет еще хуже. Он ведь ровесник века — века надежд и перемен. И принимает участие уже во второй войне — войне, которой не понимает.

А ведь он желал этой войны, хотел получить шанс отомстить всем этим стервятникам, которые налетели на фатерланд после той войны, задавив ее огромными репарациями и смешивая с грязью год за годом, год за годом. И он получил свой шанс, стал участником грандиозных побед Германии. Победное шествие вермахта остановить невозможно.

Почему же тогда ему так плохо? Он корил себя за то, что мечтает уйти от всего этого и оказаться в Ратенау рядом с Хельгой, за радость от сознания того, что его отец, тоже кадровый офицер, погиб в ту войну и не видит творящихся сейчас во имя его любимого фатерланда ужасов.

При всем при этом, когда все идет наперекосяк, он, Ворманн, держится за свою службу. Почему? Видимо, дело в том, сказал себе Ворманн в сотый, а может быть, и в тысячный раз, что немецкая армия, он в этом уверен, переживет нацистов. Политики приходят и уходят, а армия остается. Если он сможет продержаться, то станет свидетелем победы армии и падения Гитлера и всех его бандитов. Он свято в это верил. Ничего другого ему не оставалось.

Вопреки рассудку капитан молился, чтобы угроза Кэмпффера в отношении заложников возымела действие и трупов больше не было. Но если еще кому-то суждено умереть нынче ночью, пусть это будет… Ворманн знал, чей труп ему хотелось бы завтра обнаружить.

Глава 10

Замок

Вторник, 29 апреля

01 ч 18 мин

Майор Кэмпффер ворочался в своем спальном мешке и никак не мог уснуть. Он не мог забыть вызывающее поведение Ворманна. Утешало, хоть и слабо, лишь то, что сержант Остер выполнил все должным образом. Как и большинство солдат регулярной армии, он с должным почтением и страхом относился к черной форме и эмблеме в виде мертвой головы — к тому, на что его командиру, как выяснилось, было глубоко наплевать, хотя Кэмпффер был знаком с Ворманном еще задолго до создания СС.

Сержант с готовностью расквартировал оба эсэсовских взвода и даже подобрал помещение для заложников в тупиковом конце коридора задней части замка. Прекрасный выбор: коридор был прорублен прямо в горе и заканчивался четырьмя большими комнатами. Единственной дорогой к месту заключения, помимо коридора в стене, был длинный коридор, ведущий прямо во двор. Кэмпффер предполагал, что прежде эти помещения использовались под склад, поскольку вентиляция там была слабой, а камины отсутствовали вовсе. Сержант проследил за тем, чтобы по всей длине обоих коридоров развесили лампы. Теперь никто не мог приблизиться незамеченным к часовым из спецкоманды, стоящим на посту попарно.

Для самого же майора Кэмпффера Остер отыскал огромную комнату на втором этаже задней части замка. Сначала сержант предложил ему поселиться в башне, но Кэмпффер отказался. Конечно, можно было бы обосноваться там на первом или втором этаже, но это означало быть ниже Ворманна. А на четвертый слишком высоко взбираться. Лучше уж в задней части замка. Здесь было окно, позволявшее обозревать двор. Ему принесли деревянную койку, взятую у одного из солдат Ворманна, а главное — здесь была необычайно массивная дубовая дверь с металлическим засовом. И вот теперь майор лежал в спальном мешке на новой койке и смотрел на стены, украшенные крестами. Кругом кресты. Странно. Он хотел было поинтересоваться на эту тему у сержанта, но раздумал, не желая терять имидж всезнающего человека, поскольку этот имидж был существенной деталью эсэсовского мифа и приходилось его соблюдать. Возможно, он потом спросит Ворманна — когда будет в состоянии с ним беседовать.

Ворманн… Этот человек не шел у него из головы. Ирония создавшегося положения заключалась в том, что Ворманн был последним человеком на земле, с кем Кэмпфферу хотелось бы столкнуться. В присутствии Ворманна он не мог изображать того офицера СС, каким хотел казаться. Ворманн видел его насквозь и знал, что под личиной бесстрашного эсэсовца скрывается до смерти перепуганный восемнадцатилетний мальчишка. Тот день под Верденом был поворотным в их судьбах…

Англичане внезапно прорвали линию обороны немцев и били по ним, не давая поднять головы. Кэмпффер, Ворманн и вся их рота под пулеметным огнем противника… непрерывные атаки англичан… гибнущие рядом товарищи… единственно верное решение — перегруппироваться и отступить, но нет команды… командир, видимо, убит… Рядовой Кэмпффер не видит возле себя никого из своего отделения, кроме новобранца, совсем зеленого шестнадцатилетнего добровольца по фамилии Ворманн, слишком молодого для сражения… жестом предлагает юнцу следовать за собой и отойти… Ворманн качает головой и ползет к пулемету… сначала раздаются короткие захлебывающиеся очереди, затем стрельба становится все уверенней. Кэмпффер уползает прочь, зная, что позже англичане зароют мальчишку…

Но Ворманна в тот день не похоронили. Он сдерживал натиск врага достаточно долго, пока не подошло подкрепление. Его повысили в звании и наградили Железным крестом. К концу войны он был уже кандидатом в офицеры и ухитрился закрепиться в тех жалких остатках немецкой армии, которые было дозволено иметь Германии после Версальского мира.

А Кэмпффер, сын чиновника из Аугсбурга, оказался после войны на улице, до смерти перепуганный и без гроша в кармане, один из многих ветеранов проигранной войны и разбитой армии. Они не были героями — они были обузой. Тогда он присоединился к нигилистам из Фрайкорпс Оберлянд, а уж оттуда было рукой подать до вступления в НСДАП в 1927 году. В 1931 году, доказав свое чисто арийское происхождение, Кэмпффер вступил в СС, и с этого момента СС стали для него домом. Свой родной дом он потерял во время войны и тогда поклялся, что больше никогда не будет бездомным.

Уже в СС он освоил технику террора и пыток, а также искусство выживания — как подсиживать начальство и одновременно скрывать собственные слабости от подчиненных. Таким образом он сумел продвинуться до должности первого заместителя коменданта Освенцима Рудольфа Гесса, самого беспощадного истребителя евреев.

И здесь он проявил себя настолько прилежным учеником, что получил чин штурмбаннфюрера и задание создать концлагерь в Плоешти.

Кэмпфферу не терпелось поскорей попасть в Плоешти и приступить к выполнению возложенной на него миссии. Только ворманновские убийцы-невидимки стояли у него на пути. Придется сначала разобраться с ними. Это даже не проблема, а так, маленькая помеха. Ему хотелось покончить с этим как можно быстрей не только потому, что он рвался в Плоешти, но и потому, что жаждал отыграться на Ворманне. Быстрое решение проблемы — единственный способ одержать над ним верх. Он навсегда заткнет Ворманну рот, и тот не посмеет больше упоминать об этом верденском инциденте. Если Ворманн попытается публично обвинить его в трусости, то он, Кэмпффер, всегда сможет сказать, что капитан просто ожесточился, не справившись с задачей, и теперь из зависти клевещет на одержавшего победу Кэмпффера.

Он погасил стоящую на полу лампу. Да… ему нужно срочно найти решение здешней проблемы. Впереди еще масса дел, важных и требующих полной отдачи.

На самом деле больше всего его настораживало то, что Ворманн по-настоящему напуган. А капитан Клаус Ворманн не из пугливых.

Майор закрыл глаза и стал потихоньку погружаться в сон. Он почти совсем было заснул, когда что-то вырвало его из этого блаженного состояния. Кэмпффер вдруг обнаружил, что сон улетучился, а сам он весь в холодном поту от внезапно охватившего его животного ужаса. Что-то находилось в коридоре прямо за дверью. Он ничего не видел, ничего не слышал, но тем не менее точно знал, что оно там. Что-то, окруженное такой сильной аурой зла, холодной ненависти и злобности, что он ощутил его присутствие даже через массивную дверь и каменные стены. Оно было там, двигалось по коридору, прошло мимо двери и удалилось прочь. Прочь…

Пульс майора начал успокаиваться, дрожь прошла. Не сразу, но все-таки эсэсовец смог убедить себя, что это был всего лишь кошмарный сон, очень яркий, из тех, которые могут разбудить едва заснувшего человека.

Кэмпффер встал с постели и начал быстро снимать белье. Во время кошмарного сна у него не выдержал мочевой пузырь.

Рядовые Фридрих Вальц и Карл Флик из дивизии СС «Мертвая голова» стояли на посту в черной форме, блестящих касках и тряслись от холода. Они дохли от скуки, замерзли и устали. Эта ночь была совсем не похожа на те, к которым они привыкли. Там, в Освенциме, были теплые казармы, теплые сторожевые башни, где они могли посидеть, выпить горячего кофе и перекинуться в картишки, пока заключенные ежились от холода в своих полосатых робах. Лишь изредка их ставили дежурить у ворот или отправляли обходить лагерь по периметру.

Конечно, здесь они тоже были не на улице, но мерзли так же, как и заключенные. А это несправедливо.

Рядовой Флик закинул свой «шмайссер» за спину и потер руки, пытаясь согреть пальцы, окоченевшие несмотря на теплые перчатки. Он стоял рядом с Вальцем, привалившимся к стене на пересечении обоих коридоров. Отсюда они хорошо просматривались: левый до самого выхода во двор и правый, где содержались заложники.

— Слушай, Карл, давай чем-нибудь займемся, — сказал Вальц, — не то я свихнусь.

— Например?

— Давай поиграем с ними в «заксенгрусс».

— Они не жиды.

— Но и не немцы.

Флик задумался. «Заксенгрусс», или саксонское приветствие, было его любимым способом ломать сопротивление вновь прибывших заключенных в Освенциме. В течение нескольких часов он заставлял их делать глубокие приседания, держа руки за головой. Даже человек в хорошей спортивной форме может выдержать не более получаса таких упражнений. Флик всегда ужасно потешался, глядя на выражения лиц заключенных, когда те начинали ощущать, что их тела им больше не подчиняются, суставы и мышцы разламываются от напряжения. И страх на их лицах, потому что тех, кто не выдерживал и падал, либо пристреливали на месте, либо били ногами до тех пор, пока они снова не начинали приседать. Конечно, сейчас они с Вальцем не могли пристрелить никого из этих румын, зато вполне могли поразвлечься с ними. Впрочем, это чревато…

— Лучше не стоит. Нас всего двое. Вдруг кому-нибудь из них взбредет в голову погеройствовать.

— А мы будем выводить их по двое. Да ладно тебе, Карл! Порезвимся!

— Ладно, уговорил, — ухмыльнулся Флик.

Это, конечно, не так увлекательно, как их с Вальцем игра в Освенциме, когда они держали пари, сколько можно переломать костей заключенному, чтобы тот не потерял трудоспособности. Ну да на худой конец и «заксенгрусс» сойдет. Флик полез за ключом от комнаты, где содержались заложники. Их можно было, разбив на группы, разместить в имеющиеся здесь четыре комнаты, но эсэсовцы предпочли затолкать всех десятерых в одну. Флик заранее предвкушал удовольствие созерцать искаженные страхом лица и ужас от его улыбки, не предвещающей ничего хорошего. Он готов был наслаждаться подобным образом до бесконечности.

Он уже приближался к комнате, когда Вальц окликнул его:

— Погоди-ка минутку, Карл.

Обернувшись, он увидел, что напарник озадаченно смотрит в глубь коридора, ведущего во двор.

— В чем дело? — поинтересовался Флик.

— Что-то не так с лампочками. Самая дальняя гаснет.

— Ну и что?

— Она гаснет. — Он глянул на Флика, затем снова в коридор. — А теперь вторая!

Голос Вальца взлетел на октаву, он перехватил автомат на изготовку.

— Иди сюда!

Флик выронил ключи, сбросил предохранитель «шмайссера» и побежал к приятелю. Пока он добежал, погасла третья лампа. Флик попытался рассмотреть, что происходит в коридоре за погасшими лампами, но не увидел ничего. Казалось, все пространство утонуло в непроглядной тьме.

— Не нравится мне это, — произнес Вальц.

— Мне тоже. Но я не вижу ни одной живой души. Может, генератор барахлит или с проводкой что-то.

Флик сам не верил в то, что говорил, равно как и Вальц, но он должен был хоть что-то сказать, чтобы скрыть охвативший его страх. Эсэсовцы должны вызывать ужас, а не испытывать его сами.

Начала гаснуть четвертая лампа. Тьма подступала все ближе и уже была футах в двенадцати от них.

— Пошли отсюда, — произнес Флик, отступая в хорошо освещенный коридор, где содержались заложники. Он слышал их за дверью. Хотя сидевшие там люди не могли видеть, что происходит в коридорах, но явно чувствовали что-то неладное.

Скорчившись за спиной Вальца, Флик все сильней ощущал холод, глядя на затухающее освещение во внешнем коридоре. Ему хотелось увидеть цель, по которой можно было бы стрелять, но там не было ничего, кроме полнейшей тьмы.

А потом тьма охватила его, сковала холодом суставы, заволокла глаза. На краткий миг, показавшийся ему вечностью, рядовой Флик ощутил безумный ужас, который он так любил вызывать у других, и почувствовал рвущую внутренности боль, которую так любил причинять другим. Затем он перестал что-либо ощущать и чувствовать вообще.

Постепенно освещение снова набрало силу. Сначала в дальней части коридора, затем все ближе и ближе. Лампочки стали оживать. Тишину нарушили лишь заложники. Из-за запертых дверей доносились всхлипывания женщин и облегченные вздохи мужчин. Они радовались тому, что охвативший их страх отступил. Один из заложников попытался было рассмотреть что-нибудь сквозь замочную скважину, но смог увидеть лишь небольшой кусок пола и часть противоположной стены коридора.

Коридор был пуст, на полу была лужа крови, от которой на холоде поднимался пар. На стене тоже виднелась кровь, и ее брызги очень напоминали румыну знакомые буквы, однако понять смысл написанного он не сумел.

Мужчина отошел от двери и, ни слова не говоря, присоединился к остальным, сбившимся в кучку в дальнем углу.

За дверью снова кто-то стоял.

Кэмпффер открыл глаза. Он боялся, что кошмар снова возвратится. Но нет. На этот раз он не чувствовал за стеной присутствия темных злых сил. Там явно находился человек, причем очень неуклюжий. Да, если он решил чем-либо здесь поживиться, то явно промахнулся. Для пущей надежности Кэмпффер достал из кобуры свой «люгер» и положил на изгиб локтя.

— Кто здесь?

Тишина.

Кто-то упорно продолжал дергать ручку. Кэмпффер видел, как периодически что-то загораживает свет, проникающий в комнату через щель под дверью, но определить, кто это, он не мог. Кэмпффер было подумал, не зажечь ли лампу, но решил, что пока не стоит. Темнота давала ему преимущество — злоумышленник будет хорошо виден в верном проеме на фоне освещенного коридора.

— Назовитесь!

Дергать ручку прекратили, и тут же последовал треск, как будто что-то тяжелое навалилось на дверь, стараясь вломиться внутрь. Конечно, точно определить в темноте Кэмпффер не мог, но ему показалось, что дверь прогибается. Но ведь она же из двухдюймового дуба! Чтобы прогнуть столь массивные доски, нужно что-то очень тяжелое. Дверь трещала все сильней. Майора стало трясти, он весь взмок. Деваться было некуда. И тут послышался еще один звук — как будто кто-то скребся когтями по двери. Звук нарастал, становился все громче и практически парализовал волю офицера. Дерево трещало, как будто вот-вот разлетится в мелкую щепку, а петли со скрежетом начали отдираться от камня. Сейчас дверь рухнет! Кэмпффер понимал, что ему давно пора достать патрон в своем «люгере», но не мог пошевелиться.

Замок заскрипел и выломался, дверь широко распахнулась, с грохотом ударившись о стену. В дверном проеме, в падавшем из коридора ярком свете, выросли два человеческих силуэта. По каскам Кэмпффер определил немецких солдат, а по форме сапог — эсэсовцев. Казалось бы, он должен был испытать облегчение, но почему-то еще сильнее напрягся.

— В чем дело? — требовательно спросил майор.

Ответа не последовало. Молча они шагнули вперед к тому месту, где Кэмпффер, окаменев, лежал в своем мешке. Что-то было не так с их внешним видом — не то чтобы какой-то беспорядок в одежде, а какая-то неуловимая гротескность. В какое-то мгновение майор Кэмпффер подумал, что оба солдата пройдут прямо по нему, но они, подойдя вплотную, замерли как по команде. Ни слова, ни жеста.

— Что вам нужно?

Ему полагалось бы рассердиться, но злости почему-то не было. Только страх. Помимо воли майор сжался в мешке, пытаясь спрятаться.

— Отвечать! — В его голосе звучала мольба.

Тишина.

Левой рукой он нащупал лежащую возле него лампу, а правой судорожно сжимал пистолет, направленный на странную пару, нависшую над ним. Нащупав выключатель, Кэмпффер замер на секунду, прислушиваясь к своему прерывистому дыханию. Он должен выяснить, кто они и зачем пришли, но что-то мешало ему включить фонарь.

Наконец Кэмпффер не выдержал. Застонав, он нажал кнопку и поднял фонарь.

Над ним стояли рядовые Флик и Вальц с искаженными бледными лицами и остекленевшими глазами. С вырванными окровавленными глотками. Никто из троих не пошевелился. Мертвые, как известно, не двигаются, а Кэмпффер замер от ужаса. Какой-то миг, показавшийся ему вечностью, Кэмпффер лежал парализованный страхом, сжимая фонарь и судорожно открывая рот. Но ни один звук не вылетел из пересохшего вдруг горла.

И тут фигуры задвигались. Тихо и чуть ли не грациозно солдаты наклонились вперед и рухнули на своего командира, придавив его всей своей тяжестью.

Отчаянно дергаясь в попытках вылезти из-под мертвецов, Кэмпффер услышал где-то вдалеке полный смертельного ужаса вопль. Какой-то частью своего сознания майор сумел идентифицировать его.

Голос принадлежал ему самому.

— Ну теперь-то ты веришь?

— Во что?

Кэмпффер старался не глядеть на Ворманна. Он уставился на стакан с водкой, который судорожно сжимал в руке. Он залпом выпил половину и теперь тянул маленькими глотками то, что осталось. Только сейчас он пришел в себя. То, что он находился в комнате Ворманна, а не в своей, сильно помогло ему очухаться.

— Что методы СС здесь не помогут.

— Методы СС всегда помогают.

— Но не в этот раз.

— Я только начал! Еще не расстрелян ни один крестьянин!

Говоря это, Кэмпффер, однако, отдавал себе отчет в том, что столкнулся он здесь с чем-то необъяснимым. Сотрудникам СС еще не приходилось решать подобной проблемы. Прецедентов не было, и он не знал, к кому обратиться за помощью или советом. В этом чертовом замке было нечто не поддающееся ни страху, ни насилию. Оно само великолепно умело пользоваться страхом как оружием. Это не партизаны, не фанатики из Народной крестьянской партии. Это нечто сильнее войны, сильнее национальности, сильнее расы.

И все же крестьян надо будет на рассвете расстрелять. Он не мог их отпустить — это означало бы признать поражение, и не только свое, но и СС. А подобного нельзя допускать. Не важно, что их смерть не произведет ни малейшего впечатления на… нечто убивающее немецких солдат. Крестьяне должны умереть.

— А они и не будут расстреляны, — сказал Ворманн.

— Что? — Кэмпффер оторвал наконец глаза от стакана и глянул на капитана.

— Да деревенские… Я их отпустил.

— Как ты посмел! — Кэмпффер вскочил со стула, отметив про себя, что к нему вернулась способность чувствовать — он был зол.

— Ты будешь еще благодарить меня, что не придется отвечать за смерть жителей целой румынской деревни. А именно этим закончилось бы. Знаю я таких, как ты: раз начав, вы уже не можете остановиться, и вам безразлично, есть от этого толк или нет, не важно, скольких придется убить, — вы скорей перебьете всех, чем признаете свою ошибку. Именно поэтому я и решил не дать тебе начать. Можешь теперь обвинить в провале меня. Я не стану возражать. И тогда, по крайней мере, мы сможем передислоцироваться в более безопасное место.

Кэмпффер молча сел, сразу смекнув, что такой поворот событий действительно дает ему шанс. Но он все равно в ловушке. Доложить руководству СС о провале означало бы конец карьеры.

— Но я не собираюсь сдаваться! — воскликнул майор, пытаясь выглядеть решительным и упорным.

— А что ты еще можешь сделать? С этим невозможно бороться!

— Я буду бороться!

— Но как? — Ворманн откинулся на стуле и сложил руки на животе. — Ведь ты даже не знаешь, с кем сражаться. Так как же ты собираешься это делать?

— Огнем! Оружием! С помощью…

Кэмпффер не договорил и, кляня себя за малодушие, невольно отшатнулся, когда Ворманн вдруг подался всем телом вперед.

— А теперь слушайте меня, господин штурмбаннфюрер. Эти люди были уже мертвы, когда пришли к вам! Мертвы! В коридоре весь пол залит кровью. Они умерли в этой вашей временной тюрьме! И тем не менее прошли по коридору, поднялись наверх, выломали дверь, промаршировали к вашей койке и свалились на вас! Объясните, как вы собираетесь с этим бороться?

Кэмпффер вздрогнул.

— Они были живы, когда пришли ко мне! Пришли с докладом, повинуясь высокому чувству долга, несмотря на смертельные раны.

— Они были мертвы, мой друг, — произнес Ворманн без малейшего намека на дружелюбие в голосе. — Ты ведь не рассмотрел их как следует, был слишком занят, счищая дерьмо со штанов. А я рассмотрел. Я рассмотрел их так же внимательно, как и каждого погибшего в этом Богом проклятом замке. И поверь мне: смерть настигла их внезапно, они не успели сделать ни шагу. Артерии на горле у них были разорваны, как и дыхательные пути. Шеи разодраны до позвоночника, так что они никак не могли прийти к тебе с докладом, будь ты хоть сам Гиммлер.

— Значит, их принесли! — Несмотря на то что Кэмпффер был свидетелем этой страшной трагедии, он все еще пытался найти какое-нибудь разумное объяснение случившемуся. Ведь мертвецы не ходят! Не могут ходить!

Ворманн снова откинулся назад и с таким презрением поглядел на майора, что тот почувствовал себя маленьким и голым.

— А вас в СС обучают еще и лгать самим себе?

Кэмпффер промолчал. Он сразу определил, что подчиненные его мертвы, стоило лишь поднести фонарь к их лицам.

Ворманн встал и направился к двери.

— Пойду скажу людям, что на рассвете мы отсюда уходим.

— Нет!

Слово само сорвалось с языка и прозвучало громче и визгливей, чем майору хотелось бы.

— Не собираешься же ты здесь оставаться?

Ворманн недоверчиво посмотрел на майора.

— Я должен выполнить свою задачу.

— Но ты не сможешь! Ты проиграешь! Теперь-то тебе это должно быть ясно.

— Мне ясно лишь одно: надо использовать другие методы.

— Только законченный псих может здесь оставаться!

Я не хочу здесь оставаться, думал Кэмпффер. Я хочу отсюда побыстрей убраться, как и остальные. При других обстоятельствах он сам отдал бы приказ покинуть замок. Но сейчас он не может себе этого позволить — просто обязан довести дело до конца и лишь после этого поехать в Плоешти. Иначе он не поедет туда никогда — слишком много желающих получить это тепленькое место, стоит только допустить слабинку, как кто-нибудь из сослуживцев с удовольствием займет вакантную должность коменданта лагеря. Он должен выйти победителем в этом чертовом замке. Если он проиграет, его сбросят со счетов и он будет прозябать в какой-нибудь незначительной эсэсовской структуре, тогда как другие в СС станут править миром.

И он нуждался в помощи Ворманна. Нужно убедить его остаться еще на несколько дней, пока они не найдут решение. А потом он отправит капитана под трибунал за то, что тот отпустил крестьян.

— А сам ты как думаешь, что это может быть, Клаус? — вкрадчиво спросил Кэмпффер.

— Может быть что? — бросил Ворманн недовольным тоном.

— Эти убийства… Кто или что, по твоему мнению, убивает солдат?

Ворманн опустился на стул с озабоченным видом.

— Не знаю. И мне кажется, не желаю знать. У нас в подвале уже восемь трупов, и главное сейчас — спасти остальных людей.

— Да ладно тебе, Клаус… Ты здесь уже целую неделю, должны же у тебя быть хоть какие-нибудь соображения по этому поводу.

Говори, сказал себе Кэмпффер. Чем дольше ты будешь говорить, тем позже тебе придется возвращаться к себе в комнату.

— Люди считают, что это вампир, — пожал плечами Ворманн.

— Вампир!

Такой вариант совсем не устраивал майора, однако он продолжал все тем же мягким и дружелюбным тоном:

— И ты с ними согласен?

— На прошлой неделе — господи, да еще три дня назад — я бы сказал «нет». А теперь и сам не уверен. Я теперь вообще ни в чем не уверен. Если действительно это вампир, то он совсем не такой, каким его описывают во всяких страшных историях или изображают в кино. Единственное, в чем я убежден, что убийца — не человек, а какое-то другое существо.

Кэмпффер попытался припомнить хоть что-нибудь о вампирах. Пьет ли тварь, которая убивает солдат, их кровь? Кто знает… Потребуется целая лаборатория, чтобы это определить, — так сильно разорваны шеи и столько крови вытекло на одежду и на пол. Он смотрел как-то пиратскую копию немого фильма «Носферату» и американскую версию «Дракулы» с немецкими субтитрами. Это было много лет назад, и тогда идея существования вампиров казалась просто нелепой, что вполне справедливо. Но теперь… конечно, никакой горбоносый славянин во фраке не разгуливал по окрестностям замка, однако в подвале лежат восемь трупов. К тому же майор с трудом представлял себе своих подчиненных, вооруженных молотками и осиновыми кольями.

— Кажется, нужно искать первопричину, — сказал Кэмпффер, чувствуя, что в своих размышлениях зашел в тупик.

— Что ты имеешь в виду?

— Не «что», а «кого». Необходимо выяснить, кто владелец замка. Пусть все объяснит. С какой целью построили крепость и зачем поддерживают ее в идеальном состоянии.

— Александру и его парни не знают владельца.

— Это они так говорят.

— А зачем им лгать?

— Все лгут. Кто-то же им платит.

— Деньги присылают владельцу корчмы, а он передает их Александру.

— Значит, надо допросить корчмаря.

— Тогда уже заодно попроси его перевести слова на стене.

— Какие слова? На какой стене? — изумился Кэмпффер.

— Там, внизу, где убили твоих солдат. Там что-то написано на стене их кровью.

— По-румынски?

Ворманн пожал плечами:

— Понятия не имею. Я буквы не смог разобрать, не то что язык.

Кэмпффер вскочил как ошпаренный. Наконец-то хоть за что-то можно ухватиться.

— Немедленно притащить корчмаря!

Корчмаря звали Юлиу. Это был тучный мужчина лет шестидесяти, с лысиной на макушке и густыми усами. Его толстые щеки, не знавшие бритвы уже по крайней мере неделю, тряслись от холода и страха, пока он в одной ночной рубашке стоял в коридоре замка возле той самой комнаты, где заперли крестьян-заложников.

Совсем как в старые добрые времена, думал Кэмпффер, рассматривая его из темноты помещения, в котором находился. К нему вернулось боевое настроение. Испуганный, растерянный человек напомнил майору о начале карьеры в СС, когда они в Мюнхене ранним утром вытаскивали из теплых постелей евреев — владельцев магазинов, били их на глазах домашних и смотрели, как те покрывались от страха потом.

Корчмарь, правда, не был евреем.

Впрочем, это не имело значения. Еврей-франкмасон, цыган или румынский корчмарь — не все ли равно. Единственное, что для Кэмпффера имело значение, — это унизить человеческое достоинство жертвы, замучить ее, сломить. Пусть знают, что от него им никуда не скрыться. Он продержит дрожащего старика под ослепительным светом направленной на него лампы, пока ему, Кэмпфферу, это не надоест. Юлиу притащили на то место, где убили эсэсовцев. Все, что хоть отдаленно напоминало регистрационные книги и гроссбухи, было изъято и брошено рядом с ним. Глаза старика перебегали от кровавых пятен на стенах на невозмутимые лица эсэсовцев, вытащивших его из постели, затем на кровавые пятна на полу. Кэмпфферу было трудно смотреть на эти кровавые пятна, которые живо напоминали ему о разорванных глотках, откуда пролилась эта кровь, и о двух мертвецах, стоявших над ним.

Когда майор почувствовал, что пальцы немеют, несмотря на кожаные перчатки, он вышел на свет и встал перед Юлиу. Увидев перед собой эсэсовского офицера в полной форме, Юлиу попятился и чуть не рухнул на сваленные в кучу гроссбухи.

— Кто владелец замка? — тихо спросил Кэмпффер без всякого вступления.

— Не знаю, господин офицер.

Его немецкий был ужасен, но все же лучше, чем объясняться через переводчика. Майор ударил Юлиу по лицу. Абсолютно беззлобно. Просто стандартная процедура.

— Кто владелец замка, я тебя спрашиваю!

— Не знаю!

Он снова ударил корчмаря.

— Кто? — завопил Кэмпффер.

На губах Юлиу показалась кровь, и он заплакал. Хороший признак — значит, скоро сломается.

— Не знаю! — вскрикнул румын.

— Кто дает тебе деньги, чтобы платить работающим здесь людям?

— Курьер.

— Кто его посылает?

— Не знаю. Он никогда не говорит. Какой-нибудь банк, наверное. Он приезжает два раза в год.

— Значит, ты подписываешь либо ордер, либо чек. От кого они?

— Я подписываю письмо. Там наверху написано: «Средиземноморский банк. Швейцария. Цюрих».

— Какими деньгами ты получаешь?

— Золотом. Золотые монеты по двадцать лей. Я плачу Александру, а он — своим сыновьям. Так было всегда.

Кэмпффер смотрел, как Юлиу вытирает слезы, и размышлял. Он нащупал следующее звено цепочки. Теперь нужно сделать запрос СС, чтобы выяснили в Средиземноморском банке в Цюрихе, кто посылает золотые монеты румынскому корчмарю в Трансильванию. А оттуда — к владельцу счета и затем к владельцу замка.

А дальше что?

Он не имел об этом ни малейшего представления, но в данный момент это было единственным возможным вариантом. Он повернулся и посмотрел на слова, написанные на стене позади него. Кровь — кровь Флика и Вальца, — которой были написаны слова, уже высохла и приобрела буро-коричневый оттенок. Надпись была сделана небрежно и не походила ни на один известный ему алфавит. Кое-какие буквы он, конечно, разобрал, но в целом это было совершенно непонятно. Однако должны же они что-то обозначать.

— Что здесь написано? — Кэмпффер указал на надпись.

— Не знаю, господин офицер! — Юлиу весь сжался под пронзительной голубизной глаз майора. — Пожалуйста… Я действительно не знаю.

По выражению его лица и интонации Кэмпффер понял, что румын говорит правду, но это не имело значения — не имело прежде, не будет иметь и впредь. Румына нужно было окончательно сломать, подавить, чтобы он всем в деревне рассказал, как сурово обошелся с ним офицер в черной форме. Пусть знают, с немцами надо сотрудничать, из шкуры вон лезть, чтобы услужить СС.

— Врешь! — заорал Кэмпффер и снова наотмашь ударил Юлиу по лицу. — Здесь румынские буквы! Говори, что написано!

— Они не румынские, господин офицер! — проговорил Юлиу, скорчившись от страха и боли. — Только похожи! Я не знаю, что здесь написано!

Это вполне увязывалось со сведениями, почерпнутыми Кэмпффером из словаря. Он начал изучать Румынию и существующие там диалекты, как только прослышал о проекте в Плоешти. К настоящему моменту он уже немного знал дако-румынский диалект и надеялся вскоре овладеть им в совершенстве. Он не хотел, чтобы румыны, с которыми ему придется работать, пытались хоть что-то утаить от него, говоря на родном языке.

Но помимо дако-румынского существовали еще три сильно отличавшихся между собой основных диалекта.

А написанные на стене слова, хоть и походили на румынские, не напоминали ни один из них. Юлиу, корчмарь, — скорее всего, единственный грамотный на всю деревню — не узнал их. И все равно ему придется помучиться.

Кэмпффер повернулся спиной к Юлиу и четырем эсэсовцам и произнес, ни к кому не обращаясь, хотя смысл был понятен:

— Научите его искусству перевода.

В воздухе повисла мучительная пауза, затем раздался глухой удар и крик. Он не обернулся, но хорошо знал, что произошло. Один из солдат так ударил Юлиу прикладом по спине, что тот рухнул на колени. Сейчас они окружат его и начнут бить сапогами по самым уязвимым местам. Это они хорошо умеют.

— Прекратить! — раздался чей-то голос, который Кэмпффер сразу узнал: Ворманн!

Взбешенный таким дерзким вмешательством, Кэмпффер повернулся на каблуках, готовый дать капитану отпор. Ведь это прямое нарушение субординации! Удар по его авторитету! Он уже открыл рот, чтобы обругать капитана, как вдруг заметил, что тот держит палец на спусковом крючке пистолета. Конечно, он вряд ли осмелится выстрелить… Но все же…

Эсэсовцы выжидающе смотрели на майора, не зная, что делать. Больше всего Кэмпфферу хотелось сказать им, чтобы выполняли приказ, но он вдруг понял, что не может этого сделать из-за твердого взгляда и вызывающего вида Ворманна.

— Этот румын отказался с нами сотрудничать, — промямлил майор.

— И поэтому вы считаете, что избить его до беспамятства, если не до смерти — самый верный способ добиться желаемого? До чего мудро!

Ворманн подошел к Юлиу, оттолкнув эсэсовцев, будто те были неодушевленными предметами. Он остановил взгляд на стонущем корчмаре, затем пристально посмотрел в глаза каждому солдату.

— Так вот каким образом вы действуете во славу фатерланда! Держу пари, ваши матери и отцы гордились бы вами, если бы увидели, как вы вчетвером забиваете до смерти безоружного старика. Какая отвага! Какое мужество! Почему бы вам не пригласить их как-нибудь на такое зрелище. А может, вы и их забили до смерти во время последней побывки?

— Предупреждаю вас, капитан, — начал Кэмпффер, но Ворманн уже переключил свое внимание на корчмаря.

— Что вы можете сообщить нам о замке?

— Ничего, — всхлипнул Юлиу, не поднимаясь с пола.

— Какие-нибудь легенды, слухи, страшные истории?

— Я прожил здесь всю жизнь и никогда ничего подобного не слышал.

— И никто раньше в замке не умирал? Никогда?

— Никогда.

Тут Кэмпффер увидел, что в глазах старика засветилась надежда, как будто он нашел способ выбраться отсюда живым.

— Но, кажется, есть человек, который мог бы вам помочь. Мне только нужно просмотреть записи… — Он указал на сваленные в кучу книги.

Ворманн кивнул старику, тот прополз по полу и выбрал потрепанную грязную книгу в матерчатом переплете. Лихорадочно полистав ее, он нашел то, что искал.

— Вот! Этот человек был здесь трижды за последние десять лет. Он тяжело болен и тает буквально на глазах. Обычно он приезжал с дочерью. Это крупный ученый из Бухарестского университета, специалист по истории наших мест.

Кэмпффер заинтересовался:

— А когда он был здесь в последний раз?

— Пять лет назад. — Услышав голос майора, Юлиу вздрогнул и отполз подальше.

— Что значит — тяжело болен? — спросил Ворманн.

— В последний раз он не мог передвигаться без костылей.

Ворманн взял у корчмаря книгу.

— Как его имя?

— Профессор Теодор Куза.

— Будем надеяться, что он еще жив, — произнес Ворманн, протягивая Кэмпфферу тетрадь. — Уверен, у СС есть связи в Бухаресте, которые позволят это выяснить. Советую тебе не терять времени.

— Я никогда не теряю времени, — парировал Кэмпффер, пытаясь хоть как-то восстановить свой авторитет в глазах подчиненных. Этого он Ворманну не простит никогда. — Можете сами в этом убедиться. Сейчас мои люди работают во дворе, простукивают стены и проверяют прочность кладки. Надеюсь, ваши люди окажут им помощь. Пока будут связываться со Средиземноморским банком в Цюрихе и искать профессора, мы постараемся разобрать это сооружение по камешку. И если даже не получим никакой стоящей информации из банка или от профессора, по крайней мере разрушим имеющиеся в замке всякого рода тайники.

Ворманн равнодушно пожал плечами:

— Все лучше, чем сидеть и ждать, пока тебя убьют. Я прикажу сержанту Остеру доложиться вам. Он сможет уточнить детали и осуществлять координацию работ.

Он повернулся, поставил Юлиу на ноги и, подтолкнув, сказал:

— Я провожу вас, чтобы часовые вас выпустили.

Но корчмарь замешкался и, наклонившись к капитану, что-то тихо сказал ему на ухо. Ворманн расхохотался.

Кэмпффер почувствовал, как от бешенства кровь бросилась ему в лицо. Они смеются над ним! Это эсэсовец всегда безошибочно чувствовал.

— Что вас так развеселило, капитан? — рявкнул майор.

— Этот профессор Куза, — ответил Ворманн, перестав смеяться, но ехидно улыбаясь, — человек, который, возможно, знает, как хоть некоторым из нас остаться в живых… так вот, он — еврей!

С этими словами капитан повернулся и ушел, снова хохоча во всю глотку.

Глава 11

Бухарест

Вторник, 29 апреля

10 ч 20 мин

В дверь барабанили с такой силой, что чуть не сорвали ее с петель.

— Открывайте!

Магда не узнала собственного голоса, когда спросила: «Кто там?» — заранее зная ответ и замирая от ужаса.

— Немедленно откройте!

Девушка в своем мешковатом свитере поверх длинной ночной рубашки стояла перед дверью. Она беспомощно оглянулась на отца, который сидел в инвалидной коляске за столом.

— Лучше открой, — произнес он с кажущимся спокойствием, которое — она знала это наверняка — стоило ему колоссальных усилий. Его изможденное лицо оставалось бесстрастным, но в глазах застыл страх.

Магда открыла замок и отскочила назад, словно боялась, что ее укусят. И хорошо сделала, потому что дверь широко распахнулась и в проеме возникли двое солдат из Железной гвардии — румынского варианта немецких штурмовых отрядов — в касках и с ружьями на изготовку.

— Здесь живет Куза, — произнес тот, что стоял сзади.

Вопрос прозвучал как утверждение, словно кто-то пытался возражать.

— Да, — ответила Магда, подходя к отцу. — Что вам угодно?

— Нам нужен Теодор Куза. Где он?

Говоривший уставился на Магду.

— Это я, — сказал старик.

Магда стояла рядом, положив руку на деревянную спинку коляски, словно оберегая отца. Ее трясло. Уже давно она с ужасом ждала этого дня, втайне надеясь, что он никогда не наступит. Но он наступил, и, похоже, теперь их отправят в какой-то лагерь, где отец не протянет и ночи. Они все время боялись, что установившийся в Румынии антисемитский режим примет форму узаконенного кошмара, как это случилось в Германии.

Гвардейцы уставились на старика. Стоявший позади, вроде бы старший, приблизился и достал из кармана листок бумаги. Заглянув в него, он снова посмотрел на отца:

— Вы не Куза. Кузе пятьдесят шесть лет, а вы глубокий старик.

— И тем не менее это я!

Теперь солдаты смотрели на Магду.

— Это правда? Это и есть профессор Теодор Куза, бывший сотрудник Бухарестского университета?

Магда кивнула. От страха у нее перехватило дыхание, и она не могла промолвить ни слова.

Гвардейцы заколебались, явно не зная, что делать дальше.

— Что вам от меня нужно? — спросил профессор.

— Мы должны доставить вас на вокзал и сопровождать до пересадки в Кампине, где вас встретят представители Третьего рейха. А оттуда…

— Немцы? Но почему?

— Не ваше дело! А оттуда…

— Видимо, они и сами не знают, — услышала Магда бормотание отца.

— Вас доставят на перевал Дину.

На лице отца, словно в зеркале, отразилось ее собственное удивление, когда он услышал о месте назначения, но профессор быстро овладел собой.

— Я с удовольствием принял бы ваше предложение, господа, — сказал Куза, сплетя пальцы в хлопковых перчатках, — поскольку мало на земле есть мест, столь интересных, как перевал Дину. Но в настоящий момент, как вы могли уже заметить, я не совсем в форме.

Гвардейцы молча стояли, глядя на старика в инвалидной коляске. Магда прекрасно понимала их растерянность. Отец напоминал живой скелет, обтянутый серой прозрачной кожей. Почти лысый череп, скорченные распухшие пальцы, что было видно даже в перчатках. Его руки и шея были настолько тонкими, будто с костей удалили все мясо. Он выглядел хилым и совершенно обессиленным. Восьмидесятилетний старец. Они же ожидали увидеть человека пятидесяти шести лет.

— И все же вам придется поехать, — произнес наконец старший гвардеец.

— Но он не может! — закричала Магда. — Он не выдержит такой поездки!

Гвардейцы переглянулись. Ход их мыслей был совершенно очевиден: приказано найти профессора Кузу и доставить его как можно быстрей на перевал Дину. Конечно, живым. А этот немощный старик вряд ли способен добраться даже до вокзала…

— Если мне обеспечат квалифицированную помощь моей дочери, — услышала вдруг Магда, — то я, пожалуй, справлюсь с этим.

— Папа, нет! Ты не можешь! Боже, что он такое говорит!

— Магда… Эти люди хотят меня забрать. И чтобы я выжил, ты должна поехать со мной. — Он смотрел на нее, и в его взгляде Магда прочла приказ. — Ты должна.

— Хорошо, папа.

Она не понимала, что он задумал, но должна была подчиниться. Ведь он — ее отец.

Профессор пытливо посмотрел на дочь.

— Сообрази, в какую сторону мы едем, дорогая?

Он явно на что-то намекал. И тут Магда вспомнила: сон! Сон, приснившийся ей неделю назад, и наполовину собранный чемодан, все еще лежавший у нее под кроватью.

На север!

* * *

Гвардейцы ехали вместе с ними в купе и тихо переговаривались между собой, то и дело поглядывая на Магду и буквально раздевая ее глазами. Профессор сидел у окна, сложив на коленях руки в двух парах перчаток — кожаные поверх хлопковых. Бухарест остался позади. До Плоешти было пятьдесят три мили и оттуда — еще восемьдесят на север до Кампины. Дальше дорога предстояла тяжелая, и Магда молила Бога, чтобы с отцом ничего не случилось.

— Понимаешь, почему я хотел взять тебя с собой? — спросил профессор своим хриплым голосом.

— Нет, папа. Я вообще не понимаю, зачем мы туда едем. Ты вполне мог отказаться. Достаточно было их начальству увидеть тебя, чтобы понять, что ехать ты не можешь.

— Для них это не имеет значения. Но я гораздо крепче, чем кажется, — не здоров, конечно, но и не живой труп, каким выгляжу.

— Не говори так!

— Я давно перестал себя обманывать. Врачи ошиблись. У меня не ревматический артрит. Что-то посерьезнее. Но я смирился. Надежды никакой, да и жить осталось немного. Поэтому я решил использовать отпущенный мне срок с максимальной пользой.

— Но зачем сокращать этот срок, позволяя им тащить тебя на перевал?

— А почему бы и нет? Я всегда любил перевал Дину. Вполне можно умереть и там. К тому же они все равно не оставили бы меня в покое. Зачем-то я им нужен, и они поволокли бы меня туда даже на катафалке. — Старик пристально посмотрел на дочь. — Но знаешь, почему я настоял, чтобы ты поехала со мной?

Магда задумалась. Отец всегда оставался учителем, всегда изображал Сократа, задавая вопрос за вопросом, подводя слушателей к выводу. Магду это частенько раздражало, и она старалась найти ответ как можно быстрее. А сейчас к тому же слишком нервничала и ей было не до игры.

— Чтобы быть твоей сиделкой, как всегда. Для чего же еще? — огрызнулась Магда и тотчас пожалела о своих словах.

Однако отец не стал спорить — уж очень ему хотелось довести свою мысль до конца.

— Да, — сказал он, понизив голос, — пусть считают, что мне не обойтись без твоего ухода. Но я имел в виду другое. Это твой шанс покинуть страну! Там, на перевале, при первой же возможности ты сбежишь и укроешься в горах.

— Нет, папа!

— Послушай меня! — Отец придвинулся к самому ее уху. — Такой возможности больше не представится. Мы с тобой не раз были в Альпах, ты хорошо знаешь перевал. Скоро лето. Укроешься там на время, а затем уйдешь на юг.

— Куда?

— Не знаю, куда угодно! Лишь бы покинуть страну. В Европу! Поезжай в Америку! В Турцию! Азию! Куда хочешь!

— Женщина, путешествующая в одиночку в военное время! — Магда смотрела на отца, стараясь скрыть скептические нотки в голосе. Он просто плохо соображает. — И как далеко я смогу уехать?!

— Ты должна попытаться! — Его губы тряслись.

— Папа, в чем дело?

Отец долго смотрел в окно, а когда заговорил, голос его был едва слышен:

— Для нас все кончено! Они сотрут нас с лица земли.

— Кого!

— Нас! Евреев! В Европе у нас не осталось ни малейшего шанса. Может, где-нибудь еще…

— Не будь так…

— Это правда! Вот уже и Греция капитулировала! Пойми, с момента нападения на Польшу полтора года назад они не потерпели ни единого поражения! Больше шести недель никто не может выстоять. Ничто их не остановит! А этот маньяк, их фюрер, задался целью уничтожить нашу расу. Слышала, что творится в Польше? Скоро то же самое произойдет и в Румынии. До сих пор им было не до нас — этот предатель Антонеску и Железная гвардия сцепились друг с другом. Но, похоже, за последние месяцы они утрясли свои разногласия, так что конец наш не за горами.

— Ошибаешься, папа, — быстро возразила Магда. Такие разговоры ужасали ее. — Румынский народ этого не допустит.

Он повернулся к ней, его глаза сверкали.

— Не допустит? Посмотри на нас с тобой! Посмотри, что творится! Разве протестовал кто-нибудь, когда власти начали «румынизацию» всей собственности и промышленности, принадлежавшей евреям? Разве хоть один из моих университетских коллег — верных друзей на протяжении десятилетий! — сказал хоть слово по поводу моего увольнения? Никто! Ни один! И зашел хоть раз кто-нибудь из них меня проведать? — Голос отца дрогнул. — Ни один!

Он замолчал и снова отвернулся к окну.

Магда хотела как-то утешить отца, но не находила никаких слов. Она знала, он заплакал бы сейчас, если бы болезнь не иссушила его слезные железы. Не отрывая глаз от зеленого ландшафта за окном, отец снова заговорил, но сейчас голос его звучал спокойно.

— Два румынских фашиста собираются передать нас немецким фашистам. Нам конец!

Магда смотрела в затылок отца. Как он ожесточился, каким стал циничным! И неудивительно.

Болезнь медленно, но верно скручивала его тело в узлы, разрушала пальцы, превратила его кожу в сухой пергамент, высушила глаза и рот, ему даже трудно стало глотать. Крупнейший специалист в области румынского фольклора, первый кандидат на должность заведующего кафедрой истории. Профессора с многолетним стажем уволили из университета. Конечно, все выглядело в высшей степени благопристойно, якобы из-за прогрессирующей болезни, но папа знал, что его выгнали, потому что он еврей. Просто выбросили, как последний хлам. Это не могло не сказаться на его здоровье. Ведь его лишили возможности заниматься историей Румынии — любимым делом, а теперь увозят из собственного дома.

Он знал, что машины, предназначенные для уничтожения его народа, уже весьма эффективно работают в других странах. Скоро придет черед Румынии. И это больше всего угнетало профессора. Было от чего ожесточиться, размышляла Магда. Она тоже вправе ожесточиться. Ведь это ее народ, ее наследие они хотят уничтожить. А вскоре убьют и ее.

О нет, только не ее. Она не может с этим смириться. Они отняли у нее всякую надежду стать кем-нибудь еще, кроме секретаря и сиделки собственного отца. Это ей достаточно красноречиво объяснил редактор, отвергнувший сборник ее песен. Магде стало невыносимо тяжело. После смерти матери одиннадцать лет назад она на собственном опыте убедилась, как нелегко прожить женщине в этом мире. Трудно, если ты замужем, еще трудней, если нет, потому что тогда тебе не на кого опереться. Женщину, имеющую какие-либо интересы помимо домашних дел, никто не принимал всерьез. Если ты замужем, то и занимайся домом, если не замужем, то, значит, что-то в тебе не так. А если к тому же ты еврейка…

Она бросила взгляд на гвардейцев. Почему меня лишают права оставить след на земле? Пусть небольшой, хотя бы царапинку. Мой сборник песен… Не обязательно ему стать популярным, но, может быть, однажды, спустя сотни лет, кто-нибудь натолкнулся бы на него и сыграл одну из записанных там песен. А потом глянул бы на обложку и прочел мое имя, и тогда я бы словно ожила. Кто-то узнал бы, что когда-то жила на этой земле Магда Куза.

Девушка вздохнула. Нет, она не собирается сдаваться. Во всяком случае, пока. Конечно, все плохо, а будет еще хуже, но это еще не конец. Надежда умирает последней. Однако Магда знала, что одной надежды мало. Должно быть что-то еще, только она никак не могла определить, что именно. Но прежде всего надежда.

Поезд шел мимо расписных кибиток, стоящих вокруг большого костра. Специалист по фольклору, отец приобрел много друзей среди цыган и записывал их устное творчество.

— Посмотри! — воскликнула она в надежде поднять его настроение. Он любил этот народ. — Цыгане!

— Вижу, — ответил отец без всякого энтузиазма. — Попрощайся с ними, потому что они тоже обречены, как и мы.

— Папа, прекрати!

— Но это так. Цыгане всегда были кошмаром для властей и поэтому тоже подлежат уничтожению. Они любят свободу, шум, смех, праздность. Это претит фашистскому менталитету. Они родились в кибитке, прямо на земле, у них нет постоянного адреса, постоянного места работы. Даже постоянного имени. Их у цыган три: одно для чужаков, другое для своих и третье, тайное, которое им шепчет при рождении на ухо мать, чтобы обмануть дьявола, если он придет. Для фашистского режима они просто ужас во плоти.

— Возможно, — ответила Магда. — Ну а мы? Почему мы для них ужас?

Профессор наконец отвернулся от окна.

— Не знаю. Думаю, никто этого не знает. Мы законопослушные граждане, где бы ни жили. Может быть, такова наша судьба. Мы изобретательны, развиваем торговлю, исправно платим налоги. — Он покачал головой. — Я пытался в этом разобраться, но не смог. Как не могу понять, зачем нас тащат на перевал Дину. Единственное, что там может представить интерес, это крепость, да и то лишь для таких, как мы с тобой. Не для нацистов.

Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. Вскоре он уже спал, слегка похрапывая, и проспал все время, пока они ехали мимо нефтехранилищ и дымящихся заводов Плоешти, проснулся, когда проезжали мимо Плоешти, и снова заснул. Магда же в это время мучительно размышляла о том, что их ждет впереди. И зачем, собственно, немцам понадобился отец на перевале Дину.

В конце концов, глядя на пролегающие за окном равнины, Магда предалась своим любимым мечтам: она замужем за красивым мужчиной, любящим и умным. Они очень богаты, но тратят свои деньги не на тряпки и драгоценности — для Магды это просто игрушки, а на книги и раритеты. Дом их похож на музей, заставленный артефактами, представляющими ценность лишь для них двоих, а сам дом находится в далекой стране, где никто не знает, что они евреи. И вообще это не имеет значения. Ее муж — крупный ученый, а сама она уважаема и знаменита благодаря своим музыкальным аранжировкам. Отец живет с ними, ему обеспечен самый лучший уход, самые лучшие доктора и сиделки, и у нее хватает времени на занятия музыкой.

Губы Магды тронула горькая улыбка. Красивая сказка, вот и все. Ее время ушло. Ей тридцать один, и какой же достойный внимания мужчина сделает ее своей избранницей, женой, матерью своих детей. Разве что любовницей. Но на это Магда никогда не согласится. Лет двенадцать назад она встретила молодого человека.

Михаил…

Один из папиных учеников. Они нравились друг другу, и, возможно, что-нибудь из этого и получилось бы. Но умерла мама, и Магде пришлось полностью посвятить себя отцу, так что для Михаила уже не оставалось места в ее жизни. У нее не было выбора — отец был буквально сражен смертью матери, и только Магда могла его поддержать.

Магда вертела тоненькое золотое колечко на правой руке. Мамино. Если бы она не умерла, все было бы совсем по-другому. Михаил давно женат, у него трое детей. А у Магды никого нет, только отец.

С маминой смертью все изменилось. Магда сама не заметила, как случилось, что вся ее жизнь сосредоточилась на отце. В те годы около нее вертелось много мужчин, но Магда их не замечала, никак не реагируя на знаки внимания и ухаживания. Все эти годы она металась, сама не зная, чего хочет: стать знаменитой или, как все женщины, завести семью и детей. А теперь уже поздно. Впереди нет ничего — с каждым днем она все больше в этом убеждается.

А могло быть совсем иначе! Гораздо лучше! Если бы только мама не умерла. Если бы не заболел отец. Если бы она не родилась еврейкой. В последнем она ни за что не призналась бы папе. Это убило бы его. Но это правда. Не будь они евреями, не ехали бы сейчас в этом поезде, папа по-прежнему работал бы в университете и будущее не было бы настолько мрачным и безысходным.

Равнины медленно переходили в возвышенности, и рельсы постепенно шли вверх. Солнце стояло высоко над Альпами, когда поезд вполз на последнюю возвышенность перед Кампиной. Они проехали мимо небольшой фабрички, и Магда начала натягивать на отца свитер. Затем повязала голову платком и пошла за его коляской, стоящей в хвосте вагона. Младший гвардеец последовал за ней. Магда все время ощущала на себе его раздевающий взгляд, который, по мере того как они удалялись от Бухареста, становился все более наглым.

Перегнувшись через спинку коляски, чтобы поправить подушку, она почувствовала, как он ухватил ее за ягодицы под плотной тканью юбки, пытаясь одну руку просунуть ей между ног. Приступ дурноты не помешал девушке выпрямиться и повернуться к солдату лицом, с трудом сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в физиономию.

— Я думал, тебе понравится, — сказал он, обнимая ее. — Для еврейки ты достаточно хороша, и я уверен, тебе нужен настоящий мужчина.

Магда глянула на него. Гвардеец был кем угодно, только не «настоящим мужчиной». Лет восемнадцати, от силы двадцати, над верхней губой усы, скорее похожие на грязную полоску. Он еще крепче прижался к ней, подталкивая к двери.

— Следующее купе — багажное. Пошли туда.

— Нет.

Магде удалось сохранить самообладание.

Он толкнул ее:

— Двигай!

Пытаясь сообразить, что же делать дальше, Магда с трудом преодолевала охватившие ее страх и отвращение. Надо было сказать что-нибудь, но она не хотела его дразнить, а то еще захочет доказать свое «я».

— Разве ты не можешь найти девушку, которая хочет тебя? — спросила она, глядя ему в глаза.

Он моргнул.

— Конечно могу.

— Тогда зачем связываться с такой, которая не хочет?

— Потом скажешь «спасибо», — проговорил он, буквально пожирая ее глазами.

— Но зачем тебе?

Некоторое время он смотрел на нее, потом отвел глаза. Магда не знала, что последует дальше. Она уже готовилась закатить сцену с воплями и дракой, если он попробует все же затолкнуть ее в соседнее купе.

Но в это время поезд начал замедлять ход. Они подъезжали к Кампине.

— Жаль, не успел, — сказал гвардеец, оставив Магду, чтобы взглянуть на перрон.

Он выпрямился и указал за окно.

— Думаю, по сравнению с ними я показался бы тебе нежным любовником.

Магда тоже выглянула наружу, и у нее подкосились ноги. На платформе стояли четверо мужчин в черной военной форме. Эсэсовцы! Она столько слышала о них, что распознала с первого взгляда.

Глава 12

Кабабурун, Турция

Вторник, 29 апреля

18 ч 02 мин

Рыжеволосый мужчина стоял на молу, чувствуя, как постепенно уходит тепло заходящего солнца по мере того, как удлинялась отбрасываемая сваей на воду тень. Черное море. Глупое название. Оно было синим и похожим на океан. На берегу до самой кромки воды лепились друг к другу двухэтажные домишки из кирпича и глины. Их черепичные крыши были почти такого же цвета, как предзакатное солнце.

Лодку он нашел без труда. Улов здесь, как правило, богатый, но местные рыбаки почему-то бедствуют, еле сводя концы с концами.

На сей раз это был не быстроходный катер контрабандиста, а неуклюжая посудина для ловли сардин, сплошь покрытая солью. Не совсем то, что ему нужно, но ничего лучшего здесь не найти.

На катере контрабандиста он дошел до Силиври, местечка западнее Константинополя, — нет, теперь, кажется, его называют Стамбул. Он вспомнил, что нынешний режим переименовал город примерно лет десять назад. Пора бы уже привыкнуть, но старые привычки трудно менять. Рыжий тогда причалил к берегу, выпрыгнул на сушу со своим длинным плоским ящиком под мышкой и оттолкнул катер, отправив его дрейфовать по Мраморному морю вместе с телом владельца до тех пор, пока его не найдет какой-нибудь рыбак или военный корабль.

Затем он проделал двадцатимильный путь по вересковым пустошам европейской части Турции. На южном побережье лошадь было купить так же легко, как нанять лодку здесь, на северном. Правительства здесь постоянно менялись, деньги в любой момент могли оказаться ничего не стоящими бумажками. Только золото открывало двери.

И вот теперь он стоял на берегу Черного моря, притопывая ногой и постукивая пальцами по плоской коробке, ожидая, пока нанятую им посудину заправят горючим. Он боролся со жгучим желанием сбежать вниз и пинками заставить владельца поторопиться, хотя знал, что это бесполезно. Этих людей не заставишь двигаться быстрее — привычный для них темп жизни куда медленнее его собственного.

Отсюда двести пятьдесят миль на север до дельты Дуная и оттуда еще почти двести миль на запад в глубь территории до перевала Дину. Если бы не эта дурацкая война, он нанял бы аэроплан и давно был бы на месте.

Что же там произошло? Бои на перевале? По радио ничего не говорили о военных действиях в Румынии. Не важно. Что-то произошло. А он-то думал, что решил проблему раз и навсегда.

Рыжий скривился. Навсегда? Но он лучше, чем кто-либо другой, знает, что ничего вечного в этом мире нет.

И все же он надеялся, что дело не зашло слишком далеко и все еще можно вернуть на свои места.

Глава 13

Замок

Вторник, 29 апреля

17 ч 52 мин

— Вы что, не видите, в каком он состоянии! — кричала Магда. Гнев и жгучее желание защитить отца вытеснили страх.

— Мне плевать, даже если он на последнем издыхании, — бросил эсэсовский офицер, которого называли майором Кэмпффером. — Пусть расскажет все, что ему известно об этом замке.

Путь от Кампины до замка был сплошным кошмаром. Их затолкали в кузов грузовика, приставив двоих солдат, еще двое сидели в кабине. Папа быстро распознал в них солдат спецкоманды и объяснил Магде их функции. Даже без отцовского разъяснения она нашла их отвратительными — эти люди обращались с папой и с ней как с багажом. Они не говорили по-румынски, пользуясь вместо этого языком тычков и ударами прикладов. Но Магда скоро распознала за их привычной жестокостью кое-что еще — сильную озабоченность. Казалось, они были рады оставить хоть ненадолго перевал Дину и очень не хотели туда возвращаться.

Поездка была особенно тяжела для отца, который сидел на лавке, идущей вдоль борта грузовика. Машина подпрыгивала, болталась и дергалась на дороге, совершенно не предназначенной для колесного транспорта. И каждый толчок болью отзывался во всем теле старика. Магда видела, как он морщится и скрипит зубами от почти нестерпимой боли, но ничего не могла сделать. Лишь когда грузовик затормозил перед мостом, пропуская отару овец, девушка помогла отцу пересесть обратно в коляску. Не имея возможности видеть, что происходит снаружи, она делала все очень быстро, зная, что надо успеть, пока шофер нетерпеливо жмет на клаксон.

Всю остальную дорогу она придерживала коляску, чтобы та не каталась по всему кузову, одновременно стараясь не свалиться с сиденья сама, как только машина вновь тронулась.

Конвоиры лишь хмыкали, глядя на нее, но помочь и не думали. К тому времени, когда они достигли замка, Магда была вымотана не меньше, чем отец.

Замок… Что-то в нем изменилось. Он выглядел таким же ухоженным, как всегда, но, как только они въехали в ворота, девушка ощутила это — какую-то грозную ауру, даже воздух стал тяжелым и гнетущим, давил на психику и вызывал дрожь.

Отец тоже это заметил, потому что вдруг поднял голову и огляделся, как бы пытаясь разобраться в своих ощущениях.

Немцы, похоже, очень спешили, и в замке было полно солдат — одни в серой форме, другие — в черной. Двое в сером откинули задник грузовика, как только машина остановилась во дворе, и начали торопить их:

— Schnell! Schnell![1]

Довольно сносно зная язык, Магда обратилась к ним по-немецки:

— Он не может ходить!

Что в данный момент соответствовало истине — отец был на грани полного физического истощения.

Солдаты в сером не колеблясь залезли в кузов и аккуратно и быстро спустили на землю отца, вынесли коляску и все их вещи. Но через двор Магда везла отца уже сама. Следуя за солдатами, она чувствовала, как у нее за спиной сгущаются тени.

— Что-то здесь не так, папа, — шепнула она ему на ухо. — Ты чувствуешь?

В ответ он лишь слабо кивнул.

Она вкатила коляску на первый этаж сторожевой башни. Там их поджидали два немецких офицера, один в сером, другой в черном, стоя возле стола под единственной свисавшей с потолка лампой.

Вечер только начинался.

— Во-первых, — начал отец на великолепном немецком, отвечая на вопрос майора Кэмпффера, — это сооружение не является замком. Твердыня, или донжон, как еще называют такого рода сооружения, то есть последнее внутреннее укрепленное сооружение замка, последний оплот, где жил хозяин замка со своей семьей и ближайшим окружением. Это строение, — он сделал руками легкий жест, — совершенно уникально. Я не знаю, как его можно назвать. Для обычного сторожевого поста оно слишком изысканно и добротно построено, но при этом слишком мало, чтобы его выстроил уважающий себя феодал. Его всегда называли замком за неимением более подходящего названия, так что, я думаю, остановимся на нем.

— Мне наплевать, что ты думаешь! — рявкнул майор. — Меня интересует, что ты знаешь! Историю замка, легенды, с ним связанные, — короче, все!

— Нельзя ли с этим подождать до утра? — спросила Магда. — Отец очень устал и плохо соображает. Может быть, к утру…

— Нет! Мы должны выяснить это немедленно!

Магда перевела взгляд с блондинистого майора на второго офицера, темноволосого и плотного капитана по фамилии Ворманн, все время хранившего молчание. В глазах у обоих было то же выражение, что и у остальных немецких солдат. Теперь она могла его определить. Страх! Этими людьми владел страх. Офицеры и рядовые — все были смертельно напуганы.

— А в связи с чем, собственно, вас это интересует? — спросил отец.

Наконец заговорил капитан Ворманн:

— Профессор Куза, за неделю, что мы здесь находимся, убито восемь человек.

Майор уставился на капитана, но тот невозмутимо продолжал, то ли не замечая недовольства эсэсовца, то ли попросту игнорируя его:

— По одному человеку каждую ночь, кроме вчерашней, когда глотки были вырваны сразу у двух солдат.

Магда молила Бога, чтобы отец своим ответом не привел немцев в ярость. Но старик ни о чем подобном и не помышлял.

— Я далек от политических кругов и не знаю никаких группировок в этих краях. К сожалению, ничем не могу вам помочь.

— Политика здесь ни при чем, — заявил капитан.

— Тогда что же?

Казалось, слова капитана причинили старику боль.

— Мы даже не уверены, что убийца — человек.

Магде показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она увидела, что губы отца слегка приоткрылись, а потом расплылись в улыбке, отчего лицо его теперь напоминало лицо мертвеца.

— Вы верите в потусторонние силы, господа? Только потому, что не можете отыскать убийцу ваших людей и не желаете признать, что румынские партизаны обвели вас вокруг пальца? Если вам действительно нужен мой…

— Заткнись, жид! — громыхнул эсэсовец с неприкрытой яростью, шагнув вперед. — Единственная причина, почему ты здесь, единственная причина, по которой я не приказал расстрелять тебя и твою дочь прямо на месте, — это то, что ты знаток местного фольклора. И твоя жизнь напрямую зависит от того, насколько ты нам будешь полезен. Пока что толку от тебя никакого, и я не уверен, что не напрасно тащил тебя сюда!

Отец сразу перестал улыбаться, взглянул на дочь, потом на майора. Угроза достигла цели.

— Я сделаю все, что смогу, — серьезно сказал он, — но сначала вам придется рассказать мне подробно, что здесь произошло. Возможно, тогда я смогу дать какое-нибудь более реальное объяснение происходящему.

— Надеюсь. Ради спасения собственной жизни.

Капитан Ворманн рассказал о двух рядовых, которые нашли крест, сделанный из золота и серебра, а не из латуни и никеля, выломали его и проникли по лазу в темницу, о вышибленной стене в коридоре, о том, как провалился в подвал пол, о судьбе рядового Лютца и других. Рассказал капитан и о всепоглощающей тьме, которую видел собственными глазами две ночи назад, и, наконец, об эсэсовцах, которые каким-то образом пришли в комнату майора Кэмпффера после того, как им вырвали глотки.

При других обстоятельствах Магда лишь посмеялась бы, услышав нечто подобное. Но атмосфера замка и серьезные, озабоченные лица обоих офицеров придавали истории достоверность. Девушка испугалась, слушая капитана, она вспомнила, что сон о поездке на север видела как раз в ту ночь, когда погиб первый солдат.

Но она не могла сейчас об этом думать, нужно было позаботиться об отце. Она следила за выражением его лица, видела, как постепенно исчезает с него усталость. И к тому моменту, когда капитан Ворманн закончил свой рассказ, отец из старого немощного калеки снова превратился в профессора Теодора Кузу, эксперта, учуявшего сенсационное открытие на своем любимом поприще.

— Наиболее вероятным, — произнес отец, когда капитан замолчал, — является предположение, что нечто было выпущено из темницы в подвале, когда первый солдат проник туда. Насколько мне известно, до этого момента в замке никто никогда не погибал. Я мог бы подумать, что это работа патриотов, — он выделил последнее слово, — если бы не события двух последних ночей. А вот почему погас свет на стене и каким образом могли двигаться трупы, тут я не нахожу разумного объяснения. Поэтому нам, видимо, придется искать объяснение происходящему за пределами реального.

— Именно для этого ты здесь и находишься, жид, — буркнул майор.

— Наиболее простым решением было бы покинуть замок.

— Исключено!

Отец проглотил сказанное.

— Я не верю в существование вампиров, господа.

Магда поймала его быстрый остерегающий взгляд — она-то знала, что это не совсем так.

— По крайней мере, с некоторых пор не верю. Так же как в оборотней или в привидения. Но я всегда считал, что этот замок какой-то странный. Он долго был загадкой. Даже если откинуть необычность архитектуры, все равно остается неизвестным, кто его построил. Его содержат в прекрасном состоянии, и при этом никто не заявляет о своих правах на него. Нигде нет сведений о владельце — я знаю это совершенно точно, потому что потратил годы на то, чтобы узнать, кто его построил и содержит.

— Мы сейчас занимаемся выяснением этого вопроса, — заметил Кэмпффер.

— Вы хотите сказать, что связались со Средиземноморским банком в Цюрихе? Не тратьте зря время, я там уже был. Деньги поступают с трастового счета, открытого в прошлом веке, когда банк был основан. Деньги на содержание замка выплачиваются с процентов по вкладу. А до этого, я полагаю, они поступали с такого же счета в другом банке, возможно, из другой страны… Записи местных корчмарей в течение поколений оставляют желать лучшего. Но все дело в том, что невозможно найти родственников или доверенных лиц тех, кто открыл этот счет и кому должны выплачиваться проценты по нему in perpetuum[2].

Майор Кэмпффер стукнул кулаком по столу.

— Проклятье! На что ты тогда нужен, старик!

— Моя персона — это все, чем вы располагаете, господин майор. Но позвольте мне продолжить: три года назад я написал прошение румынскому правительству — тогда при короле Кароле — с просьбой внести замок в список национальных сокровищ и объявить государственной собственностью. Надеялся, что подобная национализация de facto заставит владельцев объявиться, если они живы. Но мне было отказано. Перевал Дину сочли слишком далеко расположенным и слабодоступным. К тому же, поскольку никакие события румынской истории не были связаны с этим замком, его нельзя официально признать национальным сокровищем. И наконец, и это самое главное, если признать замок национальным сокровищем, то это повлечет за собой использование государственных фондов на его содержание. А зачем тратить государственные деньги, когда частный капитал прекрасно с этим справляется? Такого рода аргументам я ничего противопоставить не мог. И я сдался, господа. Ухудшающееся здоровье вынуждало меня оставаться в Бухаресте. Таким образом, мне пришлось утешиться тем, что, исчерпав все возможные источники, я стал крупнейшим ныне здравствующим авторитетом, знающим об этом замке больше, чем кто бы то ни было. То есть практически ничего.

Магда морщилась от отцовского постоянного «я, я, я». Ведь почти всю работу для него проделала она. Она знала о замке столько же, сколько и он. Но девушка промолчала. Она не должна противоречить отцу; не при посторонних, во всяком случае.

— А что вы можете сказать об этом? — Капитан Ворманн указал на кипу свитков и томов в кожаных переплетах, сваленных в углу.

— Книги? — Отец изумленно поднял брови.

— Мы начали разбирать замок, — пояснил Кэмпффер. — У этой штуки, которую мы ищем, скоро не останется места для укрытия. Мы выставим каждый камень на свет. Где тогда прятаться?

— Неплохая идея, — отец пожал плечами, — при условии, конечно, что вы не выпустите еще что-нибудь похуже.

Такая мысль не приходила майору в голову.

— Но где вы нашли книги? В замке никогда не было библиотеки, а деревенские едва умеют прочесть свое имя.

— В скрытой нише одной из стен во время демонтажа, — объяснил капитан.

Отец повернулся к Магде:

— Пойди посмотри, что там есть.

Магда прошла в угол и опустилась на колени перед кучей книг, счастливая от возможности хоть ненадолго присесть. Единственным сидячим местом в комнате была папина коляска, и никто не предложил ей стул. Она посмотрела на книги, ощутила знакомый запах старой бумаги. Девушка любила и сами книги, и их запах. Их было около дюжины, некоторые частично сгнили. Одна была в виде свитка. Магда медленно склонилась над ними, дав мышцам расслабиться, прежде чем снова выпрямиться, и взяла в руки объемистый том. Заглавие было на английском. «Книга Эйбон». Не может быть! Это, должно быть, какая-то шутка! Она стала быстро перебирать остальные книги, Переводя названия с различных языков, на которых они были написаны, с возрастающим изумлением и беспокойством. Все — подлинники! Она поднялась и отошла назад, чуть не запнувшись в спешке о собственную ногу.

— В чем дело? — спросил отец, взглянув на нее.

— Эти книги! — Она не в силах была скрыть шок и отвращение. — Они не имеют права на существование!

Отец повернулся к столу, где лежало несколько книг.

— Принеси их мне!

Магда взяла две книги. Одна называлась «De Vermis Mysteris» («О таинственных червях») Людвига Принна, вторая — «Культ Гули» графа д’Эрлетта. Обе очень тяжелые. От одного лишь прикосновения к ним по телу Магды пробежали мурашки. Любопытство обоих офицеров было настолько велико, что они тоже подошли к книгам и перетащили их на стол.

Дрожа от охватившего его нетерпения, отец что-то бормотал себе под нос, перед тем как произнести вслух название каждой книги.

— «Некромантские рукописи» в свитках! Перевод дю Норда «Книги Эйбон», «Семь тайных книг Хасана»! А вот «Культ немых» фон Юнца! Эти книги бесценны! Их запрещали и уничтожали на протяжении столетий, их сжигали, а названия их передавались лишь шепотом! В отношении некоторых под сомнение ставился сам факт их существования! И вот они все здесь, возможно, последние уцелевшие экземпляры!

— Пожалуй, их не зря запрещали, папа, — сказала Магда, которой очень не понравился блеск, появившийся в глазах отца.

Находка потрясла ее. Она знала, что в них описывались странные ритуалы и контакты с силами, находящимися за пределами разума и здравого смысла. И то, что они действительно существуют, что они сами и их авторы — не просто мрачный вымысел, не могло не тревожить. Это подрывало все устои.

— Пожалуй, пожалуй, — кивнул отец, даже не глянув на нее. Он стянул зубами кожаные перчатки, надел на указательный палец правой руки поверх матерчатых перчаток резиновый колпачок и, поправив очки, начал перелистывать страницы. — Но тогда были другие времена. А сейчас на дворе двадцатый век, и я не думаю, что в этих книгах есть что-то такое, с чем невозможно справиться.

— А что в них такого ужасного? — поинтересовался Ворманн, придвигая к себе толстый кожаный том с металлическими застежками. Это был «Культ немых». — Посмотрите-ка, здесь на немецком.

Он раскрыл том и, пролистав примерно до середины, начал читать.

Магда хотела было остановить его, но передумала. В конце концов, она этим немцам ничем не обязана. Она видела, как капитан вдруг побледнел, изменился в лице и резко захлопнул книгу.

— Какой же больной, извращенный ум мог сочинить такое?! Это же… Это… — Он не находил слов, чтобы выразить свои эмоции.

— А что вы взяли? — спросил профессор, отрываясь от книги, названия которой еще не произнес вслух. — О, книга фон Юнца… Она была впервые издана частным образом в тысяча восемьсот тридцать девятом году в Дюссельдорфе. Причем очень маленьким тиражом, где-то порядка дюжины экземпляров…

Тут он запнулся.

— Что-нибудь не так? — полюбопытствовал Кэмпффер. Все это время он стоял в стороне, мало интересуясь происходящим.

— Да… Видите ли, замок построен в пятнадцатом веке… Это я знаю совершенно точно. А все эти книги написаны намного раньше, все, кроме книги фон Юнца. Это означает, что где-то в середине прошлого века, может, чуть позже, кто-то привез ее сюда и положил вместе с остальными.

— Не вижу, какой нам прок от этого открытия, — хмыкнул Кэмпффер. — Это не сможет уберечь от смерти ни одного из наших солдат, — тут он ухмыльнулся пришедшей в голову идее, — так же как тебя самого или твою дочку нынче ночью.

— Но это проливает новый свет на всю нашу проблему! Книги, лежащие перед вами, на протяжении веков были прокляты как несущие зло. Я с этим не согласен. Эти книги не несут зло, а только описывают его. Вот эту, которая у меня в руках, боялись особенно сильно. Это «Аль Азиф» в оригинале — на арабском.

— О нет! — ахнула Магда. — Эта книга действительно самая ужасная.

— Да! Я, правда, не очень хорошо разбираюсь в арабском, но вполне в состоянии перевести название и имя поэта, сочинившего ее. — Он перевел взгляд с Магды на Кэмпффера. — И ответ на ваш вопрос вы вполне можете найти на страницах этих книг. Я займусь ими сегодня же. Но сначала я хотел бы взглянуть на трупы.

— Зачем? — На этот раз заговорил капитан Ворманн. Он наконец пришел в себя после знакомства с книгой фон Юнца.

— Я хотел бы посмотреть на раны. Может быть, их смерть имеет отношение к каким-либо древним ритуалам.

— Мы тебя немедленно туда доставим, — согласился майор и вызвал двоих эсэсовцев.

Магде не хотелось идти, ее совершенно не прельщала перспектива смотреть на мертвецов, но она боялась оставаться одна в этой комнате. Поэтому она взялась за ручки коляски и покатила ее к лестнице, ведущей в подвал. Возле самой лестницы эсэсовцы отстранили ее и, следуя приказанию майора, перенесли профессора вместе с креслом вниз по ступенькам. Там было страшно холодно. Магда пожалела, что пошла.

— Что вы можете сказать об этих крестах, профессор? — спросил капитан Ворманн, пока они шли по коридору. Коляску снова катила Магда. — Что они могут означать?

— Не знаю. С ними даже не связана ни одна местная легенда, кроме той, которая гласит, что замок построил один из пап. Но пятнадцатый век был кризисным для Священной Римской империи, а замок расположен в области, которая находилась под постоянной угрозой нападения со стороны оттоманских турок. Поэтому такая теория просто нелепа.

— А турки не могли его построить?

— Невозможно, — покачал головой профессор. — Это совсем не их архитектурный стиль, а кресты вообще далеки от турецкой символики.

— А что это за форма крестов?

Похоже, капитан серьезно интересовался замком, поэтому Магда ответила за отца. Проблемой крестов, весьма интересовавших ее самое, она занималась в течение нескольких лет.

— Этого никто не знает, — сказала девушка. — Мы с отцом перевернули груды литературы по истории христианства, римской истории, славянской истории, но нигде не обнаружили ничего подобного. Если бы мы нашли исторический прецедент, связанный с такой формой креста, это дало бы возможность выдвинуть гипотезу о создателях замка. Но мы не нашли ничего. Кресты уникальны, как и сам замок.

Она хотела продолжить — это отвлекало ее от мыслей о том, что предстояло увидеть в подвале. Но капитан, похоже, не очень-то ее слушал. Может быть, его больше занимал пролом в стене, к которому они подошли, впрочем, Магда чувствовала, что причина в другом — в том, что она женщина. Магда вздохнула и умолкла. Она по опыту знала, что женщину редко принимают всерьез. Похоже, у немецких мужчин много общего с румынскими. Может, вообще все мужчины одинаковы?

— Еще вопрос, профессор, — обратился капитан к отцу. — Как вы думаете, почему в замке совсем нет птиц?

— Честно говоря, я никогда прежде этого не замечал.

Тут Магда подумала, что действительно никогда не видела здесь птиц, но ей не казалось это странным… до настоящего момента.

Обломки возле проломленной стены были аккуратно собраны в кучи. Катя между ними коляску, Магда почувствовала, как повеяло холодом из дырки в полу за стеной, и вытащила из кармана на спинке коляски кожаные перчатки.

— Лучше надень их, — сказала она, остановившись и протягивая их отцу.

— Но на нем уже есть перчатки! — рявкнул Кэмпффер, раздраженный задержкой.

— Его руки очень чувствительны к холоду, — пояснила Магда. — Это связано с его болезнью.

— А что, собственно, это за болезнь? — поинтересовался Ворманн.

— Склеродерма, — ответила Магда.

Недоумение на лицах немцев было вполне естественным. Это название ничего им не говорило.

Уладив вопрос с перчатками, отец пояснил:

— Я сам впервые услышал об этом заболевании, лишь когда мне поставили диагноз. Вообще-то говоря, первые два врача, обследовавшие меня, тоже ошиблись с диагнозом. Ну, я не буду вдаваться в подробности, а если вкратце, то эта болезнь поражает не только руки.

— Но как она действует на ваши руки? — настойчиво продолжал Ворманн.

— При резком падении температуры в пальцах сразу нарушается кровообращение, практически совсем прекращается. Мне сказали, что руки надо беречь, не то разовьется гангрена и придется их ампутировать. Поэтому я и ношу перчатки круглый год, за исключением, может быть, только самого теплого летнего месяца. Не снимаю их даже ночью. — Он огляделся по сторонам. — Ну-с, я готов.

Магда поежилась от холода, идущего снизу из подвала.

— Мне кажется, там слишком холодно для тебя, папа.

— Ну уж ради него мы не станем тащить трупы сюда, — бросил Кэмпффер и махнул рукой солдатам.

Эсэсовцы вновь подхватили коляску вместе с седоком и протащили сквозь пролом. Капитан Ворманн с керосиновой лампой шел впереди. Майор Кэмпффер, тоже с лампой, замыкал цепочку. Магда неохотно двинулась вперед, держась поближе к отцу. Она опасалась, как бы солдаты не оступились на скользких ступеньках и не уронили его, и лишь когда колеса коляски коснулись твердой поверхности пола, вздохнула с облегчением.

Один из эсэсовцев покатил коляску к каким-то восьми предметам, накрытым простынями. Магда осталась у подножия лестницы на маленьком освещенном пятачке. Предстоящее зрелище было не для нее.

Она заметила, что капитан Ворманн чем-то явно смущен: подойдя к загадочным предметам, оказавшимся мертвецами, он наклонился и начал расправлять на них простыни. Этот подвал… Они с отцом облазили весь замок вдоль и поперек за эти годы, но даже не подозревали о существовании еще одного подвала. Магда потерла ладонями локти и плечи, пытаясь согреться. Ну и холод!

Она внимательно огляделась, ища следы крыс. В новом районе Бухареста, куда они вынуждены были переехать, подвалы буквально кишели крысами, чего нельзя было сказать об их прежнем доме возле университета. Магда патологически боялась крыс и понимала, что это смешно, но ничего не могла с собой поделать. Один их вид вызывал омерзение… то, как они двигались, голые, волочащиеся по земле хвосты — Магду просто тошнило от всего этого.

Но, к счастью, здесь их не было. Капитан одну за другой приподнимал простыни так, чтобы была видна голова и шея, и что-то говорил при этом. Но Магда, слава богу, ничего не видела и не слышала.

Наконец мужчины вернулись к лестнице, и она услышала голос отца:

— …Вряд ли эти раны связаны с каким-то ритуалом. За исключением обезглавленного солдата, все остальные умерли от разрыва основных кровеносных сосудов шеи и гортани. Следов зубов, звериных или человеческих, я не обнаружил. Но при этом совершенно очевидно, что раны не нанесены каким-либо острым или режущим предметом. Глотки просто разорваны или даже вырваны, если хотите. Но каким образом, я определить не в состоянии.

«Ну как может отец спокойно рассуждать о таких страшных вещах!» — ужаснулась Магда.

Голос майора Кэмпффера прозвучал уверенно и угрожающе:

— Опять ты умудрился наговорить кучу слов и при этом не сказать абсолютно ничего путного!

— У вас недостаточно материала для работы. Может быть, есть что-нибудь еще?

Майор двинулся наверх, не потрудившись ответить, однако капитан Ворманн, словно вспомнив что-то, щелкнул пальцами и воскликнул:

— Слова! Слова на стене — те самые, написанные кровью на языке, которого никто не понимает!

Глаза профессора мгновенно загорелись.

— Я должен их немедленно увидеть!

Коляску подняли наверх, и Магда снова поплелась в хвосте до выхода во двор. Там она опять взялась за ручки и покатила коляску вслед за немцами к задней стене замка. Вскоре они оказались в конце тупикового коридора перед буро-коричневой надписью на стене.

Буквы были разной толщины и, совершенно очевидно, написаны пальцем. От этой мысли Магда вздрогнула и стала изучать надпись. Она узнала язык и была уверена, что сможет ее перевести, если, конечно, сосредоточится и перестанет думать о том, что автор надписи использовал вместо чернил.

— У вас есть какие-нибудь идеи на этот счет? — спросил Ворманн.

— Да! — кивнул профессор и замолчал, уставившись, как загипнотизированный, на письмена.

— Ну! — нетерпеливо рявкнул Кэмпффер.

Магда понимала, насколько ненавистна этому эсэсовцу зависимость от какого-то еврея, который к тому же еще и медлит с выводами. Только бы отец не вывел из себя немца каким-нибудь неосторожно сказанным словом.

— Здесь написано: «Чужаки, оставьте мой дом!» Это повелительное наклонение, — произнес профессор бесстрастно, как автомат.

Что-то в этой надписи встревожило старика.

Кэмпффер хлопнул рукой по кобуре:

— Ха! Значит, все-таки это убийства по политическим мотивам!

— Возможно. Только, видите ли, это предупреждение или требование — называйте как хотите — написано на безукоризненном старославянском языке. А это — мертвый язык. Такой же мертвый, как латынь. Буквы нисколько не отличаются от тех, что писали в глубокой древности. Это я знаю точно, поскольку видел много подлинных рукописей.

Теперь, когда отец назвал язык, Магда смогла наконец сосредоточиться на словах. И тут поняла, что так встревожило отца.

— Ваш убийца, господа, — продолжал между тем профессор, — либо великий ученый, либо человек, которого пятьсот лет назад заморозили и теперь он проснулся.

Глава 14

— Похоже, мы впустую потратили время, — раздраженно бросил майор Кэмпффер, вышагивая кругами и попыхивая сигаретой.

Все четверо снова находились на нижнем этаже башни.

Стоя в центре комнаты, Магда устало привалилась к спинке коляски. Она чувствовала, что эти двое играют в своего рода перетягивание каната, но не могла понять ни правил этой странной игры, ни замысла игроков. Единственное, в чем она была абсолютно уверена, — от результата этой игры зависела жизнь отца и ее собственная.

— Не согласен. — Капитан Ворманн стоял, прислонившись к стене возле двери, скрестив на груди руки. — Насколько я понимаю, сейчас мы знаем гораздо больше, чем утром. Хоть и маленький, но все-таки прогресс… Сами мы не продвинулись бы ни на йоту.

— Этого недостаточно! — рявкнул Кэмпффер. — Мы не узнали практически ничего!

— Что ж, в таком случае мы должны покинуть замок немедленно, поскольку никаких других доступных источников информации у нас нет.

Кэмпффер промолчал, продолжая нервно курить и мерить шагами комнату.

Профессор, пытаясь привлечь к себе внимание, негромко кашлянул.

— Не лезь, жид! — гаркнул эсэсовец.

— Почему же, давай послушаем. Ведь за этим ты его сюда и приволок, разве нет? — вмешался Ворманн.

Постепенно до Магды дошло, что офицеры враждуют друг с другом. Кажется, и отец это понял и теперь пытался воспользоваться ситуацией.

— Пожалуй, я смогу вам помочь. — Профессор указал на лежавшие на столе книги. — Как я уже сказал, не исключено, что ответ на ваш вопрос можно найти в этих книгах. И если это так, то я единственный, кто — с помощью дочери, конечно, — сможет этот ответ отыскать. Если хотите, я попробую.

Кэмпффер перестал вышагивать и посмотрел на Ворманна.

— Пожалуй, стоит попытаться, — пожал плечами Ворманн. — Во всяком случае, у меня никаких более ценных идей нет. А у тебя?

Кэмпффер бросил окурок на пол и медленно растер носком сапога.

— У тебя ровно три дня, жид, чтобы выдать что-нибудь стоящее.

Он быстрым шагом прошел мимо них и вышел, не потрудившись закрыть за собой дверь.

Ворманн отвалился от стены и тоже направился к двери.

— Я прикажу сержанту выдать вам пару спальных мешков. — Он окинул взглядом хилое тело профессора. — Других постелей у нас нет.

— Ничего, я смогу обойтись и этим, благодарю вас.

— Дрова. Нам понадобятся дрова для камина, — произнесла Магда.

— Здесь ночью не так уж холодно, — покачал головой Ворманн.

— Это нужно для отца. От холода у него могут окоченеть руки, и он не сможет переворачивать страницы.

Ворманн вздохнул.

— Хорошо, скажу сержанту, пусть придумает что-нибудь. Возможно, еще остались какие-нибудь деревяшки.

Прежде чем выйти, он обернулся.

— Позвольте сказать вам обоим вот еще что: майор раздавит вас с такой же легкостью, как только что раздавил окурок. У него свои, довольно веские причины поскорее решить проблему, у меня — свои: я не хочу, чтобы мои люди гибли. Избавьте нас от смертей хотя бы на одну ночь, избавьте от существа, убивающего солдат, покажите, на что вы способны, и я сделаю все возможное, чтобы отправить вас в Бухарест и обеспечить вам безопасность.

— Сделаете? — переспросила Магда, внимательно глядя на капитана. Неужели он действительно хочет дать им надежду? — Может, сделаете. А может, и нет.

Капитан помрачнел и повторил, словно эхо:

— Может, сделаю, а может, и нет.

Приказав доставить дрова в комнаты на первом этаже башни, Ворманн задумался. Вначале ему показалось, что старик и девушка просто несчастные люди. Дочь, прикованная к отцу, и отец, прикованный к инвалидной коляске. Но теперь, узнав ближе, ощущал в них какую-то скрытую силу. Это хорошо. Поскольку обоим нужна стальная броня, чтобы выжить здесь, в этом замке. Если уж сильные вооруженные мужчины не могли себя защитить, как спасутся беззащитная женщина и калека?

Внезапно Ворманн почувствовал на себе чей-то взгляд. Чувство было совершенно отчетливым, хотя источника капитан не знал, и оно не доставило ему удовольствия, особенно здесь, где творилось бог знает что и сильно било по нервам.

Ворманн покосился на ступени, ведущие направо. Никого. Выглянул во двор. Везде горел свет, пара часовых несла службу.

Ощущение, однако, не проходило.

Он направился к лестнице, надеясь стряхнуть наваждение, когда окажется в другом месте. Так оно и случилось. Стоило ему подняться к себе, и все прошло.

Не прошел только страх и сознание неотвратимости очередной смерти ночью.

Майор Кэмпффер, стоя в темном коридоре задней части замка, видел, как Ворманн, задержавшись на миг у входа в башню, начал подниматься по лестнице. Кэмпфферу вдруг очень захотелось последовать за ним — быстро пересечь двор, взбежать на третий этаж и постучать в дверь.

Он просто не мог оставаться один этой ночью. Ступеньки за его спиной вели к его комнатам, тем самым комнатам, куда пришли двое мертвых солдат и рухнули на него. При одной лишь мысли, что надо туда идти, майор холодел от ужаса.

Ворманн единственный, кто мог бы помочь ему в этой ситуации. Не к лицу офицеру искать общества простых солдат и уж тем более идти к евреям.

Нет, только к Ворманну. Он тоже офицер, и они вполне могут составить друг другу компанию. Кэмпффер вышел во двор и решительно направился к башне. Но, сделав несколько шагов, остановился. Да Ворманн не впустит его ни за что. Не говоря уже о том, чтобы посидеть и распить бутылочку шнапса. Ворманн презирает СС и всех, кто связан с партией. Почему? Кэмпффер не мог найти этому объяснение. Ведь Ворманн — чистокровный ариец. Ему нечего опасаться СС. Почему же тогда он их всех так ненавидит?

Кэмпффер повернул обратно. Сблизиться с Ворманном совершенно невозможно. Он слишком туп и узколоб, чтобы понять реалии нового порядка. Он обречен. И лучше держаться от него подальше.

И все же… Кэмпфферу нужно, чтобы этой ночью кто-то был рядом. Но кто?

Майор с опаской медленно поднимался по лестнице: не ждет ли его там очередной кошмар?

Огонь принес в комнату не только тепло. Стало светлей, и этот свет был намного приятней, чем исходивший от единственной, висевшей на потолке лампы.

Магда расстелила для отца спальный мешок рядом с камином, но старик даже не взглянул на него. Впервые за последние годы она видела его столь оживленным. Месяц за месяцем болезнь подтачивала его силы, и большую часть суток он спал.

Но сейчас перед ней был совершенно другой человек. С каким увлечением он просматривал книги! Магда знала, что это ненадолго. Вскоре больное тело потребует отдыха. Он держался на одном энтузиазме, запаса сил у него не было и быть не могло.

Однако ей не хотелось ему мешать. Из-за болезни отец постепенно утратил интерес ко всему и целыми днями бесцельно смотрел в окно. Врачи определили депрессию, естественную в его состоянии, которую снять было невозможно. Он принимал только аспирин, чтобы заглушить боль, и, если был, кодеин. Специально от боли в суставах.

Сколько лет отец был живым трупом! А теперь вот стал проявлять признаки жизни. Магда молча смотрела, как отец раскрыл книгу «О таинственных червях», снял очки и устало потер глаза. А может, все-таки уговорить его оторваться от этих жутких книг и передохнуть?

— Почему ты не все сказал им о своей теории?

— Мм? — Профессор не понял и заморгал. — Какой теории?

— Ты сказал, что не веришь в вампиров, но ведь это не так, верно? Если, конечно, ты не распрощался со своей любимой идеей.

— Нет, я по-прежнему считаю, что существовал настоящий вампир, но только один, — от него и пошел весь румынский фольклор на эту тему. Тому есть множество исторических подтверждений, однако нет прямых доказательств. А без доказательств я не мог опубликовать ни одной статьи. По этой же причине я предпочел ничего об этом не говорить и немцам.

— С какой стати? Они ведь не коллеги-ученые!

— Верно. Но они считают меня образованным и надеются извлечь из этого пользу. Если бы я поделился с ними моими идеями, они сочли бы меня просто полоумным старым евреем. А полоумный старый еврей вряд ли долго проживет в компании нацистов. Согласна?

Магда замотала головой. Разговор принимал нежелательный для нее оборот.

— Ну а все-таки. Считаешь ли ты, что в замке живет…

— Вампир? — Отец слегка передернул плечом. — Кто знает, что такое настоящий вампир? Об этом ходит столько легенд, что никто не отличит правду от лжи — если, конечно, допустить, что в легендах вообще есть хоть крупица правды. И все же неспроста в Трансильвании и Молдавии столько легенд о вампирах. Если покопаться, в любой сказке найдешь долю истины.

Профессор умолк и задумался, только глаза горели на неподвижном лице.

— Уверен, ты и сама знаешь, что здесь творится что-то необычное. Замок был напрямую связан с дьявольщиной, эти книги неопровержимое тому доказательство. И надпись на стене… либо это дело рук сумасшедшего, либо знак того, что мы имеем дело с какой-то нежитью. Нам предстоит это выяснить.

— А ты что думаешь? — настаивала Магда, желая услышать что-нибудь утешительное.

От одной мысли, что нежить действительно существует, по телу побежали мурашки. Никогда девушка не верила подобным россказням и зачастую размышляла, не играет ли отец в своего рода интеллектуальную игру, серьезно рассуждая на эту тему. Но теперь…

— Сейчас я ничего не думаю. Но чувствую, что мы на грани открытия. Ничего конкретного пока сказать не могу… не могу объяснить. Просто чувствую. И ты тоже чувствуешь, я знаю.

Магда молча кивнула. Она чувствовала. О да, она тоже это чувствовала.

Отец снова потер глаза.

— Я не могу больше читать, Магда.

— Тогда давай я помогу тебе лечь.

Стряхнув оцепенение, она шагнула к отцу.

— Пока не хочу. Я слишком взволнован, чтобы уснуть. Лучше сыграй мне что-нибудь.

— Но, папа…

— Ты ведь взяла с собой мандолину, я знаю.

— Папа, ты же знаешь, как действует на тебя моя игра.

— Пожалуйста!

Магда улыбнулась. Она ни в чем не могла ему отказать.

— Ну хорошо.

Перед отъездом она аккуратно упаковала мандолину и сложила в большой чемодан. В общем-то, по привычке. Куда бы она ни ездила, всегда брала с собой мандолину. Музыка и раньше занимала одно из главных мест в ее жизни, а с тех пор как отца уволили из университета, превратилась еще и в основной источник существования. После переезда в крошечную квартирку Магда стала преподавать музыку детям, игру на мандолине — у себя дома, а игру на пианино — у них. Свое пианино они вынуждены были продать при переезде.

Магда села на стул, который принесли в комнату вместе с дровами и спальными мешками, быстро настроила инструмент, подтянув пару струн, ослабевших во время путешествия, и начала играть в цыганской манере, которая позволяла следить одновременно и за ритмом, и за мелодией. Музыка тоже была цыганской, грустная песня о неразделенной любви и разбитом сердце. Закончив второй куплет и начав третий, последний, она глянула на отца.

Профессор сидел, откинувшись назад и закрыв глаза, воображая, будто держит скрипку, скрюченными пальцами левой руки прижимая струны, а правой водя по струнам смычком, насколько позволяли больные суставы. Отец когда-то был хорошим скрипачом, и они частенько играли вдвоем эту мелодию.

Старик плакал. Но слез не было. Глаза и щеки оставались сухими.

— Ох, папа, я не подумала… не надо было играть эту песню.

Магда ругала себя. Знает столько песен, а выбрала именно эту — она напомнила отцу, что он не может больше играть. Магда хотела подойти к отцу и вдруг замерла. В комнате стало темнее.

— Все в порядке, Магда. Приятно было вспомнить, как мы с тобой вместе играли… это лучше, чем если бы я вообще никогда не играл. До сих пор слышу звучание моей скрипки. — Глаза его скрывали стекла очков. — Пожалуйста, продолжай.

Но Магда не шелохнулась. В комнате стало холодней. Откуда этот сквозняк? Она оглянулась. Ей кажется или свет действительно меркнет?

Отец открыл глаза и увидел ее лицо.

— Магда?!

— Огонь гаснет!

Огонь в камине действительно затухал, причем как-то странно — ни шипения угольков, ни дыма, — казалось, пламя заползает назад в головешки. Угасла и лампа на потолке. Наступила темнота, но не обычная, как бывает, когда гаснет свет, а всепоглощающая. Почти осязаемая. Вместе с тьмой по комнате расползался холод. И запах, кислый и едкий дух зла, вызывающий мысли о тлении и разрытых могилах.

— Что происходит?

— Он идет, Магда! Встань рядом со мной!

Магда бросилась к отцу, лихорадочно соображая, где бы его спрятать, и в то же время надеясь на его защиту. Дрожа, Магда вся сжалась, вцепившись в изуродованные руки старика.

— Что же нам делать? — спросила она почему-то шепотом.

— Не знаю. — Отец тоже дрожал.

Тьма все сгущалась, лампочка совсем погасла, лишь головешки тускло светились в камине. Стен уже не было видно — их поглотила чернильная темнота. Только отсвет мерцающих угольков, умирающий островок тепла, давал им надежду.

Они были не одни. В темноте что-то двигалось. Кралось. Что-то нечистое, плотоядное.

Подул ветерок, сначала слабый, как легкий бриз, потом все сильней и сильней, по комнате пронесся ураган, хотя дверь и ставни были плотно закрыты.

Магда пыталась освободиться от сковавшего ее ужаса и отпустила руки отца. Видеть дверь девушка не могла, но помнила, что она находится прямо напротив камина. Несмотря на хлещущие ледяные порывы ветра, она взялась за ручки коляски и начала медленно толкать ее в том направлении, где должна была находиться дверь. Может быть, если удастся выйти во двор, они смогут спастись. Она сама не знала почему, но ей казалось, что оставаться в этой комнате все равно что ждать смерти.

Магде удалось протолкнуть коляску вперед футов на пять от того места, где они стояли, но вдруг коляска остановилась. Девушка запаниковала. Что-то не выпускало их отсюда! Но это не было невидимое препятствие, прочная и неприступная стена. Казалось, кто-то или что-то держит колеса с противоположной стороны, издеваясь над ее отчаянными попытками.

И тут в темноте появилось мертвенно-бледное лицо, оно смотрело ей прямо в глаза. Появилось и сразу исчезло.

Сердце Магды бешено заколотилось, ладони стали липкими от пота и скользили по деревянным ручкам. «Не может быть! Это галлюцинация! Все это нереально…» — твердил ей рассудок, но ощущения говорили обратное. Она взглянула на отца и увидела, что ее собственный страх словно отразился у него на лице.

— Не останавливайся! — закричал он.

— Я не могу сдвинуть коляску!

Он попытался наклониться, чтобы выяснить, что блокирует колеса, но мешали больные суставы. Тогда он повернулся к ней:

— Обратно к камину! Быстро!

Магда изо всех сил потащила коляску на себя и тут почувствовала, как что-то ледяное схватило ее за предплечье.

Она хотела закричать, но из горла вырвался лишь мышиный писк. Ледяная хватка болью отозвалась в плече и в следующий момент — в сердце. Она опустила глаза и увидела схватившую ее повыше локтя руку с длинными толстыми пальцами и ладонью, покрытой до длинных темных ногтей черными вьющимися волосками. Кисть была поглощена тьмой.

Даже сквозь свитер и блузку Магда почувствовала, как омерзительно это прикосновение. Она оглянулась, пытаясь разглядеть мелькнувшее в темноте лицо, однако ничего не увидела и, всхлипывая, старалась высвободиться. Отвращение не позволяло ей дотронуться до державшей ее руки.

Вдруг тьма начала рассеиваться. Бледный овал надвинулся на нее, остановившись в нескольких дюймах. Лицо. Лицо из кошмарного сна.

Высокий лоб, тусклые длинные черные волосы больше походили на дохлых змей, намертво вцепившихся в голову. Мертвенно-бледная кожа, впалые щеки и крючковатый нос. Узкие губы обнажали в улыбке желтые зубы, длинные, почти звериные. Но, увидев глаза, Магда замерла, перестав вырываться и визжать и почти забыв о держащей ее ледяной руке.

Эти глаза… Большие и круглые, холодные и прозрачные, зрачки — как две черные дыры, ведущие в хаос, лежащий за пределами разума, за пределами самой реальности, черные, как ночное небо, не знавшее ни света солнца, ни даже слабого света луны и звезд. Радужная оболочка была почти такой же темной, как и зрачки, и под взглядом Магды все разрасталась и расширялась, превращаясь как бы в двери, сквозь которые ее влекло в мир ужаса и безумия…

Безумие… Оно манило, влекло к себе. Там тихо, там безопасно, там никого нет. Как прекрасно было бы войти в эти двери и погрузиться в эти черные озера… Как прекрасно…

Нет!

Магда отчаянно сопротивлялась этому желанию, пыталась уйти от этих глаз, но… зачем сопротивляться? Жизнь — не что иное, как болезни и несчастья, вечная борьба, в которой человек обречен на вечный проигрыш… Зачем тогда все это? Ведь все твои деяния в конечном итоге не имеют значения… Зачем?

Она чувствовала непреодолимое желание приблизиться к этим глазам, желание, которому не было сил сопротивляться. В них она видела мучительную страсть, но не просто сексуальное вожделение, а жажду обладать всем ее существом, растворить в себе ее «я». Она была близка к тому, чтобы войти в черные двери. Так легко туда войти…

Она все еще пыталась сопротивляться, что-то внутри сдерживало ее, не позволяло сдаться, заставляло идти против течения… Но желание было таким сильным, а она так устала… да и какое это имеет значение…

Какой-то звук… музыка… и в то же время не музыка… звук у нее в мозгу, абсолютно немузыкальный, немелодичный, сводящая с ума какофония, разбивающая жалкие остатки ее воли… Мир вокруг постепенно исчезал, оставались только глаза… только глаза…

Она зашаталась, раскачиваясь на краю вечности…

…И тут услышала голос отца.

Магда уцепилась за него, как за спасательный канат, медленно выползая из пучины безумия. Отец не звал ее, и это был не румынский язык, но она узнала его голос в окружавшем ее хаосе.

Глаза исчезли. Магда была свободна. Рука отпустила ее.

Она стояла задыхаясь, мокрая как мышь, слабая и растерянная, ветер, гулявший по комнате, срывал с нее одежду, платок, мешал дышать. И тут она ужаснулась еще больше, потому что глаза смотрели на отца, а он ведь такой слабый!

Но отец спокойно выдержал этот взгляд. Он снова заговорил на каком-то непонятном ей языке. Она увидела в темноте, как леденящая душу улыбка исчезла с мертвенно-бледного лица и тонкие губы стали еще тоньше, страшные глаза сузились, словно чудовище обдумывало слова отца.

Магда молча смотрела на это лицо, не в силах пошевелиться. Она увидела, как тонкие губы чуть искривились в улыбке.

Затем последовал легкий кивок, почти незаметный. Решение было принято.

Ветер пропал, как и не было. Лицо растворилось во тьме.

Наступила тишина.

Магда с отцом неподвижно глядели друг на друга, по-прежнему находясь в центре комнаты, а тьма и холод тем временем медленно исчезали. В камине с треском вспыхнуло пламя, и Магда рухнула бы на пол от страха, если бы не успела ухватиться за ручку коляски.

— С тобой все в порядке? — спросил отец, глядя мимо нее. Он пытался пошевелить пальцами.

— Да-да, все в порядке. — Она постепенно приходила в себя после пережитых событий. — Что это было? Господи, что это было?!

Отец не слушал.

— Я их не чувствую. Совсем не чувствую.

Он начал стягивать перчатки.

Его жалоба придала Магде сил. Она выпрямилась и покатила коляску к огню, который уже полыхал вовсю. После пережитого Магда все еще чувствовала страшную слабость, но какое это сейчас имело значение? А как же она? Почему она всегда на втором месте? Почему всегда должна быть сильной? Хоть бы потерять сознание, чтобы кто-нибудь о ней позаботился, стал бы за ней ухаживать, помогать… Усилием воли она прогнала эти мысли. Дочь не должна так думать, когда отец нуждается в помощи.

— Вытяни руки, папа! Здесь нет горячей воды, поэтому придется воспользоваться теплом от камина.

При свете огня Магда видела, что руки отца стали мертвенно-белыми, как у этого… этой твари. Кисти напоминали обрубки с жесткой грубой кожей и кривыми ногтями. На подушечке каждого пальца виднелись следы гангрены. Неужели это руки отца? Магда помнила, какими изящными они были, живыми, с длинными ловкими пальцами. Руки ученого. Руки музыканта. Казалось, они жили своей жизнью. А теперь превратились в мумифицированную карикатуру.

Согревать руки надо было постепенно. Дома на этот случай у нее всегда был припасен горшок с горячей водой. Резкое падение температуры вызывало у отца спазм кровеносных сосудов в пальцах. Доктора называли это феноменом Рейно. А поскольку действие никотина было таким же, старику пришлось отказаться от любимых сигар. Если же ткани были слишком долго лишены кислорода, если приступы учащались, начиналась гангрена. До сих пор отцу везло: очаги поражения были незначительными, и с гангреной врачи справлялись. Но так не могло продолжаться вечно.

Она наблюдала, как отец, протянув руки к огню, вращает кистями медленно, насколько позволяют больные суставы. Сейчас отец ничего не чувствует — настолько сильно руки замерзли и одеревенели. Но как только восстановится кровообращение, он ощутит нестерпимую боль, как от ожогов.

— Посмотри, что они с тобой сделали! — гневно вскричала Магда, глядя, как пальцы отца постепенно из белых становятся синими.

Отец вопросительно глянул на нее.

— Бывало и хуже.

— Знаю! Но этого не должно было быть вовсе! Что они пытаются с нами сделать?

— Они?

— Нацисты! Они играют с нами! Экспериментируют над нами! Я не знаю, что здесь произошло на самом деле… Все выглядело весьма реалистично, хотя казалось нереальным. Не могло быть реальным! Они загипнотизировали нас, одурманили наркотиками, играли со светом…

— Все это было на самом деле, Магда, — мягко возразил отец с некоторым изумлением, поскольку не сомневался в том, что в глубине души Магда и сама в это верила, только не хотела признаться. — Все это так же реально, как запрещенные книги. Я знаю…

Он скрипнул зубами — кровообращение восстановилось, и пальцы стали пунцовыми. Изголодавшиеся по кислороду ткани теперь наказывали отца страшной болью, выбрасывая скопившиеся в них токсины. Магде казалось, что она тоже ощущает эту дикую боль, настолько часто ей приходилось видеть отца в таком состоянии.

Когда боль немного утихла, профессор снова заговорил, с придыханием, словно выбрасывая слова:

— Я говорил с ним на старославянском… сказал, что мы не враги… сказал, чтобы он нас оставил в покое… и он ушел.

Он поморщился от боли, затем пристально посмотрел на Магду. Голос его звучал тихо и хрипло:

— Это он, Магда! Я знаю! Это он!

Магда не ответила. Она тоже знала.

Глава 15

Замок

Среда, 30 апреля

06 ч 22 мин

Капитан Ворманн решил бодрствовать всю ночь напролет, но не выдержал. Он сел к окну, выходящему на двор, с «люгером» на коленях, хотя очень сомневался, что девятимиллиметровый парабеллум поможет при встрече с тем существом, которое обитало в замке. Однако бессонные ночи, компенсированные лишь кратким дневным сном, подточили силы, и он уснул.

Внезапно капитан проснулся, как от толчка, и не сразу сообразил, где находится. На мгновение ему показалось, что он в Ратенау и сейчас Хельга внизу готовит на кухне яичницу с колбасой, а мальчики уже давно встали и пошли доить коров. Но это был всего лишь сон.

Увидев, что небо светлеет, Ворманн вскочил со стула. Очередная ночь миновала, а он жив. Он пережил еще одну ночь. Однако радость была недолгой. Значит, умер кто-то другой. Где-то на территории замка лежит окровавленный труп, и теперь остается лишь его найти.

Засунув «люгер» в кобуру, он вышел из комнаты. Все тихо. Ворманн сбежал вниз по лестнице, потирая на бегу глаза и похлопывая себя по пухлым щекам, чтобы окончательно проснуться. Едва он спустился на первый этаж, как открылась дверь в комнату, где находились евреи, и в коридор вышла девушка.

Капитана она не замечала. С озабоченным лицом она несла куда-то металлический горшок. В глубокой задумчивости прошла мимо капитана во двор и свернула к подвалу. Ворманн сперва насторожился, но тут же сообразил, что в подвале стоят цистерны со свежей водой и девушка, уже бывавшая здесь не раз, это знает.

Ворманн вышел во двор и стал наблюдать за ней. Было что-то эфемерное в этом зрелище: девушка, освещенная солнцем, идет по вымощенному булыжником двору, окруженному мрачными серыми стенами, со множеством металлических крестов, а над ее свежими следами клубится легкий туман. Похоже на сон… Интересно, а ведь под всеми ее одеждами скрыта неплохая фигурка… Изящная и естественная походка с плавно покачивающимися бедрами ему тоже понравилась. И мордашка вполне симпатичная, особенно хороши громадные карие глаза… Если бы она сняла косынку и распустила волосы, то была бы просто красавицей.

В другое время и при других обстоятельствах ей пришлось бы туго в подобном окружении — пять взводов солдат, изголодавшихся по женскому телу. Но им сейчас не до нее: они боятся темноты и смерти.

Ворманн собрался было пойти за девушкой следом, чтобы убедиться, что ей действительно ничего не нужно, кроме свежей воды, но увидел, что к нему мчится сержант Остер.

— Капитан, капитан!

Ворманн вздохнул и приготовился выслушать новости.

— Ну, кого на сей раз мы потеряли?

— Никого! — Сержант помахал списком личного состава. — Я поименно проверил — все живы-здоровы!

Ворманн не спешил радоваться — он уже обжегся на этом недавно, но в душе у него все же затеплилась надежда.

— Вы уверены? Это точно?

— Так точно! Я проверил всех, кроме господина майора. И евреев.

Ворманн невольно взглянул на окно Кэмпффера. Неужели?..

— Я решил проверить офицеров в конце, — извиняющимся тоном пояснил Остер.

Ворманн кивнул. Он почти не слушал сержанта. Неужели? Неужели жертвой этой ночи стал Эрих Кэмпффер? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ворманн никогда не думал, что способен так возненавидеть другое человеческое существо, как он возненавидел Кэмпффера за последние два с половиной дня.

Со смутным чувством тревожного ожидания Ворманн неохотно двинулся к резиденции эсэсовца. Если Кэмпффер действительно мертв, мир станет лучше и чище. А он, Ворманн, как старший по чину после Кэмпффера, уже к полудню уведет отсюда своих людей. Эсэсовцы могут либо идти с ним, либо оставаться здесь и умирать, дожидаясь прибытия нового офицера СС. Но он ни секунды не сомневался, что они тоже охотно уедут.

Если же, паче чаяния, Кэмпффер остался жив, то и это обстоятельство имеет свою положительную сторону: впервые с момента их приезда сюда это будет ночь без смертей. Отлично! Сей факт сильно поднимет моральный дух людей. И возможно, появится крошечная надежда покончить с этим нависшим над ними проклятием.

Ворманн шел через двор, сержант топал следом за ним.

— Вы считаете, это евреи сделали? — спросил Остер.

— Что сделали? — нахмурился Ворманн.

— Ну, что этой ночью никто не умер…

Ворманн остановился и уставился в стену между головой Остера и окном Кэмпффера. Похоже, Остер не сомневался, что штурмбаннфюрер жив.

— Что вы говорите, сержант? Каким образом они могли это сделать?

Остер моргнул.

— Не знаю… Но люди в это верят… Во всяком случае, мои, то есть, я хотел сказать, наши солдаты в это верят. Ведь, в конце концов, до их появления здесь мы каждую ночь теряли кого-то. Может быть, они что-то нашли в тех книгах, которые мы откопали?

— Может быть. — Ворманн открыл дверь в задней секции замка и взбежал на второй этаж.

Интригующе, но маловероятно. Старый еврей с дочкой вряд ли могли так быстро что-нибудь обнаружить. Старый еврей… Похоже, я начинаю излагать, как Кэмпффер, подумал Ворманн. Вот ужас!

Подходя к комнате Кэмпффера, Ворманн дышал как паровоз. «Слишком много ем и мало двигаюсь», — вновь повторил про себя капитан. Он было потянулся к ручке, как дверь распахнулась и на пороге возник Кэмпффер собственной персоной.

— А, Клаус! — произнес он с притворной радостью. — Мне послышалось, что сюда кто-то идет.

Кэмпффер поправил черную офицерскую портупею на груди и кобуру на бедре. Убедившись, что все в ажуре, он вышел в коридор.

— Как приятно видеть тебя в добром здравии, — сказал Ворманн.

Кэмпффер, пораженный столь явной ложью, остро глянул на капитана, потом на Остера.

— Ну, сержант, кто на этот раз?

— Простите, не понял, господин майор?

— Погиб! Кто погиб этой ночью? Кто-нибудь из моих или из ваших? Я хочу, чтобы еврея с дочкой повели к трупу и чтобы они…

— Извините, господин майор, но этой ночью никто не погиб.

Брови Кэмпффера изумленно взлетели вверх, и он повернулся к Ворманну.

— Никто? Это правда?

— Раз сержант говорит, значит, правда.

— Выходит, нам удалось! — Кэмпффер стукнул кулаком по ладони, его распирало от гордости, при этом он стал выше на целый дюйм. — Нам удалось!

— Нам? Не будете ли, дорогой майор, столь любезны объяснить — что именно «нам» удалось?

— Как! Ночь прошла, и никто не погиб! Я же говорил — если мы продержимся, нам удастся одолеть эту тварь!

— Допустим, мы продержались. — Ворманн тщательно подбирал слова. — Но не скажете ли, каким образом? Точнее, что именно защитило нас? Я должен знать точно, и тогда, отдавая приказы, смогу обеспечить повторение этого чуда будущей ночью.

Весь восторг и самолюбование Кэмпффера испарились так же внезапно, как и возникли.

— Пошли навестим этого жида, — буркнул он и, оттолкнув Остера и Ворманна, быстро направился к лестнице.

— Я думал, вы сразу сообразите, — заметил Ворманн, неторопливо следуя за эсэсовцем.

Едва они спустились во двор, как Ворманн услышал женский крик, доносящийся из подвала. Слов разобрать он не мог, но было ясно, что девушка зовет на помощь. Крик стал пронзительней и громче. В нем звучали страх и гнев.

Ворманн кинулся ко входу в подвал. Там, внизу, он увидел дочь профессора — Ворманн вспомнил, что ее зовут Магда, — зажатую в угол между лестницей и стеной. Ее одежда была спущена с плеча, обнажая белую круглую грудь, которую тискал эсэсовец, в то время как девушка яростно колотила его ногами и кулаками, пытаясь вырваться.

На мгновение оторопев при виде этой сцены, Ворманн в следующий миг уже слетел вниз по ступенькам. Солдат, поглощенный своим занятием, даже не услышал его приближения. Стиснув зубы, Ворманн изо всех сил двинул эсэсовца ногой в бок. Это было приятно — дать пинка одному из этих подонков. Но этим Ворманн и ограничился, хотя и с большим трудом.

Эсэсовец взвыл от боли и развернулся, готовый дать сдачи. Но, даже увидев, что перед ним офицер, все еще колебался — связываться с ним или нет.

Ворманну на какой-то момент даже захотелось, чтобы солдат полез в драку, он уже готов был выхватить свой «люгер». Капитан никогда бы не подумал прежде, что сможет застрелить немецкого солдата, но что-то побуждало капитана сделать это, выместить на нем всю свою злость за то, что нацисты сделали с фатерландом, с армией и карьерой самого Ворманна.

Солдат опомнился и замер по стойке «смирно». Ворманн почувствовал, как уходит охватившее его напряжение.

Что с ним творится? Прежде ненависть была ему чужда. Он убивал людей в сражениях, на расстоянии и в рукопашной, но без ненависти. Это было непривычное, выбивающее из колеи чувство, как будто в доме поселился нежеланный гость, от которого никак нельзя избавиться.

Пока солдат приводил в порядок форму, Ворманн смотрел на девушку. Магда уже оправила на себе одежду и поднялась на ноги. Вдруг она шагнула к эсэсовцу и отвесила ему такую оплеуху, что у того мотнулась голова. От неожиданности солдат отступил, споткнулся о ступеньку и не упал лишь потому, что уперся рукой о стену.

Магда сказала что-то по-румынски, причем выражение ее лица и интонация не оставляли сомнений в смысле сказанного. Гордо подняв голову, она прошествовала мимо Ворманна, прихватив по дороге горшок с водой.

Ворманну потребовалась вся его прусская сдержанность, чтобы не зааплодировать. Вместо этого он повернулся к солдату, который разрывался между необходимостью стоять «смирно» в присутствии офицера и желанием разобраться с девушкой.

Девушкой… Почему он называет ее девушкой? Она лет на двенадцать моложе его самого и лет на десять, как минимум, старше сына, Курта, а его он считает взрослым мужчиной. Возможно, из-за того, что в ней есть какая-то нетронутая свежесть, невинность. Что-то, что просто необходимо сохранить как драгоценность. Защитить.

— Ваше имя, рядовой?

— Рядовой Лееб, спецподразделение, господин капитан.

— Для вас в порядке вещей — насиловать женщин, будучи в карауле?

Ответа не последовало.

— То, что я сейчас наблюдал, входит в ваши обязанности здесь, в подвале?

— Она всего лишь еврейка, господин капитан.

Он произнес это таким тоном, словно считал, что сам по себе этот факт позволял ему сделать с девушкой все, что угодно.

— Вы не ответили на вопрос, рядовой! — Ярость Ворманна подходила к точке кипения. — Является ли изнасилование вашей служебной обязанностью?

— Никак нет! — На сей раз ответ прозвучал лаконично, хоть и с вызовом.

Ворманн приблизился к солдату и сдернул автомат с его плеча.

— Вы будете наказаны, рядовой…

— Но я…

Ворманн отметил, что солдат обращается не к нему, а к кому-то, стоящему позади него. Не было необходимости оборачиваться, Ворманн и так знал, кто это, и, не прерываясь, закончил:

— …за то, что оставили свой пост. Сержант Остер назначит вам дисциплинарное наказание… — Ворманн сделал паузу, поглядев в глаза стоявшего наверху Кэмпффера. — Если, конечно, у господина майора нет для вас какого-нибудь особого наказания.

В принципе, Кэмпффер был вправе вмешаться, поскольку каждая группа солдат подчинялась своему командиру и Кэмпффер находился здесь по распоряжению командования. К тому же формально он был старшим по званию. Но в данной ситуации майор ничего поделать не мог. Отпустить рядового Лееба безнаказанным означало простить солдату, что он оставил без приказа пост. Ни один офицер не мог допустить подобного. Кэмпффер оказался в ловушке. Ворманн все прекрасно понимал и собирался извлечь из этого максимальную выгоду.

— Заберите его, сержант, — строго сказал майор. — Я разберусь с ним позже.

Ворманн передал «шмайссер» Остеру, который повел сникшего эсэсовца вверх по лестнице.

— На будущее, — злобно прошипел Кэмпффер, когда сержант с солдатом отошли за пределы слышимости, — я запрещаю вам читать мораль и отдавать приказы моим подчиненным! Они находятся в моем распоряжении, а не в вашем!

Ворманн медленно поднялся наверх. Подойдя вплотную к майору, он яростно бросил ему прямо в лицо:

— Тогда потрудитесь держать своих вонючих псов на цепи!

Майор побледнел при виде такой вспышки нескрываемой ненависти.

— Слушайте, господин офицер СС, — продолжал Ворманн, выплескивая всю свою злость и отвращение, — и слушайте внимательно. Я уж и не знаю, как сказать, чтобы до вас наконец дошло. К разумным словам у вас прямо-таки железный иммунитет. Поэтому на сей раз я попытаюсь обратиться к вашему инстинкту самосохранения — а нам с вами известно, насколько сильно он у вас развит. Вдумайтесь: этой ночью никто не погиб. А единственное отличие этой ночи от всех предыдущих в том, что в замке появились эти двое евреев из Бухареста. Здесь должна быть взаимосвязь. В любом случае, хотя бы потому, что появился шанс, что они смогут найти объяснение происходящим здесь убийствам и способ прекратить их, вы должны держать своих скотов подальше от них!

Чувствуя, что может не совладать с собой и дать Кэмпфферу пинка для ускорения мыслительного процесса, если немедленно не уйдет, Ворманн, не дожидаясь ответа, повернулся и пошел к сторожевой башне. Пройдя несколько шагов, он услышал, что Кэмпффер медленно бредет следом. Капитан подошел к комнате на первом этаже, постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Вежливость, конечно, хорошо, но он собирался поддерживать непререкаемость авторитета своей власти в глазах этих двух гражданских.

Профессор едва удостоил взглядом вошедших офицеров. Он сидел в своей коляске перед столом, заваленным книгами, и потягивал воду из оловянной кружки. Складывалось впечатление, что он не двигался с места и всю ночь просидел в той же позе, в какой его оставили вчера вечером. Ворманн подумал, а двигался ли за ночь старик вообще. Капитан взглянул на кипу книг и отвел глаза. Он вспомнил прочитанный им вчера отрывок в одной из них… о подготовке к жертвоприношению какому-то божеству, чье имя состояло из непроизносимого сочетания согласных. Его передернуло от воспоминания о том, что должно было быть принесено в жертву и как эту жертву подготавливали. Как можно спокойно читать такие вещи — и чтобы при этом не выворачивало наизнанку…

Он оглядел комнату. Девушки видно не было. Вероятно, она сидела в соседней комнате. Помещение казалось меньше, чем двумя этажами выше, где жил он сам. Возможно, из-за сваленных книг и багажа…

— Хотелось бы знать, будет ли повторяться сегодняшний инцидент постоянно, как только мы попытаемся раздобыть питьевой воды? — холодно поинтересовался старик. Лицо его походило на восковую маску. — Будут ли ваши солдаты нападать на мою дочь каждый раз, когда ей понадобится выйти из комнаты?

— Мы с этим уже разобрались, — быстро ответил Ворманн. — Солдат будет наказан. — Он выразительно посмотрел на Кэмпффера, вышагивающего в противоположном конце комнаты. — Могу вас уверить, подобное впредь не повторится.

— Надеюсь, — сказал Куза. — В этих книгах довольно трудно найти что-либо и в более благоприятных условиях. Но работать под угрозой физической расправы… разум восстает и отказывается.

— Лучше пусть не отказывается, жид! — рявкнул Кэмпффер. — Лучше пусть повинуется!

— Мне трудно сосредоточиться, если я вынужден все время опасаться за дочь. По-моему, это вполне понятно.

Ворманн чувствовал, что профессор явно чего-то хочет, причем от него, но никак не мог понять, чего именно.

— Боюсь, с этим ничего не поделаешь, — сочувственно сказал он старику. — Ваша дочь — единственная женщина на военной базе. Мне подобное положение вещей нравится не больше, чем вам. Женщине здесь не место. Хотя… — Ему вдруг пришла в голову отличная мысль, и он повернулся к Кэмпфферу. — Мы можем поселить ее в корчме. Она возьмет с собой пару книг, изучит, а потом обсудит с профессором.

— Исключено! — отрезал Кэмпффер. — Она останется здесь, под нашим присмотром.

Он подошел к сидевшему у стола Кузе.

— А теперь говори, что тебе удалось выудить в этих книгах, отчего прошлую ночь все остались в живых?

— Не понимаю вас…

— Нынче ночью никто не погиб, — пояснил Ворманн.

Ему хотелось увидеть реакцию старика, но на его высохшем, почти мумифицированном лице невозможно было что-либо прочесть. Хотя Ворманну показалось, что веки профессора слегка дрогнули, будто от удивления.

— Магда! — крикнул старик. — Иди сюда!

Дверь в заднюю комнату распахнулась, и девушка вышла. Она уже успела переодеться и как будто пришла в себя после приключения в подвале, но Ворманн заметил, что руки у нее все еще дрожат.

— Да, папа?

— Этой ночью никто не умер! — воскликнул профессор. — Должно быть, сработало одно из заклинаний!

— Значит, все живы? — В глазах девушки мелькнула растерянность, но было в них и что-то другое — мимолетное выражение ужаса при воспоминании о прошлой ночи. Но тут она встретилась взглядом с отцом, заметила его легкий кивок и, видимо, поняла, что он имел в виду. — Чудесно! Интересно, какое именно заклинание сработало?

— Заклинание? — Еще в прошлый понедельник Ворманн лишь посмеялся бы над подобной чепухой.

Все это смахивало на чародейство и черную магию. Но теперь капитан был готов поверить во что угодно, лишь бы и на следующее утро все остались живы. Во что угодно…

— Дай мне посмотреть это заклинание, — потребовал Кэмпффер с загоревшимися глазами.

— Пожалуйста. — Куза протянул ему увесистый том. — Это «О таинственных червях» Людвига Принна. На латинском. — Профессор глянул на эсэсовца. — Вы знаете латынь, майор?

В ответ Кэмпффер лишь скрипнул зубами.

— Стыдно, — сказал старик. — Ну что ж, тогда я вам переведу…

— А ведь ты мне врешь, жид, верно? — Голос Кэмпффера звучал подозрительно мягко.

Но Кузу было не так уж легко напугать, и Ворманн восхитился его мужеством.

— Ответ лежит здесь! — воскликнул профессор, указывая на книги. — Прошлой ночью вы могли убедиться в этом. Я пока не знаю, что за существо обитает в замке, но через некоторое время выясню это, конечно, если мне дадут спокойно работать и не будут мешать. А теперь всего хорошего, господа!

Он поправил очки и решительно придвинул к себе очередной том. Ворманн ухмыльнулся про себя, глядя, как Кэмпффер бесится от бессилия, и, прежде чем тот успел ляпнуть очередную глупость, быстро заговорил:

— Полагаю, сейчас самое лучшее оставить профессора в покое и предоставить ему возможность заняться тем, ради чего он, собственно, сюда и приехал. Не так ли, майор?

Кэмпффер в ярости заложил руки за спину и молча вышел. Ворманн внимательно посмотрел на профессора, затем на его дочь. Они явно что-то скрывают, эти двое. Что-то, касающееся самого замка либо этой смертоносной твари, бродящей ночами по коридорам. Точно Ворманн определить не мог. Да и на данный момент это не имело значения. До тех пор пока его люди живы, пусть тешатся на здоровье своим секретом. Он не очень-то интересовал Ворманна. Но если убийства возобновятся, он потребует полного отчета.

Профессор Куза отложил книгу, как только за капитаном закрылась дверь, и начал растирать пальцы один за другим.

По утрам ему было особенно плохо. Но больше всего болели руки. Каждая косточка, каждый сустав хрустели и ныли, протестуя при малейшем движении. И не только руки, но все суставы вообще. Подъем с кровати и посадка в инвалидное кресло каждый раз стоили ему нестерпимой боли в пояснице, коленях, локтях, плечах и запястьях. И только к полудню, после приема двух доз аспирина и при наличии кодеина, боль становилась более-менее терпимой. Иногда старику казалось, что в теле его не осталось плоти и крови и теперь оно словно механическая игрушка, забытая под дождем и безнадежно заржавевшая.

Вечно пересохший рот также доставлял массу неприятностей. Врачи сказали, что «для больных склеродермой характерно значительное сокращение секреции слюнных желез». Они говорили об этом спокойным деловым тоном, но жить с языком, больше похожим на кусок гипса, совсем невесело. И профессор вынужден был часто пить воду, иначе голос его скрипел, как песок под ногами.

Но каждый глоток тоже был сущей мукой. Вода с трудом проходила в глотку. А о пище и говорить не приходится. Приходилось пережевывать каждый кусок до боли в челюстях, чтобы он благополучно добрался до желудка, не застряв по дороге.

Не жизнь, а каторга. Кузе зачастую приходила мысль покончить со всем этим, но таких попыток он ни разу не предпринял. То ли потому, что не хватало мужества, то ли, наоборот, хватало мужества жить на предложенных условиях. Он и сам толком не мог понять.

— С тобой все в порядке, папа?

Профессор посмотрел на дочь. Она стояла возле камина, скрестив руки и вся дрожа. Но не от холода. Он понимал, что ночной визит для нее не прошел бесследно и она практически не спала. Впрочем, он тоже. А потом еще этот эсэсовец, который напал на нее в нескольких шагах от их комнаты.

Дикари! Чего бы он не отдал, чтобы увидеть их всех мертвыми — не только этих, в замке, но каждого вонючего нациста, покинувшего пределы своей страны! Да и в самой Германии тоже! Так хотелось найти способ уничтожить их всех до того, как они уничтожат его. Но что он мог? Старый ученый-калека, с виду глубокий старик, не способный даже защитить собственную дочь, что мог он сделать?

Ничего. Ему хотелось кричать, ломать, рушить стены подобно Самсону. А еще ему хотелось плакать. В последнее время он часто плакал, несмотря на то что не было слез. Мужчине не к лицу плакать. Но какой он теперь мужчина!

— Со мной все в порядке, Магда. Не хуже и не лучше — как обычно. А вот за тебя я волнуюсь. Тебе здесь не место. Любой женщине здесь не место.

Она вздохнула:

— Знаю. Но мы не можем отсюда уйти без их разрешения.

— Ты всегда была преданной дочкой, — проникновенным тоном сказал профессор.

Магда действительно была любящей и преданной дочерью. Сильный характер не мешал ей повиноваться воле отца. Он не знал, чем заслужил такую прекрасную дочь.

— Я имел в виду не нас, а только тебя. Я хочу, чтобы с наступлением темноты ты покинула замок.

— Я плохой скалолаз, папа, — слабо улыбнулась Магда. — И мне как-то не хочется соблазнять часового у ворот. К тому же я не знаю, как это делается.

— Выход отсюда прямо у нас под ногами. Помнишь?

Магда широко раскрыла глаза:

— Ой, совсем забыла об этом!

— Как ты могла? Ведь это твоя находка.

Это случилось во время их последнего приезда в замок. Профессор тогда еще мог передвигаться, правда, не без помощи костылей. Но спускаться вниз он уже был не в состоянии и послал Магду в ров поискать какие-нибудь надписи на камнях кладки или еще что-то, что могло бы навести на след строителей замка. Никаких надписей она не нашла, зато обнаружила большой плоский камень у подножия башни, который начал медленно поворачиваться, когда она на него оперлась. Он ничем не выделялся среди других, но изнутри был на петлях. И при свете солнца девушке удалось разглядеть ступеньки, уходящие вверх.

Несмотря на протесты отца, Магда сумела настоять на своем и исследовать нижнюю часть башни в надежде найти какие-нибудь старые записи. Однако она обнаружила лишь множество крутых ступенек, заканчивающихся тупиком. Но так казалось только на первый взгляд. На самом деле неглубокая ниша в конце тупика находилась как раз в той стене, которая разделяла комнаты, отведенные для них немцами. И в этой стене Магда нашла такой же камень, как внизу, похожий на все остальные, но поворачивающийся внутрь и открывающий ход из большой комнаты. Таким образом, из нижней части башни можно было тайком покинуть замок или проникнуть в него.

Тогда Куза не обратил особого внимания на эту лестницу — в любом замке есть потайные ходы. Но теперь это был путь к свободе для Магды.

— Ты уйдешь через этот ход, как только стемнеет. Из ущелья направишься на восток. Доберешься до Дуная, по нему — до Черного моря, а оттуда — в Турцию или…

— Без тебя?

— Разумеется!

— Забудь об этом, папа! Я останусь с тобой.

— Магда, я, как отец, приказываю тебе, и ты должна повиноваться!

— И не думай! Я не брошу тебя. Я себе этого потом никогда не прощу! Как ты не понимаешь!

Профессор был глубоко тронут ее словами, но не подал виду. Было ясно, что командирский тон на этот раз не поможет. И тогда он решил сменить его на умоляющий. За многие годы он научился подбирать к сердцу дочери ключи. Тем или иным способом, не мытьем, так катаньем, он всегда добивался своего. Иногда он презирал себя за то, что так беззастенчиво ломает ей жизнь, но она была его дочерью, а он — ее отцом. И он нуждался в ней. И вот теперь, когда ей необходимо освободиться от него и спастись самой, она отказывается.

— Пожалуйста, Магда. Сделай последнее одолжение умирающему старику, который сможет с улыбкой сойти в могилу, зная, что ты в безопасности и нацисты тебя не найдут.

— А я, значит, должна жить с сознанием того, что бросила тебя одного им на растерзание? Ни за что!

— Пожалуйста, послушай меня! Возьми с собой книгу «Аль Азиф». Она громоздкая, я знаю, но, по всей вероятности, это единственный уцелевший экземпляр. В любой стране мира тебе дадут за нее большие деньги, и ты сможешь безбедно прожить всю жизнь.

— Нет, папа!

Такого решительного тона профессор не слышал из уст дочери никогда.

Магда повернулась и вышла в другую комнату, прикрыв за собой дверь.

«Уж слишком хорошо я ее воспитал, — думал профессор. — Настолько сильно сумел привязать к себе, что теперь мне не оттолкнуть ее даже ради ее же собственного блага. Не поэтому ли она так и не вышла замуж? Из-за меня…»

Куза потер глаза руками в матерчатых перчатках, вспоминая прошедшие годы. Магда рано стала предметом мужского внимания. Что-то в ней привлекало самых разных мужчин, причем каждого что-то свое. Ни один не оставался равнодушным… Она давным-давно вышла бы замуж и имела кучу детей, а он — внуков, если бы одиннадцать лет назад внезапно не умерла ее мать. Магда, которой тогда исполнилось только двадцать, как-то сразу изменилась, став для него компаньонкой, секретарем, помощником, а потом и сиделкой. Мужчины вскоре почувствовали ее отчужденность. Магда воздвигала вокруг себя стену, сквозь которую мог пробиться только Куза. Для прочих девушка оставалась недоступной.

Однако сейчас пришло время думать о другом. Магду ждет весьма короткое будущее, если она не уберется из замка. И еще этот ночной визит. Куза был уверен, что страшное существо явится снова, и хотел избавить Магду от этого кошмара. Леденящий душу страх охватывал профессора, стоило ему вспомнить взгляд этого существа. Плотоядный. Алчущий… Пусть Магда уйдет отсюда как можно дальше.

Но больше всего профессор хотел остаться один на один с загадочным существом. Надо прожить не одну жизнь, чтобы дождаться такого. Встретиться лицом к лицу с мифом, существом, которым на протяжении столетий пугали детей! Да и взрослых тоже! Документально подтвердить его существование! Он должен заставить это существо говорить. Должен выяснить, в каких легендах есть правда, а в каких — нет!

При одной лишь мысли о предстоящей встрече сердце начинало бешено колотиться. Как ни странно, Куза не испытывал особого страха перед этим существом. Он знал его язык и даже смог объясниться с ним прошлой ночью. Существо исчезло, не причинив им вреда. Профессор чувствовал, что они могут найти точки соприкосновения, могут общаться. Конечно, он не собирался причинять этому существу вред или мешать ему убивать нацистов.

Профессор посмотрел на заваленный книгами стол. Ничего, что представляло бы угрозу для ночного посетителя, в старых записях нет, профессор в этом уверен. А запрету книги подверглись лишь потому, что вызывали отвращение. Но в игре, затеянной им с двумя враждующими между собой немецкими офицерами, они могли сослужить хорошую службу. Он останется в замке до тех пор, пока не узнает все, что можно, о таинственном существе. А потом пусть немцы делают с ним, профессором, что хотят.

Но Магда… Пока Магда не будет в безопасности, он не сможет думать ни о чем другом. Добровольно она не уйдет… ну а если ее просто выставят? Для этого, кажется, можно использовать капитана Ворманна. Ему, похоже, тоже не по душе присутствие женщины в военном гарнизоне. Да, и если его каким-то образом спровоцировать…

Куза презирал себя за свои намерения, но выбора не было.

— Магда! — позвал он. — Магда!

Она приоткрыла дверь:

— Надеюсь, ты не собираешься снова уговаривать меня уйти из замка, потому что…

— Нет, не из замка, а всего лишь из комнаты. Я голоден, а немцы сказали, что будут кормить нас со своей кухни.

— Они принесли нам поесть?

— Нет. И вряд ли принесут. Тебе придется сходить самой.

Магда ушам своим не поверила.

— Идти через двор?! Ты хочешь, чтобы я вышла отсюда после того, что случилось утром?

— Я уверен, ничего подобного больше не произойдет. — Ему было противно лгать ей, но иного пути не было. — Офицеры предупредили своих солдат. И к тому же это не темная подвальная лестница. Ты будешь на открытом месте.

— Но они так смотрят на меня…

— Все равно нужно поесть.

Наступила пауза. Дочь молча смотрела на него, затем кивнула:

— Да, конечно.

Она застегнула кофту на все пуговицы и, не говоря ни слова, вышла из комнаты.

Куза ощутил комок в горле, когда за ней закрылась дверь. Она такая храбрая и верит ему… А он ее предал. И в то же время спас. Есть ему не хотелось, но он умышленно послал ее за едой, зная, что может произойти.

Глава 16

Дельта Дуная, Восточная Румыния

Среда, 30 апреля

10 ч 35 мин

Снова на горизонте показалась земля.

Бесконечные шестнадцать часов, когда каждый час казался вечностью, подходили к концу. Рыжий стоял на носу потрепанного бурей суденышка и смотрел в сторону берега. Они спокойно прошли по Черному морю, лодка двигалась на хорошей скорости, но недостаточно быстро для того, кто спешил к своей цели. Хорошо еще, что встретившиеся им два патрульных катера — один русский, другой румынский — не остановили их. Проверка могла обернуться для рыжего катастрофой.

Прямо по носу лежала дельта Дуная, который множеством протоков вливался здесь в Черное море. Болотистый и заросший зеленью берег был усыпан бесчисленными бухточками. Высадиться здесь несложно, а вот пройти через трясину до берега, возможно, проблема. И времени совсем нет!

Придется искать другой путь.

Рыжий оглянулся на старого турка, сидевшего у руля, затем стал снова смотреть в сторону дельты. Плоскодонка имела высокую посадку и могла легко пройти дальше по реке — ей вполне хватило бы четырех футов глубины. Значит, на ней можно пройти по одному из протоков вверх к основному руслу, а оттуда подняться выше, скажем, до плеса восточней Галаца. Придется, конечно, идти против течения, но все равно это значительно быстрей, чем тащиться пешком несколько миль через трясину.

Он сунул руку в пояс с деньгами и достал две золотые мексиканские монеты по пятьдесят песо. Обе они весили около двух с половиной золотых унций. Опять повернувшись к старику, рыжий показал ему монеты и сказал по-турецки:

— Кямиль! Получишь еще две монеты, если подбросишь меня вверх по течению!

Рыбак молча уставился на монеты, закусив нижнюю губу. Он получил от своего пассажира уже столько золота, что стал самым богатым человеком в деревне. На какое-то время, во всяком случае. Но ничто не вечно, и скоро ему снова придется выйти в море и забрасывать сети. Так что две монеты совсем не лишние. Кто знает, сколько еще дней потребуется провести в море, сколько новых шрамов появится на руках, насколько сильней заболит спина и сколько пота придется пролить, разгружая улов на консервном заводе, чтобы заработать такие деньги.

Рыжий спокойно наблюдал, как Кямиль взвешивал в уме все «за» и «против», и в свою очередь обдумывал возможные опасности этого мероприятия. Придется идти днем, вблизи от берега из-за узости фарватера на большей части пути, плыть в румынских водах на турецкой лодке.

Чистое безумие. Если даже им каким-то чудом удастся добраться до Галаца, вряд ли Кямилю так же повезет на обратном пути. Его обязательно поймают, лодку конфискуют, а самого отправят за решетку. Для рыжеволосого риск невелик. Если их и поймают и доставят в порт, он найдет способ сбежать и продолжить свой путь. Но вот Кямиль в лучшем случае потеряет лодку. А возможно, и жизнь.

Игра не стоит свеч. К тому же это просто нечестно по отношению к турку. Рыжий убрал деньги как раз в тот момент, когда Кямиль уже потянулся за ними.

— Пожалуй, не стоит, Кямиль. Лучше высади меня на берег где-нибудь здесь, как мы и договорились.

Старый рыбак кивнул скорей с облегчением, чем с сожалением. Вид золотых чуть было не спровоцировал его свалять дурака.

Лодка повернула к берегу. Рыжий перекинул через плечо веревку, которой был связан узелок с пожитками, и взял под мышку длинный плоский футляр. За фут или два от зарослей тростника и мшистых кочек, песка и грязи, которые служили здесь берегом, Кямиль выключил двигатель, и рыжий, перемахнув через борт, шагнул на сушу.

Сделав несколько шагов, он оглянулся и посмотрел на старого турка. Кямиль помахал рукой и начал потихоньку отчаливать.

— Кямиль! — закричал рыжеволосый. — Лови!

И одну за другой кинул обе золотые монеты рыбаку. Тот ловко поймал их на лету смуглой мозолистой рукой.

Сопровождаемый громкими словами благодарности именем Магомета и всего прочего, что было свято в исламе, рыжий начал пробираться по болоту. Тучи насекомых, ядовитые змеи, бездонные трясины и коварные плывуны ждали его впереди, а за ними — солдаты Железной гвардии. Остановить его они не могли, но отнять драгоценное время — вполне. Но эта опасность была ничтожной по сравнению с тем, что ждало его на перевале Дину.

Глава 17

Замок

Среда, 30 апреля

16 ч 47 мин

Ворманн стоял у окна, наблюдая за солдатами во дворе. Вчера они все были вместе, вперемешку серые и черные, солдаты СС и люди Ворманна. Сегодня же держались порознь, как будто их разделила невидимая линия.

Вчера у них был общий враг, убивающий независимо от цвета мундира. Но этой ночью никого не убили, и ко второй половине дня они уже вели себя как победители, причем каждая сторона приписывала победу себе. Вполне естественное соперничество. Эсэсовцы считали себя элитными войсками, специалистами по особым видам военных действий. Солдаты же регулярной армии полагали, что только они — настоящие воины, и, хотя и побаивались черной формы СС, считали эсэсовцев просто отборными полицейскими.

Началось за завтраком. Все шло спокойно до тех пор, пока во дворе не появилась Магда. Сразу пошла шутливая толкотня, каждый пытался протиснуться к ней, пока она шла, набирая пищу для себя и отца. Никаких инцидентов не произошло, но само ее появление во дворе во время завтрака положило начало разделению солдат на два лагеря. Эсэсовцы считали, что, поскольку она еврейка, они вправе поступать с ней как заблагорассудится. Солдаты же регулярной армии полагали, что такого права не имеет никто. Она была красавицей. Ни старая косынка на голове, ни бесформенное тряпье, в которое она была одета, не могли скрыть ее женственности. Гладкая нежная кожа, тонкая грациозная шея, изгиб губ, огромные лучезарные карие глаза. Она была достойна внимания любого мужчины, и каждый настоящий солдат считал делом чести заполучить ее первым.

Ворманн не сразу понял, но первые трещины в отношениях между двумя группами солдат появились именно в тот момент.

В обед снова началась возня между серыми и черными — и снова в то время, когда девушка проходила между рядами. В возникшей толчее двое даже упали, и Ворманн вынужден был послать сержанта, чтобы срочно навести порядок, пока не завязалась настоящая драка. К этому времени Магда уже взяла еду и ушла.

Вскоре Ворманн снова увидел ее во дворе. На сей раз она искала его. Она сказала, что ее отцу нужен крест или распятие для работы с книгами. Не мог бы капитан одолжить? Он мог — маленький серебряный крестик, снятый с одного из убитых.

Солдаты, свободные от наряда, сидели во дворе, а остальные продолжали разбирать стены в задней части замка. Ворманн напряженно обдумывал, как избежать неприятностей во время ужина. Не лучше ли относить еду старику и дочери прямо в башню? Чем меньше девица будет мелькать во дворе, тем лучше.

Тут его внимание привлек шум прямо у него под окном. Ворманн глянул вниз. Там опять была Магда, которая, чуть поколебавшись, решительно вздернула подбородок и двинулась с ведром к подвалу. Солдаты сначала просто следили за девушкой, затем вскочили и направились к ней, окружив со всех сторон, — их тянуло к Магде, как тянет мотыльков на огонь.

Когда она вышла из подвала с полным ведром, они обступили ее и, отталкивая друг друга, пытались протиснуться поближе, чтобы получше ее рассмотреть. Они окликали ее, вертелись под ногами, мешая пройти к башне. Один из эсэсовцев преградил ей путь, но его тут же оттолкнул армеец, который с нарочитой галантностью выхватил у нее ведро и понес вперед. Обиженный эсэсовец со злости пнул ведро ногой, но выбить не сумел, лишь на ноги армейцу полилась вода.

Черные заржали, а армеец побагровел от злости. Ворманн мгновенно понял, что за этим последует, но предотвратить события с высоты третьего этажа не мог. Капитан успел увидеть, как солдат в сером бьет со всего размаха эсэсовца ведром по голове, а в следующую секунду уже летел вниз по лестнице.

Пробегая первый этаж, он заметил мелькнувший подол юбки перед тем, как дверь в комнату евреев захлопнулась, а выскочив во двор, увидел самое настоящее побоище. Ему пришлось дважды выстрелить в воздух, чтобы привлечь к себе внимание дерущихся. Он пригрозил пристрелить того, кто посмеет нанести еще хоть один удар. Лишь после этого драка прекратилась.

Девушку надо было срочно убирать из замка.

Когда все улеглось, Ворманн, оставив своих людей на сержанта Остера, прямым ходом поспешил на первый этаж к евреям. Пока Кэмпффер разбирался со своими, он хотел, воспользовавшись моментом, поскорей убрать Магду из замка. Главное — успеть выдворить ее за ворота и поместить в корчме прежде, чем Кэмпффер сообразит, в чем дело, а потом он сумеет устроить все так, что Магда останется там.

На сей раз капитан и не подумал постучаться, а сразу вошел и громко позвал:

— Фрейлейн Куза!

Старик все так же сидел у стола, самой же девушки видно не было.

— Что вам от нее нужно? — спросил профессор.

Ворманн не ответил и снова позвал:

— Фрейлейн Куза!

— Да? — взволнованно откликнулась она, выходя из соседней комнаты.

— Быстро собирайтесь. Вы немедленно переходите в корчму. Две минуты на сборы. Не больше!

— Но я не могу бросить отца!

— Две минуты, и вас здесь не будет! С вещами или без!

Ему нужно было оставаться непреклонным, и он надеялся, что у него достаточно решительный вид. На самом деле он испытывал неловкость, разлучая старика с дочерью, — профессор, несомненно, нуждался в уходе, а лучшую сиделку, чем Магда, трудно было найти. Но он в первую очередь должен думать о своих подчиненных, а девушка вызывает ненужные осложнения. Отцу придется остаться в замке, а дочери — перебраться в корчму. Без вариантов.

Ворманн видел, как умоляюще она смотрела на отца, видимо, в надежде, что он вступится за нее. Но старик молчал. Не дождавшись помощи, Магда тяжело вздохнула и направилась в соседнюю комнату.

— У вас полторы минуты, — бросил ей вслед Ворманн.

— Полторы минуты на что? — раздался за спиной у Ворманна голос Кэмпффера.

Чертыхнувшись про себя, Ворманн повернулся к эсэсовцу, готовый дать отпор.

— Вы, как всегда, вовремя, майор, — начал он. — Я как раз велел фрейлейн Куза собрать вещи и отправиться в корчму.

Кэмпффер открыл было рот, но не успел произнести и слова, как раздался исступленный крик профессора:

— Я запрещаю! Я не позволю вам забрать мою дочь!

Глаза Кэмпффера зло сощурились, и он смерил старика презрительным взглядом. Даже Ворманн изумился столь внезапной вспышке гнева у профессора.

— Ты запрещаешь, старый жид? — прохрипел майор, медленно приближаясь к калеке. — Ты запрещаешь? Так вот что я тебе скажу: ты ничего здесь запретить не можешь! Ничего!

Старик покорно склонил голову.

Удовлетворенный результатом разыгранной ярости, Кэмпффер бодро обратился к Ворманну:

— Проследите, чтобы ее немедленно убрали отсюда! От нее одни неприятности!

Слегка ошеломленный и в то же время развеселившийся, Ворманн проводил взглядом Кэмпффера, который удалился столь же внезапно, как и возник. Затем он перевел взгляд на профессора, который уже поднял голову и отнюдь не выглядел покорным.

— Почему вы не возражали до прихода майора? — поинтересовался капитан. — Мне показалось, вы сами хотите, чтобы она покинула замок?

— Может быть. Но я передумал.

— Да, я заметил… Причем сообщили об этом в самой провокационной манере и в самый подходящий момент. Интересно, вы каждым человеком можете так манипулировать?

— Дорогой капитан, — серьезно ответил Куза, — мало кто обращает внимание на калеку. Люди смотрят на тело, искалеченное либо в результате несчастного случая, либо болезнью, и считают, что разум тоже разрушен. Рассуждают примерно так: «Раз он не способен передвигаться, то и соображать не может». Этим и пользуются люди, подобные мне, чтобы заставить других сделать то, чего хотят сами, а те уверены, что действуют по собственной воле. Это не манипулирование — скорее, своеобразный метод убеждения.

Когда Магда появилась в дверях с чемоданом в руке, Ворманн с горечью и в то же время с восхищением сообразил, что им тоже манипулировали — или просто смогли его «убедить», и отдал должное уму профессора. Теперь он точно знал, кто виновник частых походов Магды во двор и в подвал. Впрочем, это открытие его особо не огорчило. Он и сам считал, что женщине в замке не место.

— Я оставлю вас в корчме без охраны, — сообщил он Магде. — Думаю, вы и сами понимаете, что, если вы убежите, вашему отцу от этого лучше не станет. Так что полагаюсь на ваше честное слово и преданность отцу.

Он не стал объяснять, что приставить к ней охрану — значит нажить еще большие неприятности. За этот пост, дающий двойную выгоду — отдаленность от замка и близость к привлекательной женщине, — начнется свара между черными и серыми, и напряженность возрастет. Поэтому у капитана не было иного выхода, как доверять ей.

Отец с дочерью переглянулись.

— Не бойтесь, капитан, — сказала Магда, не сводя глаз с отца. — Я не собираюсь сбежать и бросить его здесь.

Ворманн заметил, как старик гневно сжал кулаки.

— Возьми лучше это. — Куза придвинул к ней книгу, которую называл «Аль Азиф». — Изучишь, а завтра обсудим.

Улыбка Магды была несколько озорной.

— Ты же знаешь, что я не понимаю арабского, папа.

Она взяла со стола том поменьше.

— Пожалуй, возьму лучше эту.

Они снова переглянулись. Эти двое явно мерились силой воли, и Ворманн это хорошо понимал.

Внезапно Магда обошла стол и, нагнувшись, поцеловала отца в щеку. Она погладила его редкие седые волосы, затем выпрямилась и посмотрела Ворманну в глаза.

— Позаботьтесь о моем отце, капитан. Пожалуйста. Кроме него, у меня никого нет.

Прежде чем Ворманн успел подумать, слова сами сорвались у него с языка:

— Не волнуйтесь. Я лично обо всем позабочусь.

И тут же выругался про себя. Он не должен был ничего обещать. Это противоречило его офицерской выучке, его прусскому воспитанию. Но что-то в ее взгляде не позволило ему поступить иначе. У него не было дочери, а если бы была, он хотел бы, чтобы она заботилась о нем так же, как эта девушка о своем отце.

Нет… Не стоит беспокоиться, что она убежит. А вот отец — тот еще хитрец. За ним нужен глаз да глаз. Ворманн решил, что доверять этим двоим нельзя.

Конь мчался во весь опор, нес рыжего по подножиям крутых холмов к юго-восточному входу на перевал Дину. В спешке он даже не заметил, что вокруг все цветет. Чем больше солнце клонилось к закату, тем круче становились холмы по обеим сторонам дороги, которая к тому же сужалась, пока не превратилась в тропку не больше двух футов шириной. Только бы проскочить это ущелье — и он окажется на широком плато перед перевалом. Дальше уже просто, даже в темноте. Эту дорогу он хорошо знал.

Он уже хотел было поздравить себя с тем, что благополучно избежал встречи с многочисленными патрулями, как вдруг налетел на двоих солдат, преградивших ему дорогу с винтовками наперевес и примкнутыми штыками. Осадив коня, рыжий быстро сообразил, что делать, — лишние неприятности ему не нужны, поэтому он решил прикинуться ягненком.

— Куда это ты так торопишься, козопас?

Говорил тот, что постарше, рябой, с густыми усами. Молодой заржал при слове «козопас». Вероятно, в нем было что-то унизительное.

— В свою деревню. Она наверху, через перевал. У меня отец заболел. Пожалуйста, пропустите меня.

— Всему свое время. И докуда ты хочешь доехать?

— До замка.

— Замка? Никогда не слышал. Это где?

Ага, все ясно. Значит, в окрестностях замка боевых действий нет, иначе эти люди знали бы хоть что-то.

— Почему вы меня задержали? — спросил он, прикинувшись испуганным. — Что-нибудь не так?

— Такие, как ты, не задают вопросов Железной гвардии, — нахмурился усатый. — Ну-ка, слазь с коня, чтобы мы могли тебя получше рассмотреть.

Значит, это не простые солдаты, а Железная гвардия. От них отделаться сложней. Рыжий молча спешился и встал возле коня.

— Ты, похоже, нездешний, — хмыкнул усатый. — Покажи-ка документы.

Именно этого рыжий боялся на протяжении всего путешествия.

— У меня их нет при себе, господин, — сказал он извиняющимся тоном очень почтительно. — В спешке забыл их взять, но могу вернуться за ними, если желаете.

Солдаты переглянулись. С человеком без документов не о чем разговаривать — он нарушитель закона, и этим все сказано.

— Значит, никаких документов? — ухмыльнулся усатый, приставив винтовку к груди рыжего и сопровождая каждое слово тычком по ребрам. — Откуда же мы узнаем, кто ты такой есть, а? Может, ты везешь оружие партизанам в горы?

Чтобы не злить усатого, рыжий моргнул и отступил, сделав вид, что ему очень больно.

«Ничего не изменилось, — подумал он. — В любом месте в любое время солдат есть солдат, как бы он ни назывался».

Усатый отступил чуть назад и взял рыжеволосого на мушку.

— Обыщи его! — приказал он напарнику.

Тот перекинул винтовку за спину и начал грубо обыскивать рыжего. Нащупав пояс с деньгами, он замер, ловко расстегнул рубашку и сорвал пояс. Увидев золото, солдаты снова переглянулись.

— Где ты его украл? — рявкнул усатый, сильно ударив рыжеволосого прикладом по ребрам.

— Это мое, — ответил тот. — Здесь все, что у меня есть. Но вы можете забрать его себе, только пропустите меня.

Рыжий говорил правду. Золото ему больше не нужно.

— Уж конечно, заберем, — усмехнулся усатый. — Но сначала посмотрим, что у тебя еще имеется! — Он указал на плоский длинный футляр, притороченный справа к седлу. — Открой-ка вот это! — обратился он к молодому.

Рыжеволосый решил, что с него достаточно. Он не мог позволить им открыть футляр.

— Не трогайте! — приказал он.

Солдаты, услышав явную угрозу в голосе задержанного, изумленно уставились на него. Усатый, злобно поджав губы и шагнув вперед, еще раз с размаху ударил рыжего прикладом.

— Какого…

Все последующие движения рыжего казались хорошо продуманными, но на самом деле действовал он чисто рефлекторно. Не успел удар усатого достичь цели, как рыжий ловко выхватил винтовку у него из рук. Пока усатый тупо смотрел на свои пустые ладони, рыжий ударом приклада сломал ему челюсть. Дальше оставалось перебить ему гортань, а это было уже несложно сделать коротким ударом по открытой шее. Тут он увидел, как молодой патрульный судорожно срывает с плеча винтовку. Сделав резкий выпад, рыжий вогнал штык на всю длину в грудь солдата. Тот слабо охнул и уже мертвый осел на землю.

Рыжеволосый невозмутимо смотрел на дело собственных рук. Усатый был еще жив, но при последнем издыхании. Судорожно выгнув спину, с посиневшим лицом он отчаянно рвал руками горло, тщетно пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха.

Как и раньше, когда он убил Карлоса-контрабандиста, рыжий не испытывал ничего — ни сожаления, ни радости. Он считал, что мир не обеднеет, потеряв двух членов Железной гвардии, и понимал, что, промедли он еще, лежал бы сам на земле, раненый или убитый.

К тому времени, когда рыжий уже подвязал пояс с деньгами себе на талию, усатый перестал хрипеть и неподвижно лежал рядом с напарником. Оттащив трупы и оружие за камни на северном склоне ближайшего холма, рыжий вскочил на коня и помчался во весь опор к замку.

Магда мерила шагами крохотную, освещенную свечами комнатушку, в которой ее поселили в корчме, нервно потирая руки и время от времени останавливаясь у окна и бросая тревожные взгляды в сторону замка. Ночь была темной — с юга надвинулись тучи и закрыли луну.

Темнота пугала ее. Темнота и одиночество. Она уже забыла, когда в последний раз оставалась ночью одна. Здесь она была совсем беспомощна и беззащитна. Конечно, немного утешало, что в корчме была еще одна женщина — Лидия, жена Юлиу, но вряд ли от нее будет какой-нибудь прок, если тварь, обитавшая в замке, перейдет ров и появится здесь.

Из окна открывался прекрасный вид на замок — это была единственная комната с окном на север. Именно поэтому Магда в ней и поселилась. Никаких трудностей не возникло — кроме нее постояльцев не было.

Юлиу вел себя весьма любезно, даже заискивающе, чем слегка удивил девушку. Конечно, он и раньше был предупредителен с гостями, но не до такой степени. Он перед Магдой буквально стелился.

С того места, где стояла Магда, было хорошо видно освещенное окно на первом этаже башни, где находился отец. Никакого движения там она не заметила, значит, отец оставался один. Сперва девушка рассердилась, сообразив, каким образом он заставил ее покинуть замок, но со временем обида улеглась и уступила место беспокойству. Как же он будет там без нее?

Она повернулась и, прислонившись к подоконнику, осмотрела оштукатуренные стены. Комнатка была крошечной — узенький шкафчик, тумбочка с зеркалом, табурет на трех ножках и широкая, слишком мягкая кровать. На ней сейчас лежала мандолина — с момента своего переезда Магда так к ней больше и не прикоснулась. Книга, «Культ Гули», лежала в нижнем ящике тумбочки нераскрытая. Магда и не собиралась ее читать — взяла ее лишь для отвода глаз.

Нужно пойти прогуляться. Она задула две свечи, оставив гореть одну — не хотелось возвращаться в темную комнату. После прошлой ночи она теперь, пожалуй, всю жизнь будет бояться темноты.

По полированной деревянной лестнице девушка спустилась на первый этаж. Корчмарь с удрученным видом сидел на нижней ступеньке и строгал какую-то деревяшку.

— Что-нибудь случилось, Юлиу?

При звуке ее голоса корчмарь поднял голову, мельком заглянул ей в глаза и вернулся к своему занятию.

— С вашим отцом… с ним все в порядке?

— Пока да. А что?

Юлиу отложил нож, закрыл лицо руками и быстро-быстро заговорил:

— Это из-за меня вы здесь оказались. Мне так стыдно… Я не мужчина… Но они хотели знать все о замке, а я ничего не мог рассказать. И я вспомнил про вашего отца, которому известно о замке все, что только может быть известно. Я не думал, что он так болен, и не представлял себе, что они и вас сюда привезут. Но я ничего не мог сделать! Они меня били! Жестоко били.

В первый момент Магда возмутилась — он не имел права рассказывать немцам об отце! Но потом подумала, что, наверное, при таких обстоятельствах она и сама рассказала бы все, что знала. По крайней мере, теперь ясно, как они нашли отца. Этим же объяснялась и необычайная почтительность Юлиу.

Его умоляющий взгляд тронул Магду.

— Вы ненавидите меня, да?

Магда подошла, положила руку ему на плечо.

— Нет. Вы ведь не хотели причинить нам зла.

Юлиу накрыл ее руку своей ладонью:

— Надеюсь, все обойдется.

— Я тоже.

Магда медленно пошла по тропинке к ущелью. Тишину нарушал только хруст мелких камешков под ногами, эхом отдававшийся во влажном воздухе. Она остановилась в густом кустарнике чуть правее моста и поплотней запахнула кофту. Наступила полночь — сырая и холодная, однако дрожала девушка не только по этой причине. Сзади блеклой тенью виднелась корчма, впереди, за мостом, высился сверкающий огнями замок. К нему подкрадывался, наползая с перевала, туман, и сквозь него виднелся свет во внутреннем дворе, который казался большим фосфоресцирующим облаком. Замок выглядел как роскошный лайнер, плывущий в призрачном море тумана.

Магду, по мере того как она смотрела на замок, все сильнее и сильнее охватывал страх.

Прошлая ночь… Дневные страхи и заботы помогли ей не думать о ней. Но сейчас, в темноте, она вспомнила — и глаза, и ледяную хватку. Провела рукой по тому месту возле локтя, которого коснулась жуткая тварь. Там до сих пор оставалось светло-серое пятно, и она никак не могла его отмыть. Кожа выглядела мертвой. Отцу она об этом ничего не сказала. Но пятно на руке служило доказательством того, что все произошедшее прошлой ночью было явью. Существо, которое она всегда считала плодом человеческой фантазии, оказалось реальным и находилось здесь, в стоящем перед ней каменном здании. Там же был и отец. Магда знала, что как раз в данный момент он сидит и ждет появления таинственного существа. Прямо он этого не сказал, но она и так знала. Существо придет, а ее не будет с отцом, никто не поможет ему. Прошлой ночью тварь их почему-то пощадила, но можно ли рассчитывать на такое везение две ночи подряд?

А если тварь вместо замка придет к ней? Девушка не могла себе представить, как сможет вынести еще одну такую встречу.

Все казалось настолько нереальным! Никакой нежити не существует!

И все же прошлой ночью…

Ее размышления прервал стук копыт. Повернувшись, Магда с трудом разглядела всадника верхом на лошади, промчавшегося галопом мимо корчмы. Он подъехал к мосту, явно направляясь в замок, но вдруг резко осадил коня и остановился у края рва. И всадник, и конь были хорошо видны в свете, идущем из окон замка. Магда разглядела даже длинный узкий предмет, притороченный к седлу. Всадник спешился, сделал несколько осторожных шагов по мосту и снова остановился.

Спрятавшись за кустом, Магда следила, как всадник внимательно рассматривает замок. Она сама толком не понимала, почему прячется, но события последних дней сделали ее осторожной и подозрительной.

Человек был высокого роста, мускулистый, с взлохмаченными рыжими волосами. Дышал незнакомец часто, но легко. Она видела, как он медленно поворачивает голову, наблюдая за часовыми на стенах замка. Похоже, он их пересчитывал. Держался мужчина очень напряженно и, казалось, еле сдерживался, чтобы не вышибить с разбегу тяжелые ворота по другую сторону моста. Он был явно расстроен, зол и озадачен одновременно.

Довольно долго человек просто тихо стоял. От длительного сидения на корточках у Магды затекли ноги, но она боялась пошевелиться. Наконец мужчина пошел обратно к коню, внимательно рассматривая на ходу ущелье. Вдруг он остановился и посмотрел на куст, за которым пряталась Магда. Она затаила дыхание, сердце бешено заколотилось от страха.

— Эй, вы там! — окликнул незнакомец. — Вылезайте!

Окрик был повелительным, голос звучал с южным акцентом.

Магда не шевелилась. Как он умудрился разглядеть ее в кромешной тьме, да еще за кустом?

— Вылезайте, или я сам вас вытащу!

Магда нащупала рядом с собой увесистый камень. Схватив его, она быстро выпрямилась и шагнула вперед. Лучше уж встретиться с ним на открытом месте. Она не позволит тащить ее, будет сопротивляться, драться. Хватит с нее на сегодня!

— Почему вы там прятались?

— Потому что не знаю, кто вы такой. — Магда старалась говорить как можно уверенней, даже с вызовом.

— Логично, — кивнул мужчина.

Магда почувствовала в его голосе напряжение, но к ней оно отношения не имело. Это ее немного успокоило.

— Вы не знаете, что там происходит? — Незнакомец махнул рукой в сторону замка. — Кто осветил замок, как дешевый балаган?

— Немецкие солдаты.

— Да, мне показалось, что каски немецкие. Но зачем они там?

— Понятия не имею. И не уверена, что они сами это знают.

Он снова бросил взгляд на замок, пробормотав себе под нос что-то невнятное, вроде «безумцы», точно она разобрать не могла. Магда совершенно его не интересовала, а все его помыслы были устремлены на замок. Она расслабила руку, в которой был зажат камень, но не бросила его. Еще не время.

— А почему это вас так интересует?

Он как-то странно посмотрел на нее, на лицо набежала тень.

— Просто так, я турист. Я бывал здесь и раньше и рассчитывал заночевать возле замка по пути через перевал.

Магда мгновенно поняла, что он лжет. Никакой турист не станет мчаться ночью сломя голову через перевал Дину. Ни один, если он в здравом уме.

Магда повернулась и медленно пошла к корчме. Ей стало боязно оставаться в темноте наедине с мужчиной, который так откровенно лгал.

— Куда вы?

— Пойду в дом. Здесь холодно.

— Я провожу вас.

Магда невольно ускорила шаг.

— Спасибо, я и сама доберусь.

Незнакомец либо не расслышал, либо проигнорировал сказанное. Он взял лошадь под уздцы и пошел рядом с девушкой, стараясь идти с ней в ногу. Впереди виднелась двухэтажная корчма, похожая на ящик. В своем окне Магда заметила слабый свет от свечки, которую она оставила гореть.

— Можете бросить камень, — произнес незнакомец. — Он не понадобится.

Магда постаралась скрыть изумление. Неужели он видит в темноте?

— Я сама решу, что мне делать.

От него исходил едкий запах мужского и конского пота. Магда ускорила шаг, но мужчина и не думал догонять ее.

Только у самых дверей Магда бросила камень и вошла в корчму. В темной столовой за невысоким столиком, который служил конторкой, сидел Юлиу, собираясь задуть горевшую перед ним свечу.

— Подождите, — сказала Магда, проходя мимо. — По-моему, к вам еще один постоялец.

— Сегодня? — Лицо хозяина озарила улыбка.

— Прямо сейчас.

Просияв, корчмарь раскрыл регистрационную книгу и снял крышку с чернильницы. Корчма принадлежала семье Юлиу в течение многих поколений. Рассказывали, что ее построили для каменщиков, сооружавших замок. Это маленькое двухэтажное заведение почти не приносило дохода — количество постояльцев за год было совершенно ничтожным. На первом этаже жила семья Юлиу, и возле конторки всегда кто-нибудь находился на тот редкий случай, если вдруг появится гость. Основным источником дохода семьи были проценты, которые Юлиу получал, работая казначеем семьи Александру, которая обслуживала замок. Еще он продавал шерсть овец, которых разводил его сын.

Две сданные комнаты из трех — это же золотое дно!

Магда легко взбежала по лестнице на второй этаж, но в свою комнату заходить не спешила. Она остановилась в коридоре, желая послушать, что незнакомец скажет Юлиу. Девушка сама удивилась возникшему вдруг интересу. Ведь незнакомец показался ей таким несимпатичным, к тому же очень грязным, от него дурно пахло, а его высокомерие и снисходительный тон показались ей оскорбительными.

Но почему же тогда ей так хочется подслушать их разговор? Это совсем на нее не похоже…

Магда услышала тяжелые шаги сперва на крыльце, затем на первом этаже, когда мужчина вошел. Голос незнакомца эхом разнесся по дому.

— Эй, корчмарь! А, ты еще не спишь? Хорошо! Пошли кого-нибудь почистить и поставить в стойло моего коня. Я побуду здесь несколько дней. Это мой второй конь за день, и я его порядком загнал. Его надо хорошенько выводить перед тем, как поставить на конюшню. Эй, ты меня слышишь?

— Да… да, мой господин.

В хриплом голосе Юлиу слышался испуг.

— Ты можешь это сделать?

— Да. Сейчас… сейчас позову племянника…

— И комнату для меня.

— У нас есть две свободные. Пожалуйста, распишитесь.

Возникла пауза.

— Дай ту, которая выходит на север.

— Э-э, извините, господин, но вы написали лишь свое имя — Гленн. Этого недостаточно, — проговорил Юлиу дрожащим голосом.

— У вас здесь что, есть другой Гленн?

— Нет, но…

— Значит, Гленна вполне достаточно.

— Как вам угодно, господин. Но должен вам сказать, что северная комната занята. Можете поселиться в восточной.

— Кто бы там ни был, пойди и скажи ему, чтобы перешел в другую. Я заплачу дополнительно.

— Это не он, а она, и мне кажется, она не согласится.

«И ты абсолютно прав», — подумала Магда.

— Пойди и скажи ей!

Это был уже приказ, и Юлиу не мог ослушаться.

Когда на лестнице раздались шаги Юлиу, Магда быстро юркнула к себе в комнату и замерла в ожидании. Поведение незнакомца вывело ее из себя. Интересно, чем это он так напугал Юлиу?

При первом же стуке Магда распахнула дверь и уставилась на услужливого корчмаря, который, обливаясь потом, нервно теребил подол рубашки. Даже усы у него обвисли. Он был перепуган насмерть.

— Пожалуйста, домнишоара[3] Куза, — пробормотал он, — там, внизу, мужчина, и ему нужна эта комната. Не могли бы вы ее уступить? Пожалуйста!

Он чуть не плакал. Просто молил. Магде стало жаль старика, но уступать она не собиралась.

— Разумеется, нет!

Магда хотела было захлопнуть дверь, но корчмарь схватился за ручку.

— Но вы должны!

— Нет, Юлиу. И точка.

— Ну, тогда не могли бы вы… не могли бы вы сами ему сказать! Пожалуйста!

— Почему вы его так боитесь? Кто он такой?

— Не знаю. Я на самом деле даже… — Тут он замолчал. — Ну прошу вас, скажите ему сами…

Юлиу буквально трясло от ужаса. Первым побуждением Магды было сказать корчмарю, чтобы сам разбирался со своими делами, но затем она подумала, что не откажет себе в удовольствии лично сообщить этому наглецу, что она не намерена уступать ему комнату.

— Ну конечно, я ему скажу.

Она проскользнула мимо Юлиу и сбежала вниз по ступенькам. Мужчина спокойно ждал в холле, непринужденно облокотившись на тот узкий длинный ящик, который, как успела заметить Магда, был раньше приторочен к седлу.

На сей раз, увидев его при свете, Магда изменила свое мнение. Да, он грязен и скверно пахнет, это чувствовалось еще на лестнице, но у него правильные черты лица, длинный и прямой нос, высокие скулы. Она обратила внимание на великолепные огненно-рыжие волосы, слишком длинные и растрепанные, что, как и запах, было явно результатом длинного трудного пути. Он поднял на нее глаза. Пронзительно-голубые и ясные, они никак не вязались, впрочем, как и все остальное, со смуглой оливковой кожей.

— Я так и думал, что это вы.

— Да, и я не собираюсь менять комнату.

— Но я настаиваю! — требовательно сказал он, выпрямившись во весь рост.

— Пока что в этой комнате живу я. Вы сможете туда перебраться, когда я перееду.

Рыжий шагнул к ней.

— Послушайте, для меня очень важно иметь окна на север. Я…

— У меня тоже есть свои причины наблюдать за замком, — перебила Магда, избавив его таким образом от необходимости снова лгать. — Так же как и у вас. И причины очень важные. Я не перееду.

Глаза мужчины гневно сверкнули, и Магда на мгновение испугалась, не перегнула ли она палку. Но он вдруг так же быстро успокоился и отступил. Слегка улыбнувшись, рыжеволосый произнес:

— Вы явно не местная.

— Я из Бухареста.

— Так я и думал.

Магда уловила в его взгляде нечто похожее на симпатию. Но с какой стати он станет относиться к ней с симпатией, если она заупрямилась и не хочет уступить ему комнату?

— Так вы не передумаете?

— Нет.

— Ну ладно, — вздохнул мужчина. — Тогда, значит, вид на восток. Хозяин! Покажи мне мою комнату!

Юлиу опрометью кинулся вниз по лестнице, споткнувшись и едва не скатившись кубарем.

— Сюда, пожалуйста, господин. Комната наверху по правую сторону — там уже все для вас приготовлено. Я понесу это.

Он потянулся за футляром, но Гленн жестом остановил его.

— Я сам донесу. А вот к седлу привязано одеяло, оно мне понадобится. — Он направился к лестнице. — И проследи, чтобы с лошадью все было в порядке! Это очень хорошее и преданное животное.

Он еще раз посмотрел на Магду — и это не показалось ей неприятным — и зашагал наверх через две ступеньки.

— И приготовь мне ванну! Немедленно!

— Да, господин! — Юлиу кинулся к Магде и крепко сжал ее руки. — Спасибо! — прошептал он с облегчением и бросился на улицу к лошади.

Некоторое время Магда постояла, размышляя над странными событиями этого вечера. Но что они значат по сравнению с тем ужасом, который происходит в замке, совсем рядом.

Замок! Она совсем забыла об отце! Девушка взлетела по ступенькам, пронеслась мимо комнаты Гленна, примчалась к себе и подбежала к окну. Там, в башне, в комнате отца по-прежнему горел свет.

Она перевела дух и прилегла на кровать. Кровать… Наконец-то настоящая кровать! В конце концов, может быть, нынче ночью все будет хорошо. Магда улыбнулась. Пожалуй, не стоит так себя обнадеживать. Что-то непременно случится. Она закрыла глаза, чтобы не видеть отражавшегося в зеркале тусклого света единственной свечи. Как же она устала! Надо дать глазам отдохнуть хоть несколько минут, возможно, она почувствует облегчение… Надо думать о чем-нибудь приятном, например, что они с папой вернутся домой, в Бухарест, немцев прогонят, а это кошмарное чудовище…

Какой-то звук в коридоре нарушил ход ее мыслей. Похоже, этот Гленн спускается вниз, чтобы принять ванну. По крайней мере, от него не будет исходить этот отвратительный запах. Хотя ей-то что за дело до этого? Кажется, он и в самом деле заботится о своем коне, а это признак доброты. Или практичности. Неужели это у него вторая лошадь за сегодняшний день? Как можно за день загнать двух лошадей до такого состояния? Она никак не могла понять, почему Юлиу так испугался незнакомца. Казалось, он был знаком с Гленном, но не знал его имени, пока тот не расписался в регистрационной книге. Что-то здесь не так…

И вообще все перепуталось… Магда никак не могла сосредоточиться, мысли разбегались…

Магда проснулась, когда хлопнула дверь. Не в ее комнату, значит, в комнату Гленна. Заскрипели ступеньки. Девушка вскочила и посмотрела на свечу — та сгорела ровно наполовину. Она подбежала к окну. Свет в комнате отца все еще горел.

Внизу все было тихо, но Магда рассмотрела силуэт мужчины, направлявшегося к замку. Он двигался бесшумно, как кошка. Наверняка это Гленн. Магда продолжала наблюдать. Мужчина свернул в кустарник и остановился — на том самом месте, где недавно пряталась она сама. Туман уже заполнил ущелье и теперь подбирался к его ногам. Стоя как на часах, он наблюдал за замком.

Магда вдруг разозлилась. Что он там делает? Это ее наблюдательный пункт. Она захотела пойти прямо к нему и сказать, чтобы он убирался, но не рискнула. Вообще-то она нисколько не боялась его, но зачем он так быстро идет и с таким решительным видом? Человек он наверняка опасный, но не для нее — Магда это четко осознавала. Например, для немцев в замке. Не был ли он в таком случае ее потенциальным союзником? И все же она побоялась пойти к нему одна в темноте и сказать, что сама хочет занять этот пост.

Но наблюдать за ним Магда вполне могла. Если встать где-нибудь поодаль, у него за спиной, можно выяснить, что его интересует, а заодно и поглядывать за папиным окном. Может, ей удастся узнать, что понадобилось здесь этому Гленну. Ни о чем другом она не могла думать, пока тихонько спускалась по ступенькам, затем прошла через вестибюль и вышла на улицу, спрятавшись за большим камнем неподалеку от Гленна. Уж здесь-то он ни за что ее не заметит.

— Вы пришли занять ваш любимый наблюдательный пункт?

Магда даже подскочила от неожиданности — он ведь ни разу не обернулся.

— Как вы узнали, что я здесь?

— Я слышал ваши шаги с момента, как вы вышли из дома. Вы не очень-то ловкая, надо заметить.

Опять эта снисходительность!

Он обернулся и поманил ее к себе.

— Подойдите ко мне и скажите, зачем, по вашему мнению, немцам понадобилась такая иллюминация в ночное время? Они что, вообще не спят?

Магда немного поколебалась, затем решила все же последовать приглашению. Она встанет вон там, на краю ущелья, но на некотором расстоянии от Гленна. Подойдя ближе, она почувствовала, что от него уже не пахнет так скверно.

— Они боятся темноты, — объяснила Магда.

— Боятся темноты, — задумчиво повторил Гленн. Казалось, такой ответ совсем его не удивил. — А почему?

— Думаю, что там живет вампир.

В тусклом свете, сочившемся сквозь туман из замка, Магда увидела, как Гленн вскинул бровь.

— Вот как? Это они вам сказали? Вы там кого-нибудь знаете?

— Я сама была в замке. А мой отец и сейчас находится там. — Девушка указала на замок. — Нижнее окно башни — то, которое освещено.

Она очень надеялась, что с отцом все в порядке.

— Но почему они считают, что там вампир?

— Погибли восемь немецких солдат, и у всех разорвано горло.

Гленн поджал губы и усмехнулся.

— Значит, вампир…

— А еще говорили о каких-то ходячих мертвецах. И все это они объясняют присутствием вампира. А после того, что я сама видела…

— Вы видели его?! — Гленн резко повернул голову и буквально впился глазами в девушку, напряженно ожидая ответа.

Магда слегка отпрянула назад.

— Да…

— Какой он?

Магда вдруг испугалась.

— Зачем вам это знать?

Гленн подошел к ней и заговорил требовательным тоном:

— Скажите! Он смуглый? Бледный? Красивый? Уродливый? Какой?!

— Я… я не уверена, что хорошо помню. Единственное, что я могу сказать, — он похож на безумца… и в нем есть что-то дьявольское. Понимаете?

Гленн выпрямился.

— О да. Хорошо понимаю. И я не хотел огорчать вас. — Он помолчал. — А его глаза?

у Магды перехватило дыхание.

— Откуда вы знаете о его глазах?

— Я ничего не знаю, — быстро ответил Гленн, — но, говорят, глаза — зеркало души.

— Если так, — голос ее упал до шепота, — если так, то его душа — бездонная яма.

Некоторое время оба молча глядели на замок. Интересно, о чем сейчас думает Гленн? — мелькнула у Магды мысль. Наконец он снова заговорил:

— Еще один вопрос: вы не знаете, с чего все началось?

— Нас с отцом тогда не было здесь, но нам сказали, что первый солдат погиб, когда вместе со своим приятелем выломал какую-то стену в подвале.

Гленн закрыл глаза, поморщился, словно от боли, и пробормотал, как и несколькими часами раньше, что-то похожее на «безумцы». Вернее, не пробормотал, а произнес беззвучно, губами.

Снова открыв глаза, он резким жестом указал в сторону замка:

— Что происходит в комнате вашего отца?

Сначала Магда ничего не заметила. Но затем ее охватил ужас. Свет начал гаснуть. Не задумываясь, она ринулась к мосту. Но Гленн схватил ее за руку и потащил назад.

— Не валяйте дурака! — прошептал он ей в самое ухо. — Часовые пристрелят вас! Или просто не впустят! Вы ничего сейчас не можете сделать!

Но Магда не слушала и отчаянно сопротивлялась, пытаясь вырваться. Она должна быть рядом с отцом! Но Гленн не собирался ее отпускать. Его пальцы вцепились ей в руку и все крепче сжимали ее.

Наконец до нее дошел смысл его слов: к отцу ее не пустят и тут ничего не поделаешь.

В полной растерянности она молча смотрела, как свет в комнате отца постепенно умирает, уступая место тьме.

Глава 18

Замок

Четверг, 1 мая

02 ч 17 мин

Теодор Куза терпеливо и напряженно ждал, уверенный, сам не зная почему, что тварь, которая приходила прошлой ночью, обязательно вернется сегодня. Ведь он говорил с ней на древнем языке. Непременно вернется. Нынче ночью.

Это единственное, в чем он уверен. Возможно, он раскроет тайну, над которой ученые бились столетиями, если, конечно, доживет до рассвета. Профессора била дрожь — как в предчувствии открытия, так и от страха перед неизвестностью.

Все готово. Он сидит за столом, слева от него аккуратная стопка книг, справа — коробочка с талисманами, согласно преданиям, отпугивающими вампиров, перед ним — кружка с теплой водой, без которой он не может обходиться. Под потолком, прямо над головой, — лампочка, единственный источник света. И полная тишина нарушается лишь его дыханием.

Вдруг профессор понял: он не один.

Прежде чем Куза смог что-либо разглядеть, он ощутил уже знакомое чувство близости зла, где-то за пределами видимости, не поддающееся описанию. Оно просто было здесь. Потом стала сгущаться тьма. На этот раз все происходило иначе. Если прошлой ночью тьма поглощала в комнате все пространство и шла отовсюду, то сегодня вползала другим путем — просачиваясь сквозь стены, постепенно обволакивая их и кольцом подкрадываясь к креслу.

Куза прижал ладони к крышке стола, чтобы не было заметно, как сильно трясутся руки. Он слышал стук собственного сердца — настолько громкий и сильный, что даже испугался, как бы оно не разорвалось. Наконец-то наступил долгожданный момент. Существо здесь!

Стены исчезли. Тьма окружила его эбонитовым сводом, свет от лампочки не шел дальше края стола. Стало холодно, но не так сильно, как в прошлый раз, поскольку не было ветра.

— Где ты? — спросил профессор на старославянском.

Ответа не последовало. Но в темноте, там, куда уже не доставал свет лампы, что-то стояло в ожидании и, казалось, оценивало обстановку.

— Покажись, прошу тебя!

Наступила томительная пауза, затем из темноты раздался голос, произнесший с сильным акцентом:

— Я умею говорить и на более современном языке.

Профессор сразу распознал вариант дако-румынского диалекта, на котором говорили в этих краях в те времена, когда был построен замок.

Из темноты появился один угол стола, а вместе с ним и контуры фигуры. Куза мгновенно узнал лицо и глаза вчерашнего посетителя, прежде чем увидел его полностью. Это был мужчина гигантского роста, не меньше шести с половиной футов, широкоплечий, с гордой осанкой. Он стоял с вызывающим видом, расставив ноги и положив руки на пояс.

Черный плащ до самого пола был застегнут на шее золотой пряжкой с камнями. Под плащом Куза разглядел широкую красную рубаху, скорее всего шелковую, свободные черные штаны, похожие на галифе, и высокие сапоги из грубой коричневой кожи.

Воплощение силы и жестокости.

— Откуда ты знаешь старый язык? — спросил пришелец.

— Я… я долго его изучал, — заикаясь, ответил Куза. Голова была словно в тумане, он плохо соображал и забыл все, что собирался спросить, обдумывая это весь день. — Я думал, вы придете во фраке, — в отчаянии сказал он первое, что пришло на ум.

Густые черные брови почти сошлись на переносице.

— Я не знаю, что значит «фрак».

Куза мысленно дал себе пинка — просто удивительно, насколько сильное влияние может оказать один-единственный роман, написанный в прошлом веке каким-то англичанином, на восприятие чисто румынской легенды. Он наклонился вперед:

— Кто вы такой?

— Я — виконт Раду Моласар. Когда-то эта часть Валахии принадлежала мне.

Он явно имел в виду, что в свое время был феодалом.

— Боярин?

— Да. Один из немногих, кто оставался с Владом, с тем самым, кого прозвали Цепеш — Колосажатель, — до самого конца, до самой его смерти под Бухарестом.

Хотя Куза и ожидал услышать нечто подобное, все равно был потрясен.

— Но это же произошло в тысяча четыреста семьдесят шестом году! Почти пятьсот лет назад! Неужели вам столько лет?

— Я был там…

— А где вы находились с пятнадцатого века?

— Здесь.

— Но почему? — Страх профессора уступил место возбуждению, мысли полетели вскачь. Он хотел знать все, и немедленно!

— Меня преследовали.

— Турки?

Моласар прищурился, сверкали лишь черные дыры зрачков.

— Нет… другие… сумасшедшие, готовые преследовать меня до самого края света, только бы уничтожить. Я знал, что в конце концов они настигнут меня. — Тут он улыбнулся, обнажив длинные желтоватые зубы, не очень острые, но все равно устрашающего вида. — Поэтому и решил переждать. Выстроил этот донжон, позаботился о том, чтобы за ним следили, а сам скрылся.

— А вы… — Этот вопрос Куза хотел задать с самого начала, однако не решился, но теперь просто не мог удержаться. — Вы — нежить?

Опять улыбка — холодная, почти насмешливая.

— Нежить? Носферату? Морок? Возможно.

— Но как же вы…

Моласар нетерпеливо махнул рукой:

— Довольно! Хватит с меня глупых вопросов! Мне плевать на твою любознательность. Но ты сам мне не безразличен, потому что мы — соплеменники, а на нашу землю пришли завоеватели. Почему же ты с ними? Ты предал Валахию?

— Нет! — Страх, исчезнувший было, снова вернулся к профессору, таким гневом дышало лицо Моласара. — Они привезли меня сюда вопреки моей воле!

— Зачем?

— Думают, что я могу узнать, кто убивает их солдат. И мне кажется, я узнал… Или нет?

— Да. Узнал. — Гнева как не бывало. Моласар улыбнулся. — Они нужны мне для восстановления сил после долгого отдыха. Причем нужны все, чтобы вернуть прежнюю силу.

— Но вы не должны! — выпалил профессор.

Моласар снова рассвирепел.

— Не смей указывать мне, что я должен, а чего не должен делать в собственном доме! Тем более когда его поганят захватчики! Я позаботился о том, чтобы ни один турок не сунулся на перевал, пока владел этими землями, а теперь, проснувшись, обнаруживаю, что в моем доме полно немцев!

Он бушевал, расхаживал взад-вперед по комнате, сопровождая каждое слово взмахом огромного кулака.

Куза воспользовался моментом, открыл коробочку и вынул осколок зеркала, который накануне добыла по его просьбе Магда. Пока Моласар в гневе метался по комнате, профессор попытался поймать в зеркале его отражение. Но в зеркале отражались только книги, хотя Моласар стоял рядом. У боярина не было отражения.

Внезапно зеркало вырвали у него из рук.

— Все еще любопытствуешь? — Моласар поднес зеркало к лицу. — Да, в сказках говорят правду — я не отражаюсь в зеркале. Хотя когда-то давно был как все. — На мгновение его глаза затуманились. — Но теперь уже нет… Что у тебя там еще в коробке?

— Чеснок. — Куза сунул руку под крышку и достал головку. — Говорят, он отпугивает нежить.

Моласар протянул руку с волосатой ладонью.

— Дай сюда! — Он взял у профессора головку чеснока, поднес ко рту, откусил половинку. Остальное швырнул в угол. — Люблю чеснок!

— А серебро?

Старик вынул серебряный медальон, оставленный Магдой.

Моласар взял его и потер между ладонями.

— Какой же боярин боится серебра!

Казалось, ему нравилась эта игра.

— А вот это? — спросил Куза, доставая последний талисман. — Говорят, самое сильное средство против вампиров.

Это был серебряный крестик, одолженный Магде капитаном Ворманном.

Испустив нечто среднее между хрипом и воем, Моласар отшатнулся и отвел глаза.

— Убери!

— Он действует на вас? — изумился профессор. Сердце сжалось при виде съежившегося Моласара. — Но почему? Как…

— Убери это!!!

Куза тотчас же убрал крестик в коробку, плотно прикрыв ее крышкой.

Моласар готов был броситься на старика и, оскалившись, злобно прошипел:

— Я думал, что найду в тебе союзника в борьбе с иноземцами, но вижу, что ты такой же, как они!

— Я тоже хочу, чтобы они убрались! — испуганно воскликнул профессор, вжимаясь в спинку коляски. — Даже больше, чем вы!

— Будь это так, ты не принес бы эту мерзость сюда, в комнату! И уж во всяком случае, не стал бы мне ее показывать!

— Но я же не знал! Это могла быть очередная сказка, как чеснок и серебро!

Необходимо, чтобы Моласар поверил ему. Моласар помолчал.

— Возможно. — Он повернулся и зашагал во тьму, ярость его немного поутихла. — Но я все равно в тебе сомневаюсь, калека.

— Не уходите! Пожалуйста!

Моласар ступил во тьму и, когда она начала медленно его обволакивать, повернулся к профессору. Но ничего не сказал.

— Я ваш союзник, Моласар! — крикнул Куза. Нельзя позволить ему уйти просто так, ведь осталось еще столько вопросов! — Пожалуйста, верьте мне!

Теперь во мраке виднелись лишь глаза Моласара. Остальное поглотила тьма. Неожиданно из темноты возникла рука, и указательный палец погрозил профессору.

— Я буду следить за тобой, калека! И если увижу, что тебе можно доверять, снова приду. Тогда и поговорим. Но если предашь наш народ, я убью тебя.

Рука исчезла. Затем — глаза. Но слова, сказанные Моласаром, остались висеть в воздухе. Тьма постепенно отступила, втягиваясь в стены. Вскоре комната стала такой, как прежде. Единственным свидетельством посещения Моласара являлась надкушенная головка чеснока, валявшаяся в углу.

Долгое время Куза сидел не шевелясь. Потом ощутил сильную сухость во рту, сильней, чем обычно. Он взял кружку и сделал несколько глотков — привычные действия не требовали умственных усилий. Как обычно, с трудом проглотив жидкость, профессор потянулся к коробочке. Несколько мгновений задумчиво водил пальцами по крышке, прежде чем взять ее. Уставший мозг восставал против необходимости достать то, что лежало внутри, но он должен был это сделать. Сжав губы в узкую полоску, Куза поднял крышку, достал крестик и положил перед собой на стол.

Такая маленькая вещица. Серебряная. На концах что-то вроде орнамента. Не распятие. Просто крест. Символ человеческой жестокости.

С высоты тысячелетних традиций и из глубины своей культуры Куза всегда смотрел на ношение креста как на варварский обычай, признак незрелости веры. И действительно, христианская религия была относительно молодой по сравнению с иудейской. Ей нужно время. Как Моласар назвал крест? «Мерзость»? Нет, это не так. Во всяком случае, для него, профессора Кузы. Гротеск, возможно, но не мерзость.

Однако теперь эта вещица приобрела иной смысл, впрочем, как и многое другое. Стены комнаты, казалось, давили, заставляя сконцентрировать внимание на крестике. Кресты очень похожи на амулеты, которыми пользовались народы с примитивной культурой, чтобы отвадить нечистую силу. У жителей Восточной Европы, особенно у цыган, амулетов было великое множество, от икон до чеснока. Поэтому профессор и положил крестик вместе с остальными талисманами в коробочку, не видя причин относиться к этому символу христианской веры с большим пиететом, чем к остальным талисманам.

Но Моласар испугался именно креста… не мог вынести одного его вида. Традиционно считалось, что крест отпугивает демонов и вампиров, поскольку символизирует конечную победу добра над злом. Куза всегда считал, что если нежить и существует и крест имеет над ней какую-либо власть, то лишь благодаря человеку, который верит в силу креста, а не самому кресту.

Оказалось, что он не прав. Моласар — зло во плоти. Это аксиома: любое существо, убивающее людей, чтобы продлить собственное существование, несомненно несет в себе зло. А когда Куза показал крест, Моласар сгинул. Куза не верил в силу креста, однако крест имел власть над Моласаром.

Значит, сила заключена в самом кресте, а не в человеке, который им пользуется.

Руки профессора тряслись, голова шла кругом, а мысли разбегались. Мозг пытался переварить информацию. Поистине ошеломляющую.

Глава 19

Замок

Четверг, 1 мая

06 ч 40 мин

Две ночи, одна за другой, без покойников. Застегивая на поясе ремень, Ворманн почувствовал приступ эйфории. До самого утра он спокойно спал и проснулся в отличном настроении. И вовсе не оттого, что замок стал более светлым и уютным. В нем по-прежнему ощущалось присутствие злых темных сил. Нет, изменился он сам, капитан Ворманн. Вдруг почувствовал, что у него появился шанс вернуться домой, в Ратенау, живым и невредимым. В какой-то момент он усомнился было в этом, однако плотный завтрак и ночь без убийств разогнали сомнения. Все возможно. Даже отбытие Эриха Кэмпффера с его головорезами.

Против ожиданий картина нынче утром не вызывала беспокойства. Тень в углу полотна, которую тогда заметил Кэмпффер, по-прежнему походила на висельника, но сейчас это нисколько не волновало Ворманна.

Капитан сбежал на первый этаж как раз вовремя. Кэмпффер, еще более самоуверенный, чем обычно, и, как всегда, без всяких на то оснований, направлялся через двор к профессору.

— Доброе утро, майор! — дружелюбно приветствовал его Ворманн, решив забыть о вражде между ними, поскольку отъезд Кэмпффера был не за горами. — Похоже, нас с вами посетила одна и та же мысль: вы собираетесь выразить глубочайшую признательность профессору Кузе за то, что он снова спас жизни немецких солдат.

Все-таки Ворманн не мог удержаться от ехидства.

— А кто сказал, что это его заслуга? — рявкнул Кэмпффер, чей победоносный вид после слов Ворманна мгновенно испарился. — Он и сам на это не претендует!

— Но с тех пор, как он здесь, убийства прекратились. Вам не кажется, что тут есть какая-то связь?

— Чистое совпадение! Ничего больше!

— Тогда зачем вы к нему идете?

Кэмпффер на секунду остановился:

— Чтобы допросить жида о том, что он вычитал в книжках, естественно.

— Естественно.

Офицеры вошли в комнату к старику. Кэмпффер первым. Ворманн — за ним. Профессор стоял на коленях на раскатанном спальном мешке. Он не молился, просто пытался сесть в коляску. Бросив взгляд на вошедших, он снова вернулся к своему занятию.

Первой реакцией Ворманна было желание помочь старику. Вряд ли он самостоятельно справится с этим со своими изуродованными руками и слабыми мышцами, если даже ему удастся крепко уцепиться за ручки. Но Куза не попросил о помощи — ни словом, ни взглядом. Для него явно было делом чести — самостоятельно усесться в коляску. Ворманн подумал, что старику нечем особо гордиться, разве что дочерью, и решил не лишать его радости хотя бы этой маленькой победы.

Куза, похоже, хорошо знал, что делать. Стоя рядом с Кэмпффером, который — капитан был в этом уверен — наслаждался зрелищем, Ворманн наблюдал, как Куза упер коляску в стену возле камина, поморщившись от боли, когда напрягался в попытках подняться, заставляя разгибаться негнущиеся суставы. Наконец Куза со стоном взгромоздился на сиденье и в полном изнеможении откинулся на бок, весь в поту, задыхаясь. Теперь осталось лишь усесться поглубже, чтобы опереться о спинку, но самое сложное было уже позади.

— Что вам от меня надо? — отдышавшись, спросил он. Слишком сильную боль и усталость испытывал профессор, чтобы демонстрировать немцам подчеркнутую вежливость и безупречные манеры, как он это делал с первого же момента своего приезда в замок. Сейчас ему было не до сарказма.

— Что ты выяснил этой ночью, жид? — спросил Кэмпффер.

Куза откинулся в коляске, прикрыл глаза, снова открыл и, прищурившись, глянул на майора. Похоже, без очков он ничего не видел.

— Не очень много. Но есть факты, указывающие на то, что замок построен в пятнадцатом веке боярином — современником Влада Цепеша.

— И это все? За два дня ты узнал только это?

— За один день, майор, — ответил профессор с присущим ему ехидством, что не ускользнуло от Ворманна. — За один день и две ночи. Это не такой уж большой срок, если источники написаны не на родном языке.

— Меня не интересуют объяснения, жид! Мне нужен результат!

— Ну и каков он? — Ответ на этот вопрос казался важным для Кузы.

Кэмпффер расправил плечи и гордо выпрямился.

— Две ночи подряд прошли без смертей, но я не верю, что это твоя заслуга. — Он искоса высокомерно глянул на Ворманна. — Похоже, я выполнил здесь свою миссию. Но на всякий случай задержусь еще на одну ночь.

— О! Еще одна ночь в вашем обществе! — воскликнул Ворманн, возликовав в душе. Еще одну ночь он мог вытерпеть все, что угодно, даже Кэмпффера.

— Вам нет необходимости задерживаться, господин майор, — произнес Куза, и лицо его просветлело. — Уверен, другие страны гораздо больше нуждаются в ваших услугах.

Губы Кэмпффера искривились в усмешке.

— Я вовсе не собираюсь покидать твою любимую страну, жид. Отсюда я еду в Плоешти.

— В Плоешти? Зачем?

— Скоро узнаешь. — Эсэсовец повернулся к Ворманну: — Завтра на рассвете я отбываю.

— Я лично распахну перед вами ворота и придержу створки.

Кэмпффер метнул на капитана злобный взгляд и выскочил из комнаты. Ворманн задумчиво смотрел ему вслед. Он чувствовал, что проблема осталась нерешенной, что убийства могут возобновиться в любой момент. Просто наступила короткая передышка, своего рода мораторий. Они так ничего и не выяснили, ничего не добились. Но капитан не собирался делиться своими мыслями с Кэмпффером. Он хотел, чтобы майор убрался из замка, так же сильно, как хотел этого сам Кэмпффер. Ворманн не собирался предпринимать ничего такого, что могло бы отсрочить отъезд эсэсовцев.

— Что он имел в виду, говоря о Плоешти? — раздался у капитана за спиной голос профессора.

— Вам не надо этого знать. — Ворманн перевел взгляд с встревоженного лица Кузы на стол. Серебряный крестик, взятый у него вчера Магдой, лежал рядом с очками.

— Пожалуйста, капитан, скажите. Зачем этот человек едет в Плоешти?

Ворманн проигнорировал вопрос. У старого профессора и без того хватает проблем. И если он узнает, что в Плоешти собираются создать второй Освенцим, ему не станет легче.

— Вы можете навестить дочь, если хотите. Только вам придется ехать к ней самому. Ей сюда вход запрещен. Он пригодился?

Куза бросил взгляд на крестик и быстро отвел глаза.

— Нет. Совсем нет.

— Могу я его забрать?

— Что? Нет-нет! Он может еще пригодиться. Оставьте его.

Неожиданная напряженность в тоне профессора поразила Ворманна. Что-то в этом человеке изменилось со вчерашнего дня, он был уже не так уверен в себе. Ворманн не понимал, в чем дело, но что-то было не так.

Капитан положил крестик на стол и вышел. Ему и без того хватало проблем, чтобы еще задумываться над тем, чем же так встревожен профессор. Если Кэмпффер все-таки уедет, нужно обдумать, что делать дальше. Остаться в замке или уйти? Одно совершенно ясно: необходимо заняться отправкой тел погибших в Германию. Они и так слишком долго здесь пролежали. Во всяком случае, избавившись от Кэмпффера, он снова сможет рассуждать логично.

Занятый своими мыслями, Ворманн покинул профессора не попрощавшись. Закрывая дверь, капитан увидел, что Куза подъехал к столу, водрузил на нос очки и замер, глядя на зажатый в руке крест.

Слава богу, папа жив.

Магда нетерпеливо ждала у ворот, пока часовой ходил за отцом. Они и так заставили ее прождать целый час, прежде чем открыли ворота. Магда примчалась к замку с первыми лучами солнца, но часовые проигнорировали ее стук. После бессонной ночи девушка чувствовала себя разбитой и раздраженной. Но по крайней мере, отец был жив.

Магда окинула взглядом двор. Все спокойно. В задней части лежат кучи камней из разобранной стены, но никто не работает. Наверное, все на завтраке. Почему их так долго нет? Они должны были позволить ей самой сходить за ним.

Как-то сами собой мысли переключились на другое. Она подумала о Гленне. Прошлой ночью он спас ей жизнь, удержал от безрассудного поступка, иначе немецкие часовые наверняка пристрелили бы ее. К счастью, он оказался достаточно силен и крепко держал, пока она не пришла в себя. Магда вспомнила, как Гленн прижимал ее к себе. Прежде ни один мужчина не делал ничего подобного — она никого не подпускала так близко. Это было приятное ощущение. Оно пробудило в ней еще неведомое ей чувство. Напрасно старалась Магда сосредоточить свои мысли на отце и замке, не думать о Гленне…

Он был так добр к ней, успокаивал, уговаривал вернуться в комнату и продолжать наблюдения из окна. Ведь, стоя на краю ущелья, она ничем не могла помочь отцу. Магда чувствовала себя совершенно беспомощной, и Гленн понял это. А когда попрощался с ней у дверей комнаты, в его глазах Магда увидела странное выражение — грусти и чего-то еще. Вины? Но почему он должен чувствовать себя виноватым? И в чем?

Магда увидела какое-то движение у входа в башню и прошла в ворота. И как только вошла на территорию замка, ей стало холодно и неуютно, как будто она вышла из теплого дома в холодную зимнюю ночь. Магда тут же отступила от ворот и снова ощутила тепло. Казалось, внутри замка свой микроклимат. Солдаты этого вроде бы не замечали, привыкли, но ей со стороны было видней.

Появился отец в инвалидной коляске, которую с недовольным видом толкал часовой. Едва взглянув на отца, Магда заподозрила неладное. Ночью произошло что-то ужасное. Она хотела кинуться к нему, но знала, что ее не пустят. Солдат довез коляску до ворот и подтолкнул к Магде, которая тут же подхватила ее и повезла через мост. Они дошли уже до середины, а отец не произнес ни единого слова, даже не поздоровался, и Магда решила первой нарушить молчание.

— Что-то случилось, папа?

— Все и ничего.

— Он приходил ночью?

— Подожди до корчмы, там я все расскажу. Здесь нас могут услышать.

Горя от нетерпения, Магда еще быстрее покатила коляску вперед и, объехав вокруг корчмы, поставила ее к залитой утренним солнцем стене таким образом, чтобы яркие лучи не слепили отцу глаза. Затем опустилась перед стариком на колени и схватила его за руки. Он выглядел еще хуже, чем обычно, и девушку охватила острая жалость. Надо увезти его обратно в Бухарест, здесь ему совсем плохо.

— Что случилось, папа? Расскажи мне. Он снова приходил, да?

Голос старика звучал холодно и глухо, когда он заговорил, устремив взгляд на замок.

— Как здесь тепло! Тепло не телу — душе.

— Папа…

— Его зовут Моласар. Он сказал, что был боярином, верным Владу Цепешу.

Магда вскрикнула от изумления:

— Значит, ему пятьсот лет!

— Даже больше, я уверен. Но он не дал задать все интересующие меня вопросы. У него свои интересы, прежде всего он хочет убрать из замка всех чужаков.

— То есть и тебя тоже.

— Не обязательно. Похоже, он считает меня своим — румыном, валахом, как он говорит, — и его не очень беспокоит мое присутствие. Беспокоят немцы — сама мысль о том, что они находятся в его замке, приводит Моласара в бешенство. Видела бы ты его лицо, когда он говорил о них!

— Его замке?

— Да. Он построил его, чтобы скрыться там после смерти Влада.

Поколебавшись, Магда все же решилась задать главный вопрос:

— Он и в самом деле вампир?

— Да, я полагаю, — ответил отец, кивнув головой и серьезно поглядев на дочь. — Во всяком случае, его можно называть так хотя бы условно. Очень сомневаюсь, что старые легенды правдивы. Нам придется наполнить слово новым содержанием — не в духе привычного фольклора, а в том смысле, который вкладывает в него Моласар. — Профессор прикрыл глаза. — И вообще многое подлежит переосмыслению.

Усилием воли Магда подавила отвращение, возникшее при мысли о вампирах, и заставила свой тренированный мозг объективно анализировать ситуацию.

— Он сказал, что был боярином при Владе Цепеше. Тогда мы можем найти упоминания о нем в архивах.

Старик опять устремил взгляд на замок.

— Можем найти, а можем и не найти. С Владом за три его царствования было много бояр, одни относились к нему лояльно, другие — нет. Почти всех нелояльных он посадил на кол. Ты же знаешь, исторические документы того периода хаотичны и фрагментарны: то турки нападали на Валахию, то еще кто-нибудь. Допустим, Моласар был современником Влада и мы найдем тому подтверждение, что нам это даст?

— Пожалуй, ничего.

Магда хорошо знала историю региона. Боярин — сподвижник Влада Цепеша, по мнению Магды, самого кровавого правителя в румынской истории. Сын князя Влада по прозвищу Дракул, то есть Дракон, был известен как Влад Дракула, то есть сын Дракона. Но потом он получил прозвище Цепеш — Колосажатель, принимая во внимание его излюбленный метод расправы с пленными, политическими противниками, боярами-предателями и вообще со всеми неугодными. Магда вспомнила рисунок, запечатлевший «варфоломеевскую ночь», устроенную Владом в Амласе, когда 30 000 жителей несчастного города, обреченные на мучительную смерть, были посажены на колья. Иногда подобные акции он использовал и в стратегических целях: в 1460 году 20 000 гниющих на кольях тел пленных турок неподалеку от Тарговисты настолько перепугали турецкую армию, что та предпочла отступить и оставить княжество Влада на некоторое время в покое.

— Только представь — соратник Влада Цепеша… — задумчиво произнесла она.

— Не надо забывать, что мир тогда отличался от нынешнего, — быстро возразил отец. — Влад был продуктом своей эпохи, и Моласар тоже. В этих местах Влада и по сей день почитают как национального героя. Конечно, он был кошмаром Валахии, но и единственным защитником от турок.

— Уверена, этот Моласар не видел ничего страшного в поступках Влада. — Ей стало дурно при мысли о людях, посаженных на кол, мужчинах, женщинах, детях, умирающих медленной смертью. — Думаю, это даже развлекало его.

— Кто знает? Ясно одно: почему представитель нежити связался с таким, как Влад Цепеш. Не было недостатка в жертвах. Он мог удовлетворять свою алчность, пожирая умирающих, и никому бы не пришло в голову, что несчастные закончили свою жизнь не на колу, а как-то иначе. В общем, он мог спокойно кормиться, никак не проявляя своей истинной сущности.

— От этого он не перестает быть чудовищем, — прошептала Магда.

— Как ты можешь его судить? Судить вправе лишь равный, а кто равен Моласару? Ты понимаешь, что означает само его существование? Как много оно меняет? Сколько концепций сейчас обратится в пыль?

Магда медленно кивнула, потрясенная грандиозностью открытия.

— О да. Разновидность бессмертия.

— Более того! Это новая форма жизни, новый способ существования! Нет, не так. Способ старый, но с точки зрения исторического и научного познания новый. А помимо рациональных, еще и духовные последствия. — Голос старика стал тише. — Они… они опустошающие.

— Но как?! Как такое возможно?!

— Не знаю. Мне столько всего нужно узнать, а он появился и сразу исчез. И я ничего не успел. Он питается кровью — это кажется очевидным, достаточно поглядеть на останки солдат. Они все обескровлены. Прошлой ночью я выяснил, что он не отражается в зеркале — об этом говорится в легендах. Но что касается чеснока и серебра — это чушь. Он нисколько их не боится. Существо он несомненно ночное, появляется и действует только ночью. Однако я сильно сомневаюсь, что он проводит дневные часы, скажем, в гробу.

— Вампир… — тихо произнесла Магда. — Когда сидишь здесь при солнечном свете, это кажется настолько нелепым, настолько…

— Казалось ли тебе нелепым, когда позапрошлой ночью он наслал тьму в нашу комнату? Или когда схватил тебя за руку?

Магда поднялась, потирая руку: есть ли там еще след. Она отвернулась и закатала рукав. Да… Еще есть… бело-серое пятно, а кожа будто омертвела. Опуская рукав, девушка вдруг заметила, что пятно начало исчезать — там, куда падали прямые солнечные лучи, кожа вновь стала розовой и здоровой, и постепенно пятно пропало совсем.

Магда почувствовала слабость и ухватилась за спинку коляски, чтобы не упасть. Стараясь не подавать виду, она повернулась к отцу.

Но напрасно Магда беспокоилась: глаза профессора по-прежнему были устремлены на замок — он ничего не заметил.

— Он сейчас где-то там, — произнес Куза, — дожидается наступления ночи. Я должен поговорить с ним.

— Он действительно вампир, папа? И правду ли он сказал, что был боярином пятьсот лет назад? Не хитрость ли это? Есть ли у него доказательства?

— Доказательства? — со злостью спросил старик. — А почему, собственно, он должен что-то доказывать? Не все ли ему равно, верим мы в это или нет? Он преследует свои цели и считает, что я могу быть ему полезен. «Союзник в борьбе с чужаками» — вот что он сказал.

— Не позволяй ему использовать себя!

— А почему бы и нет? Я охотно помогу ему в борьбе с немцами, захватившими его замок, не понимаю только, какая от меня польза. Именно поэтому я немцам ничего и не сказал.

Магда чувствовала, что не только немцам — он и ей что-то недоговаривал. А это было на него не похоже.

— Папа, это несерьезно!

— У нас один враг, у Моласара и у меня, разве не так?

— На данный момент — возможно. А потом?

Отец промолчал.

— И не забывай, он может оказать мне большую помощь в работе. Я должен все о нем знать. Должен поговорить с ним! Должен! — Он снова уставился на замок. — Теперь многое изменилось… столько всего нужно переосмыслить…

Магда попыталась уловить его настроение, но не смогла.

— Что тебя беспокоит, папа? Многие годы, рискуя быть осмеянным, ты утверждал, что нельзя сбрасывать со счетов легенды о вампирах. Теперь же, когда, казалось бы, ты отомщен, почему-то огорчаешься вместо того, чтобы радоваться.

— Неужели ты так ничего и не поняла? Это была просто тренировка ума. Мне нравилось играть с этой мыслью, использовать ее в качестве стимулятора не только для себя самого, но и для других сотрудников исторического факультета, чтобы расшевелить их закостеневшие мозги!

— Но не только это, верно? Не станешь же ты отрицать?

— Хорошо… Но я никогда не думал, что подобное создание существует. И уж конечно, что я когда-нибудь увижу его собственными глазами — столкнусь с ним лицом к лицу. — Голос профессора упал до шепота. — И я никогда не предполагал, что он может бояться…

Отец умолк. Он как будто замкнулся в себе, шаря рукой в нагрудном кармане пальто.

— Бояться чего, папа? Чего именно?

Но профессор молчал, не сводя глаз с замка, не вынимая руки из кармана.

— Он — абсолютное зло, Магда. Паразит с паранормальной силой, питающийся человеческой кровью. Зло во плоти. Осязаемое зло. А если это так, то где же тогда добро?

— О чем ты говоришь? — испуганно воскликнула Магда. — Это бессмыслица!

Старик вытащил руку из кармана и сунул ей что-то прямо под нос.

— Вот! Вот о чем я говорю!

В руке у него был серебряный крестик, позаимствованный ею у капитана. Что имеет в виду отец? Почему он выглядит так странно, почему глаза необычно блестят?

— Не понимаю.

— Моласар боится его!

— Что же в этом странного, папа? Согласно легендам, вампир и должен…

— Согласно легендам! Но это не легенда! Это действительность! И это напугало его! Эта штука чуть было не заставила его выскочить из комнаты! Крест!

Внезапно Магда поняла, что так взбудоражило отца.

— А! Сообразила наконец! — грустно улыбнулся старик.

Бедный папа! Провести всю ночь в мучительных раздумьях! Разум Магды сопротивлялся, отказываясь воздать должное услышанному.

— Но не можешь же ты считать…

— Надо смотреть фактам в лицо, Магда. — Он поднял крестик, и солнечные лучи заиграли на серебряной поверхности. — Это часть нашей веры, наших традиций: Христос не был мессией, мессия еще придет. Христос был простым смертным, его последователи — добропорядочными, но обманутыми людьми. И если это правда… — Крестик, казалось, гипнотизировал старика. — Если это правда… если Христос был всего лишь человеком… почему тогда крест — причина его смерти — так ужасает вампира? Почему?

— Папа, ты торопишься с выводами! Должно быть что-то еще!

— Я уверен, что есть. Но подумай сама: ведь мы знали, что вампир боится креста, из фольклора, из романов, из фильмов, снятых по мотивам преданий, но никогда не задумывались над этим. Вампир боится креста. Почему? Потому что крест — символ спасения человечества. Понимаешь, что это значит? Впервые мне это пришло в голову только нынешней ночью.

«Возможно ли такое?» — спрашивала себя Магда, пока отец размышлял.

Профессор снова заговорил, и голос его звучал печально и глухо:

— Если существо, подобное Моласару, с нескрываемым ужасом относится к символу христианской веры, то сам собой напрашивается вывод, что Христос был больше чем человеком, и, если это правда, все традиции нашего народа, вся его вера на протяжении двух тысячелетий были ложными. Мессия уже приходил на землю, а мы не сумели его распознать!

— Ты не можешь так говорить! Я отказываюсь этому верить! Должно быть другое объяснение!

— Тебя при этом не было. Ты не видела отвращения на его лице при виде креста. Не видела, как он в ужасе отскочил и не подходил, пока я не убрал крест в коробку. Крест имеет над ним власть!

Должно быть, это правда. Хотя она противоречит всему, что знает Магда. Самой основе ее познаний. Но раз отец видел все это собственными глазами, значит, так оно и есть. Напрасно искала девушка слова утешения или поддержки, единственное, что смогла она произнести, это грустное «папа!».

Профессор с горечью улыбнулся:

— Не расстраивайся, дитя мое. Я не собираюсь выбросить Тору и податься в монастырь. Моя вера глубже. Но это наводит на размышления. Не так ли? Возникает вопрос: возможно, мы ошибались… мы все, возможно, пропустили поезд, который ушел двадцать столетий назад.

Ради дочери профессор пытался найти хоть что-то отрадное в создавшейся ситуации, но Магда прекрасно понимала, как сам он страдает.

Задумавшись, она опустилась на траву. И тут заметила какое-то движение в окне наверху. Мелькнула рыжая шевелюра. Магда от злости стиснула кулаки, сообразив, что они расположились прямо под открытым окном комнаты Гленна. Должно быть, он слышал весь разговор.

Магда еще некоторое время смотрела на окно, надеясь застать Гленна врасплох, когда он подслушивал, но ничего больше не увидела. Она уже отказалась от этой мысли, как вдруг услышала рядом голос:

— Доброе утро!

Это был Гленн, он появился из-за угла и тащил в каждой руке по маленькому деревянному стульчику.

— Кто это? — спросил отец, лишенный возможности повернуться и посмотреть, что происходит у него за спиной.

— Один человек, я с ним вчера познакомилась. Его зовут Гленн. Он поселился в комнате напротив моей.

Гленн весело кивнул Магде, как старой знакомой, и остановился перед профессором, возвышаясь над ним во весь свой огромный рост. На нем были шерстяные брюки, горные ботинки и свободного покроя рубашка, расстегнутая на груди. Поставив стулья, он протянул старику руку.

— Доброе утро, сударь. С вашей дочерью мы уже знакомы.

— Теодор Куза, — поколебавшись, представился профессор, с плохо скрываемой подозрительностью.

Он вложил свою скрюченную руку в перчатке в ладонь Гленна, и мужчины обменялись чем-то вроде рукопожатия. Затем Гленн указал Магде на один из стульев.

— Сядьте сюда. Земля еще слишком сырая.

Магда поднялась и гордо выпрямилась.

— Спасибо, я постою, — произнесла она как можно высокомерней. Ее возмутило, что он подслушивал их, а еще больше — что так бесцеремонно нарушил их уединение. — Мы как раз собирались уходить.

И Магда решительно двинулась к коляске, но Гленн ласково удержал ее за руку.

— Пожалуйста, останьтесь. Вы же тут разговаривали под окном и разбудили меня. Давайте еще поговорим о замке и вампирах, — улыбнулся он. — Хотите?

Но отец был очень взволнован.

— Вы не должны никому говорить о том, что услышали! Это может стоить нам жизни!

— Напрасно беспокоитесь! — Улыбка Гленна пропала. — Мне с немцами не о чем говорить. — Он оглянулся на Магду. — Может, присядете все-таки? Я принес стул для вас.

Девушка вопросительно посмотрела на отца:

— Папа?

— Не думаю, что у нас есть выбор, — пожал старик плечами.

Магда шагнула к стулу, и Гленн убрал руку. И Магде вдруг стало жаль, что он это сделал. Устраиваясь поудобней, она смотрела, как Гленн повернул второй стул и сел на него верхом.

— Прошлой ночью Магда рассказала мне о вампире в замке, — сказал рыжеволосый, — но я, кажется, не расслышал имя, которое он вам назвал.

— Моласар, — ответил профессор.

— Моласар, — в раздумье повторил Гленн, несколько озадаченно. — Мо-ла-сар… — Затем лицо его просветлело, как будто он решил неразрешимую загадку. — Ну конечно же, Моласар. Странное имя, вы не находите?

— Непривычное, но не такое уж странное.

— А вот это. — Гленн указал на крестик, который профессор все еще держал в руке. — Мне послышалось или вы действительно сказали Магде, что Моласар боится креста?

— Действительно сказал.

Магда отметила, что отец не жаждет делиться информацией.

— Вы ведь еврей, не так ли, профессор?

Последовал кивок.

— Разве у евреев в обычае носить кресты?

— Моя дочь позаимствовала его для меня — как объект эксперимента.

Гленн повернулся к девушке:

— А вы где его взяли?

У одного офицера в замке.

«К чему это все?» — подумала Магда.

Это его собственный?

— Нет. Он сказал, что снял его с убитого солдата.

Она начала понимать, к чему клонит Гленн.

— Непонятно, — Гленн вновь переключил внимание на профессора, — почему крест не помог солдату, которому принадлежал. Ведь существо могло обойти стороной его обладателя и найти другую жертву, без амулета.

— Может быть, крест был спрятан у него под рубашкой, — предположил профессор. — Или в кармане. А может быть, он просто не надел его.

— Может быть, может быть, — улыбнулся Гленн.

— Мы с тобой об этом не подумали, папа, — вмешалась Магда, готовая поддержать любую идею, которая могла бы укрепить дух отца.

— Сомневайтесь во всем, — произнес Гленн. — Всегда во всем сомневайтесь. Не мне напоминать об этом вам, ученому.

— Откуда вы знаете, что я ученый? — резко спросил профессор, и его старческие глаза блеснули. — Моя дочь вам сказала?

— Юлиу сказал. Однако есть кое-что еще, что вы проглядели, причем настолько очевидное, что вам станет неловко, когда вы узнаете, что я имею в виду.

— Пусть нам станет неловко! — воскликнула Магда, подумав про себя: только скажите, пожалуйста.

— Ну хорошо: вас не удивило, что вампир, который так боится креста, обитает в замке, буквально набитом крестами? Как вы это объясняете?

Магда в недоумении уставилась на отца и увидела, что он тоже озадачен.

— Знаете, — смущенно улыбнулся профессор, — я так часто бывал в замке и так долго строил разные гипотезы, что просто перестал замечать кресты!

— Это понятно. Я сам неоднократно бывал здесь, их действительно перестаешь замечать. Но вопрос все же остается: почему существо, питающее отвращение к крестам, окружило себя бесчисленным их количеством? — Гленн поднялся и легко вскинул стул на плечо. — А теперь я, пожалуй, пойду попрошу Лидию накормить меня завтраком, а вы пока поищите ответ на этот вопрос. Если, конечно, он существует.

— Но вам-то что за дело до всего этого? — спросил Куза. — Почему вы здесь?

— Просто путешествую. Мне нравится это место, и я регулярно сюда приезжаю.

— А по-моему, вы очень интересуетесь замком. И хорошо осведомлены о нем.

— Уверен, мои познания сильно уступают вашим, — пожал плечами Гленн.

Тут подала голос Магда:

— Хотелось бы знать, как удержать папу от возвращения в замок сегодня ночью.

— Я должен вернуться, дорогая. Должен еще раз встретиться с Моласаром.

Магду бросило в дрожь при одной мысли, что отец снова вернется в замок.

— Но я не хочу, чтобы однажды утром тебя обнаружили с разорванным горлом.

— Может случиться кое-что и похуже, — тихо произнес Гленн.

Удивленная тоном, каким были произнесены эти слова, Магда посмотрела на Гленна: лицо его больше не было ни ясным, ни добрым. Рыжеволосый пристально смотрел на профессора. Но в следующий момент Гленн уже улыбался своей лучезарной улыбкой.

— Завтрак ждет. Уверен, мы с вами еще не раз встретимся. Да, вот еще что, пока вас не покинул.

Он зашел за коляску и развернул ее на сто восемьдесят градусов.

— Что вы делаете? — вскричал профессор.

Магда вскочила на ноги.

— Просто предлагаю вам сменить пейзаж, профессор. В конце концов, замок — достаточно мрачное зрелище. А сегодняшнее утро слишком прекрасно, чтобы тратить его на созерцание серых стен.

Гленн указал на подножие перевала.

— Вместо того чтобы смотреть на север, поглядите лучше на юг и восток. Несмотря на свою суровость, это самое красивое место на свете. Посмотрите, как зеленеет молодая трава, как распускаются на склонах цветы. Забудьте хоть на время о замке.

На секунду он перехватил взгляд Магды, а в следующее мгновение уже исчез со стулом на плече.

— Чудной какой-то, — произнес отец, и в его голосе явственно слышался смех.

— Да, он чудной.

Но даже считая Гленна чудным, Магда понимала, что должна быть признательна этому человеку. По причинам, известным ему одному, он вмешался в их разговор, превратил его практически в монолог, поднял настроение папе, избавив его от самых болезненных сомнений и заставив подумать совсем о другом. Причем проделал это мастерски и весьма эффективно. Но зачем? Какое ему дело до переживаний старого бухарестского еврея-калеки?

— Однако он задал интересные вопросы, — продолжал между тем папа. — Великолепные вопросы. И как я сам до этого не додумался?

— А я?

— Впрочем, ему легко быть объективным, он, не в пример нам, не встречался только что с существом, считавшимся до сих пор плодом мрачной фантазии. Кстати, как ты с ним познакомилась?

— Прошлой ночью, когда стояла на краю рва и смотрела на твои окна…

— Ты не должна со мной так нянчиться! Не забывай, что это я вырастил тебя, а не наоборот!

Магда не обратила внимания на его реплику и продолжила:

— …он прискакал верхом на лошади. По-моему, собирался промчаться прямо в замок. Но, увидев огни и немцев, остановился.

Отец ненадолго задумался, затем сменил тему.

— Кстати, о немцах — мне лучше вернуться, пока за мной не пришли. Не хотелось бы возвращаться под дулом автоматов.

— А нет никакой возможности…

— Убежать? Конечно есть! Просто-напросто ты покатишь меня в коляске вниз по перевалу вплоть до Кампины! Или поможешь мне сесть верхом на лошадь — это, несомненно, ускорит дело! — По мере того как отец говорил, тон его становился все более ядовитым. — А еще лучше попросить этого майора СС одолжить нам грузовик, чтобы немного покататься! Уверен, он не откажет!

— Зачем ты так! — запротестовала Магда, задетая за живое его сарказмом.

— А тебе незачем изводить себя мыслью о возможности побега для нас обоих! Немцы не дураки! Они знают, что я не могу бежать, а ты без меня не уйдешь, как бы мне этого ни хотелось. По крайней мере, хоть ты тогда оказалась бы в безопасности.

— Но ты ведь не хочешь убежать. Если бы и мог, не убежал бы. Ты хочешь вернуться в замок! Не так ли, папа? — Магда поняла, к чему отец клонит.

— Мы все равно здесь в ловушке, — отец избегал смотреть ей в глаза, — и я должен использовать этот единственный в жизни шанс. Я предам дело всей своей жизни, если упущу такую возможность.

— Да если бы сейчас прямо здесь приземлился самолет и пилот предложил нам улететь, ты не согласился бы, верно?

— Я должен снова его увидеть, Магда! Должен спросить об этих крестах на стенах замка! Спросить, как он стал тем, кем стал! А главное, должен выяснить, почему он боится креста! Иначе я просто… просто сойду с ума!

Оба надолго замолчали. Но Магда чувствовала, что их отношения дали трещину. Отец отдаляется от нее, замкнувшись в себе. Такого еще никогда не случалось. Все проблемы они обсуждали вместе. А сейчас он этого не хочет. Хотел лишь одного — встретиться с Моласаром.

— Отвези меня в замок, — нарушил профессор затянувшееся молчание, которое становилось тягостным.

— Побудь еще. Ты и так слишком долго пробыл в замке, и это, мне кажется, тебе не на пользу.

— Со мной все в порядке, Магда. И я сам буду решать, как долго мне там находиться. Ну так что, отвезешь ты меня или мне сидеть здесь и дожидаться нацистов?

Закусив от гнева и обиды губу, Магда покатила коляску.

Глава 20

Рыжий уселся возле окна, чтобы послушать дальнейший разговор, но чуть в глубине, так, чтобы Магда его не видела, если вдруг вздумает поднять голову. Один раз он уже допустил оплошность, облокотившись на подоконник, чтобы лучше слышать. И, застигнутый врасплох, решил, что лучший способ защиты — нападение, и спустился вниз, прямо к ним.

А сейчас, похоже, разговор увял. Услышав скрип колес инвалидной коляски, он выглянул и увидел, что Магда увозит отца. Девушка катила коляску и внешне казалась спокойной, хотя рыжий прекрасно понимал, какие чувства бушуют у нее в душе. Высунувшись из окна, он смотрел им вслед, пока они не исчезли за поворотом.

Не раздумывая, рыжий выскочил в коридор, быстро пересек его, открыл комнату Магды и прошел прямо к окну. Магда катила коляску по тропинке, ведущей к мосту.

Ему хотелось на нее смотреть.

Девушка заинтересовала его еще при первой встрече, возле рва, когда без тени страха спокойно стояла перед ним в ночной темноте, на всякий случай сжимая в руке увесистый камень. И позже, уже в корчме, когда твердо отказалась уступить ему свою комнату. Тогда рыжий впервые увидел ее при свете, с горящими от ярости глазами, и почувствовал, что выстроенная им за долгие годы защитная стена рушится. Ему нравилось в Магде все: темно-карие глаза, румянец на щеках… а особенно улыбка. Правда, она всего лишь раз улыбнулась… А волосы… Золотисто-каштановые прядки, выбившиеся из-под платка… Она была бы просто красавицей, если бы распустила волосы.

Но это не просто физическое влечение. Она сделана из добротного материала, эта Магда… Он смотрел, как она подвезла отца к воротам и передала охране. Ворота закрылись, и девушка осталась одна на мосту. Когда девушка пошла обратно, рыжий отступил в глубь комнаты, чтобы она случайно не увидела его в окне. Она хорошо знала, что со стен замка за ней наблюдают сотни глаз, что солдаты буквально раздевают ее взглядом, но шла, гордо выпрямившись, не торопясь. Она прекрасно владела собой и шагала с таким видом, как будто только что вручила бандероль и отправилась по следующему адресу. А ведь внутри у нее, наверное, все дрожало.

Рыжий покачал головой в молчаливом одобрении. Он уже давно научился прятать свои мысли за щитом непробиваемого спокойствия. Это позволяло ему сохранять отчужденность, избегать слишком близких отношений, уменьшало вероятность импульсивных действий. Выработанная им манера поведения позволяла сохранять ясное и трезвое восприятие действительности, даже если кругом царил хаос.

Магда же, как он теперь понимал, относилась к той редкой породе людей, которым удавалось проникать за его защитную оболочку, нарушать спокойствие. Его влекло к этой девушке, к тому же она заслужила его уважение — а на это мало кто мог рассчитывать.

Но любовь для него непозволительная роскошь. Он должен сохранять дистанцию. И однако… у него давно не было женщины, и Магда пробудила в нем чувства, которые, казалось, давно умерли. И это было приятно. Она сумела пробить его оборону, а он — рыжий прекрасно это понял — смог проникнуть в ее защитный кокон. Было бы так здорово…

Нет! Ты не можешь сейчас влюбиться! Не можешь позволить себе беспокоиться о ком-либо! Когда угодно, но не сейчас! Только сумасшедший…

И все же…

Рыжеволосый вздохнул. Лучше сразу завязать свои чувства в крепкий узел, пока ситуация не вышла из-под контроля. Или последствия будут ужасны. Для них обоих.

Магда уже подходила к корчме. Рыжий вышел из комнаты, тщательно закрыв за собой дверь, вернулся к себе и лег на кровать, закинув руки за голову. Он прислушался, ожидая услышать ее шаги на лестнице. Но так и не дождался.

К своему собственному немалому изумлению, Магда вдруг поймала себя на том, что по мере приближения к корчме все меньше думает об отце и все больше — о Гленне. И устыдилась. Она оставила своего больного отца одного в окружении нацистов, ему предстоит нынешней ночью встреча с нежитью, а она думает о каком-то незнакомце. Обходя корчму, девушка почувствовала стеснение в груди, и пульс участился при одной только мысли о Гленне.

Это просто от голода, подумала Магда. Ведь она ничего не ела сегодня.

Вокруг не было ни души. Только стул, принесенный Гленном, одиноко стоял, освещенный солнечными лучами. Магда глянула на окно. И там никого.

Магда понесла стул к дверям. Она не хотела признаться себе, что испытала разочарование. Просто хотелось есть. Вот и все.

Тут она вспомнила, что Гленн собирался позавтракать. Может быть, он еще там? Магда ускорила шаг. Да, ей очень хочется есть.

Зайдя в столовую, она увидела Юлиу. Он отрезал толстый ломоть сыра и запивал его козьим молоком. Похоже, он ел не меньше шести раз в сутки.

Юлиу был один.

— Домнишоара Куза! — окликнул ее корчмарь. — Не хотите ли сыра?

Магда кивнула и села за стол. Аппетит как-то сразу пропал, но она решила что-нибудь съесть для поддержания сил. К тому же ей надо было задать Юлиу несколько вопросов.

— Ваш постоялец, — начала девушка, снимая с протянутого ножа ломтик сыра, — должно быть, ему принесли завтрак в комнату?

Юлиу удивленно поднял бровь:

— Завтрак? Он не просил никакого завтрака. Многие путешественники возят еду с собой.

Магда нахмурилась. Почему же он сказал, что попросит Лидию его накормить? Предлог, чтобы уйти?

— Скажите мне вот что, Юлиу. Похоже, вы уже успокоились с вечера? Чем вас так расстроил этот Гленн, когда приехал?

— Ничем.

— Юлиу, но вы весь дрожали! И я хочу знать почему, тем более что его комната напротив моей! Я должна знать, не опасен ли он.

Корчмарь с преувеличенным усердием резал сыр.

— Вы посчитаете меня за идиота.

— Нет, не посчитаю.

— Ну, ладно. — Юлиу положил нож и продолжил заговорщицким тоном: — Когда я был ребенком, мой отец владел корчмой и, как и я теперь, выплачивал деньги смотрителям замка. Однажды, когда часть золота, предназначенного для уплаты, исчезла — была украдена, по словам отца, — он не смог выплатить полную сумму. То же самое случилось и в следующий раз — исчезла часть денег. И вот однажды ночью приехал незнакомец и стал бить отца. Он гонял его по всей комнате и тряс, как соломенную куклу, требуя найти деньги. «Найди деньги! Найди деньги!» — кричал он. — Юлиу надул и без того круглые щеки. — И мой отец, стыдно сказать, нашел пропавшие деньги. Оказалось, он спрятал их. Незнакомец был в ярости. Он снова начал избивать отца, сломал ему обе руки.

— Но какое это имеет отношение…

— Поймите, — Юлиу наклонился к Магде и понизил голос почти до шепота, — отец был порядочным человеком, а в начале века в наших краях происходило нечто ужасное. Он взял лишь немного денег, чтобы семья не голодала грядущей зимой, надеясь вернуть их, как только наступят лучшие времена. Никогда ничего подобного он не делал.

— Юлиу! — нетерпеливо прервала Магда старика. — Какое это имеет отношение к вашему постояльцу?

— Он как две капли воды похож на того, домнишоара. Мне было в ту пору десять лет, но я на всю жизнь запомнил того, кто избил отца. У него тоже были рыжие волосы, и выглядел он в точности как этот. Лет на тридцать, не больше. Но, — Юлиу хихикнул, — с тех пор прошло сорок лет. Так что вряд ли это тот самый человек. Однако вчера вечером, при свечах, я подумал… подумал, что он сейчас начнет избивать меня.

Магда удивленно подняла брови, и корчмарь поспешил объяснить:

— Нет-нет, у меня все золото в целости и сохранности. Но дело в том, что смотрителей не пускают в замок, и они, само собой, не работают, а я продолжаю им платить. Никто не может сказать, что я присвоил хоть одну монетку! Никто!

— Ну конечно нет, Юлиу. — Магда взяла еще кусочек сыра и встала. — Пойду, пожалуй, к себе, отдохну немного.

Он улыбнулся и кивнул:

— Обед в шесть.

Магда буквально взлетела наверх, но, проходя мимо двери Гленна, замедлила шаг, прислушиваясь. Интересно, что он делает, если, конечно, он вообще там?

В комнате было душно, и Магда оставила дверь открытой. Плеснув в таз немного воды из фарфорового кувшина, стоявшего на тумбочке, Магда умылась. Она чувствовала себя совершенно разбитой, но знала, что не сможет уснуть. Слишком много мыслей роилось в голове.

Вдруг внимание ее привлекло громкое чириканье за окном. В кроне дерева у северной стены корчмы птицы свили гнездо. Магда разглядела четверых крошечных птенцов, состоявших, казалось, из одних глаз и широко раскрытых клювов. Они вытягивали свои тоненькие шейки, ловя пищу, которую принесла им мать. Магда ничего не понимала в птицах. Это была какая-то серая птаха с черными полосками на крыльях. Дома можно было бы посмотреть в справочнике. Но сейчас Магде было не до птиц.

Напряжение не проходило, и девушка бродила по крошечной комнате, не находя себе места. Поискала фонарик, который привезла с собой. Работает. Это хорошо. Ночью пригодится. Возвратившись в корчму, девушка приняла решение.

Магда бросила взгляд на лежавшую в углу у окна мандолину. Взяла ее, села на кровать и, настраивая, стала перебирать струны, потом заиграла. Сначала неуверенно, потом все смелей, смелей, народные мелодии сменяли одна другую. Она настолько сроднилась со своим инструментом, что играла почти машинально, уставившись в пространство, пальцы сами летали по струнам. Напряжение постепенно спадало. Увлеченная игрой, Магда забыла обо всем на свете.

Движение в дверях вернуло девушку к действительности. На пороге стоял Гленн.

— Вы так хорошо играете, — произнес он.

Она обрадовалась, что это он, что он ей улыбается и что ему понравилась ее игра.

— Не очень, — застенчиво улыбнулась девушка. — Я была невнимательна.

— Возможно. Но ваш репертуар великолепен. Я знаю только одного человека, который может сыграть столько песен.

— Да? И кто же он?

— Я.

Ну вот, опять он демонстрирует свое превосходство. Или же просто разыгрывает ее? Магда решила принять вызов и протянула мандолину.

— Докажите!

Ухмыляясь, Гленн вошел в комнату, пододвинул трехногий табурет поближе к кровати, сел и взял мандолину. Чуть подстроив инструмент, он заиграл. Магда слушала в немом изумлении. Такой крупный мужчина с такими большими руками, а как нежно касается струн. Он явно рисовался, играя те же самые вещи, но в более сложной манере.

Магда изучающе глядела на него. Ей нравилось, как туго обтягивает голубая рубашка широкие плечи. Рукава были закатаны до локтей, и она смотрела на игру мышц на его руках, исполосованных шрамами, начинавшимися от самых ладоней и уходившими вверх, под рукава. Она хотела спросить, откуда шрамы, но не решилась — слишком это был интимный вопрос.

А вот песни другое дело.

— Последнюю вы сыграли неверно, — сказала Магда.

— Какую же?

— Я называю ее «Жена каменщика». Слова варьируются в разных местностях, я знаю, но мелодия везде одна и та же.

— Не везде, — ответил Гленн. — В оригинальном исполнении она звучала так, как я ее сыграл.

— Вы уверены?

Опять эта раздражающая самоуверенность.

— Меня обучила этой песне деревенская певица, далеко не молодая, ее давно уже нет в живых.

— Из какой она деревни?

Магда не могла сдержать возмущения. В самом деле, она была экспертом. Кто он такой, чтобы поправлять ее?

— Краних… недалеко от Сучевы.

— А… Молдавия. Возможно, отсюда и различие.

Магда подняла глаза и перехватила его пристальный взгляд.

— Вам одиноко без отца?

Магда задумалась. Вначале ей и в самом деле было очень одиноко, она была растеряна и просто не знала, куда себя девать. Но сейчас, сидя рядом с Гленном, слушая его игру и даже споря с ним, она чувствовала себя совсем неплохо. Вообще-то напрасно она его впустила, хотя он сам зашел — дверь была открыта, — с ним, по крайней мере, ей не было так страшно. К тому же он ей нравился, особенно его ясные синие глаза, однако Магда мало что могла прочесть в его взгляде, так искусно скрывал он свои чувства.

— И да и нет, — ответила наконец девушка.

Гленн засмеялся.

— Что же, вполне честный ответ!

Оба замолчали, и Магда вдруг осознала, что Гленн — яркий представитель своего пола, из плоти и крови, при этом хорошо сложен. От него исходила такая аура мужественности, которую она ни у кого другого не встречала. Ночью и утром Магда этого не заметила, но здесь, в тесной крохотной комнате эта аура заполнила буквально все пространство. Она ласкала девушку, вызывая у нее странное, специфическое чувство. В общем-то достаточно примитивное. Магде приходилось слышать о животном магнетизме… может быть, это она и испытывала сейчас? Или просто все дело в том, что он полон жизни? Жизненная сила била из него ключом.

— У вас есть муж? — спросил Гленн, глядя на тоненький золотой ободок на правой руке — обручальное кольцо ее матери.

— Нет.

— А любовник?

— Конечно нет!

— А почему «конечно»?

— Потому что…

Магда заколебалась. Она не решилась сказать ему, что давно уже рассталась с мыслью о личной жизни, разве что иногда мечтала о ней. Все мужчины, с которыми ей приходилось встречаться последние годы, уже женаты, а неженатые либо заядлые холостяки, либо люди недостойные, с которыми никакая порядочная женщина не согласится связать свою судьбу. Но одно Магда хорошо понимала. Все, кого она до сих пор знала, блекли перед сидевшим здесь мужчиной.

— Потому что я уже вышла из того возраста, когда это имеет значение, — ответила девушка наконец.

— Да вы совсем еще ребенок!

— А вы? Вы женаты?

— В данный момент нет.

— А были?

— Много раз.

— Сыграйте еще! — в отчаянии попросила Магда.

Гленн явно подшучивал над ней, предпочитая увиливать от ответов.

Через некоторое время они перестали музицировать и возобновили разговор. Они говорили о многих вещах, но все так или иначе касалось Магды. Девушка вдруг обнаружила, что рассказывает буквально обо всем: о музыке, о своем любимом цыганском и румынском фольклоре, о знакомых цыганах и румынских крестьянах по всем городам и весям, которые были источником ее поисков, о своих надеждах и чаяниях. Вначале из нее трудно было вытянуть хоть слово, но постепенно, поощряемая Гленном, неожиданно для себя самой она разговорилась. И Гленн слушал. Слушал с искренним интересом, в отличие от большинства мужчин, которые так и норовят перехватить инициативу в разговоре. Гленн же, наоборот, больше молчал и слушал.

За окном уже стало темнеть. Магда зевнула.

— Прошу прощения, кажется, я сама себе надоела. Хватит обо мне. Давайте поговорим о вас? Откуда вы родом?

Гленн пожал плечами:

— Вообще-то я всю жизнь переезжал из страны в страну, исколесил почти всю Западную Европу, но вы можете считать меня англичанином.

— Вы говорите по-румынски просто великолепно — почти как румын.

— Я часто здесь бывал, даже жил в румынских семьях.

— А не опасно для вас, как для британского подданного, находиться в Румынии? Особенно если учесть, что рядом нацисты?

Гленн, поколебавшись, ответил:

— Видите ли, на самом деле я не имею никакого гражданства. У меня множество документов, подтверждающих мое подданство в различных странах, но родины у меня нет. Здесь, в горах, это совершенно не важно.